Деннис Робинс

Невеста рока

Книга первая

Часть I

ИГРУШКА ДЛЯ БОГАТЫХ

Глава 1

Капитан «Морехода» Хамблби был пьян, и сильно. Ему просто необходимо было напиться. В таверне, известной под названием «Три испанца», он появился перед самым полуднем, как только его корабль пришвартовался в этой гавани Ямайки. Чертов корабль. «Корабль дьявола» — так назвал бы сам Господь это судно, стонавшее под бременем ужасного груза — новой партии невольников из Африки.

С полудня до восьми часов вечера капитан принял невероятное количество спиртного. Войдя в зловонную, стоявшую на пристани таверну, он пытался избавиться от плясавших перед его мысленным взором чертей и выбросить из головы обжигающую мысль, что три четверти живого груза умерли еще до того, как «Мореход» достиг берегов Вест-Индии.

Терпкое крепкое вино, попадая в глотку капитана, превратило его за два-три часа в веселого бесшабашного парня, в котором никто не смог бы узнать несговорчивого жестокого человека, державшего в страхе свою команду и поддерживающего закон и порядок на корабле с помощью плетки и двух пистолетов. Никто не узнал бы в нем того, кто постоянно чувствовал у себя под носом удушающий запах смерти и беспрестанно слышал зловещую мелодию, рожденную стонами и жалостными воплями измученных людей. Сейчас, в таверне, это был бодряк и весельчак, который раскатисто хохотал, тиская сидящую рядом с ним портовую девчонку и с жадностью насыщаясь. Да и все моряки, веселившиеся сегодня в «Трех испанцах», прибыли в Вест-Индию с деньгами и теперь дружно просаживали их в таверне.

Но с наступлением вечера от веселья капитана не осталось и следа. Грубо оттолкнув от себя полуголую девицу, он погрузился в угрюмое молчание. Капитан был одноглаз. Его единственный здоровый глаз, свирепый и помутневший от желтухи, зловеще вперялся в каждого, кто пытался вывести Хамблби из мрачного оцепенения, и в конце концов он остался сидеть в полном одиночестве.

Дело в том, что Хамблби еще не лишился совести окончательно. И хотя остатки ее были не очень велики, иногда наступали минуты, когда она прямо-таки вгрызалась в него, напоминая о том, что надо все-таки считаться с фактом существования Загробной Жизни и Всевышнего, что есть вещи, о которых нельзя забывать. А ведь наверняка далеко не все одобрили бы средство, помогающее капитану зарабатывать деньги. К счастью для него, совесть напоминала о себе только тогда, когда он напивался до бесчувствия. Вот уже пятнадцать лет Хамблби водил суда весьма необычной корабельной компании. Владелец «Морехода» и еще нескольких торговых парусников Руфус Панджоу стал миллионером, потому что на одном только «Мореходе» за несколько лет из Африки в Вест-Индию было перевезено свыше ста тысяч негров.

В молодости капитан не одобрял жестоких методов обращения с невольниками, однако постепенно душа его окаменела, и теперь он обращал мало внимания на жестокость одних и страдания других. Платили ему прекрасно. Почему бы капитану Хамблби быть недовольным своим работодателем?

Однако в последнее время ситуация несколько изменилась, и капитан размышлял о своих делах с тревогой. Действительно, с тех пор, как шесть лет назад мистер Уилберфорс[1] представил на рассмотрение Билль о прекращении ввоза рабов, в Англии начало расти возмущение против работорговли. И по сей день мистер Фокс[2] вместе со своей драгоценной партией вигов разрабатывают этот Билль. Капитану Хамблби все это не нравилось, совсем не нравилось. Но больше всего его не устраивали условия, в которых он был вынужден перевозить свой последний груз с берегов Африки на Ямайку.

Конечно, он мог бы успокоить свою совесть, вспомнив, что сказал ему лично мистер Панджоу: «эти чертовы черные существа» обладают весьма низкой жизнестойкостью и вряд ли перенесут адскую жару в трюмах и долгие недели заточения в удушливой атмосфере. А еще болезни и другие напасти… Панджоу приказал: «Вези». А что мог поделать Сэмюэль Хамблби? Не подчиниться своему работодателю?

Тем не менее дикие вопли, доносящиеся из недр «Морехода», на этот раз привели капитана в смятение. Ужасающий факт: семьдесят пять процентов несчастных отдали Богу душу на борту его корабля.

Капитан, пошатываясь, брел вдоль пристани. Его сальные прямые волосы свисали на шею, скручиваясь в пряди, как у мексиканца. Неописуемо грязный, в кителе, испачканном пролитым вином и объедками пищи, сжимая под мышкой треуголку и ругаясь сквозь зубы, он, качаясь, пробирался к своему судну. Его окружала жаркая влажная ночь.

Сверху словно бы с укоризной сквозь легкий туман смотрели звезды, но капитан старался не глядеть на них. Его мучили боли в спине: в таверне он подрался с одной из нахальных желтокожих шлюх, присутствовавшие, само собой, хохотали и радовались, а ему досталось довольно сильно. К дьяволу этих баб! Все, больше он не будет шляться к проституткам. Пошлет к черту море и работорговлю! Вернется в Бристоль и тихо-спокойно заживет со своей женой Эмилией. Милой, доброй Эмилией. Хоть сварлива она и остра на язычок, да и вряд ли способна растормошить мужчину в постели.

Капитан Хамблби попытался поднять упавшее настроение, бодро запев: «Боже, храни Короля…»

Увы, бедняга король Георг III постепенно лишался рассудка. «Страшная штука — безумие», — подумал капитан. Как-то ему пришлось посетить один из домов, где держали в заточении этих несчастных, слышал их раздирающие душу вопли и жуткий смех.

Наконец его здоровый глаз различил в темноте тусклые очертания кораблей. С минуту он вслушивался в пронзительные крики обнаженных по пояс моряков, сгрудившихся подле штабеля лесоматериалов, ожидавших отправки в Англию. И он может сойти с ума, мелькнуло в голове у капитана, если будет по-прежнему участвовать в этой бесстыдной торговле черными людьми и так зверски напиваться.

Хамблби громко высморкался и сплюнул на землю. От порта доносился тошнотворный, омерзительный запах. Какое красивое и вместе с тем отвратительное место — Ямайка! Капитан ненавидел ее. Море окрасилось в темно-пурпурный цвет. Словно нарисованные черной тушью, в небо упирались кокосовые пальмы. Мерзкие запахи немного прочистили капитану мозги, и теперь он думал о странном — весьма странном — происшествии, совсем недавно случившемся на «Мореходе». О нем сообщил один из служивших под его командой офицеров незадолго до того, как они утром увидели берег.

Этот офицер, Ларри О’Салливан, его первый помощник, был ирландец и католик. Капитан Хамблби не очень-то жаловал католиков, однако О’Салливан нес службу верой и правдой, а в эти дни, грозившие мятежом на корабле, была особенно велика нужда в преданном человеке.

О’Салливан буквально ввалился к нему в каюту с выпученными глазами.

— Разрази меня гром, капитан, — воскликнул он, — но сколько я хожу на этих чертовых кораблях, никогда не думал, что увижу такое!

— Что там еще, черт возьми? — пробормотал Хамблби.

О’Салливан повел капитана в свою каюту. То, что увидел Хамблби, повергло его в крайнее изумление, хотя капитан «Морехода» давно считал себя человеком, не способным удивляться.

В душной каюте на грязных одеялах сидела девочка лет десяти-одиннадцати, очень маленькая и худенькая, завернутая в кусок синей хлопчатобумажной ткани, напоминавшей камербанд[3]. Перед капитаном предстали еще незрелые, но изящные формы девочки-подростка: длинные красивые руки и ноги, обнаженные плечики. Но что поразило капитана до глубины души, так это лицо ребенка. Несмотря на то, что оно было все в грязи и слезах, а волосы представляли собой спутанный клубок, кишащий насекомыми, лицо оказалось такой сказочной красоты, что даже Хамблби, не такой уж большой ценитель подобных вещей, дрогнул. Он увидел огромные черные глаза с неимоверно длинными ресницами, зрачки светились беспредельной грустью, которую капитан наблюдал тысячи раз, имея дело с женщинами-рабынями, вывезенными из Африки. Во взглядах, полных уныния и печали, выражался безмолвный протест против унижений и оскорблений, принесенных белыми торговцами человеческой плотью, которые нападали на деревни чернокожих людей, грабили и убивали ради золота. Эти взгляды часто преследовали капитана Хамблби, стоило ему только напиться.

Однако в те мгновения, когда О’Салливан привел его взглянуть на необычную и неожиданную пассажирку, капитан Хамблби был трезв как стеклышко. Его единственный пораженный желтухой глаз изумленно уставился на маленькую девочку; изумился же капитан потому, что кожа ее была не черной, а светлой, как слоновая кость. И волосы ее были светлые. Застарелая грязь на волосах не могла скрыть их золотисто-рыжего цвета, а прелестные и изящные запястья и лодыжки словно бы принадлежали какой-нибудь леди, с которыми капитан изредка встречался дома, в Англии.

— Кто она такая, черт побери?! — воскликнул Хамблби. — И откуда?

Огромный, светловолосый, бородатый О’Салливан был очень набожным человеком, несмотря на то, что находился в команде судна, занятой таким бесчеловечным делом. Он перекрестился.

— Бог свидетель, я случайно натолкнулся на нее меньше часа назад.

— Ну-ка, объяснись! — потребовал капитан. О’Салливан рассказал, что незадолго до того, как показалась земля, он, обходя трюм вместе с одним из стражников, натолкнулся на умирающего старого негра, красивого, благородной наружности, с седыми вьющимися волосами. Первый помощник и понятия не имел, каким образом старик оказался среди нескольких сотен людей много крепче и моложе его и почему был включен в партию невольников, взятых на борт корабля во Фритауне[4]. Наверное, его забрали потому, что он знал английский язык, решив, что это может повысить невольничью цену. А может, потому, что с ним находился, судя по всему, его внук — мальчик с голосом, напоминающим звук флейты. Старик упросил работорговцев разрешить ему взять ребенка с собой.

«Продайте его вместе со мной, масса», — умолял старый негр, поднимаясь на борт, и слезы текли по его щекам. Похоже, он души не чаял в мальчишке и ни за что не хотел разлучаться с ним.

О’Салливан мигом сообразил, что малыша с таким мелодичным голосом можно продать за хорошую цену какой-нибудь красивой леди.

В последнее время и здесь, в колониях, и в самой Англии малолетние мальчики-рабы стали предметом повального увлечения в высшем свете. Богатые дамы платили за них весьма щедро.

— Вот я и оставил их вместе, скованных цепью, и совсем забыл о них, сэр, — продолжал О’Салливан.

— Ну и какое отношение имеет черный мальчишка вот к этому? — грозно перебил своего помощника капитан, указывая на съежившуюся фигурку.

Девочка, сгорбившись, забилась в угол и дрожала от страха. Ее глаза быстро перебегали с одного мужчины на другого, а вид у них был весьма и весьма зловещий.

О’Салливан поспешил продолжить свой рассказ. Капитан, наверное, помнит, сколько рабов заболели, умерли и были выброшены за борт. И этот старый негр уже сорок восемь часов назад заболел окончательно. А лихорадка и голод, жестокое обращение с пленниками, характерное для любого судна, идущего в открытом море в 1797 году, доконали его. Он невыносимо страдал от жестокости охранников, и только в О’Салливане виделось ему что-то человеческое и внушающее доверие. Перед самой своей кончиной он подтолкнул к ирландцу плачущего черного «мальчугана» и попросил его позаботиться о ней.

Да, ребенок оказался девочкой. Старик, опасаясь за нее, скрывал это, одевал как мальчика и ни на секунду не выпускал из поля зрения. Однако теперь пришлось сказать правду.

— Но, черт побери, ребенок-то — белый! — проревел капитан.

— Истинная правда, — проговорил О’Салливан, почесывая затылок. — Перед отплытием хитрый старик покрыл всю кожу девчушки какой-то краской. И одна из трудностей в том, — добавил он, — что девочка — квартеронка[5].

Вот история, которую поведал старик первому помощнику капитана. История странная и захватывающая, даже в корявом пересказе О’Салливана. Старик был вождем одного из крупных племен, считался в своей деревне королем. Тридцать лет назад деревню посетил миссионер с женой-итальянкой. После внезапной смерти мужа от оспы итальянка решила остаться во Фритауне. Она стала женой вождя. От этого брака родилась дочь, прекрасная полукровка, которая, в свою очередь, вышла замуж за ирландца вероотступника, прибывшего из графства Донегал (откуда родом и сам О’Салливан). Этот ирландец был благородного происхождения (правда, умирающий негр не смог вспомнить, как его звали), но давно отказался от своего имени и родни и прожил в африканской деревне десять лет. У него родилась дочь, а жена скончалась при родах. Вскоре ирландец, горький пьяница, упился до смерти.

Девочка-квартеронка и была плодом этого необычного союза. Наполовину ирландка, на четверть итальянка и на четверть африканка. Со свойственными отцовскому племени золотисто-рыжими волосами, светлой кожей и изящными руками и ногами, доставшимися ей, наверное, от бабушки. И только великолепные черные глаза и ресницы перешли к ней от деда, как напоминание о негритянской крови, текущей в ее жилах.

— Разрази меня гром! — пробормотал капитан Хамблби, пристально всматриваясь в маленькую квартеронку. За двадцать лет, проведенных в море, он ни разу не встречался ни с чем подобным. Да такого просто не бывает! А между тем его первый помощник продолжал рассказывать о том, как старый негр скончался и был брошен на съедение акулам вместе с остальными покойниками и как он, О’Салливан, отмыл плачущего и сопротивляющегося ребенка от краски и грязи и наконец увидел, кто перед ним на самом деле — эта маленькая девочка где-нибудь вполне могла бы сойти за европейку.

— Дай ей Господь голубые глаза, она была бы настоящей ирландской красавицей, — заключил О’Салливан, вытирая тыльной стороной ладони нос. — Клянусь Богом, в графстве Донегал, я видал женщин очень похожих на нее, с такими же огненными волосами и молочно-белой кожей, сэр.

Эта лирика вызвала у капитана Хамблби глумливый смешок, однако он тут же прекратил смеяться и поближе подошел к маленькой трясущейся фигурке, завернутой в рваное тряпье.

Девочка пронзительно вскрикнула и закрыла лицо великолепно вылепленными руками, с пальчиками изумительной красоты. Хамблби хотел коснуться ее, но тут же отдернул руку. Его прошиб пот. Он не помнил, чтобы когда-нибудь прежде колебался перед тем, как дотронуться до женского тела. Так отчего же сейчас он вдруг стал таким чувствительным? Может, оттого, что кожа девочки была такой белой, а сама она — еще совсем ребенок? Или потому, что у капитана Хамблби были свои дети?

Как бы то ни было, присутствие этой квартеронки на «Мореходе», ее яркая красота — явная угроза порядку на корабле, полном изголодавшихся по женщине мужчин. Причем далеко не таких совестливых и человечных, как О’Салливан.

Хамблби с хмурым видом отошел от трясущейся пленницы. Выход был только один.

— Зачерни ей лицо и снова одень, как мальчишку, — распорядился капитан. — Не хочу слышать, что у тебя нет ничего под рукой. Значит, придется сшить какую-нибудь одежку. И держи ее так до Бристоля. Спрячь волосы под шапку и глаз с девчонки не спускай. Пусть будет все время при тебе, следи, чтобы ее никто не обидел.

О’Салливан выпучил глаза.

— Боже правый… — заикаясь, пробормотал он.

— А будешь спорить, переломаю все кости, — пригрозил капитан.

— Да, да, конечно, сэр, — тихо произнес О’Салливан и, дернув себя за бороду, краем глаза посмотрел на приглушенно всхлипывающую девочку. Та выглядела достаточно жалко, и О’Салливану становилось понятно душевное состояние этого хрупкого существа. Отмывая ее в запертой каюте, пряча от любопытных взоров, он обращался с ней грубовато-добродушно, как со своим собственным ребенком. Он, как и капитан, был человеком семейным. Однажды девочка так сильно укусила его за руку, что выступила кровь. Пришлось довольно-таки сильно отшлепать ее, чтобы добиться необходимого послушания.

О’Салливана мало радовало то, что на него свалилась такая ответственность, да еще на всем протяжении долгого путешествия до Англии. Однако приходилось признать, что приказ капитана отличался дальновидностью и благоразумием.

Помимо всего прочего, капитан сказал, что не хочет оставлять девочку на Ямайке: в Бристоле можно получить за нее более высокую плату. Там он передаст находку лично мистеру Панджоу. Девочка была корабельным «трофеем». Надо только как следует откормить ее да научить кое-каким английским словам, размышлял он вслух. Но тут, словно он был приемным родителем, О’Салливан с гордостью объявил капитану, что квартеронка прилично владеет английским. Старый вождь, ее дед, обучил девчонку английскому языку, гордясь тем, что она была на три четверти белой.

Капитан причмокнул губами. Совсем хорошо. Значит, девчонка действительно сможет уйти за весьма приличную цену. Правда, дома, в Англии, рабства вроде бы не существовало вовсе. Капитан прекрасно помнил, как в 1772 году пребывавший у власти его светлость великий Мансфилд заявил: «Как только нога раба ступит на английскую землю, он станет свободным». Однако великое множество людей (а среди них и мистер Панджоу) не особенно считались с этим заявлением. В любом случае, мистер Фокс еще не претворил в жизнь Билль против рабства. И квартеронка с золотисто-рыжими волосами будет продана. Бог тому свидетель!

— У нее есть имя? — донеслось до О’Салливана. Первый помощник снова дернул себя за бороду и смущенно посмотрел на капитана.

— Ей-Богу, имя-то у нее есть, но довольно необычное. Пока этот бесенок ни слова не сказал мне, только огрызался, но дед называл ее Фауна.

Капитан сплюнул и возразил:

— Это не имя!

— И все же ее зовут именно так.

— Ну-ка, произнеси это имя по буквам.

О’Салливан повиновался.

— Да что это за имя такое? — недоумевал капитан.

О’Салливан лишь пожал плечами.

— Наверное, что-то итальянское. Вообще-то я не знаю латыни, но черномазый старик обучался у миссионеров, сэр. И, умирая, прошамкал мне, что это имя латинского происхождения.

Капитан задумался. Фауна. Странное имя… но нельзя сказать, что некрасивое. Правда, безбожное. Он повернулся на каблуках.

— Ладно, забудь об этом. До окончания путешествия это — мальчишка, и будь прокляты мои глаза, если я увижу ее за это время. Тогда ты отправишься к акулам задолго до того, как «Мореход» войдет в бристольскую гавань!

— Да, да, сэр! Конечно!

Капитан Хамблби вышел из каюты первого помощника и, остановившись за дверью, чтобы прикурить манильскую сигару, услышал ласковый, хотя и твердый голос О’Салливана:

— А сейчас, малышка, пошли со мной. И без глупостей! Мы снова сделаем твое личико черным, милая моя, и, если будешь хорошо себя вести, я обойдусь с тобой ласково и хорошенько накормлю. А теперь идем, или я всыплю тебе по первое число…

В ответ раздались рыдания и хриплый детский голосок несколько раз повторил:

— Дедушка… мой дедушка… Дедушка!!!

Вот этот самый крик и вспомнил ночью капитан Хамблби, нетвердой походкой шествуя на свой корабль. «Бог свидетель, — думал он, — найти на «Мореходе» эту девчонку Фауну — все равно что обнаружить бриллиант в грязной луже». Капитан надеялся получить за нее от Панджоу достаточно высокую цену, сверх тех денег, что уже были выплачены. Но девчонка-то белая, черт возьми! Как его дочка Марта, если не считать черных африканских глаз. Дьявол, это все равно что продавать породистого щенка! Вот и еще одна причина, причем веская, чтобы бросить навсегда эту проклятую работу.

Глава 2

15 июня «Мореход» преодолел бурые, вздувшиеся воды реки и вошел в бристольскую гавань. Моросил дождь. Туман, низко стелившийся над Брандонским холмом, обволакивал каменные дома. Сэмюэль Хамблби, трезвый в это утро, как судья, заботливо оберегая шпангоуты, ввел корабль в док, бросил якорь и опустил сходни.

Огромная толпа внизу, в основном женщины и дети, радостно размахивала платками, приветствуя вернувшихся моряков. Несмотря на пасмурный день, дарило ощущение праздника. Было по-летнему тепло. Солнечные лучи настойчиво пробивались сквозь скопления облаков, освещая поля и деревья — их зелень казалась особенно яркой тем, кто провел в море долгие утомительные месяцы.

Первым на борт поднялся неброско, но модно одетый мужчина лет сорока пяти в высоких сапогах из мягкой кожи. Узнавшие его бристольцы подобострастно расступились, давая джентльмену дорогу. Мистера Руфуса Панджоу, одного из богатейших судовладельцев, прекрасно знали в городе.

Однако почтительные приветствия, расточаемые морячками, горожанами и голыми по пояс вспотевшими докерами, не могли скрыть глухой враждебности к этому человеку, ибо мистер Панджоу не пользовался особой любовью у жителей города. Несмотря на все свое богатство, он был страшно скуп, и люди, намного беднее, но благочестивее и щедрее его, недолюбливали удачливого судовладельца, отлично зная, что капитал ему принесла работорговля. Однако мистер Панджоу, с русским кожаным портфелем в одной руке и с тростью — в другой, задрав надменный крючковатый нос и отвернув от всех свое землистое лицо, уверенно поднимался на борт «Морехода». Не ответив на приветствие первого помощника, судовладелец двинулся прямо в капитанскую каюту.

А за несколько секунд до этого девочка-квартеронка, стоя у иллюминатора в каюте О’Салливана, широко открытыми глазами смотрела на Бристоль, увиденный впервые в жизни. Ее изумление росло с каждой секундой.

Этот суетливый, беспокойный порт являл для нее удивительное и неправдоподобное зрелище. Наверное, высокие дымящиеся заводские трубы представлялись ее детскому воображению каким-то исчадием ада. А все эти люди на пристани в странных одеждах — чертями, способными только орать и толкаться. Фауна увидела огромных шайрских лошадей[6], тащивших непосильный груз под яростными ударами кучерского кнута. Выпученные от напряжения глаза несчастных животных, пронзительный свист бича и грязные ругательства возчиков воскресили в ней мучительные воспоминания о том, как ее и дедушку силой отрывали от родного очага. Хотя это случилось не так уж давно, однако казалось, происходило в какой-то другой жизни, и теперь она очутилась в новом, неведомом мире. Совершенно одна, без чьей-либо помощи и всякой надежды. Этот новый, страшный мир пробудил в ней отчаянный страх, и с тех пор, как они удалились от африканского берега, служил для нее постоянным источником печали и страданий.

Непрерывный свист кнута бросил Фауну в дрожь. Ведь точно так же, как на тела несчастных лошадей, кнут опускался на плечи дедушки и на ее хрупкое тело. Точно так же их обоих загнали на этот страшный корабль и сковали одной цепью. Дедушка не издал тогда ни звука, ибо был слишком горд, однако пленники помоложе стенали и кричали от боли, а женщины рвали на себе волосы.

Почти еженощно девочке снилось то страшное утро, когда перед самым рассветом работорговцы окружили деревню и сожгли дотла их краали. Пришельцы не пощадили даже более цивилизованное жилище дедушки — оно было построено из дерева, на манер скотоводческого домика, и довольно примитивно обставлено отцом-ирландцем.

Фауна, не зная матери, плохо помнила и отца, хотя, добираясь до укромных закоулков памяти, вдруг видела себя в трехлетнем возрасте, сидящей на плече рыжеволосого мужчины, который пьяно плясал вокруг родного туземного костра, затем сажал ее себе на колени и что-то бормотал, утирая хмельные слезы, до тех пор, пока она не засыпала. Однако это было очень давно. Ее самые недавние и живые воспоминания были о дедушке и его третьей жене, Нуну — молодой женщине с черной как смоль кожей, с сияющей белозубой улыбкой и дружелюбным нравом, она заботилась о Фауне и относилась к ней, как к маленькой принцессе. Ведь там, в Африке, Фауна для всех была принцессой. И теперь она мучительно тосковала по далеким первобытным лесам, первозданным джунглям, удивительным животным, мелодичным песням людей ее племени, празднествам, охоте и долгим томительным дням под жгучими лучами солнца.

Это дедушка предопределил, что Фауна должна будет расстаться с племенем, что ее ждет совсем иное будущее, чем у остальных соплеменников, поскольку в жилах принцессы течет кровь великих цивилизованных людей. Он гордился итальянской кровью в ней, доставшейся от матери, красавицы полукровки, дочери дедушки. Он гордился и ее ирландской кровью, полученной от его рыжеволосого зятя. Хотя тот крепко пил и его изгнали из родной страны как вероотступника, ирландец был благородного происхождения — единственный сын профессора энтомологии и сам человек образованный. Это ирландец добился, чтобы его дочку назвали Фауной. Едва держась на ногах, пьяно покачиваясь, он стоял у могилы женщины, на которой женился во Фритауне и которую так скоро потерял, и, подняв на руки малютку дочь, громко провозглашал: «Она должна быть фауной — дочерью флоры! Это слово произошло от латинского Favore, что означает «приносящий плодородие». Мой отец, ее ирландский дед, изучал фауну и любил ее до самой своей смерти. Дитя мое, ты станешь Фауной!»

Дедушка пересказывал эту историю много раз и ежедневно читал ей что-нибудь из двух уцелевших английских книг, еще не распавшихся от влажной жары и не съеденных насекомыми. Это были Библия ее бабушки с материнской стороны и томик ирландских народных сказок, который отец хранил в старом дорожном сундуке среди реликвий своего прошлого.

Когда Фауне исполнилось девять, она уже умела немного читать. По-английски она говорила медленно, подбирая слова. От Нуну девочка научилась заклинаниям, колдовству и знахарству. Своими проворными ловкими пальчиками Фауна умело плела циновки и нанизывала причудливые бусы из мелких плодов. Она любила яркие, кричащие цвета и порой надевала ритуальные костюмы племени ее деда. К рождению, браку и смерти относилась безразлично, воспринимая эти таинства точно так же, как еду и питье; все это было для нее просто проявлением жизни. Как и ее ровесники, она знала о сексе и воспринимала его тоже без страха. В племени ее мачехи невинность ценилась очень высоко и сохранялась девушками до замужества. Если бы Фауна осталась жить там, в Африке, было бы очень трудно найти для нее подходящего мужа из-за светлой кожи и золотисто-рыжих волос. Ни один мужчина никогда не осмеливался даже украдкой взглянуть в ее сторону. К ней относились как к святыне. В любом случае по меньшей мере два ближайших года никто и не подумал бы о ее замужестве. И если она сама когда-нибудь задумывалась над этой стороной своей будущей жизни, то лишь со слабым любопытством, идущим от знания некоторых обычаев племени и наблюдений над жизнью животных, ежедневно спаривавшихся на ее глазах. Однако при этом Фауна оставалась совершенно невинной.

Наивность этой девочки была сильно поколеблена, когда в ее жизни произошла жуткая перемена и она стала свидетельницей убийств и изнасилований, совершенных захватчиками в ее деревне. Пока ее не коснулось физическое насилие, и дедушка с горечью предупреждал о возможных жестоких посягательствах со стороны людей, так глубоко разочаровавших его. Ведь они принадлежали к великой английской расе, которую он почитал так сильно. И вот теперь великая кровь, смешавшись с другой кровью в его внучке, громко взывала к Небесам об отмщении.

— Защищайся зубами и ногтями, борись за свою честь, внученька, — молил он перед кончиной. — И может быть, тогда Бог твоего отца и твоей матери разрешит тебе отомстить за меня и мой народ.

На старой Библии миссионера и древней статуэтке одного из богов дедушки — ибо он так до конца и не принял христианства — девочка поклялась отомстить.

Теперь она инстинктивно остерегалась всех белых людей с их когтистыми лапами и нелепым поведением, особенно после того, как они напивались огненной воды, которую сами же и изготовляли.

Пока за ней присматривал первый помощник капитана О’Салливан, не было причин для беспокойства. Бородатый гигант вел себя достаточно мягко, если не считать двух случаев, когда он отшлепал Фауну, укусившую его за руку. Впрочем, кусалась она исключительно от страха — как дикий зверек, впервые попавший в неволю.

Честно выполняя приказ капитана, О’Салливан хорошо кормил ее, угощал конфетами из своего рундука — разноцветными и несказанно вкусными французскими леденцами, каких она никогда раньше не пробовала. Леденцы приводили девочку в восторг. Она с жадностью поглощала их один за другим, вызывая громкий хохот ирландца.

— Клянусь Богом, маленькая шалунья знает, чего хочет! — восклицал он при этом.

О’Салливан больше не бил ее, и она поняла, что просто-напросто надо быть послушной, и тогда ее не тронут. По-видимому, человеку, которого О’Салливан называл «капитан», не очень нравилось доброе обращение с ней. Его единственный горящий глаз таращился на нее с презрением и злостью. Но с тех пор, как они отплыли из Вест-Индии, он заходил взглянуть на нее всего несколько раз, потом бородач зачернил ее лицо и с головы до ног закутал так, что ни одна живая душа не смогла бы разглядеть ее тела. Она радовалась, что ей больше не надо стыдливо опасаться своей наготы, как тогда, когда ее в первый раз раздевали и мыли.

Большую часть путешествия Фауна провела лежа ничком, страдая от морской болезни и жалости к себе. Сразу по их отплытии с Ямайки начался ливень и загремел шторм. До этого в душном, грязном трюме корабля она чуть не умерла. Ей пришлось видеть, как труп дедушки без всяких церемоний швырнули в темные синие волны. Теперь всю дорогу от Ямайки до Бристоля она мучилась в своей одиночной тюрьме. Несмотря на то, что по сравнению с адом внизу ее нынешнее заточение могло показаться настоящей роскошью, все же это была тюрьма. Девочка страдала и томилась, и даже когда морская болезнь почти совсем прошла и она смогла принимать пищу, хорошая еда не прибавила плоти к ее хрупким косточкам. Ее личико все больше заострялось и бледнело от недостатка воздуха и движения. Девочке не хватало солнечного света, свободы, которой она пользовалась прежде, воздуха, насыщенного запахом мускуса, красного жасмина и финиковых пальм, голубого неба и невинных забав людей дедушкиного племени. Ночами она спала плохо, лежа в душной каюте О’Салливана на груде жестких тюфяков. Ей пришлось подолгу слушать устрашающий храп бородача, почти всегда падавшего в кровать мертвецки пьяным, не способным даже взглянуть на нее или вымолвить слово. И еще ее постоянно мучил страх оказаться за иллюминатором.

Ближе к Бристолю Фауна снова вся чесалась, измученная назойливыми вшами. Иногда ее трясла лихорадка. Особенно с тех пор, как «Мореход» вошел в родные воды и жара сменилась холодом и дождем — в тот год по всей Англии лето стояло очень влажное. Однажды утром О’Салливан дал ей воды, мыло и полотенце и приказал помыться, но на сей раз делать все самой. Ей показалось очень забавным стирать с лица черные потеки, видя себя при этом в треснувшем зеркале, висящем на стене каюты. Какое облегчение — избавиться от вшей и грязи! Ее волосы преобразились и шелковистыми локонами ниспадали на плечи. Несчастная девочка, смутно ощутив свою женственность, внезапно оробела, застыдилась своей наготы. Она тут же схватила с койки первого помощника стеганое одеяло и завернулась в него, чтобы прикрыть свое детское тело, еще не сформировавшуюся грудь и руки. Подвязав один край одеяла вокруг талии, как туземный саронг, она второй край перекинула через плечо. Фауна видела, как это делала третья дедушкина жена, манипулируя несколькими ярдами хлопчатобумажной ткани. Бедняжка Нуну! В последний раз Фауна видела ее, когда она пыталась убежать от ее работорговцев. Дедушка сказал, что они убили Нуну, и больше ни разу не упоминал ее имени.

И вот сейчас Фауна пристально вглядывалась в иллюминатор и, дрожа от страха, спрашивала себя, какая судьба уготована ей в столь необычном месте — Англии. О’Салливан, когда бывал трезв и в хорошем расположении духа, рассказывал ей о Лондоне, о жизни в этой богатой и веселой английской столице. Однако раз или два с его губ слетели зловещие предостережения, не выходившие у девочки из головы. Ей навсегда запомнилось слово «рабыня». Она должна научиться повиновению, ибо ее продадут, как рабыню, говорил он.

— Святая Дева Мария да защитит тебя, и да простит наш Господь Иисус Христос мою бессмертную душу за то, что я участвую в этой истории, но тебя должны продать, дорогая моя, — вздохнул он как-то вечером. — Ты прибудешь в Англию на работорговом судне, и ты — рабыня, дорогая девочка. Черная рабыня, хотя ты и белая, если ты понимаешь, о чем я говорю…

Фауна не понимала всего этого. И не пыталась понять. Однако она прекрасно знала, что значит быть рабыней. Она достаточно натерпелась за последнее время. Неужели ее снова закуют в цепи, как дедушку, заставят голодать и будут избивать, пока она не умрет? Фауна снова задрожала — сегодня уже не в первый раз она ощутила холодный влажный воздух на своей обнаженной коже. Серое угрюмое небо и прохлада угнетали девочку, привыкшую к жаркой солнечной стране, стране ее рождения.

Она отвернулась от иллюминатора и грустно оглядела каюту. Приходилось радоваться хотя бы тому, что не чувствовалось качки. Этим утром море было почти спокойно. Фауна немало настрадалась от шторма, ревущего, стонущего, швырявшего корабль из стороны в сторону, когда «Мореход» находился в открытом море.

Каюта выглядела грязной и неопрятной. На столе стояла выщербленная чашка с молоком, которую заботливый О’Салливан принес рано утром. В молоке плавала муха. Фауна с угрюмым видом подцепила муху пальчиком, вытащила и смахнула на пол, где и оставила умирать во влажной грязи. Затем без всякого отвращения стала пить молоко, лакая его, как котенок. Еще О’Салливан принес корабельных галет, масло и фрукты. Масло прогоркло, и Фауна отодвинула его, однако фрукты съела с удовольствием.

Внезапно ее внимание привлек пронзительный женский крик. Она подбежала к иллюминатору. На пристани затеяли драку две торговки рыбой, крепкие, загорелые молодые женщины в полосатых юбках и вязаных кофтах. За поединком наблюдал высокий босой улыбающийся парень в синих штанах, полосатой рубашке и темной соломенной шляпе, надетой по-моряцки, набекрень. Он расхохотался, когда одна из женщин ударом повалила противницу на землю, оседлала ее, вцепилась ногтями в кофту и разорвала так, что обнажилась грудь. Моряк хохотал все громче. Собралась толпа, и теперь клубок из женских тел исчез из поля зрения Фауны. Увиденное испугало и удивило ее в одно и то же время, показалось до предела отвратительным. А еще ей подумалось, что светловолосый загорелый моряк, наблюдавший за дракой, намного красивее мистера О’Салливана с его бородищей и диким храпом, так мешающим уснуть. И уж, конечно же, этот веселый парень намного симпатичнее зловещего одноглазого капитана.

Фауна еще не сознавала, что впервые в жизни судит о мужчине по его внешности, что ее впервые заинтриговал сам вид смеющегося молодого красавца.

Она все пристальнее всматривалась в набережную, надеясь еще раз увидеть парня. Но драка уже закончилась, толпа разошлась, и моряк исчез. Победительницу поздравляли друзья, а побежденная, всхлипывая и вытирая кровоточащий нос одной рукой, другой пыталась удержать на плечах порванную кофту.

Это зрелище смутило Фауну. Но потом произошло нечто еще более впечатляющее. На пристань въехал желто-синий двухколесный экипаж с парой гнедых лошадей. Искусный кучер подогнал коляску к «Мореходу» и остановил ее так, что Фауне все было прекрасно видно. Из экипажа вышел какой-то джентльмен, предварительно поцеловав руку сидящей внутри леди. Джентльмен приблизился к сходням, ведущим на судно. Однако теперь девочку интересовал не столько экипаж, сколько находившаяся в нем молодая леди. Фауна зачарованно смотрела на нее, ведь это была первая светская дама, встретившаяся ей в жизни. Девочка вытаращила глаза от изумления, заметив элегантную шляпку с загнутыми вверх полями и лентой под подбородком. Она пристально разглядывала напудренные локоны, рассыпанные по плечам знатной леди, ее красивую бархатную накидку — как и шляпка, вишневого цвета. Лицо дамы разглядеть не удалось, но при виде ее нарядной дорогой одежды кровь ударила в головку Фауны. Это зрелище ее опьянило. Она засуетилась и инстинктивно бросилась к треснувшему зеркалу О’Салливана. О, если бы она, став взрослой, смогла одеваться, как эта леди, и разъезжать в красивом экипаже! О, какое это было бы счастье!

На гвозде в углу каюты висела старая бобровая шляпа О’Салливана, которую он надевал, когда спускался на берег не в форме. Девочка сняла ее и лихо, набекрень нацепила на голову. Затем при помощи обрывка веревки подвязала сзади волосы, рассыпав их по обнаженному плечику. Улыбаясь своему отражению в зеркале, она грациозно протянула руку, как это делала леди из экипажа.

Не имея о том представления, девочка обладала природными задатками актрисы — прежде всего восхитительной мимикой. Она ни на минуту не оставалась равнодушной к своему ужасному положению на работорговом судне, но естественная живость и жажда радости побеждали ее горе. Еще совсем ребенок, она могла одновременно смеяться и плакать.

В это мгновение дверь каюты открылась и вошли трое мужчин. Все они были высокого роста и показались Фауне какими-то чудовищами, неожиданно ворвавшимися в ее жизнь.

Двоих она знала — капитана Хамблби и мистера О’Салливана. Третий был незнаком — красивый мужчина в сером костюме, державший в одной руке шляпу и трость, а в другой — кожаный портфель. Это был тот самый джентльмен, которого она видела выходящим из желто-синего экипажа.

Она смутилась оттого, что ее застали в шляпе мистера О’Салливана, и застыла, словно статуэтка, глядя на вошедших своими прекрасными глазами.

И они пристально разглядывали ее. Губы О’Салливана изогнулись в улыбке.

— Бог ты мой, что тут происходит? — пробормотал он. — Нахальная маленькая шалунья!

Капитан лукаво повел в сторону работодателя своим единственным глазом.

— Вот то, что вам нужно, мистер Панджоу. Эта девчонка, сэр. Можно сказать, единственная в своем роде… не правда ли, сэр?

Мистер Панджоу положил на грязный стол шляпу, трость и портфель, из огромного кармана визитки[7] извлек носовой платок с кружевами и приложил к носу. Его бледное надменное лицо брезгливо сморщилось.

— Фу, как здесь воняет, капитан Хамблби! Как воняет!

Единственный глаз капитана воззрился на первого помощника. О’Салливан побагровел и, запинаясь, стал оправдываться:

— Девочка была заперта здесь, выходить ей не разрешалось, сэр, а если природа требует, то, мистер Панджоу…

— Хватит! — оборвал его мистер Панджоу. — Умоляю, откройте иллюминатор! Животные! — добавил он вполголоса. Однако, когда судовладелец рассмотрел как следует стоящую перед ним девочку в бобровой шляпе, залихватски сидящей на светловолосой головке, оценил ее красоту, длину ресниц, нежность светлой кожи, стало очевидно, что он не зря поднимался на борт «Морехода». Девочка стоила намного больше, чем представлялось капитану.

Мистер О’Салливан открыл иллюминатор. Ноздри Фауны затрепетали, когда острый запах соленого морского воздуха ворвался в затхлую, ставшую для нее привычной атмосферу каюты.

Фауна резко сорвала с головы шляпу, избегая встречаться взглядом с мужчинами. Она запуталась в саронге и неизбежно упала бы, не подхвати ее мистер Панджоу. Его длинные тонкие пальцы с острыми наманикюренными ногтями вцепились в запястье девочки, как клещи. Судовладелец затряс ее так, что у нее застучали зубы.

— Стой! Посмотри на меня! Развяжи волосы. Сними с себя эту тряпку! А теперь спой. Эти джентльмены сказали мне, что ты знаешь африканские песни. Давай-ка, я послушаю их!

Фауна была настолько напугана и сбита с толку, что не понимала ни одного английского слова в речи этого элегантного джентльмена. Она инстинктивно чувствовала, что в венах мистера Панджоу вряд ли можно обнаружить эликсир доброты. Над ней склонилось его жестокое лицо, цепкие пальцы причиняли нестерпимую боль, и было совсем непонятно, чем вызвана эта ярость. Ведь она не сделала ничего дурного.

Мистер Панджоу повторял и повторял свой приказ, продолжая трясти девочку, пока ее щеки не покрылись ярким румянцем и она не начала задыхаться. Фауна заплакала.

— А ну перестань плакать! — процедил сквозь зубы хозяин «Морехода». — Еще одна слезинка, и я душу из тебя выбью, слышишь? Гнусная девчонка, ты теперь моя собственность, ясно? Рабыня — дочь раба!

— Внучка, сэр, — смущенно поправил его капитан, — и стоит довольно дорого. Посмотрите на ее кожу и фигуру. Когда она будет старше, сэр…

— Молчать! — скрипуче перебил капитана мистер Панджоу и перевел свой злобный взор на несчастную рабыню. Сейчас она не издавала ни звука, но маленькая грудь содрогалась от сдерживаемых рыданий, а огромные бархатные глаза застыли на мучителе, словно он околдовал ее. Слезы дрожали на длинных ресницах девочки и скатывались по щекам.

Мистер О’Салливан, стоявший позади, поспешно перекрестился. «Боже мой, — подумал он. — Да гореть мне в аду за участие во всем этом. Не по-христиански так пугать девчонку, негритянская у нее кровь или нет». Первый помощник по-своему очень привязался к Фауне. Хорошо бы самому купить ее, да где взять столько денег? Но тут же по его лицу пробежала тень: что сказала бы ему женушка, если б он вернулся в графство Донегал за ручку с этим.

— Вы разочаровываете меня, мистер Панджоу, — заговорил капитан Хамблби, — по-моему, вы еще не поняли, сколько стоит эта девчонка.

Панджоу отпустил запястье Фауны. Она терла покрасневшее место, со страхом наблюдая, как судовладелец достает из кармана позолоченную табакерку, большим пальцем засовывает в каждую ноздрю по щепотке нюхательного табака, а затем оглушительно чихает.

— Эта вонь доконала меня, — пробормотал он. — Приведите девчонку в вашу каюту, капитан.

Первый помощник приблизился к Фауне и тихо, ласково сказал ей:

— Иди, милочка, делай, как говорят эти джентльмены. Так будет лучше для тебя.

Внезапно она осознала своим детским умом, что ее вот-вот разлучат с последним другом. Ей не очень нравился мистер О’Салливан, но по крайней мере он кормил ее, не очень обижал, да и вообще стал единственным близким человеком в этом чужом, пугающем мире, куда судьба так безжалостно забросила ее.

С жалобным воплем она бросилась к первому помощнику.

— Фауна останется с тобой! Она не пойдет с ними! — закричала девочка с ужасным акцентом, но понять ее английский все-таки было можно.

Бородач закашлялся от смущения и поверх детской головки глянул на остальных участников сцены. Капитан выругался сквозь зубы. Глаза мистера Панджоу злобно прищурились. Он медленно подошел к девочке, внезапным движением вцепился в прядь золотисто-рыжих волос и притянул Фауну к себе, приговаривая:

— Мерзкая девчонка, у меня ты научишься, как повиноваться тем, кто владеет твоим телом и душой!

Девочка вертелась и вырывалась, но мистер Панджоу крепко держал ее за волосы, и ей становилось все больней, казалось, что снимают скальп. Дикий инстинкт проснулся в ней, усилившись от страха и ненависти к этим людям, она резко нагнулась и изо всех сил укусила обидчика за большой палец.

Мистер Панджоу издал громкий вопль. Его лицо сначала побелело, затем побагровело от ярости. Он быстро обвязал укушенный палец носовым платком. Мистер О’Салливан затаил дыхание, вспомнив о ходящих по всему Бристолю слухах относительно вспыльчивого и крутого нрава мистера Панджоу. Не так давно разразился шумный скандал, когда он пришиб своего слугу только за то, что тот случайно пролил вино на его новый, украшенный цветочным узором атласный сюртук.

Пылая от стыда, какого он не помнил с самого детства, первый помощник перекрестился, увидев реакцию мистера Панджоу на дерзость Фауны. Длинными ухоженными пальцами Панджоу сорвал с девочки саронг, прикрывавший хрупкое тело, схватил трость и хлестал несчастную по спине до тех пор, пока на нежной коже цвета белой магнолии не выступили ярко-красные полосы. Фауна пронзительно кричала от невыносимой боли. Мистер О’Салливан закрыл руками уши. Даже Сэмюэль Хамблби наблюдал за этим садистским зрелищем скорее угрюмо, чем с удовольствием. Каюта наполнилась резкими звуками рассекающей воздух трости и воплями избиваемого ребенка. Обезумев от страха и боли, девочка вырывалась, пытаясь увернуться от ужасных побоев. Наконец мистер Панджоу устал и, похоже, успокоился. Отбросив трость в угол каюты, он смахнул воображаемую пылинку со своего украшенного вышивкой манжета и, вытерев пот со лба, поправил чуть сбившийся набок парик.

— Вот так-то вот, моя тигровая кошечка, теперь ты отучишься кусаться, как дикое животное, — медленно проговорил он. — А сейчас живо поднимайся и ступай за мной.

С этими словами он направился к двери.

Капитан Хамблби удалился в свою каюту, снедаемый мрачной мыслью, что могущественный судовладелец находится в сквернейшем настроении и что он, Хамблби, видимо, уже не получит за квартеронку тех больших денег, на которые он рассчитывал.

А Фауна лежала ничком на полу, содрогаясь от боли, горя и стыда. Она была унижена, гордость ее сломлена. О’Салливан, проклиная на чем свет стоит мистера Панджоу, поднял девочку, заботливо укутал ее в саронг и понес в капитанскую каюту. Он все сильнее сожалел о случившемся, понимая, что для нее было бы лучше никогда больше не встречаться с Руфусом Панджоу.

Фауна, лежа на руках первого помощника и ощущая тяжелый чесночный запах из его рта, боролась с тошнотой. И снова повторяла в отчаянии:

— О дедушка… Дедушка!

Глава 3

Капитанская каюта была меблирована без всяких претензий на комфорт. Всю обстановку составляли ковер, рундук красного дерева, несколько стульев и койка. Сэмюэль Хамблби налил своему работодателю стакан вина, но тот брезгливо отказался пить. Он и так уже слишком много времени потратил на эту маленькую тварь. К тому же сильно болел укушенный палец. А главное, в коляске сидела молодая женщина, которая в данный момент была его любовницей. Он не хотел заставлять ее ждать — им предстояло ехать на петушиные бои. Панджоу и так пришлось отодвинуть эту поездку, поскольку пришел «Мореход». Причиной же скверного настроения мистера Панджоу стало сообщение капитана о том, что три четверти груза «пропало», не достигнув и Вест-Индии.

— Почему их так много подохло? — угрюмо вопрошал он.

Капитан прочистил горло и ответил:

— Во всем виноваты условия в трюме, сэр. Как я вам уже говорил, надо что-то предпринять, ведь такой жары не вынесет ни человек, ни животное. Добавьте к этому скверное питание. Я делал все, что мог, сэр, но до сих пор удивляюсь, как еще дышат оставшиеся в живых двадцать пять процентов.

— Если дела и дальше пойдут так, я разорюсь, — проговорил мистер Панджоу, нервно подрагивая пальцами.

Капитан Хамблби закашлялся. Он прекрасно знал, что разорение никак не грозит мистеру Панджоу. Его денежные сундуки были переполнены, к тому же он владел не одним лишь «Мореходом».

— А что вы думаете по поводу этой девчонки? — нерешительно спросил капитан. — Она на три четверти белая, мистер Панджоу, и вы весьма удивите меня, если не согласитесь, что у нее очень даже товарный вид.

Руфус Панджоу провел языком по зубам. Наблюдая за тем, как первый помощник усаживал на стул Фауну, завернутую, словно кокон, в саронг, судовладелец прищурился. Девочка больше не плакала, хотя по-прежнему сильно дрожала и лицо ее было белым как мел. Мистер Панджоу снова окинул ее взглядом. Он не собирался выслушивать претензии капитана, пусть тот и раздобыл такой ценный трофей. Не капитану же придется продавать девчонку. Хозяин-то он, Панджоу. Хотя в настоящее время рабство не очень-то популярно здесь, в Англии. Идеи мистера Фокса получают все большую и большую поддержку. Какому же работорговцу это понравится? Наверное, девчонку вообще нельзя продавать. Вдруг, к примеру, Церковь узнает, что в рабство продается белокожий ребенок, который умеет читать Библию?! Однако следует успокоить капитана, предложив ему приличный куш. Хитроумный мистер Панджоу строил свои планы насчет будущего девочки. Ей-Богу, теперь, когда его раздражение прошло и ярость нашла свой выход, он почти восхищался той, что стояла перед ним. Черт возьми, да еще каких-нибудь три-четыре года, и эта девчонка превратится в молодую женщину сказочной красоты! Редко встретится такая великолепная кожа, цветом напоминающая мягкие оттенки камелии, да и фигура просто потрясающая. А эти огромные черные глаза, так резко выделяющиеся рядом с огненным золотом волос! Маленький бесенок! А какая горячая и своенравная! И пока ей всего десять лет, надо выбить из нее эту своенравность, чтобы потом овладеть ею самым изощренным образом. Мистер Панджоу зловеще усмехнулся своим похотливым мыслям.

Фауна угрюмо смотрела на него, дрожа от страха. Он перевел взгляд на капитана и довольно мягко произнес:

— По-моему, я знаю, кто мог бы заплатить за квартеронку прекрасную цену, капитан Хамблби. Сегодня вечером этот человек приедет в Бристоль, чтобы нанести визит своей тетушке, герцогине Перитор.

Капитан облизнул губы.

— Племянник герцогини… гм, кто же эта благородная особа, мистер Панджоу?

— Некий лорд Памфри, тонкий ценитель искусств. А миледи, его жена, наверняка одобрит такое прибавление к богатствам супруга. Он как-то упомянул в разговоре, что, если у меня найдется на продажу подходящий маленький мальчик, это могло бы заинтересовать миледи. Однако маленькая квартеронка такой красоты, да еще и рыжеволосая, может доставить гораздо больше удовольствия ее светлости. Итак, сегодня вечером вы привезете ее ко мне домой… скажем, часам к восьми. Да как следует отмойте ее, мне не нужны вши в моем доме.

Желтый глаз капитана Хамблби мрачно замерцал.

— Она уже вымыта, мистер Панджоу, — произнес он.

— Значит, вымойте ее еще раз, — сказал мистер Панджоу, поднимаясь на ноги и снова раздраженно засовывая себе в ноздри щепотки табака.

— А как насчет денег… вознаграждения, сэр? — осмелился напомнить капитан.

Мистер Панджоу подошел к иллюминатору и посмотрел на затянутые туманом очертания Бристоля. Он увидел на пристани и сине-желтый экипаж, в котором сидела его любовница. Ему не терпелось уйти. Некий мистер Бреннан устраивал очередные в этом сезоне петушиные бои, а мистер Панджоу поставил на одну из птиц, которых разводил знаменитый Гилливер из Дерби. Кроме того, вряд ли Софи придет в прекрасное расположение духа, если он слишком долго заставит ее дожидаться, сидя в коляске на сыром воздухе. Софи, супруга некоего адмирала, пребывающего в настоящий момент в море, была пухленькой золотоволосой австриячкой с изумительной фигурой. У адмирала и его чувственной красавицы жены было четверо малюток, на которых Софи не обращала внимания. Ее больше интересовали объятия мистера Панджоу, чья грубость сообщала его ухаживаниям некоторую пикантность. К тому же ей нравилось наставлять рога адмиралу. Так что связь с мистером Панджоу устраивала их обоих.

Мистер Панджоу прикидывал, какую сумму сможет заплатить милорд Памфри за это восхитительное маленькое создание. Он повернулся к капитану «Морехода».

— Всему свое время, капитан Хамблби, — ответствовал он. — Вы получите свое вознаграждение только после того, как я увижусь с его светлостью и узнаю о намерениях милорда.

Мужчины обменялись поклонами. Фауна едва видела лицо мистера Панджоу. Ее спина, каждая хрупкая косточка ныли после зверского избиения. Несчастная и напуганная, она свернулась на стуле безмолвным клубочком. Потом эти ужасные люди удалились. Когда же спустя несколько минут О’Салливан вернулся в капитанскую каюту, она протянула к нему руки, издавая отчаянный крик:

— Не отсылай меня с ним! О, спаси меня! — бормотала она.

Первый помощник выдохнул грязное ругательство, адресуя его непосредственно мистеру Панджоу. Грубый, потерявший человеческий облик от участия в подлых делах, даже он мог с трудом устоять перед мольбою маленькой квартеронки. Он обнял ее своими огромными ручищами и стал гладить, как гладил бы собственного ребенка. Фауна, обвив руками могучую шею, жалобно постанывала от боли всякий раз, когда О’Салливан касался ее спины. Но тут вернулся капитан Хамблби и рявкнул:

— Вымой ее как следует! Ты что, не слышал приказа мистера Панджоу?

О’Салливан, покраснев как рак, загрохотал в ответ:

— Плохо все это, сэр, плохо. Она ведь еще совсем дитя и…

Капитан Хамблби не хотел признаться, что согласен с первым помощником, он был в ярости, потому что понял: хладнокровный и безжалостный делец просто-напросто намеревается надуть его с вознаграждением за необычный трофей. В то же время он боялся мистера Панджоу, поскольку должен был как-то зарабатывать себе на жизнь. И он заорал на О’Салливана:

— Тысяча чертей, чего это ты сюсюкаешь, как баба?! А, мистер О’Салливан? Возьми эту маленькую чертовку и проследи, чтобы на ней не осталось ни одной вши. Иначе, когда мы возьмем ее вечером на берег, мистер Панджоу просто-напросто нас поколотит. Ты слышишь меня?

О’Салливан прекрасно слышал капитана. Он перенес плачущего ребенка обратно в свою каюту. Положив девочку на койку, извлек из рундука бутылку рома и сделал добрый глоток огненного напитка. «Сюсюкаешь, как баба… К черту их всех, к черту!! — думал он. — Хорошо бы ночью смыться с этого дьявольского судна и как можно скорее вернуться в графство Донегал к приличным людям».

Как следует напившись, чтобы меньше реагировать на страдания несчастной, он начал отмывать ее золотисторыжие волосы. Фауна снова разразилась отчаянным плачем, потому что едкое мыло попадало ей в глаза. Когда первый помощник покончил со своим занятием, у Фауны уже не было сил сопротивляться, и она безжизненно распласталась на койке. Ее всю трясло, лицо побелело как у мертвеца. Девочка была совершенно обессиленной и тогда, когда позднее, в серых сумерках, ее, завернутую в накидку, выносили на берег.

Она казалась совершенно равнодушной к собственной судьбе, очутившись в небольшом красивом доме мистера Панджоу, выстроенном десятилетие назад, с прекрасным видом на гавань.

Будь все нормально, Фауна, наверное, заинтересовалась бы необычным и непривычным для нее зрелищем английского дома — просторным кабинетом, устланным превосходным толстым ковром, с бархатными занавесями и свечами, горящими в серебряных подсвечниках на стенах, обшитых деревянными панелями. Сейчас же она была парализована страхом, поскольку вновь предстала перед Руфусом Панджоу, хотя он почти не обращал на нее внимания. По-прежнему завернутая в накидку, она лежала на диванчике, словно маленькая мумия. Девочка была настолько бледна, что даже капитан Хамблби тихо сказал первому помощнику:

— Разрази меня гром… девчонка выглядит совсем больной. Того и гляди, упадет цена. Какая жалость, что мистер Панджоу устроил ей эту трепку!

То, что О’Салливан произнес в ответ, прозвучало очень уж неподобающе по отношению к старшему по званию. Никогда, до самого смертного часа, не забыть ему безмолвного страдания, стоявшего в глазах маленькой квартеронки, когда он прощался с ней… чтобы больше никогда не увидеть. Из дома мистера Панджоу он направился прямиком в таверну «Золотой петух» и напился там до бесчувствия. На следующий день это был уже совершенно другой человек: он вернулся домой настолько подавленным, что жена подумала, не подхватил ли муж в заморских странах какую-то странную болезнь, разрушающую его здоровье.

Мистер Панджоу пребывал в прекраснейшем расположении духа — его петух выиграл бой. По пути домой он заехал к серебряных дел мастеру и купил браслет для Софи. Усевшись в своем кабинете за письменный стол, он записывал некоторые сведения о последнем путешествии «Морехода», полученные от капитана Хамблби. Он по-прежнему негодовал и злился из-за огромной потери рабов, скончавшихся во время долгого пути. Капитан пил вино, курил сигару и отмалчивался. В пятнадцать минут девятого распахнулись двойные двери и дворецкий торжественно объявил:

— Лорд Памфри.

Девочка, лежащая на диванчике, приподнялась и взглянула на высокого мужчину, вошедшего в кабинет. Ее ресницы дрожали. Она еще ни разу не видела такого джентльмена. Лорд Памфри был одет неброско, но элегантно. На голове его возвышался парик с короткой косичкой. На нем был атласный, вышитый цветочками камзол, на туфлях — красивые пряжки. Лорд Памфри оказался красивым мужчиной лет сорока, с удлиненным аристократическим носом и большими голубыми глазами, прикрытыми тяжелыми веками.

Несколько глуповатый, он происходил из весьма обширного и древнего рода, в котором мужчины всегда отличались прекрасной наружностью, но только женщины блистали умом. И почти всегда мужчины из фамилии Памфри стремились выбрать себе в супруги женщин намного умнее себя, словно понимая необходимость восполнить недостающее.

Лорд Памфри владел огромным богатством, обладал добрым и приятным нравом, однако питал слабость к хорошеньким женщинам. Главной страстью его жизни стала капризная супруга Генриетта — одна из самых избалованных красавиц, когда-либо появлявшихся при дворе Его Величества короля Георга III. И чего только не приходилось делать несчастному лорду Памфри, чтобы угодить ей. Ради доброго слова супруги он и отправился к мистеру Панджоу (которого откровенно недолюбливал), чтобы купить новую «игрушку» для ее светлости.

Как бы там ни было, при виде лорда Памфри перед избитой и запуганной девочкой замаячил проблеск надежды. Она мгновенно отреагировала на мягкость и чувство юмора, которыми отличался лорд. Приблизившись к диванчику и с любопытством разглядывая маленькое создание — очаровательное личико, ореол сверкающих волос и глаза, такие огромные и черные, — он воскликнул:

— Милосердный Боже! Да это же кукла… она не может быть настоящей!

Мистер Панджоу и капитан «Морехода» переглянулись. Судовладелец, явно заискивая, произнес:

— Красива, не правда ли, милорд?

— Безусловно, личико просто ангельское. Она квартеронка? Четверть негритянской крови, да? Клянусь честью, при других обстоятельствах ее вполне можно было бы принять за европейку! Даже на ногтях нет и следа туземного происхождения… — С этими словами Памфри взял Фауну за маленькую ручку, внимательно рассмотрел ее, а затем добавил: — Какие овальные ноготки… Просто великолепно! Да она из породистых. Какова ее история?

Мистер Панджоу начал рассказывать. Лорд Памфри, медленно попивая предложенное ему вино, продолжал пристально смотреть на Фауну, отвечавшую внимательным взглядом прекрасных глаз. Затем судовладелец развернул накидку — кишащий вшами саронг по приказу капитана О’Салливан выбросил. Лорд Памфри поспешно отставил бокал и изумленно разглядывал то, что вполне могло оказаться алебастровой статуэткой. Тело девочки обладало настолько идеальной соразмерностью, что лорд просто обомлел. Однако спустя несколько секунд, засмущавшись, быстро прикрыл Фауну накидкой. Не слишком щепетильный, он, однако, обладал врожденным чувством благопристойности, не позволявшим ему обращаться с этим еще незрелым бутоном женственности так, как если бы перед ним находилась чернокожая рабыня. Изумленно глядя на Фауну, он с трудом верил, что девочка рождена матерью-полукровкой, а дед у нее — африканский негр. Щеки лорда Памфри зарделись, когда он увидел, как судорожно вцепилась девочка в свою накидку, как исказилось от гнева и вспыхнуло ее личико при попытке увернуться от похотливых прикосновений мистера Панджоу.

Тут лорд Памфри резко спросил:

— Сколько?

Последовал непродолжительный торг, из которого мистер Панджоу, как обычно, вышел победителем. Лорд Памфри не стал бы платить до нелепости огромную сумму, потребованную вначале за юную квартеронку, однако удалось достичь компромисса. Безусловно, сказал лорд, ее светлость развлечется новым приобретением и с удовольствием зачислит в свою личную свиту этот уникальный экземпляр рабыни. Генриетта настойчиво просила купить ей маленького черного мальчика, потому что у ее лучшей подруги, маркизы Растинторп, есть такое украшенное драгоценностями чудо в тюрбане, которое бегает за ней по дому, словно собачонка, и держит свечи, когда маркиза принимает ванну. Генриетта очень завидовала маркизе.

— Конечно, это смешно и нелепо, но Растинторп говорит, что от черной кожи их негритенка исходит особый запах, — заметил его светлость. — Мне это не подходит. Но от девочки, к счастью, не пахнет. На следующей неделе я возвращаюсь в Лондон. Квартеронка худенькая и бледная. Проследите, чтобы ее как следует кормили и одели поприличнее. Также проследите, чтобы она была готова отправиться вместе со мной… утром в следующее воскресенье. Я заеду за ней в моем дорожном экипаже после завтрака.

Панджоу радостно потирал руки. Его узкие глазки замаслились от удовольствия. Завтра у Софи будет нечто посерьезнее браслета. Милорд Памфри дал прекрасную цену за свое приобретение. Перед уходом милорд осведомился, как зовут девочку, и, когда узнал ее имя, а также то, что ее дед был профессором энтомологии, громко рассмеялся.

— Фауна! Как забавно! Значит, она зверюшка, не так ли? Насекомое? Букашка! Однако оставим все как есть. Фауна так Фауна. Звучит, конечно, необычно, но не без очарования!

Вдруг, к превеликому удивлению присутствующих, Фауна соскользнула с диванчика и бросилась к этому высокому джентльмену с добрым лицом, но запуталась в накидке, споткнулась и упала головой вперед к его ногам. Лорд Памфри поднял ее.

— Ну, ну, Букашка, что с тобой?

Тут она обвила его красивые туфли ручонками, подняв на него свои огромные глаза. Ее красивое личико, залитое слезами, исказилось от горя.

— Не оставляй меня с ним… — пробормотала она, показывая на Руфуса Панджоу. — О, не оставляй! Можно, я пойду с тобой?!

Памфри поднял ее на руки, изумляясь легкости этого тельца. Золотисто-рыжие волосы щекотали его подбородок. Он пристально разглядывал удивительно длинные ресницы, плавный изгиб верхней губы, уже сейчас таившей чувственность, напоминавшие жемчужины зубы. Лорд Джордж Памфри всем своим существом любил красивые вещи, и его чрезвычайно растрогали слезы девочки. Он взглянул на капитана и мистера Панджоу, наблюдавших за всем происходящим, не понимая, что же все-таки происходит.

— Похоже, Букашке не очень-то нравятся эти два джентльмена, — произнес он с тихой улыбкой.

Капитан Хамблби свирепо сверкал единственным глазом, а мистер Панджоу отвесил подобострастный поклон.

— Несомненно, сейчас для нее все… необычно… после варварского-то воспитания. Попав в эти условия…

— Не такое оно у нее варварское, — перебил лорд Памфри, — если учесть, как неплохо она говорит на нашем языке. Эта Букашка — замечательный феномен, любезный Панджоу.

— Могу я забрать ее у вас, милорд? — осведомился мистер Панджоу.

Он уже протянул руки к девочке, но та, охваченная страхом и яростью, внезапно выпрямилась и плюнула в него через плечо милорда.

— Нет… нет… нет! — закричала она, вцепившись в лорда Памфри, как маленькая тигровая кошка, и приводя в полный беспорядок его воротничок из женевского льна.

Тут милорду пришло в голову, что не следует оставлять этого красивого и несчастного ребенка с людьми, которые, судя по всему, запугали девочку и наверняка отвратительно обращались с нею. Он вспомнил об одной из многочисленных служанок тетушки-герцогини, которой мог бы препоручить девочку на несколько дней, чтобы та хорошо кормила и одела бы ее, а также подготовила для переезда в его лондонский дом.

— Ну, ну… перестань плакать, Букашка, — ласково проговорил он, поглаживая девочку по золотисто-рыжим локонам. — Я возьму тебя с собой. Ведь я уже купил тебя, моя маленькая рабыня. А значит, заверну тебя и тут же унесу с собой, верно?

Мистер Панджоу пожал плечами. Он был не прочь побыстрее избавиться от девочки. Капитан Хамблби вращал единственным глазом, созерцая внушительную пачку банкнот, только что брошенную его светлостью на письменный стол. А Фауна прижималась заплаканным лицом к милорду, с удовольствием вдыхая приятный запах его напомаженных волос. Тихо всхлипывая, она бормотала что-то на своем языке. Милорд чувствовал, что она лепечет что-то ласковое и эти слова адресованы ему. Он ощущал нежное прикосновение к своей щеке залитой слезами атласной кожи. «Ей-Богу, эта малышка умеет настоять на своем, — подумал он. — До чего же она соблазнительна даже в этом нежном возрасте!»

И он вынес девочку к ожидавшему его портшезу.

Фауну продали в рабство — она стала жертвой этого позора человечества. Но с помощью лорда Памфри Фауна вырвалась из грязи, оставшись девственной и торжествуя победу. И эта победа предвещала триумф ее красоты и очарования, вскоре ставших объектом непреодолимой страсти, несбывшихся пылких желаний.

Глава 4

Леди Генриетта Памфри, дочь графа, жена барона и мать двух пухленьких, розовощеких, похожих на ангелочков малюток дочерей, возлежала в шезлонге в ее знаменитом китайском будуаре и слушала болтовню своей подруги Клариссы, маркизы Растинторп.

Только что покинувшая ванную хозяйка дома была одета в красный шелковый расшитый пеньюар, не способный скрыть ее белоснежную шею и большую часть груди. Черные как вороново крыло роскошные волосы рассыпались по атласным, цвета золота подушкам; вскоре, употребив помаду и пудру, вышколенная служанка Эбигейл превратит их в нечто воздушное и белоснежное, отвечающее последним веяниям моды.

Генриетта только что продемонстрировала подруге туалет, приготовленный к сегодняшнему званому обеду. Наряд был сшит французским модельером, сбежавшим из Парижа во время Революции и обосновавшимся в Лондоне. Этот портной прославился тем, что создал более сотни изысканных туалетов для несчастной Марии Антуанетты[8]. Теперь же он занимался нарядами лондонских титулованных дам, и Генриетта Памфри была одной из восторженных поклонниц его мастерства.

Молодая маркиза с некоторой завистью рассматривала прозрачное, воздушное платье Генриетты. Эти переливающиеся складки нижних юбок, вышитых бабочками, эта лиловая бархатная накидка! А серебристая вуаль, которая словно дожидалась момента, когда она сможет трепетать перед глазами Генриетты! Все восхитительно и весьма дорого. Уильям, муж Клариссы, был богаче лорда Памфри, но не столь щедро тратился на туалеты своей жены. Кларисса вздохнула. Никто из их круга не был так счастлив и в то же время экстравагантен, как Генриетта. Джордж баловал ее до неприличия. А она иногда… подумать только… она иногда разражалась в его адрес гневными тирадами, позволяла себе капризничать. Уж такой у дорогой Генриетты вспыльчивый нрав. Тот, кто хоть раз видел ее в гневе, никогда бы не поверил, что она была матерью двух херувимчиков: пятилетней Гарриет и двухлетней малышки Арабеллы. В свете леди Памфри выступала в роли добродетельной и нежно любящей матроны. Бедняга Джордж! Кларисса снова вздохнула. Она всегда немного волновалась при мысли о красивом и добродушном Джордже. Он и вправду намного симпатичнее, любезнее и покладистее ее Уильяма. Капризная Генриетта не желала больше детей, тогда как Джордж хотел сына и наследника. Слыша об этом, леди Памфри негодовала и рыдала, а Джордж успокаивал ее, моля о прощении, слегка упрекая или ласково увещевая. И лишь Кларисса, самый близкий друг семьи, наблюдая за подобными сценами в огромном особняке Памфри на площади Фицроу, знала обо всем намного больше других.

Однако она любила Генриетту, такую милую при хорошем расположении духа, с ее неисчерпаемым запасом остроумных, веселых историй. К тому же среди ее друзей — сам Красавчик Браммель[9]! Весь лондонский свет следил за его новыми нарядами — их демонстрация всякий раз происходила в гостиной Генриетты.

В свою очередь, и леди Генриетта более снисходительно относилась к симпатичной молоденькой Клариссе, нежели к остальным так называемым подругам. У Клариссы был премиленький четырехлетний сынишка, который любил играть с Гарриет и Арабеллой. Кларисса родилась позже Генриетты, достигшей солидного двадцатичетырехлетнего возраста (ей казалось, она очень быстро стареет). Своенравной хозяйке дома нравилась юная наперсница, застенчивая и редко вступающая в споры. Леди Генриетта наслаждалась ее преданностью, как кошка сливками. И, как у кошки, у нее имелись про запас острые коготки, быстро дающие знать о себе в случае необходимости.

За исключением Клариссы, все остальные женщины побаивались Генриетту и вели себя весьма осмотрительно в ее присутствии. Однако мужчины немедленно воодушевлялись ее черными как вороново крыло локонами и миндалевидными сверкающими агатовыми глазами. «Какая жалость, что Гейнсборо[10] умер так рано», — часто размышляла миледи, стоя перед зеркалом. Он упал бы к ее ногам, страстно желая увековечить неповторимые черные кудри. Внизу, в гостиной, висело изображение бабки Джорджа во весь рост, выполненное кистью великого мастера. Сейчас Кларисса тоненьким, как звучание флейты, голоском пересказывала Генриетте пикантную историю из жизни их общей знакомой, некоей леди Л., чей любовник, камергер самого принца, недавно был обнаружен разгневанным мужем в кедровом бельевом шкафу ее спальни. Муж натравил на несчастного молодого человека своих лакеев, приказав им выбросить незадачливого любовника на улицу в одном нижнем белье.

Обе дамы хохотали до слез, долго и звонко, представляя это забавное зрелище. Затем, глядя на Генриетту широко открытыми голубыми глазами, Кларисса осведомилась:

— Душа моя, вы слышали, что мистер Браммель в будущем году собирается стать капитаном собственного полка Его Величества?

— Увы, да, и он будет слишком занят и больше не сможет украшать своим присутствием мои собрания. Наш дорогой arbiter elegantiarum[11]…

— Какая вы умница, дорогая, — вздохнула Кларисса. — А как говорите на латыни! Не знаю, что это означает, однако, я уверена, что-то красивое.

Генриетта зевнула. Кларисса начинала утомлять ее — изучение новых покупок закончилось, уже нечему было больше завидовать, и хозяйка дома потеряла к подруге всякий интерес. Она просто не могла жить, если ей не завидовали. Завидовать же кому-то самой было для нее сущим адом.

Она продолжала позевывать, разглядывая свой будуар блестящими живыми глазами. Ей давно уже наскучили китайские обои с причудливым рисунком, изображающим птиц, деревья и пагоды. Видимо, пришло время поменять их, она затянет стены будуара атласом, на котором будут нарисованы сцены с пастухами и пастушками — чуть приправленные эротикой классические сюжеты. Генриетте нравилось слыть образованной и современной женщиной. Поэтому она не поленилась выучить латынь и французский, а также восхитительно играла на спинете. И обожала вносить в интерьер своего дома весьма дорогостоящие изменения.

Над резной деревянной каминной доской висела картина в итальянской раме, писанная маслом и изображающая обнаженную натуру. Напротив одного из огромных окон, выходящих в безупречно ухоженный парк, в позолоченной клетке сидел попугай-ара с ярким оперением. Птица беспрестанно перепрыгивала с жердочки на жердочку, зловеще крича. Попугай тоже был новым приобретением и сменил Жако, маленькую обезьянку, скончавшуюся от воспаления легких прошедшей, очень холодной весной. Тогда Генриетта с мужем уехала погостить к друзьям, оставив Жако на домоправительницу миссис Клак, которая ненавидела обезьянку за причиняемые ею хлопоты и совсем не заботилась о несчастном животном, погибшем в результате от холода и истощения. Вернувшись домой, Генриетта разъярилась и грозила миссис Клак немедленным увольнением… но вскоре забыла о досадном происшествии. Миссис Клак слишком умело управлялась с домом, кухонным персоналом и остальными слугами, чтобы увольнять ее; кроме того, миледи то витала высоко-высоко в небесах, то стремительно спускалась на землю… одним словом, жила настроениями, вдруг становясь совершенно равнодушной к тому, что еще совсем недавно волновало ее. Она ничем не увлекалась горячо и не привязывалась по-настоящему к чему бы то ни было. Страсть к Джорджу, который привлек ее красотой, богатством и титулом, давно испарилась. Она любила своих детей постольку, поскольку они являли собой ее плоть и кровь, хотя поначалу возненавидела их за то, что они родились не мальчиками. Теперь же дети, миленькие и обаятельные, просто забавляли ее. А подлинной ее страстью в данный момент стал некий молодой джентльмен по имени Энтони Леннокс, родственник леди Каролины Леннокс, матери лидера вигов, мистера Фокса. Энтони исполнилось всего двадцать лет — на четыре года моложе Генриетты, — исключительно хорош собой, немного распутник и подающий надежды политик, как и его выдающийся дядюшка, вообще намного интереснее бедного Джорджа. Энтони тоже отчаянно влюбился в миледи. Поэтому она и поощряла его, не теряя, однако, головы, не уступая окончательно и думая о том, сколько еще времени он сумеет владеть собой. Все это делало жизнь захватывающей.

Генриетта зевала все чаще и чаще. Впереди долгая ночь, два-три часа уйдет только на прическу и одевание. Званый ужин давался в честь возвращения Джорджа из Бристоля. И, разумеется, в числе других выдающихся гостей она пригласила и Энтони. Вечер обещал быть увлекательным, да и Джордж всегда возвращался домой с каким-нибудь подарком для нее. Внезапно Генриетта прищурилась и многозначительно взглянула на подругу.

— Может, когда мы увидимся снова, дорогая Кларисса, в моем распоряжении будет маленький черный монстр… как твой Зоббо.

Кларисса опечалилась. Зоббо, ее черный как смоль карлик раб, был в числе немногих личных сокровищ, которыми она владела в особняке Растинторп. Теперь Генриетта тоже пожелала обладать чем-то подобным. И если добьется своего, владеть Зоббо уже не будет так престижно.

— Но, дорогая, ведь рабов больше не ввозят, — начала было Кларисса.

— Билль еще не прошел, — перебила Генриетта. — Энтони сообщил мне, что завтра они сражаются по этому поводу в палате общин. Во всяком случае, Джордж отправился в Бристоль, чтобы повидаться с тетей Луизой, а главное, там он знает одного джентльмена, владеющего целой флотилией работорговых судов. И он точно обещал мне купить Зоббо…

Кларисса надула губы. Поднявшись, она поправила белокурый локон, выбившийся из-под высокой шляпки с пышными ярко-зелеными перьями. Приближался июньский вечер. Солнце скрылось за плотным серым облаком. Лондон изнемогал от духоты. Кларисса благодарила Бога, что завтра они все отправятся в Кэддлстонхо, замок Уильяма в Брайтхелмстоне. Она устала от города и нескончаемой вереницы званых вечеров, а Уильяму надоело времяпровождение в клубе за фараоном[12]. Ее утомила даже компания дорогой Генриетты, которая никогда не позволяет ей хоть в чем-то восторжествовать. Каким-то образом ей всегда удается заставить Клариссу почувствовать себя пустым местом… не достойным зависти.

Зоббо, с его огромными вращающимися глазами, аспидно-черным лицом и смешными повадками, часто вызывал у Генриетты смех, и она неоднократно повторяла, что хотела бы приобрести такого же раба. И вот теперь у нее будет собственный Зоббо. Увы! Кларисса нежно поцеловала Генриетту в гладкую щеку.

— До встречи, душа моя. Передайте от меня привет дорогому Джорджу.

— До свидания, милая Кларисса, — тихо проговорила Генриетта, целуя ее в ответ.

Кларисса, шелестя зеленой шелковой накидкой, вышла в двери будуара, и лакей проводил ее к портшезу. Особняк Растинторпов находился всего в нескольких шагах от площади Фицроу.

Оставшись одна, Генриетта с облегчением вздохнула, пошевелила голыми пальчиками ног и погрузилась в приятные мечты о том, чем они с Энтони займутся, если она решится ему уступить.

Спустя минуту она позвонила, чтобы Эбигейл явилась к ней с щеточками и расческами, накладными волосами, прокладочками, щипцами и лентами и принялась за кропотливую работу по созданию прически миледи.

Глава 5

На землю опустилась ночь, когда путешественники подъехали к огромному особняку Памфри. Его сиятельство поднял Фауну на руки и понес к дому. Двое лакеев, заслышав грохот экипажа и цоканье лошадиных копыт, кинулись открывать двери особняка, Фауна жмурилась в ярких лучах света из вестибюля и от фонарей в руках слуг и крепче прижималась к человеку, купившему ее как рабыню для своей капризной жены.

Вообще же Фауна чувствовала какое-то сонное умиротворение. С тех пор как она покинула рабовладельческое судно и избавилась от злобных лап мистера Панджоу, вокруг нее возник куда более дружелюбный мир. Тетушка лорда Памфри, герцогиня, ни разу даже не видела Фауну, однако в ее доме девочку прекрасно кормили, а присматривала за ней одна из служанок, которую его светлость подкупил не столько золотой гинеей, сколько своими аристократическими объятиями — за них любая служанка готова отдать душу.

— Вообще-то не подобает, чтобы рабыня с негритянской кровью была одета как леди, — говорило это отзывчивое создание его светлости.

Поэтому портниха изготовила на скорую руку простенькое платьице из домотканого материала, которое скрывало изящную фигурку Фауны. Это был уродливый балахон темно-оранжевого цвета, способный уничтожить любую красоту. Но только не красоту Фауны! Опрятная, с аккуратно причесанными и уложенными блестящими волосами, в маленькой коричневой накидке из бумазеи и чепце с рюшками, она выглядела теперь как ребенок из бедной, но почтенной семьи. Ее экзотичность оказалась спрятанной, и она приобрела столь необычную для нее скромную английскую внешность. Наблюдая за ней, его светлость разражался громким веселым смехом. Глядя на ботиночки на деревянной подошве и перчаточки, он думал о том, что портниха сделала все от нее зависящее, чтобы уничтожить яркую, ослепительную внешность девочки. Но как только Фауна попадет к Генриетте, та при ее склонности ко всему причудливому очень скоро изменит все.

В платье и грубом хлопчатобумажном белье Фауна чувствовала себя крайне неловко, а свою «шляпку» и туфли на деревянной подошве просто возненавидела. Еще ни разу в жизни ее маленькие совершенные ножки не находились в таком заточении. Однако она терпела, ибо Джордж Памфри сказал, что больше ей нельзя выглядеть прежней дикаркой. За время их двухдневного путешествия из Бристоля в Лондон он с щедрым благодушием закармливал девочку конфетами и пирожными, пока ее однажды не стошнило.

Фауна прониклась неистовой любовью к высокому красавцу аристократу, он же, в свою очередь, забавлялся ее собачьей преданностью. Но, подъезжая к Лондону, начал колебаться: хорошо ли примет Генриетта этот удивительный подарок, купленный у Панджоу по столь высокой цене.

Вряд ли Фауне очень нравилось это путешествие. Ее пугало мерное покачивание «летающей кареты», запряженной четырьмя могучими лошадьми; настораживала необычность местности, через которую они проезжали. Миля за милей тянулись пустынные заброшенные пастбища, темные леса, холмы, горы и долины, небольшие деревенские селения. Кучера непрестанно орали и переругивались, а когда меняли лошадей в Ньюбери[13], мертвецки напились. Заночевали они там же. Лорда Памфри принимали в «Голове сарацина» как почетного гостя. Фауна спала в помещении для слуг, и, поскольку кровать там оказалась всего одна, пришлось Фауне разделить ее с неопрятной судомойкой, искусанной клопами. Девочке было неудобно и противно. Однако, уставшая от волнения и новых впечатлений, она очень скоро заснула.

Ранним ясным июньским утром они на всех парах устремились к Лондону, обогнав бристольскую почтовую карету, которую, как сообщил Фауне лорд Памфри, совсем недавно ограбили разбойники.

— Мда, страна катится ко всем чертям, Букашка, — задумчиво проговорил он, снова употребив эту забавную кличку. — Разве это не возмутительно, что в 1797 году приличным людям нельзя отправиться в поездку без страха быть ограбленными!

Больше он ничего не сказал. А Фауна ни о чем и не спрашивала, ведь ее очень заинтересовал джентльмен, подсевший к ним в карету в Ньюбери, — молодой музыкант, который ехал к своему оркестру при дворе наследного принца.

Молодой человек достал флейту и заиграл, чтобы скрасить долгое утомительное путешествие, а заодно и порепетировать. Мелодия была красивой, и Фауна, забыв обо всем, начала в такт двигать руками и ногами, тихо напевать. Ее движения были настолько грациозны, а в напеве чувствовалась такая безусловная музыкальность, что лорд и музыкант стали внимательно наблюдать за ней. Милорд снова громко рассмеялся от удовольствия и произнес с чувством:

— Ей-Богу, я купил миледи Фауну, которая заливается жаворонком и танцует, словно нимфа. Браво, Букашка! У тебя огромный талант.

Девочка смеялась вместе с мужчинами, радуясь похвале. Страх перед белыми людьми исчезал с каждым часом, проведенным в обществе милорда. К тому же в ней росло осознание редкой способности очаровывать окружающих. Вот уже сорок восемь часов она жила в мире, казавшемся ей куда более радужным и светлым, чем тот, в котором бедный измученный дедушка произнес свое мрачное пророчество. Она почти забыла о тех ужасных днях и ночах, когда ее, переодетую мальчиком, прикованную цепью к несчастному старику, увозили от берегов Африки на борту «Морехода». И все же истинное пробуждение еще не наступило. Она дремала, когда карета загрохотала по булыжным мостовым лондонского предместья. Милорд затормошил ее, желая, чтобы маленькая дикарка увидела столицу. Ему хотелось понаблюдать за ее реакцией. И он увидел, как ее огромные глаза расширялись все больше, разглядывая дома, фонари, таверны, залитые ярким светом, где танцевали, пели и пили толпы людей, наслаждающихся летним вечером. Фауна видела и грубых простолюдинов, и сточные канавы, переполненные грязью и отбросами. Она еще не понимала, что приличной особе небезопасно ближе к ночи выходить на эти улицы. Все увиденное казалось ей праздником… ведь так же весело плясали и пели люди из краалей ее далекой родины. Ее изумляли размеры некоторых домов, она испуганно прижалась к милорду, когда перед ней предстало все великолепие громадных зданий. С беспредельным удивлением и растерянностью взирала она на большую реку с кораблями и баржами, на пышные парки, окружавшие роскошные особняки богачей. Да и мог ли быть иным взгляд маленького ребенка, недавнего жителя первобытного африканского селения!

И только единожды омрачилось настроение его светлости, весело наблюдавшего за Фауной. Это случилось, когда они проезжали мимо места публичной казни. На виселице качалось чье-то несчастное тело, напоминавшее связку костей. На нем кишели черные вороны, жадно выклевывая глаза из мертвого лица, на котором почти не осталось плоти. Карета медленно подъехала ближе, и Фауна смогла увидеть все очень ясно. Ее охватили страх и отвращение. Вся затрепетав, она жалобно вскрикнула.

— Черт побери, какая жалость, что она увидела это! — бормотал лорд Памфри и успокаивающе гладил девочку по голове, пока она не перестала всхлипывать. — Какая же ты чувствительная, Букашка! Вытри слезы, малышка. Тебе надо запомнить, что жизнь — это не только конфеты и ласки, в ней есть место и скверным делам, и жестокости. И запомни, преступление наказуется смертью. Вне всяких сомнений, этот болтающийся на виселице бедняга, которого ты только что видела, украл у какого-нибудь простофили-мясника всего-навсего кусок мяса для своей семьи. Но вот как пришлось расплатиться за кражу.

Фауна не понимала милорда. В племени дедушки тоже наказывали за воровство, но не смертью же! Заплатить жизнью за жалкий кусок мяса! Ей это показалось ужасным. Зрелище казненного подавило Фауну, и оно стояло перед глазами даже тогда, когда ее внесли в дом, под крышей которого ей суждено было прожить шесть будущих лет.

Растерянно разглядывала она огромный вестибюль роскошного дома, похожего на дворец; удивленными глазами обводила отделанные деревом стены, на которых висели портреты предков лорда Памфри, музыкальную галерею, кадки с оранжерейными цветами… Сотни восковых свечей сияли в огромных хрустальных люстрах, свисающих с потолка. Ее утомленный, но и возбужденный ум едва ли мог охватить все это великолепие, так разительно контрастировавшее с жилищем, которое она когда-то знала. Этот роскошный дворец, казалось, был переполнен людьми, и она разглядывала джентльменов в напудренных париках, бархатных или парчовых камзолах, в красивых жилетах и туфлях с пряжками, украшенными драгоценными камнями. А как было не испытать потрясения при виде дам в разноцветных платьях, напоминающих огромное скопление бабочек. Ее поражали их высокие шляпки с золотыми и серебристыми вуалями, с цветами и ярким сверканием драгоценностей. Оркестр на галерее исполнял нежную мягкую музыку. По широкой лестнице вверх и вниз сновали пары. Два лакея в каштаново-золотистых ливреях дома Памфри только что растворили двойные резные двери, ведущие в обеденную залу, где уже был накрыт ужин.

— Черт возьми! — прошептал милорд. — У миледи званый ужин, и меня замучат за мое опоздание…

Что и произошло, ибо леди Генриетта уже спустилась с лестницы и теперь сердито постукивала разукрашенным веером по ногтю большого пальца. Она смотрелась просто великолепно в прозрачном французском туалете, украшенном жемчугами. В ее напудренных волосах рдели розовые бутоны, однако ротик миледи исказился от гнева.

— Премилое же время вы избрали для возвращения из вашей поездки, милорд! Вы же обещали прибыть намного раньше! Мне пришлось принимать наших гостей без вас. А вы являетесь весь в дорожной пыли и неподобающе одетым. Я весьма и весьма недовольна…

— Прошу прощения, любовь моя, — начал оправдываться лорд Памфри, отвешивая низкий поклон, ибо он редко сердился на свою красивую и exigeante[14] супругу, — но задержка была неизбежна. Сразу перед въездом в Ньюбери, у самой заставы, нам преградила путь перевернутая повозка с мелом, а чтобы ее убрать с дороги, потребовалось время, и мы…

— А что это у вас на руках? — перебила его Генриетта. Лорд Памфри со смущенным видом поставил Фауну на пол.

— А это то, что я обещал моей дорогой миледи.

— Разве вы это мне обещали?! — воскликнула Генриетта и удивленно уставилась на маленькую девочку в скромном чепце и накидке. — Вы что, сошли с ума, Памфри?

Милорд дернул себя за мочку уха. К ним уже подходили гости, с любопытством разглядывая Фауну. Тут милорд несколько вызывающе шепнул Генриетте прямо в ухо:

— В Бристоль пришло работорговое судно. Вы же просили какое-нибудь существо, похожее на Зоббо Клариссы, однако я подумал, что это вам больше понравится, дорогая. Это квартеронка, и она в вашем распоряжении.

Генриетта была вне себя. Лорд Памфри наклонился, расстегнул на Фауне накидку и снял с нее шляпку. Девочка, полумертвая от страха, задрожала. Но мерцающий отблеск свечей окрасил завитушки ее волос в ярко-золотистый цвет и заиграл в огромных бархатных глазах. Нервно вцепившись в подол своего простенького платья, она чуть приподняла его, демонстрируя прелестные маленькие ножки с изящными стройными лодыжками. Со всех сторон послышались восхищенные возгласы гостей обоего пола:

— Однако она же совершенно белая!

— Золотоволосая квартеронка… невероятно!

— А какие восхитительные глаза и ресницы…

— Какая у нее кожа! Да она… это какое-то волшебство. Да такого не может быть!

Милорд, глуповато улыбаясь, стоял рядом, созерцая свое приобретение. Раздался сдержанный голос Генриетты:

— Отведите ее наверх.

Эти слова Фауна понимала. Она тут же протянула руки к милорду. Сердечко ее забилось от замешательства и страха перед неизвестностью.

— Фауна останется с тобой… — прошептала она. Услышав эти слова, миледи ледяным тоном осведомилась:

— Что это еще за Фауна?

— Это ее имя, любовь моя, — объяснил его светлость. — Фа-у-на, — раздельно произнес он. — Ее дед-ирландец когда-то был профессором-энтомологом. Я зову ее Букашка. — И милорд снова глуповато рассмеялся.

— Вообще-то насекомых давят каблуками, Памфри, — зловещим тоном произнесла Генриетта.

Она явно капризничала, ибо считала не дипломатичным выказывать сильную радость по поводу любого подарка, преподнесенного ее супругом. В душе же она была совершенно очарована видом маленькой рабыни. Квартеронка… и какой изумительной красоты… вот изойдет от зависти милая Кларисса, да и все в свете, кто держит у себя чернокожих слуг. Извинившись перед гостями, она сказала:

— Дорогие мои, умоляю вас, приступайте к ужину. Мы с милордом очень скоро присоединимся к вам.

И пальцами в бриллиантах она послала воздушный поцелуй толпившимся в вестибюле гостям, при этом многозначительно и томно взглянув на Энтони Леннокса, стройного молодого человека в расшитом атласном камзоле. Своими порочными глазами изящный юноша послал ответное заверение в любви, бросив на миледи дерзкий взгляд. Ему-то страстно хотелось, чтобы лорд Памфри вообще не вернулся из Бристоля. По крайней мере он надеялся, что его светлость возвратится не так рано. Он возлагал большие надежды на эту ночь, поскольку намеревался сделать Генриетту своей любовницей до окончания светского сезона. Черт бы побрал эту странную квартеронку, которой, похоже, всерьез заинтересовалась миледи.

В будуаре жены лорд Памфри еще раз поставил вконец уставшую Фауну на ноги и предложил послать за домоправительницей, миссис Клак, чтобы та отвела девочку спать.

— Минуточку, — властно произнесла Генриетта. — Она говорит по-английски. Я слышала, как вы обращались к ней. Это так?

Памфри коротко пересказал миледи то, что сообщил ему о девочке Руфус Панджоу. Фауна, пошатываясь от усталости, продолжала изумленно осматривать элегантную обстановку. Она была готова вот-вот расплакаться. Жизнь безжалостно швыряла ее с места на место. И ее совсем еще детский неразвитый ум не справлялся с таким обилием впечатлений. Она чувствовала себя слабой и жалкой, мгновенно ощутив острую неприязнь к этой красивой даме в восхитительном наряде, которая отнеслась к ней с такой же враждебностью, как и владелец «Морехода».

Фауна боролась со слезами и усталостью. К тому же она снова почувствовала прилив тошноты, ибо милорд, желая проявить доброту, начал запихивать ей в рот конфеты.

— Ну и ну! — проговорила Генриетта. — Значит, ее дед — чистокровный негр, а мать — полукровка?

— Разве тебе не нравится это, душа моя?

Леди Памфри задумалась, заработал ее гибкий расчетливый ум.

— У нее симпатичная внешность и весьма приятный голос, — наконец заметила она.

— И еще она умеет петь и танцевать, дорогая.

Генриетта вновь постучала кончиком веера по ногтю большого пальца, ее миндалевидные глаза сощурились.

— Однако девочка… с ней позднее могут возникнуть неприятности.

Втайне Джордж Памфри был совершенно согласен со словами супруги. Воистину так! Будут неприятности. И немалые, если эта букашка превратится из куколки в роскошную бабочку, а судя по всему, именно так и произойдет. Наверное, «бабочка» не совсем точно, мрачно думал милорд, ибо за то время, которое он провел с ней, смог хорошо почувствовать ее незрелую еще, но исключительно глубокую женственность. Она из настоящей плоти и крови, и никакая не Фауна или Флора. И с врожденной притягательностью для мужчин. А хорошо это или плохо, кто знает?

— Могут возникнуть неприятности, — повторила Генриетта.

— Подумаешь! — сказал милорд. — Вы сумеете за этим проследить. Да и миссис Клак будет держать ее в строгости, как и остальных служанок.

— Как же мне ее использовать? — пробормотала Генриетта, напряженно думая. Самым страстным стремлением ее жизни было затмить всех остальных светских дам в Лондоне, давать самые блистательные вечера, и чтобы ей непременно завидовали, особенно Кларисса, маркиза Растинторп. Что ж, насколько ей известно, ни у кого, даже у Красавчика Браммеля (и у самой королевы Шарлотты), не было рабыни квартеронки.

Она сделает из этой малютки-красавицы свою личную служанку… свою игрушку… прихоть, каприз… и вот тут-то в Лондоне начнутся неиссякаемые разговоры, и внимание к ее персоне вырастет еще больше. Да, да, вне всяких сомнений, ей, Генриетте, станут завидовать все! Известно, как сложно в наши дни приобрести раба. И миледи лукаво посмотрела на мужа.

— А ведь удерживать это существо в рабстве незаконно, — проговорила она.

Джордж неодобрительно махнул рукой.

— Полагаю, мы уладим это, душа моя. Ведь всегда можно сказать, что она — сирота, которой мы предоставили приют. Словом «раб» следует пользоваться очень осторожно, а моя дорогая Генриетта отлично умеет быть осторожной.

Лицо миледи порозовело от удовольствия. Она любила лесть. Теперь Генриетта стала думать о том, как будет одевать маленькую девочку. Один день — под турчанку, с яшмаком[15]… о, как очаровательно будут смотреться над яшмаком ее глаза! В другой раз оденет ее пастушкой и даст пастуший посох с крюком… а может, за ней будет бежать крошечный ягненок… Эбигейл стала являть собой неприятное зрелище, ее глаза с постоянно воспаленными веками уже начинали раздражать Генриетту. Пусть лучше Эбигейл научит эту Фауну (кстати, недурное имя) ухаживать за ногтями миледи на руках и ногах, а также выполнять многие другие обязанности. Фауне придется точно следовать ее распоряжениям. Ведь она невольница, существо с негритянской кровью и будет использована как таковое. Кларисса, например, не терпит расхлябанности своего Зоббо. И Генриетта не позволит девчонке плохо работать!

— Ну что, любовь моя? — взволнованно спросил милорд.

— Ступайте, Джордж, переоденьтесь, — сказала Генриетта. — Я принимаю ваш столь необычный подарок. Она будет развлекать меня.

Сморщенный от волнения лоб его светлости расправился. Человек весьма недалекий, он примитивно судил о женщинах, особенно о Генриетте. Если она называла его «Памфри», значит, была им недовольна. Когда же супруга величала по имени, он считал, что в фаворе. Облегченно вздохнув, милорд склонился над холеной ручкой, протянутой к нему, и нежно поцеловал ее. Фауна увидела, как Памфри повернулся, чтобы уйти. В неразберихе и постоянных переменах последнего времени этот благородный джентльмен, как и грубый О’Салливан с «Морехода», стал для нее близким человеком, в доброте которого она уже убедилась. И вот он собрался уходить! Издав жалобный крик, Фауна бросилась вслед за ним.

— Не покидай меня! — воскликнула она.

— Немедленно вернись! — приказала Генриетта. Она не собиралась шутить. Джордж стал успокаивать девочку, однако миледи властным жестом указала ему на дверь, дернула сонетку и велела Эбигейл сходить за миссис Клак. Фауна рыдала и вырывалась. Но Генриетта пресильно ущипнула девочку и рукой, унизанной драгоценностями, схватила ее за золотисто-рыжие локоны, безжалостно выдернув целую прядь.

— А ну успокойся! Как ты смеешь следовать за его светлостью? Ты теперь моя и принадлежишь мне, понятно? Слышишь, гнусная девчонка?

Фауна не обращала внимания на угрозы миледи. Снова ею овладел страх. Генриетта была ошеломлена таким неповиновением. Иногда ее малютки дочери тоже своенравничали, однако она в таких случаях препоручала их нянькам и служанкам. Миледи редко тратила силы, чтобы успокаивать их, делать легче их детские горести. Она предпочитала показывать гостям дочерей, когда те были в хорошем расположении духа. И никогда еще Генриетта не видела, чтобы маленькая девочка вырывалась и вела себя столь необузданно. Миледи пришла в ярость и с размаху ударила Фауну веером по щеке.

— Сейчас у меня просто нет времени преподать тебе хороший урок, моя девочка, — зловеще прошипела Генриетта.

Фауна перестала плакать. Ее маленькая грудь вздымалась, она, задыхаясь, смотрела на разгневанное лицо миледи. Благоухающая комната кружилась перед ее взором. Ее вновь подташнивало. Словно сквозь туман она слышала, как миледи говорила:

— Заруби себе на носу, девчонка, ты теперь моя рабыня и беспрекословно станешь делать все, что я тебе прикажу. А если ты осмелишься перечить мне или скверно выполнять мои приказы, тебя как следует выпорют, запрут на чердаке без еды и будут держать там до тех пор, пока ты не запросишь о пощаде!

Леди Генриетта не всегда проявляла такую жестокость. Она часто бывала милой и ласковой, вспышки ее гнева очень скоро проходили. Однако, придя в ярость, миледи становилась сущим демоном. Сейчас она вдруг осознала, что владеет настоящей живой рабыней… существом, к которому можно относиться, как к Жако, ее бывшей обезьянке, или как к одной из собак. Ведь никто никогда не осмеливается критиковать или подвергать сомнению правильность ее поступков. Злобно прошипев угрозу маленькой квартеронке, Генриетта успокоилась и уже приготовилась стать более милосердной… но, к несчастью, именно в это мгновение Фауну стошнило… прямо на белый роскошный ковер, на котором она стояла. Брызги едва не долетели до платья миледи.

И тут Генриетта пронзительно закричала и забилась в истерике. О, ужасный, гнусный ребенок! Что за чудовище подарил ей Памфри? Что тут началось! Миледи сотрясала воплями дом, сбежалась почти вся женская прислуга. Эбигейл послали за уксусом и жжеными перьями. В будуар ворвался полуодетый милорд, наспех облаченный в купальный халат, без парика. Он увидел Фауну, дрожащую, смертельно бледную и задыхающуюся от ужаса, и разъяренную миледи, которая тыкала в пол унизанным драгоценностями перстом:

— Посмотрите! Вы видите?! Ее вырвало на мой ковер, и он испорчен! Уберите от меня эту девчонку! С глаз долой! Миссис Клак, уведите ее и научите вести себя в моем будуаре! И чтобы я ее больше не видела до тех пор, пока она не научится управлять своим отвратительным желудком! Говорю же вам, уберите ее прочь!

Фауна ошеломленно наблюдала, как смущенный милорд целовал миледи руку, пытаясь успокоить ее. Затем служанки принесли воду, духи и тряпки, чтобы убрать следы случившегося. Фауна не осознавала всей огромности своего преступления. Она не знала, что теперь с нею будет, что ее ожидает. Мучения только начинались… те мучения, которые предсказывал дедушка и от которых он ее непременно уберег бы, если бы был жив.

Глава 6

Крупная угрюмая женщина в черном шелковом халате и в гофрированном чепце, аккуратно подвязанном под ее несколькими подбородками, с угрожающим видом подошла к Фауне, схватила ее за руку и выволокла из будуара миледи. Когда несчастную девочку потащили вниз, она ощутила болезненный удар по уху и пронзительно закричала. Вскоре Фауна поняла, что в этом доме пощады ей не ждать. Дора Клак была прекрасной домоправительницей. Она умело управляла хозяйством Памфри, вникая в каждую мелочь, держа в своих железных руках подчиненных, не позволяя им делать ни единой ошибки. Для ее светлости миссис Клак была просто бесценным сокровищем. И, разумеется, у этой матроны не было времени на сострадание к десятилетней девочке с негритянской кровью в венах. Ибо миссис Клак, как и остальные слуги, быстро узнала о том, что его светлость купил квартеронку на работорговом судне, недавно прибывшем из Вест-Индии, и что существо по имени «Фауна» вошло в обслуживающий персонал ее светлости в качестве рабыни.

Миссис Клак никогда не была замужем, однако закрепила за собой положение вдовы, придумала мистера Клака (включая его профессию сборщика налогов и скоропостижную смерть от воспаления легких), почти убедив и себя саму в реальном существовании почтенного джентльмена.

Несговорчивая, упрямая старая дева с отвратительной, уродливой внешностью, вся в бородавках и заплывшая жиром, очертаниями своей фигуры напоминала огромную репу — выращиванию именно этого овоща было посвящено ее детство. Под жеманными, заискивающими манерами, под услужливостью, демонстрируемой в присутствии гостей, скрывалась грубая и жестокая натура. Ее ненавидели молодые и красивые женщины, которым больше повезло с кавалерами и мужьями. Неудовлетворенные сексуальные потребности доводили миссис Клак до скотского состояния и находили выход в злобном издевательстве над людьми ниже ее, а именно над пятьюдесятью или шестьюдесятью мужчинами и женщинами, находящимися в услужении у семейства Памфри.

Если под лестницей, где обитала прислуга, возникали недовольство и раздражение, вызванные тираншей, это никогда не доходило до миледи или милорда, ибо оба были слишком ленивы и эгоистичны, чтобы интересоваться жизнью слуг. Ведь управление домом под руководством миссис Клак шло гладко и мерно.

В те времена домоправительница типа миссис Клак считалась весьма важной особой и занимала могущественное положение в доме. Ни одна служанка или кухарка не осмеливалась перечить ей, трепеща перед ее гневом и раболепствуя, чтобы получить похвалу. Миссис Клак даже изобрела некую систему штрафов, которые щедро накладывала на своих беспрекословных подчиненных, стоило им забыть о каком-нибудь самом ничтожном поручении. И эти штрафы — медяки, вычитаемые из жалких шиллингов, зарабатываемых слугами, оседали в необъятных карманах миссис Клак, в конце концов превращаясь в бутылку джина. Миссис Клак дружила с миссис Голайтли, поварихой, самой выдающейся из поварих, которая была еще толще домоправительницы, хотя и не такой злобной, ибо иногда ее видели смеющейся. Частенько они сиживали вдвоем у миссис Клак, потягивая огненную жидкость, пока не напивались в стельку. Из-за чрезмерного пристрастия к еде миссис Клак постоянно подлизывалась к своей обожаемой Луизе.

Попечению этой ужасной женщины и вверили несчастную Фауну. Не переставая думать о негритянской крови девочки, миссис Клак ощетинилась, ее свиные глазки, глубоко упрятанные в жирных складках кожи, зловеще заблестели. Выпив еще джина, она вновь обратилась к Луизе:

— Не наше это дело — обсуждать благородных хозяев, душечка, но так ведут себя джентри[16], и нам известно об этом. Нельзя сказать, что поведение миледи в отсутствие его светлости можно одобрить. Тем не менее это зашло слишком далеко — привезти черномазую девчонку и требовать от бедняжки Эбигейл передавать ей свой опыт. Эбигейл, конечно, пальца в рот не клади, она хитра, как кошка, да к тому же шпионит за всеми, но по крайней мере она — одна из нас. Совсем другое — черномазая. Да, да, у нее белая кожа, но все равно она — цветная. И мне не нравится, что я должна учить ее. И еще она дерзкая. Поэтому мне придется пользоваться плеткой. Ведь миледи сама попросила меня, чтобы девчонка не показывалась наверху до тех пор, пока не усвоит, что она не что иное, как ничтожная маленькая рабыня. То есть существо, которое купили, Луиза! Гадость!

Беседа происходила в уютной столовой миссис Клак, где восседали обе женщины. Они тяжело навалились на стол, тесемки их чепцов развязались и неопрятно болтались над столом — словом, отвратительное зрелище.

Перед этим домоправительница затащила упирающуюся Фауну на темный маленький чердак, расположенный над черным ходом.

Совершенно больная и напуганная девочка еще не изучила как следует место своего заключения. Она видела лишь пыльные стены, шероховатый деревянный пол без всякого покрытия и соломенный тюфяк с двумя плохонькими одеялами и подушкой в наволочке из грубой домотканой материи. Мерцающий свет от свечи, зажженной миссис Клак, отбрасывал огромные тени на ободранный некрашеный потолок, всякий раз протекавший во время ливня.

В каморке стоял затхлый запах несвежей старой одежды. Всюду валялись дохлые пауки и мухи. В эту теплую летнюю ночь на чердаке было душно. Совсем недавно чердак занимала несчастная четырнадцатилетняя посудомойка, которую миссис Клак «уработала» почти до смерти. Бедную девочку отправили умирать к ее нищим родителям, прежде чем она создала бы «неудобства» благородным хозяевам, скончавшись под крышей их дома. И она испустила последний вздох в домике своей матери, почти бесплотная от недоедания и издевательств злобной домоправительницы. Это была личная жертва миссис Клак, ибо миловидная девочка, к своему несчастью, привлекла внимание мистера Миллигана, дворецкого, на которого миссис Клак безуспешно бросала томные взгляды.

Вот в эту заброшенную и мрачную каморку, которой леди Генриетта, конечно же, не видела ни разу в жизни, и попала Фауна. Разумеется, здесь было лучше, чем в адском трюме «Морехода». Хотя там по крайней мере Фауна находилась рядом со своим любимым дедушкой и другими похищенными людьми их племени. Конечно, она слышала их жалобные вопли, но могла слушать и их песни, ощущать их слезы и поцелуи на своей маленькой ручке «принцессы». А в этой жуткой, отвратительной каморке девочка была так одинока! Прижав маленькие ладошки ко рту, она с отчаянием осматривалась вокруг, и грудь ее вновь раздирали рыдания, которых она так и не смогла сдержать с тех пор, как покинула будуар миледи.

Миссис Клак сложила руки на гигантском животе. Она обращалась с Фауной, как с каким-то жучком, ползущим по стенке.

— Черномазая! — злобно прошипела она. Огромные бархатные глаза девочки непонимающе воззрились на лицо миссис Клак. Домоправительница разозлилась так, словно этот ребенок каким-то образом забрался под ее гофрированный чепец. — Я сказала — черномазая! — повторила миссис Клак. — Как ты посмела испортить ковер ее светлости, так испоганить его?

Фауна не проронила ни слова. Она словно оцепенела, глядя на ужасную толстуху.

— Тебе известно мое имя? — вопрошала ее мучительница. Девочка отрицательно покачала головой. Тогда миссис Клак нагнулась к ней и затрясла что есть мочи. — Так запомни! Меня зовут миссис Клак. А ты будешь называть меня «мэм». Ты будешь говорить «Да, мэм» и «Нет, мэм», когда я обращусь к тебе. И ты будешь точно выполнять то, что я тебе прикажу и когда я тебе прикажу. Ты слышишь?

Фауна слышала, однако, ошеломленная и испуганная, никак не могла постичь значения сказанных слов.

— Так ты слышишь меня? — грохотала домоправительница.

— Да, — прошептала Фауна.

— Что «да»?

— Я не знаю…

Последовала оглушительная пощечина. Фауна покатилась по полу. Затем с трудом поднялась и, как испуганный зверек, забилась в угол чердака; ее огромные черные глаза мерцали в свете свечи.

— А ну подойди ко мне, черномазая! — потребовала миссис Клак.

Фауна отрицательно покачала головой. Это были скорее страх и замешательство, чем решение не повиноваться. Однако отказ, немедленного послушания поверг миссис Клак в беспредельную ярость. Она не собирается попусту тратить время на обучение этой черномазой девчонки ради удовлетворения причуд ее светлости. И не думает усложнять себе жизнь из-за обуздания этого «мятежа». С нее достаточно капризов двух херувимоподобных хозяйских деток, сейчас невинно спящих в своих изысканных кроватках внизу, в благоуханной детской.

Что Фауна всего-навсего ребенок, привыкший к неограниченной свободе в качестве первой леди в племени ее деда, что она привыкла отдавать королевские приказы и получать немедленное удовлетворение своих желаний — солнечный свет, свежий воздух, достаток, счастье, — это вообще не приходило в голову домоправительнице. А если даже и так, она все равно станет обходиться с Фауной, как с обычной служанкой. Уже кое-что беспокоило миссис Клак, нарушая ее душевное равновесие. Та несчастная девочка, посудомойка, доставила миссис Клак несколько неприятных минут, но та была англичанкой, рожденной добропорядочными простыми людьми. А эта Фауна… (какое отвратительное дикарское имя, думала миссис Клак) она всего-навсего купленная рабыня. Домоправительницу радовало, что она может поступать с ней так, как должно обращаться именно с черной невольницей, неважно, что у нее белая кожа и золотисто-рыжие волосы. А восхитительная красота девочки только усиливала желание миссис Клак поиздеваться над ней.

Следующие несколько минут Фауне казалось, что ад раскрылся пред ней, что ее швырнули в какой-то безумный мир. Ее выволокли из угла, в котором она пряталась. Одежда, заботливо сшитая женщиной в Бристоле, была порвана. Фауну бросили на соломенный тюфяк. Миссис Клак сняла со своей необъятной талии кожаный пояс и начала хлестать им несчастную. Чердак наполнился пронзительными криками боли. Затем ребенок внезапно утих. Дора Клак с затуманенными от бешенства глазами молча взирала на деяние своих рук, которые заныли от потраченных усилий. Девочка лежала молча, не шевелясь. Белая нежная кожа покрылась ярко-красными рубцами. Перевернув ребенка, миссис Клак взглянула на бесчувственное тело.

Домоправительница вовсе не считала, что произошло нечто дурное, однако ей не хотелось повторения истории с несчастной посудомойкой. Ведь Фауна была куплена для ее светлости и нельзя, чтобы она умерла.

Миссис Клак понимала, что зашла слишком далеко в своем желании заставить маленькую рабыню немедленно повиноваться ей.

Она поспешно завернула девочку в одеяло, приоткрыла дверь, чтобы впустить свежий воздух, а затем, бормоча что-то себе под нос, грузно спустилась вниз, держа в руке свечу. Добравшись до своей комнаты, домоправительница послала за Амелией, новой посудомойкой лет тринадцати. Амелия всего несколько недель как поступила на службу к Памфри и надела новенькое платьице с накрахмаленным фартуком. Волосы ее, свирепо укороченные миссис Клак, были упрятаны под домашний чепец. Эту деревенскую девочку родители отдали в услужение от нищеты. Амелия говорила с сильным суссекским акцентом, отличалась редкой худобой, неотесанностью и добротой. Она уже до смерти боялась домоправительницу и всякий раз, видя ее, приседала, как научили сразу по приезде сюда.

Миссис Клак, тяжело дыша от напряжения, приказала Амелии немедленно отправиться наверх с молоком и хлебом для новоприбывшей.

— И не забудь захватить уксуса, чтобы протереть ей виски! — громко прибавила миссис Клак. — Ах, эта отвратительная черномазая девчонка! Приведи ее в чувство, Амелия, и проследи, чтобы она поела. А утром покормишь ее тем, что тебе даст для нее миссис Голайтли. И глаз с нее не спускай! Следи, чтобы она не спустилась с чердака. Когда будешь уходить сама, запри как следует дверь, а ключ отдашь мне. И учти, если она сбежит, тебе придется держать ответ перед ее светлостью И передо мной.

Амелия, задрожав от страха, выдохнула:

— Да, мэм.

Она сделала книксен[17] и упорхнула.

Амелия, как и остальные слуги, уже знала о появлении в доме маленькой невольницы-мулатки. Она взяла хлеб, масло и молоко и понесла на чердак. Своей глупенькой головкой Амелия думала, что рабыня по имени Фауна не что иное, как какой-то зверек, подобно умершей обезьянке ее светлости… или одной из кошек или собак.

И, конечно, она была потрясена, когда вошла на чердак и в свете свечи увидела белую кожу и золотисторыжие волосы девочки, которая к этому моменту уже пришла в сознание и тихо стонала от сильнейшей боли, пронизывающей все ее тело.

— Господи! — вырвалось у Амелии. От удивления она чуть не уронила свечу, сильно облив себе руку расплавленным воском.

Затем Амелия опустилась перед тюфяком на колени и с неловкой нежностью стала промывать Фауне израненную спину. Тупая и невежественная служанка сделала, однако, все, что сделала бы с раненым животным на ферме, где работал ее отец. Вскоре ей удалось немного привести Фауну в чувство, успокоить ее, усадить и даже покормить незамысловатой едой.

Когда Фауна прижалась к своему новому другу и, обливаясь слезами, стала умолять ее не уходить, маленькая посудомойка затрясла головой и со страхом оглянулась.

— Мне надо поторапливаться, дорогая, — бормотала она. — Мне негоже делать то, что не велит миссис Клак.

Фауна ничего не поняла. Она знала лишь то, что снова остается одна в этом ужасном мире слез, страхов, физических страданий и отчаяния. Однако Амелия пообещала ей прийти снова, как только освободится от работы. А тем временем Фауна должна вести себя послушно и делать все, что наказала миссис Клак.

И вот девочка осталась одна в кромешной тьме. Она тряслась в лихорадке и лежала, то дрожа от холода, то в поту от жара, до тех пор, пока рассвет не проник в ее убогую каморку.

Амелия, спустившись вниз, поведала остальным слугам, что «черномазая» оказалась «белая как молоко и к тому же красавица», за что миссис Клак тут же выпорола бедняжку посудомойку до потери сознания.

Слуги прониклись некоторым сочувствием к странной новоприбывшей, хотя никто не смел выражать это вслух. К тому же миссис Клак велела, чтобы никто не виделся с Фауной и не ухаживал за ней, кроме маленькой посудомойки, на которую было возложено беспрекословное выполнение всех приказаний, касающихся новенькой. Целую неделю, днем и ночью, Фауна оставалась запертой на чердаке, и раза два ей наносила грозные визиты сама миссис Клак. И каждый раз домоправительнице удавалось доводить девочку до тяжелого оцепенения, хотя миссис Клак больше не тронула ее и пальцем, ибо боялась, что ее светлость заметит следы побоев на спине рабыни и останется недовольна. Она даже дала Амелии мазь для протирания рубцов. Миссис Клак убеждена, что теперь-то держит Фауну в ежовых рукавицах и девочка отныне будет исполнять все ее капризы. К счастью для миссис Клак, ее светлость не забивала себе голову мыслями о новой игрушке, и так продолжалось примерно две недели, во время которых миледи была чрезвычайно занята балами при дворе и государственными делами, при свершении которых милорд Памфри сопровождал Принца.

Прошло ровно три недели, и Фауну — бледную, молчаливую и совершенно подавленную — вывели с чердака и отправили наверх, к леди Генриетте.

Глава 7

Примерно месяц спустя — в конце июля — его светлость объявил, что, если миледи будет угодно, ему хотелось бы всем домом переехать в загородную резиденцию Памфри, располагавшуюся неподалеку от Хэмптон-Корт[18]. Генриетта охотно согласилась, поскольку крошка Арабелла в последнее время хворала и нуждалась в деревенском воздухе. Памфри-парк был восхитительной резиденцией, выстроенной в стиле восемнадцатого столетия. Кроме того, ее окружал великолепный парк с искусственным озером, где миледи могла в хорошую погоду давать роскошные званые вечера на открытом воздухе.

Наконец все домочадцы упаковали вещи и приготовились к отъезду.

За день до отъезда Генриетта возлежала в шезлонге в своем будуаре. Она выглядела очень эффектно в муслиновом платье из Индии, отделанном вишневого цвета лентами. Ее великолепные темные напудренные волосы крупными локонами ниспадали на обнаженные плечи. Миледи вовсю кокетничала и флиртовала со своим последним избранником.

Энтони Леннокс, сидевший на скамеечке для ног рядом с миледи, держал ее за белоснежные руки и, ежеминутно осыпая их поцелуями, читал свою поэму, посвященную неповторимой красоте предмета его страсти. Миледи громко вздыхала. Известие о том, что его дорогая Генриетта на месяц или даже на два покидает Лондон, было для Энтони страшным ударом. Из-за своей политической деятельности он вынужден постоянно пребывать в столице, хотя, безусловно, будет приезжать в Хэмптон, чтобы встречаться со своей любовницей. Действительно, Генриетта стала его любовницей почти сразу же после званого обеда, данного в честь возвращения Джорджа из Бристоля. Именно здесь, в своем изящном, позолоченном, заставленном цветами будуаре, Генриетта и уступила страстному молодому красавцу, отдав на милость победителю не только свои пухлые красные губы. Разумеется, Энтони отнюдь не был ее первым любовником. В то похотливо-сладострастное время многие титулованные дамы не отказывали себе в любовных развлечениях — моральные устои были очень шатки. Что до Энтони Леннокса, то он впервые наслаждался такой щедростью объятий и ласк, если не считать женщин легкого поведения, о которых он старался не вспоминать в присутствии утонченно воспитанных дам.

Закончив читать поэму и порадовавшись похвалам своей возлюбленной, он начал ласкать ее, а она нежно гладила его по волосам. Генриетте нравилось, когда Леннокс был без парика и косички. Ей хотелось, чтобы мода на парики прошла поскорее, хотя, разумеется, этого не произойдет, пока моду поддерживают Его Величество и принц.

— В Хэмптон-Корте будет немного скучно, но я стану жить ради ваших приездов, милый Тони, — нежно прошептала Генриетта.

— Такой желанной красавице, как вы, вряд ли придется скучать, — произнес он и прибавил: — А что с вашей новой фантазией… Фауной?

Выражение лица Генриетты резко переменилось. Взгляд ее миндалевидных глаз стал злым. Она надула губы и перестала гладить его волосы.

— А, Букашка Джорджа… он так ее прозвал. О, я не знаю, Тони, не знаю… Иногда мне кажется, было бы лучше, если бы он вообще не покупал ее для меня.

— Так продайте ее кому-нибудь, — зевая, произнес молодой человек.

— Вот уж нет. Кларисса Растинторп с ума сходит, чтобы заполучить ее себе.

Энтони рассмеялся, забавляясь неизменностью желания любовницы постоянно возбуждать зависть своей подруги.

— Значит, ее прихоть так и не удовлетворена? — осведомился он.

— Нет, — резко отозвалась Генриетта, пристально изучая свои безукоризненно острые ногти.

И в самом деле, у нее произошло небольшое столкновение с Клариссой после soiree[19], устроенного маркизом и маркизой в их лондонском особняке с целью представить высшему обществу нового выдающегося скрипача. В то время повсеместно царило увлечение Моцартом, вообще музыкальными вечерами. Когда давали концерт, ненавистный маленький Зоббо, с огромным тюрбаном на голове, украшенным настоящим рубином, стоял с серебряным канделябром в руке, освещая солисту партитуру. С другой стороны находилась вторая крошечная фигурка, тоже с канделябром. Это была Фауна, квартеронка, которую Генриетта одолжила Клариссе для этого случая, нарядив ее в своеобразный костюм — маленькой турчанки в широких атласных шароварах изумрудного цвета, под стать тюрбану Зоббо. Лицо девочки полузакрывал яшмак, и, как и ожидала Генриетта, глаза Фауны обворожительно мерцали поверх него. Завершала это оригинальное одеяние круглая бархатная шапочка, надетая набекрень на золотисто-рыжие волосы девочки. Эта пара являла собой впечатляющее зрелище — Фауна, которой совсем недавно исполнилось десять, и Зоббо, шестнадцатилетний карлик. Эффект был ошеломляющим. Впоследствии весь Лондон судачил об этом. А тогда ни одну живую душу не волновал Зоббо, вертлявый и отвратительный, с огромными толстыми губами и черной масляной кожей. Все с ума сходили от Фауны, которую Генриетта впервые выставила напоказ в обществе. Дамы вскрикивали от наслаждения и все до одной завидовали Генриетте. Джентльмены же мечтательно произносили:

— Это миниатюрный houri[20], а через несколько лет… о да!

Фауна, еще ребенок, была очаровательной игрушкой, да и миссис Клак прекрасно выполнила свою работу — когда девочка снова предстала перед миледи, она олицетворяла само послушание и покорность. А поскольку была еще очень юной, то быстро выучилась тому, что от нее требовалось в доме. Ее лучшим качеством, по мнению Генриетты, стало то, что она почти не раскрывала рта. Девочка была молчалива и печальна. Однако печаль удивительно шла ей. Как и говорил супруге Джордж, Фауна умела петь и пела, когда ей приказывали. Она пела странные африканские песни на родном языке, которые миледи успокаивали, а для ее друзей оказались редчайшим развлечением. Однако ее ранняя женственность и привлекательность, определенно, становились в глазах миледи крупным недостатком. Несмотря на нежный возраст Фауны, ее пальчики были настолько ловкими и изящными, что она быстро сменила Эбигейл в роли массажистки и магически действовала на миледи, когда та страдала болями — в дождливую погоду Генриетту помучивал ревматизм. А также Эбигейл (весьма неохотно, но не осмеливаясь протестовать) учила Фауну завивать локоны миледи, умело используя для этого щипцы, полировать ногти на руках и ногах хозяйки до совершенного блеска. Фауна умела натирать драгоценные камни, чтобы они ярко сверкали, — этому она обучилась еще на родной земле. Когда разрывались нити жемчужных бус миледи, никто в доме не умел нанизать их снова с такой скоростью и проворством, как Фауна. Девочка украшала званые вечера, стоя за спиною миледи, когда та ела, и держа веер, букет или накидку. Она выполняла бесчисленное количество мелких поручений, выезжая вместе с миледи верхом в парк или прогуливаясь с ней пешком по магазинам, неся симпатичную золоченую корзиночку, в которую затем складывались покупки.

И всегда, куда бы и когда бы они ни шли, люди изумленно смотрели на них или издавали восхищенные возгласы, пораженные сказочной красотой девочки. Генриетта весьма потворствовала этому, наряжая Фауну в самые разнообразные одежды. Клетчатые шотландки. Восточные чадры и юбки с фижмами времен Елизаветы I[21]. Атлас, шелк и кружева. Шляпки с перьями. Одетая как кукла, Фауна временами выглядела нелепо. Иногда миледи наряжала ее как нимфу, в древнегреческое одеяние; иногда — на туземный манер, зачерняя ее кожу и почти не одевая вовсе, когда детское тело было прикрыто лишь бусами, которые Фауна сама же и нанизывала. И вот однажды, простояв почти нагишом за спиною миледи на пронизывающем ветру, Фауна подхватила жестокую простуду, и целую неделю ее лихорадило. Генриетта, в страхе лишиться ее, сообразила, что в будущем следует одевать девочку потеплее.

Все это чрезвычайно забавляло миледи. Особенно когда знаменитые художники стали просить ее милостивого разрешения написать портрет девочки, а один из ведущих авторов шаржей поместил ее изображение в своей книге. В глазах общественности Генриетта всегда царила среди хозяек домов высшего общества и до появления Фауны. Но теперь! Теперь о ней говорили и писали так много, что Джордж Памфри начал находить это довольно неловким, особенно когда выслушивал в клубе довольно непристойные предположения насчет родителей Фауны и всяческие остроты, на которые ему приходилось с улыбкой отмалчиваться. Что до Генриетты, так она просто не могла жить без всего этого. Она наслаждалась. Пока ей не сообщил один из ее слуг, что Миллиган как-то ночью пытался вломиться в спальню девочки. Миссис Клак, заставшая его за этим гнусным занятием, осыпала слугу бранью и намекнула миледи (трясясь от жгучей ненависти к Фауне), что квартеронка имеет все задатки женщины легкого поведения и даже, несмотря на такой нежный возраст, спровоцировала Миллигана. Миледи верила ей лишь наполовину, несмотря на то, что видела бархатные глаза Фауны, направленные в сторону Джорджа, и досадовала на реакцию супруга на этот взгляд. А однажды вечером возник небольшой скандал. Джордж о чем-то ласково заговорил с Фауной, и глаза девочки наполнились слезами, поэтому он подозвал ее к себе, осведомился, как она поживает. Девочка бросила испуганный взгляд на Генриетту, которая надменно вздернула подбородок, после чего девочка неожиданно оцепенела, словно опасаясь вымолвить хоть слово. Тогда Джордж нежно обнял ее за плечики и, назвав ее «бедная миленькая Букашка», спросил, почему у нее такой грустный вид. Она зарыдала, и Генриетта приказала ей убираться вон. Джордж слабо запротестовал и осведомился, действительно ли Генриетта хорошо обходится с ней, поскольку ему показалось, что девочка похудела и стала более печальной. И тогда Генриетта набросилась на него с гневной тирадой.

Разве она не одевает в красивую одежду эту жалкую рабыню? Разве она не разрешает ей большую часть времени находиться в роскоши, следуя за ней, Генриеттой, повсюду? Да как только смеет его сиятельство даже вообразить, что девочка несчастна? Или что она худая… ведь миссис Клак утверждает, что она ест как лошадь. К тому же ее очень трудно обучать чему-либо, у нее нет чувства такта в соблюдении элементарных норм поведения и вежливости. А также чувства благодарности за огромную доброту, которую к ней проявляют.

Лорд Памфри, весьма недолюбливавший миссис Клак, несмотря на то, что очень ценил ее умение управлять домом, подумал: есть ли вообще что-то, за что девочка должна быть благодарна? Однако он не осмелился вмешаться. Правильно или нет он поступил, купив девочку и подарив ее Генриетте, Фауна являлась собственностью его жены. Он уже понял, что ее светлости весьма не нравилось, когда он слишком часто или слишком ласково заговаривал с ее «игрушкой». И несмотря на то, что милорд не обладал слишком ярким воображением, для него было очевидно, что, хотя Генриетта и находит забавным наряжать и повсюду водить за собой девочку, для несчастной маленькой квартеронки все это очень утомительно, а часто и унизительно.

После этой сцены Генриетта запретила Фауне вообще разговаривать с его светлостью и с какими-либо другими джентльменами, пока ей этого не позволят.

«Нет, — думала Генриетта этим вечером, проведя несколько часов со своим молодым любовником, — этот запрет не удержит Фауну, хотя пока она еще ребенок. Ее красота и явная привлекательность для противоположного пола скоро будут таить в себе очень большую угрозу».

И другие «невзгоды» приходилось претерпевать «бедной Генриетте» с тех пор, как в доме появилась Фауна. Иногда Генриетта брала квартеронку на легкие завтраки к Клариссе. Кларисса, в свою очередь, постоянно являлась в особняк Памфри. В такие часы миледи испытывала неприятное чувство из-за Фауны, поскольку тяжко ненавидела Зоббо: когда этот гнусный чернокожий карлик оказывался рядом с девочкой, он буквально пожирал ее своими выпученными глазами, самым вульгарным образом разглядывая ее. Такое бурное проявление страсти к золотоволосой квартеронке вызывало у обеих дам громкие взрывы смеха. И одна из самых непристойных мыслей благородных леди заключалась в том, чтобы, когда Фауна станет старше, выдать ее замуж за крошечного нубийца, к чему Зоббо отнесся с явным одобрением. Однако, когда об этом сообщили Фауне, девочка стала молочно-белой и отнюдь не походила на равнодушную «куклу». Генриетта неожиданно осознала, что увидела в девочке оскорбленную донельзя женщину.

Фауна, с красным от гнева лицом и горящим взором, топнула ножкой и проговорила, пристально глядя на Зоббо:

— Не прикасайся ко мне. Убирайся вон! Я никогда не выйду за тебя замуж! Никогда! — кричала она, добавив еще несколько слов на африканском наречии, которых никто, кроме Зоббо, не понял. С громким плачем он тут же повалился Клариссе в ноги и зашептал, что его страшно обидели, что квартеронка заявила, будто она произошла из более светлой и чистой расы, чем он, и что если бы они находились сейчас в Африке, то люди из племени ее дедушки утопили бы его. Обеим дамам все это казалось безумно забавным, однако уже тогда между лучшими подругами возникло некоторое недовольство. Кларисса стала защищать своего Зоббо и потребовала от Фауны извинений перед ним, но девочка наотрез отказалась. Генриетта залепила ей пощечину, однако и это не подействовало. Очевидно, Фауна приготовилась покорно сносить издевательства миссис Клак, зависть и презрительные насмешки остальных слуг (а особенно Эбигейл) и даже с готовностью принимать побои, однако, как твердо заявила девочка, она ни за что не выйдет замуж за Зоббо, когда станет старше.

Генриетта рассказала об этой сцене Джорджу. И он весьма опрометчиво встал на сторону своей Букашки:

— Душа моя, предположив такое, вы зашли слишком далеко. Все-таки у девочки английская кровь, и выдавать ее замуж за этого маленького монстра Клариссы — весьма необдуманно.

Тогда своенравная леди Генриетта спросила:

— Почему? Разве Фауна не с тех же берегов Африки? Почему его светлость считает, что ей нельзя выйти замуж за Зоббо, а если не за него, то за кого-нибудь подобного?

— Я не знаю, кто станет ее мужем, и вообще сейчас она еще слишком юна для этого, — промолвил милорд. — Однако если вам угодно знать мое мнение, то я не представляю ее брошенной во власть этого уродливого черномазого. — Последние слова лорд Памфри произнес довольно резко для него.

За это высказывание миледи заставила лорда Памфри расплатиться тем, что по крайней мере на две недели изгнала его из своей постели и в течение этого времени не только не выказывала благосклонности по отношению к Фауне, но и назло милорду приказала миссис Клак постоянно занимать девочку работой на кухне. У девчонки слишком большое самомнение, считала миледи.

Находясь в немилости, одетая не в красивые платья, которые, она, с одной стороны, презирала, а с другой — любила, а в грубую одежду служанки, как Амелия, Фауна проводила долгие часы на кухне, чистила картошку и делала другую грязную и утомительную работу. Все это чрезвычайно нравилось миссис Клак и особенно Эбигейл, которая не упускала случая злобно ущипнуть или ударить Фауну, завидуя ей всякий раз, когда миледи звонком призывала девочку к себе.

В конце концов миледи уступила и согласилась с Джорджем, что и речи быть не может о браке между Фауной и Зоббо. Тогда коварная Кларисса предложила: может, было бы недурно послать Фауну в ее владения, чтобы та получше познакомилась с Зоббо. Генриетта наотрез отказалась. Она прекрасно понимала замысел Клариссы: любым путем раздобыть Фауну для себя! Генриетта вернула Фауне свою благосклонность и теперь придумывала новые обязанности для девочки, новые варианты появления Фауны на людях, что, естественно, привлекло бы внимание общества к самой Генриетте.

Однако, возлежа в объятиях своего возлюбленного и выслушивая его страстные уверения в любви, Генриетта раздраженно вспоминала о последнем званом ужине, состоявшемся неделю назад и ставшем для нее весьма и весьма неуспешным.

Глава 8

Много времени прошло, пока в Лондоне не прекратились разговоры о той ночи в гостиной Генриетты, в ее знаменитой гостиной с затянутыми в атлас стенами и наполненной богатствами рода Памфри. Ровно в полночь Генриетта пригласила гостей за огромный полированный круглый стол в середине залы, на который двое слуг водрузили гигантский, поражающий своим великолепием, покрытый сахарной глазурью торт. Все свечи в гостиной были погашены, кроме тех, что освещали стол. В полумраке лишь тускло мерцали драгоценности, украшающие дам.

Большинство джентльменов были навеселе. Сам хозяин, устав от званого ужина супруги, удалился в угол гостиной и сидел с сэром Гарри Роддни, склонившись над шахматной доской. Милорд пришел в негодование, когда, собравшись сделать смелый ход, обнаружил, что гостиная погрузилась в полумрак.

— Ну что еще там придумала моя Генриетта? — прошептал он молодому баронету, сидящему напротив.

Вскоре милорд узнал, в чем дело, — Генриетта неожиданно поманила молодого красавца Роддни к столу.

— Идите к нам, у вас есть шпага, — проговорила она, одарив баронета любезной улыбкой. — Вы должны разрезать торт. Разрезать мягко, медленно… вон там, где вы видите полоску из засахаренного миндаля… и очень осторожно, чтобы ни в коем случае не отклониться ни вправо, ни влево от этой полоски.

Сэр Роддни небрежной походкой приблизился к столу. Остальные гости расступились, освобождая ему дорогу. Сэр Гарри был весьма популярен в определенном кругу: знаменитый повеса, близкий приятель Красавчика Браммеля, распутный молодой человек, растрачивающий свое время и состояние на азартные игры, вино и женщин. Как и мистер Браммель, он огромное внимание уделял своей одежде. И этой ночью выглядел просто неподражаемо в атласном камзоле цвета бордо с огромными вышитыми манжетами, украшенными гигантскими золотыми пуговицами. Поверх своих каштановых волос сэр Гарри носил аккуратно завитой парик. Глаза у него были удивительные: ярко-зеленые под черными бровями и с поразительно длинными и пушистыми ресницами, как у женщины. Лицо изумительно тонкой лепки почти всегда было бледным. Его можно было бы назвать женственным, если бы не квадратный волевой подбородок и по-мальчишески упрямо сжатые губы. Сэр Гарри был также самым знаменитым фехтовальщиком в стране. Несколько поколений мужчин его семьи были азартными дуэлянтами, и Гарри Роддни не имел равных в этом искусстве, даже если сильно напивался.

Незамужние девушки его круга одновременно восхищались им и боялись его. Мужчины постарше завидовали его успеху у женщин и искусству владения шпагой, а некоторые из забияк глубоко раскаивались, столкнувшись с его жестким характером. Ходили слухи, что его дядя по материнской линии, сэр Артур Фэри, экс-губернатор Гибралтара, коему Гарри приходился наследником (его родители скончались), пригрозил строптивому племяннику, что лишит того наследства, если он не изменит образа жизни. Светские матроны, надежно укрытые в своих цитаделях, соперничали между собой, добиваясь его расположения, страстно желая сладостных «страшных» мгновений и находя сэра Гарри слишком трудным объектом для завоевания. Казалось, он намного счастливее чувствует себя в компании мужчин, круглые сутки играя в фараон, или целуя продажных женщин в публичных домах, нежели в обществе светских дам.

Но, несмотря ни на что, сэр Гарри был лакомым кусочком любого званого вечера, и, хмельной или трезвый, он обладал проницательным умом, дерзким языком и сказочно красивой внешностью, перед которой могли устоять немногие женщины. Для Памфри пользы от этого распущенного молодого повесы было мало, если не считать его высокого мастерства в шахматной игре.

Этим вечером сэр Гарри был не очень пьян. Просто он сильно устал. Все вокруг ему наскучило. Он не получал наслаждения даже от шахматной игры. Ибо утром, когда он в спальном халате еще нежился в постели у себя дома, в особняке, расположенном близ Сент-Джеймского дворца[22], его буквально замучили своими визитами кредиторы: портные, изготовители париков, сапожники, множество лавочников, которые, разумеется, горели желанием дать красавцу Гарри Роддни кредит, но также стремились получить и несколько золотых гиней. Какое же это было расстройство… к тому же все могли видеть через приоткрытую дверь премиленькую Полли Теддингтон, которая все еще лежала в его кровати. Проснувшись, она взвизгнула и натянула на себя простыню, хотя не потрудилась скрыть от любопытных взоров симпатичное распутное личико и часть восхитительной белой груди. А рядом стоял сконфуженный слуга сэра Гарри, заламывающий руки от позора.

Одежды сэра Гарри и Полли валялись на полу спальни. Его письменный стол орехового дерева с медной инкрустацией был завален проклятыми счетами. Сэру Гарри пришлось увиливать и отшучиваться перед лицом наглых визитеров, пока он натягивал на себя зеленые брюки и камзол и облачался в высокие зеленые же сапоги. Поверх матовой ширмы он наблюдал, как посетители, прохаживаясь, оценивающе разглядывали его objets d’art[23], словно их уже выставили на продажу. Серебро и черепаховые шкатулки, изделия из слоновой кости и бонбоньерки. Графины и стаканы, часы из золоченой бронзы и канделябры… Один из мерзавцев даже имел наглость подкинуть на ладони большие золотые часы сэра Гарри, словно определяя их вес. Надо что-то сделать, чтобы утихомирить их… как следует напоить вином, потом еще, а потом дать искреннее обещание расплатиться по счетам до конца месяца… При помощи своего безграничного обаяния, которое сэр Гарри всегда пускал в дело в подобных случаях, при помощи льстивых уверений и бойкого языка, поклявшись, что его дядя уплатит по каждому счету, Гарри в конце концов избавился от незваных гостей.

Затем ему пришлось избавиться и от Полли. Ее бесхитростная болтовня и чисто чувственное обаяние раздражали его, когда все мысли были заняты финансовыми проблемами. Снова избавившись от одежды, он бросился принимать холодную ванну, размышляя, как получше подольститься к дяде Артуру. Это будет весьма непросто, ибо в их последнюю встречу старик твердо заявил, что, если Гарри не бросит своего экстравагантного и беспутного образа жизни и не снизойдет до какой-нибудь работы, он больше не получит ни пенса.

С помощью длительной поездки верхом, а затем — турецкой бани Гарри вместе с потом вывел из себя горячительные пары и остатки раздражения. А затем, вечером, появился в гостиной леди Памфри. Он не очень жаловал леди Генриетту с ее миндалевидными глазами. Подобные ей дамы были для него слишком фальшивыми. Он мог провести с этими баловнями судьбы приятный вечер, потанцевав час-другой, однако презирал их лень, непорядочность, супружескую неверность. Как и многие другие мужчины, которые вели беспорядочную жизнь, он находил подобные привычки отвратительными в особах противоположного пола (если женщина не была «жрицей любви») и поэтому страстно желал отыскать женщину не только красивую, но и добропорядочную, что, похоже, было почти невозможно в Лондоне 1797 года от Рождества Христова, так же как невозможно достичь заснеженных вершин Гималаев.

Разумеется, Гарри уже был наслышан о маленькой невольнице, привезенной Джорджем Памфри супруге из Бристоля. Он еще не видел ее, если не считать двух-трех раз, когда ему довелось издали наблюдать, как она, одетая в причудливый костюм, садилась в экипаж рядом с элегантной леди Генриеттой и ехала по Пиккадилли[24]. Он предполагал, что встретится с ней сегодня вечером. Но пока она еще не появлялась, и он решил, что ждать больше не стоит. К тому же страшно болела голова, что было необычно для Гарри, обладающего крепчайшим здоровьем, несмотря на попытки расшатать его при помощи долгих ночных кутежей.

Проведя по губам платком с кружевами, Гарри лениво подошел к столу миледи, остановился и пронзил шпагой толстый слой сахарной глазури. И тут он услышал приглушенный крик. Молодой человек резко повернулся к хозяйке дома.

— Клянусь Богом! Внутри торта живой человек! — воскликнул он изумленно.

Генриетта одарила красавца баронета очаровательной улыбкой.

— А вы разрежьте торт там, где сахар разделяется миндалем, и мы с вами увидим, что там, сэр Гарри.

Воцарилась тишина. Все взгляды обратились к монументальному торту. Атмосфера стала напряженной от ожидания. Пожав плечами, Гарри погрузил лезвие шпаги прямо в торт там, где проходила полоска из миндаля. Ко всеобщему изумлению и ликованию, из сладких глубин этого хитрого кулинарного сооружения вдруг появилась маленькая фигурка, уже достаточно известная друзьям и знакомым Генриетты.

— Фауна! Это же Фауна! — загудела изумленная толпа. Лицо Гарри окаменело. Он замер, его всегда бледные щеки покрылись румянцем, и он пробормотал себе под нос:

— Господь всемогущий, ведь я же мог пронзить это дитя!

Сэр Гарри был человеком вспыльчивым, он резко повернулся к Генриетте, с победоносным видом принимающей поздравления от гостей.

— Мадам, неужели вам кажется забавным, что я чуть не нанес смертельную рану этой несчастной девочке?

Улыбка исчезла с лица Генриетты. Снова воцарилась мертвая тишина. И девочка, спрятанная в торте (по правде говоря, она сидела там в сравнительной безопасности, свернувшись калачиком достаточно далеко от миндальной полоски), стояла теперь неподвижно и молчаливо. Сверкающие зеленые глаза Гарри Роддни внимательно осматривали ее с ног до головы. Несмотря на то, что он пришел в ярость, все его существо мгновенно наполнилось невольным восхищением при виде поразительной красоты квартеронки. Вот так, наверное, подумал он, Афродита встала из пены… как Фауна появилась из сладкого лона торта, одетая лишь в прозрачное шелковое одеяние, с обнаженными прелестными руками и ногами. Ее длинные вьющиеся золотисто-рыжие волосы шелковым водопадом рассыпались по еще не оформившейся груди. Ее смиренный взгляд, Полный печали, которая не покидала ее в последнее время, сейчас был обращен к зрителям. Изящные руки были сложены, а запястья скованы тонкой золотой цепочкой, отчего девочка выглядела еще более подавленной. «Но до чего же красивы эти черные огромные глаза, мерцающие в тусклом свете свечей», — подумал молодой человек. Глубочайшая грусть всего облика Фауны поразила сэра Гарри до глубины души.

— Маленькая невольница, закованная в цепи, спрятанная внутри торта… какая милая аллегория, — прошептала одна из дам и громко захихикала.

— Браво, Генриетта! — воскликнула другая дама, а Энтони Леннокс стремительно бросился к миледи, схватил ее руку и с чувством поцеловал.

— Великолепно! А до чего оригинально! Это какое-то чудо мастерства вашего кондитера, дорогая!

Слова Энтони Леннокса потонули в громком хоре одобрений и восхищения.

Генриетта, уязвленная тоном сэра Гарри, гордо вскинула голову в шляпке, украшенной драгоценностями и перьями, и сделала вид, что не обратила внимания на упрек молодого баронета. Подойдя к нему, она протянула сэру Гарри крошечную шелковую сумочку.

— Вот здесь, Гарри, вы найдете ключик от замка цепи, которая сковывает руки моей маленькой рабыни. Вы освободите их, и тогда она споет и станцует для вас. Вы будете очарованы, уверяю.

С каменным лицом сэр Гарри достал ключик, подошел к девочке и освободил ей руки. Затем швырнул ключ и цепочку на стол и холодным тоном обратился к хозяйке дома:

— Было весьма приятно участвовать в освобождении вашей невольницы, если это можно назвать освобождением, однако меня по-прежнему не покидает ужасная мысль, что я мог бы стать причиной смерти или тяжелого ранения этого ребенка. Прошу прощения, но я завершу партию с милордом, а затем с вашего разрешения откланяюсь.

Словно капли льда эти слова прорезали жаркую атмосферу сверкающей бриллиантами гостиной. Некоторые гости затаили дыхание. Затем раздался приглушенный смешок, очень быстро затихший. Генриетта вне себя от ярости смотрела вслед молодому баронету, догадываясь, что это засмеялась ее преданная Кларисса. Кларисса, которую она намеревалась поразить! Ведь Генриетта была так довольна собой, своей идеей — подать роскошный торт со спрятанной внутри него Фауной. К тому же, когда сэр Гарри разрезал торт по ее указанию, острие шпаги не причинило девочке никакого вреда. И со стороны баронета было просто чудовищно пытаться испортить ей триумф и унизить ее перед столь представительным обществом.

Леннокс спас ее репутацию. Он вытащил Фауну из недр огромного торта, поставил девочку на стол и протянул ей бокал вина.

— Певчая птичка должна испить это, а потом спеть всем нам песню в честь милосердной и доброй леди, которой она очень многим обязана! — провозгласил он.

Раздался взрыв аплодисментов. Фауна покорно отпила глоток вина. Всеобщее напряжение постепенно ослабевало. Генриетта вновь почувствовала облегчение, к ней вернулось прекрасное расположение духа, особенно когда Кларисса подскочила к ней и прошептала:

— И как я не догадалась посадить в торт Зоббо… в шоколадный торт?

Все расхохотались. Однако Фауна, не обращая на присутствующих никакого внимания, смотрела в сторону высокого красивого молодого человека в камзоле цвета бордо, глаза которого взирали на нее скорее с жалостью, нежели с любопытством, когда он освобождал ее запястья от золотой цепочки. Она до сих пор ощущала какую-то необычную нежность его пальцев. А сейчас он снова сидел в полумраке, согнувшись над шахматной доской напротив Джорджа Памфри. Фауна пыталась рассмотреть его в темноте. Словно ей хотелось запечатлеть в памяти каждую черту его лица, чтобы не забыть никогда, как не забыть и то страшное мгновение ужаса и потрясения, когда он мог ранить ее острием шпаги. И действительно, когда шпага пронзила сахарную оболочку торта, она не смогла не вскрикнуть от страха. Ее маленькое сердечко едва не разорвалось. О, как это было ужасно, когда миссис Клак с миссис Голайтли скрутили ее по рукам и ногам, согнули в три погибели и силой запихнули в кратер гигантского торта, предварительно сковав ее запястья цепочкой, которую их хозяйка приказала специально заказать для этого случая. При этом злобные женщины всячески угрожали ей, приказывая сидеть внутри торта тихо и не шевелясь. И, затаив дыхание, она сидела в этой жуткой тьме, пока миссис Голайтли заливала верхушку торта сахарной глазурью.

Они проделали в торте несколько маленьких дырочек… чтобы она совсем не задохнулась во время пребывания в своей сладкой тюрьме.

Амелия, ее единственный друг в этом страшном доме, все-таки осмелилась быстро подбежать к ней и прошептать слова утешения и сочувствия. Даже ее недалекий умишко осознавал весь ужас, обуревавший детскую душу Фауны. Возможно, если бы леди Генриетта хорошенько задумалась над всем происходящим, она не стала бы обрекать маленькую невольницу на такие мучения. Однако она затеяла это «представление» точно так же, как затевала и все остальное, связанное с маленькой Фауной, — бездушно, бессердечно, не заботясь о последствиях и предчувствуя лишь драматический эффект и взрыв аплодисментов, восхваляющих ее остроумие и неординарность.

Став игрушкой Генриетты, Фауна постепенно теряла свою личность, индивидуальность и наконец окончательно лишилась их. Вначале ее окружали роскошь и красота, которые царили вокруг ее светлости, ибо Фауна принимала участие почти во всех развлечениях миледи. Конечно, это было несравненно лучше, нежели сидеть взаперти на чердаке среди дохлых жуков и мух или выполнять тяжелые обязанности на кухне. Но почти всегда девочка неимоверно уставала от долгих званых вечеров в отличие от менее чувствительного и грубого Зоббо, получавшего от этого огромное удовольствие. Фауна пребывала в постоянном напряженном ожидании, ибо никогда не знала, что взбредет миледи в голову: ласково погладить ее по голове и угостить конфетами или с размаху ударить по щеке рукою, унизанной бриллиантами. Да еще Эбигейл со своими вечными злобными щипками! Несколько раз пришлось вынести довольно жестокие избиения со стороны злобной миссис Клак, правда, та не особо зверствовала, опасаясь, что на нежной коже девочки останутся следы побоев.

Иногда Фауне приходилось очень много есть. А на одном званом ужине каждый из гостей насильно впихивал в нее еду и вино, так что потом ее стошнило. Временами миледи вообще не посылала за ней, и Фауна в эти дни страдала у себя полуголодная. А как-то ночью миледи продержала ее до утра возле себя. Тогда леди Генриетта отправила спать Эбигейл, а Фауне приказала сидеть с ней. Миледи переутомилась, объелась и перепила и, зная, что никто лучше Фауны не усыпит ее, вызвала девочку, которой пришлось всю ночь растирать нежными пальчиками виски и ноги миледи, пока та не соизволила уснуть.

Только после этого Фауне было позволено уйти в свою каморку, куда она, измученная, побрела, чтобы ухватить хоть несколько часов целительного сна. Однако рано утром ее грубо растолкала миссис Клак, которой очень нравилось подражать манерам своей хозяйки. Ничто не вызывало у девочки большего отвращения, чем обязанность расчесывать безобразные сальные лохмы миссис Клак, массировать ее жирное брюхо и покрытое бородавками лицо. Она предпочитала до блеска оттирать каменный пол в подвале, нежели касаться отвратительного тела миссис Клак. Однако она усвоила, что ни в коем случае нельзя пожаловаться ее светлости, рассказать ей про все унижения и побои. Фауна научилась подчиняться, смиряя свой гордый характер и покорно снося свое рабское положение в этом огромном особняке. Каждый, кто хотел унизить или посмеяться над нею, называл ее черномазой. Еще совсем дитя, она подсознательно стала бояться своей африканской крови и ненавидела ее, испытывая крайнюю неприязнь к чистокровным неграм, таким, как Зоббо. И еще ее начало обуревать страстное желание стать совершенно белой… и свободной, пусть как эта невзрачная, забитая и тупоумная посудомойка. Желание абсолютно безнадежное.

Фауна все больше и больше ненавидела свою экзотическую красоту и мечтала о том, чтобы огромные черные глаза, выдававшие ее происхождение, сменили свой цвет на голубой, как у англичан. Она уже больше не думала с любовью и печалью о дедушке и не испытывала жгучей ностальгии по африканским берегам, где когда-то жила так счастливо. Все это осталось в прошлом, пришло время мучений, унижений и позора. Она слишком много вынесла и мало что позабыла. Теперь ее обуревало острое, мучительное желание: освободиться от оков рабства, приобрести власть и могущество (фантастическая и отчаянная надежда) и самой победоносно поставить ногу на корчащееся тело одного из тех, кто истязал ее, издевался над ней и заключил в неволю.

Из-за этой постоянной и мучительной мысли она становилась все бледнее, тоньше и молчаливее. И вот сейчас, стоя на столе, куда ее поставил Энтони Леннокс, она напряженно (как это часто бывало с ней в последние дни) размышляла о том, как бы ей избежать еще большей боли. Однако даже сейчас она не могла отвести пристального взгляда от лица человека по имени Гарри Роддни. И, повинуясь приказу хозяйки, она запела, запела одну из африканских песенок и пела исключительно для него. Ее сердце, несмотря на переполнявшие его боль и отчаяние, от волнения забилось так сильно, так страстно, как не могло бы забиться у европейской девочки ее возраста. Оно переполнялось зрелой и первобытной страстью, взращенной в ней африканскими джунглями и расой ее деда. Сегодня ночью она уже была не ребенком, а юной женщиной… она, которой совсем недавно исполнилось всего одиннадцать лет (в краалях ее родины в двенадцать уже выходили замуж), и песня, лившаяся из ее уст на родном языке, была исполнена печальной призывной красоты и была обращена к слуху Гарри Роддни. Этой ночью в душу Фауны заронилось зерно того, что стало самой сильной страстью в ее жизни. Хотя Гарри и слушал эту песню, он не мог понять ее слов. Но этот грустный певучий голос растрогал его, как и вид расцветающей красоты и трогательной беззащитности. Внезапно его красивые сильные пальцы передвинули ферзя из слоновой кости, и фигура осталась незакрытой. Тут же Джордж Памфри схватил ферзя и бросил его в коробочку.

— Вы проиграли, Гарри! Что это с вами сегодня? — удивленно осведомился он.

Роддни молча поднялся, резко поклонился и, пробормотав извинения, покинул залу. Уходя, он даже не взглянул на маленькую квартеронку. Но, пока он уходил в ночь из особняка Памфри, нежный призывный голосок так и преследовал его, приводя в сильное волнение.

Глава 9

Однажды темным промозглым февральским утром 1803 года Фауна открыла глаза и, как обычно, с преогромным усилием заставила себя окончательно проснуться; затем уселась на кровати и зажгла свечу, стоявшую на полу подле нее.

Несколько секунд она просидела, сгорбившись и дрожа от холода в ситцевой ночной рубашке, закутывающей ее до самого подбородка. Потом поднесла ледяные ладошки к пламени свечи, пытаясь извлечь из него хоть немного тепла.

Холод острыми иглами пронизывал до костей все ее тело. Когда наконец она скинула с себя грубое домотканое одеяло и, зевая, подошла к маленькому оконцу, выходящему на задний двор, она увидела, что земля и плоские крыши домов побелели от снега. Весь Лондон как бы покрылся белой холодной простыней. Была половина шестого утра, и в этот ранний час еще светила бледная зимняя луна. Рассвет пока не наступил. Молодая невольница поспешно натянула на себя белье, корсет, нижнюю юбку, темно-коричневое шерстяное платье с завязками на спине, а на плечи набросила небольшую черную шаль, концы которой крест-накрест закрыли ее маленькую, красиво округлившуюся грудь.

Разбив тонкую корку льда в кувшине, она побрызгала водой лицо, наспех прошлась гребнем по длинным блестящим волосам, затем заколола их и подобрала под муслиновый чепец.

Фауне уже исполнилось шестнадцать; она не знала своего точного дня рождения, но ее возраст был известен мистеру Панджоу (который, в свою очередь, сообщил его лорду Памфри), так что и она примерно знала, сколько ей лет.

Вот уже почти пять с половиной лет девочка жила под этой крышей и не знала другого дома, если не считать загородного замка рода Памфри, куда она выезжала со всеми домочадцами милорда.

Эти пять лет стали годами многих открытий для Фауны; и эти открытия оказались для нее предметом постоянных страданий.

За пять с половиной лет она поняла, что это значит, когда твое тело и душа принадлежат тем, кто купил тебя, словно вещь. Она изведала, что это такое — не иметь никакого общественного положения. Она совершала свои открытия под угрозой плетки, слушая бесконечные свирепые запугивания миссис Клак, становясь объектом бессмысленной жестокости равнодушной ко всему леди Генриетты. Фауна познала, что значит страдать от тиранства и издевательств и при этом смиренно повиноваться, не делая никаких попыток взбунтоваться. Ибо у нее не было ни родных, ни друзей; никого, кроме, может быть, самого милорда, однако Генриетта понимала это, и милорд не часто встречался с девочкой. У нее не было друзей даже среди слуг. Простая и добрая Амелия покинула особняк Памфри два года назад, наконец покончив со своим бедственным положением: она вышла замуж за рабочего с фермы и тем самым обрела свою свободу и счастье.

Фауна, плача, прощалась со своей единственной защитницей в этом огромном доме, где все презирали ее из-за негритянской крови.

С малых лет девочка привыкла, что ее единственными компаньонами стали страх и страдание. Теперь же, когда она повзрослела и расцветала прямо на глазах, с каждым годом становясь все более грациозной и женственной, она все отчетливее угадывала грядущие опасности и ловушки на своем жизненном пути.

Эти опасности возникли с тех пор, как ей исполнилось четырнадцать. Она замечала, как мужчины поглядывают на нее, даже из самых низов, такие, как парни с кухни или кладовой, мелкие торговцы. Многие таращились на нее похотливо и гнусно, и она стала опасаться мужчин. Сначала старший слуга, Миллиган, пытался вломиться к ней в спальню, за что был уволен. Затем молодой мужчина, занявший его место, тоже не упускал случая поймать молодую квартеронку в каком-нибудь темном закоулке дома, в буфетной или кладовой, хотя всякий раз Фауне удавалось ускользнуть. К счастью, по крайней мере хоть в этом на ее стороне оказывалась миссис Клак. Ничто не приводило эту достопочтенную даму в большую ярость, чем жаждущие взгляды мужчин, обращенные на Фауну.

Как хорошо было бы для Фауны, если бы она походила на Кэрри — некрасивую прыщавую толстушку, сменившую на кухне Амелию. Кэрри была одногодкой Фауны и делила с ней ее каморку. Она никогда не умывалась до тех пор, пока ее не заставляли, и постоянный дурной запах, исходивший от ее тела, угнетал чувствительное обоняние Фауны. Кроме того, Кэрри была глупая и льстивая и доносила на Фауну миссис Клак. Девочка презирала Кэрри, сразу распознав в ней врага. Но она также понимала, что Кэрри просто завидует ей, завидует исключительной красоте своей соседки по каморке. Ничто не радовало ее так, как возможность унижать Фауну, насмехаться над тем, что Фауна — квартеронка. Кэрри было неважно, что Фауна уже в пять с половиной лет умела говорить, словно благородная леди, и обладала природным достоинством и гордостью, которые крайне редко покидали ее. Кэрри принадлежала к тем, кто любит подолгу валяться в постели. Именно Фауна должна была ранним утром приносить чай миссис Клак, та, зная, какое это унижение для квартеронки, заставляла ее подавать чай заодно и грубой, ленивой посудомойке.

Все эти мелкие знаки презрения, постоянно выказываемые Фауне, растянулись на долгие годы. Однако под молчаливой маской повиновения и покорности, с которой девушка принимала все издевательства, горело жаркое пламя негодования. Под маской смирения скрывались великая гордость и неистовая жажда свободы. Она не будет… она не может жить вот так всю оставшуюся жизнь! Без любви, нежности, дружбы, без счастья, к которым так стремилось ее юное сердце.

Наверное, никто не знал — да и не желал знать, — что уже в шестнадцать лет у Фауны проявились определенные задатки. Что бы там ни говорили и ни делали в этом доме, Фауна была создана для любви и радости. И она осознавала это. Иногда наступали мгновения, когда она истово желала поменяться местами с какой-нибудь красивой леди, приходившей в гости к ее хозяйке. Со скромной миной делая реверанс дамам, она смотрела на них сквозь свои великолепные ресницы и думала: почему они рождены свободными и судьба даровала им веселье и всяческие радости, а она рождена лишь для неволи и печалей?

И если в Фауне вообще осталась какая-то доля гордости и добродетели, то лишь потому, что они были с самого рождения присущи ее натуре. Ибо она все больше и больше становилась очевидцем образа жизни, полного противоречий, одновременно приводящего в смущение и непонятного. С одной стороны — светские условности и дисциплина, а с другой — крайняя моральная распущенность. Дом Памфри являл собой место, где слуг заставляли работать не покладая рук, унижали и держали в черном теле, в то время как хозяйка жила в чрезмерной роскоши, расточительстве и распутстве. Фауна не смогла бы научиться у своих богатых хозяев верности и правдивости. Даже Джордж Памфри, который с самого начала стал для нее образцом благочестия, таковым не оказался. Фауна, никогда не ложившаяся спать, не дождавшись, пока уснет вся семья, прекрасно знала, что у милорда есть любовницы, а у его супруги — любовники. И что над головами едва ли не половины знатных лондонских дам и придворных джентльменов, бывавших в гостях у Памфри, витали всякие мерзкие слухи о скандалах и любовных интригах.

Но один урок Фауна усвоила навсегда. Для нее не может быть никакого послабления в моральном отношении, ибо ее или убьют или отдадут в публичный дом, где она будет вести более страшное существование и, возможно, умрет от порока или какой-нибудь гнусной болезни. Миссис Клак ясно дала понять это девочке, когда та стала старше. Еще и по этой причине Фауна постоянно жила в страхе, ни на минуту не забывая, как опасна ее красота, то воздействие, которое она оказывала на Мужчин. Даже возможность выйти замуж за какого-нибудь простого и бедного человека, как это сделала Амелия, казалась для нее совершенно невероятной. Ибо миледи уже не раз говорила ей, что любовь и замужество — это не для нее. И когда кое-кто из джентльменов, окружавших миледи, бросал восхищенные взгляды на молодую красавицу служанку, Генриетта приходила в ярость и приказывала ей убираться прочь, словно Фауна совершила преступление. Миледи снова вызывала ее к себе, только когда совершенно не могла обойтись без нее. У Генриетты все усиливались приступы мигрени, и она заявила, что никакое лечение докторов и кровопускание не могут так облегчить ее боли, как это делают волшебные прикосновения пальцев Фауны к ее вискам. Вдобавок ко всему уволилась Эбигейл, и Фауна занимала ее место. Теперь она заботилась о лице миледи, о нарядах, одевала и причесывала ее.

К несчастью, Фауна также показала, что прекрасно владеет иголкой. Она научилась великолепно вышивать под руководством некоей француженки, специально нанятой миледи для этой цели. И часто, когда Генриетту посещала неожиданная прихоть украсить свой шарфик, носовой платок или постельное белье красивой вязью или инициалами, Фауна засиживалась до поздней ночи за вышиванием, несмотря на безумную усталость. Ее прелестные огромные глаза очень часто страдали от такой кропотливой работы. А вдобавок еще страшное недосыпание! Однако она ни разу не осмелилась пожаловаться или попытаться как-то облегчить возложенную на нее тяжелую ношу. Она была постоянно загружена работой: когда взыскательная Генриетта бывала чем-то недовольна и отсылала ее, Фауна попадала во власть злобной миссис Клак.

Вот так и продолжалось печальное существование Фауны. Злой рок преследовал ее. Но этим морозным февральским утром, войдя в огромную кухню и задрожав от отвращения при виде тараканов, разбежавшихся по каменному полу при ее появлении, Фауна была обеспокоена даже больше, чем обычно.

Дело в том, что ей пришлось столкнуться с новой опасностью. И сейчас, наливая воду в огромный котел и ставя его на огонь, она размышляла об этом.

Давно миновало то время, когда миледи обращалась с ней как с куклой, наряжая в самые немыслимые наряды и таская с собою всюду, как личного слугу-пажа, как леди Кларисса водила Зоббо. Теперь Фауна исполняла обязанности только служанки. В былые дни леди Генриетта иногда выбирала, наказать или побаловать ее. Теперь же ни о каком баловстве не было и речи. И, еще не смея поверить в это, Фауна подсознательно ощущала, что ее светлость легко, но определенно завидует ей; да, да, завидует ее восхитительной красоте, ставшей для Фауны ярым врагом.

— Спрячь волосы, глупая девчонка! — пронзительно кричала Генриетта всякий раз, когда непослушный локон выбивался из-под муслинового чепца Фауны. Или приказывала удлинить платье из-за того, что слишком видны изящные лодыжки. Или приказывала накидывать фишю[25] пошире, поскольку слишком заметен изгиб уже набухающей груди. Или подстричь короче ногти. А однажды, будучи в прескверном настроении, миледи даже пригрозила укоротить пушистые ресницы Фауны. К счастью, находившийся поблизости милорд спас плачущую девочку. Он редко перечил своей супруге, хотя беспрестанно сожалел о том, что привез Фауну к себе домой. Он старался не думать об этом, хотя прекрасно понимал, какое ужасное существование выпало на долю девушки. Он также отлично понимал, что если будет дружески относиться к ней, то ее светлость рассвирепеет еще больше. Но все же милорд не позволил обрезать Фауне ресницы, в кои-то веки показав жене, кто в доме хозяин. Впоследствии Генриетта сожалела о своей жестокой угрозе и больше к ней не прибегала. Однако вчера с Фауной случилось нечто похуже.

Чувства миледи уже больше не распространялись на молодого Энтони Леннокса. Сейчас она опутала любовными силками некоего богатого аристократа лорда Хамптона, который служил у принца конюшим. Красавец лорд принадлежал к тому кругу, в котором вращались Красавчик Браммель… и Гарри Роддни.

И вот вчера Фауне приказали принести миледи чай и пирожные к пяти часам дня. Генриетта возлежала на кушетке в своем будуаре напротив огромного камина. Вокруг горели свечи, и в будуаре было тепло, как в оранжерее. Эдвард Хамптон сидел подле весьма красивой и довольной собою миледи, раскинувшейся на подушках в отороченном мехом пеньюаре из бархата. С тех пор как она рассталась с Энтони Ленноксом, у нее было двое любовников, однако Эдварда она считала более «занятным», и Кларисса страшно завидовала этой «дружбе». Эдвард, неиссякаемый болтун, всегда имел в запасе огромное множество игриво-пикантных анекдотов, причем очень часто построенных на разного рода сплетнях об их общих знакомых.

Генриетта заметно пополнела. Увеличению веса способствовали сибаритство и потакание всем своим желаниям, и вот результат: двойной подбородок и контур бюста и бедер, более присущий почтенной матроне в годах. Тем не менее леди Генриетта по-прежнему оставалась красивой и многие молодые мужчины Лондона добивались ее благосклонности.

Когда Фауна вошла в будуар, у нее затуманился взор от жары и запаха духов, как нередко бывало после ее холодной, промозглой каморки. Почти не видя гостя, Фауна поставила серебряный поднос с чаем на стол, устланный кружевной скатертью. Леди Генриетта звонко смеялась над некоей сомнительной историей, которую только что поведал ей лорд Хамптон. Смеясь, миледи с восторгом смотрела на своего возлюбленного. Она восхищалась его вкусом в выборе одежды. Бархатный темно-зеленый камзол изумительно гармонировал с его темными вьющимися волосами и красивым, несколько женственным лицом. Миледи было не важно, что лорд Хамптон толстоват, мал ростом и к тому же распутник. Ведь он так умел развлечь! И, будучи в весьма хорошем расположении духа, Генриетта повернулась к юной невольнице и поманила ее к себе, жестом показывая, чтобы девушка разложила на постели наряды, которые миледи намеревалась надеть для вечерних увеселений.

Фауна с исключительной грацией и достоинством, очень сильно отличающими ее от остальных девушек-служанок, спокойно пересекла будуар. Эдвард Хамптон быстро взглянул на ее несравненные формы, на бледное, усталое восхитительное лицо и вскинул брови. Уже во второй раз ему довелось видеть так близко бесподобную квартеронку. Но он ни разу еще не присутствовал в гостиной Генриетты, когда та показывала гостям девушку в различных костюмах. Однако один близкий приятель лорда Хамптона поведал ему о той знаменитой ночи, когда Гарри Роддни, разрезав торт, обнаружил в нем спрятанного ребенка и, прилюдно упрекнув Генриетту, навсегда удалился из ее дома. Об этом также рассказывал и мистер Браммель. И вообще знаменитый денди не очень-то лестно отзывался о миледи. О да, вокруг красавицы квартеронки, привезенной с далеких африканских берегов, ходило множество различных слухов! «Черт побери! — размышлял молодой лорд. — Генриетта все время скрывала такую драгоценность, которую, напротив, нужно с гордостью выставлять напоказ!» Однако он слишком хорошо знал свою любовницу, чтобы осмелиться вслух восхититься несравненной красотой бедной девушки.

И он произнес невпопад:

— А знаете, милая Этта, что дядюшка Гарри Роддни опять женится?

Отпив глоточек чаю, Генриетта зевнула и ответила:

— Разумеется, мне известно об этом, однако меня совершенно не интересует Гарри Роддни. Он отвратительно повел себя тогда, на моем званом ужине.

— И все же, — заметил лорд Хамптон, проглатывая крошечный кусочек пирожного, — это довольно занятно. Ведь сэр Артур так надеется на наследника, и если прелестная леди Анджела, его новая жена, подарит ему мальчика, то бедняга Гарри будет разорен. Ведь пока он все время жил в долг, уверенный, что со временем станет наследником старого Фэри. Старый генерал часто оплачивал долги Гарри. Но он никогда не одобрял азартных игр и любовниц своего племянника. Однако сэр Артур очень любит его и только на Рождество оплатил самые просроченные долги Гарри. Но я слышал, что с тех пор…

Затем последовал подробный рассказ обо всем, что происходило между Гарри и его дядей. Лорд Хамптон также не забыл упомянуть и об Анджеле, молодой красавице, которую сэр Артур так неожиданно взял себе в жены.

Фауна по-прежнему стояла в примыкающей к будуару комнатке, держа в руках великолепное парчовое платье миледи. Поскольку дверь была приоткрыта, она слышала каждое слово, произнесенное лордом Хамптоном. И ее сердце бешено забилось, что бывало с ней крайне редко. Она слишком уставала, чтобы испытывать какие-нибудь сильные чувства. Но эти слова, упоминание имени Гарри Роддни беспредельно взволновали ее. Будто внезапный огонь загорелся в адском мраке укромных уголков ее измученной души. Никогда, никогда она не забудет ту ночь, когда сильные руки извлекли ее, испуганного ребенка, из глубин гигантского торта. Никогда не забыть ей этого взгляда, полного искреннего сострадания! А в какой ужас пришел он от одной только мысли, что его острая шпага могла поранить ее тело! Никогда не забудет она, как он осмелился осыпать упреками миледи, встав на ее, Фауны, защиту. О, она никогда не забудет его красивого, точеного лица, мягких движений и удивительных, полных сочувствия зеленых глаз… касания его сильных молодых рук.

Все эти годы мысли о Гарри Роддни не выходили у нее из головы. Ей страстно хотелось знать, что сталось с ним. Но до сих пор она ни разу не слышала, чтобы его имя упоминалось в этом доме.

«Так, значит, у него по-прежнему любовницы… и долги!» — пронеслось у нее в голове. Что ж, это ведь абсолютно естественно для молодого повесы. Но, возможно, он будет разорен из-за брака его старого дяди… и это трагедия! Фауну охватило страстное желание побольше узнать о Гарри. Всегда такая молчаливая, тихая и покорная, сейчас она была охвачена нетерпением разузнать, где он. Она должна бежать к нему. Да, да, ей надо вырваться из этого ненавистного дома, кинуться к нему и умолять его, чтобы он взял ее к себе в невольницы. С какой радостью она служила бы ему. Как охотно исполняла бы все его желания! Если бы только это могло случиться!

Она поднесла ладонь к горящей щеке и закрыла глаза.

«Боже, безумные, глупые мысли!» Никогда еще она не помышляла о том, чтобы вырваться из этого позорного рабства — от миледи, от жестокой, гнусной миссис Клак, сделавшей ее жизнь сущим адом.

Покончив со своими делами в жарко натопленной спальне миледи, Фауна вернулась в будуар, чтобы забрать поднос и отнести его вниз. Она увидела, что миледи нет в комнате, а молодой лорд по-прежнему стоит напротив камина, расставив ноги и сцепив руки за спиной. Заметив, что сейчас юная невольница одна, он дерзко рассматривал ее.

— Твоя хозяйка сейчас вернется, малышка, — манерно растягивая слова, проговорил лорд Хамптон.

Фауна присела в реверансе и быстро взяла поднос. Ей захотелось заговорить с лордом Хамптоном, всего лишь спросить его о сэре Гарри, хотя бы немножко узнать, что с ним. Но слова застряли у нее в горле. И она, боясь этого полного красивого джентльмена (как боялась и всех остальных мужчин), собралась молча уходить. Хамптон быстро взглянул на дверь. Генриетта покинула его, чтобы заглянуть в детскую и отдать распоряжения старшей няне. Маленькая Гарриет, которой недавно исполнилось одиннадцать, простудилась, и няня осмелилась прервать беседу миледи с гостем, ибо девочку лихорадило и она требовала к себе маму. В любую секунду миледи могла вернуться, понимал Эдвард. Так что, если он хочет дать волю своим внезапным побуждениям, надо действовать очень быстро. Молодая невольница в доме — весьма редкое явление. «И Боже! Какие глазки!» — подумал он. Может быть, в ее венах и течет африканская кровь, но она выглядит совершенно белой. А какая грация, какая роскошная фигура. Ее не может скрыть уродливая одежда. Похотливые мысли ударили в голову Эдварда, словно крепкое вино. Ему безумно захотелось увидеть ее волосы, и он стремительно подошел к Фауне и игриво сорвал с ее головы чепец. Тут же у него перехватило дыхание от великолепного зрелища золотисто-рыжих волос, рассыпавшихся по ее плечам и спине.

— Боже, да такое великолепие нельзя прятать от других! — воскликнул пораженный сэр Эдвард. — Ну-ка иди сюда… как насчет того, чтобы поцеловать меня, а?

Фауна в ужасе отскочила от него. Тонкие руки вцепились в поднос с такой силой, что чашки громко зазвенели на нем.

— Ну, пожалуйста, милорд, — сдавленным голосом умоляла она.

Но он, охваченный безумной страстью, схватил ее, крепко прижал к себе и начал целовать в розовые пухлые губы. Поднос выпал у Фауны из рук, остатки чая пролились на бесценный ковер, устилающий пол возле кушетки. У Фауны вырвался крик ужаса и отчаяния. Эдвард с гнусным смешком отступил назад.

— Ах, проказница… — пробормотал он. — Черт возьми, что же я наделал!

И действительно… ибо в эту секунду в будуар вплыла Генриетта. Она и без того была крайне раздражена тем, что прервали ее беседу с любовником, да и болезнью Гарриет, но то, что предстало ее взору, совершенно вывело ее из себя. Фауна, ее рабыня, без чепца, с волосами, рассыпанными по спине, и в объятиях Эдварда! А разбитый китайский фарфор, залитый чаем бело-розовый ковер, недавно привезенный из Парижа…

Миледи пронзительно закричала. Эдвард в ужасе заткнул уши, соображая, как выйти сухим из воды в этом затруднительном положении. Фауна стояла мертвенно бледная, дрожа от страха; ее огромные темные глаза воззрились на хозяйку, словно пред нею предстал сам Сатана.

Глава 10

Не успел Джордж Памфри переступить порог дома на площади Фицроу, как услышал пронзительные женские крики. Это были вопли человека, испытывающего нестерпимую боль. Милорд оцепенел от неожиданности. Он бросил взгляд наверх. Было пять часов вечера, свечи уже горели в хрустальных люстрах, а в огромном, инкрустированном деревом камине трещали дрова. В этот морозный февральский день дом казался особенно теплым и светлым после сумрака холодных улиц.

Еще несколько минут назад лорд Памфри наслаждался шахматной игрой с одним из своих близких знакомых. За игрой он пропустил стаканчик доброго вина, потом они с приятелем обсудили небезызвестное дело Деспарда. В ноябре прошлого года знаменитого полковника Деспарда арестовали за попытку организации тайного общества по свержению того, что полковник называл «тиранией нынешних министров». Деспард и его шестеро помощников этим утром были приговорены к смертной казни. Памфри не полностью одобрял этот вердикт. Он несколько симпатизировал тем, кто желал конституционной независимости для Ирландии. Лорд Памфри считал, что суд обошелся с обвиняемыми слишком жестоко. Весь Лондон обсуждал это дело, а также, правда, менее оживленно, — женитьбу сэра Артура Фэри на молодой девушке, которая, если родит ему сына, тем самым оставит без наследства молодого Гарри, лишив его всех земных благ. Итак, по секрету от Генриетты Джордж по-прежнему наслаждался старинной игрой с Гарри Роддни, которого своенравная супруга милорда, разумеется, вычеркнула из списка своих посетителей. Джордж был полностью солидарен с Гарри и разделял его поведение: он и сам в тот вечер был потрясен при виде несчастного ребенка, заточенного в огромный торт.

— Ну что еще вы намерены совершить, чтобы удовлетворить вашу жажду известности? — спросил он тогда жену с раздражением в голосе.

Немало воды утекло с тех пор, как он привез домой девочку-невольницу. И теперь, по прошествии многих лет, он бессознательно уже смирился с тем, что Фауна была самой беззащитной и униженной среди его слуг. Увы, бедная Букашка! Когда-то он надеялся, что она обретет счастье в его доме, и искренне верил, что спас девочку, купив ее у печально известного Панджоу. Однако теперь он все чаще сомневался в этом.

Итак, услышав ужасные вопли, милорд оцепенел, и его красивое лицо изменило цвет. Отбросив в сторону шляпу и трость, он со съехавшим набок париком устремился наверх, туда, откуда доносились крики, — в будуар своей супруги.

Рывком распахнув двери, он увидел Фауну, раздетую до пояса и лежащую на кушетке со связанными за спиной руками. Над несчастной возвышалась миссис Клак, которая стегала девушку ремнем с огромной пряжкой. Физиономия миссис Клак лоснилась от пота, а ее свиные глазки горели от злобного удовольствия. Каждый удар сопровождался ее удовлетворенным похрюкиванием. Рядом стояла Генриетта с белым, словно слоновая кость, лицом. Ее глаза сузились от ярости. Такого выражения лица лорд Памфри у нее никогда не видел. Кстати, их брак оказался несчастливым, и они давно жили как бы раздельно, а моральный образ жизни супруги иногда тяжелым грузом давил на совесть этого слабовольного, но доброго джентльмена.

И все же он проводил свою политику — никогда не мешать Генриетте. Он находил любовь за пределами дома, в объятиях другой женщины, страстные поцелуи которой так манили его к себе, не зная и половины того, что происходило в его же собственном доме. Он и понятия не имел, что с Фауной обходятся так плохо, и даже если и думал временами, что девушка устает и перерабатывает, то не придавал этому особенного значения, как не придавал значения тому очарованию, коим ее наградил Господь.

Зрелище, представшее его взору, повергло милорда в ужас, к тому же все происходило в будуаре его супруги, месте, казалось бы, располагающем к нежности и неге, а не к жестокости и садизму.

Срывающимся голосом Памфри вскричал:

— Прекратить! Прекратить это… Немедленно!

Миссис Клак отшвырнула ремень и присела в реверансе перед его светлостью. Генриетта, увидев искаженное лицо мужа, еще больше побледнела. Она не рассчитывала, что милорд явится домой так скоро. Еще и получаса не прошло с тех пор, как она приказала своему любовнику убираться из ее дома за то, что тот осмелился так опозорить ее, заключив в объятия «цветную невольницу». И незадачливый любовник поспешно ретировался, преследуемый пронзительными криками своей оскорбленной возлюбленной. «Да как он осмелился целовать эту черномазую губами, которыми несколько минут назад касался моих губ!» — кричала Генриетта. Она никогда больше не примет его у себя. Никогда больше ему не удастся насладиться ее объятиями! Негодяй, мерзавец, свинья, вот кто он! Под эти упреки и ругательства лорд Хамптон покинул дом миледи, и еще долго в его ушах звучал ее голос.

Вскоре, развалившись в кресле одного из модных клубов на Пиккадилли, Эдвард Хамптон, рисуясь, с возбужденным от веселья лицом пересказывал недавнюю сцену своим приятелям, которые ежеминутно разражались гомерическим смехом. Очень скоро эта история распространилась по всему Лондону и достигла слуха Клариссы Растинторп. Еще бы, Генриетта Памфри застала своего любовника целующим красавицу квартеронку! Какое унижение для кичливой, высокомерной Генриетты! К тому же Эдвард Хамптон заявил, что одно прикосновение к губам красавицы невольницы полностью вознаградило его за утерянные поцелуи леди Генриетты.

После его ухода Генриетта словно сумасшедшая налетела на несчастную Фауну, вцепилась ногтями в ее лицо и начала таскать за роскошные золотисто-рыжие локоны, обвиняя девушку в том, что она «развратно распустила их, чтобы соблазнить его светлость». Она не слушала извинений и не принимала никаких возражений. И у Фауны не было никакой возможности рассказать, как лорд Хамптон коварно заключил ее в объятия, выбив поднос из рук. Несчастная девушка полностью находилась во власти истеричной дамы, страстно желающей отомстить молодой красивой беззащитной девушке, осмелившейся привлечь внимание Эдварда.

Она награждала Фауну самыми непристойными эпитетами, которые градом сыпались с ее губ на оцепеневшую от страха девушку, тут же вспомнившую двух торговок рыбой, подравшихся в бристольской гавани, когда Фауна была еще совсем маленькой. Тогда это омерзительное зрелище очень сильно поразило девочку. Сегодня же она сама стала жертвой подобной жестокости, только все происходило не в грязном доке, а в роскошном, позолоченном будуаре знатной дамы.

Однако самое худшее произошло потом. Генриетта заставила Фауну встать на колени, и когда та, обливаясь слезами и кровью после царапин, нанесенных острыми ногтями, повиновалась, Генриетта позвонила миссис Клак.

Домоправительница только обрадовалась, когда ей приказали принести ремень и выпороть Фауну в угоду разгневанной миледи.

— Много раз я намекала вам, ваша светлость, что эта черномазая негодяйка недостойна находиться у вас в услужении, — бурчала миссис Клак. — Эта вертихвостка лишь беспокоит вашу светлость, — добавила она.

— Больше она не будет причиной моего беспокойства, — процедила миледи сквозь зубы. — Ее надо продать тому, кто предложит более высокую цену. И вы устроите это, пока милорд отсутствует. С глаз моих долой девчонку, слышите, миссис Клак? И чем быстрее, тем лучше.

Но сначала Генриетта хотела видеть, как Фауну будут бить. И бить до тех пор, пока грация, красота и жизненные силы не покинут ее изящное тело, которым она так привлекает мужчин, особенно тех, которых желает сама миледи.

Лорд Памфри появился в самый разгар избиения. Он приказал домоправительнице убраться прочь.

— Гнусная женщина, убирайтесь прочь из моего дома… и никогда не возвращайтесь сюда! — твердо произнес милорд.

Миссис Клак захныкала, Генриетта запротестовала. Однако на этот раз Джордж Памфри решил действительно показать, кто хозяин в доме. Терпение его лопнуло (что случалось крайне редко), и он, окончательно выйдя из себя, угрожающе поднял трость и двинулся к обеим женщинам. Миссис Клак стремительно выбежала из будуара. Генриетта громко зарыдала и стала рассказывать, что Фауна самым наглым образом пыталась соблазнить молодого Эдварда Хамптона и тем самым заслужила телесное наказание.

Джордж, не глядя на жену, слушал. Его ошеломленный взгляд остановился на квартеронке, в полубессознательном состоянии распластавшейся на полу и стонущей от боли. Зрелище белой избитой спины с ужасными отметинами от ремня и ногтей привело его в бешенство… и стыд за женщину, которая доводилась ему женой и была матерью его детей. О, отвратительный характер Генриетты! Ее вечное желание быть на виду у всех когда-нибудь погубит ее.

Джордж выслушивал ее фальшивые обвинения против Фауны. Правда, кое-чему из ее рассказа он не поверил.

— Девочке нет никакой нужды соблазнять Эдварда Хамптона. Скорее я поверю тому, что этот ничтожный развратник и повеса сам пытался соблазнить ее.

— Как вы смеете, сэр… — начала Генриетта, вспыхнув от слов мужа.

Он, не произнеся больше ни слова, нагнулся, взял Фауну на руки и положил на постель жены, не обращая никакого внимания на громкие протесты Генриетты. Затем милорд повернулся к двери, Когда миледи последовала за ним, он бросил ей через плечо:

— Пусть принесут сердечное средство, мази для ее спины и одежду. Послушайте, если этот ребенок умрет из-за вашей жестокости, я прикажу слугам выбросить вас на мороз, на снег. А ваши дочери полетят следом за вами!

Генриетта вскрикнула и прижала ладонь к губам. Никогда еще Джордж так не смотрел на нее. Никогда не говорил с ней в подобном тоне. Его лицо пылало, большие синие глаза сверкали. Миледи решила, что он пьян. Она всегда боялась его, когда он был навеселе. И, как всегда, когда ее гнев и тупая ярость утихли, она застыдилась того, что совершила. Покорно подчиняясь мужу, сама принесла коньяк и теплую ароматную воду в серебряной чаше. Затем сама протерла спину девушки губкой, осторожно обработала ее раны, поднесла к губам несчастной успокоительное и сидела рядом до тех пор, пока девушка не пришла в себя.

Когда юная невольница очнулась, то обнаружила, что Джордж Памфри поддерживает ее одной рукой, а другой нежно, по-отцовски гладит ее прекрасные волосы.

— Бедная Букашка… бедная, бедная девочка, — шептал он.

Она попыталась слабо улыбнуться, но тут же ее исцарапанное лицо сильно заныло. Она не слышала этого смешного прозвища многие, многие годы. И слезы отчаяния заструились по ее щекам. Она плакала, мучительно желая человеческого отношения и любви, которые ощутила сейчас в этой ласковой руке. Генриетта стояла рядом, олицетворяя собой молчаливый гнев и прикладывая к ноздрям нюхательную соль. Она никогда не забудет того оскорбления, которое нанес ей этот негодяй Эдвард, никогда… Однако она решила больше не раздражать мужа. «Позже, позже, — размышляла она. — Всему свое время. Я все равно уговорю его избавиться от Фауны. Девчонка, определенно, представляет собой угрозу».

Генриетта хорошо знала своего супруга. И не то чтобы она очень боялась его гнева и неодобрения… однако ведь он владелец всего, в том числе неисчерпаемых денежных мешков. Быть может, он еще не совсем равнодушен к ее чарам, тогда сегодня же ночью в его объятиях она попросит у него прощения.

Она скажет: «Избавься от этой невольницы. А то, боюсь, я разделаюсь с ней».

И Джордж согласится, радуясь, что снова допущен к ее постели. А завтра она пошлет за Эдвардом. Может, она простит его, а он тоже обрадуется, что она снова снизошла к нему. Миледи превосходно знала о насмешливом, ехидном языке Эдварда, и посему лучше иметь его в роли друга или любовника, нежели врага. Лестью и лаской она вынудит его забыть об этой мерзкой квартеронке и о его сегодняшнем проступке.

С этими мыслями Генриетта стала добиваться расположения Джорджа, шепча Фауне ласковые слова и приказав доставить ей еду и новую одежду. Она даже нежно отвела ее в гостиную и послала за нянькой, чтобы та посидела с девушкой, пока она окончательно не оправится. Когда Джордж спросил Фауну, нравится ли ей в гостиной, девушка трогательно улыбнулась и ответила:

— Это просто рай, милорд.

И, все еще стыдясь происшедшего, милорд передал Фауну Генриетте, не забыв предупредить:

— Мадам, вы проявили по отношению к этой девушке жестокость, недостойную христианки. С этого дня я постоянно буду наведываться к ней, чтобы убедиться в вашем хорошем с ней обращении. Это будет как бы возмездием вам за ваш скверный поступок. А позднее мы обсудим ее будущее.

И опять Генриетте пришлось молча согласиться.

И вот впервые за свою жизнь Фауна, дочь полукровки Флоры и ирландского джентльмена, лежала в шелковом расшитом пеньюаре (любезно выбранном ее светлостью из собственного гардероба), укрытая мягкими льняными покрывалами, в кровати с пологом на четырех столбиках, наслаждаясь прикосновением тонкой простыни. Окна этой роскошной спальни выходили в парк. Снаружи завывал ветер и падал снег. Стояла одна из суровых лондонских зим. Но Фауна, умиротворенная, лежала в этом непривычном для нее комфорте, не обращая внимания на раны, и пристально смотрела на полыхающий в камине огонь, на зависть Кэрри, ее товарки по соломенному матрасу в мрачной каморке наверху. Фауна отогрелась и успокоилась, когда сама миссис Голайтли принесла ей тарелку с яйцами, только что испеченный хлеб, масло и фрукты. Миссис Голайтли в ужасе обсуждала случившееся со своей подругой, миссис Клак. Обе дамы пришли в уныние и были страшно обеспокоены тем, что его светлость их уволит. И то, что они говорили о Фауне, не поддавалось никакому описанию. Однако Генриетте удалось уговорить Джорджа не увольнять миссис Клак и оставить ее на службе с условием, что она больше никогда не покажется на глаза Фауне. Юная квартеронка из дремотного умиротворенного состояния провалилась в глубокий сон, последовавший за третьим страшным избиением, испытанным ею. Эта странная ночь, проведенная в болезненном и одновременно умиротворенном состоянии, стала началом новой и наиболее важной фазы в ее жизни. Через неделю зажили ее раны, успокоились мысли, и она почувствовала наконец, что к ней снова возвращаются силы и надежда.

А Джордж Памфри принял было решение избавить квартеронку от жестокостей своей супруги и вообще от зверского обращения в особняке, даровать ей свободу или найти для нее лучший дом, но этим благим намерениям не суждено было осуществиться — на несчастного милорда обрушился апоплексический удар.

Той ночью начал таять снег и лондонские улицы превратились в грязное месиво. Сточные канавы стали зловонными лужами. Фауна по-прежнему находилась в своей роскошной тюрьме. Ее кормила и за ней ухаживала служанка-француженка, специально нанятая ее светлостью и ничего не понимающая в происходящем. Ей просто было поручено ухаживать за рыжеволосой красавицей, как за почетной гостьей в этом доме.

Генриетта имела свои планы. Джордж был принят в ее объятия, и бедняга действительно поверил, что она искренне желает загладить свою вину не только перед ним, но и перед квартеронкой. Однако Генриетта не ограничилась только тем, что снова позвала мужа в свою постель. Ее планы простирались и дальше. У нее произошло трогательное примирение с любимым Эдвардом, который, в свою очередь, этому очень обрадовался, ибо званые вечера Генриетты были и модными, и увлекательными. Кроме того, он уже достаточно посплетничал на ее счет и потому повел себя очень дипломатично, не спрашивая о том, что сталось с несчастной девушкой, которой он принес столько горя своим постыдным поступком.

Генриетта ждала своего часа — возможности избавиться от Фауны. Ей приходилось ежедневно навещать больную, выражая при этом фальшивое сострадание и сочувствие. Но теперь она ненавидела ее жестокой, жгучей ненавистью.

И, похоже, судьба оказалась на стороне Генриетты. Ибо очень скоро ей уже не нужно было бояться недовольства мужа. После удара Джордж впал в беспамятство, быстро завершившееся смертью. Удар случился спустя несколько минут по его возвращении из клуба, где он играл в фараон с другими джентльменами. Пасмурной февральской ночью слуги обнаружили его скрюченное тело на полу.

— До встречи завтра, милорд Памфри, — так прощался с ним один из его друзей, когда Джордж уходил из клуба.

Но никто больше не увидел Джорджа Памфри живым. Вскоре бедняга Джордж уже лежал в гробу. У его изголовья и возле ног горели свечи, и только сдавленные рыдания нарушали тишину дома, навсегда оставляемого его хозяином. Генриетта в истерике лежала в постели. Рядом с ней находились ее ближайшая подруга Кларисса и заплаканные дочери с черными вуалями на лицах. Генриетта надрывно рыдала, печалясь (если не испытывая облегчения), что лишилась своего супруга и господина.

Но почти сразу после того, как удалились врач и старухи, обмывшие тело, Генриетта вспомнила о нежелательном присутствии в ее доме Фауны. Она ликовала, став полновластной хозяйкой дома Памфри. Теперь ее слово — закон. С важным видом, присущим благородной вдове, она призвала к себе миссис Клак. Несколько слов, произнесенных шепотом, и вот довольная домоправительница со свирепым лицом вошла в гостиную, где несчастная девушка, сидя в постели, ела суп, принесенный ей новой служанкой.

Фауна мгновенно переменилась в лице. За неделю, проведенную ею здесь, она действительно немного прибавила в весе и оправилась. Впалые щеки покрылись румянцем, покруглели. Фауна восхитительно смотрелась в шерстяной шали с кружевами, наброшенной на плечи. Ее блестящие волосы вновь свивались в красивые локоны. Но при виде неуклюжей зловещей фигуры миссис Клак, черной тенью нависшей над ней, Фауна в ужасе выронила ложку. Все ее тело напряглось от страха.

Ведь милорд обещал, что она никогда больше не увидит миссис Клак! Так что же случилось? И тогда миссис Клак подошла к кровати вплотную и зловещим тоном проговорила:

— Встать!

Фауна смотрела на нее широко открытыми от страха глазами.

— Да, мэм… — За пять страшных лет Фауна навсегда затвердила эти слова и теперь еле слышно произнесла их, глядя на злобное жирное лицо с несколькими обвисшими подбородками. — Но почему… что случилось?.. — сдавленным голосом прибавила она.

Не скрывая радости, миссис Клак проговорила:

— Его светлость скончался от удара. И миледи желает, чтобы ты убиралась из ее дома. Ты и так достаточно навредила своими влюбленными взглядами, которыми одариваешь мужчин, и гнусными попытками заработать поцелуи от знатных джентльменов! Его светлость избаловал тебя, вертихвостка! Но теперь ты не сможешь больше подмигивать мужчинам и пачкать ковер ее светлости. С этим покончено, ты, мерзавка! Давай вставай, да поживее!

Фауна приложила ладони к щекам и продолжала в ужасе смотреть на миссис Клак. Сердце ее отчаянно забилось. И снова страх и печаль охватили ее при мысли, что опять чья-то безжалостная лапа опускается на нее. Одна неделя покоя и умиротворения… всего одна неделя! И вот… Увы, увы! Ее добрый, благородный хозяин скончался. Теперь Фауна поняла, почему ей слышались жалобные причитания и всхлипывания. И почему его светлость не наведался к ней, как обычно.

Никогда больше не ощутит она прикосновения его ласковой руки к своим волосам, не порадуется его слабым, но таким искренним попыткам хоть как-то подбодрить ее… Никогда больше не услышит его голоса, который всегда так успокаивал ее, даже когда он произносил это нелепое прозвище — Букашка. Увы…

— Да покоится его душа в мире, — прошептала она слова из запомнившейся ей христианской молитвы, и слезы заструились по ее щекам. Все тело девушки содрогалось от рыданий.

Но миссис Клак не собиралась попусту тратить время, равно как проявить хоть каплю уважения к тому, что она называла «горести этой черномазой». Ведь миледи ясно дала понять, что чем быстрее девчонка уберется из дома, тем лучше. Она набросилась на Фауну и сорвала с нее шелковый пеньюар.

— Ишь чего удумала! Наряжаться в одежды миледи! А ну снимай это и надевай свои лохмотья!

Под мышкой миссис Клак сжимала сверток с грубым домотканым платьем Фауны, которое та носила раньше. Домоправительница швырнула платье в лицо квартеронке. Девушка встала, начала переодеваться, дрожащими пальцами завязывать ленты и застегивать пуговицы. Но в глазах ее стоял образ покойного хозяина, и она зарыдала еще сильнее. Миссис Клак добавила несколько жестоких слов о том, что его светлость, может быть, и не умер бы так скоропостижно, если бы не Фауна, ставшая причиной многочисленных ссор милорда с женой. Во всем виновато ее бесстыдное поведение, которое нанесло непоправимый урон здоровью его светлости.

Фауна была слишком потрясена, чтобы понимать зловещие упреки домоправительницы, выплеснутые с немалым наслаждением. Дрожащими руками она обернула свои роскошные волосы вокруг головы и упрятала под чепец. Несмотря на жгучую ненависть к миссис Клак, девушка не смогла удержаться, чтобы не попросить:

— Прошу вас, мэм, будьте так добры… позвольте мне произнести молитву у тела его светлости, ведь я очень любила его.

Миссис Клак презрительно фыркнула.

— Черномазая не имеет права любить белого джентльмена! И ты ни в коем случае не должна пакостить своим присутствием помещение, где находится покойный джентльмен. Ишь чего захотела, потаскушка!

Подавленная гордость вновь взбунтовалась против этого гнусного оскорбления, и впервые Фауна осмелилась возразить своей мучительнице.

— Бог свидетель, что я не потаскушка и не сделала ничего дурного! — закричала девушка. — И у меня есть право помолиться за душу моего хозяина. И никто не остановит меня!!!

С этими словами Фауна пронеслась мимо растерявшейся домоправительницы и выбежала в коридор. Миссис Клак побежала за ней, но ее толстый живот и короткие ножки не позволяли ей догнать непослушную девушку, чтобы преградить ей путь.

Фауна знала, где находится спальня милорда. С глазами, полными слез, она распахнула двери и заглянула внутрь. На мгновение она оцепенела. Какой богатой, огромной была спальня его светлости… именно такой и должна быть опочивальня аристократа. Но что-то ужасное царило в ней… Было слишком темно, горели лишь четыре огромные римские свечи, стоявшие в высоких подсвечниках, установленных в изголовье и у подножия огромной кровати под балдахином. Тело лорда Памфри, словно бы ставшее меньше, напоминало лежащую статую. Сейчас лицо покойного вовсе не показалось Фауне знакомым и добрым лицом ее хозяина. Во время удара благородные тонкие черты лица исказились до неузнаваемости и стали некрасивыми. По обеим сторонам кровати стояли на коленях плакальщицы со скорбно сложенными руками. Девушка окинула их взглядом, затем неуверенно подошла к смертному одру. Она подумала, что сможет по крайней мере поцеловать руку его светлости и прошептать молитву.

И тут она почувствовала на плече чьи-то цепкие пальцы. Безжалостные пальцы. Она обернулась, думая, что это миссис Клак, но увидела леди Генриетту.

Застав Фауну около покойного мужа, вдова пришла в страшную ярость.

Генриетта перестала относиться к Фауне как к домашнему животному или даже как к служанке, приносящей какую-то пользу. Фауна теперь являла собой угрозу своей красотой и юностью, которые вставали между Генриеттой и ее поклонниками. Ах, эта мерзкая девчонка, которую миледи пришлось баловать целую неделю, повинуясь приказу милорда! Как это было унизительно! Но теперь Джордж мертв, а Генриетта стала полноправной хозяйкой дома Памфри. Она насильно вытащила Фауну в коридор, крепко закрыв дверь в спальню, где остался ужасный, изуродованный болезнью труп, к которому осмелилась подойти эта мерзкая девчонка.

— Как ты посмела войти сюда? — гневно вопрошала ее светлость.

Фауна поняла, что сейчас ее опять подвергнут жестокому обращению, и сделает это не сама хозяйка. И она, низко склонив голову, прошептала, обливаясь слезами:

— Вам угодно, чтобы я ушла, миледи? Куда я должна идти? — спросила она.

Теперь к ним подоспела миссис Клак, остановившись на почтительном расстоянии от хозяйки. Генриетта дрожала от холода в огромном, неотапливаемом коридоре. Ух! Как ненавистен был ей этот дом, наполненный смертью, и как хорошо будет, когда наконец милорда Джорджа Памфри смогут положить в фамильный склеп, где он вскоре присоединится к своим предкам. Фамильный склеп примыкает к часовне их загородного замка. Значит, когда наконец все кончится и наступит время траура, она сможет провести восхитительное лето, пользуясь личиной скорбящей вдовы. Черный цвет не очень гармонирует с ее волосами цвета воронова крыла. Она уже решила, что ей надо перекрасить их в фиолетовый цвет. Миледи с нежностью думала об огромном букете цветов, который пришлет ей ее любимый Эдвард в знак своего соболезнования. И, наверное, надо подумать о том, чтобы сделать своим вторым мужем лорда Хамптона. Он страшно богат, кроме того, в качестве леди Хамптон у нее будет кое-что, что даже не снилось Клариссе Растинторп… у нее будет муж почти на десять лет моложе ее. Это тебе не старый ревнивый скандалист Уильям Растинторп, хоть он и маркиз! Бедняжке Клариссе приходится жить в постоянной святости и безгрешности. Она не может позволить себе даже немножко пофлиртовать с кем-нибудь.

Правда, пока Генриетте придется проводить унылые дни и ночи в трауре, Эдвард не должен являться сюда. Но не только об этом подумала Генриетта. Когда Эдвард вновь придет к ней, он больше не застанет здесь проклятую квартеронку.

А сегодня утром, когда Кларисса пришла поплакать вместе со своей ближайшей подругой, ее слезы высохли словно по волшебству, ибо Генриетта… бедненькая, добрая, скорбящая Генриетта сообщила Клариссе, что собирается урезать свои расходы и первым делом хотела бы избавиться от квартеронки, которая вряд ли стоит того, чтобы оставить ее у себя. Маркиза тут же возжелала приобрести Фауну. Так что Генриетта продала Фауну Клариссе — для Зоббо, о чем с безграничным злорадством сообщила девушке, чтобы сладострастно наблюдать, как изменится ее лицо от этого известия. Лицо Фауны побелело. Глаза наполнились ужасом и отчаянием, что привело миледи в восторг, ибо ее ревность и зависть к юной красавице были безграничны.

— Нет, нет, нет, — задыхаясь, шептала Фауна. — О, пожалуйста, только не это!

Стоявшая поодаль домоправительница ехидно засмеялась. А Генриетта холодным тоном продолжала излагать своей жертве все подробности продажи. Фауна прекрасно поняла, что имеет в виду миледи. Зоббо нужна жена. Он все больше грустит в одиночестве, поскольку у него совсем нет подходящих друзей среди слуг Растинторпов. И что может быть лучше, чем женить его на девушке с негритянской кровью? Леди Кларисса милостиво согласилась дать Зоббо денег на свадьбу и даже разрешила устроить свадебную церемонию у себя дома. А потом Фауна останется служить маркизе уже как жена Зоббо. Тот, в свою очередь, будет присматривать за ней, следить, чтобы белые джентльмены никогда не донимали ее любовными намерениями. Все это миледи произнесла ледяным, сдержанным тоном.

Фауна выслушала ее до конца, дрожа так, что едва держалась на ногах. Несмотря на недельный отдых и покой, она с трудом могла вынести такое. Все в ней восстало. Она со страхом и отвращением представила себя женою черного уродливого карлика, похожего на чучело. Ну почему… она на голову выше Зоббо и к тому же белая. Так почему же?! Несмотря на то, что все в этом доме называли ее «черномазой», она была белой. Она не потерпит, чтобы ее выдали замуж за это черное чудовище, больше напоминавшее животное, чем человека. Она скорее убьет себя!

Фауна упала к ногам миледи с мольбой о пощаде. Глядя на девушку сверху вниз, Генриетта заметила выбившийся из-под муслинового чепца золотисто-рыжий локон. Если в миледи и оставалась хоть капля сострадания к Фауне, то при виде этого прелестного завитка оно полностью испарилось. Ибо воскресило неприятные воспоминания о распущенных волосах Фауны, которую сжимал в объятиях Эдвард. Генриетта медленно нагнулась, силой оторвала руки Фауны от своей бархатной пелерины и удалилась прочь, а к Фауне приблизилась миссис Клак. Квартеронку охватил ужас, такой, какого она не ощущала ни разу в жизни. И словно крылья выросли у нее.

Фауна вскочила и стрелою понеслась по коридору. Ее преследовал каркающий, злобный голос миссис Клак, приказывающий немедленно остановиться. Но страх только прибавил девушке силы. Она побежала вниз по широкой мраморной лестнице. Глупые красивые лица предков Памфри самодовольно взирали на нее из огромных позолоченных рам. Вниз, вниз, в вестибюль. Вперед, сквозь двери парадного входа, которые с легким стуком затворились за ее спиной. Еще был слышен угрожающий голос миссис Клак, но вот он растаял в темной влажной ночи, в которую вглядывалась со ступеней дома Фауна, не видя ничего перед собой. Еще шаг, и Фауна оказалась в кромешной тьме. Ночь — и Лондон поглотил ее.

Глава 11

Сэр Гарри Роддни постучал молоточком в дверь небольшого, но красивого дома, в котором проживал. Часы Сент-Джеймского дворца пробили полночь. Обычно в это время для сэра Гарри и его друзей развлечения только начинались. Однако сегодня он провел два с лишним весьма необычных и очень серьезных для него часа у некоего мистера Уилберсона, управляющего Вест-Индской компанией. В настоящее время это была самая могущественная и влиятельная деловая организация в Англии. И сэр Гарри задумал стать ее членом. На самом деле этого шага от сэра Гарри упорно добивался его дядя генерал Артур Фэри, годами твердивший ему одно: работай. Работай, прекрати эту ленивую, праздную, бесполезную жизнь, которую ты, молодой повеса, ведешь с того дня, как закончил Оксфорд.

Уже слишком долго Гарри жил на сомнительные доходы и на средства, которые давал ему дядя. Однако брак сэра Артура с молодой здоровой девушкой, которая могла родить ему сына и тем самым лишить сэра Гарри наследства, заставил молодого человека переменить свои взгляды на жизнь — он понимал, что иначе погибнет. Да, по правде говоря, он слишком устал от праздности и распутства, а особенно от всех этих легкомысленных женщин, с которыми имел обыкновение общаться. В данный момент у Гарри не было любовницы. Красавица Полли тут же оставила его, стоило ей догадаться, что средства сэра Гарри достигли того уровня, когда он больше не сможет дарить ей драгоценности и даже букеты цветов. Гарри довольно цинично забавлялся, открывая подлинную сущность друзей, проявившуюся сразу же, как он стал близок к разорению.

Но вот блеснуло два лучика удачи, вновь пробудившие в нем надежду. Вначале ему очень повезло в фараон — выигрыш был огромный. Он и раньше наживал деньги азартными играми. И даже сейчас его карманы чуть ли не лопались от золотых монет, да и дома хранилось немало. А второй удачей было возвращение Джеймса Уилберсона из Индии. С ним только что поужинал сэр Гарри. Мистер Уилберсон рассказал ему, что британское влияние в Индии усилилось, и не важно, что лорд Пелхэм информировал Парламент о еще одной вероятной войне с Францией. Дерзкое поведение Наполеона не должно становиться особенной причиной для беспокойства, ибо его посягательства рассматривались Великобританией всего лишь как проявление полководческой мании величия. Разумеется, определенные трения между Францией и Англией существуют, но, как заверил Гарри мистер Уилберсон, земли в Индии одна за другой попадают в руки англичан, и посему дела там процветают. Несмотря на то, что Гарри повесничал в молодые годы, он никогда не забывал быть в курсе того, что творится в стране и в правительстве. Его весьма серьезно интересовала политика. То, что дядя был губернатором Гибралтара, могло открыть Гарри карьеру в Форин офисе[26].

Джеймс Уилберсон предложил молодому Гарри присоединиться к нему. Он видел, что, несмотря на праздность и распутство молодого человека, тот обладает незаурядным умом, и жаль было, что этот ум растрачивается впустую в кругу джентльменов, подобных Красавчику Браммелю и его приятелям. Обаяние Гарри дополнялось деликатностью и храбростью. Великолепный фехтовальщик, он обладал также недюжинным здоровьем, о котором, к сожалению, не заботился.

— Приходите ежедневно ко мне в офис, и я прослежу, чтобы вы получили кое-какие инструкции касательно дел, а потом, в начале года, вы, наверное, смогли бы отплыть вместе со мной в Дели и заработать там немалое состояние, если, конечно, вам будет угодно, — говорил Уилберсон.

Гарри был не очень уверен, что желает работать, однако с благодарностью принял это предложение. Он сказал, что подумает. Этот процветающий в делах джентльмен сделал Гарри столь выгодное предложение, потому что был очень ему обязан. Года два назад сын Уилберсона Эсмонд, не имеющий ни твердого характера, ни воли отца к работе, подрался с тремя бандитами с большой дороги, приставшими к нему неподалеку от Чизика[27]. Случилось так, что Гарри проезжал мимо верхом и увидел юношу, отбивавшегося от трех головорезов. Положение было явно безнадежным для молодого Уилберсона. В мгновение ока Гарри оказался рядом с Эсмондом и несколькими ударами шпаги намертво уложил двоих бандитов, тяжело ранив третьего. Затем он отвез испуганного и раскаивающегося во всех своих грехах юношу к отцу — в огромный замок, расположенный в окрестностях Лондона.

Уилберсон поблагодарил его и, весьма тронутый тем, что Гарри спас жизнь его сыну, поклялся никогда не забывать об этом и однажды найти способ отплатить Гарри за его храбрость и великодушие.

Вскоре Эсмонд умер за границей от чумы. Теперь Уилберсон стал бездетным вдовцом и, когда не уезжал на Восток, жил в полном уединении. Однако он никогда не забывал о Гарри Роддни. Разумеется, он слышал о проказах молодого джентльмена, однако не придавал этому большого значения. И, узнав, что в данный момент молодой человек находится на грани разорения, нашел его и сделал ему недурное предложение, о чем они и беседовали этим вечером.

Покинув мистера Уилберсона, Гарри избавился от компании своих приятелей в игорном доме и возвратился домой.

Дворецкий открыл хозяину дверь, взял у него мокрую от дождя шляпу и сообщил:

— Вас ожидает молодая дама, сэр.

Гарри крепко закрыл дверь от холодного ветра, свистящего снаружи на Сент-Джеймс-стрит, стянул с себя промокший насквозь камзол и нахмурился.

— По-моему, я ясно сказал тебе, Винсент, что не желаю больше видеться с подобными особами, — сердито проговорил сэр Гарри.

— Прошу прощения, сэр, но это не госпожа Полли и не одна из тех дам, которые посещали вас прежде. Похоже, она весьма расстроена. Она очень молода, сэр, и слезно умоляла меня, чтобы я позволил ей дождаться вас. Я просто не мог отказать ей, сэр, и всем сердцем чувствую, что поступил верно.

— Очень молодая… — задумчиво проговорил Гарри и погладил себя по парику. Затем пожал плечами и еще больше нахмурился. — Ни малейшего понятия не имею, кто это может быть.

С этими словами он прошел в гостиную. На стенах, отделанных дубом, в подсвечниках горели свечи. В камине уютно потрескивали дрова. В жарко натопленной гостиной стоял устойчивый запах множества кожаных книжных переплетов, кожаных спинок кресел и свежих сосновых поленьев.

На столе возле окна с тяжелыми шторами стояли поднос с графинами вина и бренди и большое блюдо с бутербродами. Преданный Винсент уже свыкся с тем, что хозяин является домой поздно за полночь и нуждается в легкой закуске. Несмотря на то, что большинство ценностей хозяина уже давно пошло с молотка, верный Винсент обожал своего хозяина, помогал сэру Гарри держаться «на плаву», оставшись у него на службе без жалованья. Гарри Роддни стоял на пороге гостиной. Он увидел девушку, сидящую на высоком табурете подле камина. При виде сэра Гарри она быстро поднялась и поздоровалась с ним. Гарри оцепенел от удивления. В эту минуту он не узнал Фауну — перед ним стояла изящная грациозная девочка лет четырнадцати-пятнадцати, не в накидке и шляпке, а в платье служанки, зашнурованном на спине, из-под которого виднелась полосатая нижняя юбка. Волосы девушки были запрятаны под муслиновый чепец, а на плечи наброшена маленькая шаль с бахромой. Однако не одежда привлекла его внимание, а лицо. Бледное очаровательное лицо, на котором еще виднелись следы недавних слез. Гарри поразили огромные, бездонные бархатные черные глаза девушки с невиданной длины ресницами. Она, волнуясь, смотрела на него и еле слышно промолвила:

— Сэр Гарри, сэр… умоляю, простите меня. Я пришла к вам просить вашей милости и хочу быть в полном вашем распоряжении. У меня ведь не осталось ни одного друга после того, как скончался его светлость! — Последние слова она произнесла, рыдая, затем бросилась на колени перед ошеломленным молодым человеком, склонив голову к его ногам. Гарри затворил дверь и пристально вглядывался в девушку.

— Кто умер? О ком вы говорите? Откуда вы пришли? — изумленно спрашивал он.

— Вы не помните меня, — печально проговорила она и подняла лицо. — Я — Фауна, рабыня леди Генриетты Памфри.

От удивления у Гарри отвисла челюсть. Рабыня. Пресвятой Боже! Конечно, где-то в закоулках его памяти еще осталось воспоминание о той злосчастной ночи, когда он впервые увидел квартеронку. Он вытащил ее из громадного торта, мимолетно подумав еще тогда о том, как она несчастна и красива. Она, которую он мог нечаянно пронзить своей шпагой! С тех пор он ни разу не встречался с леди Памфри, однако часто беседовал с ее супругом. Бедняга Джордж так внезапно отправился в лучший мир!

— Я — Фауна, — жалобно повторила девушка.

Гарри вскрикнул и поднял ее с пола.

— Не надо стоять передо мной на коленях, — твердо произнес он. — Я не твой хозяин… и вообще не признаю рабства. Дитя мое, сейчас в Парламенте есть люди, разрабатывающие закон о запрете этой чудовищной торговли. Они добиваются того, чтобы любой человек, будь он черный или белый, был свободен. Ведь свобода — это его неотъемлемое право.

Фауна молчала. Ее сердце колотилось, и яркий румянец покрыл щеки. С простодушно-невинной радостью она разглядывала лицо этого красивого, обаятельного молодого человека, черты которого навечно запечатлелись в ее детской памяти с тех пор, когда она впервые увидела его. И тогда, в ту ужасную ночь, от одного лишь взгляда на это лицо и одного только звука бархатного голоса исчезли ее страх и отчаяние.

— Если бы вы купили меня, я бы служила вам всю свою жизнь верой и правдой, — смиренно сказала девушка.

Его щеки вспыхнули.

— Купить тебя! — громко проговорил он. — Я же сказал, что не признаю рабства!

Она в замешательстве смотрела на него темными глубокими глазами.

— Не оставляйте меня одну перед лицом судьбы! — умоляла Фауна.

Он заметил, что девушка дрожит.

— О чем ты говоришь? Почему ты здесь? Кто послал тебя сюда?

Она сдавленным голосом пустилась в объяснения. Поведала ему все, начиная с той минуты, когда миледи застала ее в будуаре в объятиях Эдварда Хамптона. Рассказала о ярости Генриетты и об ужасном избиении, которому ее подвергли, о том, как милорд решил положить конец ее мучениям. Фауна рассказала о недельной передышке, последовавшей за этим страшным скандалом, и наконец — о кончине милорда и о намерении Генриетты продать ее маркизе Растинторп.

— Не то чтобы я не хотела служить леди Клариссе, — поспешно добавила Фауна. — Но чтобы меня выдали замуж за Зоббо… о сэр, вы, наверное, знаете его… это такой карлик, который все время ходит за маркизой по пятам. Он чистокровный африканец и не имеет ничего общего со мной! Он совершенно не такой, как я! Сэр, моя мама была наполовину африканка, но выглядела как белая женщина, а мой отец — чистокровный ирландец! О сэр, сэр, я не негритянка и я не вынесу, если меня заставят выйти замуж за Зоббо!

И Фауна снова упала в ноги сэру Гарри, обливаясь слезами.

Несколько секунд он стоял и молча взирал на нее сверху вниз. В его красивых глазах стоял ужас, лицо побледнело. Он пытался хоть как-то осознать все, рассказанное девушкой. И постепенно чувство глубокого отвращения охватило его. «Бог свидетель, я совершил не один грех, — думал он, — и нарушил не одну заповедь Господню. Впустую растратил свою молодость и вел безнравственный, порочный образ жизни. Однако я не совершал ничего подобного. Да это же преступление! Да, да, преступление… продавать такого нежного красивого ребенка и отдавать ее душу и тело какому-то уродливому карлику. О Боже!»

Он подумал о том, как жестоко может обойтись с Фауной леди Генриетта при поддержке своей подруги Клариссы Растинторп. От этой мысли ему стало плохо. Он почувствовал, что его сейчас стошнит прямо здесь, в гостиной, если он позволит своему воображению разыграться еще сильнее. Он знал многих светских дам, близких ко двору; был прекрасно осведомлен об их слабостях, распущенности, алчности, корыстолюбии. Но никогда ему в голову не приходила даже мысль, что две аристократки способны пасть столь низко, превратить жизнь шестнадцатилетнего беспомощного ребенка в сущий ад.

— Такого терпеть нельзя! — твердо произнес он. — Этого быть не должно!

Фауна подняла на него заплаканные глаза.

— О, значит, вы спасете меня! — лепетала она.

— Кому известно, что ты здесь? И каким образом ты разыскала меня? — спросил он, снова поднимая ее с колен и ведя к дивану. Усадив девушку, протянул ей стакан вина. — Выпей немножко, бедное дитя, — проговорил он.

Она с благодарностью приняла из его рук стакан и медленно пила терпкий напиток, отвечая на вопросы сэра Гарри. Ей удалось убежать от миссис Клак, которая пыталась задержать ее. А потом как сумасшедшая, полуодетая, бродила она по улицам Лондона. Разгулялся северный ветер и усилился мороз, отчего улицы вновь обледенели и покрылись снежным настом.

Дважды Фауна натыкалась на пьяных мужчин, которые приставали к ней, пытаясь задержать, но ей удалось убежать от них. И тут она вспомнила, как леди Генриетта неоднократно рассказывала об одном клубе, расположенном на Пиккадилли, где лорд Памфри часто встречался с друзьями и играл в карты, шахматы или пикет. И она решила рискнуть и найти его, чтобы заручиться помощью, ибо помнила его доброту. Возможно, Фауна никогда не добралась бы до него, но, движимая сильнейшим страхом, напрягла всю свою сообразительность, к тому же надеясь, что удача не оставит ее. Остановив проезжавший мимо экипаж, она распорядилась, чтобы ее отвезли в клуб. С нее потребовали денег, но она сказала, что расплатится джентльмен. И тут Фауна глухим голосом добавила:

— Умоляю, простите меня за такую дерзость, но у меня не было выхода.

— Продолжай, — произнес сэр Гарри, кивая, а сам подумал: «Как складно она излагает. Она умеет себя держать. А этот странный мягкий акцент. Безусловно, она получила воспитание, что ставит ее на много голов выше обычной девушки-служанки. Это необычно и весьма интригующе. А глаза у нее чарующе красивы, таких глаз я не видел никогда».

Фауна заканчивала свой рассказ. Итак, она убедила кучера привезти ее в клуб. Дворецкий клуба сообщил ей, что сэра Гарри сегодня нет, однако дал его адрес. И вот она проехала Сент-Джеймс-стрит и добралась до дома сэра Гарри, где добрый Винсент внял ее пылкой мольбе и позволил посидеть у камина, пока не вернулся хозяин.

— Его надо за это вознаградить, — пробормотал Гарри.

— Так вы не дадите им разыскать меня, сэр?

Гарри призадумался. Усевшись рядом с девушкой, он расстегнул жилет и снял парик. Фауна с восхищением рассматривала его коротко стриженные волосы. Очень темные, они показались ей черными; однако, когда Гарри встал и зашагал по комнате, Фауна увидела, что при свете свечей они приобрели рыжеватый оттенок. «Как у меня», — робко подумала она. О, до чего же он красив! И такой же добрый, как ее покойный хозяин, который сейчас покоился на смертном одре в том ужасном доме, из которого она убежала. И Фауна вновь вздохнула с облегчением. Сейчас она чувствовала себя так, словно, выбравшись из бездонной пропасти, очутилась на ярком дневном свете. Она была взволновала, ибо от природы обладала страстным темпераментом, и ее девичье сердце трепетно забилось при виде очаровательного молодого человека. Его глаза светились силой и энергией и не были такими сонными и ленивыми, как у покойного лорда Памфри. Они сверкали каким-то необъяснимым блеском, почти гипнотическим. Когда он задумчиво смотрел на девушку, ей казалось, что его взор проникает прямо в душу и магнетически притягивает ее к нему. Внезапно сэр Гарри остановился.

— Даже не знаю, что предпринять, — произнес он. — Положение весьма сложное. Ты сбежала из дома Памфри, и если я буду держать тебя здесь, то по закону окажусь виновным. Если тебя случайно обнаружат здесь, меня могут обвинить в твоем похищении.

Она не понимала. Но тоже встала и снова начала умолять его:

— О сэр, не отталкивайте меня! Не дайте им продать меня леди Клариссе… для Зоббо.

Она произнесла это имя с отвращением, словно говорила о мерзкой жабе. И вправду Зоббо чем-то напоминал жабу. Красивая и глупая Кларисса всегда брала его с собой, ибо все, кто видел его, начинали смеяться, особенно когда она наряжала его как обезьянку и водила за собой на золотой цепи, предлагая прохожим угостить его конфетами и орешками. «И эта отвратительная кукла станет мужем такого восхитительного существа?! — содрогнувшись, подумал сэр Гарри. — Ну уж нет!» Однако молодой человек пока еще не мог придумать, как помочь бедняжке. И размышлял, покусывая губы.

— Оставить тебя здесь будет сущим безрассудством, — наконец со вздохом произнес он. — Что же нам делать? Бог свидетель, я не знаю.

И тогда Фауна вновь зарыдала, вцепившись в его одежду прелестными ручками. Он пристально смотрел на эти тонкие изящные пальцы с овальными ноготками. Он заметил их еще тогда, когда увидел ее совсем малышкой. И он не был бы истинным мужчиной, если бы не взволновался при виде восхитительных черт ее лица, ее лебединой шеи, совершенства фигуры и пухлых, дрожащих от волнения розовых губ. Ни разу в жизни он не видел такой изящно изогнутой верхней губки, открывающей ряд перламутровых зубов, такой прелестной полной нижней губки. Он с наслаждением разглядывал ее чуть выдающиеся скулы. «Ей бы немного пополнеть, — подумал сэр Гарри, которому нравились пышные женщины. — Но, Боже мой, какая у нее бесподобная кожа! Она бела, как магнолия… а эти огромные черные глаза, в страхе глядящие из темноты!»

— Сэр, сэр, не отдавайте меня Зоббо! — всхлипывала девушка.

— Этому не суждено статься! Ни за что, пока я жив! — твердо произнес сэр Гарри.

— Оставьте меня у себя. Позвольте мне служить вам!

— Дитя мое, я не могу. Со мной и без того связана масса скандалов в Лондоне, но девушки, приходящие ко мне в гости, не боятся потерять доброе имя. Однако ты…

Он резко оборвал себя. С какой стати он заговорил о доброй репутации квартеронки-невольницы? Почему он решил, что она чиста и что с ней должно обходиться соответственно?

Огромные глаза Фауны пристально следили за выражением его лица.

— Ну пожалуйста, сэр, скажите, что мне не надо будет возвращаться к миледи и миссис Клак!

— Что тут поделать… — тихо произнес он.

Она резко поднесла ладонь к губам. Вообразив, что он уже пожалел о своей доброте и хочет вернуть ее обратно, отдать в лапы ее мучителям, она устремилась к дверям.

— Куда ты? — громко спросил он.

— Куда угодно… в реку… я убью себя! Лучше смерть, чем… чем Зоббо! — С этими словами она взялась за дверную ручку. Однако сэр Гарри отвел Фауну от двери.

— Вернись, глупышка.

— Я не хочу жить, если вы не позволите мне остаться здесь и служить вам как рабыня, — проговорила она с горькой безнадежностью в голосе.

Для молодого человека было невыносимо видеть отчаяние, охватившее девушку. Он крепко обнял ее и произнес нежно, словно говорил с ребенком:

— Полно тебе, бедная девочка, не смотри на меня так. Я не отдам тебя Зоббо.

Она прижалась к его плечу и зарыдала. Чепец ее развязался, и сэр Гарри аккуратно снял его. Великолепные волосы золотистым потоком заструились по ее плечам, рассыпались по спине, сверкая в отблеске свечей. И служанка превратилась в молодую женщину такой невиданной красоты и чувственности, что у сэра Гарри перехватило дыхание. Он растерянно взирал на нее. Ее веки смежились, пушистые длинные ресницы были мокрыми от слез, которые текли по нежным щекам. Полный чувственный рот приоткрылся, безмолвно моля о помощи и ласке. Он ощущал ее теплое дыхание у себя на лице. Страсть внезапно охватила все его существо, и сэр Гарри приник губами к восхитительному юному рту.

Это был первый страстный поцелуй за всю молодую жизнь Фауны. Когда Эдвард Хамптон силою поцеловал ее, она в смятении вырвалась из его рук. Однако теперь, когда сэр Гарри в неожиданном порыве страстного чувства поцеловал ее, девушка словно обмерла. Инстинктивно ее изящные белые руки обвились вокруг его шеи. Она теснее прижалась к его груди, притягивая темноволосую голову к себе. Ее губы нежно шевелились в ответном поцелуе. Он невольно вскрикнул, еще крепче прижимая Фауну к себе и осыпая ее поцелуями до тех пор, пока у него не перехватило дыхание. Потом он бережно снял с ее плеч платок и стал целовать белую, как алебастр, шею, пока на ней не остались следы от его страстных губ. Она пылко отвечала ему, испытывая жгучее наслаждение.

Так Фауна познала любовь. Да, да, она любила сэра Гарри Роддни, героя ее незабываемого мучительного детства. А любовь для нее означала — отдать себя всю, до капли. Трепетная страсть охватила ее, пронизывая тело горячим желанием.

Неожиданный стук в дверь возвратил сэра Гарри к реальности, и он отстранился от Фауны. Она остановилась, опустив голову, с горящими от возбуждения щеками, а ее огромные бархатные глаза наблюдали, как сэр Гарри оправляет жилет и приводит в порядок воротник. Дверь открылась, и на пороге появился Винсент.

— Я вам больше не нужен, или прикажете подать еще вина и еды? — осведомился он.

— Нет, — прокашлявшись, отвечал Гарри. — Больше ничего не нужно. Можешь идти, Винсент.

Слуга бросил беглый взгляд на девушку, заметив ее распущенные волосы и помятое платье. Он закашлялся. Гарри произнес:

— Эта… молодая дама, наверное, останется ночевать здесь, на моем диване. Я найду ей плед и подушку. А утром принеси кофе для двоих.

— Слушаюсь, сэр, — ответствовал Винсент и исчез так же быстро, как появился. Его совершенно не удивило увиденное. Не один раз, входя в эту комнату, он обнаруживал здесь какую-нибудь наглую, размалеванную девку. Однако эта золотоволосая юная девочка вовсе не походила на тех, других. Она показалась Винсенту тихой и женственной, даже скромной. И, отправляясь на кухню за поленьями для камина, он думал, что никогда нельзя точно определить, кто есть кто.

Гарри подошел к столу, налил вина и жадно осушил бокал. Затем вытер губы батистовым кружевным платочком и швырнул его в сторону. Он чувствовал во всем теле страшное напряжение, но спустя несколько секунд, похоже, успокоился. Он еще раз взглянул на девушку, по-прежнему тихо стоявшую чуть поодаль и молчавшую.

— Фауна, — резко проговорил он, — ты же понимаешь, почему я не могу оставить тебя здесь.

— Почему? — удивилась она.

Он покраснел и сердито взмахнул рукой.

— Ну… ты должна понять… должна. Ведь ты — привлекательная молодая особа и…

— Что, сэр?

— Полно тебе называть меня «сэр», да еще таким смиренным голосом, — сказал он. — Давай сегодня ночью не будем хозяином и служанкой. Давай побеседуем как друзья. Посему зови меня просто Гарри.

— Гарри, — с наслаждением повторила она любимое имя. Он был очарован Теми нежными ласками, которыми Фауна одарила его. Юная невольница леди Памфри, оторванная от своей семьи, ее необычное происхождение от отца ирландца и ее полукровки матери-итальянки… Кем бы она ни была, Фауна неудержимо, как ни одна другая женщина, притягивала Гарри. Он часто в подпитии оказывался в объятиях женщин легкого поведения из таверн или актрис. Такие женщины доставляли ему мимолетное удовольствие, но ни одна из увешанных бриллиантами придворных дам и ни одна из их жеманных дочерей не смогла заманить его в свои сети. Однако перед этой юной невольницей он ощутил себя полностью беззащитным. Он не мог сопротивляться ее чарам. И сейчас горячее сострадание, желание стать ее другом боролись в нем с нестерпимой страстью обладать ею всецело, полностью… Гарри с трудом пытался победить искушение, овладевшее им.

— Послушай, — твердо произнес он. — Ты пришла сюда, поскольку доверяешь мне. Ты сбежала от тех, кто подло и гнусно обходился с тобой. А что, если и я так же буду относиться к тебе, ты не подумала об этом?

Она поняла его лишь отчасти и прошептала:

— Да как же вы сможете обойтись со мной подло? Вы такой хороший.

— Да, мне действительно придется стать слишком хорошим, — иронично произнес он. — И все же, дитя мое, будет лучше, если ты уйдешь.

— Нет, нет! — в ужасе вскричала она. — Вы уже сказали слуге, что я могу остаться.

— Ну, на одну ночь, пока я не решу, что делать дальше.

— Завтра они могут найти меня здесь, забрать и отдать Зоббо.

Он нахмурил брови и проговорил:

— А вот этого не будет никогда. Никогда. Клянусь!

— Тогда купите меня. Умоляю, купите меня как рабыню!

— Даже если бы я и хотел, я не могу себе позволить это, ибо нахожусь в страшном безденежье. А они, уж точно, запросят самую непомерную цену.

Фауна, сцепив руки, смотрела на него, словно загнанный зверек.

— Тогда увезите меня под покровом ночи. Сэр… Гарри… найдите мне какое-нибудь убежище, чтобы они не смогли больше мучить меня, — умоляла она.

Сэр Гарри тяжело дышал. Его мысли беспорядочно метались, пытаясь изыскать какой-нибудь выход. Девушка безумно нравилась ему. Позволить Генриетте продать бедняжку Растинторпам — ну уж нет! Этому не бывать! Но нельзя и оставлять ее у себя.

Уже много повидавший в жизни, отважный, дерзкий Гарри, который не боялся ни Бога, ни людей, собрался, взял себя в руки. Да какого черта! В свое время он совершал много безумных поступков и с представительницами прекрасного пола и без оных, втягивался в сумасшедшие игры и часто выигрывал. А почему бы и нет?! Почему бы не поступить так, как предложила Фауна, и не увезти ее тайно, пока враги не отыскали бедняжку?

Итак, он разбудит Винсента и пошлет его за экипажем. Потом отдаст ему послание к мистеру Уилберсону, которое Винсент завтра отнесет в представительство Вест-Индской компании. Сэр Гарри напишет, что у него безотлагательное личное дело, которое, видимо, задержит его на несколько дней, однако сразу же по окончании этого дела сэр Гарри будет готов вновь встретиться с мистером Уилберсоном, чтобы обсудить предложение о его работе в знаменитой компании.

Итак, ему, безусловно, придется потратить некоторые деньги из его последнего удачного выигрыша. Правда, он намеревался расплатиться с долгами, однако кредиторы могут и подождать. Теперь Гарри думал только об одном: сначала надо помочь этому несчастному, брошенному ребенку. Он даже вообразил себе, что сейчас перед ним стоит дух покойного Джорджа Памфри, который настоятельно требует от него этого поступка.

А позднее, под покровом ночи, посвятив в это только одного верного Винсента, он отвезет Фауну в небольшой загородный дом, купленный сэром Артуром Фэри, когда офицером в отставке он вернулся из Гибралтара. Этот дом, построенный примерно двадцать лет назад, выходил окнами на маленькое озерцо неподалеку от Эппин-Форест[28]. Сэр Артур частенько останавливался там с друзьями, которым, как и самому хозяину, особенно нравилось выходить на рассвете в поисках уток, диких гусей и цапель. Однако в последнее время у старого джентльмена начались страшные приступы подагры, и он отказался от удовольствия, доставляемого охотой. Теперь этот белый домик с коническими колоннами и аркообразными окнами, которые выходили на прелестное озеро, окруженное несколькими милями девственного леса, стоял пустой. Он мог бы стать великолепным убежищем.

Гарри знал, что дядя собирался продать это имение, называемое Пилларз, но еще не договорился о цене. А пока за домом ухаживал единственный смотритель. В последний раз, когда Гарри виделся с дядей — а это случилось на свадьбе старика с хорошенькой девушкой, которую Гарри теперь приходилось называть «тетя Анджела», — генерал решительно заявил, что больше никогда не появится в Пилларз. Его охотничьи деньки закончились. И он намеревался обосноваться со своей юной супругой в аббатстве Поррингтон, имении Фэри близ Ричмонда.

И вообще в это время года, когда земля засыпана снегом, а озеро покрыто коркой льда, вряд ли кто-нибудь захочет приехать в имение. Гарри решил, что он вполне может отвезти туда Фауну и спрятать ее до тех пор, пока не затихнут «крики погони». Словом, пока все не уляжется. Правда, раз в три месяца в Пилларз приезжал управляющий дядиным имением, однако сэр Гарри знал, что этот достойный джентльмен совсем недавно совершил свою инспекцию, следовательно, не объявится там по крайней мере до марта. Старика смотрителя и его жену можно как-нибудь задобрить, чтобы они хранили тайну. Если они откажутся взять деньги, то можно будет пригрозить им увольнением. Впрочем, Гарри был совершенно уверен, что всегда может рассчитывать на помощь старого Снеллинга, учившего его охотиться, еще когда Гарри был мальчишкой, тогда, когда сэр Артур сам постоянно наезжал в загородное поместье.

Молодой человек повернулся к Фауне. Ее огромные глаза в страхе наблюдали за ним, губы еле слышно молили о помощи. (И о поцелуях, игриво подумал он. Однако ему надо отбросить прочь желание соблазнить ее! Едва ли это будет джентльменским поступком, тем более что девушка совершенно беззащитна.) Он резко произнес:

— Так, одевайся и делай то, что я тебе скажу. Если будешь точно исполнять мои указания, я предоставлю тебе защиту.

И он начал торопливо излагать свой план. Девушка слушала, и взгляд ее просветлялся. Затем Гарри добавил:

— А позже, когда твои мучители окончательно уверятся в твоем исчезновении, я подумаю, как устроить твое будущее.

Она радостно закивала, хотя ее совсем не беспокоило будущее. Ее волновало только настоящее, и с ним. Боль, ужас и страх одиночества теперь отлетели от нее, как зловещая мантия. Она стояла напротив сэра Гарри и буквально светилась от радости. Сэр Гарри тоже невольно улыбнулся. Теперь она в безопасности… она беспредельно счастлива… и она любила его, любила всем своим изголодавшимся сердцем и страстным молодым телом. «Если мне нельзя было бы жить с ним, то я бы с радостью умерла за него», — подумала Фауна. И она прошептала имя, которому он научил ее, когда снимал с нее шаль и распускал волосы.

— Гарри, — шептала она. — Гарри… Гарри!

Глава 12

Когда карета с сэром Гарри и Фауной медленно въезжала в ворота имения Пилларз, а затем остановилась перед портиком, девушка осмотрелась вокруг. Она увидела заснеженный сад, мощенные булыжником дорожки и не заметила ни одной живой души — ни человека, ни зверя.

Ей, закутанной в зеленый плащ сэра Гарри, было чрезвычайно тепло и уютно во время достаточно утомительного путешествия, ибо рядом находился друг и защитник. Ее вовсе не волновало, что она оказалась так далеко, не утомляла и постоянная тряска, когда колеса кареты попадали в рытвины, прыгали на ухабах, а Гарри приходилось выходить и помогать кучеру, И это призрачное путешествие через западный Лондон, а затем по болотистой заброшенной местности казалось ей дорогой к счастью, усыпанной цветами. Ее переполняла радость. Самый восхитительный, самый красивый джентльмен в мире помогал ей убежать от ее мучителей, намеревавшихся продать ее в самое позорное и унизительное рабство. Она была с ним!

А он, постоянно поглядывая на ее юное бледное лицо, еле видное в сумраке кареты, ощущал все большую нежность и сострадание к ней.

Временами он ласково касался ее нежной щеки. А один раз, когда она почти заснула от усталости, взял ее мягкую ручку и нежно коснулся ее губами, почувствовав, что даже грубая изнурительная работа не испортила этих женственных изящных пальчиков.

Что-то неодолимо влекло Гарри к этой девушке. Не важно, что в ее жилах текла африканская кровь. Она была намного чище, воспитанней, изысканней девиц, с которыми ему приходилось встречаться. Вспомнив о своей последней любовнице, Полли Теддингтон, ее грубых шутках и развязности, он почувствовал стыд из-за того, что наслаждался ее объятиями. И еще ему не давало покоя мысленное возвращение к юношеским идеалам — найти чистую и совершенную любовь. Эта мысль часто посещала его… даже когда он уже вел свою весьма распутную жизнь. Желание обрести чистую, непорочную любовь не давало ему покоя всегда. И вот неожиданно для себя он ощутил, что эта загадочная красавица, недавняя невольница Генриетты Памфри, стала олицетворением его идеала. Никогда, ни за что, пока он ходит по этой грешной земле, он не отдаст Фауну в руки Генриетты!

Фауна молча наблюдала за тем, как он вышел из кареты, подошел к дверям и постучал молоточком. К рассвету становилось холодно, и девушка дрожала. Кучер спрыгнул с козел и стоял, переминаясь с ноги на ногу, потирая озябшие руки. Из его рта шел пар, он что-то бормотал себе под нос. Этот красивый джентльмен недурно заплатит ему за долгое и опасное путешествие по заснеженным ухабистым дорогам. Черт бы побрал его и эту женщину, кто бы они ни были! Она так закутана, что кучер почти не видел ее лица. И лицо джентльмена, все время закрытое шарфом, тоже было незнакомо ему. Кучер не имел никакого понятия о том, кого он вез сюда от Сент-Джеймс-стрит.

Послышался лай собак. Лаю вторил крик петуха, раздавшийся с фермы, расположенной недалеко отсюда. Наконец раздался скрежет засовов; дверь медленно отворилась, и на пороге показался седобородый мужчина в ночной рубашке и колпаке, воскликнувший:

— О, так это вы, сэр Гарри?

— Да, да, Снеллинг, это я. Давай-ка, дружище, буди жену и разожги камины в обеих спальнях. И принеси подогретого вина.

Старик кивнул, зевнул, потряс взлохмаченной седой головой, чтобы окончательно пробудиться, и погрозил свирепого вида дворняге, не переставая лаявшей на нежданных гостей.

Фауна с любопытством осматривалась вокруг. Ей уже приходилось видеть загородные жилища знатных господ, когда вместе с Памфри выезжала на лето в Хэмптон-Корт. Однако здесь все было иначе. Ее знобило, когда они с сэром Гарри пересекали небольшой вестибюль, отделанный дубовыми панелями. Все здесь казалось ей очень маленьким. Дом представлял собой одно из самых небольших строений того времени и мало походил на роскошные резиденции, в которых Фауна успела побывать за время своей мучительной службы у Генриетты Памфри. Холодный и пустой дом отдавал затхлостью и сыростью, в нем было нестерпимо холодно.

Спустя несколько минут жена смотрителя Марта Снеллинг, пухленькая симпатичная старушка, разожгла камины в двух лучших спальнях, окна которых выходили на озеро. Миссис Снеллинг была простая женщина родом из Эссекса, недалекая и неграмотная. Муж ничего не сказал ей, кроме того, что приехал племянник хозяина с какой-то молодой дамой. Кто эта дама, миссис Снеллинг не знала, но, разумеется, была уверена, что Фауна должна быть леди. Она смущенно присела перед Фауной в книксене и начала стелить огромную кровать с пологом на четырех столбиках, достав из комода чистые льняные простыни, пахнущие лавандой. Она очень волновалась, принимая здесь гостей, ибо сэр Артур уже давно не приезжал сюда поохотиться и уже несколько лет миссис Снеллинг не видела ни одной живой души, кроме соседей с фермы, расположенной в двух милях от имения.

Для Фауны все тоже было необычно и волнующе, особенно когда к ней подошла служанка и назвала ее «миледи». Сначала это поразило ее. Затем стало забавлять. И с загадочной улыбкой она уселась на краешек стула, протянув руки к камину, который Начал разгораться.

Расплатившись с кучером, Гарри занес в дом саквояж с вином и едой, наспех собранный в дорогу Винсентом, которому строго-настрого было наказано держать в секрете эту поездку и приехать в Пилларз спустя неделю со свежими припасами для хозяина.

Пока Снеллинг снимал с кресел пыльные чехлы и зажигал свечи, Гарри стоял внизу. Похоже, Снеллинга очень обрадовал приезд молодого джентльмена, которого он знал еще совсем ребенком. Справившись о здоровье сэра Артура и его новой супруги, он уверил сэра Гарри, что генерал и его новая жена не собираются приезжать сюда в ближайшее время. Больше часа Снеллинг приводил все в порядок и готовил завтрак, а затем с почтением в голосе осведомился:

— Могу я спросить, сэр, а эта леди, с которой вы приехали, не ваша ли новоиспеченная жена?

Гарри рассмеялся. После утомительного, долгого путешествия в холоде он только что осушил несколько стаканчиков горячего терпкого вина и теперь чувствовал себя отдохнувшим и посвежевшим. Он пришел в отличное расположение духа и злорадно наслаждался тем, что обвел вокруг пальца эту надменную Генриетту Памфри. Он представил себе, какой крик поднимет миледи завтра, обнаружив, что ее невольница словно сквозь землю провалилась. Но никому не найти ее. Фауна уверяла, что даже дворецкий в клубе, у которого она узнала адрес Гарри, не видел ее лица и ее запоминающихся волос. Гарри похлопал старика по плечу.

— Нет, эта леди не моя жена, старина Снеллинг. Я не женат и вряд ли когда-нибудь женюсь. Поцелуи в наше время достаются легко, так зачем мужчина должен расплачиваться за них своей свободой?

Старый смотритель захихикал вместе с молодым джентльменом, а Гарри тем временем поднялся наверх, почувствовав легкое смущение от своей шутки. Есть поцелуи, достающиеся дешево, как поцелуи Полли или поцелуи, которыми одаривала Генриетта Эдварда Хамптона. Но есть поцелуи, достающиеся очень нелегко, и они бесценны! Это поцелуи, даруемые во имя любви, и только во имя любви.

Гарри зевнул и прошептал с кривой усмешкой, поднимаясь по промерзшей лестнице:

— Я становлюсь сентиментальным. Это вовсе мне не нравится.

А как поживает его Фауна? Его новое, недавно приобретенное протеже, чьи красота, юность и беззащитность настолько захватили его, что он совершал такие безрассудные поступки. Теперь, задумавшись об этом, он начинал осознавать, что будут означать для него дни добровольного «заключения» — ведь он не сможет уехать из имения и показаться в лондонском обществе. Он же приказал Винсенту передать Красавчику Браммелю и остальным его приятелям, что, мол, Гарри заболел злокачественной лихорадкой, лежит в постели и не может принимать гостей. Разумеется, мистер Браммель и другие светские приятели, на которых Гарри так бесцельно тратил время и деньги, не рискнут приблизиться к больному, оберегая свое здоровье.

На лестнице сэр Гарри встретил миссис Снеллинг, почтительно поклонившуюся ему и прошептавшую, что его спальня готова.

— Я принесла миледи кофе и горячей воды. Что еще пожелаете, сэр?

— Мне хочется одного — спать. Это все. И спокойной тебе ночи, — произнес сэр Гарри ласково, как всегда, когда говорил со своими слугами.

Миссис Снеллинг снова поклонилась и заковыляла вниз, чтобы сообщить мужу, что видела распущенные волосы миледи — какие они роскошные! Просто сказочные! Да они как чистейшее золото, как солнечный свет, и Почти достают ей до коленей.

— Но она так некрасиво одета, и я подумала, что… — начала миссис Снеллинг.

Муж резко прервал ее излияния. Не ее ума дело обсуждать знатных леди и джентльменов, она должна лишь исполнять свою работу и держать рот на замке. Пусть лучше отправится подоить корову, а потом собьет масло и испечет хлеба, а он пока нарежет ветчины и соберет свежих яиц.

Фауна стояла у огня и наслаждалась теплом и безопасностью, когда услышала стук в дверь.

— Войдите, пожалуйста, — робко проговорила она.

Гарри вошел и посмотрел на нее. Он выглядел неряшливо после поездки, его камзол был расстегнут и испачкан дорожной грязью. Из-под камзола выглядывал красивый, вышитый цветочками желтый жилет. Гарри был без парика, и сейчас его темно-каштановые волосы показались Фауне мальчишескими. Она рассматривала своего спасителя, и в ее огромных глазах светилось выражение беспредельной преданности и поклонения. Однако стояла молча, робко сложив руки. Она по-прежнему была в домотканом платье, с волосами, рассыпающимися по плечам. Она уже сняла башмаки на деревянной подошве, грубые шерстяные чулки, и сэр Гарри впервые увидел ее обнаженные ноги — белые, совершенные, с изящными, тоненькими лодыжками.

Вновь кровь ударила ему в голову. В горле запершило. Когда он приближался к ней, его усталое бледное лицо порозовело.

— У тебя есть все, что нужно? — спросил он.

— Да… Гарри, — ответила она.

Ему нравилось, что она называет его по имени. Ему нравилось говорить с ней на равных. И ему нравилось находиться наедине с ней в этой комнате со свечами, стоящими на комоде орехового дерева рядом с огромной постелью под пологом. Он ощущал нежный запах лаванды. Ему было тепло и покойно здесь. Мальчиком, останавливаясь у дяди, он всегда спал в этой комнате. И через открытую дверь он сейчас видел дядину спальню, приготовленную на этот раз для него. Он видел дядину спальню, заставленную тяжелой резной мебелью, с синими бархатными занавесками и роскошными огромными коврами на отполированном до блеска полу. Там тоже горел камин и сверкали свечи. А снаружи завывал свирепый зимний ветер. Гарри слышал, как гудит каминная труба, как злобные порывы ветра ударяют в оконные рамы. Когда Гарри расплачивался с кучером и отсылал его в комнатку Снеллингов выпить кварту пива и поспать перед возвращением в Лондон, снова повалил снег. Кучер, простой неграмотный парень, не знал названия поместья и того, кто живет в нем, посему Гарри не опасался, что тот привезет в Лондон сведения о его местопребывании.

Гарри представил себе, как хорошо было бы им с Фауной вдвоем в этом уединенном доме, как удивительно хорошо… мирно, покойно… Она одарила его трогательной улыбкой.

— Благодарю вас, — сказала она и добавила: — За то, что вы привезли меня сюда. Тут так спокойно… после… дома Памфри.

— Постарайся больше не вспоминать об этом, дитя мое. Забудь о своей прежней жизни, — нежно произнес он и отвернулся, чтобы не видеть ее красоты. Затем прошел через дверь, соединяющую их спальни, и затворил ее, словно обрадовавшись, что теперь его и девушку, ставшую для него столь желанной, разделяет толстая деревянная стена.

Фауна тихо вздохнула. Она не ожидала, что он останется с ней… но и не хотела, чтобы он уходил. Она испытала неприятное, странное ощущение какой-то пустоты. Ветер продолжал завывать в каминной трубе. Дрова разгорелись вовсю, и в спальне стало еще жарче. Она задула все свечи, оставив лишь одну, стоящую в серебряном подсвечнике на столике орехового дерева возле ее кровати. А потом без ночной рубашки скользнула под простыню, накрывшись кучей шелковых пуховых одеял. Так она лежала в темноте с широко открытыми глазами. Ей было очень тепло. Марта Снеллинг, добрая душа, успела приготовить кофе с молоком и сахаром, перед тем как оставить ее, и Фауна окончательно согрелась.

Пока сон овладевал ею, Фауна думала об очень многих вещах. А за окном, за тяжелыми бархатными занавесями постепенно рассветало. Фауна услышала печальный крик цапли, пролетавшей над покрытым льдом озером. После жизни в громадном, вечно переполненном гостями лондонском доме и таком же неугомонном загородном замке в Хэмптон-Корт это маленькое имение Пилларз казалось Фауне невероятно, сказочно покойным. Она ощущала редкое умиротворение. А за дверью спит ее любимый спаситель, подумала она. Здесь никто не причинит ей вреда. Но постепенно откуда-то из глубин ее подсознания начали выплывать зловещие призраки прошлого… нарушая ее покой. Сквозь дремотную дымку она видела грязную каюту О’Салливана на невольничьем судне. Вспоминала ужасное путешествие, когда умер ее дедушка… и как его безжизненное тело швырнули в кишащие акулами волны. Ей виделся одноглазый капитан… затем отвратительный мистер Панджоу. Потом перед ее взором предстал добрый, милый лорд Памфри… но не лежащий на смертном одре, каким она видела его в последний раз, а веселый, жизнерадостный, живой, когда он просил ее спеть песенку по дороге из Бристоля.

«Моя милая Букашка!» — говорил он. При этих воспоминаниях губы Фауны тронула нежная улыбка. Она перевернулась на живот, уткнулась в мягкую пуховую подушку и закрыла глаза. И почти сразу ее грезы и мечты потускнели и все ее существо снова охватил ужас от воспоминаний об ужасных побоях, об отвратительной жестокости миссис Клак, ее жирном гадком лице… ярости, стоящей в глазах Генриетты. А потом… О Небеса! Она словно наяву увидела перед собой скрюченную фигурку Зоббо с его обезьяньими руками и толстыми, словно резиновыми, губами. Зоббо, идущего к ней. А кто-то зловещий подталкивал ее в спину… к нему, подталкивал в объятия этого отвратительного чернокожего карлика! Фауна с криком проснулась, обливаясь холодным потом.

Гарри, бодрствовавший в соседней комнате и все еще не справившийся с искушением, тут же спрыгнул с постели, заслышав отчаянный крик. Он зажег свечу и кинулся к Фауне.

— Что такое? Что случилось?

Она молчала. Он подошел ближе к ее постели и раздвинул наполовину закрытый полог. Он увидел ее великолепные золотисто-рыжие волосы, сверкающие в свете камина. Он увидел также отражение свечи в ее огромных глазах и ужас, написанный на юном нежном лице. Губы ее дрожали от страха.

— Что напугало тебя, дитя мое? Кто-то вошел сюда?

Она, сотрясаясь от плача, отрицательно покачала головой.

— Нет, никого здесь нет. Я… мне приснился плохой сон, сэр. Умоляю, простите меня за то, что разбудила вас!

— Сэр? Опять сэр? Я по-прежнему для тебя сэр? — с улыбкой спросил он, беря ее холодные руки в свои. Он прижал их к груди и прошептал: — Бедное дитя! У тебя скверные сны… Ну конечно же, после стольких мук и потрясений тебя преследуют все эти ужасы и во сне.

Она низко опустила голову, словно виновная в чем-то. Зеленые глаза Гарри со смятением, жадно блуждали по ее обнаженным плечам. Ему припомнился сладкий вкус ее губ, которых он коснулся этой ночью. Но… это было вчера, мысленно поправил он себя. Ибо сегодня — уже другой день.

Он почувствовал, как она дрожит, согнувшись, словно стараясь скрыть свое горящее лицо, внезапно осознав свою наготу. И с ужасом заметил на ее спине красные полосы, следы побоев, которые нанесла девушке миссис Клак из-за ревнивой ярости Генриетты.

— Боже милостивый! — воскликнул сэр Гарри. — Твоя спина… твоя красивая спина…

— Пустяки, — прошептала Фауна, подняв лицо. Затем с улыбкой добавила: — Теперь все мои мучения забыты… с тех пор, как со мною вы, Гарри.

Его бросило в дрожь… неистовое желание охватило его, ибо сейчас он был с ней совершенно один. Она была с ним… его. А он — с ней, и ни одна живая душа во всем мире не ведала, что они здесь, в этом тихом убежище на берегу озера. И он произнес:

— Ты хочешь, чтобы я остался с тобой?

Ее дыхание участилось.

— О да! — прошептала она в ответ. — Если вы хотите… Да.

Ее огромные бархатные глаза звездами сияли под пушистыми ресницами. Она подалась к нему. Схватив большую прядь ее восхитительных волос, он обернул ими свою шею, а затем со сдавленным криком прижал Фауну спиной к подушке. С безумной страстью его губы впились в ее рот. Да, он изо всех сил пытался побороть себя, но он — не герой, мелькнуло в его голове… он был Гарри Роддни, который брал то, что хотел, когда ему было нужно. И откуда вдруг это донкихотство по отношению к юной невольнице? Почему? Ведь сейчас его обнимают руки любимой, а он — обнимает восхитительное молодое тело.

Дрова в камине сгорели и превратились в горячий пепел. Свеча в последний раз пыхнула огоньком и погасла. Утренний свет пробивался сквозь щель между тяжелыми занавесями. Возле оконных рам кружилась метель, а из коровника в двух милях от имения доносился рев голодной скотины.

Внизу в просторной кухне старики Снеллинги разожгли печь и готовили еду. Начался новый день.

А наверху, в спальне Фауны, закрытой от холодного ветра и снега тяжелыми занавесями, крепко спал Гарри Роддни, сжимая в своих объятиях прекрасную девушку. Она тоже крепко спала — красивая, порозовевшая от счастья, впервые за всю свою жизнь познавшая истинную радость и полноту любви.

Наступил полдень, Снеллинги вновь ожидали звонка-колокольчика, требующего обеда. Снег продолжал падать, покрывая толстым покровом все вокруг имения Пилларз — деревья, кусты, пожухлую траву, становившиеся совершенно белыми.

Похоже, жизнь замерла, ничто не двигалось в этом морозном царстве молчания и покоя. Вокруг все погрузилось в сон — ни храпа лошади, ни скрежета колес какой-нибудь повозки. А дорога в Лондон была вся засыпана снежными сугробами и вряд ли проходима.

Глава 13

Церковные часы в двух или трех милях от имения пробили час дня, когда любовники, предназначенные друг другу самой судьбой, наконец уселись за стол перед камином и стали с жадностью поглощать завтрак, принесенный им доброй миссис Снеллинг. Она стала рядом, едва сдерживая улыбку при виде счастливых влюбленных. Своим простым ограниченным умом она вряд ли всегда понимала то, что порой взбредало в голову знатным дамам и джентльменам, и уж совершенно непостижимым для нее было, как можно завтракать в то время, когда полагается обедать. Несмотря на приказание мужа безоговорочно повиноваться сэру Гарри, добрая женщина не смогла удержаться, чтобы не взглянуть на левую руку красавицы, отметив отсутствие на ней обручального кольца.

Сэр Гарри и Фауна являли собой странную пару. Баронет, пребывающий в прекрасном расположении духа, был все еще одет в стеганый халат и ночной колпак с кисточкой, который очень шел его зеленым глазам, как заметила Фауна. У нее голова кружилась от радости и любви, и она не могла отвести взгляд от любимого, в то же время с отменным аппетитом поглощая ветчину с яйцами и запивая их крепчайшим кофе. Гарри расправлялся с бараньей отбивной, сжимая в руке кружку с элем, который сунул ему в саквояж верный Винсент.

Марта разожгла камин, и в комнате стояла жара. А снаружи, где еще недавно свирепо завывал ветер и кружилась метель, снег перестал сыпать, и Гарри сказал, что это Божье предзнаменование — небо на востоке прояснилось. Вдруг солнечные лучи пронзили облака, и все в маленьком парке, окружающем Пилларз, заблестело и заискрилось. Словно деревья, кусты и изгородь из тиса покрылись сверкающими бриллиантами.

Несколько минут тому назад Фауна, завернувшись в накидку Гарри, остановилась у окна, восторгаясь красотой пейзажа. Сейчас все казалось ей несказанно прекрасным — и это утро, и Гарри, ее возлюбленный, которого она боготворила, которому отдала навсегда свое тело и душу.

Завтракая, Гарри наблюдал за Фауной. Он чувствовал, что безгранично любит ее и никогда не перестанет наслаждаться ее красотой. И он ни за что не позволит ей сворачивать роскошные золотистые волосы и прятать их под чепец! Сейчас они рассыпались по ее спине. Он сам застегнул на ней одну из своих теплых накидок и усадил напротив камина в кресло, не забыв положить на него мягкий пушистый коврик. Встав из-за стола, Гарри подошел к ней, прижал к себе и начал целовать так страстно, словно был не в силах остановиться.

Когда он вернулся в свое кресло, его красивое лицо горело, стало почти пунцовым. Он встряхнул головой и, смеясь, произнес:

— По правде говоря, сейчас я сам не свой. Я больше не Гарри Роддни. Я совершенно изменился!

Ибо он, олицетворение сердцееда, теперь сам был пронзен стрелою Амура. И этот выстрел сразил его наповал.

— О Гарри! — воскликнула Фауна. — Не могу поверить в такое счастье! Ведь я всего-навсего бедная темная девушка, которой подобает быть невольницей. А вместо этого я удостоилась великой чести быть любимой тобой.

— Неправда! Это ты меня удостоила чести! Ибо, дорогая моя, — добавил он нежно, — я ведь первый у тебя и знаю об этом.

— И ты будешь единственным у меня! — прошептала она с пылающим лицом.

— Как прекрасно сказано, — произнес он и нежно поцеловал ее.

Фауна — став теперь женщиной — пила по капельке наслаждение настоящим, наглухо закрыв свой разум от страшных воспоминаний прошлого. Он же, человек практичный и более опытный, задумывался о будущем и находил его полным всяческих проблем. Но одно он вынес из прошлой ночи. По меньшей мере одно. Он не сожалел о том, что не устоял перед красотою Фауны. На их долю выпало несравнимое ни с чем наслаждение — и для него, и для нее. Ибо никогда еще Гарри Роддни не влюблялся так, как влюбился в эту девушку. И его ничуть не волновало, что Фауна когда-то была невольницей Генриетты Памфри, что ее дедушка был негром. Гарри знал одно — он любил ее так страстно, как не любил ни одну из своих многочисленных подружек. И как любовница она была неподражаема. Он не позволит ей говорить о себе, что она темная и невежественная. Ибо, когда они беседовали, ему были близки все ее мысли и чувства.

После завтрака он пришел в восторг оттого, что она, усевшись на пуфик возле его ног, положила золотистую головку ему на колени и запела одну из мелодичных песенок, которые выучила в далеком детстве. «Какая грация, какой огонь, какая поэзия в ней! — восторженно думал Гарри. — И ее не волнуют всякие побрякушки, как Полли Теддингтон, Генриетту Памфри и им подобных. Это дитя обладает природной, почти языческой простотой, но также жаждет знаний, у нее незаурядные таланты и слух, как еще год назад отметил Джордж Памфри».

Фауна впитала в себя многое из того, что ее окружало, когда ей выпадало удовольствие сопровождать леди Памфри на светские собрания. Ее живой, восприимчивый мозг хранил в памяти небольшие, но значительные знания о живописи и литературе, и даже о политике, а также о том, что происходило при дворе его величества короля Георга III. Ее меньше всего интересовали всяческие глупости и сплетни, которые были так дороги сердцам знатных дам, но больше занимали серьезные материи. И, разговаривая с ней, Гарри изумился широте ее знаний и способности запоминать все интересующее ее и то, что она слышала от других. Однако раньше ей приходилось скрывать свои знания и ум за маской смиренности и повиновения. Ее пришлось выстроить для себя башню из слоновой кости, состоящую из гордости и достоинства, и быть запертой в ней даже тогда, когда, казалось, она покорялась несправедливости и жестокости. Она жила как самая простая служанка, обреченная существовать в атмосфере зла и распущенности. Но ее это не задевало, она оставалась выше всего этого — на удивление цельной, будто ее чистота, чувство прекрасного и справедливого были сделаны из стали, сверкающей и несгибаемой.

Для Гарри Роддни половина очарования Фауны заключалась в неповторимости ее натуры, которая бриллиантом просвечивала сквозь восхитительную наружность. И никто прежде, кроме него и, вероятно, Джорджа Памфри, не потрудился разглядеть ее индивидуальность. Генриетта была слишком занята, стараясь вылепить из девочки то, что она желала, то есть нечто нелепое и бессмысленное. Но теперь со всевозрастающим чувством безопасности и счастья Фауна распускалась, словно цветок, перед изумленным взором Гарри. Она стала разговорчивой. Она смеялась, и смеялась так, словно ни разу не смеялась прежде. Однако, стоило ему спросить, каково ее заветное желание в жизни, она неизменно отвечала:

— Служить тебе.

Если бы речь шли о другой женщине, то Гарри, наверное, наскучило бы такое поклонение. Но от общения с Фауной он получал все больше и больше удовольствия. Она поднимала ему настроение, радовала его. В ее обществе он чувствовал себя намного лучше, чем прежде. Раньше он только мечтал о таком сладостном удовлетворении, какое получил этой ночью. И не мог даже представить себе, что она утомит его или надоест ему, как это случалось с другими.

Однако беспокойство не покидало Гарри. Ибо что ему делать дальше с Фауной? Ведь он почти разорен. Ему просто необходимо вступить в Вест-Индскую компанию мистера Уилберсона, и как можно быстрее. К тому же нельзя будет вечно скрывать девушку. Как же устроить ее судьбу? Теперь он чувствовал себя полностью ответственным за нее, принадлежащую ему по праву любви.

«Кроме того, сейчас тревожные времена», — размышлял он. Веселый и беспечный, распутный двор принца Уэльского беззаботно купался в невообразимой роскоши, в то время как бедняки окончательно разорялись под непосильным бременем налогов. А тут еще война с Францией и Голландией, мятеж в Ирландии. Врачи его величества опасались, что к королю Георгу снова вернется его старая болезнь, а если она будет продолжительной, то это означает, что принц станет регентом. Виги и тори вцепились друг другу в глотки. В стране царит полная неразбериха. И положение — что дома, что за границей — далеко не благоприятное для всех, кроме людей, обладающих богатством.

Впервые за всю свою жизнь Гарри начал сожалеть, что так бесцельно растратил юность и деньги; он также сожалел, что столь низко пал в глазах дядюшки, который делал для него все с тех пор, как Гарри остался сиротой. Не рассерди он так сильно сэра Артура, старик никогда бы не женился и не стал бы мечтать о наследнике.

Гарри с беспокойством разглядывал красивое лицо девушки, которое словно звезда осветило небосклон его жизни, но, возможно, не самым лучшим образом повлияет на его дальнейшую карьеру.

Однако она так мило смотрела на него, что он попытался выбросить скверные мысли из головы. Он улыбнулся и произнес:

— Снег кончился, я должен буду съездить в соседний городок купить для тебя подходящую одежду. Не хочу оставлять тебя в платье служанки.

Она схватила его руку, прижала к щеке и поцеловала. Ее движения были плавными и живыми.

— Мне все равно, во что я одета… и что со мной станется, пока я с тобой! — воскликнула она.

Он вздохнул, погладил ее по распущенным волосам, пристально разглядывая золотые локоны, а затем вздохнул еще раз.

— Бог да простит меня, если мне когда-нибудь придется тебя оставить, — прошептал он.

— Ты хочешь бросить меня?

— Вовсе нет, милая.

— Если ты оставишь меня, я не буду жить!

— Дитя мое, люди не умирают просто так, как ты думаешь. И ты должна усвоить, что в этом мире существует нечто более важное, чем жизнь или смерть. Это мужество, с которым ты совершаешь все свои поступки.

Он почувствовал, что она дрожит.

— Я пыталась собраться с мужеством даже тогда, когда меня били. Но теперь… больше не видеть тебя и снова вернуться в неволю вместо того, чтобы оставаться в раю, в который я попала с тобой… этого вынести нельзя!

Он внезапно закрыл ладонью глаза.

— Боже, какую ответственность ты взвалила на меня, — прошептал он.

Она внимательно посмотрела ему в лицо, ее огромные бархатные глаза затуманились. Дрожащими губами она произнесла:

— Ведь ты не думаешь о том, чтобы оставить меня, правда, Гарри? Я же ничем не разочаровали тебя, да?

— Не смотри на меня так, — резко проговорил он, крепко прижимая ее к груди. — Ты вовсе не разочаровала меня. Напротив… Но ты должна понять, малышка, что этот дом принадлежит не мне, а моему дяде. Если он узнает, что мы были с тобой здесь, он придет в ярость и… ну и, кроме того, все дело в деньгах. Но такие вещи не волнуют тебя, — помрачнев, добавил он. — Женщины так легкомысленны в этом вопросе… их больше всего заботят чувства.

— Скажи мне, что мне делать, чтобы угодить тебе. Я могу измениться. Ты только скажи, как…

Он посадил ее на колено и прижался губами к ее душистым волосам.

— Тебе не надо меняться, сердце мое. Ты мне и так нравишься… даже слишком. Пойми, Фауна, настоящий мужчина ни от кого не должен зависеть, и в конце концов Гарри Роддни обязан встретиться лицом к лицу с жестокой реальностью. Ему придется бросить азартные игры, развлечения и уехать, чтобы зарабатывать честные деньги.

Она не понимала его, но, безмятежная и счастливая в его объятиях, нежно гладила его шею. Он еще крепче прижал ее к себе, сдерживая себя, чтобы не произнести слов, которые могли бы расстроить ее. Однако он беспрестанно думал, как разрешить проблемы, осаждавшие его, и это очень мешало ему наслаждаться ее красотой.

День продолжался. Пришла Марта, чтобы убрать со стола. Гарри оделся и отправился совершить обход усадьбы. Когда он ушел, Фауна насладилась горячей ванной. Марта принесли наверх чан, который наполнила для «миледи». Фауну восхитили мыло и приготовленные для нее нежные теплые полотенца. Она поблагодарила добрую женщину так трогательно, что миссис Снеллинг была совершенно очарована и, непрестанно приседая в реверансе, приговаривала:

— О спасибо вам, миледи. Мне доставляет такую радость служить вам, миледи.

Сидя возле горящего камина, Фауна впервые погрузилась в печальные мысли. Она сушила свои длинные волосы и думала о том, что сказала бы эта добрая услужливая женщина, если бы узнала, кто она, Фауна, на самом деле.

После ухода Марты Фауна, подойдя к окну, увидела невдалеке Гарри. На нем были зеленый камзол и белые панталоны, на ногах высокие сапоги, а голову украшал парик. Гарри ехал на гнедой кобыле, с трудом пробиравшейся сквозь сугробы, осторожно ступая копытами по хрустящему снегу. За ним резво бежали две гончие собаки. Увидев своего возлюбленного, сидящего в седле так ловко, так красиво, Фауна почувствовала, как сердце ее бешено забилось. Вдруг Гарри, подняв глаза, заметил ее в окне и послал воздушный поцелуй. Она радостно послала ему поцелуй в ответ. Все ее тело трепетало от счастья, от сладостной гордости. Сейчас Фауна не поменялась бы местами ни с одной знатной и красивой леди на свете.

Однако, неведомо для двоих влюбленных, счастливо уединившихся в их убежище у озера, судьба уже сделала свой первый зловещий шаг, чтобы одолеть и уничтожить их.

С тех пор как Фауна убежала из дома Памфри, там началась суматоха, страшное беспокойство, особенно для миссис Клак, которая дала девушке исчезнуть. После того как миледи прекратила биться в истерике, она разразилась гневной тирадой в адрес дрожащей от страха домоправительницы и поклялась, что если та не отыщет Фауну, то будет уволена без рекомендации.

Приехала маркиза Растинторп и, тоже обливаясь слезами, исходила злобой вместе с Генриеттой. Кларисса предвкушала огромное удовольствие от обладания прекрасной квартеронкой, за которую уже заплатила весьма дорого. Деньги дал ей милый Уильям, не потому что был заинтересован в том, чтобы купить жену для Зоббо — ибо он ненавидел маленького монстра, — а потому, что Кларисса обрадовала его известием о своей беременности. Он давно мечтал еще об одном ребенке. Поэтому, спросив ее, какой подарок ей угоден и получив ответ: «Хочу приобрести жену для Зоббо», — он просто пожал плечами и немедленно дал согласие. Он был убежден, что женщины — глупые и недалекие создания, и, узнав о беременности жены, тем более смотрел на ее прихоти со снисходительной улыбкой.

— Я просто не переживу, если не получу Фауну для моего бедняжки Зоббо, — стенала Кларисса. — С тех пор как я сообщила ему об исчезновении этой девицы, бедняга слег от огорчения.

Генриетта, больше взволнованная побегом Фауны, нежели похоронами покойного мужа, приложила к ноздрям нюхательную соль и согласно кивнула подруге.

— Фауну обязательно разыщут! У меня повсюду шпионы. И полиция тоже занимается поисками этой негодяйки. Они прочесывают все дома терпимости — вдруг она забрела в один из них. Черт возьми! Я не думала, что эта девка настолько дерзка, чтобы осмелиться сбежать!

Кларисса, вытирая пустые синие глаза платочком, вздохнула:

— Мне нельзя так сильно волноваться, иначе у меня случится выкидыш, а это настроит Уильяма против меня.

Генриетта предавалась размышлениям. Ее мало волновала беременность Клариссы. Завтра похороны Памфри. Как неприятно будет в такую отвратительную погоду везти его в Памфри-Парк. Слава Богу, сегодня ночью милый Эдвард пробрался к ней, пока слуги спали, иначе она умерла бы от томления и уныния. И судьба сбежавшей девушки, с которой она обходилась так жестоко, волновала ее постольку, поскольку ей страшно не хотелось возвращать Клариссе деньги. Ей также не терпелось испытать злорадное удовольствие, насильно выдавая Фауну замуж за Зоббо. Куда же она сбежала? Кто-то ведь должен помогать этой проклятой девчонке, иначе без посторонней помощи она просто умрет от голода и холода.

Тем временем миссис Клак, мучимая приступами ревматизма и подагры, носилась по морозу в поисках Фауны.

Ее кулаки злобно сжимались от предвкушения того, как она схватит непослушную квартеронку и заставит ее заплатить за причиненные волнения. А найти девчонку ее долг, ибо миссис Клак весьма ценила свое положение в доме миледи, вовсе не желая его лишиться. И она искусно и методично обыскивала весь город. Обходила таверну за таверной, заглядывала во все сомнительные дома и притоны, расположенные за пределами богатого района площади Фицроу. Она считала, что красота квартеронки могла привлечь каких-нибудь мужчин, желающих удовлетворить свои низменные страсти. Однако, когда наступил холодный зимний вечер, миссис Клак ничего так и не узнала. Она окончательно упала духом и вернулась домой искать утешения в обществе своей подруги, миссис Голайтли. Они осушали одну чашку чая за другой, и все это время миссис Клак обливалась горькими слезами разочарования.

— Я просто умираю! — жаловалась она. — О, если бы я смогла поймать эту мерзавку!

У всего в жизни есть свои причины. Она собиралась обмануть миледи, обозлившись на хозяйку за то, что та стала причиной всех неприятностей, обрушившихся на миссис Клак. Нет уж, если она когда-нибудь отыщет Фауну, то использует ее в своих собственных целях. И миледи ничего не узнает об этом. Она будет считать, что Фауна исчезла навсегда. Миссис Клак познакомилась с неким джентльменом, который готов был устроить тайный, разумеется, незаконный, аукцион знаменитой красавицы невольницы, если ее, конечно, доставят к нему. И миссис Клак стала партнершей этого дельца, ибо намеревалась получить с него половину цены, которая, безусловно, будет крайне высока. Так миссис Клак обеспечит себе безбедное существование, и больше ей не придется работать на миледи или на кого-нибудь еще.

Сей джентльмен, имеющий чрезвычайно дурную репутацию в восточной части Лондона, был полукровкой с испанской кровью. Звали его Мигель Лопес. Проживал он в небольшом домике в Олдгейте. Он совершил множество преступлений, но до сих пор ему удавалось избегать наказания. Кроме всего прочего, он был подлый ростовщик, и в списке его должников состояли несколько известных молодых повес.

Найти Фауну, чтобы передать ее в лапы Лопеса, будет огромным удовлетворением для миссис Клак, ибо она совершенно уверена, что никакого добра несчастной девушке это не принесет. Ей, конечно, было жаль лишить себя радости видеть, как Фауну силой отдают замуж за Зоббо. Но это не пахло деньгами для миссис Клак. Жадность всегда брала верх над жестокостью ее гнусной натуры.

И вот, когда лорд Памфри отправился к своим предкам на Небеса, миссис Клак неутомимо продолжала поиски. По крайней мере погода изменилась к лучшему. Кое-где проглядывало совершенно голубое небо. Снег таял, и в садах и парках подснежники поднимали свои очаровательные головки. Замерзшая Англия преображалась на глазах, согреваемая дыханием весны.

На пятый день хлопот миссис Клак наконец нашла-таки источник сведений. Ценный и верный источник. Это был некий кучер, который случайно подвернулся миссис Клак, отправившейся с Фицроу-Сквер в Ковент-Гарден, где она намеревалась провести дальнейшие поиски.

Кучер оказался болтливым и легко втянулся в дружелюбную беседу с пассажиркой. Как миссис Клак и делала все эти дни, она сообщила кучеру имя девушки, которую искала, спросила его, не видел ли он молоденькую служанку, пропавшую в ночь на четвертое февраля.

Тот тряхнул головой, поджал губы и пустился в размышления.

— Нет, — наконец ответил он, — не видел девушки с золотисто-рыжими волосами. — И вдруг добавил: — Но знаете, в ту ночь у меня была одна странная поездка, почти что до Эппин-Форест. Я ее надолго запомнил, ведь была такая метель!

Миссис Клак жадно внимала рассказу кучера.

На Ковент-Гарденском рынке стояла страшная толчея и суматоха. Усталые лошади тянули повозки с фруктами и овощами, улицы были почти непроходимы из-за жидкой грязи, в воздухе витал зловонный запах сгнивших овощей и немытых человеческих тел. К лоткам стремительно подбегали ребятишки, одетые в лохмотья, хватали все, что попадалось им под руку, и с жадностью набивали себе желудки. С неприятными запахами смешивался специфический аромат только что привезенной рыбы. Всюду сновали торговцы. Типичная сцена — Ковент-Гарден в 1803 году. Однако лондонцы были веселы и в прекрасном настроении, благодаря Господа за ниспосланную им хорошую погоду. Ведь прошедшая зима была лютой и долгой.

Глаза и уши миссис Клак следили за кучером, жадно впитывая его слова, пока он хлестал бока своих усталых, вспотевших лошадей.

Она запоминала каждую подробность из его рассказа о «странной поездке», случившейся в ту морозную снежную ночь. И чем больше она слушала, тем больше задумывалась… Молодой красивый джентльмен (тщательно скрывающий свое лицо) и молодая девушка, закутанная в накидку, с волосами, запрятанными под чепец. А ее лицо даже этот грубый мужлан вспоминал как сказочно красивое.

Конечно, это еще не улика, однако миссис Клак осенила навязчивая мысль, которая уже не выходила у нее из головы.

— А ты смог бы найти то место, если тебе придется ехать туда еще раз? — спросила она.

Кучер засмеялся и сплюнул.

— Еще бы! Такое не забывается, мэм. Я тогда на чем свет стоит проклинал этого молодого джентльмена за прогулки с девушками в такой час и в такую проклятую ночь. Вот, думаю, приспичило ему тащиться в этакую даль!

— Интересно, что это за джентльмен, — проговорила миссис Клак тихо.

Миссис Клак быстро сообразила, как действовать дальше. Она извлекла из кошелька несколько монет. Кучер заметил, что они золотые, и глаза его заблестели. Жирное лицо миссис Клак расплылось в мерзкой улыбке.

— Ты не мог бы отвезти даму, причем очень усталую, к тому дому на Сент-Джеймс, откуда вы отправились тогда в ночное путешествие? — жеманно спросила она.

Подстегиваемый блеском золотых гиней, кучер кивнул. Он с размаху огрел лошадей кнутом и повез миссис Клак в богатый и знатный район Сент-Джеймс-стрит. Перед ними открылось великолепное зрелище королевского дворца, заснеженные башни которого переливались в солнечных лучах. Мимо в красивых каретах, запряженных четверками лошадей, проезжали изысканные джентльмены с красивыми дамами. По улице прогуливались прекрасно одетые парочки.

И вот миссис Клак благополучно добралась до некоего знатного дома. Она постучала в дверь медным молоточком, который издал громкий, отдающий эхом стук. Когда двери отворились, миссис Клак осведомилась, не проживает ли здесь некий молодой человек (при этом она назвала вымышленное имя).

Слуга отрицательно покачал головой. Тогда миссис Клак переспросила:

— Милейший, вы уверены, что здесь не проживает мистер Петтигру, адвокат?

Ее хитрость увенчалась успехом, ибо Винсент — а это был он — угодил в расставленную ловушку.

— Да нет же! — недовольно произнес он. — Это дом моего хозяина, сэра Гарри Роддни.

От радости миссис Клак чуть не лишилась чувств. Ее лицо стало багровым от волнения и надежды. Сэр Гарри Роддни! Так, значит, это он ехал в ту ночь с молодой девушкой в окрестности Эппин-Форест! Он — конечно, это он, тот, кто много лет тому назад так досадил миледи, защищая Фауну, упрятанную в торт, испеченный миссис Голайтли. Значит, Дора Клак оказалась права! Теперь она была почти уверена, что напала на след девушки. Значит, каким-то образом Фауна узнала, где проживает сэр Гарри, и попросила его о помощи.

Чтобы не возбудить подозрений, миссис Клак учтиво извинилась и удалилась.

Когда она поднималась в экипаж, ее свиные глазки сверкали, и она сказала:

— Возможно, тебе придется отвезти меня в тот дом близ Эппин-Форест. А сейчас я намереваюсь поехать к моему хорошему знакомому, мистеру Лопесу. Он живет в Олдгейте. Я отправляюсь туда немедленно. Давай гони… и как можно быстрее!

Глава 14

В этот ясный мартовский день судьба явно благоволила к миссис Клак, когда она вместе со своим сообщником-испанцем выехала из Лондона в Эппин-Форест.

Погода стояла теплая, снег растаял и превратился в мутные ручьи, светло-голубое небо было покрыто кудрявыми облаками, нежное солнце обогревало теперь уже темную землю, так надолго застывшую и замерзшую. И несмотря на то, что мистеру Лопесу приходилось вылезать из кареты и помогать кучеру вытаскивать ее из рытвин (один раз в окрестностях Уайтчепела[29], а второй — у заставы), миссис Клак все больше и больше наслаждалась поездкой. Она просто задыхалась от радостного возбуждения. Лицо ее стало красным. Она ликовала при мысли, что напала на след Фауны.

Лопес тоже был уверен, что они на верном пути. Обладая острым деловым чутьем, он предвкушал хороший куш, как только они поймают беглянку, эту красавицу квартеронку. Не так уж много невольников было в то время в стране. И тайный аукцион, безусловно, будет прекрасным развлечением для кое-кого из богачей и их пустоголовых матрон.

Мистера Лопеса вполне устраивало общество, в котором он пребывал, общество, погрязшее в те годы в пороке и разврате. Джентльмены, одалживающие у него деньги, увлекались женщинами и азартными играми. Они частенько швырялись деньгами, тратя их на развлечения, сопряженные с крайней жестокостью. И чем абсурднее и безнравственнее были эти развлечения, тем выгоднее для мистера Лопеса. Он жаждал наложить лапу и на юную квартеронку, уже поведав миссис Клак, что они будут делать и где состоится аукцион. Это произойдет не у него дома — слишком опасно заниматься подобными делами в самом сердце Лондона, — а в одном игорном доме неподалеку от Олдгейта, где имеется помещение, используемое отнюдь не всегда для одних азартных игр. Этим заведением управляет двоюродный брат Лопеса — Хуан. И, безусловно, там соберется довольно много богатых клиентов, с которых можно будет запросить очень высокую цену за девушку, особенно если миссис Клак обратит их внимание на невинность Фауны. Даже если придется в чем-то уступить, выгода все равно будет огромной.

Миссис Клак сидела, сложив руки на жирном животе, и радостно улыбалась своим мыслям. До чего же блестящая идея! Ее радовало не только то обстоятельство, что она, таким образом, отомстит ненавистной невольнице, но и возможность досадить самой леди Генриетте. Когда миледи вернется из загородных владений, у миссис Клак появится возможность ткнуть ей под нос жирный кукиш. Да пусть ее и уволят за то, что она не отыскала Фауну! Фауна не должна быть найдена. Поскольку этот аукцион состоится в строжайшем секрете, джентльмену, который купит девчонку, надо будет строго-настрого внушить, чтобы он перекрасил ее золотисторыжие волосы и как следует охранял пленницу, иначе могут возникнуть неприятности не только со стороны леди Генриетты, но и маркизы Растинторп.

Надо будет очень осторожно задавать вопросы, когда они приблизятся к дому, где, в чем была абсолютно уверена миссис Клак, скрывалась Фауна. Лопес, опытный в таких делах человек, взял с собой два пистолета. Он был уверен, что сумеет постоять за себя, если ему придется столкнуться с сэром Гарри Роддни, знаменитым фехтовальщиком.

— Во всем положитесь на меня, любезная, — постоянно твердил он миссис Клак.

И она была довольна, что все идет как по маслу. Мистер Лопес имел вид знатного иностранца. Прекрасно одетый, в превосходно сшитых светлых панталонах, сапогах и черной шляпе, украшенной серебром. Пистолеты он спрятал в широкие карманы камзола. Его узкое лицо светилось коварством, а близко посаженные глаза и маленький рот, постоянно изогнутый в злобной усмешке, усугубляли общее зловещее впечатление. Впрочем, Мигель Лопес мог вполне сойти за уважаемого и знатного господина с континента.

Определенная доля риска, сопряженного с этим делом, ничуть не волновала мистера Лопеса. Всю жизнь он ходил по лезвию бритвы, играя с опасностью, нарушал законы и получал огромное удовольствие, обманывая власти. Он не остановился бы и перед убийством, ибо в его натуре не было ни зернышка доброты. А душа и благоденствие какой-то невольницы не имели для него совершенно никакого значения, как и вообще человеческая жизнь. Его главной страстью были деньги, и ради них он охотно продал бы свою бессмертную душу, и не один раз. Однако он полностью осознавал, что дело, в которое он сейчас ввязался, требует ума и хитрости.

Мистер Лопес распорядился, чтобы утром доверенные слуги пригнали карету. Кучер, знающий местонахождение нужного дома, будет их проводником, за что его щедро наградят и отправят обратно в Лондон. Миссис Клак останется в карете мистера Лопеса, спрячется там и будет ждать до тех пор, пока Лопес не позовет ее. Это на случай, если сэр Гарри вдруг появится с другой стороны озера, когда приедут незваные гости.

Гарри в это великолепное утро отправился, как он часто это делал, поохотиться на диких уток и немного подышать свежим воздухом.

Его бросило в дрожь от дурного предчувствия, когда он увидел незнакомую карету, остановившуюся возле дядюшкиного дома. Он предчувствовал, что убежище Фауны будет обнаружено. Кто же эти нежданные гости? Молодой человек постоял несколько секунд, нахмурившись. В одной руке он держал охотничье ружье, а в другой — ягдташ с убитыми птицами. Он выглядел превосходно и ощущал это; никогда он не чувствовал себя лучше, чем после почти недельного отдыха и тишины на деревенском воздухе. Да, такие восхитительные ночи после ночей разгула и пьянства, к которым он так привык. А еще каждый день, проведенный вместе с Фауной! Он все больше и больше убеждался, что его чувства к ней — не просто увлечение, а страсть, настоящая, искренняя, беспредельная. Фауна произвела в его жизни и чувствах необратимые перемены.

Миссис Клак заметила его и в волнении прошептала Лопесу, что это и есть сэр Гарри. Значит, она права, добавила она. Должно быть, Роддни похитил девчонку и привез сюда.

Маленькие глазки Лопеса сузились еще больше. Он выпрыгнул из кареты и приблизился к молодому аристократу, на всякий случай держа руку в кармане камзола. Учтиво поклонившись, он насмешливо спросил:

— Я обращаюсь к сэру Гарри Роддни?

Гарри вежливо наклонил голову.

— Да, это я, сэр, — надменно ответил он, краем глаза разглядывая взмыленных лошадей и заляпанную грязью карету. Ему не понравились ни карета, ни прибывшие в ней люди. Его сердце забилось от волнения. Наверное, Генриетта напала на след Фауны. Все его существо взбунтовалось против того, что Фауну может ожидать жизнь в неволе и несчастье. Ее, такую юную и нежную, ту, которая стала его возлюбленной!

Его опасения подтвердились, когда он услышал Лопеса:

— Полагаю, сэр, вы завладели некоей особой женского пола, которая является собственностью ее светлости леди Памфри. И увезли вышеуказанную особу в это убежище, не так ли, сэр?

Кровь бросилась Гарри в виски, а внутри все похолодело. «Ах, Фауна, Фауна! — думал он. — Я не отдам тебя им. Я не позволю им забрать тебя у меня!» Он инстинктивно отбросил убитых птиц и вскинул ружье. Однако испанец оказался проворнее. Тишину сельской местности прорезал гулкий выстрел. Гарри Роддни, не издав ни звука, рухнул на землю. Из раны на голове заструилась кровь.

Лопес спрятал пистолет и позвал своих людей. Это были угрюмые чернобровые португальцы с побитыми оспой лицами. Они служили Лопесу уже много лет, неплохо зарабатывая у него. Лопес приказал им оттащить тело сэра Гарри в кусты. Перед этим Лопес снял с пальца молодого человека перстень-печатку, украшенную огромным ониксом с выгравированным на нем гербом рода Роддни, и положил перстень в карман. Из окна кареты высунулась миссис Клак.

— Бог с вами, мистер Лопес, это же убийство! — залепетала она.

Лопес бегло осмотрел раненого, затем, разорвав льняной носовой платок, который вытащил из его кармана, приложил его к ране и перевязал ему голову шарфом, снятым с шеи бесчувственного сэра Гарри.

— Рана не смертельна, но несколько часов он будет без сознания. А вот нам надо поторапливаться. — С этими словами он сел в карету и приказал своим людям подъехать к главному подъезду дома.

Миссис Клак вытирала вспотевшее лицо, глаза ее бегали из стороны в сторону от страха.

— Я полагала, что вы не зайдете так далеко, — пробормотала она.

— Положитесь на меня, — резко перебил ее Лопес, а затем быстро посвятил ее в свои планы.

Из окна библиотеки Фауна видела карету, которую подкатили к дверям взмыленные лошади. Перед тем она услышала выстрел и вообразила, что это ее возлюбленный подстрелил дикую утку. Однако она в ужасе разглядывала карету, как и Гарри, почувствовав опасность. Ведь это была первая незнакомая карета, появившаяся в имении Пилларз за шесть дней ее пребывания здесь.

Совсем недавно она напевала что-то, пробуя подыгрывать себе на спинете. Теперь она часто пела, ибо наслаждалась жизнью и почти все вечера музицировала вместе с Гарри. Он научил ее петь несколько арий из Моцарта. Влюбленные напоминали супружескую пару, которая только что сочеталась браком. Они все крепче привязывались друг к другу.

Неужели такая любовь могла быть грехом? Об этом и спросила Фауна у Гарри прошлой ночью. В течение недели, проведенной с ним наедине, она еще полнее постигла смысл жизни и любви. У нее полностью исчезло чувство страха, они вся светилась радостью и счастьем. Прошлые ужасы быстро забывались. В Гарри она нашла превосходного товарища и несравненного любовника. Он был ее учителем, а она — его примерной ученицей. И не раз он говорил ей, что она самая очаровательная ученица в мире.

Все случившееся с ними, поначалу омраченное трудностями и сомнениями, теперь превратилось в идиллию и стало для обоих периодом неповторимого счастья и блаженства. Они как бы дополняли друг друга, соединились в единое целое. Казалось, не будет конца веселым шуткам, которым они все время радовались, находясь в своем уединенном убежище, отрезанные от остального мира. Они прогуливались по имению, беседовали или читали, сливались в страстных объятиях и каждую ночь открывали друг в друге все новые и новые восхитительные качества. Но хотя Фауна считала, что все это ниспослано ей Всевышним и жила только этими счастливыми мгновениями, Гарри все же постоянно ощущал смутную тревогу.

— Такая любовь, как у нас, не могла бы быть грехом, дитя мое, если бы мы были язычниками и жили только вдвоем на всем белом свете, — отвечал он. — Но существует религия. Даже ты знаешь об этом от своих соплеменников, живущих в далекой Африке. И меня воспитывали как добропорядочного христианина. Я еще ни разу не задумывался о браке. И иногда я гляжу на тебя и думаю: почему бы тебе не стать моей законной женой?

Сердце Фауны заколотилось от безумной радости. Она бросилась в его объятия, прижалась губами к его рту, но тут же отпрянула и покачала головой.

— Брак не существует для Фауны, невольницы, — проговорила она тихо.

Он обнял ее еще сильнее и прошептал сквозь нежное покрывало ее роскошных волос:

— Ты и вправду раба, но раба любви, моя милая, любви, моя милая, любимая Фауна. И ты необыкновенно подходишь мне… ты мне ровня, и я даже представить себе не могу тебя в неволе.

Гарри тревожился о ее будущем и о том, как лучше поступить для их же обоюдного блага. Верный Винсент, который привозил им еду и одежду, сообщил, что весь Лондон переполнен слухами насчет сбежавшей невольницы — он разговаривал с лакеями леди Генриетты и маркизы Растинторп. Также пришло письмо от мистера Уилберсона, который настоятельно просил Гарри поторопиться принять какое-нибудь решение по поводу поездки в Индию. Все серьезней становилась угроза войны с Францией. Англия готовила флот, и поэтому неимоверно возросли все цены. В то время как английская молодежь бездельничала и проводила время в праздности, более солидные люди вставали на разумный путь. И, когда Гарри разговаривал со своей возлюбленной, в нем все больше и больше укреплялось желание измениться, сосредоточиться на делах и политике. Странно, но Фауна не расслабляла его, а напротив — усиливала его честолюбие. Прежде любовные связи только утомляли и истощали его. В объятиях Фауны его физические и умственные силы расцвели как никогда, налились новой мощью.

Ожидая возвращения Гарри с охоты, Фауна пела, вспоминая о нем с бесконечной нежностью. Она немного помечтала, задумалась… Но вот увидела Снеллинга, открывшего дверь, и ее лицо побледнело. В комнату вошел Лопес. Сняв треуголку, он приблизился к девушке.

Она вопросительно посмотрела на него. Его злое сердце подпрыгнуло от радости. Это, конечно, она. Фауна была одета, как знатная леди, в платье, купленное ей Гарри. Оно было сапфирового цвета, с широкими рукавами, отороченными мехом. Гарри не нравилось, когда она пудрила волосы. Ее блестящие натуральные локоны были перевязаны сзади голубой лентой. Девушка выглядела восхитительно. Ее шею украшала единственная нитка жемчуга, принадлежавшая когда-то матери Гарри, попросившего Винсента отыскать ее и привезти сюда. Эти бусы были дороги Фауне не из-за их цены и блеска, а потому, что Гарри разрешил ей носить нечто украшавшее когда-то шею его матери. Лопес окинул взглядом ее золотисто-рыжие волосы, огромные черные глаза и окончательно уверился, что это именно Фауна.

Когда Снеллинг закрыл дверь, Лопес произнес:

— Я пришел от сэра Гарри. Я его друг.

Фауна испуганно перебирала бусинки. Друг Гарри… что это за странный джентльмен, одетый в черное и говорящий с таким необычным акцентом? Слегка дрожащим голосом она проговорила:

— Вы пришли от сэра Гарри? Вы виделись с ним? Вы встретили его по дороге, ведь он все утро вне дома?

— Я встретился с ним, — улыбнулся Лопес. — Он попросил меня зайти к вам, а сам хочет еще поохотиться.

Она с сомнением смотрела на гостя.

— Ничего не понимаю, сэр…

Лопес продолжал улыбаться, пронизывая Фауну пристальным взглядом. Его мысли были заняты тем, какое богатство привалит ему за эту восхитительную девушку с изящной фигурой и золотистыми волосами. А ее умение держаться и воспитание только увеличат цену.

И вдруг он произнес:

— Ты рабыня, Фауна.

Она вздрогнула, мертвенно побледнела, вся съежившись, и теперь напоминала дикого зверька, почуявшего опасность. Она громко закричала:

— Гарри!!!

Лопес схватил ее за руку.

— Не имеет смысла звать его, дорогуша, — проговорил он фамильярно. — Его здесь нет, я же сказал, что он попросил меня забрать тебя.

— Забрать меня… — эхом вторила Фауна сквозь побелевшие от страха губы.

Он безжалостно посмотрел на нее и с гнусной усмешкой сказал:

— Ты что же, думала, что твоя дурацкая интрижка будет продолжаться вечно?

— О! Да что вы такое говорите?.. — простонала она.

— Послушай, — уверенно заговорил Лопес. — Ты глубоко заблуждалась, предположив, что такой изысканный джентльмен, как сэр Гарри Роддни, долго просидит в уединении с невольницей квартеронкой, когда вокруг царит праздная веселая жизнь. Да он не протянул бы тут еще недели с тобой! Он сказал мне, что ты попросила его помочь и он сделал это… когда ему было угодно. А сейчас ему угодно возвратиться в Лондон. Просто ему не хотелось неприятной сцены, и вот я, как его ближайший друг… сеньор Лопес к вашим услугам. — Он сделал насмешливый поклон. — Я вызвался представлять его. Поскольку у меня мало времени, я бы попросил тебя поторапливаться. Бери свою одежду и иди со мной. Тебе нельзя здесь больше оставаться.

Огромные глаза Фауны пристально смотрели в лицо Лопеса. Каждое его слово острым ножом впивалось в ее душу. Все это казалось ей невероятным. Ведь всего лишь несколько часов тому назад Гарри сжимал ее в объятиях и шептал:

— До вечера, любимая. А потом мы обменяемся тысячью поцелуями, чтобы возместить те, от которых мне придется отказаться на время моего отсутствия.

Разве могло быть правдой, что она больше не нужна ему? О, Всемогущий Бог, неужели для него все это было просто развлечением, а все его нежные слова — обыкновенной ложью низкого лицемера и гнусного обманщика? А ведь он уверял ее, что она для него никакая не рабыня, а равная ему! Он утверждал, что важнее всего — мужество, которое руководит жизнью любого человеческого существа, и их в том числе. И он оказался таким трусом, что не осмелился сам сообщить ей о том, что его чувства изменились, прислал к ней «друга», чтобы тот сказал ей, что их «идиллия» кончилась! Неужели это правда?!

Испанец приехал, чтобы отвезти ее обратно в Лондон. Для чего? И от этой мысли она жалобно закричала:

— Где же сэр Гарри? Дайте мне увидеться с ним! О Боже, я не верю, что он так поступил со мной! Это неправда… неправда!

— Боюсь, ты слишком высокого мнения о своей особе, — произнес Лопес, демонстрируя ряд ровных белоснежных зубов в безжалостной улыбке. — Сэр Гарри и без того оказал тебе великую честь, потратив на тебя почти неделю. И, естественно, он сожалеет о своей глупости. У него есть моральный долг перед обществом, к которому он принадлежит. Вот некая миссис Клак сопровождает меня. Она присмотрит за тем, чтобы тебя доставили в надлежащее место.

Услышав это страшное имя, Фауна чуть не упала в обморок.

— Миссис Клак? — в ужасе переспросила она.

— Ну ладно! — раздраженно произнес Лопес. — Поторапливайся! Я не желаю тратить время на твои разглагольствования.

Девушка отпрянула. Ноги почти не держали ее. Мыльный пузырек счастья, так радужно переливавшийся перед ее взором и вселивший в нее столько надежд, с тех пор как она стала возлюбленной Гарри Роддни, неожиданно лопнул. Волшебный замок, наполненный теплотой, покоем и безопасностью, с такой радостью построенный Фауной, обрушился. Она снова летела в бездонную пропасть ужаса и отчаяния. И самая сильная боль была от разочарования в нем, в Гарри, которого она успела полюбить всей душой.

Слабый протест сорвался с ее дрожащих губ:

— О, это неправда! Этого не может быть! Он не мог отдать меня на растерзание миссис Клак. Даже если я наскучила ему, он бы не отдал меня ей так предательски! Вы приехали, чтобы украсть меня у Гарри! Вы его враг! Я не пойду с вами! Никуда не пойду…

Приподняв подол платья, она резко повернулась и уже собрались было бежать, но крепкая рука мистера Лопеса схватила ее. Затем Лопес достал из кармана перстень-печатку и показал ее Фауне.

— Сэр Гарри предупредил меня, что ты можешь повести себя так, вот почему он предпочел избежать ваших стенаний, мисс. И на всякий случай передал мне этот перстень. Узнаешь? Да? Вот и отлично, теперь ты веришь, что он послал меня за тобой? Еще он сказал, что очень сожалеет о том, — что похитил тебя.

Ее глаза, затуманенные от боли, отлично узнали перстень-печатку. В прошлую ночь, когда Гарри ласкал ее, острый край оникса случайно зацепил ее волосы, и она вскрикнула от неожиданности. Гарри высвободил перстень из ее волос и нежно поцеловал Фауну, словно прося прощения за причиненную боль. «О Боже… Боже! — думала она. — Если бы я смогла умереть, прежде чем настал этот ужасный час! Умереть с мыслью, что он по-прежнему любит меня и никогда не отдаст в лапы моих заклятых врагов!»

Она не могла вынести мысли, что он так подло обошелся с ней, что, соблазнив обманом, возвращает ее к тем, кто так жестоко обращался с ней.

Лопес, улыбаясь, как лисица, спрятал перстень в карман.

— Ну что, пошли? Теперь тебе легче?

И вдруг все ее напряжение ослабло, словно из нее выкачали воздух. Если это правда (а похоже, что это так, ибо откуда этому Лопесу столько известно), ее больше не волновало, что случится с ней. Где-то в глубине души она ощущала свербящую боль. Однако повернулась к человеку, назвавшемуся другом Гарри, и низким голосом произнесла:

— Да, перстень убедил меня. Но можно мне попросить вас об одной вещи, сэр: можно мне не возвращаться к ужасной миссис Клак?

Это было именно то, что замыслил Лопес, и он ухватился за такую возможность. Как можно ласковее он положил руку на плечо Фауны и сказал:

— Сделаю все, что в моих силах. А тебе что, не нравится миссис Клак?

Она мрачно покачала головой. Взгляд ее был наполнен мукой и отчаянием, губы безмолвно шевелились, произнося одно-единственное имя: «Гарри. Гарри». Как он мог так отвратительно и трусливо поступить с ней, той, которая отдала ему свое сердце и душу!

И хотя факты говорили сами за себя, по-прежнему в ее душе оставалось сомнение. Здесь какая-то тайна, недоступная ее пониманию. Да, но перстень — это же явное доказательство. Ее перестала интересовать собственная дальнейшая судьба, единственное, что ее страшило, это снова очутиться в жирных лапах отвратительной миссис Клак… а что еще хуже — быть насильно отданной Зоббо.

И теперь, когда имя Зоббо зазвучало в ее ушах, она собралась с силами и схватила за руку человека, который только что нанес ей смертельный удар.

— Сэр, кто бы вы ни были, умоляю вас, возьмите меня в услужение к себе… делайте со мной все что угодно, но заклинаю вас — не отдавайте меня обратно леди Генриетте или маркизе Растинторп!

«Превосходно! — радостно подумал Лопес. — Все идет как по маслу. Она даже охотно поедет в Олдгейт. Но надо поскорее уносить отсюда ноги, пока кто-нибудь из слуг не обнаружил тело Гарри Роддни. Если он умрет, это может сойти за несчастный случай на охоте. Или решат, что сэр Гарри сам застрелился из своего собственного ружья». Что бы там ни было, он совершенно незнаком с Лопесом, так что не сумеет опознать его как человека, который обнаружил здесь Фауну, даже если молодой джентльмен оправится от полученного ранения. И Гарри никогда не найти то место, куда отвезут девушку. А также не найти того, к кому отвезут ее. И Лопес снова обратился к Фауне:

— Ладно. Положись ни меня. Доверься мне и делай все, что я скажу. И тогда тебя не отдадут ни одной из этих леди.

Если бедняжка и почувствовала какое-то облегчение, то это длилось недолго. Она пылко поблагодарила Лопеса, а затем, обливаясь слезами, сняла с себя жемчужные бусы. Они казались ей ценой за предательство. А Гарри был таким подлым предателем, что не стоило больше терзаться о нем. Она положила бусы на стол. Он вернется и увидит их здесь. Она попросила разрешения оставить письмо, чтобы слуги передали его Гарри, но Лопес ей отказал. У него неотложные дела в Лондоне, и он должен везти Фауну немедленно.

— Слуги уже получили распоряжения от сэра Гарри, — сказал он. — Они в курсе того, что произошло.

Фауна уходила без всякого сопротивления; она молчала, когда Лопес приказал Марте принести ее накидку. Супруги Снеллинг не задавали никаких вопросов, хотя смотрели с недоумением на то, как девушка в спешке покидает дом. Марта, покачав головой, повернулась к мужу и сказала:

— Почему она уезжает и что сказать сэру Гарри, когда он вернется?

Снеллинг не знал, что ответить жене. Ни он, ни его жена не слышали отчаянных криков Фауны и ее плача, когда Лопес усаживал ее в карету, в полумраке которой с торжествующим видом восседала зловещая миссис Клак.

Глава 15

То, что случилось нечто скверное, Снеллинги поняли, услышав встревоженный лай собаки. Марта беспокоилась, что хозяин все еще не вернулся с охоты. Достойная женщина волновалась с тех пор, как незнакомый испанский джентльмен увез молодую леди, которая выглядела расстроенной и несчастной. Марта по-женски почуяла беду.

Непрестанный жалобный собачий вой действовал Марте на нервы, и она попросила мужа выйти и узнать, что случилось. Старик обнаружил волкодава, сидящего на задних лапах, задрав морду в небо, издающего жалобный вой. Оглядевшись, Снеллинг увидел торчащие из кустов ноги, обутые в сапоги. Старик побледнел и, будучи благочестивым католиком, перекрестился.

— Матерь Божья! — воскликнул он. Вмиг раздвинул кусты, и перед ним предстало распростертое тело молодого хозяина с окровавленным шарфом на голове. Старик пришел в ужас. Его взгляд упал на лежащее рядом охотничье ружье, и простодушный Снеллинг решил, что с хозяином произошел несчастный случай. Он не стал тратить время на ненужные догадки насчет того, как мог человек нанести сам себе такую рану, не стал раздумывать о том, что оказалось причиной несчастного случая. Он воспринял все как само собой разумеющееся, как несчастный случай на охоте… по своему недомыслию не обратив внимания на то обстоятельство, что Гарри не смог бы перевязать сам себе голову. Встав на колени, старик расстегнул на раненом камзол и приложил ухо к его груди, чтобы послушать, бьется ли сердце. «Есть Бог на небесах!» — мысленно воскликнул Снеллинг, услышав биение благородного сердца хозяина. Да, оно билось, хотя и очень слабо. Сэр Гарри был жив.

Старик вскочил на ноги и пулей помчался к дому. Спустя несколько минут пожилые супруги, спотыкаясь, внесли безжизненное тело в дом. Они положили сэра Гарри на диван и принесли сердечные капли. Но, несмотря на то, что они смочили раненому виски, поднесли капли к губам, тот не издал ни звука. Глаза сэра Гарри были по-прежнему закрыты. Он находился в глубоком обмороке, а на лице лежала печать приближающейся смерти. Это привело простодушных слуг в ужас. Снеллинг резко поднялся.

— Да, жена, наступил черный день, — произнес он. — С нашим любимым хозяином произошел несчастный случай, а когда он очнется, то обнаружит, что молодая леди исчезла. Это так прискорбно!

— Седлай-ка побыстрее лошадей и поезжай за доктором и пиявками, — сказала его опытная в житейских перипетиях жена. — А я тем временем посижу с ним и хотя бы оботру кровь.

Спустя час старик вернулся вместе с пожилым врачом, проживающим в соседней деревне. Гарри по-прежнему лежал безмолвно и без движения. Доктор Ангус Нокс, шотландец, обучавшийся врачебному ремеслу в Эдинбурге, был в два раза старше Гарри. Раньше он лечил сэра Артура от подагры.

Первым делом Ноксу пришлось извлечь пулю, что он немедленно и сделал.

— К счастью, — сказал он испуганным и плачущим слугам, — пуля не проникла в мозг, но ранение, безусловно, представляет опасность для жизни сэра Гарри. Надо сообщить о случившемся его дяде в Поррингтон.

Мартовский день подходил к концу. Солнце уже закатилось, постепенно стемнело. Небо затянули мрачные облака, нависшие над маленьким домом и парком, где так счастливо проводили время Фауна с Гарри. Но пришла пора невзгод. Фауна, любимая красавица Фауна уехала. А Гарри безжизненно лежал на огромной кровати, на той самой кровати с пологом о четырех столбиках, где он вкушал все прелести совершенной Любви.

Доктор провел искусную операцию. За время, которое молодой человек пролежал в кустах, он потерял очень много крови. Но у него было железное здоровье, могучая сила молодости и крепкое сердце. Хотя он не мог рассказать, что с ним случилось, и даже не стонал, когда его оперировал Нокс, сердце продолжало неустанно биться. Пульс был медленный, и, казалось, силы почти покинули сэра Гарри. Красивое лицо, которое еще недавно целовала Фауна, сейчас приобрело мраморный оттенок и походило на маску. Оно казалось еще более белым, когда доктор обмотал голову раненого бинтами. Но Гарри все же дышал, и доктор возвестил: есть шанс, что ангел смерти покинет сэра Гарри.

Всю ночь доктор Нокс просидел у изголовья больного. Этот умный и образованный джентльмен был уверен, что с молодым человеком произошел отнюдь не несчастный случай и дело явно нечисто. На все его вопросы Снеллинги отвечали, что миледи поспешно покинула дом несколько часов назад с какими-то незнакомыми людьми, а потом лай собаки привел их на место происшествия.

Кто же произвел этот выстрел и почему? На этот вопрос у доктора не было ответа. А также — почему молодая леди несравненной красоты, как сказали Снеллинги, так спешно уехала? Доктор ожидал приезда дяди сэра Гарри. Печальное известие уже отправилось в дом генерала в Поррингтон.

На рассвете сэр Гарри открыл глаза и слабо застонал. Доктор тут же склонился над ним.

— Я здесь, мой мальчик. Что я могу сделать для вас? Расскажите, что с вами случилось?

Гарри пошевелил губами. Его пальцы вцепились в руку доктора, словно он пытался что-то произнести и не мог. Словно его мучили какие-то кошмарные сны. Спустя несколько секунд он отпустил руку Кнокса, закрыл глаза и снова погрузился в беспамятство.

Доктор пожал плечами, однако пульс пациента стал более полным, а это было чрезвычайно важно в данный момент.

В полдень следующего дня в желто-черной карете, запряженной четверкой великолепных лошадей, приехал сэр Артур Фэри со своей новоиспеченной супругой. Когда карета, управляемая форейторами в ливреях, подъехала к имению Пилларз, генерал с супругой, кутаясь в меховые шубы, сошли на землю.

Генерал, высокий, сухопарый и в напудренном парике, с трудом передвигая подагрические ноги, вошел в дом, поддерживаемый молодой женой и слугою. С недовольным и раздраженным видом он опустился в кресло, стоящее напротив камина в библиотеке. Супруги Снеллинг, стоя на почтительном расстоянии, поведали старому хозяину всю историю. Их рассказ завершил доктор.

— Большое счастье, что я прибыл вовремя к вашему племяннику, сэр, — добавил Нокс, — и смею вас заверить, что хотя его состояние и серьезное, но уже не критическое.

Генерал хмыкнул. Его супруга, легкомысленного вида молодая женщина с пустыми глазами и напудренными локонами, развязала тесемочки на шубке и налила своему престарелому мужу успокоительных капель.

— Вам нельзя волноваться, дорогой, — нежно проговорила она.

Сэр Артур резко отстранил протягиваемый бокал. Одна его нога подергивалась от нестерпимой подагры, и старик пребывал в сквернейшем настроении. Ему так не хотелось проделывать это продолжительное и утомительное путешествие в холодный мартовский день, да еще по отвратительным дорогам, однако, получив печальное известие, он решил, что племянник находится на смертном одре. И теперь возмущался. Его вызвали сюда под мнимым предлогом о помощи! Похоже, мальчишка вовсе не при смерти! Последние три или четыре года сэра Артура страшно раздражал несуразный образ жизни племянника, его бесконечные просьбы о деньгах, его связи с женщинами. Неоднократно генерал призывал племянника образумиться, отчитывал его за долги, которые все росли, просил его прекратить вращаться в кругу беспутных бездельников-приятелей, умолял жениться на благочестивой женщине и вести жизнь более трезвую и благопристойную. Но Гарри, похоже, не слушал его. Отец Гарри, известный баронет сэр Грегори Роддни был, как и сэр Артур, выдающимся военачальником. Когда Грегори отошел в лучший мир, Артур с радостью взял к себе мальчика и относился к нему как к собственному сыну. Он любил Гарри за его обаяние, за мягкий, покладистый характер и сделал ему очень много добра. Долгие годы генерал даже не помышлял о том, чтобы завещать свое состояние кому-нибудь еще.

Но наконец, устав от глупых выходок Гарри и встретив Анджелу, молодую непорочную девушку, чьи родители владели соседним имением в Поррингтон Эбби, он внезапно сделал ей предложение, которое было принято. Он страстно желал заиметь собственного сына и покончить с распутным племянником навсегда.

И вот теперь это. Генерал рычал от негодования, чесал лысину под париком, выслушивая подробности происшествия. Все это крайне возмутило и озадачило его. Прежде всего, ему было неизвестно, что Гарри находится в имении. А что касается девушки с золотисто-рыжими волосами, так она ему вовсе не жена, прорычал он доктору, а любовница. У Гарри их превеликое множество.

— Черт побери! — возмущался сэр Артур. — Какое право имел этот негодяй притащить одну из своих потаскух сюда, в мой дом?! Я прекрасно понимаю, что произошло! Она не сумела выудить у него достаточное количество денег и убежала к другому любовнику!

Снеллинги переглянулись. Это предположение не показалось им верным, однако они не посмели возразить хозяину.

А что касается таинственного происшествия на охоте, продолжал сэр Артур, то Гарри или сам пальнул в себя или в него выстрелил кто-то из охотников. Такое частенько случается при подобном беспечном образе жизни. Племянник упорно шел к такому концу.

Доктор учтиво напомнил генералу, что сэр Гарри еще жив. Генерал умерил свой пыл и сказал, что ему лучше остаться в имении Пилларз еще на несколько дней. Он очень любит это маленькое имение, и, если подагра не разыграется вконец, он с удовольствием завтра перед завтраком поохотится на озере. На что молодая Анджела возразила, сказав, что это невозможно.

— Ну… ладно… хорошо… Мы просто поживем здесь, — согласился старик. — Поживем, пока мой племянник не сможет поговорить со мной. А потом я займусь его будущим. Ему надо уехать за границу. Больше я ничего не смогу сделать для него, пусть даже он моей плоти и крови.

Однако прошли еще два дня и две ночи, пока Гарри смог заговорить. Казалось, что-то парализовало его. Анджела, юная тетушка, которая любезно вызвалась помогать сиделке выхаживать раненого, находила его красоту трагической. Будучи молодой женщиной, склонной к романтическим переживаниям, она вышла замуж за сэра Артура только по настоянию отца и из-за огромного состояния генерала; однако она не могла полюбить мужа. Его объятия вызывали у нее отвращение. И сейчас, сидя у кровати больного и нежно отводя назад с его лба темнокаштановые волосы, она чувствовала, как ее сердце колотится от волнения. И вправду он волшебно красив, думала она. Ее страшно интересовало, кто была его любовница — та женщина с золотисто-рыжими волосами, о которой миссис Снеллинг сказала, что она удивительно красива. И почему она убежала? Вот она, Анджела, никогда не сбежала бы от такого мужчины!

На третье утро Гарри открыл глаза. Он бессмысленным взором рассматривал незнакомое лицо тетушки. Она тут же побежала за мужем. Генерал проковылял в комнату. Без парика он выглядел более сухощавым и старым. Вместе с париком куда-то исчезала и его надменность. Дядя грузно опустился в кресло, стоящее возле кровати больного. Гарри хрипло прошептал:

— Похоже, мы с вами знакомы, сэр.

— Тысяча чертей! — вырвалось у генерала. — Да, да, ты должен знать меня! Ведь я твой дядя, черт побери!

Гарри коснулся своей забинтованной головы.

— Мой дядя? А я…

— Мой племянник, сэр. К пребольшому несчастью, моя плоть и кровь.

Леди Фэри стояла поодаль и взволнованно смотрела на молодого человека. И когда сэр Гарри заметил ее, она, зардевшись, проговорила:

— А я — ваша тетя, Анджела.

Спустя несколько минут генералу стало совершенно ясно, что племянник лишился памяти. К нему возвратятся со временем здоровье и силы, но его разум стал опустошенным, как и вся его жизнь, предшествовавшая выстрелу. Доктор Нокс предупредил, что нельзя утомлять больного многочисленными вопросами, и генерал внял его словам. Гарри сам заговорил с сэром Артуром. Он был полностью погружен в меланхолию и жаловался на головную боль. Не важно, что говорил дядя, Гарри ничего не понимал, не помнил даже собственного имени. Однако без возражений принимал все предложенное ему. Он был сэром Гарри Роддни — племянником этого старика со свирепой внешностью и его юной супруги. У него были апартаменты на Сент-Джеймс-стрит. Он вел распутную жизнь и был близким приятелем мистера Браммеля, законодателя мод и знаменитого щеголя. Дядя рассказал ему все это, не забыв отметить, что Гарри глубоко погряз в долгах, чем чрезвычайно огорчал и сердил родственника. Гарри был ошарашен и считал, что он должен просить прощения за содеянное. Что касалось женщин в его жизни… он ничего не мог сказать об этом. Как не мог вспомнить, что жил здесь в незаконной любви с золотоволосой женщиной, о которой ему сказали, что она носила необычное имя — Фауна.

Наконец Гарри не выдержал и залился слезами, как женщина. Увидев плачущего племянника, дядя снова проникся к нему беспредельной любовью и нежностью. Ему стало совершенно очевидно, что Гарри почти безнадежно болен.

— Полно, полно, мой мальчик, — ласково проговорил сэр Артур. — За тобой будут ухаживать, а когда ты достаточно окрепнешь для поездки, то вернешься вместе с нами в Поррингтон.

— О да, да, — вторила мужу Анджела, выразительно жестикулируя руками.

Генерал сердито приказал ей уйти.

— Вы можете идти, мадам, — сурово произнес он и подумал, что не следует, наверное, везти Гарри в Поррингтон.

Шли дни, молодой человек мог уже сидеть, а вскоре и самостоятельно одеваться и подниматься наверх. Из-за потери крови он был еще очень слаб. Однако, как только он начал набираться сил, последовало быстрое выздоровление. И все же он ходил постоянно хмурый, ощущая какую-то необъяснимую тяжесть, словно бы нависшую над ним, от которой никак не мог избавиться. Он осознавал только одно — ему стало лучше. Но вместе с выздоровлением к нему пришла какая-то странная усталость, и ему страстно хотелось уехать подальше отсюда. Это имение, которое он раньше так сильно любил, теперь казалось зловещим и мрачным. Он напрягал память, чтобы вспомнить что-нибудь из прошлого. Но попытки прояснить что бы то ни было не увенчивались успехом.

Тем временем дядя послал письмо к Гарри домой в Лондон, надеясь, что, может, приезд старого и верного слуги Винсента поможет больному восстановить память. Но с Сент-Джеймс-стрит прибыл посланник, привезший страшное известие: Винсент убит. Несколько недель назад на дом Гарри напали вооруженные люди. Ведь Гарри еще не успел продать кое-что из драгоценностей, и верного слугу обнаружили лежащим в гостиной в ночном халате с пулей в горле. Полиция считала, что в дом забрался преступник, который хотел похитить ценности, и, когда Винсент застал его врасплох, негодяй выстрелил в него.

Гарри совершенно спокойно выслушал это известие. Оно его совсем не потрясло. Он никак не мог вспомнить кого-нибудь с именем Винсент и не понимал, что случилось с его лондонским жилищем. Прошлое было для него пустым, иллюзорным и непроницаемым.

Некому было рассказать Гарри или сэру Артуру, что добрый Винсент пал от руки наемных убийц, подосланных Мигелем Лопесом. Коварный Лопес счел нужным уничтожить слугу, ибо тот слишком много знал. И теперь ни одна живая душа не смогла бы рассказать, как Фауна прибежала ночью три недели назад к сэру Гарри просить защиты.

Случайно, роясь в своих карманах, Гарри обнаружил письмо мистера Уилберсона из Индия-Хаус[30] и отдал его дяде. Генерал тут же отправил мистеру Уилберсону послание, после чего тот немедленно прибыл в Пилларз для беседы с сэром Артуром и молодым человеком, которому давно уже предлагал работу. Он признался, что был крайне удивлен тем, что сэр Гарри до сих пор не связался с ним, и решил, что молодого человека больше не интересует его предложение присоединиться к нему в Ост-Индской компании.

Мистер Уилберсон был страшно поражен и расстроен, застав сэра Гарри в таком плачевном состоянии, и с грустью наблюдал, как изменился молодой человек, обладавший раньше отменным здоровьем и всегда пребывавший в прекрасном расположении духа. Гарри пытался вспомнить что-нибудь о мистере Уилберсоне, но тщетно. Однако, когда любезный джентльмен снова сделал ему предложение работать с ним, Гарри согласился. И генерал воспрял духом. Хорошая работа — вот что нужно молодому человеку! Он снабдит его кое-какими деньгами и одеждой, и тогда, может быть, для Гарри Роддни начнется новая жизнь, думал старик.

— С моего благословения ты отправишься в Ост-Индскую компанию, — проговорил он, хлопая Гарри по плечу после разговора с мистером Уилберсоном.

— Благодарю вас обоих, — промолвил Гарри со слабой улыбкой. — И поверьте, я в долгу не останусь. Я не подведу вас.

С этими словами он оставил генерала с мистером Уилберсоном. Когда проходил через вестибюль, к нему подошла Марта и низко поклонилась.

— Скажите, мой молодой хозяин, что мне делать с этим? — робко спросила она, протягивая ему жемчужные бусы, которые старушка нашла на столе после отъезда Фауны. — Когда молодая леди уезжала, она сняла их с себя, — добавила Марта печально. — Я припрятала их, пока вы болели, сэр.

Гарри пощупал бусы и нахмурился.

— Почему же она оставила их, если они принадлежали ей?

— По-моему, сэр, эти бусы принадлежали вашей матери, — прошептала женщина. — Миледи мне так сказала.

Гарри вздохнул, пожал плечами и сунул бусы в карман. Затем осторожно коснулся забинтованной головы.

— О Боже! — пробормотал он. — Что все это значит? Кто была эта девушка? Почему она оставила меня? Почему в меня стреляли?

Уголком передника Марта смахнула слезу. Ей больно было смотреть на бледное лицо молодого хозяина. Она страдала при виде того, как он переменился.

— О сэр, — проговорила она. — У меня до сих пор в глазах стоит лицо той молодой леди, когда она покидала нас! Она выглядела такой испуганной, словно ее увозили против воли. О сэр, она была так счастлива здесь! Да и вы тоже!

Гарри усмехнулся.

— Я был счастлив? Что ж, не думаю, что когда-нибудь буду счастлив опять, — произнес он приглушенно. — Все это — печальная тайна. Часто мне кажется, что я умер, ибо теперь моя жизнь ничего не значит для меня. Я полностью опустошен!

Марта заплакала.

— Разве вы не помните миледи, сэр? Она была так молода, так красива и так счастлива! Ее волосы были как золотое облако! Вы называли ее Фауна, сэр. Простите, что я поступаю так дерзко, напоминая вам.

— Фауна! — медленно повторил это имя Гарри. Где-то в закоулках его затуманенного разума мелькнуло воспоминание, но оно исчезло так же мгновенно, как и появилось. Гарри чувствовал лишь грусть, подавленность и головную боль. — Какое странное имя, — произнес он. — Это латинское слово. Faunae — это насекомые. Откуда здесь могла появиться девушка с таким удивительным языческим именем?

— Я… я… я не знаю, сэр, — выдохнула старушка.

— Полно тебе, добрая женщина, не плачь обо мне, — ласково продолжал Гарри. — И не надо огорчаться, что я не помню миледи Фауны. Меня не волнует ни она, ни другие женщины.

И с этими словами молодой человек вышел в сад, чтобы вдохнуть свежего мартовского воздуха. У него было тяжело на сердце.

Через два дня все покинули Пилларз, кроме двух старых слуг, чье существование на короткое время было потревожено сначала радостью, а потом трагедией. Теперь же дом являл собой могилу любви, могилу страстных порывов юности.

Сэр Артур с женой вернулись в Поррингтон Эбби. Гарри Роддни отправился с мистером Уилберсоном в Лондон. Спустя две недели они прибыли в Чизик, заночевали там и вскоре взошли на борт некоего суденышка, отправляющегося в Голландию. А потом — долгое путешествие до берегов Индии, которая поглотила Гарри больше чем на два года.

Его воспоминания так и не возвратились к нему. Начались новая жизнь и новая работа. Почти три года минуло, пока он не вернулся в Англию. Он отчасти воспрял духом, пришел в себя, хотя стал намного серьезнее и задумчивее, чем прежде. В его темно-каштановых волосах, спрятанных под модным париком, появились серебряные нити седины. Гарри заново научился интересоваться жизнью, занимаясь делами и дипломатией. Его волновала теперь политика Англии, которая снова вступила в войну с Францией. А для мистера Уилберсона молодой человек стал тем, кто заполнил пустоту, оставленную смертью его сына. Гарри и мистер Уилберсон, которого он запросто называл «дядя Джеймс», крепко привязались друг к другу и стали почти неразлучны.

В 1806 году тетушка Гарри, Анджела, скончалась в муках, пытаясь подарить престарелому супругу сына и наследника. Старик, безутешный в своем горе, быстро последовал за своей молодой супругой в мир иной, присоединившись к предкам. Его похоронили в семейном склепе. Итак, Гарри в конце концов больше не был полунищим повесой, а стал богатым человеком — единственным владельцем состояния покойного сэра Фэри и хозяином Поррингтон Эбби.

Пилларз все же не продали. Все эти годы в имении никто не жил, за ним лишь присматривали старые Снеллинги. Почему-то Гарри избегал этого места. Черная тень трагедии нависла над имением, однако Гарри по какой-то причине, которую не мог объяснить себе, не хотел отдавать это приозерное убежище в чужие руки.

И как только он стал наследником собственности дяди, снял Пилларз с продажи.

Глава 16

Но вернемся к мартовскому утру неделю спустя после выстрела в Гарри Роддни и похищения Фауны.

У окна серого каменного дома с круглыми башенками, который напоминал небольшую крепость, стоял человек, глядя на море. Окно выходило в небольшую бухту.

Руки в перчатках мужчина держал за спиной. В них находился кнут для верховой езды. Худощавый, среднего роста, этот человек был одет по-дорожному. На плечах — накидка с военными знаками отличия. Издали он казался молодым из-за стройного сложения и темных волос, перехваченных сзади лентой. Но, подойдя поближе, можно было увидеть седину в его волосах, сеть морщин под глазами, серыми и глубокими, как озерная вода. Однако это озеро не выглядело застоявшимся и покрытым ряской, ибо взгляд мужчины говорил о глубоком и незаурядном уме.

Люсьену, пятому маркизу де Шартелье, было почти шестьдесят. Один из богатейших людей Франции, которому сразу после Революции пришлось покинуть родину, чтобы избежать гильотины, он относился к тем немногим, кто имел дар предвидения и сумел переправить большую часть своего состояния, а также огромную коллекцию книг и драгоценностей в Англию.

Люсьен де Шартелье отличался серьезностью и энергией, много учился, чтобы продуманно собрать objets d’art. Он никогда не тратил время попусту, не швырял деньги и редко появлялся при дворе злополучного французского монарха, которого вместе с семьей постигла столь ужасная смерть. Характер де Шартелье имел твердый и суровый, а в гневе был страшен. В юности он женился на молодой и красивой девушке, которая скончалась, оставив ему дочь. Его дочери, в которой он души не чаял, было семнадцать лет, когда она в 1792 году против его желания вышла замуж за некоего французского господина, состоявшего при дворе несчастной Марии Антуанетты. Прежде чем Франция окончательно захлебнулась в крови Революции, маркиз, предчувствуя надвигающуюся бурю, попытался убедить свое единственное любимое дитя покинуть Париж и отправиться с ним в Англию. Она отказалась наотрез. Впоследствии маркиз узнал, что ее арестовали, и он перед самым отплытием из Франции, несмотря на огромный риск, предпринял попытку спасти ее. Но получил всего лишь известие, что дочь с мужем уже заплатили, за преданность королевскому двору, лишившись своих невинных голов.

С этого часа Люсьен де Шартелье, испытывая жгучую ненависть к своей стране, решил больше никогда туда не возвращаться. Недавно его посетил тайный посланник из Франции, предлагавший ему вернуться и встать на сторону Наполеона Бонапарта. Маркиз отказался и прочно обосновался в Англии. Он говорил по-английски с едва заметным акцентом. Если не считать его титула и определенных манер, которых никогда не утрачивал, сейчас он во всех отношениях стал англичанином.

Печаль и горе не смягчили его характера. Всегда хладнокровный и малообщительный, теперь он стал еще более замкнутым, ибо лишился единственного, что любил в жизни, — жены и дочери. Нрав у него был неприятный и тяжелый, а острый, как лезвие, язык отнюдь не делал его любимцем в кругу знакомых. Но в то же время его охотно принимали в обществе, ибо он слыл не просто богатым вдовцом, имеющим замок, но еще и владельцем большого красивого особняка в Лондоне. Его часто можно было увидеть в модных клубах, и, кроме того, маркиз стал знаменитостью как знаток петушиных боев. Его имение прославилось выведением лучших боевых петухов в Англии. Он никогда не задерживался в столице подолгу, предпочитая свои уединенный замок на берегу моря. Люсьен совершенно равнодушно относился к вниманию со стороны женщин, которых тянуло к нему, как магнитом. А ведь не одна из известных красавиц льстила себя надеждой засверкать под титулом де Шартелье. Мысль стать маркизой кружила головы очень многим светским дамам, относившимся к необычному французскому джентльмену как к недоступному призу, которого стоило добиваться любой ценой. Несколько благородных дам похвалялись тем, что короткое время пользовались его благосклонностью. Но никогда эта благосклонность не продолжалась долго. Маркизу надоедали его любовницы, и тогда он возвращался в свой уединенный замок в Брайтлинси (относившийся к Пяти портам[31]) к своим книгам.

И еще все знали о том, что он совершенно не верил в романтические отношения.

Одна знаменитая красавица как-то сказала:

— Люсьен де Шартелье исключительно учтив, но за этой учтивостью скрывается ледяная жестокость. Я ненавижу его. Но какие красивые драгоценности он привез из Франции!

Однако Люсьен не всегда оставался бесстрастным и щедро одаривал тех, кто в редких случаях присоединялся к нему, когда он появлялся в лондонских светских кругах. Наверное, было показательно и то, что он выбирал любовниц из самых чувственных и опытных женщин, которые встречались на его пути, отвергая молодых и невинных. Также он не любил, когда начинали злоупотреблять его расположением. И если женщина пыталась что-то требовать от него, Люсьен тут же порывал с ней. Никто толком ничего не знал о маркизе, что тоже привлекало, притягивало к нему людей. Даже его любовницы отмечали, что, общаясь с ними, он оставался холодным и недоступным, как вершина Эвереста. Он относился к той породе мужчин, холодных сластолюбцев, которые не поддавались власти женских чар.

Неизбежно вокруг него роились бесконечные слухи, часто самые невероятные. Что, дескать, он — сам дьявол. Что книги и научные знания, которым он отдавал большую часть времени, есть дьявольское порождение. Что имя его не Люсьен, а Люцифер. И ни одна женщина, которая когда-то общалась с ним и носила, как знак ее мимолетного успеха, подаренное им роскошное бриллиантовое кольцо, не переживала долго свой триумф. Ибо его кратковременные возлюбленные увядали и чахли (за прошедшие семь лет две из них скоропостижно скончались).

Люсьен понимал, что большинство слухов — абсурд, но они его чрезвычайно забавляли. А тем временем он вел себя, как ему заблагорассудится, продолжая прикрываться завесой таинственности. Если бы кто-нибудь поближе познакомился с его жизнью, то мог бы заметить, что она крайне утомила маркиза. Словно он уже пережил все впечатления, испытал все чувства и теперь исчерпал себя до дна. У него больше не было веры, иллюзий, амбиций, желаний. Он полностью пресытился.

Примерно раз в год маркиз устраивал в своем лондонском особняке блестящие, грандиозные балы. Его великолепный дом располагался напротив самых крупных и богатых зданий рядом с Грин-Парком[32]. В большинстве случаев подобные званые вечера превращались в шумные оргии, после чего весь Лондон обсуждал, сколько было потрачено денег на выставленную напоказ роскошь. Однако хозяин всегда оставался трезвым и рассудительным. Со злорадной скептической усмешкой он прохаживался по огромным залам, презрительно посматривая на мертвецки пьяных гостей, валявшихся на диванах и коврах. Он разглядывал мужчин, которые вскоре проснутся с отупляющей головной болью и скудными воспоминаниями о совершенных глупостях; женщин (среди них немало светских дам) в залитых вином мятых роскошных туалетах. Пробудившись на рассвете, они прибавят к длинному списку своих глупостей еще одну. Люсьен был тонким знатоком пищи и хранил в погребах огромные запасы великолепного французского вина, однако сам никогда не напивался допьяна. И его главное преступление в глазах знакомых состояло в том, что он не терял головы, а предпочитал заставлять их терять свои головы, при этом насмехаясь над всеми, за что и получил прозвище Сатир.

Тем памятным утром солнечные лучи слабо освещали серую, подернутую рябью морскую поверхность. В аллеях парка, окружавшего миниатюрную крепость Люсьена, цвели первые нарциссы. Дом был построен в двенадцатом веке и перестроен во время царствования королевы Анны. До этого он какое-то время принадлежал главному констеблю[33] порта. Когда маркиз приобрел дом, ему пришлось потратить огромные деньги на улучшение интерьера. И теперь это жилище просто сверкало богатством и роскошью, его украшали привезенные из имения в Фонтенбло произведения искусства. Когда-то дом назывался Колн-Хауз, но, как только в нем поселился Люсьен, был переименован в Бастилию, к чему местные жители отнеслись иронически. Дом выглядел довольно неприветливо снаружи и своими серыми стенами, возвышающимися над утесом, и узкими окошками напоминал тюрьму. Даже после того, как Люсьен превратил этот дом в один из самых роскошных и знаменитых замков на английском побережье, он решил оставить его название — Бастилия. Оно забавляло его.

Де Шартелье не держал в качестве слуг англичан. Он привез весь обслуживающий персонал из Франции. И у него не работали женщины, если не считать одной, которая стирала и гладила, украшая своим присутствием дом Французского Дьявола.

И только в последний год Бастилия могла похвалиться английским служащим. Это был молодой человек по имени Обри Беркетт, чрезвычайно образованный и бескорыстный. Вначале он прибыл к маркизу, чтобы составить опись его библиотеки, однако остался в доме в качестве постоянного секретаря.

Молодого Обри совершенно не беспокоила загадочная репутация его работодателя. Напротив, он преклонялся перед огромной эрудицией своего сдержанного хозяина. Сам обладая академическим складом ума, Обри с удовольствием служил у маркиза. В свою очередь, именно в таком человеке и нуждался Люсьен, ибо Обри Беркетт был немногословен и никогда ни с кем не обсуждал личных дел хозяина. К тому же он не задавал вопросов. Словом, на него можно было во всем положиться. Однако молодой человек обладал и еще одним ценнейшим качеством: он многое видел и слышал и информировал хозяина обо всем, что тот хотел узнать, а именно — о происходящем в Лондоне во время отсутствия маркиза. Ибо Люсьен имел одну слабость — он желал знать о делах других, в то время как о его делах не должен был знать никто.

Позавчера Обри вернулся из Лондона с известием, что некий джентльмен, Мигель Лопес, с испанской кровью и скандальной репутацией, открывает тайный аукцион, где будет выставлена красавица невольница, которой только что исполнилось шестнадцать лет.

Об этом незаконном аукционе уже стало известно в определенных кругах. Обри узнал о нем по секрету от одного приятеля, тоже секретаря аристократа, который на днях проиграл в карты половину своего состояния и одолжил значительную сумму у Лопеса. Мигель приглашал на аукцион только тех людей, которым мог доверять. Аукцион должен состояться завтра, ближе к полуночи. И никто, не облеченный «высочайшим доверием», не будет в нем участвовать. Ибо невольница квартеронка относилась к «украденной собственности», и чрезвычайно важно, чтобы ее владелец никоим образом не узнал о предстоящей сделке. Имя девушки было неизвестно, однако все посвященные знали, что она невиданной красоты, а также удивительно эрудирована. Такая информация заставила Люсьена призадуматься. Сначала он решил было махнуть рукой на эту информацию как на бесполезную, но затем вдруг почувствовал, что мысль об аукционе постоянно преследует его. Ведь он любил приобретать самые необычные вещи. У него была не только коллекция уникальных старинных и современных часов — позолоченных, золотых, серебряных, бронзовых и с разнообразным боем, — но также и собрание редких европейских вееров. Он обладал коллекцией очень редкого оружия, относящегося к дохристианской эпохе, китайского и египетского, еще у него был аквариум с редкими и красивыми рыбками. И он любил иногда сидеть в полумраке и наблюдать, как разноцветные, переливающиеся при свете свечей всеми красками создания бесцельно снуют в глубине хрустального водоема.

Люсьен был крайне азартным человеком; увлеченный одним занятием, он мог тут же перейти к другому. Прежде он часто сетовал, что больше ничто не сможет доставить ему удовольствия, ибо в этом мире не осталось ничего неизвестного. Он считал, что ему предстоит изведать лишь глубинные тайны потусторонней жизни.

И вдруг появилось это — что-то необычное, чего пока у него не было: молодая невольница невиданной красоты и незаурядного ума. К тому же, говорят, в ней только на четверть африканской крови.

Теперь де Шартелье не думал больше ни о чем, кроме как о желании присутствовать на этом аукционе и предложить за девушку самую высокую цену, чтобы ее не приобрели другие.

Он с нетерпением ожидал возвращения секретаря, отправившегося из Брайтлинси в Олдгейт. Люсьен наказал Обри засвидетельствовать его почтение братьям Лопес и сообщить им, что некий джентльмен, пожелавший остаться неизвестным, тайно прибудет на аукцион ровно за пятнадцать минут до полуночи и предложит высокую цену за девушку, ибо она весьма заинтересовала его.

И вот наконец возле дома появилась светло-желтая карета маркиза с двумя форейторами и верховым, одетыми в темно-пурпурные ливреи де Шартелье.

Маркиз услышал, как лошади тяжело дышат во дворе, полукругом окруженном стенами Бастилии, и вышел встретить карету.

В противоположность зловещему внешнему виду замка внутренний двор был очень привлекателен. Вдоль стен располагалось множество старинных каменных ваз с пестрыми весенними цветами, росли подстриженные деревья. В центре дворика бил великолепный фонтан. Вода бесконечным потоком струилась изо рта огромного каменного коня, на котором восседал обнаженный всадник с перекинутой через плечо юной девушкой. Ее кудри ниспадали на камни и утопали в воде. Лицо девушки выражало одновременно и ужас, и радость, словно все ее существо разрывалось между страхом перед похитителем и радостью от похищения. Эта статуя была одной из драгоценностей, вывезенных миллионером-маркизом из Фонтенбло. Она всегда нравилась ему, и он не захотел оставлять ее во Франции, посему нанял огромное количество людей и лошадей для перевозки статуи на английский берег. И вот теперь она возвышалась здесь, как бы олицетворяя собой покинутый маркизом континент.

Маркиз наблюдал, как секретарь выходит из кареты и приближается к нему. Обри Беркетт был высоким стройным молодым человеком, наделенным красотой саксонского типа. Парик с косичкой скрывал его светлые золотистые волосы, нежная, как у девушки, кожа имела свойство быстро покрываться румянцем. Он близоруко щурился — его зрение испортилось от длительного чтения при скудном освещении. Он был в скромном темно-сером камзоле с высоким воротником и черной треуголке, с деловым кожаным портфелем под мышкой. Обри тут же извлек из портфеля несколько запечатанных сургучом писем, привезенных хозяину из лондонского дома. Низко поклонившись, протянул их Люсьену.

— Ну, как дела, Обри? — осведомился маркиз. — Все готово для нашего вечернего развлечения?

— Да, милорд, все готово, — ответствовал Обри.

— Нас ждут?

— Да, милорд. Вот что я вам привез.

Он полез в портфель и достал оттуда бархатную маску и темную фальшивую бороду.

— Если ваша светлость наденет это, вас не узнает никто даже из близких знакомых. А я весьма сомневаюсь, что кто-нибудь из них будет там.

С сардонической усмешкой Люсьен де Шартелье повернулся и вошел в дом. Спустя несколько секунд он вернулся уже с бородой и в маске. Обри одобрительно воскликнул:

— Ни одна живая душа не узнает в вас маркиза де Шартелье!

— Превосходно! Прикажи людям сменить лошадей и ливреи, когда мы поедем.

— Хорошо, милорд.

Молодой человек снова поклонился и отправился к грумам отдать необходимые распоряжения.

Некоторое время спустя Люсьен де Шартелье, охваченный странным возбуждением, какого он не испытывал уже много лет, ехал в удобной, обшитой атласом карете по главной дороге, все больше удаляясь от портового городка и серой мрачной маленькой Бастилии и направляясь в игорный дом братьев Лопес, расположенный в окрестностях Лондона.

Глава 17

Отталкивающего вида тесный домишко Хуана Лопеса располагался на маленькой полутемной улочке по соседству с Олдгейтом. Здесь и происходил этой холодной мартовской ночью тайный аукцион.

Прибывшие джентльмены (одни из них пришли пешком, другие приехали в каретах) стучали в дверь, затем представлялись. Их внимательно рассматривали сквозь узенькое окошко и только затем открывали двери. Хозяева притона, братья Хуан и Мигель, сверялись со списком приглашенных клиентов, а также лиц, допущенных на аукцион, и впускали их, ибо уже были знакомы с ними или знали, что этим людям можно доверять, что они не отдадут их в руки представителей закона.

Никто из присутствующих не был лично знаком с Генриеттой Памфри или с маркизой Растинторп. Хитрые братья были крайне осмотрительны и позаботились об этом. Мигель также постарался, чтобы их не предала миссис Клак. С помощью убеждения и крупной суммы он заставил грозную даму уйти от миледи и занять новый пост у его брата в этом доме. Для тех, кто пришел сюда играть в карты или более весело провести досуг, что поощрялось в притоне братьев Лопес, уже принесли вина и закуски. Миссис Клак великолепно исполняла свою роль «заведующей» и управляющей слугами. Братья находили ее весьма полезной. Она, конечно, неохотно покидала свою дражайшую подругу Луизу Голайтли, не говоря уже о том, с какой неохотой оставляла роскошный и уважаемый дом ее прежних хозяев. С другой стороны, легкие деньги прельщали миссис Клак, к тому же она прекрасно знала, что, позволив Фауне убежать, сама вырыла себе яму, потеряв доверие Генриетты. А если она не подведет Мигеля Лопеса, то сможет зарабатывать у его брата вдвое больше, чем у миледи. После продажи квартеронки если она пожелает, то сможет вообще уйти и открыть какое-нибудь собственное заведение. Эта искусительная мысль не давала ей покоя. И вот бедняжка Фауна после недолгого земного рая, покоя и умиротворенной жизни с возлюбленным в имении Пилларз снова очутилась в лапах своей самой страшной мучительницы.

Однако ее больше не били и не морили голодом. Братья Лопес хотели выручить за девушку огромные деньги и разработали план проведения этого омерзительного аукциона по продаже беззащитного человеческого существа. Следуя их указаниям, миссис Клак должна была приглядывать за тем, чтобы Фауна как следует питалась и много отдыхала, дабы сохранила здоровье и силы.

Фауна не могла пожаловаться на жестокое обращение. Но с того часа, как ее заперли в стенах этого дома, пользующегося дурной репутацией, у нее начался новый период мучений — скорее душевных, чем физических. И она с трудом выносила их. Ибо Фауна уже видела свет… познала любовь и счастье быть любимой, причем быть любимой истинно, со страстью, но без похоти. Она научилась смеяться, петь, получать ласки и чувствовать себя в безопасности… в объятиях Гарри. Лишившись безопасности и будучи так жестоко преданной любимым, она ощущала полный крах всех своих надежд. У нее больше не осталось ни гордости, ни веры. Ее предали тогда, когда она впервые ощутила вкус жизни. Ее швырнули в темную пропасть, откуда, как она считала, никогда не будет возврата. Она не увидит больше благословенного солнечного света, брошенная с райских небес в бездонную пучину преисподней.

Сейчас эта преисподняя являла собой маленькую спальню в гнусном притоне Лопеса, окно которой выходило на грязную узкую улочку. Комнатка была обставлена с относительными удобствами, но все вокруг говорило о страшной безвкусице, которую заметил уже опытный взгляд Фауны, привыкшей к изысканной обстановке имения Пилларз. Она с отвращением разглядывала розовые оборочки занавесок, кричащие обои и общую неряшливость новообретенного жилища. В излишне натопленном помещении она почти задыхалась. А еще этот жуткий запах дешевых духов, распространявшийся по спальне! Ей приносили огромные блюда с едой и кубки с вином, но она почти не могла ни есть, ни пить. И, словно назло своим похитителям, все больше худела и бледнела. Как-то миссис Клак зашла к девушке, чтобы успокоить ее, однако при виде мучительницы Фауне стало еще хуже. Она испытывала страх и тошноту от одного присутствия миссис Клак, которая по наущению братьев пыталась обращаться с девушкой ласково и льстиво. Фауна же подозревала новое предательство и не доверяла никому, тем более миссис Клак. А братья Лопес, похожие, как близнецы, своими хитрыми физиономиями и близко посаженными глазами наводили на нее ужас, когда время от времени приходили поглазеть на пленницу, словно она была каким-то экзотическим животным. Заключение в этой тюрьме свыше недели окончательно расстроило ее нервы. Ведь никто не мог сказать, какая судьба ее ожидала. Она знала лишь, что Дора Клак больше не работает в доме леди Генриетты и ей, Фауне, не надо опасаться злобы ее светлости. Также она была уверена теперь в том, что ее не отдадут этому уроду Зоббо. Но остальное — загадочная и странная новая жизнь, которую она предощущала — казалось ей кошмаром.

Всякий раз она спрашивала миссис Клак, что будет дальше, но та лишь коротко отвечала: «Жди». Ночь за ночью Фауна лежала на своей кровати без сна, в тревоге и напряжении, вздрагивая при мысли о будущем. Она попала в скверные руки и находилась среди врагов. Одно не выходило у нее из головы: как Гарри мог позволить, чтобы с ней случилось такое?! Однако он же позволил! В этом она уже не сомневалась. Ведь Лопес показал ей перстень Гарри. И ни Лопес, ни миссис Клак не смогли бы отыскать ее в имении, если бы Гарри не выдал!

Поначалу Фауна, предаваясь этим размышлениям, тихо рыдала над своими горестями и потерянной любовью… Казалось, ей остается только уморить себя голодом.

Тогда миссис Клак с Лопесами решили, что надо предпринять более крутые меры. Они посетили аптекаря и приобрели кое-какие порошки, которые начали подмешивать в кофе несчастной девушки. После принятия этого снадобья она успокаивалась и становилась более покорной. Ночью спала, а днем пребывала в сонном состоянии. И больше не отказывалась от еды. Она стала есть и пить все, что приносила ей миссис Клак. Казалось, она больше не способна принимать какие-либо решения, похоже было, что ее совсем не волнует случившееся в прошлом и то, что произойдет с ней в будущем. Фауна становилась совершенно безвольной в руках тех, кто готовил ее к продаже.

Она не сопротивлялась и не возражала, когда однажды вечером принесли устойчивую краску и перекрасили ее золотисто-рыжие волосы в черный цвет. Теперь, когда ее голову окружал черный нимб, а огромные глаза таинственно блестели в полумраке, Фауна стала еще более обворожительной и привлекательной. Она напоминала темноволосую красавицу египтянку… или персиянку… загадочную восточную женщину с тяжелыми веками.

— А ей чрезвычайно идет такой цвет волос, — как-то заметил Мигель брату после их последнего посещения Фауны. — Надо, чтобы эта Клак и одела ее соответственно… как издавна одевают женщин в гаремах. Это привлечет покупателей и непременно повысит ее цену.

Когда миссис Клак принесла наряд в соответствии с приказом Мигеля, который обладал кое-каким вкусом и сам выбрал для Фауны одежду, девушка безропотно облачилась в обновку. Она даже позволила ненавистной толстухе, чтобы та помогла ей одеться.

Настал еще один нескончаемый день наркотического полусна, в котором Фауна пребывала всякий раз после того, как пила кофе со снадобьем. И этот день прошел так же, как и остальные, и закончился забытьем, после которого наступило тягостное пробуждение. На губах Фауны играла странная полуулыбка; зрачки ее были необычно расширены от опиума, отчего глаза казались непомерно большими. Она постоянно смотрелась в зеркало, не узнавая себя в этой стройной черноволосой незнакомке с печальным взглядом. Однако ее губы постоянно шептали одно-единственное имя:

— Гарри!..

Всякий раз, когда миссис Клак слышала его, она презрительно хмыкала. До нее дошли кое-какие известия о сэре Гарри Роддни. В лондонских кругах распространился слух, что его обнаружили с огнестрельным ранением в имении дяди. Поговаривали, что на него напал неизвестный бандит и сэр Гарри долго пролежал в забытьи, однако рана оказалась не смертельной. Миссис Клак, разумеется, ничего не рассказала об этом Фауне. Напротив, она постоянно внушала девушке, что ее любовник умышленно бросил ее. На что Фауна, пребывавшая в полугорячечном состоянии, не отвечала. Но ежечасно бедная девушка шептала имя, навечно запечатлевшееся в ее сознании:

— Гарри! Гарри!

Этот постоянный шепот чрезвычайно раздражал миссис Клак. Чем скорее Фауну продадут, тем лучше! Чем быстрее девушка исчезнет отсюда, тем спокойнее будет миссис Клак, которая, несмотря на злобу и ненависть к Фауне, чувствовала в ее присутствии некоторую неловкость.

И вот незадолго до полуночи одурманенную наркотиком девушку вывели из тюрьмы, в которой она провела десять дней, и привели в игорный зал, расположенный внизу, в подвале. Это было достаточно мрачное просторное помещение, освещаемое свечами в настенных подсвечниках. Как правило, здесь располагались столы для игры в карты, а в конце зала находилась буфетная стойка, на которой громоздились бутылки с вином и ромом. По ночам из-за низкого потолка и скверной вентиляции здесь нечем было дышать, а кроме того, все помещение пропиталось зловонным дымом дешевого табака. На стенах, оклеенных темно-красными обоями, можно было заметить гнусные картинки, нарисованные одним из известных карикатуристов того времени. Конечно, здесь был не светский клуб, если это вообще можно было назвать клубом. Но здесь всегда хватало посетителей. Братья Лопес умели организовать экзотические развлечения, а также раздобыть, если нужно, деньги в любое время. Сейчас в дальнем конце помещения возвышался наспех сколоченный помост, задернутый красным плюшевым занавесом.

Фауна ничего не видела и почти ничего не слышала. Когда братья провели ее на середину самодельной сцены, она послушно осталась стоять там. Они заключили ее запястья в легкие цепи, и ей смутно припомнилась та цепочка, которой были скованы ее руки много лет назад, в далеком детстве, когда Гарри, открыв замочек, освободил ее из торта. Ее розовые губы снова шептали одно и то же:

— Гарри!

Лопесы переглянулись. Мигель нахмурился и пожал плечами. Устраивать эти торги было довольно рискованным делом, и, как и миссис Клак, Мигелю хотелось как можно быстрее покончить с ними. Когда он огляделся вокруг, его глаза заблестели от удовлетворения. Ибо хотя зал не был переполнен, как обычно, и в помещении находились всего человек двадцать, однако все собравшиеся отличались большим богатством и малой совестью. Среди них Мигель заметил даже одного герцога. Лопеса окружили и засыпали вопросами — всем не терпелось узнать, что представляет собой эта шестнадцатилетняя невольница, выставленная на продажу. Среди присутствующих Мигель увидел одного старика, который когда-то владел целым флотом невольничьих кораблей, ходивших в Ост-Индию. Сейчас он был совсем немощен и прибыл сюда, чтобы развлечься зрелищем, столь привычным для него в далекие годы его молодости. В свое время он часто наблюдал за подобными торгами на многих невольничьих рынках. И всем хотелось узнать, какова собой девушка и откуда ее привезли. Лопес улыбался и качал головой. Он ничего не рассказывал, а только предупредил, что джентльмен, которому достанется этот ценный приз, должен будет увезти девушку подальше и значительное время скрывать ее от посторонних глаз.

Большинство собравшихся были в масках, чтобы сохранить инкогнито. Царили возбуждение и суматоха. Выпивки было предостаточно. Наконец наступило молчание, вскоре прерванное нежными звуками цитры, на которой заиграла венгерка, служившая в доме у Лопеса. Ибо Хуан Лопес любил драматические эффекты. Он знал, что нежная, печальная музыка усилит атмосферу таинственности и добавит эмоционального обаяния всей этой сцене. Один из слуг погасил все свечи. Теперь собравшиеся очутились в темноте и воззрились на маленькую занавешенную сцену. Тут Хуан Лопес сделал шаг вперед и громко провозгласил:

— Господа, торги начинаются!

В эту секунду двери распахнулись и в залу вошли двое незнакомцев; это был маркиз де Шартелье со своим секретарем, всегда следующим за ним по пятам. Маркиз, обряженный в бороду и маску, тихо скользнул на предложенное ему место.

Когда занавес поднялся, монотонные чарующие звуки цитры смолкли.

Маленькая сцена освещалась сотнями ярких свечей. И когда перед взором присутствующих предстала молодая невольница, послышался хор восхищенных восклицаний.

Фауна стояла посреди сцены в классической позе — воплощенная покорность, — как за много сотен лет до нее стояли рабы на невольничьих рынках. Она была одета в прозрачное тонкое платье. Изящные запястья украшены серебряными браслетами. Мигель Лопес был достаточно сообразителен, и на девушке не было слишком много украшений. Роскошные черные волосы достигали колен. Пушистые длинные ресницы слегка подкрашены, губы тоже, в то время как лицо девушки оставалось белым, как мрамор. Она стояла без движения и смотрела в одну точку своими огромными глазами, отчего еще больше напоминала античную статую.

— Боже, какое изумительное создание! — раздался мужской голос, полный восхищения.

— Да, это намного больше, чем обещал Лопес, — вторил ему кто-то.

— По-моему, мне придется разориться, чтобы купить ее, — произнес другой.

Люсьен де Шартелье сидел неподвижно и молчал, однако его изумленный взор не отрывался от маленькой сцены, на которой стояла девушка. Этот тонкий ценитель всего красивого, этот непревзойденный знаток редчайших драгоценностей прекрасно понимал, что перед ним находится нечто бесценное. Такой красавицы он не видел никогда в жизни, а ведь она была еще ребенком. Беззащитность и хрупкость, только подчеркнутые скованными запястьями, вызвали у маркиза еще больший интерес и даже сострадание. Он видел не просто красивую квартеронку, а жемчужину женственности. Человек, сказавший, что «это намного больше, чем обещал Лопес», оказался совершенно прав.

Впервые за многие годы кровь заиграла в пресыщенном французе. Его глаза прищурились. И, повернувшись к секретарю, он прошептал ему на ухо:

— Будешь торговаться за нее до самого конца. Она должна быть моей.

— Да, милорд, — послушно отозвался Обри Беркетт.

До сих пор молодой человек совсем не обращал внимания на женщин. Обри являл собой аскетический тип человека с расчетливым, холодным разумом, чем с самого начала и привлек внимание маркиза. Он не позволял себе любовных приключений, не познал женской любви. Но при виде неземной красоты юной квартеронки даже он почувствовал, как кровь вскипала в его жилах. Она была таинственна и трагична, ребенок и женщина, она олицетворяла собой желание каждого мужчины.

Торги начались.

— Объявляю начальную цену: сто гиней, — проговорил Лопес. — И, надеюсь, эта цена будет поднята.

— Две сотни, — рискнул герцог.

Маркиз откинулся на стуле, сложив руки на груди, и улыбался тонкими насмешливыми губами.

— Двести пятьдесят! — выкрикнул Обри.

— Триста! — прокричал еще кто-то.

Старик, когда-то владевший невольничьим флотом, повернулся к приятелю и прошептал:

— Тысяча чертей! Места себе не нахожу! Понятия не имею, скольких денег она может стоить! А до чего очаровательна и, похоже, совершенно белая. Никто не смог бы сказать, что она квартеронка! Никогда в жизни не видел ничего подобного!

Фауна неподвижно стояла на помосте в свете сверкающих свечей.

Этот ослепительный свет словно не достигал ее огромных агатовых глаз, удивительно печальных. Она слышала мужские голоса, слышала объявляемые цены, но ей все было совершенно безразлично. Наркотик притупил ее чувства, и она почти не замечала этого унизительного торга. Что она слышала совершенно отчетливо, так это нежный звук цитры, на которой играла венгерка. Одурманенный опиумом разум девушки медленно вел ее куда-то по лабиринтам времени, в прошлое. И сейчас она находилась не на этой сцене, а в трясущейся на ухабах карете. Рядом сидел молодой музыкант и играл на флейте. И кто-то громко, радостно смеялся, приговаривая:

«Браво, Букашка! Ты удивительно талантлива!»

Это был голос Джорджа Памфри, который вез ее из Бристоля в Лондон. Он вез ее не на торги, а к себе домой, вез не для себя, а как игрушку для своей жены. И Фауна громко рассмеялась. Ее смех потонул в других голосах, ибо клиенты Лопеса повскакивали со своих мест и окружили девушку, пристально рассматривая ее, словно пожирая жадными похотливыми взглядами. Они протягивали руки, чтобы потрогать ее лодыжки. Торг становился активнее и неистовее. Цена уже достигала пятисот гиней.

Мигель Лопес, стоя в полумраке позади миссис Клак, с ухмылкой взглянул на толстуху. Ее жирное лицо тоже исказилось в усмешке, она вся вспотела от напряжения и волнения. Такая цена! И половина достанется ей! «Болваны мужчины так по-дурацки хотят тратить свои деньги на эту проклятую черномазую девчонку!» — насмешливо думала миссис Клак. Однако, несмотря на свое ироническое отношение к происходящему, она была весьма довольна ходом торгов. Ей больше никогда не придется работать, если она получит половину куша!

Одурманенная Фауна, совершенно не осознавая, что ее будущее решается сейчас и скоро ее, словно неодушевленную вещь, передадут покупателю, стояла в прежнем оцепенении, погрузившись в лихорадочные фантазии.

— Гарри! — вдруг проговорила она.

И, непрестанно повторяя это имя, она закачалась в такт музыке, поводя над головой закованными в цепочки руками. Мигель прошептал миссис Клак:

— Ей не нужно даже приказывать. Смотрите, как она танцует. Да она сама себя продает!

Увидев изящные движения и совершенство исполняемого незнакомого танца, когда все тело девушки плавно изгибалось под прозрачной тканью, толпа возликовала. Послышались крики одобрения, кто-то громко спросил:

— Как ее зовут? Скажите нам ее имя, Лопес!

— Нет, сэр, у нее нет имени, — отвечал испанец.

Неожиданно, словно под воздействием страшной усталости, Фауна перестала танцевать. Ее голова бессильно опустилась на грудь. Волосы рассыпались по плечам. Маркиз вскочил на ноги. «Эти прекрасные локоны… а выражение муки и наслаждения одновременно… Боже милосердный! — думал он. — Да это же та самая девушка на каменном коне! Это та самая изогнутая в муке нимфа, перекинутая через плечо мраморного мужчины, скульптура которого украшает внутренний дворик Бастилии!» Теперь маркиз окончательно решил, что Фауна должна принадлежать ему, пусть даже он отдаст за нее все деньги, до последней гинеи! Маркиза сотрясало от волнения. Он снова уселся и крепко вцепился в руку секретаря.

— Давай-ка перебьем эту смехотворную цену. Скажи, что я объявляю тысячу!

Глаза секретаря расширились от удивления, однако он поднялся со своего места.

— От имени моего хозяина я заявляю тысячу гиней! — выкрикнул он, перекрывая своим голосом остальных.

В прокуренном зале внезапно воцарилась тишина, все взоры устремились на Обри. Хуан с сияющей улыбкой проговорил:

— Весьма рад, что среди нас оказался джентльмен, который понимает, сколько в действительности стоит то, что я предлагаю. Итак, тысяча гиней. Кто больше?

Герцог покосился на Беркетта и выпалил:

— Тысяча сто!

За спиной Люсьена послышался чей-то тихий голос:

— Кажется, мои возможности обладать этой несравненной красавицей иссякли. Мне надо на что-то жить, а цены в стране неустанно растут. Боюсь, я не смогу заплатить больше.

Теперь на поле боя остались только двое — герцог и маркиз де Шартелье. Остальные присутствующие следили за действом, поняв, что им не под силу принимать участие в торге. Де Шартелье сидел в полумраке и ждал; его пристальный взгляд не отрывался от изумительной фигуры девушки, которая сейчас, казалось, умирала от усталости и наркотического опьянения. А что она одурманена, маркиз заподозрил сразу. И подумал: «С какой радостью я украшу ее бриллиантами и одену в наряд, более подходящий для такой неповторимой красоты. Каждое ее движение как бы вторит музыке, которая звучит в ней. Ее надо обучить танцам и песням. И она станет моей новой забавой во время предстоящего лета».

Обри Беркетт снова объявил цену. Теперь она достигла тысячи семисот гиней. И тогда герцог, с неприязнью глядя на Обри, сдался. Сейчас он пытался догадаться, кого представляет этот скромный молодой человек. Однако герцог не мог узнать в бородатом мужчине в маске, сидящем рядом с Беркеттом, самого маркиза де Шартелье.

Торг окончился. Фауна была продана.

Лопес ударил в гонг. Красный плюшевый занавес опустился. Слуги поспешно зажигали свечи в зале. Повсюду раздавались голоса, всех интересовало, кто истратил сколько денег, а также, какой огромный куш сорвали братья Лопес. Один джентльмен сокрушался по поводу того, что, похоже, мистер Фокс с лордом Гренвиллом[34] все же проведут закон о запрете работорговли. Однако в центре внимания была безымянная девушка невиданной красоты. Счастливчик тот, кто ее приобрел!

Люсьен де Шартелье обратился к своему секретарю:

— Деньги у тебя. Заплати Лопесу. А я пойду за девушкой.

Тем временем Фауна находилась в прострации под действием наркотика. Она лежала с закрытыми глазами на диване в маленькой комнатке, которую Лопесы использовали для разнообразных тайных сделок. Маркиз взял руку девушки и прощупал пульс. Он бился достаточно сильно. Холодные сардонические глаза маркиза с презрением разглядывали гнусные лица братьев и жирную физиономию миссис Клак.

— Не сомневаюсь, что вы продаете мне украденный товар, однако я не намерен ничего выпытывать, — произнес маркиз. — И сохраню сделку в секрете. Ведь я сам пошел на нее. Однако мне хотелось бы задать всего два вопроса. Есть ли среди вас кто-нибудь, кто мог бы рассказать мне о происхождении и воспитании этой девушки?

Миссис Клак присела в глубоком реверансе, благоговея перед аристократическим обликом этого джентльмена с черной бородой. Она настолько обрадовалась перспективе стать богатой, что стала сговорчивой.

— Мне кое-что известно… правда, совсем немного, ваша светлость, — проквакала она.

— Если не хотите, чтобы прежние хозяева напали на след этой девчонки и вцепились нам в глотки, будьте поосторожнее, не распускайте язык! — прошептал Лопес на ухо миссис Клак.

Люсьен заметил это и процедил сквозь зубы:

— Дайте этой женщине сказать, или я откажусь от покупки.

Лопес поклонился и отошел в сторону. Ему крайне не хотелось отказываться от свалившегося богатства.

Миссис Клак сообщила маркизу, что девушку привезли с Ямайки. Она родилась в Африке, отец ее ирландец, а мать — наполовину итальянка, наполовину африканка. Еще миссис Клак рассказала, что девушка весьма образованна, знакома с современной культурой, искусная вышивальщица и прекрасно владеет английским.

— И хочу заверить вас, ваша светлость, — добавила она трясущимися губами, — девушка невинна, как новорожденное дитя. За ней должным образом следили, и она стоит своей цены.

Чувствуя отвращение к толстухе, маркиз отвернулся от нее и произнес резко:

— Отнесите девушку в мою карету.

Спустя некоторое время все присутствовавшие на торгах покинули заведение Лопеса в Олдгейте. Здание погрузилось в темноту и тишину. На соборе Св. Павла[35] пробил час ночи. Карета повезла по пустынным улицам маркиза, его секретаря и безымянную девушку к городскому дому Люсьена, расположенному близ Грин-Парка. Там они заночуют, а после доброго сна и завтрака возвратятся в Брайтлинси.

Фауна спала, как ребенок, совершенно безучастная к своей судьбе; ее головка лежала на плече маркиза. Надушенные волосы касались его щеки. К своему удивлению и испугу, маркиз почувствовал, что взволнован. Он не ощущал ничего подобного с тех пор, как, утомившись после игр и забав, его маленькая дочка так спала на его плече. И он подумал: «Надо проследить, чтобы девушке не причинили вреда. Под моей крышей она получит должный уход. Интересно, где она была до торгов?»

Когда лошади заворачивали на Пиккадилли, из-под копыт полетели искры и рассыпались по булыжной мостовой. Фауна еще крепче прижалась к маркизу во сне. Сквозь дрему она пробормотала:

— Гарри!

— Кто этот Гарри, черт побери? — вслух проговорил маркиз. — Я должен это выяснить.

Глава 18

Вокруг стола в одной из комнат братьев Лопес сидели трое. Напротив них стояли бутылка портера и канделябр со свечами, которые уже почти угасли; стеарин, попыхивая, отекал, а тусклый свет отбрасывал на потолок зловещие тени собравшейся троицы, бражничающей за столом. Мигель Лопес время от времени похлопывал ладонью по желтому кожаному саквояжу, лежащему у него на коленях. Звон золотых монет напоминал приятную музыку. И еще кое-какие звуки раздавались в предрассветной мгле — бульканье трех жадных глоток, поглощающих спиртное.

Пьяный Мигель, однако, все время был начеку. Хуан же постепенно приходил в бесчувственное состояние. Миссис Клак, в расстегнутой кофте, с пунцовым от выпивки лицом, сидела, покачиваясь из стороны в сторону, неприлично расставив короткие толстые ножки. Из ее слюнявого рта вылетали невнятные звуки.

— Тысяча семьсот гиней, — бормотала она себе под нос. — Да это просто чудо… А все благодаря Доре Клак.

Мигель отер рот рукавом и бросил на нее зловещий взгляд. Его лицо, бледное, как воск, и вспотевшее, выглядело при тусклом свете свечей просто отталкивающе.

— Ты хотела сказать, благодаря мне и моему брату, женщина!

— Н-нет, мне, — возразила миссис Клак и пьяно икнула.

— Да заткнитесь вы, убирайтесь лучше спать вы оба! — пробормотал Хуан.

— Вовсе нет, дорогой братец, и вообще… — фыркнул Мигель, снова бросая зловещий взгляд на толстуху.

Та, качаясь, поднялась из-за стола.

— П-пора… сп-спать. Да… но сп-сперва… мою долю… з-золота, — пробормотала она.

Хуан глуповато рассмеялся и неожиданно свалился под стол, оставшись там лежать и при этом громко храпя.

Мигель встал с кружкой в руке. Он был не до такой степени пьян, как его сообщники. Его глаза хитро поглядывали на саквояж с золотом, переданный Обри Беркеттом. «Отдать половину этой жирной гнусной свинье? — размышлял он. — Нет, вы плохо знаете Мигеля Лопеса!»

С коварной ухмылкой он уселся рядом с миссис Клак и взял ее под руку.

— Тебе не хочется немножко позабавиться со мной, дорогуша? — развязно проговорил он.

Женщина гадко захихикала. Неужели ее безобразное тело способно распалить мужчину? Немногие из них отваживались дотронуться до миссис Клак. Ее одурманенный алкогольными парами убогий умишко пытался задержать в памяти самое главное: как получить законную долю за Фауну, за несчастную девушку, с которой она обошлась так жестоко, предав и продав ее? Однако ей так же страстно хотелось удовлетворить свои инстинкты.

— Гинеи, пожалуй, будут подороже, чем па-ацелуй, — жеманно протянула она. — Но я… я н-не вазражаю, чтобы н-немного паразвлечься… любезный Мигель.

Лопес попытался поцеловать ее в щеку, но даже его, отчаянного развратника, оттолкнул вид жирного лица, и он отпрянул. Мигель держал ее огромную толстую ручищу, в то время как миссис Клак, тяжело дыша, смотрела на него влюбленным взглядом.

— Но сначала… сперва еще выпьем! — произнес он, размахивая пустой кружкой. — Пойдем-ка, дорогуша, в погреб… отыщем там еще бутылочку. У нас же тысяча семьсот гиней, верно? А такой куш стоит отпраздновать, не так ли? Как ты думаешь?

Перед свиными заплывшими глазками миссис Клак все двоилось, и она напрягалась, чтобы сосредоточить взгляд на бледном лице Мигеля. Он вцепился в нее, делая вид, что совершенно пьян, и оба, качаясь из стороны в сторону, побрели в заднюю часть дома. Там, в непроглядной тьме, пахло плесенью и сыростью. Совершенно пьяная миссис Клак чихнула и отпрянула назад.

— Я н-не люб-блю темноты! Эй, мой испанчик… зажги-ка свечу.

— Да не надо тебе н-никакой св-свечи, — икая, проговорил он и подтолкнул ее вперед.

И тут женщина, словно животное, инстинктивно почуяла опасность. Заведение братьев Лопес было погружено в тишину и в этот предрассветный час казалось еще более зловещим. Кроме того, миссис Клак не доверяла братьям, впрочем, как и они ей.

— Давай в-вернемся. Н-не хочу больше п-пить… — пробормотала она.

Но Мигель уже отворил перед ней дверь.

— Давай же, заходи, милая! Тут погреб, полный выпивки. Самой лучшей выпивки в Лондоне! Выбирай, чего хочешь! Погоди-ка, хочешь, я зажгу спичку…

Она робко запротестовала, но голова ее кружилась, разум отступал. Она видела перед собой лишь тьму и слышала легкий плеск воды. «Почему вода? — в ужасе спросила она себя. — Ведь дом стоит не у реки». Тут она услышала звук, словно какое-то животное с всплеском прыгнуло в воду. Миссис Клак вскрикнула от страха и неожиданности и подалась назад, хватаясь за своего приятеля.

— В-вернемся… — бормотала она. — Хочу вернуться…

Мигель рассмеялся. И от этого зловещего, дьявольского смеха кровь застыла в жилах бывшей домоправительницы. Она сделала последнее отчаянное усилие вырваться, ища вход в комнату, из которой они только что вышли. Но было слишком поздно. Она не услышала, как Лопес быстро открыл небольшую дверцу люка, ведущего к стоку нечистот, располагавшемуся под домом. Туда юркнула крыса, ее-то и услышала миссис Клак несколько секунд назад.

Через мгновение безжалостная рука Лопеса с силой ударила в жирное брюхо домоправительницы. Женщина пошатнулась, теряя равновесие. Она издала последний отчаянный вопль, и зловонные воды сомкнулись над ней, унося в бездонную пропасть смерти.

Мигелю показалось, что он услышал эхо жалобного крика миссис Клак, и он вздрогнул. Резко захлопнув дверцу люка, он прикрыл его небольшим ковриком. Затем вернулся в комнату, где под столом валялся его вдребезги пьяный брат, не переставая оглушительно храпеть. Несмотря на холодный мартовский рассвет, Мигель вспотел. Он взял саквояж с золотом и как следует встряхнул его, наслаждаясь манящим звоном золотых гиней.

— Тысяча семьсот гиней! — прошептал он. — И никакой половины для этой свиньи. Она уже труп. Об этом позаботятся крысы. И мы с Хуаном вдвоем распорядимся денежками, которые заработали этой ночью. А по миссис Клак не будет горевать ни одна живая душа. Невелика потеря!

Такова была эпитафия над Дорой Клак. Ее жизненный путь, полный жадности, жестокости и ненасытности, завершился. Она умерла страшной смертью от руки человека, у которого жажда денег оказалась сильнее, чем у ней самой.

И никто на всем белом свете не станет горевать по ней.

Глава 19

Еще двое суток после торгов Фауна пребывала в мире сумрачных теней.

Она двигалась и говорила, но делала это в каком-то полусне, полубессознательно. Девушка то смеялась, то плакала, часто впадала в глубокое забытье. Врач, срочно приехавший в дом Люсьена, поставил именно тот диагноз, который и подозревал маркиз. Девушку сильно отравили опиумом, но, к счастью, эффект снадобья был не слишком велик. Пожалуй, это было даже лучше для нее, ибо она почти не понимала, что происходило с ней в этот период ее жизни.

Маркизу доставляло удовольствие избавлять разум девушки от губительных последствий наркотика, восстанавливать ее силу воли и спокойствие духа. А сознание того, что он имеет дело с существом такой невиданной красоты, еще больше радовало маркиза.

Когда в голове Фауны стало проясняться, она начала понимать, что очутилась в совершенно новом для нее мире, разительно отличавшемся от того, в котором она пребывала у Генриетты Памфри… или от того короткого рая с Гарри Роддни.

Стоял теплый мартовский день. Фауна с трудом приоткрыла налитые свинцом веки и обнаружила, что лежит на диване недалеко от огромного камина из резного камня, в котором весело потрескивают дрова. Медленно, с любопытством и изумлением разглядывая помещение, она изучала каждую деталь окружавшей ее обстановки. Все вокруг сверкало великолепием и роскошью. Три стены огромной комнаты были уставлены книгами в кожаных переплетах. Напротив девушки располагалось окно эркера, обрамленное пурпурными бархатными занавесями, расшитыми золотыми нитями. Из окна Фауна увидела лишь затянутое прозрачными облаками весеннее небо. Однако позднее, когда она встала с дивана и подошла к окну, то смогла разглядеть вдали скалы, нависающие над серым пенистым морем. Возле окна стояли банкетки с подушками, которые маркиз привез в Бастилию. Здесь он любил посидеть с книгой, особенно летом, вдыхая через открытое окно соленый морской воздух, вслушиваясь в шелест прибоя.

Справа виднелись очертания порта. Тут и там сновали яркие, разноцветные рыбачьи суденышки, а над поверхностью воды стремительно пролетали чайки, оглашая окрестности пронзительными криками.

Фауна вернулась к дивану и снова легла. Она старалась собраться с мыслями, которые все еще пребывали в беспорядке. Что это за роскошная комната? Как она попала сюда? Откуда? Девушке было очень тепло и покойно на великолепном широком диване, ее ноги оказались укутанными прекрасной кашемировой шалью ручной работы. Пеньюар на Фауне выглядел намного красивее всех тех, которые ей доводилось надевать прежде, и намного элегантнее, чем у леди Генриетты. Он был сшит из бирюзового бархата, отороченного натуральным мехом, украшавшим также и широкие рукава. Ожерелье на шее состояло из крупного жемчуга, стоившего баснословно дорого.

Она в растерянности разглядывала все эти вещи и вдруг вскрикнула, заметив, что ее локоны, разметавшиеся по бирюзовым атласным подушкам, черного цвета. Черного! Она была озадачена еще больше. Фауна села и бросила взгляд на свои руки. Они были хорошо ухожены, с отполированными ногтями, запястья охватывали браслеты, украшенные бриллиантами. На пальцах сверкали восхитительные кольца.

И вдруг она расхохоталась. Наверное, она сошла с ума или умерла и оказалась в каком-то удивительном райском месте. Но почему ее волосы черные, когда они всегда были золотисто-рыжими? Она снова легла на подушки, вздохнула и вытянулась, приняв чувственную позу. Она заметила и другие предметы, находившиеся в комнате: бесценные гобелены, толстый ворсистый ковер, покрывающий пол медового оттенка из-за струившихся на него потоков солнечного света. У окна стояла великолепная ваза с цветами. На каминной доске — позолоченные часы, привезенные из Франции. Внезапно они пробили три раза — так Фауна узнала, который час. Ее взгляд упал на бюро стиля «буль»[36] с расставленными на нем изящными поделками из слоновой кости. Возле бюро стояли клавикорды. Фауна изумленно смотрела по сторонам. Еще ни разу в жизни она не видела такого количества всевозможных чудес, какое собрано в этой комнате. Она стала ощупывать бархат, меха и драгоценности, пожимая плечами, пытаясь собраться с мыслями.

Фауна чувствовала себя так, будто только что пробудилась от долгого необыкновенного сна, перемежающегося странными видениями: то чувственными и красивыми, то зловещими и беспредельно страшными. Но большинство этих снов — все же кошмары, сказала она себе. Перед ее мысленным взором промчалось множество лиц, она слышала разные голоса — и чужие, и знакомые… Но плохо помнила их. Словно напуганные птицы, в ее голове кружились воспоминания. Ужасное лицо миссис Клак… да, это она хорошо помнила. Она помнила угрозы, мучения, горькие слезы и жестокое разочарование. Затем перед ее взором появилось лицо мужчины с зелеными сверкающими глазами. И оно тоже пронеслось как бы сквозь ее разум — это было самое доброе воспоминание. Она ощущала прикосновения сильных молодых рук, слышала нежный тихий голос, зовущий ее:

«Фауна! Фауна!»

Но этот милый голос вдруг смешался с ее отчаянными криками. Затем появился мелодичный звук цитры и чьи-то злобные руки крепко вцепились в ее лодыжки.

Она закричала, испытывая страх, который совершенно не вязался со спокойной и роскошной обстановкой, окружающей ее сейчас.

— Гарри! — вырвалось из уст имя, так много значащее для нее.

И тут за спиной раздался мужской голос:

— Полно, дитя мое, тебе нельзя волноваться. Не расстраивайся. Ты попала в хорошие руки. И тебе нечего бояться.

Она оглянулась и сквозь пальцы, которыми закрыла лицо, увидела невысокого, но стройного человека, чьи не напудренные волосы были завязаны на затылке в косичку. У него было тонкое аскетическое лицо со множеством морщинок. Перед ней стоял мужчина средних лет, одетый в расшитый серый камзол, воротник и рукава которого украшали тончайшие кружева. В руке он держал кружевной носовой платок. Она опустила руки, глядя на него бессмысленным взором, но постепенно страх начал исчезать. Очевидно, этот человек не собирался причинить ей боль. Элегантным жестом он поднес ее пальцы к губам и поцеловал их.

— Тебе уже лучше, — произнес он. — Намного лучше. Это подействовало последнее лекарство, которое дал тебе мой французский врач, месье Суренн. В первый раз я вижу твои глаза такими ясными. А теперь мне хотелось бы, чтобы ты рассказала, кто такой Гарри и почему ты беспрестанно повторяешь его имя.

Он пододвинул к ее дивану позолоченный, обитый шелковой тканью стул и добавил:

— Я только что закончил свой обед, а ты — свой. И, насколько мне известно, сегодня ты ела с отменным аппетитом.

Фауна посмотрела на него огромными удивленными глазами, словно не понимая, о чем идет речь.

— Я… ела? Не помню.

Он улыбнулся.

— Верно. Последние два дня и две ночи ты пребывала в забытьи, словно марионетка. Ты жила в мире фантазий. Я дернул за ниточки — и ты ожила, задвигалась. Ты даже стала пить и есть, чтобы порадовать меня. Но я не очень-то люблю марионеток. Посему мне бы хотелось, чтобы ты очнулась и зажила настоящей жизнью.

— Ради Бога, сэр, — запинаясь, проговорила Фауна. — Объясняйтесь более ясно. Это все… так странно. Я плохо понимаю…

Белыми изящными пальцами Люсьен открыл золотую табакерку, достал щепотку табаку и поднес к ноздрям. Он трижды громко чихнул, затем улыбнулся своей обычной холодной улыбкой. Однако в его глазах не было такого холода. Скорее в них стояло любопытство. Его интересовало, осознает ли это дитя, насколько совершенно выглядит оно в вышитом бирюзовом пеньюаре, так прелестно открывающем восхитительные плечи. К тому же сегодня девушка была не такой бледной, как обычно. Ее щеки слегка порозовели, в удивительной красоты глазах появился блеск. Люсьен мог смотреть на нее безотрывно. С тех пор как он привез Фауну в Бастилию, он неоднократно приходил в ее комнату и разглядывал девушку, пребывающую в тяжелом наркотическом сне. Он рассматривал ее так же пристально и критически, как произведения искусства. Но никогда, никогда он не приобретал ничего более совершенного! И ему нравилось созерцать новоприобретенное сокровище с бесстрастным восхищением.

— Так кто это — Гарри? — тихо переспросил он.

Он заметил, как девушка вздрогнула. Ее лицо зарделось, и даже белоснежная шея залилась краской. Маркиз нашел это очаровательным. Он давно, со времен своей молодости, не видел, чтобы женщина так краснела. Значит, юная невольница не окончательно очнулась. Ибо женщина, охваченная любовью и страстью, не могла ответить так, как Фауна ответила ему:

— Он… Я… Я когда-то любила его…

— Когда-то? — переспросил маркиз.

Девушка печально опустила голову. Сейчас она вспоминала происшедшее, и ею начала овладевать жажда мести. Мощный поток чувств вырвался наружу и прорвал плотину забытья, обнажив воспоминания о тех сладостных днях любви, которые она провела с Гарри. Теперь перед ее глазами стояло предательство, а дальше — тот страшный незнакомец, который силой увез ее из имения Пилларз. Затем Фауна словно наяву увидела безвкусную комнату с розовыми обоями, а в ней — ужасную жирную миссис Клак.

Маркиз де Шартелье напряженно наблюдал за девушкой.

— Ты можешь говорить со мной совершенно доверительно, — произнес он. — Но я должен знать все с самого начала.

Она села и прижала руки к груди.

— Но кто вы, сэр? Кто вы? И где я нахожусь? Сначала скажите мне.

Он рассказал ей о том, где она, а потом добавил:

— Дитя мое, я купил тебя за тысячу семьсот гиней. Но, конечно же, ты стоишь намного больше. Твоя красота и совершенство не имеют цены. Однако я купил тебя, стало быть, ты принадлежишь мне. Ты поражена?

Она разглядывала его робко и смущенно, что он находил обезоруживающе очаровательным. Ведь ему раньше приходилось иметь дело с двумя сортами женщин — со служанками (неотесанными, грубыми крестьянками, грязными и невежественными) и со светскими дамами, совершенно не разбирающимися в жизни, не считая придворного этикета, кокетства, флирта с любовниками, измен мужьям. Они лишь играли во влюбленность… и в жизнь. И они беспредельно наскучили Люсьену де Шартелье. Но такая женщина… это странное смешение невинности и чувственности… эта невольница с какой-то царственной красотой и достоинством, не покидавшими ее даже тогда, когда она, почти обнаженная, беззащитная, стояла перед толпою похотливых мужчин в ночь торгов… такое было совершенно неведомо доселе маркизу.

Он наклонился к ней ближе и заговорил снова:

— Тебе неприятно узнать, что ты стала собственностью маркиза де Шартелье?

Она тяжело вздохнула и, бледная, опустила глаза на свои руки, украшенные бриллиантами.

— Похоже, вы очень добры ко мне, но…

— Неужели ты оцениваешь доброту по драгоценностям и мехам, которые дарит тебе мужчина? — перебил он ее.

Теперь, когда жизнь снова заструилась в ее венах, а разум просветлел, она могла и противоречить. А возражая, она становилась еще более интересной маркизу.

— Меня совершенно не волнуют бриллианты, сэр. Конечно, они поразительно красивы. И мне они нравятся, но своей красотой, а не из-за их цены. Есть доброта, которую я просто не могу оценить… вы уложили меня в мягкую постель, кормили, ухаживали, и благодаря этому я выздоровела. Не помню, как меня продавали, но знаю, что такие намерения были, когда… когда эта ужасная миссис Клак вместе с теми людьми увезла меня от… — Она запнулась.

— От Гарри? — мягко спросил маркиз.

— Да, — прошептала она.

— Так, значит, добро не заключается для тебя в драгоценностях… — задумчиво произнес Люсьен. — Как это ново и необычно для женщины.

Фауна грациозно спустила ноги с дивана и встала. Но тут же ощутила сильное головокружение. Увидев это, маркиз мягким движением снова уложил ее на подушки.

— Полежи еще. Давай-ка побеседуем. Люди, продавшие тебя, — воры. Каким же образом они захватили тебя? И откуда ты родом… Как тебя зовут?

Она полежала несколько секунд молча, а затем тихим голосом ответила:

— Меня зовут Фауна.

— Фауна! — воскликнул он, широко раскрыв от удивления глаза. — Какое необычное имя! Ты хоть знаешь, что это означает?

— Да, сэр. Мой прежний хозяин, лорд Памфри, объяснил мне. Это слово латинское… и когда милорд прямо с невольничьего судна вез меня из Бристоля в Лондон, он объяснил мне, что это значит. Лорд Памфри знал так много всего! Он… ему нравилось называть меня Букашка. Но он называл меня так в шутку, а не по злобе. Он не был злым.

Маркиз сейчас думал о другом. Это имя, его значение совершенно не соответствуют ей. Надо придумать другое имя. Однако любопытно, что лорд Памфри, ныне покойный, купил ее, когда она была совсем ребенком. Это крайне заинтриговало Люсьена. Он вспомнил, как однажды познакомился с лордом Памфри в клубе, а потом был приглашен на званый вечер к леди Генриетте, где так и не появился.

Маркиз заметил, что девушка не хочет рассказывать о Гарри, человеке, которого, по ее словам, любила. И он решил не торопить ее. Девушка стала рассказывать все, начиная с того момента, как ее, переодетую мальчиком, затащили на невольничье судно вместе с дедушкой.

— Он был негром, — печально проговорила она. — И мне ненавистна одна мысль о черной крови, которая течет в моих жилах, несмотря на мою память о нем. А ведь мой дедушка был благородной, августейшей персоной. Его убили англичане, которые оказались намного более жестокими и дикими, чем любой человек из моего несчастного племени.

— Совершенно верно, — кивнул маркиз. — И белые люди могут быть не менее дикими, чем черные, равно как черный человек может обладать благородством не менее белого. Кстати, как ты могла понять, дитя мое, мне совершенно неважно, какого цвета твоя кожа.

Она ударила кулачком по ладошке и с ненавистью, преследующей ее все эти годы, проговорила:

— Ненавижу! Ненавижу свою черную кровь. Они могли бы выдать меня замуж за африканского карлика. Меня презирали и мучили из-за моей негритянской крови! О, как я ненавижу ее!

Маркиз прищурился и холодно произнес:

— Дитя мое, тебе должно научиться подавлять свои чувства. Кто в ненависти умеет сохранять хладнокровие и с улыбкой обуздывает свои страсти, тот всегда побеждает. А слезы и эмоции сохрани для тех секунд, когда тебя будет охватывать восторг при виде чего-нибудь несказанно красивого. Я, например, улыбаюсь, когда пронзаю своей шпагой врага, но рыдаю только при виде истинной красоты, совершенства… например, когда вижу твое изящное белое тело, линии твоих запястий и лодыжек, твои губы, подобные лепесткам роз, пушистость твоих ресниц и шелковые локоны твоих волос.

Она лишь частично понимала его рассуждения, которые спустя годы станут ее собственными. Но сейчас, будучи все еще наивной язычницей, она зарыдала и вместе со слезами выплеснула свое горе и негодование против тех, кто так жестоко обманул ее. Вместе с горем и возмущением она выплакивала горечь своей поруганной любви.

Вскоре маркиз узнал все. Ему несложно было собрать ее историю по кусочкам, словно головоломку, и он нашел ее очаровательной. Красавица невольница по имени Фауна невинна, как ребенок, но уже не девственница. Ибо несколько дней она была любовницей молодого человека по имени Гарри Роддни — племянника экс-губернатора Гибралтара, известного повесы и завсегдатая лондонских игорных домов, приятеля красавчика Браммеля. Таких беспутных упрямых молодых людей Люсьен де Шартелье прекрасно знал и презирал. Единственное, что он уважал в Гарри Роддни, — так это его репутацию искусного фехтовальщика. В молодости, еще во Франции, Люсьен сам имел подобную репутацию. Он не помнил такого случая, когда потерпел бы поражение на дуэли.

Так вот, значит, как! Эта девушка принадлежала Гарри Роддни, но она наскучила ему, и он навсегда превратился для нее во врага.

Сейчас она рыдала, не скрывая слез, словно плотину ее горя впервые прорвало с тех пор, как ее увезли от Гарри.

— Я любила его, — стонала она. — Ну почему он не убил меня, а вместо этого обрек на такую ужасную жизнь?!

Маркиз, заложив руки за спину, ходил по комнате, наполненной звуками плеска морских волн и рыданиями несчастной девушки.

— Ну полно тебе, — наконец проговорил он. — То, что ты осталась жить, это прекрасно. И ты обязательно оправишься от этого удара.

— Никогда! — решительно возразила Фауна.

— Обязательно оправишься, — не менее решительно произнес он. — Безумная любовь одного человеческого существа к другому — явление преходящее, мимолетное. Я не говорю о телесных желаниях. Я имею в виду нежные чувства. Я любил дважды в своей жизни — свою жену и дочь. Они обе скончались. Вместе с их смертью умерла и моя любовь. И с тех пор я знаю лишь телесную жажду. Есть страсти, которые должно удовлетворять. И если ты ощущаешь, что тебя обуревают такие страсти, то удовлетворяй их — и ты о них забудешь… и будешь счастлива. Ты постепенно забудешь о Гарри Роддни. Не будешь больше считать его юным богом, которому ты отдала свое сердце. Ты будешь думать о нем лишь как о глупце, которому ты подарила свое тело и который оказался столь неблагодарным. Я рад, что ты живешь, ибо знаю, что настанет день и ты снова встретишься с Гарри Роддни.

— Никогда! — горько вскричала она. — О Боже, Боже, ну как он смог так поступить со мной! Как он мог предать меня?..

— Этот вопрос задает себе бесчисленное множество существ женского пола всех возрастов, — ласково сказал маркиз. — И на него очень просто ответить. Человеку легко предать другого, и так поступают не только мужчины. Женщины тоже предают. Из-за мести, денег, а иногда просто из чистой скуки. Я научу тебя совершенно иному. Я сделаю тебя такой, что тебя нельзя будет предать. А этого ты сможешь добиться лишь тогда, когда приобретешь защитную броню без единого уязвимого места. Да, да, ты еще встретишься с Гарри Роддни снова. Но не ранее того, как ты будешь готова хладнокровно взглянуть ему в глаза и заставить заплатить за предательство, ибо он поступил очень скверно.

Фауна отрицательно качала головой. Она все еще не могла постичь, как Гарри смог так поступить с ней. И до сих пор, даже сейчас, помнила его прощальные слова: «До вечера. А потом мы обменяемся тысячью поцелуев, чтобы возместить те поцелуи, от которых мне придется отказаться на время моего отсутствия».

Но тот прощальный поцелуй оказался поцелуем Иуды.

— Мне бы хотелось возненавидеть его, сэр, но я не могу, — проговорила она печально своему новому, непостижимому для нее знакомому, которому вдруг захотелось купить ее.

Он подсел к ней, взял ее руку, перевернул ладонью вверх и внимательно рассмотрел розовую ладошку.

— Ты узнаешь все в свое время, — сказал он. — А пока я хочу попросить тебя больше не упоминать имени Гарри Роддни. Уверяю, я его не забуду. И время от времени, если хочешь, буду сообщать тебе сведения о нем.

— Не надо. Я хочу забыть его, — угрюмо сказала она.

— А вот это ложь, — улыбнулся он. — Тебе надо запомнить еще одно: нужно всегда быть честной в своих чувствах. Во что бы то ни стало всегда надо быть честной с самой собой. Только тогда можно управлять своим разумом так же, как и своим телом. Я тебя обучу этим вещам. Я — твой учитель. А ты — моя ученица. В этом доме ты не будешь рабой. У меня слуг более чем достаточно. Мне хочется учить тебя. Мне страшно наскучили развлечения и безумные удовольствия нашего времени и было бы интересно учить тебя и в то же время наблюдать, как ты расцветаешь с каждым днем, как ты с каждым днем созреваешь. Я передам тебе мое мировоззрение — из нашей короткой беседы я понял, что ты исключительно восприимчива. Этот дом станет и твоим домом, и твоей школой. Следующие несколько лет будут годами твоего воспитания… — Он замолчал и, прищурившись, пристально посмотрел на нее. Сейчас лицо сатира стало лицом аскета. Он продолжил: — Ты научишься в совершенстве говорить и писать по-английски, а также по-французски, по-немецки и по-итальянски. Ты научишься отлично разбираться в произведениях искусства, в музыке, живописи и поэзии — ты станешь их тонкой ценительницей и опытным критиком. Ты станешь величайшей леди на земле. И… — Он галантно наклонился и поцеловал кончики ее дрожащих пальцев. — И ты будешь всегда любима!

У Фауны перехватило дыхание.

— Я едва понимаю вас. Зачем вы станете все это делать для меня, сэр?

— Это моя прихоть. Но при одном условии. Если ты поклянешься мне, что будешь трудиться изо всех сил. Ведь ничего нельзя добиться, пока не отбросишь в сторону легкомыслие и не начнешь полностью отдавать себя учению.

Она провела ладонью по заплаканным глазам.

— Мне бы очень хотелось, сэр…

Он кивнул, а его мысли были уже полностью заняты грядущими планами. И он произнес:

— Не называй меня «сэр». Зови меня Люсьен. Мы не будем жить с тобой как рабыня и хозяин. Мы будем жить как… друзья.

Она озадаченно взглянула на него.

— Друзья?

Он окинул ее сардоническим взглядом холодных серых глаз.

— Ты, наверное, думаешь, что я затащу тебя к себе в постель? Но я этого не сделаю. Не стану обладать тобою, еще грустной и рыдающей, совсем недавно покинувшей объятия Гарри Роддни.

Ее щеки вспыхнули от стыда. Она уткнулась лицом в подушки, но почувствовала, как нежная рука маркиза ласково гладит ее волосы.

— А вот этого не надо. Я хочу искоренить в тебе еще одно — это ложное чувство стыда, дитя мое. Ты не совершила глупости, отдавшись Гарри Роддни, ведь ты думала, что он искренен с тобой. Осознание того, что тебя одурачили, — вот спасение от стыда. Находишь мои слова циничными? Да, я циник. А еще и дьявол, и те, кто знаком со мной, прозвали меня Сатиром. Но я не хочу, чтобы ты боялась меня. Никогда!

Тут она повернулась и посмотрела на него тем печально-меланхоличным взглядом, который производил на него столь сильное впечатление.

— Не думаю, что буду бояться вас, — сказала она. — А если вы станете учить меня таким удивительным вещам, то клянусь, что во мне вы найдете самую послушную и прилежную ученицу.

— Интересно, как мне вести себя с тобой… — задумчиво произнес он.

— Мне не нужны драгоценности, — вдруг простодушно сказала она.

Он от души рассмеялся.

— Значит, у тебя будут книги, а драгоценности все равно не снимай, потому что мне очень нравится видеть их на тебе.

— Как вам будет угодно, — проговорила она.

— Да, с этой минуты все пойдет так, как я хочу, — кивнул он. — Но мне важно знать, сколько нужно времени, чтобы исполнились твои желания? Я принимаюсь за твое обучение не без некоторого опасения. Ведь бывает иногда так, что ученик затмевает… даже обманывает своего учителя. Известно и такое. Но я поступлю по-своему… и этого не случится. Я… женюсь на тебе.

Фауна охнула.

— Сэр… милорд, вы, верно, разыгрываете меня?!

Он поднялся, отошел от нее и взглянул в окно на бушующее море.

— Нет, — сказал он, и его глаза сверкнули каким-то дьявольским блеском. — Когда ты достигнешь того интеллектуального уровня, которого я ожидаю от тебя, да еще вкупе с твоей красотой, ты вполне можешь стать второй маркизой де Шартелье.

Она произнесла испуганно:

— Но моя негритянская кровь…

— Забудем о ней, дорогая. Я запрещаю тебе говорить на эту тему, ибо вижу, что она сильно огорчает тебя, завладевая твоими мыслями. А я получу огромное удовлетворение, введя тебя в общество. Я познакомлю тебя с высшим светом и буду наблюдать за теми, кто в свое время несправедливо обходился с тобой. О, с какой радостью я посмотрю, как эти люди, расталкивая друг друга, будут стараться познакомиться с тобой или мечтать о том, чтобы быть представленными тебе! Тебе, супруге Люсьена де Шартелье!

Фауна не произносила ни слова. Перспектива, открывающаяся перед ней, была слишком фантастической и непостижимой. Расстояние, разделявшее настоящее и будущее, было столь велико, что она даже в мыслях не смогла бы одолеть его. Она по-прежнему лежала на диване с бешено колотящимся от волнения сердцем, чувствуя, как мурашки бегают по ее телу от внезапно нахлынувшей радости. Наверное, этот странный французский маркиз безумец, однако такого рода безумие она могла только приветствовать. Она даже вообразить себе не могла ничего чудеснее, чем жить здесь, в этом удивительном огромном доме в качестве его ученицы и учиться всему, чему он собирался научить ее; позволить ему вылепить ее по образцу, созданному его фантазией. Она еще не знала, был ли маркиз добр или зол, однако сердцем чувствовала, что может довериться ему во всем. Впервые в жизни она ощутила свою красоту скорее как ценное качество, нежели как источник опасности. И внезапно ощущение благополучия, заново обретенной надежды вкупе с жаждой жизни охватило ее, умиротворяя мятежный дух. А перспектива наконец перестать быть невольницей и приобрести более высокое положение, душевное спокойствие и прекрасную жизнь, на которую намекнул ей маркиз… Она почти смеялась. Да это просто невозможно! Этого не будет никогда! Она тронула нитку бус, украшавших ее шею, с болью в душе вспомнила о жемчуге, подаренном ей Гарри, оставленном ею в том доме, где разбились ее мечты и надежды.

Люсьен остановился подле девушки. Он пристально изучал выражение ее лица. Начинающий уже понимать чувства Фауны, он нежно погладил ее руку и жестко сказал:

— Я запрещаю тебе думать о Гарри Роддни. Мне говорили, что ты поешь. Сейчас я сяду за клавикорды, начну играть, а ты позволь-ка мне услышать твой голос.

— Да, сэр, — сглотнув слюну, прошептала девушка.

— Зови меня Люсьен.

Он сердито поджал губы и, сложив ладони вместе, рассматривал ее холодным проницательным взглядом.

— Нет, — задумчиво произнес наконец маркиз. — Имя Фауна тебе не подходит. Впредь с теперешней минуты ты будешь называться Еленой. Ты когда-нибудь слышала о Елене Троянской, дитя мое?

Она отрицательно покачала головой.

— Значит, ты должна будешь узнать о ней, — сказал он. — Мы будем изучать с тобой историю Греции. — И маркиз улыбнулся.

— А кто… кто это — Елена Троянская? — шепотом спросила она.

— Королева красоты… богиня. Мужчины воевали за обладание ею и тысячами гибли. Парис одарил ее золотым яблоком, как царицу всех красавиц. По-гречески имя «Елена» означает факел[37]. «Она двигается, как богиня, и выглядит, как королева», — писал Гомер. Это имя вышло из греческого корня, из которого вытекают слова Селена, означающее «луна», и Гелиос, что значит «солнце». У тебя тело этой лунной богини. И жаль, что у тебя черные волосы, ибо…

— Но это не так, — возразила Фауна неожиданно для самой себя. — Мои волосы перекрашены, чтобы люди, которые разыскивают меня по всему Лондону, не узнали. О, уверяю вас, они отнюдь не черные! Мои волосы цвета Солнца.

Из уст маркиза вырвался радостный возглас, глаза его заблестели. Он нагнулся, взял увеличительное стекло и стал внимательно рассматривать корни волос девушки. И увидел золотисто-рыжее сверкание, исходящее от них.

— Parbleu![38] Верно! Значит, моя Елена будет безукоризненной! С этими волосами цвета солнца ты действительно представляешь собой самую прекрасную из всех Елен! Я немедленно пошлю за твоей служанкой. Это единственная женщина, не считая тебя, которая когда-либо жила под крышей моего дома. Я предпочитаю слуг-мужчин. Тебе нужно немедленно отмыть волосы! Ты достаточно хорошо себя чувствуешь?

Фауна с робкой улыбкой кивнула. Он увидел ее улыбку. В выражении ее лица маркиз отметил легкую тень кокетства, что весьма позабавило его. Значит… это дитя еще не настолько повергнуто жизнью и разбитой любовью, тщетность которой острым ножом поразила ее сердце… Значит, не все потеряно. Ведь ей хотелось, чтобы он увидел ее золотисто-рыжие волосы. «Силы небесные, на это стоит посмотреть!» — подумал он. За это новое, поразительное сокровище, с такими волосами и глазами, которое только что пополнило его музей, он заплатил бы и намного большую цену.

Маркиз дернул за шнурок сонетки. В комнату вошла женщина средних лет, одетая в плотное платье из черного шелка, в переднике и в чепце. Посмотрев на маркиза мягким взглядом ирландки, она присела в реверансе. Слугами в этом огромном доме ведал Обри Беркетт, он и привез эту прислугу из Лондона с отменными рекомендациями. Будучи совершенно одинокой, не обремененной семейными узами, женщина согласилась на условия, предложенные маркизом. А они состояли в том, что фактически она станет узницей в замке и никогда не покинет пределов его земель, не считая тех случаев, когда будет сопровождать хозяина вместе с его свитой при поездках в лондонский дом. Уже много лет она жила в этом добровольном затворничестве и в душе признавалась себе, что охотно принимает такую монашескую жизнь. С тех пор как она потеряла родных и близких, ее совершенно не интересовал суетный внешний мир. Таким образом, она намеревалась прожить до преклонного возраста.

Она повернулась к Фауне и снова присела в реверансе, на этот раз перед девушкой, которая с радостью прочитала в глазах женщины искреннюю доброту. Фауна ведь так привыкла к другому…

— Вот, дорогая, — произнес маркиз. — Это Хэтти, твоя личная служанка. Хэтти, проводите леди Елену в ее спальню. И помогите ей как можно тщательнее вымыть и высушить волосы.

— Да, милорд. — Служанка подошла и протянула лежавшей на диване девушке руку. Она ничего не знала о Фауне, как и все домочадцы Бастилии никогда ничего не знали о личных делах маркиза. Никто не осмеливался подвергать сомнению его полную власть надо всем и всеми. Слегка дрожа от волнения, Фауна оперлась о руку женщины и вместе с ней двинулась через комнату. Спустя секунду она обернулась и увидела, как маркиз щелкнул каблуками и отвесил ей поклон.

— Буду с нетерпением ожидать вашего возвращения, дорогая, — проговорил он.

Фауна, как во сне, вышла из комнаты. Когда она проходила в огромные двери, двое лакеев в пышных напудренных париках и в униформах с вышитыми на них гербами рода Шартелье низко поклонились ей.

Оставшемуся в библиотеке Люсьену еще некоторое время вспоминались изящество и грациозность восхитительной фигуры Фауны. Ему не терпелось увидеть естественный цвет ее волос. И он подумал: «Леди Елена. Да… это ей подходит. Полагаю, что последующие годы моей жизни будут наполнены глубоким смыслом. Да, долой скуку! Наконец-то Люсьен де Шартелье обрел свежий elan[39] своего существования! И обрел его в тебе, моя Прекрасная Елена!»

Глава 20

Прошло несколько лет.

Было холодное промозглое утро середины января. Маркиз де Шартелье вошел в кабинет своего лондонского дома, поднес озябшие руки к огню, потирая их, и позвонил секретарю. Когда явился молодой Беркетт, маркиз уже сидел за письменным столом красновато-желтого цвета и разбирал деловые бумаги. Он хорошо знал походку молодого человека. Для своих шестидесяти лет де Шартелье обладал весьма острым слухом и узнавал шаги всех домочадцев. Не поворачивая головы, маркиз отрывисто спросил:

— Все улажено, Обри?

— Да, милорд, — ответил секретарь. Однако голос его звучал не так, как обычно, а сдержанно, с нотками волнения, посему маркиз, быстро обернувшись, взглянул на Обри и спросил:

— Ты нездоров?

Молодой человек — ибо Обри было немногим за двадцать — покраснел и отвел взгляд. Его нижняя губа оттопырилась, и он тихо ответил:

— Да нет, ничего, милорд.

Тогда Люсьен зловеще рассмеялся, а затем вернулся к своим бумагам.

— Ах да, — вдруг произнес он. — Ты недоволен, поскольку я возложил на тебя неприятную задачу по подготовке моего бракосочетания с леди Еленой, которое должно состояться сегодня вечером. Разумеется, с моей стороны было весьма неосмотрительно причинять тебе боль. Ведь ты безумно влюблен в нее, не так ли?

— Милорд! — с пылающим лицом возразил Обри, и в его глазах отразилось смущение… и некоторый страх.

Маркиз снова рассмеялся. Его смех был резок и сух. И если в нем и содержалось веселье, то оно явно носило злобно-сардонический характер. «Смех такой же, как и его хозяин», — с раздражением подумал Обри. Правда, пока Обри не стал настолько раздражительным, чтобы вспылить. У маркиза был жестокий и решительный нрав. Он никогда ничего не просил и никогда ничего не давал. И всегда требовал от всех своих подчиненных неукоснительной преданности и послушания. А кроме того, к нему с нежностью и с глубокой благодарностью относилась самая красивая женщина во всей Англии: Елена, сперва Безымянная, которая вскоре станет маркизой де Шартелье. «Возможно, — в отчаянии думал секретарь, — маркиз требует безграничной преданности и уважения из-за своего обостренного чувства справедливости. Никто о нем ничего не знал… не знали даже, какое наказание может постигнуть его обидчика. Однако догадывались, что возмездие наступит весьма скоро и что маркиз никогда не прощает пренебрежительного отношения к себе».

Для Обри и по сей день маркиз оставался загадкой и постоянной темой для раздумий. Даже сейчас, когда Люсьен возложил на секретаря весьма неприятные хлопоты по подготовке его женитьбы, которая должна была произойти тайно, в присутствии всего двух свидетелей. Венчание предстояло в крипте[40] личной часовни маркиза, и проведут его два священника. Один — англиканского вероисповедания, а второй римско-католического, беженец из Франции, который когда-то был исповедником семьи де Шартелье. Не то чтобы Люсьен ходил в какую-либо церковь, он и не вспоминал о религии по меньшей мере двадцать последних лет, однако он пожелал, чтобы венчание состоялось по всем правилам, во всем отвечая понятиям света.

Маркиз окунул перо в чернильницу, поставил подпись на документе и через плечо передал листок секретарю.

— Отнесешь это во французское консульство.

— Слушаюсь, милорд.

— Ты оговорил время?

— Да, милорд, ровно в девять часов в крипте.

— Свидетелями будете только вы с врачом. Или это зрелище слишком мучительно для тебя?

Холодный тон хозяина пробрал молодого человека до костей. И он с несчастной улыбкой поспешно ответил:

— Даже если и так, какое это имеет значение? Ведь я слуга вашей светлости.

— Если хочешь, можешь отказаться.

Маркиз обернулся, окинул молодого человека испытующим взором, и недобрая тень появилась в его глазах. В них не было теплоты, с годами они становились только холоднее; как волосы маркиза все больше седели под париком, так и его глаза светлели все сильнее.

За последние две зимы Люсьен де Шартелье сильно постарел. У него начались боли в груди, он часто и надсадно кашлял. Поэтому загородный воздух Бастилии подходил ему больше, чем влажная атмосфера столицы. И до весны маркиз хотел вернуться в свои владения на берегу моря. Но как только в Лондоне откроется сезон[41], он привезет туда Фауну и с бесконечным удовольствием станет наблюдать за ее первым выходом в свет.

— Не говори глупостей, Обри, — произнес маркиз, — тебе ведь нравится работать на меня, не так ли?

— Да, милорд, — хриплым голосом ответил Беркетт.

— Тогда зачем позволять роковой красоте женщины уничтожать тебя?

— Я… я… и речи быть не может, чтобы я сокрушался из-за этого, милорд, — тихо проговорил Обри. — Я… и не мечтаю о миледи.

— А как же твоя безумная любовь к ней?

Юноша опустил голову.

— Если вы называете это так…

— Ну а как же еще?

— Умоляю, дайте мне отставку, милорд.

— Не раньше, чем я скажу тебе кое-что. Послушай, Обри… миледи прекрасно знает о твоих чувствах к ней. Возможно, это не волнует ее. Не знаю. Она держит свои мысли при себе и в отличие от других представительниц ее пола сохраняет полный контроль над своими эмоциями. Вне всяких сомнений, даже если к ней вернется ее былая любовь, она найдет способ обуздать это чувство. И ты тоже должен научиться сдерживаться, мой мальчик.

— Я изо всех сил пытаюсь сдерживать мои чувства, милорд. И уверен, что вы просто случайно догадались о моей несчастной привязанности к миледи Елене. Я, разумеется, не заслуживаю ее внимания.

Маркиз сухо рассмеялся. Он с ног до головы оглядел секретаря.

— Разве представительница прекрасного пола может не заметить, когда красивый молодой человек вздыхает при ее появлении и жалобно стонет, когда она уходит?

— Умоляю, простите меня, милорд, если я каким-то образом обнаружил свои чувства, — произнес молодой человек, наконец собравшись с духом.

Маркиз снова рассмеялся.

— Сходи-ка лучше принеси подогретого вина со специями. Сегодня адский холод. Да забудь о своих тревогах или помалкивай о них. Занимайся лучше своей работой.

— Да, милорд, — со сдержанным выражением лица проговорил молодой человек и положил на стол хозяину какую-то бумагу. Люсьен взглянул на нее, подняв брови, кивнул, а затем снова склонился над письменным столом.

Тут тишину нарушил звук властного грудного голоса:

— Вы здесь, Люсьен?

Маркиз, изогнув бровь, бросил взгляд на секретаря и откликнулся:

— Заходи, дорогая.

Обри, не в силах двинуться с места, застыл, словно статуя, возле стола. Он был рассудительным молодым человеком и впервые влюбился так страстно и безнадежно — влюбился в протеже своего хозяина. Он пытался не выказывать своих чувств, особенно перед хладнокровным и проницательным джентльменом, которому служил. Но хозяин раскусил его.

Тяжелая резная дверь красного дерева отворилась, и в кабинет вошла Фауна, известная теперь как Елена.

Она была ослепительна: стройная, изящная, одетая в великолепный костюм для верховой езды зеленого бутылочного цвета, украшенный кружевами по рукавам и воротнику. Ее голову венчала шапка из медвежьего меха, которая не скрывала великолепных волос, золотистым потоком ниспадающих на плечи. От мороза щеки девушки порозовели. Когда она появилась в кабинете, сдергивая желтые перчатки-краги и держа под мышкой кнут, Люсьен де Шартелье в который раз испытал, глядя на нее, чувство гордости. Так человек восхищается своим собственным творением. И действительно, он вправе был гордиться этой светской и царственной молодой женщиной опьяняющей красоты, так изящно ступающей по кабинету. Ее прелестные ушки украшали жемчужные серьги, на груди сверкала брошь с крупным бриллиантом. Она положила Люсьену на плечо руку, унизанную драгоценными браслетами и кольцами.

— Превосходная прогулка верхом! — воскликнула она. — Но я не смогла кататься долго. Дорога очень тяжелая. Серпантин[42] весь покрылся льдом. Народ катается на коньках.

Де Шартелье кивнул и улыбнулся своей холодной загадочной улыбкой. Его позабавило, что она произнесла слово «народ» как аристократка, наблюдающая за увеселениями простолюдинов. Также его забавляло, с каким равнодушием она ответила кивком на приветствие секретаря, который тут же покраснел и отвел взгляд. Люсьен подумал, что теперь Обри полностью потеряет способность наблюдать и анализировать страсти других людей, ибо поглощен собственными.

«Какой долгий путь пришлось проделать этой девочке-невольнице», — продолжал размышлять он, разглядывая свое magnum opus[43]. В этой прекрасной женщине не осталось ни следа от той робкой, приниженной рабыни, которую он приобрел когда-то. В двадцать лет Елена достигла расцвета своей красоты. К тому же она была теперь превосходно образованна. Маркиз получал бесконечное удовлетворение оттого, что она свободно владеет французским, итальянским и немецким; ее знания восхищали; она умела играть на клавикордах и арфе, божественно пела. А ее танцевальное искусство превосходило мастерство любой светской дамы. Его ученица, как он и предвидел, почти достигла той стадии, когда она смогла бы превзойти своего учителя. Ничто не доставляло ему большего удовольствия, чем их длительные дебаты и дискуссии и то, как ее подвижный, натренированный ум был способен блистательно и мастерски следовать в любом направлении. Ее тяга к знаниям казалась ненасытной, а искусное их применение — бесконечно талантливым. Если он дал слово обучать ее, то она, в свою очередь, обещала учиться не покладая рук. И она демонстрировала неослабевающее усердие во всем. Его беспредельно радовало ее неутомимое трудолюбие. Такова была Елена-ученица. А что касалось Елены-женщины, этого создания из плоти и крови, с жаркими первобытными страстями и истомившимся сердцем, то она научилась владеть собой и обуздывать свои самые пылкие чувства. Иногда бывали минуты, когда даже Люсьен не мог постичь, что скрывалось под этой гладкой невозмутимой поверхностью и сколько еще времени она сможет оставаться равнодушной к радостям плоти. Теперь Фауна никогда не упоминала о прошлом. Она ни разу не произнесла имени Гарри Роддни с тех пор, как стала жить у маркиза. И только в одном был уверен Люсьен — что любой мужчина в попытке побудить Елену к мимолетной чувственной любви жестоко просчитается. Ибо больше никогда никто не сможет подчинить ее себе. В ней не было прежней слабости и покорности. Теперь она являла собой олицетворение могучей силы воли, и если в ней и кипели страсти, то они находились под самым строгим контролем. Эту невольницу больше нельзя было заточить в рабство, ее послушание и верность по отношению к своему учителю не были порождением страха, ибо она теперь не боялась ни его, ни вообще какого-либо живого существа на всем свете. Он научил ее, храбрую от природы, стрелять, фехтовать и ездить верхом, как мальчишка. И она покорно подчинялась его приказам лишь потому, что сама желала этого. Маркиз находил ее самым обаятельным собеседником, товарищем, равно как и самой способной ученицей. Он ожидал, что желаемой наградой для нее станет тот день, когда он разрешит ей, если она того захочет, составить себе компанию из молодых людей.

— Для меня самое большое удовольствие — это видеть твою красоту и наблюдать, как она расцветает все пышнее, — как-то сказал Люсьен. — Однако ты молода и уже познала любовь. Это естественно — желать любви. Будет ли у тебя возлюбленный? Наверное, я стану завидовать, но не ревновать. Ревнуют только дураки. Ревность — самое бесплодное и безрезультатное чувство. И, как когда-то заметил Вильям Шекспир, губительное. Я не буду ревновать, но надеюсь, что ты найдешь мужчину, достойного твоего внимания.

Она сильно побледнела, и гордое презрение зажглось в ее взгляде, которому он научил ее для подобных случаев. Маркиз понял, что она вновь вспомнила о Гарри Роддни, но не показала вида. Она лишь сказала:

— Мне очень хорошо с вами. Если вам больше не нужна возлюбленная, то и я не стану любовницей ни одного мужчины на свете.

— Но все же есть многие, кто посматривает на тебя со сладострастием, — напомнил он.

Он намекал на друзей и знакомых, посетивших Бастилию в последние несколько лет. Никто из них не принадлежал к обществу, в котором вращались Памфри. У маркиза гостили самые маститые ученые джентльмены с Континента; из Дании и Швеции, где в молодости Люсьен завел много очень интересных и полезных знакомств, а также со Среднего Востока и из Америки. Ученые, коллекционеры произведений искусства, музыканты и композиторы, художники и литераторы. Вот таких людей принимал у себя маркиз в период обучения Елены. И всякий раз, когда она присоединялась к их обществу, они поражались не только ее красоте, но и эрудиции, и тому, как активно участвовала она в их разнообразных диспутах. К тому же маркиз познакомил ее с оккультными учениями, открыв в ней некоторую склонность к мистицизму. Долгие часы Фауна проводила в библиотеке. Все его книги были доступны для нее. Впрочем, несмотря на насыщенную программу обучения, он никогда не позволял девушке перегружаться сверх меры. В маске или под вуалью, он вывозил ее в Лондон в Оперу или театр. Обри потом сообщал, что весь Лондон жужжал, как потревоженный улей, строя предположения о личности прекрасной незнакомки, сверкающей бриллиантами, которая всегда сидела рядом с маркизом. Ходили слухи, что у маркиза де Шартелье есть любовница, которой он исключительно верен. Но ни одна живая душа не знала ее имени и никто не высказывал никаких догадок по поводу того, откуда появилась эта особа.

Маркиза каждый раз радовала реакция Елены на развлечения. Также он приучал ее мыслить философскими категориями, хотя и не забывал касаться эротических тем. А поскольку она научилась контролировать свои чувства так же, как и мысли, он воспитывал в ней умение выявлять каждую грань своей чувствительной натуры, чтобы потом анализировать ее хладнокровно и безжалостно. И сейчас временами Фауна восхищала его своей способностью держать себя в руках, а также искренним презрением к лицемерию и ханжеству или к обычной женской алогичности.

Он с сардонической усмешкой наблюдал за мужчинами, которые, знакомясь и беседуя с ней, дрожали от ее прикосновения и беззаботного безразличия к их порывам. Однажды молодой человек из Копенгагена привез в Бастилию редкую картину — маркиз очень хотел приобрести ее для своей коллекции. Молодой ценитель искусств остался в Бастилии на ночь. Маркиз довольно рано удалился, оставив его с Фауной наедине. Ночью его разбудил стук копыт во дворе. Затем в спальню вошла Елена и сообщила Люсьену, что выгнала молодого человека из дома.

— В такой-то час, — пробормотал Люсьен спросонок, однако с крайним любопытством. — Почему? Чем он обидел тебя?

— Он пытался овладеть мною.

Маркиз, зевая, сел в своей огромной кровати и засмеялся.

— Ну, это еще недостаточная причина, чтобы выгонять человека на мороз. Ведь он был нашим гостем.

Елена гордо встряхнула головой, ее глаза сверкнули гневом.

— Я помню, что он наш гость. Однако я не могла позволить ему остаться. Он вел себя как животное. Когда он упал к моим ногам, я строго выговорила ему. И тогда он набросился на меня.

Маркиз вновь рассмеялся.

— А он недурен собой… весьма привлекательный юноша. К тому же великолепно говорит по-английски.

— Я не намерена терпеть бесцеремонность этого скандинавского нахала, не умеющего сдерживаться после выпитого вина, — возразила она резко.

Маркиз подумал: до чего она красива сейчас, в черном бархатном платье, со сверкающими драгоценными камнями на шее и запястьях. Она стала несколько выше ростом, чем тогда, когда впервые попала к нему в дом. Линии ее фигуры были намного чувственнее и притягательнее, чем прежде. Да… изумительное, потрясающее создание! И, подняв бровь, маркиз со вздохом произнес:

— Бедняга. А мне почти жаль его! Неужели тебя не возбудила его страсть?

— Он мне отвратителен! — отрезала она и добавила: — Все мужчины омерзительны мне, когда ведут себя похотливо.

Люсьен покачал головой, и когда закрыл один глаз, то его лицо стало еще больше напоминать маску сатира. Маркиз упрекнул ее в непримиримости. Он сказал, что противоестественно презирать всех мужчин и ей надо бы приготовиться к тому дню, когда она, возможно, встретит кого-нибудь, кто пробудит в ней вкус к любви. Надо научиться принимать любовь как должное и предаваться ей.

— Тебе бы лучше согласиться, что такое может произойти, и при этом надо быть сильной, не поддаваться слабости. И вот тогда, только тогда ты насладишься своей властью окончательно и бесповоротно.

Ей нравилось обсуждать с ним подобные темы, и она не скоро покинула его спальню…

Сейчас он готовился совершить последний значительный поступок и дать ей свое имя, его освященный веками титул, а вместе с ним наконец положение в обществе.

— Сядь, дорогая моя, — произнес он, когда девушка подошла к камину и протянула руки к яркому пламени. — Мне надо тебе кое-что сказать.

— Я немного постою, — сказала она, снимая медвежью шапку и встряхивая блестящими волосами, которые каждый раз приводили маркиза в восхищение. Он навсегда запомнил тот миг, когда впервые увидел ее с вымытыми и высушенными волосами. Тогда он понял, что перед ним воплощение живого чуда. Он вспоминал, как провел рукой по ее волосам, таким сверкающим, таким прекрасным…

Он посмотрел на угрюмого Обри, по-прежнему стоящего подле стола.

— Можешь идти, — произнес маркиз.

Молодой человек, не глядя на Елену, поклонился и покинул кабинет.

Она хлестнула кнутом по сапогу и нахмурилась.

— Обри становится все более неприятным. Он дуется, как школьник, у которого отняли конфету.

Люсьен поцокал языком.

— Неужели тебе совсем не жаль его? Он так влюблен в тебя!

— Знаю, — спокойно ответила девушка. — Когда он подает мне листок бумаги или бокал с вином, его руки дрожат от волнения. Он мне нравился больше, когда был совершенно равнодушен ко мне.

— Он никогда не был к тебе равнодушен. Я наблюдал за ним с того момента, как ты появилась здесь.

Она пожала плечами.

— Что ж, значит, он скрывал это. А теперь открыто обожает меня, что крайне утомительно и неприятно, ибо он даже шутить разучился. Ему надо побороть свои чувства.

— Разве не сказано где-то, что человек способен обуздать свою страсть только двумя способами: удовлетворить ее или уйти от объекта своего вожделения?

— Значит, Обри должен уйти!

— Прошу прощения, дорогая, однако он слишком полезен для меня в качестве секретаря, чтобы я вот так взял да и расстался с ним. Он очень редко ошибается. Посему я буду держать его у себя. По правде говоря, это я должен рассердиться на тебя, ибо ты разрушила то, что когда-то было отличным гармоническим умом, без всяких там эмоциональных сложностей.

Теперь улыбнулась Елена, ее огромные черные глаза весело смотрели в проницательные глаза маркиза.

— О ля-ля! — воскликнула она. — Тогда вам придется укорять меня за то, чем я являюсь… за то, что я женщина, желанная для мужчин.

— Ты просто кокетка! — холодно проговорил он. — А теперь слушай меня очень внимательно. Обри принес мне копию Билля, который на этой неделе был проведен в парламенте Гренвиллом и Хауиком. Билль прошел, наконец Уилберфорс добился своего. То есть полнейшей отмены работорговли. Все, занимающиеся такой торговлей, должны будут освободить тех, чьи руки и ноги пока что скованы кандалами.

Елена замерла. Она побледнела, каждый мускул ее прекрасного лица напрягся. Ее рот исказился при воспоминании о том, как мучился и скончался человек, которого она называла дедушкой. Сейчас это казалось таким далеким, словно случилось в какой-то другой жизни. Она взяла документ и развернула его.

— Я рада, — коротко произнесла она. — Я досконально изучу Билль, когда останусь одна.

Маркиз, разбирая бумаги на столе, отложил в сторону еще один документ.

— Полагаю, имя человека, который продал тебя Памфри, было Руфус Панджоу.

Она глубоко вздохнула.

— Да, — ответила она холодно. Ее пальцы продолжали крепко сжимать хлыст.

— Обри проследил за ним. Год назад Панджоу переехал из Бристоля в Плимут. Он по-прежнему занимается позорной, отвратительной торговлей. Однако теперь, вне всякого сомнения, это занятие станет совершенно незаконным даже в колониях, и Панджоу будет вынужден сократить свое дело. Когда-то он безжалостно избил тебя, верно?

— Да.

— Теперь изобьют его, — с издевательской мягкостью произнес маркиз. — Я об этом позабочусь. Прикажу доставить его в Бастилию сразу после нашей свадьбы. А его дом спалят, как сожгли краали твоего деда. Его закуют в цепи, как заковывали тебя. Для меня это устроить очень просто… но, разумеется, все произойдет втайне.

Она наклонила голову.

— Итак, еще одно имя, интересное для тебя, — продолжал маркиз. — Это некий О’Салливан, который был добр к тебе. К несчастью, он умер и год тому назад похоронен в Ирландии.

— Мне очень жаль, — проговорила Елена, и впервые ее взгляд смягчился. — Мне хотелось бы вознаградить его.

Она вспомнила сильные грубые руки, которые поднимали ее; вспомнилось могучее плечо, в которое она с плачем утыкалась лицом; она вспоминала первого помощника капитана, по-своему жалевшего ее.

— Капитан Хамблби тоже мертв… он умер от чумы, — продолжал маркиз. — Видишь, Обри оказался незаменимым в нашем расследовании. Он весьма деловой человек… Так. Эта женщина, миссис Клак, исчезла. Полагаю, она убита братьями Лопес, поскольку ее не видели именно с того дня. Я имею в виду день твоего аукциона.

Елена продолжала пребывать в холодном молчании. Она знала, что Люсьен украдкой наблюдает за ней, читая документы. Но она научилась не выдавать своих чувств. Никто не смог бы обнаружить и тени отвращения и страха, испытываемых ею при упоминании имен, которых она не слышала уже в течение многих лет. Наконец она сказала:

— Почему вы рассказываете мне все это в день нашего венчания? Вам не кажется, что вы выбрали для этого не очень удачное время?

— Ты должна бы уже знать, что я часто делаю то, чего менее всего ожидают от меня, — ответил маркиз. — И я считаю, что именно сейчас самый подходящий момент нанести, скажем, coup de grace[44] по твоему прошлому. Ибо сегодня вечером твоему прошлому придет конец, отныне ты будешь жить под именем мадам маркиза де Шартелье.

Она подошла к нему и положила руку ему на плечо.

— Вы знаете, Люсьен, что я всегда буду благодарна вам за ту честь, которую вы оказываете мне.

Он взял ее нежную, украшенную кольцами руку и приложил к своим сухим губам.

— Это ты мне оказываешь честь, моя прекрасная Елена.

— Тем не менее вы женитесь на Фауне, квартеронке, — проговорила она.

Люсьен пришел в восхищение, ибо понимал, чего ей стоило произнести эти слова. Его восхищала ее способность, дающаяся с немалым трудом, относиться к себе так же безжалостно, как к другим.

— О Фауне надо забыть, — промолвил он. — Теперь все, кто познакомится с Еленой, запомнят ее как маркизу де Шартелье.

— Тем не менее… благодарность остается за мной, — с улыбкой сказала она.

— Не будем препираться. Тем более что к сегодняшней церемонии уже все готово. У меня разыгрался сильнейший кашель, так что, полагаю, целесообразно остаться здесь до апреля, как советует славный доктор Суренн. А потом, когда ты уже будешь моей женой, я займусь первостепенными делами в нашем лондонском доме.

Фауна улыбнулась.

Она знала, что в этом браке не будет телесной любви, ибо этот человек годился ей в отцы и страсти в нем угасли навсегда. Но перспектива ее будущего замужества не могла не наводить ее на мысли о любви. Фауна находилась в преддверии своего триумфа, и было бы неестественно, если бы она не жаждала любви.

Четыре года Люсьен готовил ее к этому часу. Ей казалось, эти годы протекали очень медленно, хотя они изобиловали учебой, когда каждый день ее пытливый ум делал для себя новые открытия. Она радовалась времени, проводимому за книгами. И ее если и не чувственно, то все же глубоко волновал этот человек, дающий ей так много, не требуя ничего взамен.

Иногда в ней возникало какое-то смутное чувство неловкости при мысли, что она вместе с Люсьеном выйдет из своего убежища и появится в обществе, которое когда-то с презрением отвергало и унижало ее, видя в ней только игрушку Генриетты Памфри.

Как это произойдет? Как? Она знала, что Люсьен жаждет этой мести… и с цинизмом и издевкой ждет ситуации, когда представит ее свету в качестве своей жены. И удовольствие от этого будет для него высшей наградой за все те хлопоты и беспокойство, которые он взял на себя, чтобы создать ей достойную репутацию. Она готовилась к этому, и все же… У нее перехватило дыхание при упоминании того имени, которое она не позволяла себе вспоминать.

— Гарри Роддни в столице, — произнес маркиз.

Ее огромные глаза совершенно спокойно встретили его сардонический вопрошающий взгляд.

— Меня это вовсе не интересует, — промолвила она.

Он вздохнул будто бы с облегчением и продолжал:

— Похоже, сейчас ты не совсем искренна со мной. Ладно, не будем об этом. У меня здесь список имен тех, кому Обри готовит наше приглашение на прием в Лондоне. В этом списке стоят лорд и леди Хамптон.

— Хамптон? — нахмурившись, переспросила она.

— Генриетта Памфри, вдова Джорджа, вышла замуж за некоего Эдварда Хамптона. И у нее двое детей от него.

— Неужели? — проговорила Елена, и ее глаза прищурились от некоторого любопытства. — Двое детей у нее от Памфри… значит, всего их у нее четверо. Да, теперь я припоминаю… Эдвард Хамптон, болван, который весьма любит посплетничать и к тому же, говорят, у жены под каблуком.

— Она будет очень горько сожалеть о том, что вытворяла с тобой в прошлом.

— А я буду наслаждаться ее унижением, — задумчиво сказала Елена.

— Приглашены и Растинторпы.

— Похоже, вам известно все, — проговорила девушка. — Обри — великолепный шпион. А что сталось с гнусным карликом Зоббо?

— О дорогая, случилось так, что он умер при весьма плачевных обстоятельствах. Заигрывая с одной посудомойкой, он спрятался в дубовый сундук для белья, а крышка, к несчастью, захлопнулась. Его вопли о помощи не были слышны из-за толщины стенок сундука, и, когда его обнаружили, он уже отдал Богу душу. Леди Кларисса организовала похороны в миниатюре, так сказать: гробик, катафалк, который тянули пони черного цвета… Похороны превратились в развлечение, и, похоже, леди Генриетта тогда крайне завидовала подружке.

Елена содрогнулась. Ее прекрасный рот исказился в гримасе отвращения.

— Животные! Все они животные! — прошептала она в сердцах.

— В ближайшем будущем ты заставишь их проявить свои низменные чувства, — заметил маркиз.

— Подумайте, Люсьен. Подумайте, узнают ли они меня?

Она заметила по его лицу, что он взволнован. И вдруг маркиз рассмеялся.

— Весело это будет или нет — не знаю, но надеюсь, что будет именно так. Тем не менее давай-ка не думать об этом сегодня. Всему свое время. У нас еще есть около месяца, чтобы подготовиться как следует.

Внезапно Елена приблизилась к окну, вглядываясь в морозный застывший Лондон. Ей больше нравилось жить в Бастилии и смотреть на разгневанное море, которое с шумом обрушивалось на скалы. Она любила размышлять под грохот волн, когда чувствовала, что ум ее устал и нуждается в отдыхе. В такие минуты ей казалось, что она пресытилась знаниями и цинизмом, беспощадной холодной логикой этого удивительного человека, ее постоянного компаньона и учителя. При напряженных умственных занятиях и глубоком самоанализе она нуждалась в духовном комфорте, нежности, ласке, веселье — в этих на первый взгляд совсем обычных вещах, которым она предавалась лишь однажды с тем единственным, кого полюбила и кому полностью отдала себя. С тем человеком, которого она сейчас люто ненавидела и вспоминала с горечью; ненавидела острее, чем даже Генриетту Памфри. Она ненавидела Гарри Роддни. Однако она жаждала той радости и наслаждения, которые он однажды дал ей и которых, как она считала, ей никогда не познать снова.

Был ли Люсьен прав? И нуждались ли в физическом удовлетворении ее периодические эмоциональные порывы? Смогла бы успокоить ее какая-нибудь бездумная мимолетная любовная интрижка, ничего не значащая для нее? Доставило бы ей наслаждение покоиться в объятиях какого-нибудь очаровательного юноши? Однако, когда Люсьен вновь упомянул имя Гарри Роддни, ее охватило беспокойство, что сейчас случалось с ней крайне редко.

— Обри сообщил мне, что дядя Роддни и его супруга скончались и теперь Гарри владеет Поррингтон Эбби и всем состоянием покойного генерала. Недавно он вернулся из Индии, где вместе с мистером Уилберсоном стал влиятельным человеком в Ост-Индской компании. Похоже, этот распутный повеса исправился.

— Действительно? — спокойно переспросила девушка.

— Да. Обри осведомлен о том, что Роддни ведет весьма размеренную жизнь делового человека, хотя иногда его можно встретить в клубах за игрой в фараон или в гостиных на Мэйфер[45].

Елена пожала плечами. Однако она спрашивала себя, вспомнил ли о ней хоть раз за эти долгие годы ее первый и единственный возлюбленный. И она обронила как бы невзначай:

— Так он еще не женился?

— Нет. Обри говорит, что у Гарри не хватает времени на женщин.

— Значит, он изменился.

Люсьен смежил веки, чтобы скрыть циничное выражение своих глаз. Он больше не сказал ничего, однако подумал: «Да, где-то в глубине души она по-прежнему влюблена в этого человека. Время ли сейчас для нашего венчания?»

Все это лишь промелькнуло в его сознании. Предстоящее наслаждение от мести, которую он замыслил, было слишком сладко, чтобы отказываться от него. И очередь Гарри Роддни тоже скоро наступит… как и всех остальных.

Глава 21

Воздушной, грациозной походкой Елена поднималась по роскошной лестнице, опираясь на резные перила красного дерева.

Оказавшись наверху, она оглянулась и заметила секретаря Люсьена, который из вестибюля направлялся к кабинету хозяина. Обри поднял голову. Она мельком взглянула на его бледное, грустное молодое лицо. Обри явно пытался скрыть свои чувства, но безуспешно, ибо при виде девушки щеки его покрыл легкий румянец, он быстро отвел глаза и поспешил скрыться. Однако Елена все же успела прочитать в его взгляде неприкрытую, отчаянную страсть.

«Бедняга Обри давно и тайно влюблен, а я уже — много лет — не чувствовала тепла мужских губ и силы мужских объятий…» — размышляла она, направляясь в свои апартаменты. Сегодня вечером она станет женой Люсьена. Сегодня день ее свадьбы. Она будет странной невестой, у нее, в сущности, нет никакого права надевать прозрачную вуаль девственницы, и ей не дождаться страстных, горячих объятий новобрачного. Люсьен предупредил, что это невозможно; она и не испытывала к нему иных чувств, кроме как к замечательному хозяину, покровителю и другу. Отсутствие страсти в этом браке, похоже, ничуть не волновало ее еще утром, когда она скакала на лошади через морозный зимний парк. Она стремилась стать супругой маркиза только потому, что речь шла о ее высшем триумфе. Но упоминание имени Гарри Роддни вновь вывело ее из равновесия.

Нахмурившись, она позвала Хэтти и приказала принести горячей воды, полотенца и хорошенько искупать ее; после чего опустилась в шезлонг с книгой в руках. Это была поэма Гомера, которую Елена читала на языке оригинала. Ее всегда радовала чисто интеллектуальная красота чтения. Но сегодня ее мысли были рассеяны, более того, пришли в смятение. Ее воспоминания вырвались из-под контроля и возвращали к той, другой брачной ночи — незаконной, словно украденной у судьбы. Той ночью она лежала в объятиях Гарри Роддни.

Она злилась на себя за то, что не могла избавиться от этих воспоминаний. А ведь она много раз пыталась выкинуть их из головы! Но эти воспоминания неотступно следовали за ней и даже этим вечером, когда она при свете свечей стояла в крипте небольшой часовни, двери которой были заперты на замок, и тайно сочеталась браком с Люсьеном Шарло Сент Винсентом де Шартелье. Эти мысли словно призраки преследовали ее даже тогда, когда двое священников склонялись над ее рукой и, поздравляя, с должным почтением смотрели на ее гордое красивое лицо.

— Поздравляем вас, госпожа маркиза, — говорили они.

Доктор Суренн также принес свои поздравления новобрачным. Затем настала очередь Обри. Молодой секретарь все время чувствовал на себе холодный пристальный взгляд хозяина. И страстно молился про себя, чтобы Господь дал ему силы выдержать это мучительнейшее испытание. Но когда новоиспеченная маркиза де Шартелье протянула ему свою изящную, холеную руку, юноша затрепетал. Бедный Обри, дрожа от волнения, с отчаянием смотрел на Елену. На ней было белое простое платье, на плечи наброшена темная бархатная накидка, отороченная горностаевым мехом. По просьбе Люсьена она не надела для венчания обычный, по моде тех дней, чудовищный напудренный парик, и ее изумительные волосы золотистым потоком струились по обнаженным плечам. Лицо и шею покрывала прозрачная вуаль. Огромные черные глаза мерцали в полумраке, как алмазы, а на чуть подкрашенных губах блуждала еле заметная загадочная улыбка. Обри, годами наблюдавший за тем, как ее красота расцветала, никогда прежде не видел ее такой очаровательной и соблазнительной. Он подумал, что даже у давших обет целомудрия священников мысли сейчас очень далеки от четок и католических требников. Аромат духов, исходящий от нее, был настолько силен, что перебивал устойчивый запах церковных благовоний.

— Мои… поздравления… госпожа маркиза, — пробормотал он и коснулся губами кончиков ее пальцев.

И тут, к его крайнему изумлению, она крепко сжала его руки и прошептала:

— Глупый юноша, не надо этого несчастья во взоре. Позже я встречусь с тобой.

Его лицо смертельно побледнело. Страх и радость охватили его. Он не понимал значения ее слов и улыбки, которой она одарила его. Она встретится с ним позже. Боже всемогущий, что же это могло значить?

И, не смея взглянуть на маркизу, Обри поспешно вышел из часовни, чтобы подозвать карету, которая должна была отвезти новобрачных домой.

А позднее в небольшой, обогреваемой двумя каминами гостиной, залитой светом сотен свечей и пропахшей ароматом роз, новоиспеченные молодожены сидели друг против друга. Елена сняла вуаль. Люсьен с восхищением смотрел на нее.

— Я не уверен, что поступил правильно, сделав эту церемонию столь тихой и незаметной. Вы выглядите так очаровательно, дорогая. Мне бы хотелось, чтобы весь Лондон видел вас сегодня.

— А я предпочитаю все как есть, — с улыбкой промолвила она. — Вы поступили правильно.

— Итак, все кончено, — произнес он. — Мы достигли кульминационного момента, и мы, если можно так выразиться, на волне прилива. Вы носите мое имя и теперь хозяйка этого дома и Бастилии. Когда-нибудь, когда кончится война, я отвезу вас во Францию, в дом моих предков, в замок де Шартелье. Вам хотелось бы там побывать?

— Да, конечно, — кивнула она.

— Вы удовлетворены?

Она подошла к нему, с редким для нее волнением раскрыла объятия и тихо проговорила:

— Я снова хочу поблагодарить вас, Люсьен. Огромное спасибо. Если вспомнить, что мне пришлось пережить, произошедшее со мной сегодня означает намного больше, чем можно себе представить.

— Время покажет. Сейчас пока рано судить об этом. Я тоже бесконечно благодарен вам за достигнутый вами образец совершенства. Я могу гордиться своей женой, как никто другой.

— А я беспредельно горжусь моим супругом, — возвратила она комплимент.

— Вам придется извинить меня, дорогая, если я пораньше уйду к себе, — продолжал он. — Я немного устал, к тому же кашель донимает меня.

Она с тревогой посмотрела на него.

— Конечно, дорогой. Может, вам лучше удалиться прямо сейчас, Люсьен? Я могу поужинать и одна. Я, правда, очень рада, — добавила она, — что завтра мы вернемся в Брайтлинси. Там благоприятный климат для вашего здоровья.

— Ваша забота трогает меня, — тихо проговорил он. — Я тоже, со своей стороны, прилагаю все усилия, чтобы хорошо заботиться о вас. Вы ведь еще так молоды и полны страсти — нельзя требовать от вас, чтобы вы провели брачную ночь за книгой или бродя в одиночестве по пустому огромному дому. И я пригласил гостя. Я познакомился с ним в клубе и предложил отужинать с нами. Он, разумеется, ничего не знает о нашем сегодняшнем венчании. Я просто сказал, что хочу представить ему мою новую супругу. Пусть он потом расскажет обо всем в Лондоне. Это пробудит аппетит у тех, кто захочет познакомиться с вами. Кстати, он великолепный шахматист. Я подумал, что он мог бы сыграть партию со мной, а потом, когда я отправлюсь спать, составить компанию вам. Вы ведь без труда выигрываете у меня.

— О Люсьен, я не знаю, право, хочется ли мне играть в шахматы с незнакомым человеком, и именно в эту ночь! Мне бы хотелось побыть рядом с вами… — начала она, нахмурившись.

— Боже упаси! — воскликнул Люсьен и сухо рассмеялся. — Мне не нужна нянька… только сон, моя возлюбленная супруга. Уверяю вас, только сон. Ведь я всего-навсего усталый старик…

— Кого же вы пригласили? — спросила она.

— Ну, увидите… о, по-моему, я слышу, как во двор въехала карета.

Она пришла в некоторое замешательство от этих слов, однако подошла вместе с мужем к окну. Люсьен распахнул створки, и Елена поежилась от ворвавшегося в комнату холодного пронизывающего воздуха.

— Ради Бога, не стойте здесь, вам нельзя подставлять грудь под такой холод, Люсьен, — попросила она.

Он снова рассмеялся.

— А у меня, оказывается, на редкость рассудительная супруга. Какое новое и очаровательное открытие, — произнес он. — Ну как… вы видите нашего гостя?

Она молчала. Она смотрела на высокого, стройного, элегантно одетого мужчину, выходящего из собственного экипажа. В сиянии луны и в свете, льющемся из открытых дверей и от факелов в руках двух форейторов, его лицо было хорошо видно. Лицо такое знакомое и все же настолько чужое, что она смотрела на него, как на призрак. Ее щеки стали пепельно-серыми, дыхание перехватило. Рукою в драгоценных кольцах она схватилась за горло и отпрянула в глубину комнаты. С неимоверным трудом овладев собой, Фауна хриплым голосом ответила человеку, всего час назад ставшему ее мужем.

— Да это же Гарри Роддни! — выдохнула она.

Маркиз кивнул.

— Да. Совершенно верно. Вы узнали его. Он ведь не очень изменился?

Она облизнула пересохшие губы.

— Зачем вы пригласили его сюда?

— Чтобы отужинать с нами, дорогая. Разве это не превосходная идея?

— О… в ночь нашего венчания?!

— Эта ночь так же хороша для сладостного отмщения, как и любая другая.

— Понимаю, — прошептала она и добавила: — По крайней мере вы по праву носите данное вам прозвище, мой уважаемый супруг. Сатир. Да, да, вы демонстрируете этим поступком ваш сатанинский юмор, вы настоящий сатир!

Он пристально посмотрел на нее, затем подошел к огню, заложив руки за спину под накидкой.

— А вы, дорогая, демонстрируете поразительное самообладание. Вы, верно, удивились, увидев его. Но ведь вы не очень расстроены?

Она заколебалась. За короткий миг она решила, что Люсьен не заметил ее волнения и колебаний. И спокойно ответила:

— Да, я вовсе не расстроена. Это будет весьма забавное приключение в брачную ночь. Если не назвать его раблезианским.

— Я уверен, вы превосходно сыграете свою роль, — сказал маркиз, — гарантирую, эта ночь мало развлечет его.

Она наклонила голову, однако ногти ее хрупких пальцев впились в ладонь.

Маркиз добавил:

— Вы, разумеется, будете отрицать какую бы то ни было связь с девушкой, известной под именем Фауны, рабыни. Вы теперь Елена — дочь моего старого друга, который скончался в изгнании, здесь, в Англии.

Она кивнула. Волнение охватило ее, тем не менее она изо всех сил держала себя в руках. Румянец снова вернулся на ее лицо. Гарри. Гарри спустя долгих четыре года. О Боже, до чего же жесток замысел Люсьена! И как это похоже на него — поступить подобным образом. Однако ее протесты и отказ от идеи такого вечера сильно разочаровали бы Люсьена, особенно после всех его гигантских усилий научить ее в совершенстве владеть своими эмоциями. Кроме того, наверное, имеет смысл устроить и пережить подобное представление. Для этого в ее распоряжении имеются все виды оружия: образование, новый титул, положение в обществе и жгучая ненависть к Гарри. И неважно, что он будет говорить или делать. Она неуязвима! Да, в конечном итоге, это будет славным развлечением!

Люсьен подошел к ней и попытался прочесть то, что выражал ее взор, но ему не удалось это, лицо ее было непроницаемо. Он коснулся ее обнаженного холодного плеча.

— Вы сумеете с этим справиться, дорогая, или мне приказать Обри извиниться перед гостем и отменить визит?

Ей трудно было дышать. Прищурившись, она ответила:

— Нет, пусть войдет. Я встречусь с ним и получу огромное удовольствие.

Лакей распахнул двери и провозгласил:

— Сэр Гарри.

Он стремительно вошел в гостиную. Елена, держась прямо, с высоко поднятой головой приблизилась к гостю и протянула ему руку. Лицо ее ничего не выражало. Она изумилась, не увидев в его глазах ни намека на узнавание. Она увидела лишь еле скрываемое восхищение в его взгляде. Он склонился и поцеловал ей руку.

— Ваш покорный слуга, госпожа маркиза, — произнес он.

Затем он поклонился Люсьену, который наблюдал за происходящим с огромным интересом, забыв об усталости и кашле, получая циничное удовольствие от этого зрелища. Люсьен мысленно обратился к себе: «А у этого мальчика невероятная выдержка… или он еще не понял, кто перед ним? Интересно…»

Когда губы Гарри коснулись ее руки, Елена отдернула пальцы. Она испытывала смешанные чувства: жгучую ненависть к Гарри за то, что он когда-то проделал с ней, и страстное желание броситься к нему в объятия.

«Господи, милый Боже, — думала она, — это же Гарри, Гарри, после четырех бесконечных лет! Какая огромная, зияющая пропасть разделяет нас теперь, и, конечно, даже тонкий мостик невозможно перекинуть через нее!»

Она заметила, что он несколько изменился, повзрослел; складки возле губ стали суровее, чем прежде; в уголках глаз затаились морщинки. Но глаза остались такими же зелеными и сверкающими, а на лице сияла все та же задорная мальчишеская улыбка. Он был в завитом парике, как всегда, одет весьма изысканно, в темно-коричневый бархатный камзол с гофрированным воротничком кремового цвета. Однако за всей доброжелательностью и искренностью Гарри скрывалась черная тень предательства, тут же вспомнила она. Да, да, жестокое и мерзкое предательство совершил этот человек, посмев уничтожить, духовно убить женщину буквально спустя несколько часов после того, как целовал ее. Да, да, после своего поцелуя Иуды он вонзил тигриные когти в нежное, восхитительное тело и открытую душу.

Она сидела молча, пока лакей не принес вино. Гарри начал разговор:

— Весьма любезно с вашей стороны, милорд, пригласить меня. Я очень ценю оказанную мне честь ближе познакомиться с вами и вашей супругой в вашем доме.

— Мы просто в восторге, сэр, — ответствовал Люсьен своим невыразительным голосом. — Мы с женой весьма общительны и любим поразвлечься, правда, делаем это довольно редко. Завтра мы уезжаем в наш замок на побережье, но попытаемся «исправиться» и устроим прием в Лондоне весною.

Гарри изящно наклонил голову в сторону Елены и произнес:

— Конечно, для появления нового и такого очаровательного прибавления к дамскому обществу Лондон подходит намного больше.

Елена продолжала молчать, сжимая в руке прозрачный кружевной платочек. Итак, он хочет играть в ее игру или у него нет никаких ассоциаций, связанных с нею? Он не удивлен и не просит прощения за прошлое ни словом, ни взглядом. Он чудовищно хладнокровен и спокоен. Не может быть, чтобы он не узнал ее. А может, он боится маркиза?

Погруженная в свои мысли, она пристально разглядывала Гарри сквозь пушистые ресницы, которые он когда-то поэтично называл «шелковыми занавесками для двух звезд». Ее дыхание участилось. Люсьен извинился и сказал, что на некоторое время покинет их и вернется к ужину. Он повернулся к Гарри Роддни и произнес:

— Сегодня я не вполне здоров. Вам придется простить мое недомогание.

— Весьма сожалею, милорд, — ответствовал Гарри.

Люсьен посмотрел на жену. Она сидела, словно каменное изваяние. Затем внезапно поднялась и подошла к нему.

— Не покидайте нас, Люсьен, — прошептала она.

— Давайте-ка не портить вечер, — прошептал он в ответ с сардонической улыбкой.

— Но это же наш…

— Да… однако этот вечер ничем не отличается от остальных вечеров в нашей жизни, дорогая, — перебил он. — Не будем сентиментальными. Я вручил тебе меч, с помощью которого ты сумеешь поразить своих врагов. Вот и воспользуйся им… — С этими словами он склонился над ее рукой и многозначительно коснулся губами обручального кольца.

Когда маркиз удалился, она успокоилась. Она поняла, что Люсьен не собирается возвращаться — позже передаст, что скверно себя чувствует.

Похоже, недомогание оказалось правдой. Она никогда еще не видела, чтобы аскетическое лицо Люсьена выглядело таким изможденным. И она страшно испугалась за него, несмотря на то, что, превосходно зная маркиза, не могла смириться с его дьявольским нравом, который заставлял его совершать самые неожиданные поступки — например, как сейчас: терзать их яростью уже бессильной страсти.

И вправду, такая брачная ночь показалась бы странной любой женщине. Ночь не с женихом, а с гостем — напоминанием о жгучей страсти. Да еще где-то по огромному дому бродит безумно влюбленный в нее Обри, взволнованный ее кокетством и словами, произнесенными ею в часовне. Давали ль они хоть какую-то надежду Обри? Возможно, что и так. Ведь ее вдохновили на эти слова насмешки маркиза, который непрестанно советовал ей завести любовника.

Но больше всего Елену смущал предстоящий ужин наедине с Гарри Роддни в небольшой восьмиугольной раззолоченной столовой, в которой они часто ужинали вдвоем с Люсьеном. Эту комнату отделывал знаменитый декоратор, разрисовавший потолок и оклеивший стены яркими блестящими китайскими обоями. Позолоченные стулья были обиты алым и белым штофом, а стол овальной формы инкрустирован золотом и покрыт красночерным лаком. В позолоченных канделябрах на стенах и на столе горели свечи. Эту очаровательную интимную комнатку Елена всегда предпочитала огромной обеденной зале, годной скорее для роскошных приемов, которые они с Люсьеном в свое время будут здесь устраивать.

Уже был подан изысканный ужин — черепаховый суп, осетровая икра, жареные перепела, оленина — из запасов самого принца в Виндзоре. Пирожные, конфеты, сливочный торт, фрукты и орехи. Торт был самой причудливой формы, и испек его француз — личный кондитер маркиза, который и раньше готовил для него, еще когда Люсьен жил на родине.

В конце ужина Гарри признался, что редко ел что-либо восхитительнее и никогда не пил столь великолепных вин. Однако он обратил внимание не только на прекрасное угощение. Вначале он был несколько удивлен, что маркиз принес свои извинения, сославшись на недомогание, в связи с чем вынужден остаться в постели. Разумеется, Гарри взволновало то обстоятельство, что он оказался наедине с такой обаятельной и красивой женщиной. Он старался быть галантным и обходительным, чувствуя, что эта женщина все больше нравится ему. С тех пор как он вместе с Джеймсом Уилберсоном поселился в Дели, а позднее — и дома, в Англии, у него было несколько успешных любовных приключений с очаровательными, милыми женщинами. Общество красавиц всегда действовало на него опьяняюще. В юности он был из тех мужчин, для которых постоянно давать и получать любовь — жизненная необходимость. Но теперь Гарри редко увлекался. Его больше занимали дела могущественной, богатейшей компании, в которой он с помощью Джеймса Уилберсона стал управляющим.

Гарри даже удивлялся, с каким энтузиазмом этот расчетливый джентльмен учил его, в результате чего теперь он занимает столь высокий пост. Унаследовав состояние дяди, он не оставил Ост-Индской компании, хотя знал, что может теперь тратить еще больше денег и вести беспечный образ жизни, однако ему нравилась его работа. В азартные игры он играл крайне осторожно и пока еще не нашел женщины, которая понравилась бы ему настолько, чтобы серьезно увлечь его.

Порой в сознании Гарри мелькало воспоминание о туманном прошлом, но тут же убегало от него. Он ничего не мог вспомнить о прошлой жизни, кроме нескольких случаев из детства. Это помнилось ему гораздо отчетливее, чем события недавнего времени. Хотя он мог появиться в клубе, куда часто захаживал раньше, мог почувствовать себя там в знакомой обстановке, мог найти туда дорогу. Он сообразил, что был знаком с Красавчиком Браммелем, когда этот нарядный красавец с чувством пожал ему руку, похлопав по плечу, и произнес: «По-моему, Гарри, вы должны помнить меня, дружище. Всмотритесь получше».

Он всматривался в собеседника и понимал, что действительно видит перед собой знаменитого на всю Англию денди, однако память все равно не восстанавливалась.

Вначале, после странного несчастного случая, произошедшего с ним в имении Пилларз, он пытался разгадать тайну, связанную с девушкой Фауной, с которой, как ему рассказали, он в то время был связан. Это имя постоянно, как призрак, преследовало его. Но ум его бежал от воспоминаний, и постепенно мысль об этой загадочной Фауне перестала тревожить его.

Еще одну загадку ему очень хотелось распутать. Кто снял с его пальца перстень с печаткой? Тот, кто хотел убить его, наверное. Но кто это? Кто тот вероломный враг, который выстрелил в него, а потом перевязал ему рану? Это загадочное происшествие Гарри не мог объяснить себе уже многие годы.

Некоторое тщеславие, присущее Гарри в связи с его успехами у представительниц прекрасного пола, сегодня вечером получило сокрушительный удар. Он никак не мог найти дорогу к сердцу маркизы, равно как не мог и вообще понять ее. Она держалась отчужденно и была холодна, как вершина Гималаев. Гарри отметил, что для женщины она необычайно эрудирована. Казалось, не существовало ни одной темы, которой она не могла бы коснуться или обсудить ее. К тому же она была самой пленительной и женственной из всех женщин, которых Гарри довелось знать прежде. А ее огромные агатовые глаза, глубокие и загадочные! Они нисколько не выдавали ее чувств. А эти сверкающие золотисто-рыжие волосы, ниспадающие на белоснежные плечи, которые Гарри находил восхитительными, особенно после лицезрения бесчисленных чудовищных напудренных париков, венчающих головы светских дам. А ее стройная совершенная фигура в прекрасном белом платье с широкими рукавами, отороченными мехом горностая, прозрачная вуаль, легкой дымкой окутывающая ее лицо и шею… Все это крайне интриговало Гарри. А еще на маркизе были сказочной красоты бриллианты. Держалась она с огромным достоинством, просто царственно и не походила ни на одну светскую даму из высшего лондонского общества.

Он обнаружил, что ее совершенно не интересуют сплетни и пустопорожняя болтовня, что тоже редко встречается в особах женского пола. Похоже, ее больше увлекала беседа о музыке или философии. Она была с ним неизменно учтива и все же… он чувствовал какой-то исходящий от нее холод. Если он не ошибся, за ужином она улыбнулась ему всего один раз. Проследовав за ней в освещенную свечами гостиную, где в камине весело трещали свежие сосновые поленья, он уселся рядом с ней на позолоченный диван с атласными подушками. Судя по всему, она была расположена сыграть с ним в шахматы, поскольку приказала лакею принести инкрустированный карточный столик и вырезанные из слоновой кости шахматные фигурки потрясающей красоты. Таких шахмат Гарри нигде не видел.

— Мне известно, что ваш муж — знаменитый коллекционер, не так ли, мадам? — осведомился Гарри.

— Да, он один из тончайших ценителей прекрасного в наше время.

— Именно это мне и доводилось слышать.

— Вы посещали ежегодные балы, которые в прошлом давал мой муж в этом доме… до нашего брака и до того, как нездоровье вынудило его оставаться долгие годы в Брайтлинси?

— Нет, мадам, не имел чести. Я ведь продолжительное время провел за границей и до недавних пор жил на Дальнем Востоке.

Она кивнула, задумчиво разглядывая гостя. Со своей стороны, она не находила этот ужин приятным. Равно как и перспективу играть с ним в шахматы. Она слишком устала и чувствовала себя крайне напряженно, разумеется, ни под каким видом не выдавая своего состояния. Они были как два чужих, незнакомых человека, подумала она. И он играл свою роль необыкновенно хорошо! Как равнодушен, должно быть, он по отношению к ней! Скорее всего, он не помнит прошлого. И, чтобы проверить его, она спросила:

— Как вы относитесь к тому, что премьер-министр добился успеха в проведении Билля за отмену работорговли?

Гарри крайне изумил ее вопрос. «Значит, эта очаровательная особа, помимо всего прочего, интересуется и политикой», — подумал он и ответил:

— Разумеется, я очень рад этому. Не вижу никакого резона в том, чтобы эти бедные создания, белые они или черные, были закованы в кандалы и подчинялись тирании себе подобных.

С сильно бьющимся сердцем Елена продолжала:

— Я как-то слышала, что вы спасли одну молодую невольницу от людской жестокости. Это так, сэр Гарри?

Она пристально смотрела ему в глаза, хотя выражение ее лица оставалось невозмутимым. И он ответил:

— Очевидно, вы меня с кем-то путаете, мадам. Это был не я. Никогда не совершал ничего подобного и не знал никакой невольницы.

Она откинулась на спинку дивана, ее щеки порозовели от гнева и волнения. Так, значит, он совершенно не помнил бедной Фауны и той волшебной недели в имении Пилларз! Да как он смел смотреть на нее с таким безразличием?

Когда они остались вдвоем и сели за шахматную доску, у нее возникло непреодолимое желание еще раз испытать его. Она наклонилась вперед, касаясь пальцами сапфировой звезды на своем платье. Он проследил за этим изящным движением и был очарован великолепным изгибом ее лебединой шеи.

— Сэр Гарри, — проговорила она, — не встречались ли мы с вами прежде? Посмотрите на меня повнимательнее и вспомните.

Он изумленно воззрился на нее, и его красиво вылепленное лицо покраснело от смущения.

— Нет, я не помню, чтобы мы встречались с вами, госпожа маркиза… или… — Он замолчал.

Он уже собрался добавить, что, возможно, случайно встречался с ней раньше, но прошлое стерлось из его памяти из-за ранения в голову. Однако она прервала его:

— Ладно, неважно. Давайте начнем игру.

Он наблюдал, как она переставляет шахматные фигуры на доске, заметив, что ее тонкие длинные пальцы дрожат. И еще больше был озадачен странностью ее поведения. Однако она не смотрела на него. Зубы ее были крепко стиснуты.

Почти неуправляемый гнев снедал Елену. Он должен был узнать ее. Должен! Конечно, изменились ее манеры и одежда; теперь она обрела индивидуальность и занимала положение светской дамы. Но ее лицо, цвет волос, фигура… Он должен узнать их. Не узнавая ее, он отнимал у нее всю сладость отмщения. Ей страстно хотелось, чтобы он вскрикнул, увидев ее и услышав ее голос, и тогда она сказала бы ему, что не помнит его. Как он осмелился так перевернуть ситуацию? Что за чудовищное отсутствие искренних чувств? Сейчас она ощущала нестерпимое презрение к себе, потому что понимала, что по-прежнему желает его так, как не желала ни одного мужчину в течение этих прошедших лет. «Он должен заплатить сполна за мое унижение и за свое бездушное отношение ко мне», — думала она. Ее руки дрожали, однако голос был тверд и решителен, когда ей пришлось заговорить вновь.

— Теперь ваш ход, — произнесла она.

Игра получилась длинной и очень сложной. Свечи догорали, а часы позолоченной бронзы на каминной доске пробили два часа ночи, когда Елена сделала свой заключительный ход.

— Шах и мат, сэр, — объявила она.

Он пристально посмотрел прямо ей в глаза. Они были бездонны, как темные озера, однако теперь ее розовые губы тронула улыбка. И Гарри Роддни был потрясен до глубины души. Внезапно какое-то ослепительное воспоминание пронзило его. Он смертельно побледнел и схватился рукой за голову.

— Что с вами? — осведомилась она, наблюдая за ним.

— Я… я не знаю, — пробормотал он. — Я… вы восхитительно обыграли меня, нанеся решительное поражение. Поздравляю вас, маркиза.

Она смело взглянула ему в глаза.

— Вас не так легко было победить. Как мне известно, вы не раз играли с покойным лордом Памфри, который находил вас весьма грозным противником…

— Вы были знакомы с… Памфри, — все еще невнятно произнес он. Уже множество людей в Лондоне пытались напомнить ему о его дружбе с Джорджем Памфри и об их шахматных дуэлях. Он был немного знаком и с его вдовой, вышедшей замуж за этого несчастного болвана Эдварда Хамптона. Гарри с Генриеттой, встречаясь при дворе, обменивались неприязненными взглядами. И он сказал Елене:

— Да, вы совершенно правы.

Она, дрожа, отвернулась. Какой же он трус! Он признает свое знакомство с Джорджем Памфри, но не вспоминает ее, Фауну! Что ж, она поймает его на этом признании! С этого мгновения она должна быть совершенно спокойна, иначе можно потерять все шансы на победу. Внезапно ее настроение переменилось, и Гарри был ошеломлен силой очарования, направленного на него.

— Мне надо было бы дать выиграть моему гостю… ведь просто невежливо с моей стороны выиграть у вас, не так ли, сэр Гарри? — осведомилась она и мелодично рассмеялась. — Ладно, давайте-ка поднимем бокалы за нашу следующую игру… а сыграть в нее мы должны очень скоро.

И он словно растворился в ее приветливости. Он уже не чувствовал смущения и неловкости, когда сидел рядом с ней и наслаждался ее восхитительными улыбками. Ни разу в жизни он не встречал такой загадочной, интригующей женщины. Она словно бриллиант сверкала многочисленными гранями своей красоты и очарования. Он с удовольствием пил вино, которое она сама подливала ему. Сейчас рядом с ним сидела совершенно другая Елена. Его, знающего толк в светском флирте, все же несколько обескуражило, что маркиза де Шартелье, оказывается, не лишена чисто женского кокетства. Он решил было, что она выше этого.

Гарри немного опьянел от выпитого вина, но еще больше от чувственности и привлекательности сидящей рядом женщины, от которой исходил щекочущий нервы, волшебный аромат духов. Он отставил свой бокал, отер губы кружевным платком и смущенно рассмеялся.

— По-моему, — заметил он, — запах ваших духов еще больше дурманит голову, чем восхитительное вино маркиза.

— Я рада, что вам нравится этот запах, — проговорила она и закрыла глаза, вздрогнув от воспоминания о том, что он говорил ей когда-то, много лет назад: «Я устал от этого тяжелого искусственного запаха, моя милая Фауна. Аромат твоих волос и кожи намного прекраснее, и ни один мужчина в мире, кроме меня, еще не наслаждался им».

Итак, он снова начинает очаровываться мною, подумала она с горечью. Бедный глупец! Он дорого заплатит за все! Но всему свое время. И это произойдет не сегодня ночью. Сегодня же она оставит его сбитым с толку и еще не догадывающимся о том, что она намеревается сделать: простить или забыть.

— Вероятно, скоро вы вернетесь в столицу, чтобы порадовать сердца всех, кто проживает в Лондоне? — Таковы были его следующие слова.

— Сэр, ничто не препятствует вам посещать нас в Брайтлинси.

— Если бы я смел надеяться, что вам угодно мое посещение, мадам, то я, безусловно…

— Считайте, что приглашение сделано, — сказала она.

— И принято, — весело кивнул он, разыгрывая старую игру с легкостью и галантностью, добавив: — Разумеется, я слышал о Бастилии — весьма знаменитое место. Такое странное название дано в честь мрачной парижской тюрьмы? Удивительно, что господин маркиз оставил это название.

— Моего мужа, — сухо произнесла она, — забавляет подобный черный юмор.

— Давно ли вы замужем, мадам?

— Нет, — ответила она и рассмеялась.

Он лихорадочно искал объяснение загадочному поведению этой женщины. Необычная и своевольная натура! Неужели она и в самом деле влюблена в этого маленького иссохшего француза? Люсьен де Шартелье имел репутацию джентльмена чрезвычайно ученого, но крайне неприятного. Как получилось, что такое ослепительное, очаровательное создание делит ложе с этим человеком… если, конечно, тут не прямой расчет. Ведь маркиз сказочно богат. Может быть, в этом отношении маркиза де Шартелье ничем не отличается от остальных жаждущих богатства тщеславных дам из современного светского общества? И Гарри спросил:

— Вы француженка, мадам? Вы говорите по-английски с таким совершенством… и все же… — Он замолчал.

Теперь ее вновь охватил гнев. Он зашел слишком далеко, спрашивая о ее происхождении. И у нее чуть не сорвалось с кончика языка язвительное: «Предатель! Ты прекрасно знаешь, что я Фауна, бывшая невольница квартеронка…»

Но ей снова удалось взять себя в руки. Она нанесет ему сильный удар своей бархатной лапкой. Этот молодой красавец, сидящий рядом, возможно, слишком смущен и, весьма вероятно, боится признать ее, по-прежнему пытаясь воззвать к ее чувствам. Ее лицо прояснилось. Она опять стала нежной и женственной, чаруя его.

— А вам больше понравилось бы, если бы я ответила, что француженка… или все же вы предпочитаете видеть во мне англичанку?

— Я желаю лишь одного, чтобы вы оставались тем, кто есть — самим совершенством, — тихо произнес он.

Она вызывающе взглянула на него сквозь густые ресницы.

— А вы кто, сэр? Я тоже, в свою очередь, хотела бы задать вам этот вопрос. Вы ведь, вне всякого сомнения, англичанин. И говорите, что очень много путешествовали. В каких же странах, позвольте спросить, и зачем?

Он рассказал ей о своей работе в Индии, о поездке в Малайю, затем — в Голландию, не забыв поведать о своей службе в Ост-Индской компании.

Она кивнула, но на ее губах появилась ироническая улыбка.

— О да, я слышала, что сэр Гарри стал деловым человеком. А как обстоят дела с более веселой стороной жизни? Как вы отдыхаете от трудов праведных, как развлекаетесь?

— Когда приезжаю в Лондон, то люблю играть в карты. Когда же уезжаю с мистером Уилберсоном, моим названым дядей, в деревню, то езжу верхом и охочусь.

И тут что-то побудило ее спросить:

— У вас есть… собственные охотничьи угодья?

Она ждала, назовет ли он теперь Пилларз. Когда она наблюдала за ним, улыбка исчезла с ее уст. Однако он совершенно спокойно, правда, не упоминая названия, сообщил ей, что унаследовал от своего покойного дяди сэра Артура Фэри местечко в Эссексе, но никогда там не бывает.

— Почему? — спросила она.

«Теперь, — со все возрастающим волнением подумала она, — теперь он расскажет мне все! Теперь он заговорит». Но он изумил ее, ограничившись всего несколькими словами:

— Я сохранил это место ради старой памяти, однако для меня эти воспоминания весьма зловещи. Поэтому я избегаю ездить туда.

«Зловещи, — подумала она. — Да, это так. У него, видимо, есть совесть, раз он не появляется там больше. Однако какой же надо обладать наглостью, притворяясь, что я ему незнакома!»

Что ж, значит, ей придется отложить то, что было намечено. Она сказала себе: вызов брошен, перчатка уже упала на землю. Дуэль между ними началась.

Глава 22

Гарри выпил лишнего. Не то чтобы очень много, но достаточно, чтобы почувствовать себя легкомысленным и чрезвычайно счастливым. Пробило три часа, а он все еще сидел рядом с кажущейся неутомимой Еленой, которая лишь делала вид, что пьет вместе с ним, а на самом деле лишь изредка отпивала глоток вина и неотрывно наблюдала за ним сквозь пушистые длинные ресницы.

Гарри постепенно осмелел и уже считал, что стремительно, с головой окунается в любовь к этой самой восхитительной женщине в Англии… или во Франции. Его уже не волновало, что она недавно вышла замуж или то, что Люсьен де Шартелье считался могущественным человеком, к которому ни один мужчина во всей Европе не осмеливался относиться без опасения. Его волновало лишь одно — разделяет ли прелестная маркиза его внезапную страсть. Он привык к молниеносным победам и к уступчивости женщин, имеющих с ним дело. Этот вечер начался как обычный званый ужин, а может закончиться интимным тет-а-тет, самым головокружительным в его жизни…

Наконец, осознав, что время уже позднее, он собрался откланяться.

— Я бы не покидал вас, но должен это сделать, самая прекрасная леди на свете, — слегка заплетающимся языком проговорил он.

Она улыбнулась, глядя ему в глаза.

— Оставайтесь же, если вам угодно, сэр.

— Вы не можете называть меня Гарри?

— А вы меня — Еленой… или вы бы предпочли называть меня как-нибудь иначе? — парировала она.

Если он и уловил тайный смысл ее слов, то никак не подал вида. «А он весьма осторожен», — подумала она. Он теребил складки своего кружевного воротника. Его красивое лицо больше не выражало спокойствия и серьезности, как это было, когда он переступил порог этого дома. Оно выражало горячую страсть; его глаза под тяжелыми веками пылали неистовым огнем. «Ах, Господи, — подумала она. — Никогда не видела мужчину в подобном состоянии. Да будет он гореть в аду за то, что совершил с беззащитной невольницей-квартеронкой!» Ее новообретенная значительность и власть, данные ей новым общественным положением законной супруги Люсьена де Шартелье и хозяйки этого огромного особняка, — все это побуждало ее нанести Гарри Роддни первый укол шпагой.

Она поднялась и с вызывающей улыбкой, слегка покачиваясь, подошла к нему, при этом задев шелковым локоном его подбородок.

— Так как вы будете называть меня? — прошептала она.

В приливе дерзкой смелости он обнял ее и, крепко прижимая ее хрупкое тело к себе, прошептал в ответ:

— Ах, Елена… имен так много… обворожительница, чаровница, сирена, Елена Троянская, возвратившаяся из туманного прошлого, чтобы заманивать, соблазнять, а потом уничтожать всех мужчин на этом свете… а в особенности Гарри Роддни!

Она позволила ему держать ее в объятиях достаточно долго, ощущая на лице его горячее дыхание. Жаркое дыхание с ароматом терпкого вина. Трепетные руки сжимали ее талию, и к ней вновь вернулись воспоминания — воспоминания о жарко натопленной тихой спальне, когда за окном падал безупречно белый снег и когда был сорван флаг ее девичьего сопротивления. Чувство жгучего гнева и возмущения обожгло в это мгновение ее душу, душу той, которая совсем недавно стала женой Люсьена Шартелье.

Каков глупец… глупец, думала она. Он возомнил, что может снова так просто завоевать ее, а потом, когда она наскучит ему, бросить ее во второй раз и упиваться этой победой?! Неужели он вообразил, что она с готовностью простит его за содеянное… неужели он решил, что она не устоит перед ним?!

А он в порыве безумной страсти снова прижал ее к себе и поцеловал в нежную ложбинку груди, вдыхая аромат ее тела и оставив на безупречной белой, как камелия, коже след, напоминающий своим рисунком цветок.

Она резко вырвалась из его объятий и, потрясенная, оттолкнула его от себя.

— Убирайтесь! — прошептала она. — Как вы посмели дотронуться до меня…

Он издал сдавленный стон и, ошеломленный, застыл на месте.

— Неужели я ошибся в ваших чувствах? Умоляю, простите меня! Я решил, что…

— Уходите, — повторила она натянутым тоном, прикладывая к губам кружевной платочек.

Гарри, теперь совершенно протрезвевший и бесконечно несчастный оттого, что неверно понял ее, низко поклонился.

— Прошу прощения… я ваш самый преданный и покорный слуга, мадам.

Сейчас она с радостью убила бы его, чтобы наблюдать, как он медленно умирает у ее ног. И еще она подумала с горечью, что охотно убила бы и себя в этот момент наивысшего стыда, ибо, когда он сжимал ее в своих объятиях, она ощущала не меньшее желание, чем он, осознавая, что даже после долгих лет воспитания у Люсьена она так и не научилась владеть собой.

— О, уходите, оставьте меня, — устало проговорила она.

— Не раньше, чем вы скажете, что я прощен, — сказал он. — Ах, Елена, вы свели меня с ума своею красотой и блаженством беседы с вами этой ночью! Уверяю вас, вам нет равных! Позвольте мне в будущем лишь засвидетельствовать вам мое почтение. Чтобы я смог еще раз вобрать в мою терзаемую страстью душу опьяняющую сладость вашего несравненного ума, мудрости… и тогда я оставлю вас.

Эта пламенная речь Гарри привела ее в смущение, ей стало мучительно больно от осознания того, что он все же предпочел забыть и так чудовищно, кощунственно зачеркнул их прошлое, осмелился позволить себе предложить ей простое плотское желание.

Она отвернулась, чтобы он не заметил гримасы отвращения на ее лице; сейчас она ненавидела и презирала себя. Затем к ней вернулось самообладание, и она рассудила, что если хочет полной победы, то ей не надо убегать перед нанесением окончательного coup de grace. Ей надо завлечь, соблазнить его, а потом… повести с ним его же собственную игру — то есть дать ему увериться в том, что ей тоже не хочется вспоминать их прошлую связь. И она сказала:

— Превосходно. Вы можете… вновь ухаживать за мной. Приезжайте в Брайтлинси, когда вам угодно.

Гарри схватил ее руку и покрыл страстными поцелуями.

— Так, значит, я не теряю вашей благосклонности? — хрипло спросил он.

Она медленно отвела руку.

— А вы становитесь дерзким и самоуверенным… вы хотите слишком многого от меня.

— Тогда позвольте мне удалиться… и примите мои самые почтительные извинения, если я вас оскорбил.

— Спокойной ночи, сэр, — промолвила она.

Теперь она снова стала холодной и недоступной, как в момент его появления. Он же пребывал в состоянии глубокой растерянности и удивления. Отталкивала ли она его… или просто поддразнивала? Была ли ее холодность притворством? Может, страсть в ее груди воспламенялась с таким же неистовством, как в его? Ибо, несомненно, она не оставалась равнодушной. Он мог бы поклясться, что ее восхитительное тело только что изнемогало от страсти в его пламенных объятиях. И все же… она отстранилась от его губ, как от поцелуя змеи. Это было загадочно и интригующе. Никогда прежде Гарри Роддни не был сбит с толку до такой степени.

Уже светало, когда он вышел из огромного дома де Шартелье и побрел по морозной улице. Он был опьянен не вином, а любовью и обманутыми надеждами и испытывал муки желания, какие так давно не посещали его. Эта женщина ворвалась в его жизнь подобно метеору — стремительному, сверкающему и очаровывающему и все же пока пролетавшему на далеком расстоянии. Он, словно одержимый, беспрестанно повторял про себя ее имя, когда медленно шел по безлюдным в эту пору окрестностям Пиккадилли, направляясь к своему небольшому дому в Найтсбридж[46], где он жил, когда не находился со своим названым дядей в Чизике.

— Елена. Елена. Елена! — не переставая, твердил он.

Он почувствовал маниакальное желание вернуться, и вот он вновь перед огромным, погрузившимся в сон домом де Шартелье, наблюдает за огнями, мелькающими в окнах внизу, которые гаснут одно за другим. Он мысленно представил себе, как она поднимается по широкой мраморной лестнице с канделябром в руке, свет от которого отражается в ее огромных черных глазах и освещает ее гордое бледное лицо. Он ведь целовал ароматную ложбинку на ее груди! Но Боже мой, как бы он мечтал бесконечно целовать эти пухлые розовые губы. Для этого стоило родиться! Ибо мужчина, который станет возлюбленным Елены де Шартелье, станет властелином всего мира.

Гарри дотронулся кончиками пальцев до пылающих век. «Безусловно, я начинаю сходить с ума», — подумал он. И это он, рассудительный, деловой человек? Дядя Джеймс не узнал бы его, потому что сейчас Гарри был растеряннее неоперившегося, неопытного влюбленного юнца.

Он повернулся и снова зашагал к своему дому. Ночной сторож, возвращавшийся с работы, остановился и поприветствовал его, но Гарри даже не заметил и не услышал этого дружелюбного парня. Он вошел в свой пустой дом, полный сознания, что его спокойная, размеренная жизнь закончилась. Начиная с этой ночи и впредь Гарри не будет испытывать покоя ни душой, ни телом, ни в мыслях, а будет помышлять лишь об одном — о любви к Елене и о том, как стать любимым ею. Ради достижения этой цели он был готов подвергнуть себя любой опасности. Он должен обладать ею во что бы то ни стало!

Влитый Люсьеном де Шартелье в Елену сладостный яд по капле проникал в вены Гарри. Яд отмщения. Он нес с собою самую коварную и опасную сладость. Сила его несла Гарри, словно неудержимый поток, он стал причиной второго важного поворота в жизни баронета. Яд начал действовать и должен был со временем привести к фатальному концу. Гарри понимал, что никогда не сможет вывести этот яд из своей крови.

Елена тоже понимала это. Она с радостью прочла все в прощальном жадном взгляде Гарри, когда тот покидал ее.

Медленно поднимаясь наверх по широкой лестнице, она ощущала смертельную усталость. Двое зевающих лакеев в полусне следовали за ней, высоко держа канделябры, а затем удалились со словами:

— Доброй вам ночи, госпожа маркиза.

Госпожа маркиза. Ее новый титул. Они произносили его с благоговением, с глубоким почтением. Однако эти почести казались ей сейчас пустыми и никчемными… как и вся ее жизнь. Она остановилась напротив апартаментов Люсьена. Там ее больной старый муж и наставник спал под воздействием порошков, прописанных ему старым доктором Суренном. В дальнем конце коридора, увешанного бесценными гобеленами с изображенными на них изысканными пасторальными сценами из жизни французских придворных и их дам, веселящихся на пикнике на открытом воздухе, находилась ее опочивальня. А Хэтти, верная служанка, поджидала хозяйку, чтобы приготовить ее ко сну.

Фантастическая роскошь — целая коллекция прекрасных вещей ласкала ее взор: сказочные драгоценности, которые она вскоре наденет, чтобы покорять Лондон, когда начнется сезон. Такое могла бы пожелать себе любая женщина… у нее было все… Кроме любви.

О Боже, Боже, как она ненавидела Гарри Роддни и себя за то, что почувствовала пустоту, когда он ушел. Он вернется, да, да, вернется, и тогда она сможет играть с ним, мучить его до тех пор, пока наконец не удалит его от себя навеки. Но настолько сладостна эта мысль об отмщении, как она ожидала… или как того хотелось Люсьену?

Внезапно от стены отделилась фигура и преградила ей путь. Ее глаза расширились от изумления, но затем она тихо рассмеялась. Обри Беркетт… бедный влюбленный секретарь, несчастный юноша был без парика, его светлые волосы схвачены на затылке лентой. Лицо казалось бледным и изнуренным, вне всякого сомнения, он изнывал от любви к ней, подумала она. Приблизившись, он вдруг упал на колени и в безмолвной муке зарылся в подол ее платья лицом.

Елена протянула руку и коснулась его волос. Она почти не чувствовала к нему сострадания — при воспоминании о Гарри ее недоверие ко всем мужчинам на свете возрастало. Она заговорила, стараясь, чтобы слова звучали как можно ласковее:

— Вы ждали так долго, чтобы увидеть, как я пройду мимо вас, мой бедный Обри? Сейчас очень поздно. Пора спать, ведь завтра вам предстоит долгая поездка из Лондона.

Он поднял глаза, но только для того, чтобы окинуть ее взглядом безнадежной любви, затем снова спрятал лицо.

— Госпожа маркиза, я так страдаю, — прошептал он.

— Не должно влюбляться, если любовь причиняет не радость, а страдание, — проговорила она.

— Любить вас… возможность целовать вашу тень… и это будет для меня беспредельным счастьем! — хрипло воскликнул секретарь. — О мадам, всего лишь минувшей ночью я был свидетелем вашей свадьбы. Как мне вынести это?

— Милый глупый Обри, вы можете и должны это вынести. Кроме того, разве это свадьба… Он, муж мой, спит, а я по-прежнему бодрствую и не в постели.

— Вначале у меня не хватало духа признаться в моей любви к вам, — продолжал молодой человек. — Многие годы я изо всех сил старался скрыть свое чувство. Но сегодня… ночью…

— Утром, — поправила она. — Как и все мужчины, вы желаете того, что более всего недосягаемо.

— О, не будьте так циничны! — взмолился он. — Клянусь, клянусь вам, что моя любовь — не порождение порочности или безнравственности. Я буду любить вас бесконечно, хотя какое право имеет Обри Беркетт даже приблизиться к прекрасной маркизе де Шартелье!

Она коротко рассмеялась.

— Фи! Вы прекрасно знаете, кто я, вы знаете больше остальных обстоятельства моей жизни, так что не берите на себя такой грех, как лицемерие.

Он с поклоном взял ее руку и, дрожа, прижал к своей щеке.

— Для меня вы все равно самая знатная леди из всех. Я не хочу помнить о прошлом.

— Похоже, мужчинам очень нравится забывать о прошлом и думать лишь о страстях настоящего времени, — задумчиво проговорила она.

Обри растерянно уставился на нее, удивленный ее странными словами. Она пожала плечами.

— Не понимаете? А, какая разница… Вы — славный ребенок.

— Ребенок? Я мужчина, и к тому же я старше вас… — попытался он возразить.

— Для меня вы еще дитя. Я намного старше вас.

Он поднялся на ноги, бледный от унижения.

— Я могу идти, сударыня?

— Я очень устала, — проговорила она, не обращая внимания на его вопрос.

Сейчас он смотрел на нее исподлобья с отчаянием и обидой.

— Сэр Гарри задержался надолго, — заметил он.

Внезапный гнев охватил ее. Обри знал о Гарри. Обри, этот личный секретарь маркиза, знал все. Зачем Люсьен поручил ему копаться в жизни всех людей, знавших Фауну?

— Если он и задержался, то вам-то что до этого? — высокомерно ответила она. — Спокойной ночи.

И он отступил, привыкший к подчинению, к своему низкому положению в этом доме. Однако его лицо горело от унижения, а глаза наполнились слезами, когда он смотрел вслед грациозной фигуре, исчезающей в глубине длинного темного коридора. И он подумал: «Она все еще любит его. Я знаю это. Как бы мне хотелось убить его!»

Глава 23

Последующие три месяца прошли для Елены, маркизы де Шартелье, в волнениях из-за множества событий, которые чрезвычайно повлияли на нее. Долгие годы уединения и почти монашеского существования в Бастилии отныне закончились.

После необычного вечера, проведенного вдвоем с Гарри Роддни, она стала немного резче, хладнокровнее и жестче, и маркиз выказывал лишь удовлетворение этим. Он предпочитал видеть свою жену именно такой. Каждый мужчина, встречавшийся с ней, становился ее новой победой. Она играла с ними, как кошка с мышами. И это также весьма радовало и забавляло Люсьена.

С тех пор как они возвратились в Бастилию, здоровье маркиза заметно ухудшилось. К несчастью, все время стояло ненастье, и скверная погода крайне изнуряла его. Огромные серые волны, свирепый соленый ветер с яростью обрушивались на мрачный утес с миниатюрной крепостью на вершине. Маркиз большую часть времени проводил в постели, через силу, с омерзением глотая какие-то слишком горькие отвары и чрезмерно сладкие сиропы, прописываемые ему доктором Суренном. Его замечательная красавица жена находилась рядом с ним, только когда он желал этого. «Не хочу превращать тебя в сиделку у постели больного», — говорил он, предпочитая, чтобы она, как обычно, принимала гостей и сама получала удовольствие от развлечений. Она занималась также всей его корреспонденцией, документами и письмами, сообщениями от управляющих музеями и художественными галереями всего мира.

Люсьен прекрасно понимал состояние своего секретаря в эти ранние дни весны. Елена ведь ничего не утаивала от мужа. Она знала, что он не станет ревновать, знала его неистребимое чувство юмора, часто принимавшее довольно зловещую окраску, и считала, что лучше, если она будет все рассказывать ему. Маркизу нравилось слушать о ее победах и о том, как быстро исчезают с ее горизонта те, кого она презирает, и так же стремительно возвращаются по первому мановению ее властной руки. Знал он и обо всех ее беседах с Обри и о его отчаянии.

Он был в курсе того, что произошло в столице между Еленой и Гарри Роддни. И поздравил ее. Она победила окончательно, говорил он. Маркиз также желал продолжения визитов Гарри, уже в Бастилию. Он одобрял ее план действий. Сюжет разворачивался в весьма напряженной атмосфере, и это интриговало и развлекало Люсьена. Каждый раз, когда Гарри появлялся в Бастилии, ему удавалось проводить несколько часов с Еленой, а после маркиз жадно выслушивал ее так называемый «отчет» о визите баронета. Ему казалось невероятным, что Гарри по-прежнему не знает, кто Елена на самом деле, но считал правильным, что она не делает первого шага к разъяснению ситуации. Обстоятельства были не те, чтобы она могла поведать всем, кто знал ее раньше, некоторые факты своей биографии. Ведь те, кто знал ее — а Гарри Роддни был одним из них, — могли опасаться навлечь на себя гнев такого могущественного человека, как маркиз. Вне всякого сомнения, неразгаданная тайна терзала их, и вокруг Елены ходило много слухов и сплетен. Ведь никто не знал истинной правды и не должен был узнать до тех пор, пока сама Елена не сочтет, что время полного отмщения настало.

Итак, всем, в том числе и тем, кого Елена знала раньше, пришли приглашения на прием к маркизу 30 апреля. Приглашения писал и отправлял Обри Беркетт, в эти дни трудившийся не покладая рук. Обри Беркетт, вздрагивающий всякий раз, заслышав легкую поступь маркизы, страдающий от безумной страсти, которая овладела всем его существом. Иногда он все же удостаивался чести приложить свои пылкие уста к ее протянутой для поцелуя руке.

— Глупенькое дитя, — всякий раз произносила она и, одарив его загадочной улыбкой, удалялась.

Его снедало желание и сводило с ума то беспечное отношение, которым Елена одаривала его. Он боготворил ее, поклоняясь даже ее тени, посвящал ей пылкие стихи, и иногда она зачитывала их маркизу. А тот, больной и увядший, сидел в постели и, разрываемый приступами сухого кашля, посмеивался над самыми страстными строками.

Однажды, лукаво глянув на Елену, он спросил:

— Неужели тебе не жаль этого несчастного идиота?

— Я вообще не испытываю жалости к мужчинам, — ответствовала она.

— Тогда пожалей меня, — проговорил он, сухо и надрывно смеясь и кладя холодную костлявую руку ей на грудь. Он почувствовал тепло и биение ее сердца. Ее лицо было совершенно бесстрастно, хотя взор смягчился, когда она посмотрела в его глаза.

— По крайней мере вы хотя и Сатир, но всегда честны и искренни, Люсьен.

— Я лишь отчасти мужчина, — усмехнулся он. — Иногда бывают минуты, моя дорогая жена, когда меня охватывает огромное желание вновь стать тем юным и энергичным Люсьеном, каким я был во времена моей молодости. Вот тогда-то ни у одного из этих преследующих тебя безумцев не было бы против меня ни единого шанса.

Она с улыбкой взяла его руку в свои ладони, согревая ее.

— Уверяю вас, у них и сейчас нет ни шанса, — промолвила она.

— Когда снова приедет Гарри Роддни?

— Завтра. Неотложные дела задержали его в представительстве Ост-Индской компании. Он сообщил мне об этом с посыльным.

Она протянула мужу конверт с фиолетовой печатью и гербом рода Роддни.

Маркиз распечатал письмо и прочел его. Гарри становился все лиричнее. Он сравнивал красоту Елены с красотой олимпийских богинь, очаровавших всех богов. Еще там были слова об исстрадавшемся сердце простого смертного. Из письма становилось ясно, что Гарри все меньше и меньше волнуют государственные и прочие неотложные дела и живет он лишь одним — надеждой снискать ее расположение. Он писал, что после каждой беседы с ней все сильнее подпадает под ее владычество.

Перегнувшись через плечо мужа, Елена указала на одно место в письме, сказав:

— Прочтите вот это. Это важно… и дерзко.

Маркиз начал читать вслух:

— «Чем больше я думаю о вас, о, прекрасная Елена, тем больше убеждаюсь в том, что просто создан для того, чтобы стать вашим возлюбленным. Мне кажется, что я любил вас в прошлом, люблю сейчас и буду любить и в будущем до гробовой доски. Я не знаю ни отдохновения, ни радости, находясь вдали от вас…»

— Так, так! — пробормотал маркиз, кивая, и со своим обычным сардоническим выражением лица возвратил Елене письмо.

Она, разгневанная, ходила по комнате. Стоял прелестный апрельский день, и солнечные лучи падали на ее золотистые волосы, освещая их и придавая им еще большую яркость. Она проговорила:

— Видите, он вспоминает любовь, которую испытывал ко мне в прошлом. Он признает, что она существовала. Да как он смеет!

Маркиз закашлялся и откинулся на подушки.

— Полно, дорогая, ведь ты не можешь быть обескуражена этим дерзким и наглым посланием, верно?

Слова мужа вновь привели ее в равновесие, привычный старческий голос ее наставника, всегда терпеливо разъяснявший любые философские тексты и лишенный каких бы то ни было эмоций, успокоил ее.

— Да, разумеется, я вовсе не сбита с толку и не обескуражена, — хмуро произнесла она.

— Что ты хочешь, чтобы я сделал для тебя?

Она прищурилась. Последние два посещения Гарри так же сильно воздействовали на ее душу, как и первый его визит. Теперь он так безумно влюблен в нее, что находится полностью в ее руках. Это не то телячье обожание, которое предлагал ей юный неоперившийся Обри. Это любовь здравомыслящего, серьезного и уверенного в себе мужчины, не сомневающегося в окончательной победе. Она играла с ним… да, даже когда разрешила коснуться ее губ. Его поцелуй был свидетельством любви. Гарри сказал, что не успокоится, пока она не согласится стать его возлюбленной. Она прогнала его, но уход был смягчен полунадеждой на успех в будущем. Она знала, что Гарри вернется, вернется снова. Его клятвенные заверения в любви ласкали ее слух. Вид его похудевшего, осунувшегося лица, а также сознание того, что он снедаем безумной страстью, еще больше распаляли в ней жажду мщения. И все же вместе с каждой новой победой и каждым новым доказательством того, что теперь он живет только ею, к Елене приходило также чувство утраты и страха. Она понимала, что никогда не перестанет любить его, презирала себя за эту слабость и изо всех сил боролась с ней. Духовное убийство, которое она готовила для Гарри, теперь могло стать и самоубийством для ее собственных чувств. В этом она уже не сомневалась. И однажды поделилась своими мыслями с Люсьеном.

— Я не исключал, что такое может случиться, — произнес он. — Однако не надо чрезмерно беспокоиться на этот счет. Отнесись к этому как к варианту любовных испытаний. Сделай Гарри Роддни своим любовником, а потом брось его. Ему будет еще тяжелее перенести окончательную разлуку с тобой.

Но она отрицательно покачала головой и подумала:

«Я умру в его объятиях, я не могу и не стану заходить так далеко».

Теперь мучения, испытываемые Гарри, становились ее собственными. В результате Елена все больше нервничала, плохо ела, мало спала. Она становилась угрюмой, ее веселый нрав менялся.

Люсьен де Шартелье, наблюдая за ней, уже больше беспокоился, нежели радовался.

«До чего же все-таки преданные создания эти женщины, несмотря на все, что совершают с ними мужчины, — размышлял он. — Она по-прежнему любит этого человека, так подло предавшего ее. При этом она не станет колебаться в своем стремлении наказать его. Однако, отомстив, она тем самым жестоко накажет себя. Чем скорее мы отправимся в Лондон, тем лучше. Пусть она со своей красотой и очарованием неожиданно ворвется в самое сердце светского общества. Надо будет представить ее принцу и не давать ей времени на самоанализ».

Маркиз прекрасно знал, что неизлечимо болен и ему уже недолго осталось пребывать на этой грешной земле. Поездка в Лондон станет тяжелым испытанием для его здоровья. Он предпочел бы оставаться в постели в Бастилии, слушая шелест морских волн или, сидя подле окна, наблюдать за небольшими суденышками, бороздящими гавань. Но, чтобы довести до конца задуманное для своей последней драгоценности, которая заняла главное место среди остальных его сокровищ, он должен торопиться. Суренн докучал ему медицинскими предписаниями и успокаивал довольно утешительным прогнозом на будущее. Однако Люсьен де Шартелье, беспрестанно мучимый болями в боку и сильнейшим кашлем, понимал, что уже никогда больше не увидит, как расцветает бледно-розовыми цветками миндаль на дворе, как осенние листья мерно опадают с деревьев и как зимою иней застывает на знаменитой статуе всадника с похищенной девушкой, восседающего на ретивом коне.

Он часто задавал себе вопрос, правильно ли сделал, превратив эту юную квартеронку в великолепную светскую даму. Ему не хотелось, чтобы сладость триумфа в ее душе обернулась горечью. Старый и совершенно больной, он испытывал внутреннее беспокойство, столь необычное для Сатира. И хотя он скорее умер бы, чем признался в этом, он отлично понимал, что всем сердцем любит удивительную красавицу, которую сделал своей женой.

Однажды в конце марта мрачным утром Руфусу Панджоу довелось встретиться в Бастилии лицом к лицу с женщиной, с которой он так жестоко обошелся, когда она была еще совсем ребенком.

Мистер Панджоу чрезвычайно изумился тому, что, когда он проезжал по окрестностям Плимута, его карету в сумерках остановили двое всадников в масках. Прежде чем он успел выхватить пистолет, один из этих людей схватил за поводья его лошадь, а второй — самого мистера Панджоу.

Потом его связали, впихнули в рот кляп и повезли в карете по направлению к Эссексу, причем эта поездка оказалась сопряженной с крайними неудобствами: дорога была вся усеяна кочками, а мистер Панджоу мучился от жажды, нехватки воздуха и отсутствия пищи. Почему такое случилось с ним и кто его захватил, он не имел понятия. Одно для него было очевидно: эти мужчины в масках не простые разбойники. Затем он очутился в тесном подвале дома, который, как он заметил по дороге, располагался возле эстуария[47], хотя мистер Панджоу не знал, где именно. Он лишь слышал шорох морских волн и завывание ветра да чувствовал в своем заточении страшный холод. Еще он с горечью отметил, что его тюрьма кишит крысами. В самом деле, раньше, во время царствования последнего короля, это помещение использовалось как подземный каземат для политических заключенных.

Затем изо рта мистера Панджоу вытащили кляп, принесли немного воды, корку хлеба и оставили предаваться печальным размышлениям. Его терзала неизвестность. Как и все люди с нечистой совестью, он всегда был трусом. И сейчас дрожал не столько от холода, сколько от нестерпимого страха. Почему такое случилось с ним и кто сделал это? Его роскошный костюм был в полном беспорядке. Во время его пленения воротник оторвался, он потерял парик и теперь, ощупывая свою коротко стриженную голову, чувствовал себя крайне глупо. Он с тоской думал о своем роскошном доме, выходящем окнами на Плимутский залив, куда направлялся, устав от Бристоля и от своей последней любовницы. Он вспоминал о всех удобствах, которые успел себе создать на неправедно добытое за долгие годы золото. Золото, приобретенное ценою крови, слез, пота, стонов и предсмертного хрипа сотен тысяч замученных им невольников.

Страдая от бессонницы, он погрузился в невеселые мысли и в конце концов впал в полное малодушие и отчаяние. А утром к нему в темницу вошли двое людей в масках, которые были, разумеется, слугами маркиза. Панджоу попытался задавать им вопросы, но тут же замолк под сильными ударами, которыми эти люди наградили его. На губах его выступила кровь. Трясущегося, словно желе, его поволокли по винтовой лестнице наверх, а затем втолкнули в небольшую комнату, на стенах которой он увидел огнестрельное оружие. Единственной мебелью были деревянный стол и два стула. Посредине стояла жаровня с углями, и в комнате было довольно тепло. За столом восседал пожилой мужчина в парике, закутанный в меха. Мистеру Панджоу он был незнаком. В ту минуту он также не узнал и женщину, стоящую возле старика. Он взирал на нее испуганно и озадаченно. Она, как и старик, была закутана в меховую накидку и смутно напоминала мистеру Панджоу кого-то. Но — не более. Где же он мог видеть это удивительно красивое лицо, огромные черные глаза и сверкающие, как солнечные лучи, золотисто-рыжие волосы? Он пробормотал:

— Зачем меня привезли сюда? Кто осмелился подвергнуть меня подобному унижению? Я требую ответа.

Старик тихо произнес вкрадчивым голосом:

— Узнаете, сэр, узнаете. Мы недолго собираемся держать вас в неведении.

— Я — Руфус Панджоу, весьма известный человек в Плимуте… — начал пленник.

Елена стояла без движения, с абсолютно бесстрастным лицом, но при виде этого старого знакомого сердце ее переполнилось злыми чувствами. Он сыграл весьма мимолетную, короткую роль в ее жизни, однако повлиял на всю ее дальнейшую судьбу. И, видя черты хитрого лица и злобные глаза, она вернулась к воспоминаниям о том дне, когда этот человек поднялся на борт «Морехода». Он мало изменился, если не считать его жалкого сейчас, потрепанного вида.

Тут заговорил Люсьен:

— Нам известно ваше имя, мистер Панджоу. Ведь одно время вы также были хорошо известны в Бристоле?

— Совершенно верно, был.

— И вы владели целым флотом невольничьих судов, среди которых было судно «Мореход» под командованием капитана Хамблби?

Панджоу смотрел на старика и девушку с еще большим изумлением. Он был совершенно ошарашен.

— Да, это так, но…

Его перебил неумолимый голос:

— В тысяча семьсот девяносто седьмом году на этом судне среди остальных невольников находился некий старый негр, который скончался, оставив на попечение капитана свою внучку. Капитан доставил ее в Бристоль, где ее встретили вы и определили ее дальнейшую судьбу. Вы вспоминаете это, сэр?

Мистер Панджоу снова затрясся от страха. Его лицо покрылось испариной, он прерывисто дышал. Тут молодая женщина выступила вперед и сказала:

— Посмотрите на меня, Руфус Панджоу. Разве вы не встречались со мною прежде?

Теперь он все моментально вспомнил. Прошлое ожило перед ним, и он вскрикнул от изумления.

— Это дитя, Фауна! — запинаясь, проговорил он. — Так вы — это она…

— Да, я была тем ребенком, — произнесла Елена, — однако теперь я маркиза де Шартелье.

— Но как… как такое возможно?.. — заикаясь от волнения, начал Панджоу, вытаращив глаза. Его лицо стало пепельно-серым, ибо теперь он понял, что стал жертвой мщения.

— Неважно, — холодно ответил маркиз. — Лучше вообще помалкивайте, ибо ваше любопытство все равно не будет удовлетворено. Вам важно вспомнить другое — как вы издевались над беззащитным ребенком. Вы избивали ее до потери сознания, ваша жестокость потрясла даже грубого, вечно пьяного моряка.

— Я… не знаю… я не хотел… — начал оправдываться Панджоу.

— Молчать! — прикрикнул на него маркиз. — Вам нет оправдания. Никакого! Нет оправдания тому, что вы сделали с этой маленькой девочкой, когда обрекли ее на долгие годы страдания, отдав в лапы самым жестоким людям. А все ради того, чтобы потуже набить свой кошелек!

— Я не нарушал закона. Работорговлю отменили только в этом году, — пронзительно взвизгнул Панджоу.

— Повторяю, вам нет надобности оправдываться! — сурово возразил маркиз. — Ибо работорговля всегда сопровождалась самой бесчеловечной жестокостью, а уж в этом-то вы прославились, сэр. Эта девочка, Фауна, не была обыкновенной невольницей, и вы прекрасно знали об этом. Но у нее на спине все еще остались рубцы от ваших побоев!

Панджоу повернулся к Елене, затем упал на колени и вцепился в подол ее платья.

— Помилуйте! — взмолился он. — Имейте же сострадание. Ведь я продал вас такому доброму джентльмену.

— Вам хорошо известно, что ее судьба сложилась совершенно иначе, — проговорил маркиз. — Случилось так, что этот добрый джентльмен подарил ее женщине, которая самым бесчеловечным образом обращалась с ней, и судьба девушки могла бы сложиться еще страшней, если бы я не нашел ее.

— Помилуйте! — снова вскричал Панджоу. С его лица градом катился пот.

Тут снова заговорила Елена:

— Руфус Панджоу, ты убил моего дедушку. По твоему приказу дедушку и его невинных подданных силком вытащили из их жилищ. И семьдесят пять процентов этих несчастных умерли на проклятом корабле, владелец которого ты! Мистер О’Салливан рассказал мне (я никогда не забуду его слов), что капитан Хамблби неоднократно, но тщетно просил тебя отдать судно на слом и построить новые, лучшие суда, дабы перевозить людей в надлежащих условиях. Но тебя волновала лишь твоя выгода, Панджоу! Для тебя всегда были важны только деньги, ведь так?

Панджоу, трясясь, с ужасом смотрел на маркиза. Тот дернул за шнурок сонетки. Тут же вошли двое мужчин в масках. Один из них держал в руке кожаную плетку. Маркиз приказал:

— Снимите с него камзол, привяжите к скамье лицом вниз и наградите его пятьюдесятью ударами плетки.

Панджоу взвыл:

— Я не вытерплю этого! Я не выживу! У меня слабое сердце. Пощадите меня!

— Ты же не щадил меня, хотя я была намного беззащитнее тебя, ибо была совсем ребенком, — проговорила Елена холодно.

Маркиз повернулся к слугам и сказал:

— Приступайте.

Комната наполнилась свистом рассекающей воздух плетки и жуткими животными воплями. Девушка с каменным выражением лица молча наблюдала за поркой, ощущая при этом, что Фауна отомщена — по крайней мере частично. Но опять ее триумф имел привкус горечи… Она стояла без движения, пока экзекуция не завершилась. Потом полубесчувственного Панджоу с истерзанной спиной одели и отправили обратно в Плимут, где он обнаружил печальное пепелище на месте своего роскошного дома.

Рыдающий, стонущий и полностью подавленный, Панджоу убрался из Плимута, чтобы никогда там не показываться, и Шартелье больше ничего не слышали о нем.

Так закончился еще один эпизод из жизни девушки, когда-то проданной в унизительное рабство.

А вскоре после этого злополучного для Панджоу происшествия маркиз и маркиза де Шартелье отправились в свой столичный особняк, чтобы устроить роскошный прием. Все светское общество Лондона было взволновано и заинтриговано, гостиные полнились самыми удивительными слухами.

Прием и бал в особняке Шартелье всегда обещали сказочные развлечения. Но на этот раз вся пикантность состояла в том, что приглашения гостям пришли не только от загадочного французского маркиза, но и от его супруги Елены, маркизы де Шартелье. Маркиз женился. Ни одна живая душа не знала, что собой представляет его жена и кто она. Известно было лишь, что волосы у нее золотые, как огонь, что она невиданной красоты, а также образованна и умна, как и ее супруг. Знали также, что с ней знаком молодой Гарри Роддни, который персона грата в их доме и безумно влюблен в маркизу.

Естественно, все это делало званый вечер нетерпеливо ожидаемым и интригующим.

Глава 24

Ночь приема у де Шартелье обещала быть звездной и теплой, предшествующий ей весенний день переливался яркими солнечными лучами. Никогда еще деревья в Грин-Парке не выглядели более зелеными, а голландские тюльпаны, так любимые королевой Шарлоттой, являли собою истинное буйство красок.

Этой ночью под небом, усеянным яркими звездами, особняк де Шартелье приветливо сиял ослепительным светом, струившимся изо всех окон. К парадному подъезду ежеминутно подкатывали роскошные кареты со знатными гостями, а также с избранными, менее знатными, ибо Люсьен очень любил наблюдать, как люди высокого звания вынуждены были общаться под его крышей с теми, кто ниже их по положению в обществе или кого они люто ненавидели.

Бывшая леди Памфри, ныне леди Хамптон ехала на прием в одной карете со своею старинной подругой Клариссой, маркизой Растинторп, которая за прошедшие четыре года снова пополнила свое семейство и теперь была матерью троих сыновей, что было страшным ударом для Генриетты, ибо от ее брака с Эдвардом родились две дочери. Она не любила этих девочек от второго брака и старалась видеться с ними как можно реже. Она ненавидела и презирала Эдварда за то, что он совсем обленился, растолстел и обращался с ней бесцеремонно. Он постоянно придирался к ней и становился особенно злобным, когда она вздыхала по доброму и снисходительному Джорджу, которого в свое время так недооценивала. Ее второй брак был неудачен во всех отношениях.

Сильно располневшая и уже не такая красивая, как прежде, Генриетта надеялась этой ночью за отсутствием прочих достоинств поразить присутствующих своим нарядом. Она надела весьма экстравагантное пестрое атласное платье, сшитое в новом стиле ампир[48] у самого модного портного. Ее накладные волосы украшали нитки жемчуга, перья и цветы. При виде супруги Эдвард усмехнулся, но Кларисса восхищалась ее нарядом; она сама, по-прежнему миниатюрная, хотя и пухленькая, была густо увешана драгоценностями Растинторпов. Обе дамы непрерывно болтали, обсуждая внешний вид особняка Шартелье и недавнюю загадочную женитьбу Люсьена.

— Кто же она такая? — недоуменно вопрошала Кларисса.

— Этого не знает никто, — проговорила Генриетта, прикладывая к губам кончик веера, чтобы скрыть зевок, поскольку была не в настроении. Сооружение на голове доставляло ей массу неудобств: перья и украшения, раскачиваясь, постоянно задевали крышу кареты, и Генриетте пришлось сидеть сгорбившись, в весьма неудобной позе, широко расставив толстые ноги. Уже ничего не осталось от ее былой красоты, кроме сверкающих глаз, но и они теперь смотрели весьма уныло.

Она быстро утратила свое положение королевы хозяек дома в лондонском обществе и знала об этом, объясняя случившееся своим браком с Хамптоном, чей зловредный болтливый язык делал его крайне непопулярным. К тому же Эдвард постоянно унижал ее своею распущенностью, гнусно приставая ко всем служанкам, обитающим в доме. Теперь ее огорчало не только то, что она даже мечтать не могла, чтобы устроить свой званый вечер, но и вечные скандалы Эдварда, когда она приносила ему счета. Деньги, оставшиеся от Джорджа, почти все уходили на детей, и это очень злило ее.

Все вокруг говорили, что в центре нынешнего лондонского сезона будет новая маркиза, и буквально сходили с ума от любопытства. Поэтому Генриетта решила произвести на приеме хорошее впечатление. Прежде она не бывала в доме маркиза, но всегда страстно желала познакомиться с ним. Она была крайне изумлена и польщена, когда получила приглашение. Растинторпы тоже впервые были приглашены к маркизу. И Кларисса не меньше Генриетты желала познакомиться с госпожой маркизой и произвести на нее наилучшее впечатление.

Подобные чувства испытывали многие придворные дамы, а имя Гарри Роддни шепотом передавалось из уст в уста.

— Интересно, как это Гарри познакомился с де Шартелье, — сказала Генриетта Клариссе, когда они ехали по Пиккадилли. — Поговаривают, что он умирает от любви к госпоже маркизе. Но, безусловно, он не сможет прельстить ее в качестве нового жениха.

— Кто знает, дорогая, — цинично заметила Кларисса. — Ведь он так молод, а маркиз уже старик.

— Что ж, Гарри, разумеется, будет присутствовать на приеме, — продолжала Генриетта. — Но ведь мы не поддерживаем с ним отношений, не так ли, Эдвард? — обратилась она к своему толстому, с лицом развратника супругу.

Эдвард хмыкнул. Его сейчас больше занимали мысли об обильном угощении и превосходном вине, чем о людях, с которыми он скоро повстречается. Опять этой Генриетте надо было заговорить о Гарри Роддни! Она никак не могла смириться с тем, что Гарри не удостоил ее даже поклоном при их последней встрече. Все говорили о том, как сильно он изменился с тех пор, как вернулся из Индии и унаследовал деньги дяди. Кто-то рассказывал, что с ним произошел несчастный случай и он лишился памяти, однако Генриетта не верила в это; скорее, он лишился своих изысканных манер, саркастически замечала она. Теперь, когда он стал сказочно богат и занял высочайший пост в Ост-Индской компании, он слишком зазнался и стал еще более самодовольным.

— Если я увижу его сегодня, то просто пройду мимо, — продолжала Генриетта. — А если мне выпадет возможность поговорить с маркизой, то не премину предупредить ее, чтобы она не принимала во внимание его уверения в любви. Я постараюсь намекнуть ей на его нереспектабельное прошлое.

— А как насчет того, чтобы намекнуть на ваше прошлое, любовь моя? — язвительно вставил Эдвард и грубо расхохотался.

Генриетта сильно ударила его по ноге кончиком туфельки, отчего он взвыл и пригрозил разнести в пух и прах ее сооружение на голове. Растинторп, человек уравновешенный, запротестовал, а Кларисса глупо захихикала. Когда они добрались до места назначения, Генриетта была вне себя от раздражения.

Маркиз и маркиза де Шартелье стояли на верхней площадке лестницы самого красивого особняка, воздвигнутого напротив Грин-Парка полвека назад, и ожидали первых гостей.

Елена пребывала в странном состоянии — волнение, смешивалось с дурным предчувствием. Ведь сегодня она вновь встретится с Генриеттой Памфри и Клариссой, хозяйкой почившего Зоббо, а также со многими другими, кого она знала в прошлом, но смела лицезреть лишь издали, с почтительного расстояния, как простая служанка.

Для нее было необычно и одновременно горько-радостно ощущать себя хозяйкой, которая вот-вот начнет принимать своих гостей; чувствовать себя одной из богатейших женщин Лондона, носящей один из самых почетных титулов в истории Франции.

Платье ее было от знаменитого портного. Сшитое из переливающегося серого атласа, вышитое золотой нитью, длинное и довольно узкое, оно было оригинального фасона, не скрывающего восхитительного изгиба ее бедер, с высокой талией, с короткими рукавами-буфами и низко вырезанным корсажем, подчеркивающим красоту ее пленительной груди. На плечи была наброшена золотая кружевная пелерина, на шее сверкало уникальное бриллиантовое ожерелье из коллекции маркиза. Огромные бриллианты красовались в ее ушах, переливались на запястьях и длинных изящных пальцах. Вновь по желанию маркиза она не напудрила волосы, а распустила их пышные блестящие локоны по плечам и груди. На ее бледном лице глаза казались неестественно огромными и черными. Еще никогда она не была столь прекрасна, а простотой и элегантностью своего платья, безусловно, затмевала всех женщин, прибывших на бал.

В хрустальных люстрах сверкали тысячи свечей, освещая огромную залу. Скрытый за пышными гирляндами цветов, играл оркестр. В полночь гостей ожидал роскошный банкет. Лакеи в униформах сновали с серебряными подносами, подавая изысканные яства и тончайшие вина.

Люсьен прекрасно понимал, что чувствует его молодая красавица жена. И он старался развлечь ее обсуждением отвлеченных проблем.

— Помнишь, Обри говорил тебе, что я получил известие с французского судна: приверженцы Наполеона уже устали от его системы правления, и Франции хотелось бы вновь возобновить с нами торговлю? — спросил он.

Елена спокойно отвечала:

— Да, я видела это послание. Уверена, что мир между Францией и Англией восстановится этим летом.

— Понадобится несколько лет, чтобы разрешить наши споры. Наполеон все еще настроен очень категорично и пока непреклонен. Тем не менее твой дебют происходит в великое время, дорогая. Если я буду хорошо себя чувствовать, мне бы очень хотелось в ближайшие месяцы стать свидетелем спуска на воду первого парохода, сконструированного в этой стране. Одно из самых волнующих событий. Также я попросил Обри навести справки об использовании газа для освещения наших домов. Скоро будет и это. Мистер Мердок уже использовал газ для освещения фабрики.

Елена пыталась вникнуть в слова мужа.

— Мне кажется, я всегда буду предпочитать свечное освещение, — проговорила она. Затем, приблизившись к мужу вплотную, слыша его сухой кашель и видя, как он изможден и плохо выглядит, несмотря на изысканный черный бархатный камзол, расшитый золотой нитью, она добавила: — Иногда я боюсь, что нынешний образ жизни совсем не подходит вам, Люсьен. Умоляю вас, не оставайтесь из-за меня в Лондоне.

— Я чувствую себя достаточно хорошо, — возразил он решительно. — Мне очень хочется увидеть ваш триумф и насладиться им вместе с вами, дорогая. Уверяю вас, это доставит мне величайшее удовольствие.

— Сэр Гарри, — объявил дворецкий.

Тонкие губы Люсьена искривились.

— Итак, вне всякого сомнения, он пришел первым и уйдет последним. Посему, дорогая, сделайте этот вечер для него таким, как он того заслуживает.

Елена промолчала. Маркиз по-прежнему посмеивался, пока баронет поднимался по лестнице. Елена смотрела на приближающегося Гарри. До чего же он строен и красив; до чего изящен в светлом парчовом камзоле, в напудренном парике и с горящими страстью глазами! Несмотря на все усилия Елены держать себя в руках, сердце ее отчаянно забилось. Ненависть и страстное желание, словно дьявольские близнецы, пронзили ее. Но, несмотря на смятение, овладевшее всем ее существом, она с загадочной улыбкой протянула Гарри руку, унизанную бриллиантами, и проговорила:

— Добро пожаловать, сэр. Как мило, что вы пришли пораньше.

— Я не мог больше ждать, так мне хотелось увидеть вас, — ответил он, склоняясь над ее рукой, а затем повернулся и поклонился маркизу. Он мало виделся с Люсьеном и в Лондоне и в Брайтлинси. Его не мучила совесть по отношению к маркизу, ибо он был убежден, что Елена не любит своего престарелого супруга и несчастлива с ним. Стало быть, она нуждается в утешении, и Гарри поклялся, что добьется того, чтобы стать ее единственным утешителем. — Ваше великолепное платье делает вас просто божественной, мадам, — тихо проговорил Гарри. — Я очарован.

Она улыбнулась, ее бархатные глаза смотрели ласково. И в то же время в них зажегся какой-то удивительный огонь, заставляющий сладостно трепетать тела их обоих. Он восхищался каждой, даже крошечной, деталью ее наряда, однако мысленным взором, как и все последнее время, видел лишь одно: скрытые от стороннего взгляда тайные красоты ее пленительного тела, которое он жаждал заключить в свои объятия. Сейчас он стоял чуть в стороне, наблюдая за тем, как она приветствует остальных гостей, о которых объявлял дворецкий — парами или поодиночке.

— Его светлость герцог Фардингейлширский.

— Лорд и леди Данмороу.

— Достопочтенные мистер и миссис Джордж Картин.

— Леди Амелия Фицгейл и мисс Арабелла Фицгейл…

Зычный голос дворецкого в сверкающей униформе продолжал монотонно объявлять новоприбывших, хозяйка и хозяин дома торжественно приветствовали гостей. Люсьен одаривал всех очаровательной улыбкой, ему отвечали тем же. Но восхищенные взгляды гостей намного дольше задерживались на его молодой жене, стоявшей рядом. Проходя в блистающую огнями залу, гости шептали друг другу:

— Какая красавица, дорогой… вы заметили, какие у нее глаза? А ресницы? Несомненно, она итальянского или испанского происхождения.

— Потрясающе! Какие божественные золотистые локоны!

— Какие бриллианты! Боже милостивый, да их цена баснословна!

Елена с невозмутимым видом принимала поклоны и реверансы от лиц более низкого звания, льстивые мужские взгляды, удивленные и благоговейные выражения женских лиц, подобострастные речи и нескончаемые комплименты. Еще не прошла и половина гостей, как Люсьен прошептал ей:

— Несомненный успех, дорогая.

Она снова не проронила ни слова. Она ощущала лишь присутствие Гарри, стоявшего поодаль в полном одиночестве и с нетерпением ожидавшего от нее разрешения стать партнером по первой кадрили. Ведь Люсьен не танцевал.

И тут дворецкий монотонным голосом объявил:

— Лорд и леди Хамптон.

Слабый румянец на щеках Елены сменился мраморной бледностью. Ее левая рука вцепилась в складки платья. В другой руке она сжимала веер из слоновой кости.

— Генриетта… наконец-то, — сдавленным голосом прошептала она.

— Желаю удачи, дорогая, — сказал Люсьен и рассмеялся своим громким сухим смехом.

Генриетта поднималась по широкой, залитой светом лестнице. Она тяжело дышала, ибо при своей тучности с трудом преодолевала ступени, а ее лицо все еще сохраняло гневное выражение после ссоры в карете. Остановившись напротив хозяйки дома, она неуклюже присела в реверансе.

— Госпожа маркиза… — начала она.

Но вдруг замолчала. Что-то остановило ее. Что-то… она не понимала что… что-то мешало ей вздохнуть, и ее полное лицо страшно покраснело, став почти алым.

Она безмолвно уставилась в пару огромных черных глаз, прикрытых, словно веерами, длинными пушистыми ресницами. Она пристально рассматривала это прелестное лицо, обрамленное сверкающим ореолом золотисторыжих волос. Незабываемые глаза и волосы… они стояли перед глазами Генриетты многие годы… потрясая ее до глубины души… и сейчас ее пронзила безумная догадка. Приложив руку в перчатке к готовому вырваться из груди сердцу, она повторила запинающимся голосом:

— Госпожа… маркиза…

Елена улыбнулась ледяной улыбкой.

— Миледи Хамптон, добро пожаловать в наш дом.

Эдвард, которого поразительная красота маркизы вывела из его обычного состояния сонливости и скуки, склонился в нижайшем поклоне. Он совершенно не помнил молодую невольницу, которую насильно поцеловал когда-то в будуаре Генриетты. Он лишь подумал, что изысканность и изящество Елены делают его Генриетту очень похожей на безвкусно разодетую индюшку.

— Ну проходите же, что с вами?! — сердито прошептал он на ухо супруге.

Перья и цветы на ее голове качались. Все тело колыхалось. В уголках губ выступила слюна. Сейчас Елена взирала на эти жестокие губы с чувством величайшего презрения и отвращения. Она вспоминала все те нескончаемые дни, которые провела в услужении у Генриетты. Вспоминала все, до мельчайшего эпизода; мучительные унижения, которым с гнусной жестокостью подвергала ее бывшая хозяйка, и те бесконечные ночи, когда ее детский хрупкий организм тщетно требовал сна. Ей припомнились все издевательства, которые в зависимости от своего настроения безжалостно обрушивала на нее Генриетта, зависть и особенно жестокое обращение последних лет. И постоянные адские мучения, причиняемые ей миссис Клак.

Все это кипело в котле ее памяти, в то время как она продолжала надменно взирать на Генриетту, раня своим взглядом миледи в самую душу.

«Природа уже частично отомстила за меня», — презрительно подумала Елена. Генриетта была толста, безвкусно одета и являла сейчас полную противоположность блистательной красоте Елены, которая холодно, но вежливо осведомилась:

— Надеюсь, вы не больны, миледи Хамптон? Вы вся дрожите.

Генриетта, издав какой-то странный звук, отерла платком влажные губы. Ее глаза вылезли из орбит. Она оцепенела и не могла двинуться с места. Не могла отвести взгляда от Елены. Ее губы сами сложились в имя Фауна… но ни звука не сорвалось с них. Разум отказывал Генриетте. Она чувствовала себя совершенно больной, ее бросало то в жар, то в холод. Она бормотала про себя: «Это она! Да нет же… этого не может быть. Я или сошла с ума или действительно больна. Как может маркиза де Шартелье быть Фауной? Фауна умерла. Она должна была умереть много лет тому назад. Ведь с тех пор о ней никто не слышал!»

Наконец Эдвард сильно толкнул жену в спину, и она, не глядя под ноги, побрела вперед.

Теперь настала очередь Клариссы. Она склонила blonde-cendre[49] голову в кокетливом поклоне. Ведь она была маркизой, значит — одного ранга с хозяйкой дома. Правда, не настолько состоятельной. Всем было известно о сказочном богатстве и драгоценной коллекции произведений искусства маркиза Люсьена де Шартелье. «Безусловно, его новая жена поразительно красива, — думала Кларисса, — а ее бриллианты… о-ля-ля!» Черты лица маркизы показались знакомыми Клариссе; эти глаза и ресницы, цвет волос… да. Очень знакомы. Но откуда?

Мимо нетвердой походкой двигалась Генриетта. Кларисса присоединилась к ней и взволнованно прошептала:

— Какое великолепие! А как оформлены цветы! Тут, должно быть, сотня слуг… И какие восхитительные у них ливреи! На фоне такой роскоши бедняга Растинторп выглядит совсем незначительным.

Генриетта стиснула руку подруги. Ее браслеты тихо звенели, так сильно она дрожала.

— Кларри… вы видели лицо маркизы? Мое сердце колотится так, будто у меня сильнейшая лихорадка. Я вся вспотела, и одновременно меня знобит! Вы видели ее лицо… и волосы?

Хриплый голос Генриетты взволновал маркизу. Ее огромные синие глаза быстро замигали. Она отрицательно покачала головой.

— Ну так вы видели или нет? — не отставала Генриетта. — На кого она так удивительно похожа? О Боже милостивый, я сошла с ума или это правда? Подумайте, Кларисса!

Кларисса пустилась в размышления. И вдруг ее словно осенило. Она смертельно побледнела.

— О Господи! — вторила она Генриетте. — Фауна, ваша рабыня…

— Да, да. Это Фауна, возвратившаяся на землю. Фауна, воскресшая из мертвых!

Кларисса широко открыла глаза.

— Но вы же вовсе не были уверены, что она умерла.

— Мне надо присесть. Я близка к обмороку, — пробормотала Генриетта и бессильно рухнула в ближайшее кресло. Оркестр играл какую-то нежную мелодию. Мимо, весело болтая и смеясь, проходили разодетые дамы и джентльмены в париках. У всех с губ не сходило одно и то же имя.

Елена. Маркиза де Шартелье. Ее красота, ее платье, ее бриллианты, очаровательные манеры, гордое достоинство. Она была сенсацией. Женщины завидовали ее драгоценностям и внешности, мужчины завидовали французскому аристократу по прозвищу Сатир, обладателю такой жены. У Сатира божественная супруга! Потихоньку шутили, что Люцифер женился на ангеле.

Генриетта, бледная как полотно, обмахивалась веером.

— Фауна наверняка погибла в ту морозную ночь, когда сбежала из дома Памфри, — прошептала Генриетта Клариссе. — Или ее должны были найти. Ведь никто еще не исчезал бесследно. Она могла стать жертвой какого-нибудь головореза или сутенера или попасть в публичный дом, а позднее умереть где-нибудь в выгребной яме и быть похороненной в могиле для нищих. Но маркиза де Шартелье…

— Знаете, милочка, вы, верно, и вправду сошли с ума, если находите связь между той квартеронкой и госпожой маркизой, — довольно сердито проговорила Кларисса.

— Но разве вы не заметили этого поразительного сходства?

— Заметила… однако…

— Это просто сверхъестественно! Это сходство не дает мне покоя, преследует меня! Мой вечер напрочь испорчен, — глухо проговорила Генриетта.

Кларисса прикусила губу и сказала:

— Разумеется, это поразительно. А давайте спросим ее.

Генриетта взвизгнула.

— Спросить ее? Спросить ее, Фауна ли она, невольница с негритянской кровью?! Это вы сошли с ума, дорогая.

— Никто ничего о ней не знает, — задумчиво произнесла Кларисса. — Вне всякого сомнения, она приехала из-за границы. У нее континентальный цвет кожи. Хотя, замечу вам, она отнюдь не негритянка. И говорят, что она много образованнее самых ученых профессоров.

— Посмотрите… вон она… и Господи… посмотрите, кто ее партнер! — прошептала Генриетта потрясенно и поднялась.

Сейчас все присутствующие в зале поднялись… наблюдая…

Началась кадриль, хозяйку вел в танце не сэр Гарри Роддни, нет… а сам принц! Это был окончательный триумф Елены. Молодой весельчак, наследник трона согласился заглянуть на прием к де Шартелье. Никогда, даже в дни ее наивысшего триумфа Генриетта не удостаивалась чести посещения ее гостиной принцем Англии. А вот сейчас толстенький, всегда уравновешенный и любезный джентльмен королевской крови танцевал с хозяйкой дома.

Гарри Роддни стоял в стороне и наблюдал. Он ожидал, когда Елена освободится. Он был бледен, снедаем пылкой страстью и пока не вознагражден взаимностью жены Люсьена. В танце она была неподражаема. Гарри мрачно наблюдал за ее грациозными чувственными движениями. Когда кадриль закончилась, принц стал прохаживаться среди гостей, держа Елену под руку. Гарри следовал за ними на почтительном расстоянии, мучаясь желанием окликнуть ее.

Когда Елена проходила мимо Люсьена, тот спросил жену:

— Вы довольны, дорогая?

Она ответила с горящими глазами:

— Благодарю вас, Люсьен… как всегда, я в неоплатном долгу перед вами.

Это был один из его сюрпризов. Она не знала, что принцу пошлют приглашение и что он любезно примет его. А это значило очень много — танцевать с будущим королем. К тому же принц не замедлил сообщить ей, что находит ее очень привлекательной.

— Вскоре мы устроим для вас званый ужин, мадам, — сказал принц с восторженной улыбкой, в то время как она приседала в низком реверансе.

Да, это была великая ночь в ее жизни. И снова у Елены возникла сложная реакция на собственный головокружительный успех. Ведь здесь находился Гарри, и она не могла не заметить его жаждущего взгляда, преследующего ее повсюду. А встреча с Генриеттой Хамптон взволновала ее больше, чем она ожидала, так безжалостно вызвав в душе воспоминания о страшном прошлом. Елена видела, что эта неожиданная встреча отнюдь не привела в восторг и Генриетту. Она постарается в беседе с Генриеттой à deux[50] столкнуть ее в пропасть новых сомнений, а может, даже и зловещей мысли о том, что «мертвая» квартеронка вернулась на эту грешную землю под новой личиной, чтобы преследовать ее повсюду.

— Вам по-прежнему дурно, мадам? — с холодной улыбкой спросила Елена Генриетту.

— Н-нет… Хотя… я х-хотела сказать, да, — пробормотала та.

— Может быть, мне распорядиться, чтобы вам принесли сердечные капли?

— Нет, благодарю вас, госпожа маркиза.

— Вы так смотрите на меня… вы, верно, думаете, что мы с вами прежде встречались? — настойчиво вопрошала Елена, наблюдая за волнением на таком знакомом ей лице.

Генриетта сглотнула горячий комок.

— Я… я… когда-то знала одну молодую женщину, очень похожую на вас, мадам.

— Неужели? С таким же цветом волос и глаз?

— Да, хотя такое встречается крайне редко, мадам.

— И кто же мой двойник? — насмешливо осведомилась Елена.

Генриетта нервно перебирала жемчужины ожерелья, украшающего ее грудь. Сверкающая улыбка и проницательный взгляд огромных глаз маркизы приводили ее в трепет. Сейчас ей казалось, что на нее действительно взирает юная квартеронка, как это было в последнюю их встречу — возле смертного одра Джорджа Памфри. Эти огромные, наполненные слезами глаза, глядящие в ужасе и муке… она словно опять вдыхала гнилостный запах тлена, исходящий от смертного ложа Джорджа. Генриетта ощутила страшную слабость. Ей не хотелось ни терпкого вина, ни изысканных блюд, ожидавших гостей. Ее лицо позеленело, и она рассеянно смотрела по сторонам. О Боже, не хватало еще рухнуть в обморок здесь, на этом знаменитом балу, на глазах у половины лондонского света!

Елена наблюдала за ней. Да, это было ее возмездие! Она понимала, что Генриетта потрясена до глубины души, голова ее идет кругом, ее сейчас стошнит. И Елена вспомнила, как несчастную, растерянную девочку вырвало на ковер миледи, за что она была избита до полусмерти миссис Клак.

— Может, вы желаете удалиться? — участливо спросила она. — У вас очень нездоровый вид, мадам. Прошу вас, обопритесь на мою руку.

Генриетта вцепилась в ее руку. Ее охватил стыд за неприличное недомогание. И чем дольше она оставалась рядом с хозяйкой дома, тем сильнее чувствовала, что какой-то дьявольский рок связывает ее с перевоплощенной Фауной. Лицо ее горело. Нелепое украшение на голове давило невыносимой тяжестью. Ей казалось, что сейчас земля разверзнется под нею и поглотит ее. Она пыталась пробормотать извинения. Елена ласково проговорила:

— Знаю, что вы сейчас чувствуете, моя дорогая. Когда-то, еще ребенком, меня стошнило на изысканный ковер, только что привезенный из Парижа. Надо отвести вас в мою туалетную комнату. Давайте пойдем быстрее…

Но Генриетта не могла идти быстрее. Ее толстые ноги больше не подчинялись ей. Последние слова маркизы поразили ее, словно вспышка молнии, и она окончательно обессилела. Она молча смотрела в глаза Фауны. Все раздирающие ее сомнения теперь обратились в животный ужас, ей становилось ясно, что она сошла с ума. Да, она сошла с ума, и грехи, совершенные ею в прошлом, неумолимо преследовали ее. Сознание вины лишило ее дара речи. Недомогание усилилось. Гости с любопытством и удивлением смотрели на нее. Она видела лоснящееся от жира обеспокоенное лицо Эдварда… Взволнованное лицо Клариссы. Красивое, презрительное лицо Энтони Леннокса, когда-то бывшего ее любовником, а теперь ставшего одним из самых непримиримых врагов. Что же имела в виду маркиза, рассказав ей о том, как маленькую девочку стошнило на ковер, привезенный из Парижа? Она имела в виду ее собственный ковер, лежащий в будуаре дома Памфри. Фауна! Это Фауне стало плохо в ту ночь, когда ее привез Джордж.

Генриетта вскрикнула и рухнула на пол. Сквозь туман она слышала вокруг взволнованные восклицания. Ее роскошный наряд измялся, перья на голове обвисли, нижние юбки были в полном беспорядке, джентльмены прыснули со смеху, увидев ее подвязки… она лежала на полу в луже собственной рвоты, распространяя дурной запах, и осознавала, что больше никогда не посмеет появиться в обществе. Ее время закончилось, завершилось наивысшим позором, и именно в ту ночь, когда она намеревалась стать закадычной подругой новой маркизы! Последним ее воспоминанием, перед тем как провалиться в глубочайший обморок, было то, как Елена склонилась над ней, поправила ей платье и проговорила:

— Бедняжка! Боюсь, с ней случился внезапный приступ.

Однако Кларисса — ее лучшая подруга Кларисса — резко бросила:

— О-ля-ля! Гадкая Этта слишком много выпила, вот что я вам скажу!

После этого Генриетта впала в спасительное забытье.

Глава 25

Леди Хамптон ехала домой. Точнее было бы сказать, ее вез домой муж, всякий раз разражавшийся гневом, когда обращался к ней. Она возвращалась домой (после второго замужества она жила в новом доме на площади Фицроу) в полуобморочном состоянии, истерически рыдая, думая о Фауне, ее сбежавшей невольнице, ставшей маркизой де Шартелье. Она рыдала и стенала до тех пор, пока Эдвард про себя не решил, что его супруга не в своем уме и ее надо немедленно показать врачу.

Как Хамптон понял, с Генриеттой все кончено. И он возненавидел ее. Он не любил и своих толстых, капризных и вечно хныкающих дочерей. Завтра же он отправится в Мадрид, куда его приглашает старинный испанский друг, и никогда не вернется к Генриетте. «Да как можно вернуться после этого отвратительного скандала, произошедшего на глазах половины Лондона! Дальше она будет жить одна, и вряд ли так называемые друзья станут навещать ее в весьма заслуженном одиночестве», — думал про себя Эдвард.

После отъезда Генриетты с бала одна из ее так называемых подруг — а в действительности «лучшая» подруга — с угодливым видом подбежала к маркизе, пытаясь снискать ее расположение. Елена медленно проходила среди гостей, одаривая всех любезными словами, как подобает знатной леди и настоящей хозяйке дома, и при этом с загадочной улыбкой слушала болтовню глупой Клариссы.

— Вы, разумеется, чужестранка среди нас, мадам, но уверяю вас, у бедняжки Генриетты чрезмерная склонность к вину. До чего шокирующее зрелище, не правда ли? — доверительно спросила Кларисса.

— Вас, кажется, смутила мысль, что я похожа на кого-то, кого когда-то знала леди Генриетта, — с серьезным видом сказала Елена.

Кларисса расстегнула пуговички на своих белых лайковых перчатках и опять захихикала. Все завистливо смотрели на нее. Конечно, ведь она беседовала tête-à-tête с очаровательной маркизой, которая совершенно пленила весь Лондон. И Кларисса ощущала безудержную радость. Завтра она все расскажет Генриетте и будет наблюдать, как ее жирное расстроенное лицо исказится от слез и зависти.

— О мадам, она совершенно… совершенно не в своем уме, и я-то знаю, что она подумала! — воскликнула Кларисса.

Елена смерила ее таким долгим пристальным взглядом, что внезапно глупая женщина почувствовала себя крайне неловко. А Елена думала: «Ты ложный друг всем без исключения… безвольная и бессовестная, ведь ты хотела невинную шестнадцатилетнюю девушку выдать замуж за отвратительного карлика!»

Но вслух она сказала:

— Прошу вас, мадам, скажите, на кого же я так удивительно похожа?

Кларисса прикусила губу. Чем дольше она смотрела на Елену, тем большую неловкость испытывала. «По правде говоря, Генриетту не в чем было винить, ибо если снять с маркизы ее роскошный наряд и драгоценности, то она вполне могла бы оказаться той невольницей», — думала Кларисса.

— Я… мне бы не хотелось этого говорить… все это весьма нелестно и нелицеприятно, дорогая маркиза… та девушка была прекрасна, но очень низкого происхождения в сравнении с вашим благородным.

Елена поморщилась. Ее ресницы дрогнули, и она тихо проговорила:

— У вас ведь трое сыновей, как мне известно?

— Да, считаете, что я поступила неблагоразумно? — глупо хихикнула Кларисса.

— Напротив, весьма благоразумно, мадам. А еще я слышала, что у вас был черный паж… очень забавное маленькое чудовище.

Глаза Клариссы расширились от изумления. Однако, вовлеченная в эту импровизированную беседу, она ответила:

— Увы, это случилось три года назад. Зоббо умер… умер, бедняга, от печали. Его жизнь была сильным разочарованием. Он не мог жениться. А та, которую я хотела сделать его женой, исчезла незадолго до свадьбы.

— Кого же вы имели в виду? — сурово спросила Елена, и в ее глазах загорелся зловещий огонек. Клариссу понесло навстречу ледяной ванне, ожидающей ее, о чем она по глупости своей даже не догадывалась.

— Да красавицу квартеронку, когда-то принадлежавшую Генриетте Хамптон (тогда она была замужем за лордом Памфри), которая, увы, сбежала.

— Ей разве было так скверно в услужении у миледи Хамптон?

— Кто знает, мадам… может ли вообще быть счастлива черная невольница, — глупо хлопая ресницами, ответствовала Кларисса и снова захихикала.

Тут Елена окинула Клариссу таким презрительным и гневным взглядом, что та окаменела от страха. А Елена сказала:

— Какая жалость, мадам, что вы растите сыновей, а не дочек. Поскольку тогда вы смогли бы хорошенько позабавиться, выдав их замуж за Зоббо. Всех троих. И какое увлекательное зрелище являл бы собой Зоббо в роли владельца небольшого гарема! Ведь он прекрасно подошел бы вашим дочерям, вам не кажется?

На напудренном и подкрашенном лице Клариссы выступили серые пятна. Она была потрясена таким ударом. Дыхание ее сперло. Она стояла, оцепенев, как человек, высаженный на необитаемый остров, отрезанный от всего мира бездонным океаном, и растерянно смотрела на хозяйку дома. В огромных черных глазах она увидела суровое обвинение, наполнившее ее ужасом. И о, какое оскорбление, какое унижение… сказать ей подобную вещь… ибо маркиза предположила, что ее дочери… дочери Уильяма Растинторпа… могли бы стать женами уродливого африканского карлика! О кошмар из кошмаров! Кларисса приоткрыла свой маленький ротик ангельского рисунка и собралась возразить. Но слова будто застряли у нее в горле. Елена улыбнулась и кивнула ей.

— Прошу извинить, мадам, но мой партнер ожидает меня на следующий танец. Надеюсь, вы превосходно проведете этот вечер!

Кларисса испуганно смотрела ей вслед. Дрожь пронизывала ее с головы до ног. С ней заговорила какая-то ее знакомая, но она не слышала ничьих слов. В ее ушах стоял певучий мелодичный голос, а ум поразило страшное сомнение… то же, что повергло Генриетту наземь. Фауна! Это была она! Откуда еще маркиза могла знать о подобных вещах! И почему она говорила с такой горечью… и жестокостью? О, до чего чудовищно это было! Веселый званый вечер был напрочь испорчен для Клариссы. Никогда, никогда больше ее не пригласят сюда!

Была ли это Фауна? Могло ли такое быть? Да нет же! Это же невозможно!

Маркиз де Шартелье наблюдал за выражением лица Клариссы и трясся от еле сдерживаемого смеха. Он догадывался о том, что сказала ей Елена, понимал, что она выпустила очередную стрелу из своего арбалета. Маленькая маркиза Кларисса явно находилась в состоянии шока.

Он отвернулся, ощущая сильную усталость и боли в боку. Сухой кашель донимал его. Однако все его измученное болезнью тело ликовало от жестокой мести Елены.

Некоторое время он наблюдал за тем, как его жена кружилась в грациозном танце в объятиях Гарри Роддни. Красивое лицо Гарри лучилось радостью. Он смотрел на свою партнершу, и в его глазах отражалась беспредельная любовь к ней. Люсьен усмехнулся. Скоро наступит очередь Гарри. Очень скоро.

Кларисса, почти не владея собой, осматривала залу в поисках своего супруга.

— Немедленно отвези меня домой, Уильям, — проговорила она, когда нашла его.

Маркиз, плотный и дородный, изнемогая от жары в своем пышном парике и тесных атласных панталонах, был только рад ее просьбе. Он пристально разглядывал лицо Клариссы, претерпевшее разительную перемену. Впервые он видел жену такой — она была похожа на привидение и вся дрожала.

— Ради Бога, ответьте, вам нездоровится, дорогая? Или вы увидели призрак?

— Да, да, призрак, — кивнула она. — А еще я сошла с ума. Это она. Это она!

— Бог с вами, кто она, любовь моя? — озадаченно вопрошал Уильям.

Трясущейся рукой Кларисса указала на Елену, которая с несравненной грацией танцевала кадриль с Гарри Роддни. Уильям проследил за пальцем супруги, а затем хлопнул себя по колену и захохотал.

— Черт побери, моя дорогая! Неужели вы последовали примеру Генриетты Хамптон и хлебнули лишнего?

— Не вижу ничего смешного, — мрачно возразила Кларисса. — Вот скажите мне о маркизе де Шартелье, откуда она родом, откуда приехала? Ответьте же!

Уильям попытался почесать лысину под париком и сказал:

— Да полно вам, дорогая. Откуда мне знать? Кто-то говорил мне, что де Шартелье познакомился с ней на Континенте, что частично она испанских кровей — о чем, собственно, и говорят ее глаза. Кстати, чертовски красивые глаза. А до чего она умна! Мы говорили на мою излюбленную тему — о фауне и флоре, — она превосходно разбирается во всех таинствах природы и…

Он замолчал. Кларисса зашаталась, вцепилась ему в руку и сдавленным шепотом пробормотала:

— Фауна. Фауна…

Он снова взглянул на нее и расхохотался.

— Вы знаете латынь, любовь моя? Я не предполагал этого. Что ж, давайте-ка пойдем засвидетельствуем наше почтение хозяину, если вы намереваетесь удалиться пораньше.

Она кивнула. Ни разу в жизни Кларисса не была так расстроена, испугана и смущена. Она не смогла ничего выяснить… ничего конкретного. На первый взгляд все ее подозрения, видимо, были беспочвенны. Но стрела оскорбления, пущенная из лука Елены, поразила ее в самое сердце. Она так быстро покинула особняк де Шартелье, словно получила приглашение от самого дьявола. По дороге домой Кларисса плакала. Уильям ничего не мог понять, однако слышал, как его жена постоянно повторяет имена Фауна и Зоббо, и, подобно Эдварду Хамптону, решил, что его супруга прежде всего нуждается в хорошем враче.

Званый ужин у де Шартелье продлился до рассвета. Уже совсем рассвело, прежде чем зевающие лакеи увидели, как последние подвыпившие и веселые гости рассаживаются по своим каретам. На Пиккадилли раздавался бодрый цокот копыт.

Это был потрясающий вечер. Никогда еще не было такого великолепия, таких изысканных яств и превосходных вин; таких изумительных танцев и любовных интриг, когда под воздействием излишних возлияний в мужчинах разыгрывалась страсть, а желания женщин прорывались сквозь личину придворного этикета. И в первую очередь беспрецедентный случай — ведь сам принц удостоил своим посещением особняк де Шартелье! Об этом званом вечере говорили месяцы спустя. Но самой главной темой всех разговоров была красивая, умная и молодая жена Сатира. В эту ночь Елена де Шартелье стала самой знаменитой женщиной Лондона.

А что же ощущала она… та, что принимала всю эту лесть… новый идол светского общества?

В известной степени она прекрасно понимала, что отомстила за другую личность — за Фауну, невольницу. Кларисса теперь стала запуганным и подавленным ничтожеством, а Генриетта Хамптон была полностью уничтожена.

Но что же ощущала Елена?

Бледная, усталая, почти измученная своим успехом, даже когда золотой перст славы коснулся ее, она с горечью осознавала, что потерпела глубокую неудачу. Ведь она продолжала соблазнять Гарри Роддни, желая приблизить его роковой конец.

Как и предсказывал Люсьен (он уже давно удалился), Гарри не ушел до конца вечера. И теперь он остался с Еленой наедине. Он стоял в опустевшей гостиной напротив высокого окна. Свечи в люстрах погасли. Первые золотые лучи весеннего солнца ласкали верхушки деревьев в парке, высветляя их зелень. Серпантин напоминал собой ровное серебряное зеркало, холодный рассветный воздух проникал в надушенную, прокуренную, наполненную винными парами, огромную опустевшую залу.

Гарри Роддни привлек Елену к себе, его лицо выражало боль и отчаяние. Он умолял ее стать его возлюбленной.

— Эта ночь была для меня мукой! Смотреть, как другие мужчины все время касаются вас и танцуют с вами… видеть, как вы улыбаетесь им, знать о том, что завтра многие из них станут осаждать вас с букетами цветов, дорогими подарками и тысячами приглашений! О, Великий Всемогущий Боже… Елена, да как же я смогу вынести такую пытку! Неужели вы оставите меня несчастным?!

Елена покоилась в его объятиях, разглядывая его лицо своими удивительными бездонными глазами. Как она от всего устала! От сознания огромной ноши, которую несла, от мысли об этих четырех безрадостных годах без любви и даже без иллюзии любви. А от осознания многочисленных триумфов Гарри ей становилось горько как никогда. Внезапно она задрожала, и он отпрянул от открытого окна.

— Вам холодно, любовь моя?

Она могла бы лишь рассмеяться в ответ на эти слова. Холодно? Да. Но не от свежего воздуха, напоенного ароматом весны. Смертельный холод царил в глубине ее сердца. И она печально посмотрела на мужчину, который когда-то так разочаровал ее.

Не настало ли время поведать ему о прошлом и получить от него хотя бы каплю раскаяния? До чего же он был уверен, что сумел вновь соблазнить ее, опутав шелковой паутиной ее давней страсти!

— Елена, — хрипло произнес он. — Взгляните на меня… позвольте мне вкусить хоть немного нектара ваших восхитительных губ! О, желанная… если бы вы могли упорхнуть со мною отсюда, от де Шартелье… от всех… исчезнуть и остаться вдвоем навсегда!

Она тихо рассмеялась.

— Неужели вы думаете, что я брошу Люсьена, который дал мне все?

— Я тоже буду делать для вас все! Он… он не сумеет сделать вас совершенно счастливой! Я тот, кого вы любите, не так ли?

— Разве я когда-нибудь говорила вам это?

— В моих мечтах — да, да! — пылко воскликнул он.

Ее глаза наполнились внезапным гневом.

— А в прошлом?

Он не понял значения ее слов, но не подал вида и произнес:

— Да, когда я писал вам, когда вы находились в Бастилии. По-моему, мы всегда любили друг друга, все время. И мы желали друг друга, моя несравненная.

Ему следовало бы дать пощечину, однако она просто промолчала, мрачно глядя на его осунувшееся лицо, на темные круги под глазами, под его зелеными сверкающими глазами. Он страдал из-за нее! Превосходно! Никогда еще он не испытывал таких мук, как сейчас испытывал из-за нее!

Внезапно она поняла, что должна убить его. Сначала сделать своим любовником, а потом уничтожить, и прежде чем он сделает свой последний вздох, дать ему понять всю глубину ее страдания.

«О, великий Боже, я схожу с ума, так страстно я желаю его поцелуев, пусть будут они для него первыми и последними!» — в ужасе призналась она себе.

Она позволила ему погладить ее растрепанные локоны, прижать жаждущие губы к ее губам. Мгновение спустя она ответила на его страстную ласку. Ее губы жадно впились в его рот, ее руки обвились вокруг его шеи.

— Дорогая, любимая, страсть моей души! Я жажду тебя! — почти со слезами проговорил он. — Скажи, что ты тоже любишь меня, умоляю! Я так долго ждал этого мига!

— А я… дольше, — с горечью произнесла она.

Уже ничего не осознавая, он сжал ее в объятиях.

— Вы делаете мне больно! — вскричала она.

— Я обезумел от любви! И своею болью заглажу свою вину. Я умру в твоих объятиях! — пылко добавил он.

— Тогда умрите, — проговорила она, опустив длинные ресницы, которые скрыли беспредельное отчаяние в ее взоре.

Он снова неверно истолковал значение ее слов, страстно лаская ее.

— Елена… Елена… ты хочешь этого? Ты станешь моей? О чудо мое, даже если я недостоин тебя, я докажу, что это не так!

Она, задрожав, отпрянула вновь. Еще не время. И она произнесла:

— О Гарри… оставьте меня.

Его лицо опять приобрело страдальческое выражение. Он хотел что-то сказать, но она резко перебила:

— Уходите! Я не стану видеться с вами неделю. В один из этих семи дней я пришлю вам своего посыльного и сообщу, где мы встретимся.

Его лицо опять прояснилось.

— Дорогая… сладость моя… как пожелаете! А прежде я пришлю вам столько цветов, чтобы можно было устлать ими путь, по которому вы проедете! Боже, неужели это правда? Неужели я не в бреду?! Но, может быть, мы встретимся раньше?

— Нет… спустя неделю вы приедете ко мне. Но я приеду туда первой. — Ее глаза прищурились, мысли метались в голове.

— Куда? Скажите мне сейчас!

— Нет. Я пришлю вам письмо… Итак, спустя неделю, начиная с этого дня, — тихо проговорила она.

Гарри все еще сжимал ее в объятиях, лаская ее великолепные кудри. Указательным пальцем он нежно проводил по ее тонким бровям, восхищаясь их безупречной формой. И все-таки, как всегда, он был сбит с толку этой женщиной. До сих пор ему казалось, что он приближается к ней и все же — постоянно находится на некотором расстоянии от нее. Он чувствовал себя так, словно совсем не знал и не понимал ее.

В течение недель и месяцев, которые он проводил в ее обществе, он все больше удивлялся не только ее красоте, но и ее эрудиции. Одно время не интересовавшийся серьезными материями Гарри Роддни, живя с Джеймсом Уилберсоном, значительно пополнил свой интеллектуальный багаж, ибо мистер Уилберсон был не только деловым человеком, но и писателем. И Гарри просто наслаждался диспутами с Еленой, особенно пребывая в Бастилии, когда они блуждали по ее владениям, которые она в шутку называла «морским королевством». В дни, когда маркиз страдал от своего хронического недуга, Гарри выпадало несказанное блаженство проводить много времени наедине с Еленой. Часто холодными вечерами они сидели около огромного камина, читая или беседуя, прогуливались в горах или ездили верхом. Она была великолепной наездницей, и Гарри проводил незабываемые часы, когда легким галопом скакал рядом с ней через упругие торфяники, любуясь тем, как нежный бриз с моря развевает ее пышные волосы и заставляет покрываться румянцем ее щеки. Он открыл так много различных сторон ее натуры — таких прелестных сторон! И все же иногда наступали мгновения, когда она решительно, а временами даже жестоко повелевала ему удалиться, и тогда ее ласковые глаза становились суровыми, как скалы, на которых возвышалась Бастилия. Скалы, о которые человек может разбиться насмерть. Однажды он упрекнул ее в том, что она просто забавляется с ним, ведет себя так, словно презирает его или возмущается им. И всегда, когда он спрашивал, искренне ли она к нему относится, получал уклончивый ответ. И он оставался подле нее, раздираемый сомнениями и опасениями, что ему снова придется довольствоваться тем малым, что она уделяла ему. Он, пренебрежительно отзывающийся о каждом, кто становился рабом женщины, теперь сам очутился в положении ее раба. Стоило ему лишь подумать о Елене, как он тут же попадал в некий умственный тупик. Он знал ее хорошо и все же не знал вовсе. Она никогда не рассказывала ему, почему вступила в брак с маркизом без любви. В одном Гарри был уверен: она сделала это отнюдь не из-за материальных соображений. Ее, как и Люсьена, больше радовало приобретение какой-нибудь прекрасной картины или иного произведения искусства, чем все драгоценности, о которых мечтает каждая обычная женщина.

Когда Елена позволяла ему обнимать себя, он был ее господином, а она в эти минуты являла собой извечно покорную женщину, ожидающую своего завоевателя. Однако когда они беседовали, казалось, что она намного старше и мудрее его, в ее присутствии он чувствовал себя порой невежественным мальчишкой.

Он становился все более беспокойным и неуверенным в себе, что стало сказываться на его работе. Только вчера дядя Джеймс призывал его к себе и уже не в первый раз убедительно просил жениться и обрести равновесие в жизни.

— Сейчас твое имя постоянно связывают с маркизой де Шартелье. А ради чего? — требовательно вопрошал мистер Уилберсон в крайнем беспокойстве за судьбу приемного племянника. Ведь Гарри стал ему дороже собственного сына, и он страстно желал, чтобы молодой человек женился, завел детей и начал вести более размеренный образ жизни.

Но Гарри понимал, что, поскольку существует Елена де Шартелье, ни одна женщина не может стать его женой. Если ею не станет сама Елена, что, скорее всего, невозможно.

Если и был на этом свете человек, которого Гарри ненавидел, так это Люсьен. Он ненавидел его не только как преграду между Еленой и собою, а из-за характера этого человека. Гарри ненавидел постоянную презрительную усмешку на тонких губах маркиза и странную власть над волшебным созданием, на котором тот был женат.

Утром после приема Гарри Роддни, исполненный надежды, которую в него вселила Елена, в полном смятении мыслей и чувств, сгорая от страсти, упал перед ней на колени и, обхватив ее талию руками, уткнулся лицом в ее платье. Она чувствовала, что он дрожит, как в лихорадке.

— О Боже, я так люблю вас, что чувствую себя где-то посередине между небесами и адом! — прошептал он.

Она опустила свои загадочные глаза на его склоненную голову и сказала:

— Это все, что вы можете мне сказать, Гарри? Неужели вам не хватает смелости поговорить со мною искренне теперь?

Он поднял на нее свое измученное лицо — ее слова так часто были совершенно непостижимы для него.

— Что бы вы хотели от меня услышать? — грустно изрек он.

— Неужели у вас нет совести? — прошептала она.

И даже сейчас, порывшись в темных закоулках своего сознания, он не заметил ничего многозначительного в этом вопросе, предположив, что она намекает ему на невозможность их союза. Он поднялся и с улыбкой произнес:

— Я никогда не устыжусь одного — беспредельной любви к вам.

Она учащенно задышала и прищурилась.

— А вы намного хуже обычного предателя, — процедила она сквозь зубы. — О, бессовестный! О, оставьте, оставьте меня, я требую!

Лицо Гарри залилось краской. Она всегда была такой — только что уступчивой, но в следующее мгновение — уже ожесточенной и злой. Необъяснимая, сводящая с ума, потрясающая женщина! И поскольку он не знал того, что, по ее мнению, должен знать, он ответил ей совершенно невпопад:

— Можете ненавидеть меня за это, если хотите, но позвольте мне оставаться бессовестным. Мне бы не хотелось, чтобы вас волновала цена, которую я заплачу.

Она отерла губы, влажные от его страстных поцелуев, и отвернулась.

— Что ж, прекрасно, — промолвила она. — Я буду вашей, и вы заплатите мне… Через неделю.

После его ухода она, словно пьяная от усталости, медленно побрела наверх. Жгучая смесь ненависти и желания, которую она испытывала к своему возлюбленному, сжигала ее, словно жаркое пламя.

Сейчас в огромном тихом доме горел лишь один огонь, помимо свечи, которую она несла. Это лился свет из спальни Люсьена. Дом был полон странных сумрачных теней. Она с отвращением бросила взгляд на оставшийся после ночного пира беспорядок, который спустя некоторое время должны будут ликвидировать слуги.

Дверь в спальню Люсьена была приоткрыта. Она слышала, как он позвал ее, и знала, что его чуткий слух уловил ее шаги. Она подошла к изножию постели. Маркиз раздвинул тяжелые занавеси. Его лицо под колпаком с кисточкой было сморщенным, сильно искаженным болезнью. Он сидел, облокотившись на гору подушек. Елена увидела, как сильно подточила его болезнь со времени их приезда в Лондон. И острая боль пронзила ее сердце. Несмотря на отсутствие сексуального влечения к мужу, она подумала, что в день его смерти вместе с ним умрет и часть ее самой. Та часть, которую он воспитал в ней, которая была его детищем. Ведь этот резкий и довольно порочный старик был бесконечно добр к юной квартеронке, подумала она и, бросившись к нему, прижалась щекой к его изможденному морщинистому лицу.

— Дитя мое, — произнес маркиз таким знакомым голосом, — какой недуг овладевает тобою? Почему я вижу слезы в твоих глазах, когда ты должна заявить о своем полном триумфе?

Она подняла на него глаза. Он заметил, что они полны боли и муки.

— Заявить о триумфе, — вторила ему она. — Да я ощущаю себя как на сельском дворе, загаженном навозом и пометом домашней птицы. Я ненавижу их всех — их бесполезность, глупость, чванливость, их беспредельный отвратительный снобизм — и их жизни, не наполненные ничем, кроме пустоты. О да, я получила несказанное удовольствие, увидев распростертой у моих ног Генриетту Хамптон, которую, как больную свинью, выволокли из моего дома. И Клариссу Растинторп, которая, вспомнив обо мне, чуть не умерла от страха. Было приятно, когда мне целовали руку те, кто раньше презирал меня, когда я была в услужении у леди Памфри. Наслаждение видеть Гарри Роддни, который при виде меня корчится, как рыба, пойманная на крючок. Но чего все это стоило? И куда это приведет? Что я выиграла от этого?

Маркиз, закрыв глаза, захлопнул книгу, лежащую у него на коленях.

— Господи! — сухо произнес он. — Я вижу, как печаль переполняет тебя. Ты грустишь и к тому же немного устала. На тебя слишком сильно подействовала эта встреча с прошлым, дорогая. И, подобно мне, ты пресытилась. Прискорбно, если твоя жажда увидеть смятение своих врагов изжила себя. А может, я просто ошибался, вообразив, что ты будешь наслаждаться восторгом отмщения?

Елена проглотила комок в горле.

— Эта сладость все больше горчит, Люсьен.

— Ты разочаровываешь меня, — тихо проговорил он. — Ты принимаешь поражение и смиряешься с ним. А это — выражение слабости, уверяю тебя.

Она встала возле него на колени, взяла его сухую костлявую руку и приложила к своему лбу; этот жест означал покорность.

— Простите меня, Люсьен. Мне не хотелось разочаровывать вас. Из всех мужчин мне не хотелось бы разочаровывать вас, — повторила она.

Он вздохнул и нахмурился.

— Ты моя жена, посему не стой передо мной на коленях. Вся беда заключается в том, что ты по-прежнему влюблена в этого проклятого молодого человека.

Кровь прилила к щекам Елены. Она стремительно вскочила на ноги, глаза ее сверкали, зубы стучали.

— Будет то, чему суждено сбыться. Клянусь, что я намереваюсь убить его.

— Вот теперь я вижу перед собой мою Елену, и меня это радует гораздо больше, — произнес маркиз. — Возможно, тебе станет намного легче, если ты уберешь его со своей дороги.

— Да, — решительно проговорила она сквозь зубы.

— Ну, и каковы твои планы?

Она рассказала. Он кивнул и произнес:

— Превосходно! Просто превосходно! Да будет так. И пусть мне больше никогда не приходит в голову, что я женился не на той женщине, которая мне нужна, — сардонически добавил он.

Призрачная печальная улыбка появилась на ее губах.

— Вы всегда делились со мной вашей силой. Поверьте же мне еще раз, и я не потерплю поражения, Люсьен.

— Ты устала, милая. Пойди отдохни.

— Всю эту неделю до моей встречи с Гарри я не желаю устраивать никаких светских приемов, — проговорила она тихо. — Мне бы очень хотелось провести эту неделю возле вас, занимаясь вместе с вами науками.

— Это было бы неплохо, — сказал Люсьен. — Раз ты очистила свой организм от яда и полностью управляешь собой, то я с радостью поделюсь с тобой новостью.

— Какой же?

— Я списался с молодым Байроном. Его интересует одна книга из моей библиотеки, и он заедет к нам в гости.

— С нетерпением буду ожидать этого, — неуверенно проговорила она.

Недавно весь Лондон заговорил о лорде Джордже Гордоне Байроне. Несмотря на изуродованную ногу и хромоту, он был удивительно красив и обладал исключительным поэтическим талантом. Примерно год назад Люсьен подарил Елене новую книгу стихов Байрона, которая распространялась только в узком кругу. Люсьен был одним из немногих обладателей экземпляра стихотворения «К Мэри», считавшегося слишком непристойным для широкой публикации. Елена знала, что Люсьен высокого мнения о Байроне.

— Этот молодой поэт имеет огромный успех у женщин, дорогая, и, возможно, он заинтересует тебя, — добавил маркиз.

— Он — возможно, — кивнула Елена.

Маркиз прищурился. Он испытывал страшную головную боль. И думал о том, как долго ему осталось жить. Внезапно он ощутил такую слабость, что ему не хотелось общаться даже со своей молодой очаровательной женой.

— Иди-ка спать, моя дорогая, и задерни у меня портьеры. Слишком много солнца… — сказал он устало.

Она задернула тяжелые бархатные занавеси и, прошептав: «Спокойной ночи и доброго утра», грациозной воздушной походкой удалилась из спальни маркиза.

Глава 26

Маркиз оставался в постели почти всю неделю. Как и можно было ожидать от переменчивого английского климата, погода изменилась, стало намного холоднее. Проливные дожди и порывистый ветер царили на улицах Лондона, сотрясая распускающиеся деревья.

Люсьену все время было холодно. В его спальне постоянно пылал камин, и в комнате установилась такая жара, что Елена задыхалась, но это не мешало ей весь день находиться подле постели больного мужа. Она читала ему вслух и вместе с ним трудилась над древним папирусом, присланным из Верхнего Египта после последних раскопок. Люсьен переводил папирус с арабского на английский.

Елена больше не обсуждала с мужем свои личные дела, она выглядела бледной и напряженной, а маркиз делал вид, что ничего не замечает.

Казалось, эффект недавнего приема мало занимал ее. Тем временем ведущие газеты были заполнены лестными откликами, от всех гостей приходили благодарственные письма, а из самых знаменитых домов Лондона госпоже маркизе одно за другим последовали приглашения. Она приказала Обри отвечать на них отказом. Все, кто приезжал с визитом — в основном это был нескончаемый поток поклонников, страстно желающих возобновить знакомство с ней, — отсылались восвояси. Это также было поручено секретарю, который учтиво сообщал, что мадам больше не устраивает званых приемов до начала мая.

Генриетта Хамптон прислала письмо с бурным выражением извинений в роскошном букете цветов. Елена с презрительной усмешкой разорвала письмо Генриетты на мелкие кусочки, а цветы отослала в помещение для служанок. Великая Генриетта приносила свои извинения Фауне — это было забавно! Елена не ответила на письмо.

Сам принц прислал огромную корзину роз из королевского дворца вместе с запиской, написанной собственноручно; такая высокая честь заставила бы учащенно биться от радости и гордости сердце любой светской дамы. Но когда Обри поставил позолоченную корзину с розами к ногам Елены и она увидела подпись принца, ее это не тронуло. Она думала о другом: сможет ли она вообще от чего-нибудь взволноваться, не считая того случая, когда речь шла о Гарри и о том, что произойдет по окончании этой недели. Она чувствовала себя так, словно все ее жизненные дороги вели к этому единственному зловещему пункту. Она, казалось, управляла и своей собственной, и его судьбой и в то же время двигалась вместе с ним навстречу неумолимому року. Фауна, Елена, кто бы она ни была, стала просто инструментом судьбы.

Эта неделя, которую она проводила, уединившись от всего мира, была отдана напряженному ожиданию решающего момента. Ее обуревали ужасные мысли, когда она оставалась наедине с собой. И едва сдерживаемые, затаенные бурные чувства были готовы вырваться из своих оков.

Она продолжала получать сотни подарков и официальных посланий от надеющихся на ее благосклонность кавалеров, с которыми она танцевала, беседовала и кого одаривала улыбкой в ту ночь на балу. Газеты тех дней в своих статьях называли ее не иначе, как Прекрасной Еленой. Началось повсеместное подражание фасону ее платья, ее прическе. Она стала законодательницей моды, королевой красоты и даже жрицей культуры и остроумия. Она читала все эти напыщенные отзывы Люсьену, и они вместе смеялись над ними.

— Если бы они знали, кем я была! — говорила Елена.

— Было бы очень забавно рассказать им все, но не раньше, чем ты окончательно упрочишь свое положение в обществе, — заметил Люсьен.

Невольница Фауна почувствовала себя отмщенной, когда де Шартелье узнали, что леди Хамптон оставил муж, а спустя двое суток Генриетту обнаружили в постели мертвой после чрезмерной дозы веронала.

Люсьен первый прочитал об этом самоубийстве, затем хмыкнул и протянул газету жене.

— Вот так. Твои враги гибнут один за другим, дорогая, — тихо произнес он.

Елена кивнула. Известие о страшном конце Генриетты совсем не тронуло ее. Она подошла к окну и, глядя на серый дождь, моросящий над Пиккадилли, молчала. Старик, лежащий в постели, наблюдал за ней, понимая, что она думает не о Генриетте, а о своем заклятом враге — и предателе — Гарри и о приближении дня возмездия. Сейчас Люсьен был совершенно уверен, что ему не надо больше беспокоиться за жену, ибо она уже достаточно сильна для того, чтобы с достоинством и бесстрашием довести задуманное до конца.

Ближе к середине недели Люсьен сделал усилие, чтобы встать с постели, ибо почувствовал, что иначе просто умрет. Раздираемый жестоким кашлем, он под присмотром обеспокоенного доктора Суренна бродил по нескончаемым, продуваемым насквозь коридорам и огромным комнатам особняка, пристально рассматривая каждое из своих сокровищ, словно видел их в последний раз. Он подолгу сидел напротив огромного аквариума с красивыми редкими рыбками, наблюдая за ними и кормя их, до тех пор, пока не засыпал и слуги не относили его обратно в постель. Когда Елена смотрела на его увядшее, посеревшее лицо и похожее на скелет тело, закутанное в меховой халат, она совершенно ясно осознавала, что перед ней умирающий. Он не слушал ее предостережений и лишь принимал немного опиатов, прописанных доктором. Маркиз решил испить последние капли из чаши жизни и остаться верным своей философии — презирать боль и слабость, не обращая внимания на саму смерть, крадущуюся за ним по пятам по огромному дому, голодную, жаждущую и страшную среди всей этой роскоши и красоты. Люсьен ощущал ее постоянное присутствие и всякий раз, пробуждаясь к новому дню, чувствуя, что еще дышит, лишь посмеивался над сумрачной упрямой костлявой фигурой, зловеще склонившейся над ним.

— Смерть должна подождать, пока мы не добьемся нашей полной победы, — как-то утром сказал он жене, умолявшей его вернуться в постель.

— Вы нужны мне, в этот уик-энд я не стану доводить до конца то, что намечала, — сказала она. — Я пошлю Гарри послание, что наша встреча откладывается.

— Ты не станешь делать ничего подобного, — отрезал маркиз, сотрясаясь в приступе кашля, с перехваченным дыханием. — Я запрещаю тебе делать это. Следуй своему плану, а затем придешь ко мне и расскажешь все. Я желаю узнать обо всем, прежде чем лягу в могилу.

И тут она, готовая разрыдаться, вскричала:

— О, не покидайте меня, Люсьен!

Он с необычной для него нежностью погладил ее золотисто-рыжие шелковые волосы и тихо произнес:

— Послушай, мой самый яркий и прекрасный бриллиант, я запрещаю тебе горевать обо мне, когда я умру.

— Ну как я смогу не горевать?! — с отчаянием в голосе воскликнула Елена. — Моя жизнь без вас утратит смысл!

— Полно тебе… вспомни все, чему я учил тебя, когда говорил, что надо сдерживать свои эмоции. Кроме того, ты станешь самой престижной вдовой в Англии. И я надеюсь… надеюсь, что ты найдешь себе мужа, с которым откроешь свою красоту всему миру. Это мое самое сокровенное желание.

Она подумала о руках Гарри, обнимающих ее талию, о его зеленых жаждущих глазах и о разрушающей любви, которую они испытали.

— Люсьен, я никогда не выйду замуж еще раз и никогда не покажусь в свете, где меня могут опозорить из-за моей негритянской крови, — с горечью проговорила она.

Маркиз сердито посмотрел на нее и сказал:

— Ты становишься болезненно впечатлительной. Позови ко мне Обри, мне надо продиктовать ему письмо.

Она вздохнула и поднялась. Когда вошел молодой секретарь, в ней не шевельнулось ни сострадания, ни тщеславия при виде его изменившегося лица. Может быть, когда-нибудь потом, подумала она с цинизмом, достойным ее учителя, она позовет несчастного мальчишку в свою постель и будет укачивать его светловолосую голову на своей груди, чтобы он не погиб от безнадежной любви к ней. Передавая ей письма и при этом случайно касаясь ее руки, он смертельно бледнел. Она знала, что он чувствовал при этом, бедняга! И девушка Фауна, и женщина Елена — обе вздрагивали, охватываемые желанием, от прикосновения руки любимого…

Люсьен был прав. Наверняка для нее лучше, если Гарри Роддни исчезнет из этого мира.

День расплаты приближался. Смерть ожидала, подобно волку, сидящему в засаде, и, тяжело дыша, облизывалась. Ее злобное дыхание проникало в опочивальню маркиза, наполняя ее дурным запахом, с которым не могли справиться пряные благовония и аромат духов.

Маркиз, неизменно насмешливый, решил разыграть прощальную шутку с несчастным секретарем.

В последнее время Обри крайне раздражал маркиза своим настроением и подавленностью, блуждая, словно грустная тень, за Еленой и делая ошибки в работе одну за другой. Такого Люсьен не прощал. Зная, что молодого человека снедает безнадежная страсть, он неоднократно советовал ему самым грубым образом найти утешение в объятиях другой дамы. Но эту идею Обри категорически отвергал. Несчастный молодой человек отчетливо понимал, что, пока он не удостоится расположения маркизы, ему никогда не удастся проявить свою мужскую отвагу по отношению к любой другой женщине.

После ухода Елены умирающий маркиз послал за Обри и со всей серьезностью сообщил ошеломленному молодому человеку, что госпожа маркиза смилостивилась и призналась в своей готовности ответить на любовь Обри.

— Ты доставишь мне огромную радость, если добьешься ее, — закончил маркиз; его запавшие глаза пристально разглядывали мрачное лицо молодого человека. На нем сейчас отражались одновременно страдание и радость.

— Но, сэр, сэр! — растерянно прошептал Обри, нервно теребя воротничок камзола и падая на колени перед постелью хозяина.

Из глубины подушек раздался приглушенный дьявольский смешок. Затем маркиз, раздираемый свирепым кашлем, прохрипел:

— Ступай… но не в ее опочивальню, а в китайскую гостиную, ту, что окнами выходит во дворик.

— Сэр… — нерешительно выдавил из себя Обри. Его мучили желание и страсть, и в то же время он был до предела изумлен таким попустительством со стороны старика. Он знал, что в прошлом хозяин развратничал, но чтобы опуститься до такой гнусности!

— Неужели вы заставите госпожу маркизу ждать, милостивый государь, — суровым тоном проговорил маркиз.

Обри Беркетт медленно приходил в себя. Бледный, трясущийся от возбуждения, он попятился из опочивальни, насыщенной зловещим запахом неизлечимой болезни. Он вытирал испарину со лба, когда пробирался по холодным коридорам к гостиной, носившей название китайской из-за ее обоев, расписанных изящными птичками и цветами, и лакированной мебели, обшитой атласом переливчато-синего цвета, который привезли из Пекина. В этой гостиной, как правило, принимали самых знатных гостей.

Обри подумал, что Елена, видимо, предпочла эту комнату своим роскошным апартаментам из-за нежелания неприятно удивить кого-нибудь из своих служанок. Почему она решила спуститься с роскошного пьедестала и столь неожиданно одарить его такой высокой честью, он не понимал. Не осмеливался понимать. Хотя его радость тускнела от неприятного сознания того, что маркиз лично пожаловал ему странную привилегию, он не видел причины отказываться от предложенного ему счастья. Зачарованно, словно во сне, с такой силой повернул ручку двери китайской гостиной, словно пытался ее сломать.

Уже наступила полночь. Дом был погружен в тишину, и все, не считая личных слуг маркиза, спали. Обри всегда задерживался допоздна, являясь к маркизу по первому его зову. Он чрезвычайно уставал и часто чувствовал себя несчастным. Но теперь, на цыпочках входя в гостиную, предвкушал высшее блаженство. В комнате стоял полумрак, лишь отблеск пламени из камина тускло освещал огромную постель. Обри не видел ничего, кроме очертаний женской фигуры, лежащей среди шелковых простыней, и облака роскошных золотисто-рыжих волос, ниспадающих на пол. Маркиза лежала, прикрыв лицо руками. В комнате витал аромат роз. Райский хор мелодично запел в ушах Обри. Он как подкошенный рухнул на колени подле кровати, схватил нежную белую руку, прижал ее к своим губам и почувствовал, как ласковые пальцы ответно погладили его губы. Затем он услышал приглушенный шепот:

— Любимый мой… ты пришел ко мне… прошу тебя, погаси лампу.

Он повиновался, и комната погрузилась в кромешную тьму. Его сердце готово было разорваться от любви и страстного желания. Он чуть не лишился чувств из-за благодарности, которую испытывал в эту минуту. Сейчас он наконец мог насладиться тем, чего так долго ожидал. Ведь он не знал иной любви… иных объятий. Сейчас наконец долгая томительная страсть к этой божественной женщине будет утолена.

— Елена… Елена… Елена! — шептал он.

За краткий час обладания этой великолепной женщиной от гордости и сознания своего триумфа Обри Беркетт превратился в бога, пока не заснул в ее объятиях. Когда же он пробудился, то услышал нежный радостный смех.

— Какой ты прекрасный мужчина! — прошептала она. — Милый Обри, я всегда готова вести с тобой эту любовную игру!

Что-то в тембре этого голоса вывело молодого человека из оцепенелой дремоты. Что-то… он не понимал что… заставило его тело содрогнуться, а волосы — подняться дыбом.

Он уселся в кровати, облокотился на подушки, пытаясь рассмотреть женщину, лежащую рядом. В этот сумрачный предрассветный час он почти ничего не видел. А она сонно прошептала:

— Утро еще не наступило.

И тут он осознал, что это была не Елена.

Покрывшись холодной испариной, он спрыгнул с постели, обуреваемый чудовищными подозрениями и невыразимым ужасом. Дрожащими пальцами он зажег лампу, стоящую подле кровати, и веселая китайская гостиная наполнилась светом. Обри увидел девушку, возлежащую на постели, положив руки под голову. Волосы ее разметались по подушке. Он, не веря своим глазам, разглядывал незнакомое лицо. Да, оно было симпатично на свой, довольно вульгарный, манер, с остреньким носиком и маленькими лукавыми глазками. У женщины был большой чувственный рот, на котором размазалась помада. Но она совершенно не походила на Елену де Шартелье, если не считать ее горящих, как пламя, вьющихся волос, которые так обманули его, когда он впервые приблизился к кровати.

Она захихикала.

— Ну как, мой милый мальчик, тебе понравилась шутка, которую сыграл с тобой благородный маркиз?

Он пожал плечами и тупо спросил:

— Кто ты такая?

— Меня зовут Каролина… а чаще меня называют Кэрри. Я занимаюсь торговлей, и дела у меня идут очень даже неплохо… — Она рассмеялась, глядя на него бесстыдными глазами. — Разве я не стою золотой гинеи, сэр Обри? Маркиз неплохо заплатил мне. Его слуги нашли меня в таверне «Золотой петух», что в Шеперд Маркете[51]. Мне сказали, что ищут девушку с рыжими волосами, как у меня. И вот, когда я оказалась здесь, маркиз наказал мне сыграть эту роль, и — о-ля-ля! — я показала свои способности в деле… старалась все время помнить, что меня зовут Елена, прятать от тебя лицо и шептать, что я безумно люблю тебя. Правда, каков маркиз проказник? Как здорово все придумал веселый старикан, а? И что у него было на уме, когда он замышлял это? Он так любит свою жену? Знаешь, — тараторила она, — я боюсь его! Ведь он предупредил меня, что если я хоть словечком обмолвлюсь где-нибудь об этом, то мне очень сильно не поздоровится. Это будет намного страшнее, чем порка! Вот как он сказал.

Обри слушал ее в оцепенелом молчании. Его тело и душа окоченели от сознания того, что с ним произошло и как его разыграли.

Что было на уме у маркиза, только что спросила эта шлюха. Наверное, Обри, как никто другой, понимал, что скрывалось в закоулках этого извращенного, грешного ума. Даже у ворот преисподней Люсьен де Шартелье готов совершить омерзительный поступок. И он послал его — несчастного, сгорающего от любви глупца — в объятия легкодоступной потаскушки из грязной таверны.

— Да не смотри ты на меня так, — сказала Кэрри, стараясь подольститься к Обри. — Шутка кончилась, все раскрылось. Но я ведь еще здесь, с тобой.

Он резко отвел ее руку, протянутую к нему, и оттолкнул девушку на подушки, не скрывая отвращения. Он чувствовал себя оскверненным, его тошнило. Все его достоинство протестовало против такой омерзительной шутки. Ведь была осмеяна и замарана его любовь к Елене. Первый чистый юношеский пыл он отдал грязной шлюхе… которая не имеет ничего общего с ней, кроме пола и цвета волос.

— Ну, ты такой сердитый, — капризно надула губки Кэрри, озадаченно глядя в его смертельно бледное лицо.

Он резко развернулся и со сдавленным воплем стремительно выбежал из комнаты. Она пожала плечами и снова погрузилась в сон с мыслями о том, что все мужчины без исключения наделены странностями.

Обри Беркетт отправился прямо к себе. В его секретере находилась кожаная шкатулка, в которой лежала миниатюра в позолоченной рамке с портретом маркиза. Люсьен подарил ее Обри на Рождество в прошлом году. Портрет был написан знаменитым художником того времени и представлял большую ценность. Обри в смятении разглядывал насмешливое, презрительное лицо на портрете. Затем бросил его на пол и с силой наступил каблуком на стекло. Он топтал портрет до тех пор, пока тот не превратился в порошок. Затем достал свое стихотворение «Прекрасная Елена», написанное прошлой ночью. Вложив его в конверт, он сунул туда же записку со словами:

До самой смерти я любил вас и только вас. Простите меня.

Обри

Затем он вытянул шелковый шнур из оконной занавески, привязал его к высокому столбику своей постели и повесился.

Утром к Елене вошла Хэтти с побелевшим лицом и дрожащим от волнения голосом сообщила ее светлости, что в доме произошла страшная трагедия.

Елена выскочила из постели.

— Господин маркиз?..

— Нет, мадам, это наш молодой секретарь… бедняжка, — рыдая, ответила Хэтти, знавшая Обри долгие годы, а затем рассказала маркизе, что несчастного молодого человека обнаружил слуга. Юноша висел на шелковом шнуре, и, когда шнур обрезали, поняли, что Обри давно мертв.

Елена побледнела. Она не испытывала особой привязанности к Обри, но это был умный, трудолюбивый человек, очень преданный и вдобавок красивый.

Она поспешила в комнату мужа, который уже знал все, ибо на его лице застыло угрюмое выражение, а странная кривая ухмылка открывала пожелтевшие зубы.

— Как такое могло случиться, Люсьен? — спросила потрясенная Елена.

Он взглянул на нее, приподнял бровь и сардонически улыбнулся. Дышал он с трудом, его грудь неровно вздымалась, когда он резко проговорил:

— Дурак! Слабовольный дурак. У него в жилах текла не кровь, а молоко!

— Неужели он повесился из-за меня? — запинаясь, спросила Елена. — Если это так… то я безмерно сожалею об этом…

— Он повесился из-за того, что не смог воспринять самую прозаическую шутку, которую я сыграл с ним, — мрачно произнес маркиз.

— Какую еще шутку?

Маркиз рассказал ей все и, пожав плечами, добавил:

— Бог ты мой, зачем вся эта театральность?! Да я вовсе не хотел вынудить его покончить с собой! Какая чудовищная досада! Ведь он так прекрасно разбирался во всех моих делах и документах. Теперь уже слишком поздно нанимать нового секретаря. Он приедет как раз в то время, когда ему придется подписывать свидетельство о моей смерти.

Елена молчала. Это столь знакомое насмешливое лицо вовсе не казалось ей сейчас забавным. Внезапно она почувствовала жуткую слабость, осознав наконец, что случилось на самом деле. Ей трудно было примириться с мыслью о том, что красивый юноша висел в петле, привязанной к столбику кровати. И она сказала:

— Эта шутка совершенно не соответствует вашему обычно безупречному вкусу, Люсьен. Простите меня, но я покину вас, чтобы подготовить все к похоронам.

— Распорядись и о моих похоронах тоже, черт тебя побери! — выпалил он ей вслед. — И порыдай за нас обоих!.. Елена… Елена… вернись. Как ты можешь покинуть меня именно тогда, когда я так нуждаюсь в тебе?!

Но она не вернулась. Впервые за все время она испытывала дикую ярость по отношению к нему… и стыд, ибо впервые не подчинилась его требованию.

Порочный больной старик уткнулся лицом в подушку. Он сдавленно рассмеялся, потом застонал. Костлявая волчица Смерть подкрадывалась к нему все ближе и ближе. Она уже добралась до изголовья его постели и была настолько близко, что ее зловещее дыхание смешивалось с дыханием человека по прозвищу Сатир, ожидавшего ее.

Глава 27

Впервые за все время работы в Ост-Индской компании Гарри серьезно поссорился с Джеймсом Уилберсоном.

Гарри возвратился в Чизик, получив срочный вызов от своего названого дяди. В это прелестное майское утро он предпочел добираться верхом, а не трястись в душной карете. Яркие солнечные лучи ласкали ухоженный сад мистера Уилберсона с его великолепными голландскими тюльпанами. Однако, когда мужчины приветствовали друг друга, на их лицах не было обычной в таких случаях радости. Грум повел гнедую кобылу Гарри в конюшню, а молодой человек с дядей прохаживались по заросшей тропинке и беседовали.

Старик, одетый в неброский темный камзол и без парика, замедлив шаг, взглянул на приемного племянника печально и строго.

— Ей-Богу, Гарри, ты разочаровал меня. У тебя есть какая-нибудь веская причина отказаться от поездки со мной в Ост-Индию в следующем месяце? И если есть, то какова она?

Гарри, который тоже был без парика, со схваченными лентой на затылке волосами, пробормотал что-то насчет жаркого солнца и сбросил камзол. Оставшись в белоснежной рубашке с широкими пышными рукавами и в галстуке, он очень напоминал прежнего мальчишку, подумалось мистеру Уилберсону, хотя Гарри сильно повзрослел и вокруг его красивых глаз появилось много морщинок. Какой странный у него характер — сочетание силы и одновременно слабоволия! Несчастный случай, происшедший с Гарри более четырех лет назад, на какое-то время сделал его угрюмым и меланхоличным человеком, постоянно копавшимся в своих ощущениях. Он бросил все чувственные удовольствия и был почти готов удалиться в монастырь. Но как только он решил сопровождать мистера Уилберсона в Индию, его здоровье стало постепенно улучшаться, восстановились, похоже, почти все функции мозга. Словно пуля никогда не вонзалась в его голову, став причиной потери памяти. Он начал работать не покладая рук, и по прошествии нескольких месяцев мистер Уилберсон совершенно уверился в том, что Гарри добьется высокого положения в обществе и огромного успеха. Казалось, он совсем пришел в себя и, как и другие здоровые молодые люди, иногда позволял себе заводить любовные интриги. Но теперь все в корне изменилось, причем к худшему. Гарри снова находился в плачевном состоянии, и дело было совсем не в том, что молодой человек начал посещать игорные дома, охотно заходил в таверны и искал общества дам полусвета. Все было намного хуже, мрачно размышлял мистер Уилберсон. Гарри без ума влюбился в замужнюю женщину. Мистер Уилберсон навел справки и теперь полностью осознавал всю опасность этой безумной страсти. Ведь маркиза де Шартелье обладала роковым сочетанием: сказочной красотой, очарованием сирены и несказанно высоким интеллектом. Она просто на глазах уничтожала молодого человека. Всем сердцем Джеймс Уилберсон желал, чтобы маркизу де Шартелье унесло как можно дальше. «Дьявол ее забери, — гневно думал старик этим утром, тяжело вздыхая. — И какой же болван Гарри, что дал заманить себя в такие прочные сети!» Внезапно у мистера Уилберсона вырвалось:

— Существует лишь одна причина, по которой ты не поедешь со мной, — эта женщина, буквально околдовавшая тебя! Да, ты ее раб!

Гарри покраснел.

— Если даже и так, то я наслаждаюсь своим рабством. Я должен извиниться перед вами, дядя Джеймс, если я огорчаю вас, но я люблю маркизу де Шартелье и хочу любить ее. Уверяю вас, это не мимолетное увлечение.

Уилберсон остановился, пристально рассматривая розовый куст. В редкие минуты отдохновения от трудов праведных он очень любил ухаживать за своим садом. Он обожал этот дом, выстроенный еще в царствование добродетельной королевы Анны, дом и все свои владения, которые после его смерти достанутся Гарри.

— Ну почему, почему ты не пытаешься побороть свою безумную страсть и обратить свои чувства к какой-нибудь юной непорочной девушке, которую ты мог бы сделать своей женой?! — с досадой воскликнул дядя. И, положив руку Гарри на плечо, добавил: — Ты прекрасно знаешь, как я отношусь к тебе, сынок. Не позволяй этой пагубной одержимости уничтожить плоды упорного труда долгих четырех лет!

Гарри был очень тронут этими словами, но оставался непреклонен… и старик понимал это. Гарри бережно взял мистера Уилберсона под руку и отвел взгляд.

— Простите меня, сэр, — промолвил он тихо, — но я прикован любовью к госпоже маркизе теперь и на все времена.

— Но почему… Почему?

— На это я и сам не смог бы ответить.

— Я понимаю, Гарри, что она несравненно красива и к тому же обладает незаурядным умом, но прошу тебя не забывать, что у нее есть муж.

— Он уже стар и, наверное, скоро умрет.

— И тогда ты женишься на его вдове? А сможет ли она родить тебе детей? Разве она не старше тебя?

— Нет, она моложе меня. Она настолько молода, что годится своему мужу в дочери… она даже могла быть его внучкой. Но, уверяю вас, сейчас и речи не может быть о браке, хотя она настолько обворожила меня, насколько мне трудно добиться ее. Когда я спрашиваю себя, почему так необратимо люблю ее, то чувствую, что все это происходит из-за какой-то удивительной, необъяснимой связи между нами. Иногда мне кажется, что я знал ее прежде… — И Гарри многозначительно коснулся шрама, рассекающего его лоб.

— Не могу понять, — вздохнул мистер Уилберсон. — Мне ясно одно: ты отказываешься сопровождать меня по очень важному делу, которое принесло бы тебе огромную выгоду. Да, у тебя достаточно собственных денег, но когда-то у тебя было здоровое честолюбие и стремление занять мое место в Ост-Индской компании. Я надеялся, что в свое время ты сменишь меня на моем посту. О Гарри, сам генерал-губернатор Индии готов предоставить тебе аудиенцию. Ты смог бы занять весьма могущественную позицию в Совете.

— Да… но в Индии! — напомнил своему собеседнику Гарри.

— Лишь на несколько лет!

— Я не могу покинуть Англию даже на несколько дней, — прошептал Гарри.

— Чтобы быть с ней?

— Да.

— Это твое окончательное слово?

Гарри колебался. Он заметил, что лицо старика стало усталым и грустным. Он чувствовал себя таким неблагодарным… ему очень не хотелось расстраивать человека, которому он был стольким обязан. Но тут он вспомнил о ней. И закрыл глаза. В этот миг воспоминания были настолько ярки, что он всем своим существом ощутил неповторимую красоту ее чувственного тела, трепещущего в его объятиях; он словно наяву вдыхал ее аромат и чувствовал атласную нежность блестящих волнистых волос, которые ласково перебирал пальцами. Сейчас он видел лишь неповторимые бархатные глаза… влекущие и в то же время требующие никогда не забывать о том, что она принадлежит не ему. «О Боже! — думал он. — Она обещала послать за мной, да даже если все сокровища Индии упадут к моим ногам, я не подниму их, ибо это будет означать отказ от надежды обладать ею!»

С той ночи на приеме у де Шартелье он с нетерпением ожидал послания от Елены. Но тщетно. Ему же запрещено было писать ей или заезжать к ней домой. Временами он бесцельно блуждал по улицам, словно одержимый дьяволом, или уезжал на своей гнедой прочь из города и скакал до изнеможения, чтобы потом уснуть и на время забыться. Сейчас он стоял, погрузившись в глубокие раздумья.

— Дядя Джеймс… — начал он наконец, открыв глаза. Однако увидел, что пожилой джентльмен давно уже ушел. Гарри остался один. Когда же вернулся в дом, слуга протянул ему письмо, и Гарри прочел:

Я многое могу простить глупому, сбившемуся с пути молодому человеку, а ты дорог мне, как собственный сын, но я не могу спокойно наблюдать, как ты уничтожаешь себя из-за женщины. Я не отправлюсь в Индию до конца мая. Даю тебе время подумать и принять решение. Если же ты не поедешь со мной, я вынужден буду потребовать от тебя забрать свои вещи из моего дома и тем самым считать, что нашим отношениям пришел конец.

Гарри поднял взгляд от письма и спросил слугу, где он может найти мистера Уилберсона. Слуга ответил, что хозяин поспешно уехал в Лондон.

Гарри стиснул зубы. Так, значит, разрыв с дядей Джеймсом? Какая жалость! Какая боль! Он был очень привязан к старику, у них бывали славные времена. Гарри никогда не забыть такта и терпения, проявленных мистером Уилберсоном в первые месяцы после происшедшего с ним несчастного случая.

Он понимал, что, скорее всего, это конец, давние связи с мистером Уилберсоном и его домом будут порваны. Разумеется, у него были Поррингтон Эбби и свои собственные средства, но, помимо прочего, его деятельность в Ост-Индской компании всегда доставляла ему огромное удовольствие. Эта работа полностью соответствовала его темпераменту и была чрезвычайно интересна. Но он не может отказаться от Елены. Каким бы ни был исход безумной страстной любви, охватившей его подобно неистовому урагану, он не в силах отказаться от нее.

Гарри написал мистеру Уилберсону взволнованное письмо, в котором умолял его успокоиться и помириться с ним, после чего покинул Чизик. Когда он уезжал из этого небольшого дома, тюльпаны печально склонили свои бутоны, словно оплакивая его, и комок стоял у него в горле. Он провел здесь так много славных минут, напоенных умиротворением и счастьем! Но отправиться в Индию, покинуть Елену… нет, нет… это невозможно!

«Если она вскоре не пришлет мне письма, я умру», — думал он в отчаянии.

Когда Гарри проезжал по предместью Лондона, какая-то цветочница, довольно привлекательная в своей грубой красоте, вытащила из корзины гвоздику и бросила в него.

— Да сохранит вас Господь, прекрасный молодой джентльмен! — рассмеялась она ему вслед.

Он поймал цветок, галантно поцеловал его и швырнул девушке золотую монету. Случись такое с ним всего лишь год назад, он бы спешился и потребовал за эту гинею намного больше, чем поцелуй, ибо у девушки были пухленький ротик и призывный взгляд. Но сегодня Гарри не испытывал чувств ни к одной женщине, кроме той, единственной. Когда он наконец добрался до своего жилища в Найтсбридже, где проводил зимы, то почувствовал страшную усталость и подавленность. И все же он не поехал в Поррингтон Эбби, свою летнюю резиденцию. Сейчас его мучили воспоминания о всех несчастьях и разочарованиях, случившихся в его жизни. А еще мысли, связанные с дядей Джеймсом… Старик любил сопровождать его в Оперу, ибо у Гарри был превосходный музыкальный слух, или играл с ним в триктрак долгими зимними вечерами, или просил его помочь написать книгу об Ост-Индской компании, первую в ее истории…

«Все будет кончено, — думал Гарри, — если я не откажусь от Елены».

Слуга, заменивший верного, но забытого Винсента, открыл Гарри двери и тут же протянул ему письмо.

— Оно пришло сразу же, как только вы уехали из Лондона сегодня утром, — проговорил он.

Гарри осмотрел конверт. Его имя было выписано фиолетовыми чернилами на светлой веленевой бумаге. Почерк говорил о том, что писавший — процветающий и преуспевающий человек. Перевернув конверт, Гарри посмотрел на печать и увидел на ней странного вида герб. Рассмотрев его тщательнее, он почувствовал, что сердце его сейчас выпрыгнет из груди. Он понял, что это был герб рода де Шартелье, ибо узнал геральдический орнамент — сокол с распростертыми крыльями, сжимающий в хищных когтях кулак, одетый в перчатку. Впервые Гарри увидел это изображение вырезанным на каменном камине в вестибюле Бастилии. Почерк был ему незнаком, ибо Елена впервые писала ему. Наконец-то! Наконец-то, подумал он и, побелев от волнения, распечатал конверт.

Кровь бросилась ему в голову, когда он развернул хрупкий листок бумаги. Она посылала за ним. Однако место, которое она выбрала для свидания, поразило его. Да нет, этого не может быть! Почему, почему, почему именно там? Он заново прочитал послание Елены, не веря своим глазам:

Если в воскресенье в три часа пополудни вы приедете в имение Пилларз, то найдете меня там ожидающей вас. Но ни под каким видом не пытайтесь увидеть меня до этого времени и не приезжайте в Пилларз ни на минуту раньше. Если вы это сделаете, то никогда больше не увидите меня. Итак, до встречи.

Елена

Гарри пристально всматривался в письмо и размышлял; пульс его бешено бился, мысли были в полнейшем беспорядке. Почему Пилларз, спрашивал он себя. Откуда ей известно об этом уединенном заброшенном местечке возле озера? Конечно, ей могли рассказать о нем… или кто-нибудь случайно обмолвился о существовании старого дома, где, бывало, когда-то охотился генерал. Но ради Бога, почему ей понадобилось выбрать именно это место для их свидания? Ведь для любовного свидания она могла избрать сотни других мест, причем намного красивее и идилличнее.

Так Гарри простоял довольно долго, обескураженный и обуреваемый сомнениями, однако его вдохновляла мысль о том, что наконец-то Елена прислала письмо. Она намеревалась встретиться с ним! Воскресенье будет завтра. Боже, как вынести ожидание, эти двадцать четыре часа?! Да он сойдет с ума! Наверно, лучше будет отправиться в клуб и всю ночь провести за фараоном, ибо он не сможет сомкнуть глаз ни на секунду. Пилларз! В самом деле, поразительно, что Елена выбрала именно это заброшенное место. С тех пор как произошел тот несчастный случай, Гарри избегал приезжать туда. Не только потому, что это место потеряло для него всю привлекательность из-за покушения на его жизнь и последующего долгого недуга, но и из-за того, что он ничего не помнил о самом покушении и о его пребывании там до случившейся трагедии. Его мучило то обстоятельство, что длительный отрезок жизни словно вычеркнут из его памяти. После возвращения из Индии его все больше и больше смущало это. Когда его старые друзья подходили к нему и хотели, чтобы он вспомнил их… Гарри проходил мимо. Он никогда не говорил о прошлом. Если временами ему начинало смутно припоминаться что-то, то все воспоминания были неясны, расплывчаты и вызывали страшную головную боль, в связи с чем врачи запретили ему воскрешать в памяти прошлое. По этой единственной причине он сторонился имения Пилларз. И все же он никогда не пытался продать это небольшое поместье. Сам не понимая, почему.

Там уже не было никого, кто был бы знаком с ним или с сэром Артуром. Снеллинги больше там не жили: старик умер, а Марта, его вдова, возвратилась в семью. Теперь за домом и окружающим его парком присматривал пожилой вдовец со своим молодым сыном.

Несколько раз в оставшееся время Гарри порывался как-нибудь связаться с маркизой и попросить ее изменить место встречи. Но каждый раз он останавливался, боясь вызвать ее недовольство, опасаясь, что она отменит свидание. Не осмеливался он и немедленно отправиться в имение и приготовиться к ее приезду. По какой-то странной причине ей было угодно прибыть туда первой. Что ж, раз такова женская прихоть, то пусть так и будет! И когда Гарри думал о том, что она станет ожидать его там, и обо всем, что произойдет потом, ему казалось, что домик на берегу озера вновь засветился радостью, сбросил свою скорбь и вобрал все светлые цвета подлинного рая.

Гарри Роддни словно подменили. Прижимая письмо любимой к сердцу, он кликнул слугу и приказал принести вина и закуски. Его глаза сверкали от счастья, он трепетал от мысли о предстоящем наслаждении. И совсем забыл о разрыве между ним и названым дядей.

Глава 28

Елену обуревали сложные чувства, когда она проезжала через огромные кованые ворота, а затем по аллее, ведущей к имению Пилларз. Она прибыла в высокой дорожной карете, управляемой двумя форейторами в ливреях де Шартелье и сопровождаемой парой верховых. Как только карета остановилась у портика дома, такого знакомого, что один вид его вызвал нестерпимую боль в сердце, Елена отпустила слуг.

— Вернетесь за мной завтра в это же время, — сказала она.

Кучер отвесил низкий поклон, надел треуголку и с силой хлестнул лошадей кнутом. Место, где осталась хозяйка, показалось ему странным, но не его дело судить о поступках госпожи маркизы.

Елена стояла неподвижно, глядя вслед удаляющейся карете. Эта липовая аллея, зеленевшая сейчас изумрудными весенними листочками… до чего знакомой казалась она!.. И эти милые, аккуратно подстриженные тисовые деревца, формой напоминающие птиц, пурпурная глициния, распускающаяся у портика… Елена обернулась и бросила взгляд на озеро, сверкающее серебром в лучах весеннего солнца. Стояло прекрасное теплое воскресное утро. Небо ярко голубело, воздух был напоен дыханием весны. Поместье показалось Елене нежилым, однако газоны были расчищены, каждый цветок на клумбах ухожен. Скоро совсем распустятся розы… Она подняла глаза и увидела, как над озером грациозно пролетела цапля, оглашая округу пронзительными криками. Эти звуки привели Елену в смятение. Вокруг не было видно ни одной живой души, окна закрывали тяжелые ставни. Дом имел печальный, даже трагический вид.

Елена зябко куталась в отороченную мехом накидку и, не снимая перчаток, нервно перебирала ленточки шляпки. У ее ног стоял саквояж, оставленный кучером по ее распоряжению. Ведь она намеревалась провести здесь и ночь. Да, именно это Елена и собиралась сделать. Разве только Гарри, получив ее письмо и увидев название места, где она назначила их свидание, застыдится и не захочет приехать… Вряд ли на сей раз Гарри продолжит свое притворство. Он должен наконец понять ее чувства, вспыхивающие при воспоминании о том, что совершил он с нею четыре года назад. До сих пор он вел себя чудовищно лицемерно и бессовестно, избегая касаться того, что связывало их в прошлом. Он в своей безграничной гордыне тешил себя надеждой во второй раз завоевать ее расположение, но так, словно не было тех дней в имении, — ему хотелось уничтожить все воспоминания о Фауне-невольнице.

Не Елена стояла здесь этим майским утром. Годы повернули вспять, и это снова была Фауна, добросердечная, невинная, чувствительная и отчаянно влюбленная. Фауна, брошенная на произвол судьбы. Она с дрожью вспомнила, как Мигель Лопес силой втолкнул ее в наемный экипаж, где ее ждала ненавистная, напоминающая жабу миссис Клак. Она вспомнила, как мерзкая толстуха больно щипала ее, произнося какие-то гадкие слова. Здесь она познала жизнь, и здесь же умерла ее душа, убитая Гарри Роддни. Да, да, она была убита этим бессердечным, эгоистичным, распутным молодым человеком.

Елену сотрясал гнев, целый сонм глубоких чувств овладел ее душой. Все словно возродилось в ней вновь. «Это уж слишком, — решила она, — надо взять себя в руки и успокоиться, остаться такой сильной, какой сделал меня Люсьен». Ведь она приехала сюда, чтобы положить конец жизни Гарри Роддни — так же, как и он уничтожил ее, только иным способом. Она чувствовала себя беспредельно несчастной, брошенной, отвергнутой… никогда еще за всю свою жизнь она не ощущала себя более одинокой, даже тогда, в те страшные дни, когда была Фауной.

Для чего же она жила? Люсьен при смерти, Суренн отмерил ему два-три дня, не более. Славный доктор удивлялся, что маркиз вообще держится так долго. Но сейчас наконец Сатир вступил в свое последнее сражение со смертью.

Она пыталась не думать о Люсьене. Самоубийство Обри Беркетта страшно потрясло и расстроило ее, она не могла скрыть свое возмущение недостойной, отвратительной шуткой, сыгранной мужем с несчастным юношей.

Маркиз же не выказывал никаких угрызений совести, и, когда она уезжала, старик действительно походил на зловещего старого Сатира — с бритой головою и морщинистым лицом, которое ухмылялось ей с подушек.

— Желаю успеха в свидании с любовником, — прокаркал он хрипло. — Эх, будь я здоров, с какой радостью увидел бы финал этой истории. Поскорее возвращайся ко мне, дорогая, мне так не терпится насладиться твоим рассказом.

— Я вернусь немедленно, — с непроницаемым выражением лица отвечала она.

— Прошу тебя, не прояви слабости, — добавил маркиз.

— Этому не бывать, — заверила Елена.

В ее элегантном, ручной работы саквояже лежал холодный тяжелый пистолет. Люсьен научил Елену стрелять, когда они жили в Бастилии, и она была неплохим стрелком — вряд ли промахнется. Нет… на земле не может быть места для них обоих — для нее и Гарри Роддни! В этом она теперь совершенно уверена.

Однако холодное отчаяние овладевало всем ее существом. И, когда она стучала в дверь, слабость подкрадывалась к ней, вызывая страшное головокружение.

Она почти жалела, что отпустила карету. Ей уже хотелось отказаться от мести, никогда не видеться с Гарри, вернуться к ложу больного Люсьена. Ведь маркиз на пороге смерти. Несмотря на чудовищность его поступка, она все же должна найти ему объяснение, ибо Люсьен по-своему талантлив, просто сейчас, когда он при смерти, его разум принимает извращенные формы. Но он был так добр к ней и столько для нее сделал! Сейчас он боролся с болью, и стойкость, с которой он ожидал приближения неумолимой кончины, вызывала у нее восхищение. Ей на самом деле не хотелось уезжать от него в это утро, однако он настоял. Сказал, что не сможет умереть спокойно, так и не узнав, что сталось с Гарри Роддни.

Она ожидала встретить здесь Снеллингов и была разочарована, когда увидела, как из-за дома появился незнакомый мужчина с полным розовым лицом и седыми курчавыми волосами. За ним с громким лаем семенила огромная дворняга.

Мужчина при виде красивой, хорошо одетой дамы учтиво коснулся своей шляпы. Когда Елена осведомилась о Снеллингах, он ответил, что мистер Снеллинг скончался и похоронен в прошлом году и что теперь смотрителем поместья сэра Гарри Роддни является он, Кейлеб Финч.

Елена, выслушав его, проговорила:

— Сэр Гарри прибудет сюда на встречу со мной в три часа. Я приехала пораньше и буду дожидаться его.

Мистер Финч отвесил низкий поклон, и его розовое лицо стало еще ярче. Похоже, приезд незнакомой дамы его обрадовал. Ведь он вел здесь одинокую жизнь, не видя никого, кроме своего сына. В поместье давно никто не приезжал, только управляющий сэра Гарри.

— С огромной радостью готов услужить вам, мэм… миледи… — взволнованно заверил он. — Дом не подготовлен к вашему приезду, но скоро все будет в порядке, миледи. Сейчас я пошлю сына на ферму… вон туда, за поле, и он доставит продукты. Ведь вашей светлости будет угодно отобедать — скоро полдень. Что предложить на обед вашей светлости? В погребе есть вина, но у меня нет ключа и…

— Вино может подождать до приезда сэра Гарри, — перебила Елена. — Я лишь немного перекушу. Только легкий завтрак. Однако я замерзла, а я знаю этот дом — если ставни закрыты, в нем сыро. Поэтому зажгите оба камина, вверху и внизу. Приготовьте большую спальню и примыкающую к ней комнату, которая окнами выходит на озеро.

— Слушаюсь, миледи… я немедленно все сделаю. Немедленно!

Славный мистер Финч внимательно смотрел на даму. Милосердный Боже, таких прекрасных черных глаз Кейлебу Финчу ни разу не доводилось видеть за всю свою жизнь! Очевидно, она очень хорошо знакома с домом. Кто же она? Вот чудеса! Он стремительно удалился, кликнул сына и приказал немедленно отпереть главные двери для ее светлости.

Дворняга, повиливая хвостом, боком подошла к Елене и попыталась лизнуть ей руку. Инстинктивно вздрогнув от прикосновения грязной шерсти собаки, Елена оттолкнула ее. Ей не хотелось сейчас выражения привязанности даже со стороны животного. Не хотелось испытывать какого бы то ни было нежного чувства. Ибо Фауна уже сполна испытала великую нежность… и все великодушие первой юной любви. А для Елены де Шартелье оставалось лишь чувство горечи и безжалостность, как для Гарри — поцелуй смерти. И, похоже, ее совершенно не волновало, что будет после.

В течение нескольких часов Пилларз полностью преобразился. Зловещего вида дом с закрытыми ставнями теперь стал приветливым, веселым жилищем, с окнами, открытыми солнечным лучам. В каминах весело трещали дрова. Кейлеб, который неплохо готовил, возился на кухне, выпекая булочки и поджаривая мясо. Весь дом был вымыт, убран и украшен цветами. Елена, без шляпки и накидки, в длинном облегающем платье из коричневого бархата с гофрированными воротничком и манжетами, прогуливалась по саду. Ее не напудренные волосы переливались в лучах яркого весеннего солнца.

Собирая цветы и укладывая их в корзину, она выглядела как обычная красивая девушка. С безупречным вкусом она расставила букеты в маленькой библиотеке и наверху, в большой комнате, выходящей окнами на озеро.

Со стороны она была похожа на самую счастливую молодую женщину на земле, украшающую эти комнаты перед свадьбой. Простодушная девственница, ожидающая своего возлюбленного… Немного волнуясь, она прохаживалась по библиотеке, нетерпеливо поглядывая на французские часы в позолоченной бронзе. Когда она в последний раз взглянула на них, стрелка показывала без четверти три. Если Гарри последует ее указанию, то будет здесь через пятнадцать минут. Если он вообще приедет…

Несмотря на неимоверные усилия, Елене не удавалось сохранять спокойствие, сердце трепетало в груди в предчувствии чего-то тяжелого. Она не находила в себе необходимой сейчас суровости и холодной жестокости. Время от времени ее нервы сдавали, и она дрожала, словно в лихорадке. Лицо смертельно бледнело под тонкими румянами, которыми она чуть тронула щеки. Ей хотелось никогда не подниматься по этой лестнице наверх и не видеть ту самую комнату, которую когда-то Фауна делила со своим возлюбленным. Ей стали ненавистны все воспоминания о сладости их взаимной страсти, когда полог той огромной кровати был раздвинут, ароматные дрова в камине превращались в пепел, а за окнами плавно кружили снежинки, покрывая нежным белым одеялом все вокруг. О Боже, если бы она тогда могла умереть, забыться вечным сном под мягким снежным покрывалом!!! Это Фауна издала сейчас жалобный стон. Гарри ожидала Фауна, невольница-квартеронка, а не Елена, создание Люсьена де Шартелье.

Она сказала себе, что должна побороть чувства и мысли, которые могли бы привести ее к поражению и не дать свершиться задуманному. Она понимала, что если сейчас допустит слабость под воздействием обаяния Гарри и сентиментальных воспоминаний о прошлом, то впоследствии вечно будет презирать себя.

Она не раз задавалась вопросом, как Гарри поздоровается с ней, каким именем назовет; сразу ли коснется прошлого и попросит прощения или снова будет начисто все отрицать. Этого она не знала и могла лишь строить догадки. За несколько минут до трех часов раздался цокот копыт. Подбежав к окну, она увидела желтую коляску, приближающуюся и дому, а в ней — стройную фигуру Гарри, управляющего красивой гнедой кобылой.

Кровь бросилась в голову Елене, ее щеки вспыхнули, сердце чуть не выпрыгнуло из груди. Угрюмым, мстительным взглядом она наблюдала, как он подъезжает ближе и ближе… неумолимо приближаясь к своему роковому часу. Вся жалость и нежность покинули ее. И, охваченная единственно желанием отомстить, Фауна, так подло покинутая и преданная когда-то, поспешила навстречу Гарри.

Глава 29

Весь день и вечер, последовавшие за появлением Гарри, прошли для Елены в предчувствии надвигающегося рокового конца.

Ей казалось, что она все время слышит зловещую первобытную мелодию, которая была знакома ей еще в краале дедушкиной деревни, спрятавшейся в дебрях африканских болот. Ей слышалась мерная неумолкаемая дробь барабанов-тамтамов ее далекой родины. Эта мелодия преследовала ее еще в детстве и отрочестве и теперь слышалась так же отчетливо, как биение крови в висках. Частица африканской крови, первобытной, страстной и непреклонной, присутствовала в ней, напоминая о себе. Теперь эта мелодия усилилась до неистового крещендо. В ней потонули все остальные звуки, все гармоничные и нежные мелодии цивилизации. Она перекрывала пронзительные крики дроздов, гнездившихся на ветвях высоких деревьев, стоны водоплавающих птиц в сиреневом тумане над озером. Наступали сумерки. Нескончаемая мелодия далекой родины заглушала скрип ворот, звон бокалов, серебра и изысканного китайского фарфора, когда Кейлеб накрывал на стол и откупоривал бутылку терпкого вина, выбранного Гарри. Елена переоделась к ужину и теперь была не в платье из коричневого бархата, в котором выглядела простой юной девушкой, а в более изысканном, элегантном одеянии из черного бархата, украшенном драгоценностями. Ее лицо было мертвенно-бледным. Даже постоянно розовые губы побледнели. Взгляд под пушистыми длинными ресницами стал сумрачно-печальным. Она расчесала волосы, и теперь они золотистым облаком ниспадали на ее талию.

Когда Гарри вошел в библиотеку и увидел ее, что-то в ее внешности заставило его вздрогнуть. Она была мало похожа на элегантную, всю в бриллиантах маркизу де Шартелье, к которой он так привык. Она была, как всегда, восхитительна, но все же некоторая суровость во всем ее облике придавала ей какую-то новую и необычную таинственность. Он не ожидал увидеть ее такой. Он предполагал встретиться с блестящей чувственной Еленой, готовой кинуться в его объятия. Он желал неистового огня, вскипающего подо льдом. А эта удивительная незнакомка, без тени улыбки на лице, заставляла его чувствовать некоторую робость.

Именно так ощущал себя Гарри с момента приезда в Пилларз. Хотя он несказанно обрадовался и был очарован молодой красавицей, ожидающей его приезда в теплом, напоенном солнцем доме, полном цветов. Он боялся, что застанет Пилларз наводненным призраками и погруженным в могильный холод. И посмеялся над своими дурными предчувствиями.

— Вначале я не мог понять, почему вы пожелали встретиться со мной здесь, — сказал он Елене, — но сейчас мне очень нравится этот дом. Он кажется мне приятным, впрочем, как и любой другой, где мы были бы совершенно одни и никто не нарушал бы наш покой.

Она улыбнулась ему той загадочной улыбкой, которая никогда не переставала интриговать его. Гарри пребывал в превосходном расположении духа, был взволнован, как мальчишка, стараясь понравиться ей; пылкий, великодушный, полный жизненных сил и веселья.

Он привез ей огромную позолоченную корзину прекрасных цветов, конфеты в изысканных бонбоньерках, перевязанных лентами, большую корзину с лакомствами, которых, как он знал, нельзя будет найти в этом заброшенном уголке Эссекса. И много других подарков он возложил к ее ногам, а затем, покрывая страстными поцелуями ее руки, повел себя так, словно весь мир вокруг не существовал.

Его поведение, которое при других обстоятельствах очаровало бы любую женщину, одновременно и поразило и привело в гнев Елену. Он показался ей чудовищно дерзким. Ее сердце ожесточилось против этого пылкого молодого красавца, несмотря на его щедрые знаки внимания. Да как он смел вести себя с ней подобным образом, с негодованием думала она. И даже здесь, в этом доме, где он подло бросил ее, обрекая на ужасную судьбу, он не произнес ни единого слова раскаяния! У него совершенно нет совести! И этот грех она не могла простить, эту его почти сумасшедшую попытку зачеркнуть прошлое; эту игру в настоящее время, на которой он так упорно настаивал. Когда она наблюдала за ним и слушала его — а он изливал на нее целый поток слов о том, какую радость испытывает от возможности увидеться с ней, какой не имеющей себе равных любовью пылает, — она решила, что поняла его. Воспоминания о Фауне и прошлом для него равны признанию, а это испортило бы ему все. Ведь для него куда удобнее жить настоящим и ощущать себя признанным любовником маркизы де Шартелье. Кроме всего прочего, он оказался и трусом. Ибо не желал лицом к лицу встретиться с неприятной правдой, особенно если эта правда вредила ему самому.

Итак, часы их свидания проносились, не принося взаимопонимания и гармонии, не считая того, что никто из них не мог бы отрицать страшного и мощного магнетизма желания, охватившего их.

До наступления темноты Гарри настоял на том, чтобы Елена закуталась в меховой плащ и они спустились к озеру. Сейчас оно казалось пурпурным и блестело, словно металл. В нем отражались хрупкие березки. Две чомги[52] стремительно скользнули по водной глади и тут же исчезли. Совсем близко росли красивые буки. Пастбище, простирающееся за озером, лежало в полнейшем спокойствии и тишине.

— Весна придает этому месту особое очарование, — произнес Гарри, обнимая Елену за талию и привлекая к себе. — А вы, возлюбленная моя, околдовываете Пилларз еще сильнее, чем весна. И с каждым часом я все больше радуюсь, что мы оказались именно здесь.

Она прищурилась и промолчала. Какой-то частью своего существа она ощущала полную опустошенность и безнадежное желание того, что никогда не может сбыться: чтобы она была не Фауной и не Еленой, а обыкновенной деревенской девушкой и стояла бы здесь на берегу с простым парнем. Гарри продолжал говорить, какое-то нервное волнение побуждало его к этому, хотя он не знал, насколько далек от понимания реальности.

— А когда впервые вам в голову пришла эта мысль? Кто рассказал вам об имении Пилларз? — настойчиво спрашивал он.

Она гневно отстранила его руку.

— Вам же прекрасно известно об этом, Гарри, — проговорила она и смерила его суровым взглядом.

Он был без парика, его пышные волосы, завязанные сзади, выглядели естественно, как ей нравилось когда-то. Он был одет в свои любимые цвета и знал, что такие наряды очень идут ему — прекрасно сшитый зеленый камзол с высоким стоячим воротником и большими карманами, панталоны до колен и шелковые чулки (Гарри по праву гордился своими прекрасными стройными ногами). О, до чего же он красив, да, он очаровательнее любого мужчины, которого когда-либо видела Елена. Ей встречались мужчины умнее, богаче и намного выше по положению в обществе. Но ни у кого из них не было таких глаз, то серьезных, то безудержно веселых, которые обладали таинственной способностью затрагивать ее сердечные струны. «Да, — с горечью размышляла она, — сегодня ночью моим чувствам предстоит серьезная проверка…» Однако эта притворная невинность, молчаливый отказ признать прошлые грехи убивали в ней жалость, которую она могла бы почувствовать к нему. В этот роковой час она могла ощущать лишь жалость к себе, и то не настолько сильную, чтобы изменить свои намерения.

— Вот вы молчите… а я все время болтаю, — внезапно проговорил Гарри. — Я спросил, откуда вы знаете об имении Пилларз?

— А я ответила, что вам известно это, — гневно отозвалась она.

Он в задумчивости тронул себя за ухо, затем пожал плечами и рассмеялся.

— О да, теперь я вспоминаю, — произнес он, решив, что, должно быть, он сам рассказал ей когда-то об этом поместье. Однако он не понимал, чем вызвал такое раздражение. Если бы перед ним не была его прекрасная Елена, то он мог бы упрекнуть ее в скверном характере и плохом настроении. Но даже если и так, то от этого она становилась более земной, более близкой. Он снова попытался обнять ее. — Вы озябли? Может, нам стоит вернуться в дом?

Она молча шла рядом с ним.

Итак, он признался, что знал обо всем. Признал все и одновременно ничего; да как он может быть таким жестоким?! Это было выше ее понимания и только усиливало страстное желание отомстить за невинную девушку, вверившую в его руки свою жизнь.

Когда они входили в дом, освещенный мягким светом свечей, которые повсюду зажег Кейлеб, в ушах Елены опять зазвучала зловещая мелодия, возвещающая приближение трагедии. Она стиснула зубы и снова постаралась сдержать свои эмоции.

Гарри усадил ее в кресло и налил бокал вина. Затем поднес к губам свой.

— За мою любимую, — произнес он и выпил бокал до дна, а затем швырнул его в камин, где он разбился вдребезги. — Вы не могли бы поступить так же, — попросил он, — чтобы ничьи губы, кроме наших, больше не прикоснулись к бокалам, которые были у нас в руках, когда мы торжественно объявили о нашей любви.

Она сильно побледнела.

— Не могу. Вы делаете из них нечто святое. Это как причастие.

Он упал на колени, глядя на нее страстным взглядом.

— Елена, разве наша любовь не священна?!

Она старалась избегать его взгляда.

— Вы становитесь слишком серьезны, — прошептала она.

— А разве вы не хотите, чтобы я был именно таким? — изумленно спросил он. — Неужели вы проделали весь этот путь, удостоили меня такой великой чести и наслаждения по несерьезным причинам?

Внезапно она резко, с нервным смехом выпив вино, швырнула бокал в камин. Затем обвила его шею руками.

— Прекрасно. За ваше здоровье, возлюбленный мой! Да какая разница, священна ли или нечестива наша любовь? Я согласна с вами, ничьи губы не коснутся этих бокалов… а то, что произойдет ночью, никогда не повторится, в этом я торжественно клянусь.

Впервые за все время после его приезда она сама обняла его. Он чувствовал ее холодность, но, зная ее сдержанность, сложность натуры, воспринимал такое поведение как способ избавиться от обуревавшего ее смущения. Однако сейчас она стала мягкой и уступчивой. И он прошептал ей на ухо:

— Я никогда не понимал вас до конца, но я влюблен в вас, как, наверное, Парис был влюблен в Елену Троянскую. И я понимаю, почему тысячи мужчин сражались за обладание ею. О Елена, Елена, ну скажите же, что любовь, которую вы испытываете ко мне, не бесчестна!

— Какая разница? — спросила она и громко рассмеялась в его объятиях, гладя его волосы.

Он чувствовал, что тонет в бездонных озерах ее глаз. Никогда еще он не видел ее столь соблазнительной и дерзкой. Они долго не могли и не хотели разомкнуть объятия. Кейлеб постучал в дверь, но любовники не услышали стука, и он ушел. Немного спустя Гарри произнес:

— Вы сказали, что эта ночь не повторится снова. Вы сказали, что происшедшее не произойдет вновь. Это значит, что вы дарите мне лишь одну короткую ночь любви? Ах, Елена, мне бы не хотелось, чтобы было так. Я хочу обладать вами каждый день, каждый час! Я хочу, чтобы вы стали моей женой и оставались ею до тех пор, пока смерть не призовет нас к себе.

Слезы страсти и ярости текли из ее прекрасных глаз, но она снова рассмеялась.

— Почему же вы не сказали мне этих слов много лет назад?

Он решил, что она выражается символически, и ответил:

— Неужели вы еще не поняли, что я с самой первой секунды хотел любить вас и обладать вами? Дядя пригрозил мне, что порвет со мной навсегда, если я не откажусь от вас, — мне все равно. Если маркиз узнает, что вы провели эту ночь здесь, он, возможно, захочет пронзить меня шпагой — мне и это безразлично!

— Мой муж умирает, — хрипло проговорила она, отталкивая Гарри от себя. — Завтра, когда я вернусь, он, наверное, уже будет мертв, — добавила она скорее для себя.

Гарри встряхнул головой.

— Тогда я смогу законно и открыто положить себя, всю мою жизнь к вашим ногам.

Она, содрогнувшись, отвернулась от него. Завтра он будет мертв, подумала она. Нельзя допустить, чтоб он жил. Но сила страсти к нему пугала ее. И она произнесла:

— Прикажите вашему слуге принести нам еду. Уже почти ночь.

Ужин был накрыт на овальном столе, стоящем напротив камина. Изысканный интимный ужин. Елена едва сознавала, что она ест, и ничего не пила. Гарри тоже почти ничего не ел. Он смотрел на ее очаровательное лицо и распущенные волосы, переливающиеся в свете свечи, стоящей в серебряном подсвечнике. Он рассматривал ее лицо и волосы, думая, что ее странные слова, должно быть, есть следствие ее любви к нему, и обожал ее еще больше за такое доказательство ее чувств. Он произнес:

— Более ста лет люди помнят стихи Бена Джонсона, а сегодня ночью они имеют особое значение для меня: «Выпей за меня своими глазами, а я выпью за тебя своими; или оставь поцелуй на кубке, и я не буду там искать вино».

Гнев Елены немного улегся. И она задумчиво проговорила:

— Известно, что эти красивые стихи посвящены Силии, возлюбленной Джонсона.

Глаза Гарри загорелись от восхищения ее познаниями.

— Я даже не знаю, что больше люблю в вас — вашу восхитительную женственность или вашу любовь к знаниям, свойственную ученому, которая делает вас неповторимой среди всех величайших женщин нашего времени, — проговорил он.

Елена молча поглаживала ножку своего пустого бокала и вспоминала те дни, когда она сидела у ног Люсьена в огромной библиотеке Бастилии, слушая его и постигая смысл наук. Она вспоминала долгие зимние вечера, когда море с грохотом билось о скалы и снег покрывал скульптуру плененной девушки на огромном каменном коне. Когда Люсьен впервые увидел Елену, он нашел в ней сходство с этой девушкой. «О Боже, как бы хотелось никогда не покидать Бастилию, остаться там в заточении, как монахине, и никогда не общаться с внешним миром! — с отчаянием думала она. — О Боже, как бы хотелось никогда не пускаться в это путешествие, из которого нельзя возвратиться!» Сейчас она осознала, что, когда Гарри умрет, ей останется только умереть вместе с ним. Она никогда не вернется к Люсьену, даже если он все еще жив.

Она встала. Дрожь пронизывала ее с головы до ног. Гарри тоже поднялся из-за стола и со взволнованным видом подошел к ней.

— Вам нездоровится, любовь моя? Что с вами?

— О Гарри, — произнесла она голосом девушки с разбитым сердцем, обвила руками его шею и горько зарыдала. В это мгновение он любил ее сильнее всего на свете и был полностью порабощен ею, ибо сейчас рядом с ним плакала земная женщина, а не богиня, прикоснуться к которой он всегда боялся. Он подхватил ее на руки и, покрывая поцелуями ее влажное от слез лицо, понес наверх, в приготовленную для них комнату, где ярко горели свечи, а воздух был напоен ароматом цветущей сирени.

Когда он положил Елену на подушки, не веданное доселе странное состояние пришло к нему. Он коснулся ладонью своего горячего лба и почувствовал себя так, словно кто-то дотронулся до него холодными как лед пальцами. И тут весь жар, вся страсть на мгновение покинули его тело. Нахмурившись, он огляделся вокруг. Что же он вспомнил в этой комнате? Боль запульсировала в его висках; такая же боль и раньше приступами донимала его всякий раз, когда он начинал рыться в туманных воспоминаниях, напрягая свой потревоженный страшным ударом мозг. Сейчас он пытался что-то вспомнить. И это что-то было такое знакомое, близкое… эта роскошная постель в отблесках горящего камина и лежащая на ней полуобнаженная девушка в облаке золотисто-рыжих волос…

Елена перестала плакать. Сейчас она снова стала хозяйкой себе и пристально, возмущенно и подозрительно смотрела на него.

— Что случилось? — спросила она мрачно.

— Эта комната… — пробормотал он. — Мы с вами были здесь прежде.

— Наконец-то вы признали это!

Но он был по-прежнему вне реальности. И ответил совершенно невпопад:

— Да, да, конечно, эта ночь была предопределена.

— Значит, вы снова предадите меня! — вырвалось у нее с неистовством.

— Бог свидетель, что я никогда не предавал и не предам вас, даже в иной жизни, ибо я слишком сильно люблю вас.

Она отстранилась от него, белая как мел; огромные глаза смотрели обвиняюще.

— О Гарри, Гарри Роддни, и это все, что вы хотели бы сказать мне? — вскричала она.

Его недоумение возрастало все больше и больше. Он почувствовал, как в комнате нарастает зловещая атмосфера, напрочь отодвигая тот миг, который должен был стать самым значительным в его жизни. Внезапно он склонился над ней и с таким неистовством впился ей в губы, что прикусил их. И произнес:

— Давайте оставим все слова. Это невыносимо.

Он вышел из комнаты. Она уткнулась лицом в подушку, кулаки ее сжались, все тело содрогалось в конвульсиях. Значит, он по-прежнему хочет заставить ее забыть о том, что когда-то произошло между ними! Что ж, теперь она твердо знала, что это конец, хотя всего лишь несколько минут назад, упади он ей в ноги, умоляя о прощении, она, возможно, смягчилась бы и простила его.

Значит, он должен сейчас умереть…

Когда Гарри вернулся в комнату, она была погружена в темноту. Елена лежала, как когда-то лежала та девушка, Фауна, бледная и беззащитная на этой огромной постели. Но под подушкой ее рука сжимала холодный металл пистолета. Однако Гарри ничего не видел вокруг, и ничто не волновало его. Сейчас он ощущал кульминацию долгих месяцев нетерпеливого страстного ожидания. И мир вокруг него исчез. Сейчас он чувствовал лишь одно — наслаждение и экстаз. Но, когда он попытался обнять и приласкать ее, она резко оттолкнула его и дрожащими пальцами зажгла свечу, чтобы он смог видеть ее лицо.

— Все кончено, — проговорила она. — Я больше не буду твоею, а ты — моим. Сейчас, Гарри, ты заплатишь свой долг. Но не мне, Елене, а Фауне, невольнице.

Он потрясенно уставился на ее красивое лицо, искаженное гневом. Она соскочила с постели и накинула на себя бархатный халат. Он тоже встал, пристально смотря на нее. Фауна. Почему она назвала это имя? Ведь он слышал его в туманном прошлом, когда лежал в этом доме почти при смерти четыре года назад. Да, он лежал в этой самой комнате! Тогда ему рассказали, что перед покушением на него с ним была здесь девушка по имени Фауна. Он еще подумал, до чего странное и таинственное имя, но впоследствии совершенно забыл о нем.

Он продолжал смотреть на Елену недоумевающим взглядом, заметив, что ее настроение полностью переменилось, и никак не мог объяснить себе это.

— Не понимаю… — начал он.

Но она уже наслышалась предостаточно и перебила его. Снова ее слух переполняла первобытная, дикая музыка, а сейчас она зазвучала с такой мощью, что в ней потонули все остальные звуки, даже голос Гарри. Она выхватила пистолет и, словно в безумии, выстрелила. Однако рука ее дрожала от волнения и едва держала оружие. Она услышала глухой выстрел и увидела, как ее возлюбленный пошатнулся и рухнул на пол. Она тут же отбросила дымящийся пистолет и упала на колени подле Гарри. Сразу же забыв все, что так долго и хладнокровно планировала, она вскрикнула:

— Гарри, о Боже, Гарри!..

Она приподняла его тело. Из правой брови Гарри струилась кровь. Елена начала вытирать ее, содрогаясь в безумном плаче. Он приоткрыл глаза, и она увидела, что пуля лишь разорвала кожу, рана была неглубокой. Она все повторяла:

— Гарри, о Гарри!

Гарри же казалось, словно он медленно выходит из темной пещеры, где пряталось чувство времени, таилась память. Пуля едва не угодила в жизненно важный центр, но прочертила лишь царапину на шраме, полученном им четыре года назад. Оглушительный грохот выстрела, казалось, расколол ему голову и на мгновение погасил свет. Но сейчас, когда свет вновь зажегся, все существо Гарри потрясли ярчайшие воспоминания. Время для него не только остановилось — годы вернулись назад. Внезапно Елена увидела на его лице улыбку, ту самую, лукавую мальчишескую улыбку; он протянул руку и коснулся ее щеки.

— Фауна, — произнес он. — Фауна, дорогая моя, почему ты решила убить меня? И как к тебе попал один из моих пистолетов?

У нее перехватило дыхание. Она оцепенела и лишилась дара речи. Дикая, первобытная мелодия, еще недавно звучавшая в ней, постепенно затухала. Звук барабанов становился все тише и слабее. Сердце забилось в обычном ритме. Она увидела, как Гарри поднялся с пола, немного пошатываясь, подошел к кровати и сел на ее край. Елена устремилась к комоду, достала оттуда полотенце и перевязала рану на его лбу. Однако она по-прежнему не произносила ни слова. И тогда заговорил Гарри:

— Ты ведь не хотела этого делать, правда? Ну конечно же, ты не хотела! Не пугайся, это всего лишь царапина. А если тебе нехорошо от вида крови, то позови ко мне Марту.

Потрясенная, она поднесла руки ко рту и прошептала:

— Марту?

Теперь Гарри смотрел на нее ошеломленно. Держась за полотенце, которым был перевязан его лоб, он нахмурился.

— Должен тебе сказать, малышка, что я чувствую себя отвратительно. С моей головой творится что-то странное. Безусловно, это потрясение вывело меня из равновесия. Я немного полежу, пока не пройдет слабость, ладно? Пожалуйста, открой окно. Тут так жарко. Скажи, а снег все еще идет?

Мурашки пробежали по спине Елены. Все ее тело содрогалось. Он ведь говорил так, словно сейчас они были вместе, как тогда, в прошлом! И совершенно привычно, буднично он произносил ее имя: Фауна. Он заговорил о Снеллингах… которых давно уже нет здесь; и о снеге, который падал тогда, в ту зимнюю ночь, когда они были тут вдвоем. Он говорил так, словно не знал, что сейчас май и что она — Елена де Шартелье.

Это было необыкновенным потрясением для нее. Одно она чувствовала совершенно явственно — огромное облегчение, что он не упал замертво к ее ногам, что замысел ее рухнул. Он остался лежать на кровати, смежив веки, а она выбежала в коридор и громким голосом позвала Кейлеба.

— Немедленно приведите врача! Произошел несчастный случай! — задыхаясь, сказала она изумленному смотрителю.

— О Господи, миледи! Я немедленно оседлаю лошадь и пошлю Тома в деревню, — испуганно проговорил Кейлеб.

И вот уже во второй раз Ангус Нокс, врач-шотландец, живущий по соседству, прибыл на помощь пострадавшему сэру Гарри Роддни. Однако на сей раз ему не пришлось извлекать пулю из его головы, он просто наложил повязку на небольшую царапину, которая постепенно перестала кровоточить.

Елена, к этому времени полностью одетая, не представилась врачу, не открыла, кто она на самом деле. И старый доктор принял как само собой разумеющееся, что она — очередная любовница молодого Роддни. Хотя она поразительно красива и говорит необычайно властно и интеллигентно, подумалось врачу.

— Сейчас Гарри пребывает в состоянии глубокого сна, что пойдет ему только на пользу, ибо он проснется значительно посвежевшим, — заявил мистер Нокс.

Затем внизу, в библиотеке, сидя за стаканчиком вина, старый врач поведал Елене всю правду о Гарри и о том, почему эта правда была сокрыта от нее.

Нокс в подробностях рассказал и о покушении на Гарри четыре года назад, и о приезде в Пилларз генерала с супругой. Затем поведал о длительном недуге Гарри.

— Увы, несчастные генерал и его молодая жена вскоре скончались. И это очень жаль, особенно потому, что сэр Артур не дожил до того времени, когда смог бы увидеть огромную перемену в образе жизни его племянника. Я несколько раз списывался с мистером Уилберсоном, который сообщил мне, что мой молодой пациент вступил в Ост-Индскую компанию, исправился и сделал головокружительную карьеру.

Елена слушала старика, затаив дыхание. И с каждым новым словом доктора ее возбуждение и изумление усиливались. Наконец она воскликнула с чувством:

— Так, значит, сэр Гарри все эти годы страдал от потери памяти! И он ничего не помнил из того, что случилось с ним до того злополучного выстрела?

— Совершенно верно, совсем ничего. Продолжительное время он был чрезвычайно подавлен и даже намеревался покончить с собой. В общем, мы опасались, что с ним может случиться непоправимое. Но мистер Уилберсон заново вдохнул в него волю к жизни… ну, а впоследствии жизнестойкость и природный ум Гарри пришли к нему на помощь и сделали свое дело.

— Он ничего не помнил… — прошептала Елена. — Он ничего не помнил обо мне…

— О вас? — переспросил Нокс, пристально глядя на нее.

И она ответила тихим, взволнованным голосом:

— Сэр, я была той рыжеволосой девушкой, которая находилась здесь с сэром Гарри, перед тем как на него напали.

Доктор прокашлялся.

— Полно, полно вам, — проговорил он, будучи человеком весьма благочестивым и не одобряющим подобных ситуаций.

Сердце Елены бешено заколотилось в груди. Постепенно ее охватила такая огромная радость, что она не могла сдерживать ее. Теперь она поняла все. Она поняла, как глубоко заблуждалась насчет своего любимого. Гарри не лицемерил и не пытался играть в трусливую, недостойную игру, не старался избежать последствий своего греха! Он не узнал ее. И он не совершал в прошлом низкого акта предательства! Это самое замечательное! Она понимала, что, скорее всего, стрелял в Гарри Мигель Лопес. Не случись этого, Гарри никогда бы не бросил ее.

А ведь она могла убить его!

— О Боже, Боже, смилуйся надо мною, — прошептала она.

И проговорила громко:

— Как вы думаете, сэр, когда он проснется, он вспомнит все?

— Вне всякого сомнения, ведь вы же сказали, что его разум обратился к прошлому, когда он пришел в себя от пули, которая, как вы сказали… случайно попала в него сегодня ночью, — ответил Нокс, многозначительно кашлянув.

Елена кивнула. Слезы катились по ее щекам.

Затем она сказала доктору, что желает остаться у постели Гарри до его пробуждения на случай, если ему понадобится уход. Однако, когда ранним утром молодой человек открыл глаза, он выглядел на удивление здоровым, его даже не мучила головная боль. Он увидел Елену, сидящую подле постели в коричневом бархатном платье, с волосами, связанными на затылке лентой, и взглянул на ее лицо, бледное, но бесконечно ласковое.

— Фауна! — прошептал он.

Это имя, всегда означавшее для нее ужас и страдания, теперь прозвучало как нечто волшебное. А как он произнес его, как смотрел на нее… это снимало с него любую вину и возводило его обратно на пьедестал!

— Гарри, о Гарри, любовь моя, — промолвила она и упала на колени, уткнувшись головою в его грудь.

Он нежно обнял ее, но снова пришел в смятение.

— Почему же я назвал тебя так? Я ведь знаю, что ты также и Елена. О, великий Боже, что же это значит? Ведь ты же не Фауна, а маркиза де Шартелье!

— Я и то и другое, — проговорила она. — И обе эти женщины беспредельно любят тебя и просят у тебя прощения за то, что сомневались в тебе. О Гарри, я никогда не смогу простить себя! Ведь я могла отнять у тебя жизнь, которая для меня намного дороже моей собственной!

Он покачал головой и какое-то время лежал молча. Постепенно к нему вернулись и другие воспоминания, приведшие его в глубокое изумление.

— Я страшно озадачен, — произнес он. — Умоляю, расскажи мне все!

Она поведала ему их историю, и, когда все прояснилось, мысли его обрели былую стройность. Хотя он по-прежнему с изумлением и восхищением смотрел на прекрасную поникшую головку, лежащую у него на груди.

— Фауна, — произнес он, словно не веря себе. — Фауна, невольница… и она стала самой выдающейся женщиной и женою Люсьена де Шартелье. Едва ли такое можно осознать до конца!

— И тем не менее это правда.

— Самая удивительная правда!

— Я должна была догадаться, что ты все это время не узнавал меня. А я… — Она запнулась, затем продолжала: — Я никогда не смогу простить себе те страдания, которые причинила тебе!

— Ты ведь ничего не знала. А я ничего не рассказал о себе. Почти все наши разговоры касались совершенно других вещей. Видишь ли, когда я впервые вернулся из Индии, я мало с кем говорил об этом несчастном случае и о своей болезни. Врачи запретили мне вспоминать о происшедшем, и я тоже считал, что для меня будет лучше жить настоящим и постараться полностью вычеркнуть прошлое из своей жизни.

Она взяла его руку и нежно поцеловала.

— Я люблю тебя, — нежно приговорила она.

— Это говорит Фауна, — произнес он.

Она подняла голову и посмотрела на него глазами, полными слез.

— Нет, это говорит Елена. У меня нет больше гордости. И я желаю служить тебе, как тогда, прежде!

— Полно тебе. С тех пор ты проделала долгий путь… и никогда не должна говорить мне это слово «служить». Это я должен быть твоим слугою, как и твоим возлюбленным. А тебе должно запомнить одно — больше никогда, никогда в жизни с тобой не случится того, что тебе довелось пережить со мной.

— Теперь я знаю это.

— А я знаю, что бесконечно люблю тебя и желаю лишь одного — чтобы ты стала моей обожаемой женой.

— Разве ты можешь жениться на квартеронке? — тихо напомнила она.

Он взял Елену за подбородок и приподнял ее лицо.

— Эта квартеронка — моя любовь. Я желал ее задолго до того, как был поражен ослепительным взглядом прекрасной Елены.

— Какие чудесные слова, — прошептала она.

— Но что же теперь? — сказал он. — Ведь моя Фауна остается Еленой, женой де Шартелье.

— Люсьену недолго осталось пребывать на этом свете, — со вздохом промолвила она.

— Так, значит, ты станешь моей законной женой!

— Нет, Гарри, — проговорила она прерывающимся голосом. — С такою кровью, как моя, я не должна иметь от тебя детей.

— Это единственное в тебе, на что я не желаю обращать внимание, и требую, чтобы ты забыла об этом, — решительно произнес он. — Состав крови вообще не имеет никакого значения. Я люблю тебя, и ты всегда будешь со мной. Ты уже попыталась однажды убить меня. Неужели ты снова захочешь меня убить?

Она порывисто обняла его, покрывая страстными поцелуями.

— Гарри, не напоминай, у меня в жилах кровь стынет, когда я думаю об этом!

И впервые легкая улыбка появилась на губах Гарри.

— Знаешь что, моя самая прекрасная и умная Елена: одному никогда не станет учить тебя Гарри Роддни — это хорошо стрелять.

Теперь и она улыбнулась.

— Поверь, Люсьен сделал из меня отличного стрелка, — сказала она. — И уверяю тебя, я стреляю очень метко.

— Значит, я должен возблагодарить Небеса за то, что в моем случае тебе не удалось продемонстрировать это выдающееся умение.

Она склонила голову, и он открыл ей свои объятия.

— Ну иди же ко мне, дорогая… поцелуй меня, а затем прикажи доктору отправляться домой, ибо он больше мне не нужен. Мне хочется лишь одного — встретить этот восхитительный день наедине с тобой.

Внезапно тишину нарушил цокот копыт, раздавшийся во дворе. Звуки были настолько отчетливы, что Фауна поднялась с колен, подошла к окну и раздвинула занавеси. Солнце стояло уже высоко. Мириады мельчайших росинок искрились на ровных лужайках, а над деревьями прозрачной дымкой стлался легкий туман. Уже пробудились птицы, оглашая окрестности переливчатым пением. Озеро было покрыто еле заметной рябью. Елена увидела одинокого всадника, быстрым галопом скачущего по подъездной аллее. Она всмотрелась и узнала его. И тут же повернулась к постели.

— Это посланник, который прибыл ко мне, Гарри. Один из людей Люсьена.

— Узнай, что ему нужно, а затем возвращайся ко мне, — сонно проговорил Гарри и закрыл глаза. К нему пришел наконец покой, хотя он все еще никак не мог привыкнуть к чудесной перемене обстоятельств и его удивление от осознания того, что Фауна и Елена — одно и то же лицо, было нескончаемо.

Когда его возлюбленная вернулась, он увидел, что лицо ее помрачнело. В руке она держала письмо.

— Это письмо от доктора Суренна, он написал его сразу после полуночи, — промолвила она. — Я оставила ему адрес на случай непредвиденных обстоятельств.

— Маркиз?.. — вопросительно посмотрел на нее Гарри.

— Он умер.

На минуту воцарилось молчание, затем раздался тихий голос Гарри:

— С моей стороны было бы лицемерием сказать, что я опечален по поводу смерти Сатира, но честно могу заявить: «Да упокой Господь его душу».

Елена прикусила губу. Странная задумчивость появилась в ее восхитительных глазах. Она тоже не хотела лицемерно оплакивать Люсьена, но понимала, что ее великий наставник ушел навсегда и вместе с ним она лишилась неповторимого друга.

— Люсьен не верил в Бога, — взволнованно прошептала она, — временами мне казалось, что он вступил в сделку с самим дьяволом. Но он так много сделал для меня, и я не могу испытывать к нему иного чувства, кроме благодарности.

Гарри кивнул и произнес:

— Я тоже весьма уважаю его память.

Елена подошла к открытому окну и стала читать письмо. Прохладный утренний ветерок развевал ее локоны.

— Суренн пишет, что маркиз принял смерть храбро, даже шутил при этом. Он передал для меня послание. Оно весьма странное, но я понимаю его, как всегда понимала Люсьена.

— Что же он пишет?

— Он просит Суренна попрощаться с его женой. «Передайте ей мои сожаления о том, что я больше никогда не увижу ее, но все же я доволен, что не узнаю исхода ее поездки, ибо совершенно уверен, что испытал бы от этого глубочайшее разочарование».

— Что он хочет этим сказать? — спросил Гарри.

Она подошла к постели и опустила на него взгляд.

— Люсьен был странным, циничным, а временами даже по-садистски жестоким человеком, — задумчиво проговорила она. — И все же по отношению ко мне он всегда был очень добр, если не считать того, что не выносил, когда я становилась сентиментальной. Видишь ли, он подозревал, что вчера, приехав к тебе, я проявлю слабость. И это послание означает благодарность тому, что он не дожил до той минуты, когда смог бы увидеть, как я снова улыбаюсь тебе. Ему хотелось, чтобы я оставалась непреклонной в своей ненависти. Он был злым человеком, но одним из самых сильных его переживаний было, когда я забывала накормить его рыбок.

— Да, действительно странный субъект, — произнес Гарри, нахмурившись.

— Тем не менее, — добавила Елена, — он понимал ситуацию и то, что ему придется с ней смириться. Он даже мог бы предложить мне уйти от него из-за тебя. Странный, удивительный, непредсказуемый человек!

— Да упокой Господь его душу, — повторил Гарри.

— Мой великий наставник научил меня еще одному. Он доказал мне, что существует такая вещь, как любовь… любовь, которая не гибнет во все времена, и ни цинизм, ни жажда мести не могут подточить ее корни. Ведь если бы я принесла тебе настоящую гибель, Гарри, то я бы покончила и со своею жизнью тоже.

Он распростер объятия и произнес:

— Ради всего святого, не говори больше об этом.

Она долго смотрела на него своими бездонными глазами.

— Я так сильно люблю тебя, мой Гарри. И даже сейчас мне трудно осознать, что я свободна, что кошмар, связанный с прошлым, наконец закончился и все выяснилось.

Она снова взглянула на лужайки, окропленные росою, на свежее радостное сияние нового дня. Она думала о чуде: Гарри наконец навсегда стал ее возлюбленным — после всего, что произошло в прошлом. Возлюбленным, в котором она не сомневалась. Также она думала о циничном сморщенном старике, лежащем на смертном одре в своем огромном лондонском доме, совершенно одиноком, только с печальными свечами подле головы и в ногах. И она сказала:

— Гарри, дорогой, мне надо вернуться к себе. Мне придется очень многое сделать, и полагаю, что лучше нам какое-то время не встречаться.

Гарри оперся на локоть и тихо сказал:

— Позволь, я поеду с тобой… не запрещай мне видеть тебя, ибо я страшно боюсь, что ты снова исчезнешь надолго.

Она подошла поближе и взяла его за руку.

— Этому не бывать. Я твоя навеки. Но на какое-то время я должна остаться одна, чтобы отдать свой прощальный долг Люсьену, как и должно маркизе де Шартелье.

— Понимаю. Тогда я отправлюсь к дяде Джеймсу в Чизик и сообщу ему о кончине маркиза и о том, что намереваюсь жениться на тебе. Это наверняка безмерно обрадует его. Особенно если я скажу ему, что ты поедешь со мной в мою деловую поездку для Ост-Индской компании, о которой он так просил меня. Ведь для тебя не будет обременительно сопровождать меня в Индию, моя Фауна?

Она снова упала на колени у его постели и прижалась лицом к его груди.

— О, это имя, это имя!..

— Оно вырвалось у меня так естественно, любимая.

— Зови меня, как хочешь, — проговорила она. — Я отправлюсь с тобой в Индию, как только мы станем мужем и женой.

Они опять поцеловались, на этот раз скорее нежно, чем страстно. А спустя несколько минут услышали звук подъезжающей кареты. Елена поднялась на ноги.

— Это за мной. Суренн написал, что выслал карету сразу вслед за посланником. Он понимал, что я, получив печальное известие, незамедлительно отправлюсь в Лондон.

— Я сейчас оденусь и провожу тебя, — сказал Гарри. — Будь уверена, дорогая, что я совершенно оправился и чувствую себя превосходно. Пройдет немного времени, и я последую за тобой.

Они услышали голоса форейторов, доносившиеся со двора. Елена надела шляпку и накидку. Она была готова к роли, которую ей теперь нужно достойно и торжественно исполнить — в последний раз в качестве госпожи маркизы де Шартелье. И ей показалось сейчас, что перед нею предстала целая процессия из тех, кто предопределил драму ее прошлого или помог ей подготовиться к такой необычной судьбе.

Она словно наяву увидела перед собой смутные силуэты, как бы проходящие мимо нее, когда она спускалась вниз к ожидающей ее карете. Силуэты, которые скоро превратятся в туман, чтобы никогда не вернуться вновь.

Она видела О’Салливана, первого человека, который по-дружески обошелся с ней; Джорджа Памфри, слабовольного, но доброго, чей голос сейчас шептал ей: «Бедная Букашка… как они жестоко обращались с тобою!..» Но он улыбался ей, ибо наверняка понимал, что теперь она больше не будет униженной и несчастной. Ее защищала любовь Гарри Роддни. Прощайте, Памфри! Прощай, Генриетта, заплатившая такую дорогую цену за свою фантастическую прихоть; прощай, ужасная, отвратительная миссис Клак… прощай, бедняга Обри, несчастный самоубийца, жертва самого низкого поступка Люсьена. И прощай, Люсьен… прощай, Сатир, с присущим тебе удивительным сочетанием беспредельного ума и страшной жестокости… с изысканным вкусом и необычайно добрым отношением к ней! Ведь он тоже последовал за этими туманными призраками.

— Прощайте! — прошептала Елена.

Поднявшись в элегантную карету, она протянула руку в перчатке Гарри, который склонился над ней и галантно коснулся ее губами.

Его глаза пристально, с беспредельным обожанием смотрели на Елену. И воспоминание об этом взгляде возлюбленного не выходило из ее головы, вытеснив остальные воспоминания, пока карета стремительно увозила ее из имения Пилларз этим ярким весенним утром.

Часть II

НЕВЕСТА РОКА

Пролог

Угрожающий лай охотничьих собак эхом прокатывался по темному лесу, покрывающему долину Эйлсбери[53]. Свирепый ветер гнал над Чилтерн-Хиллз сумрачную гряду облаков, которые темной массой неслись по небу. Разразился внезапный ливень. Был октябрьский день 1836 года. Три часа пополудни. Охота, устроенная Дензилом, лордом Сен-Шевиотом, подходила к концу. Но даже сейчас собаки яростно наскакивали на загнанного, раненого и обессиленного оленя-самца. Жизнь постепенно покидала его, вытекая из многочисленных ран, нанесенных острыми зубами разъяренных псов.

Участникам охоты, устроенной его светлостью, этот день не принес особой радости, скорее, все были разочарованы. Царственное животное долго не давалось в руки, и только в последний час свора собак почуяла запах несчастного оленя и выманила его из убежища в густых зарослях.

Сен-Шевиоту не хотелось наблюдать за предсмертной агонией загнанного животного. Он пребывал в самом скверном расположении духа, и настроение его еще больше испортилось из-за ненастной погоды. Знакомые лорда, хорошо его знавшие, сторонились его, как чумы, когда он был в таком состоянии. Перешептываясь, они смотрели, как он разъезжал вокруг, беспрерывно пришпоривая своего жеребца, чьи бока были покрыты пеной и кровью. Они наблюдали, как лорд Сен-Шевиот, словно безумный, мчался прочь по заросшей колючим кустарником тропинке, ведущей из леса на Опушку. Затем он устремился на вершину холма, откуда виднелись смутные очертания замка Кадлингтон — загородной резиденции лорда.

Во всем Бакингемшире ни у кого не было такой устойчивой репутации отчаянного наездника, как у Сен-Шевиота… и такой жестокости, как у него. Он относился безжалостно не только к жеребцу. Дамы поговаривали, что ему совершенно все равно, кого загнать до разрыва сердца — лошадь или служанку, важно, чтобы они удовлетворили его прихоть. Да, лорд Сен-Шевиот имел весьма скверный характер. Однако сказочное богатство и старинный знатный титул делали его почетным гостем большинства гостиных Лондона и Бакингемшира.

Весь мокрый от дождя, Сен-Шевиот, злой как дьявол, пришпоривая жеребца, взбирался на крутой холм. Ему не терпелось добраться до замка, чтобы переодеться в сухое платье, отогреться у камина и пропустить стаканчик крепкого вина.

В сгущающихся сумерках фигуры человека и коня казались словно высеченными из камня на фоне мрачного грозового ландшафта.

Впечатляющая внешность тридцатилетнего аристократа притягивала и завораживала. Он был очень высок, строен и, несмотря на изящество, весьма широк в плечах. Утром, спеша на охоту, он забыл свою тирольскую шляпу, и теперь его длинные волосы, волнистые и пышные, цвета воронова крыла, намокли и прилипали к щекам и лбу. Его пронзительный ястребиный взор устремлялся вперед. Глаза налились кровью и яростью. Его гнев главным образом был следствием происшествия, имевшего место в Кадлингтоне прошлой ночью.

Замок был полон гостей, приглашенных Сен-Шевиотом на сегодняшнюю охоту. Среди них присутствовали и две женщины — жены охотников, приехавших к лорду отнюдь не из любви к нему, а из-за их готовности раболепно угодить хозяину, при этом насладиться его щедрым гостеприимством.

Одна из дам, леди Сибилла Форминстер — ее муж лорд Форминстер был приглашен главным образом потому, что слыл метким стрелком и дуэлянтом, — недавно привлекла внимание Сен-Шевиота.

Форминстеры только что поженились. Сибилла, сама великолепная наездница, была очень красивой женщиной с длинными золотистыми волосами и ярко-синими глазами. Помимо красоты она славилась своей добропорядочностью и бесконечной влюбленностью в молодого мужа.

Посещение Кадлингтона такой женщиной было для владельца замка необычным. Сен-Шевиот избегал женитьбы, а своих любовниц менял весьма часто, что было в порядке вещей для многих людей его круга. И вообще условности утомляли Сен-Шевиота.

Ночью он устроил пышный пир, и леди Форминстер сидела по правую руку от хозяина. Ее муж Джордж заметил, что Сен-Шевиот часто наклоняется к ней и что-то шепчет на ухо, отчего Сибилла явно чувствует себя неловко и почти ничего не ест и не пьет, краснеет и нервничает. Сен-Шевиот выпил больше, чем обычно, и внезапно воспылал страстью к светловолосой красавице. Джордж Форминстер угрюмо наблюдал за этим зрелищем, весьма сожалея о том, что привез жену в Кадлингтон, несмотря на то, что ожидалась великолепная охота, а гостеприимство было щедрым. Он недолюбливал Сен-Шевиота, но его привлекло сообщение о матером олене-пятилетке, какие сейчас были чрезвычайно редки в здешних местах.

Позже, когда оркестр заиграл тихую мелодию, а большинство гостей перешли в библиотеку, чтобы сыграть в карты, Сен-Шевиот застал Сибиллу в полном одиночестве в галерее, где она — любительница живописи — с любопытством рассматривала старинные портреты его предков. Их всех без исключения называли Черными Баронами, ибо у всех были волосы цвета воронова крыла и черные глаза, что унаследовал от своих предков и Сен-Шевиот.

Сибилла скромно и учтиво кивнула ему. Он выглядел ослепительно в темно-красном камзоле, атласном жилете с вышитыми цветами и шелковых панталонах, обтягивающих его стройные ноги. Очень скоро он намекнул ей, какие низменные желания овладели им. Поняв, что он сильно пьян, она попыталась ускользнуть от него. Но он грубо схватил ее и стиснул в пылких объятиях. Сибилла вырывалась и протестовала, однако, обезумевший от страсти и вина, он шептал:

— Я схожу с ума от белизны вашей кожи и красоты ваших волос! Уходите от Форминстера ко мне, и я положу к вашим ногам весь мир!

Он так дико смотрел на нее, что молодая женщина отчаянно закричала.

Джордж Форминстер услышал этот крик и поспешил на помощь супруге. Оба мужчины были превосходными фехтовальщиками, и оружие не замедлило появиться. Веселое, праздничное настроение вечера немедленно переменилось. Гости побросали карты. Мужчины кольцом обступили дуэлянтов в портретной галерее, наблюдая схватку между разъяренным мужем и Сен-Шевиотом.

Спустя несколько секунд несчастный Джордж Форминстер рухнул на пол, обливаясь кровью. Рана была серьезной, ибо шпага чуть не задела сердце. Сен-Шевиот оказался более сильным фехтовальщиком. Пьяный ли, трезвый ли, он умел обращаться со шпагой едва ли не с дьявольским проворством.

Когда рыдающая золотоволосая Сибилла склонилась над раненым мужем, она сразу потеряла для Сен-Шевиота всю свою привлекательность. Он больше не смотрел в ее сторону и был в ярости из-за того, что его втянули в шумный скандал. Ведь ему хотелось забавы, веселья, а не того, что произошло. Капли пота выступили на его лбу. Он поправил сбившийся во время схватки кружевной воротник и с досадой швырнул шпагу на пол. Испуганные слуги сразу же бросились ее поднимать. Затем лорд поклонился растерянным гостям, стоявшим вокруг с открытыми ртами.

— Веселью конец, — произнес он. — Отправляйтесь спать. Нам завтра рано вставать на охотничьи сборы.

Никто не возражал. Слово Сен-Шевиота было для собравшихся приказом, И все тут же разошлись.

Вскоре с этим эпизодом было покончено, никто не смел даже упоминать о нем. Из замка выехала карета Форминстеров, увозя бесчувственного Джорджа и его жену. С ними отправился личный врач Сен-Шевиота.

Однако воспоминания об этом прискорбном инциденте не давали покоя лорду и испортили ему весь день. Он ненавидел слабость в себе, как и в других. И гневался на себя за то, что выпил лишнего и оскорбил Сибиллу Форминстер. Эти маленькие глупые губки не стоили поцелуя… и того, что случилось потом, размышлял Сен-Шевиот. Да, неважно началась охота, намеченная на конец недели! К тому же общество теперь лишилось одного из лучших стрелков, ибо совершенно ясно, что Форминстер больше никогда не покажется в Кадлингтоне.

За свою жизнь Сен-Шевиот нажил врагов намного больше, чем друзей. Вокруг него ходили всевозможные нелицеприятные слухи, женщины его побаивались, однако мужчины находили весьма интересной личностью, да и многие дамы состязались друг с другом, добиваясь его расположения. Но тщетны были усилия выйти замуж за барона и стать хозяйкой Кадлингтона, самого большого и роскошного замка в Бакингемшире.

Огромный лес, окутанный пеленой проливного дождя, хмуро взирал на лорда, когда он, сбавив скорость, приблизился к вершине холма. Сквозь октябрьскую мглу его манили слабые огоньки, мерцающие в домике смотрителя. Сен-Шевиот больше не слышал из глубины леса звуков охотничьего рожка и яростной какофонии собачьей своры. Все вокруг было тихо. Лорд остановил коня, чтобы сделать глоток бренди из серебряной фляги. Он насквозь промок и дрожал от холода. Больше всего ему хотелось покинуть своих гостей, сесть в карету и умчаться в Лондон. Сейчас лучше всего было бы отправиться в «Уайтс»[54], расположиться там за карточным столом, а потом — поздний ужин с какой-нибудь симпатичной особой женского пола, покладистее, чем Сибилла Форминстер.

Безжалостный, пронизывающий до костей ветер с холодным дождем хлестал по лицу Сен-Шевиота. Он рукавом вытер глаза. Внезапно его жеребец попятился, негромко заржал и чуть не сбросил недоумевающего всадника с седла. Однако Дензилу удалось удержаться. Он зло обругал испуганное взмыленное животное, затем, пристально вглядевшись в серую пелену дождя, различил две фигуры: мужскую и женскую. Они, прижавшись друг к другу, обнимались под какими-то мешками, словно крестьяне, пытающиеся укрыться от бури. Должно быть, они скрывались в кустах и жеребец Сен-Шевиота испугался их внезапного появления из тумана.

— Какого черта вы оба здесь делаете? — гневно спросил его светлость.

Оба вздрогнули, сняли с голов тряпье, и барон смог получше разглядеть незнакомцев. Юноша не старше двадцати лет поддерживал девочку-горбунью, голова которой едва достигала его плеча. Однако одеты они были довольно прилично: юноша — в поношенные камзол и накидку, а горбунья — в плащ и шляпку. Но они так промокли и являли собой такой жалкий вид, что Сен-Шевиот, презрительно глядя на них сверху вниз, коротко рассмеялся.

— Не удивительно, что Аполлон чуть не обезумел при виде вас, я и сам еще ни разу не видел таких привидений, — хмыкнул он. — И что же вы, оборванцы, делаете в такую погоду здесь, на Кадлингтон-Хилл?

Юноша, приблизившись к всаднику, проговорил:

— Сэр, кто бы вы ни были, не надо оскорблять меня и мою сестру!

Он произнес эти слова с большим достоинством, что весьма удивило Сен-Шевиота, который, смахнув с лица капли дождя, посмотрел на незнакомцев повнимательнее. Теперь он заметил, что у молодого человека тонкое, красивое лицо с большими выразительными глазами; копна его каштановых волос была мокра от дождя и растрепана порывами ветра. Это были не крестьяне, а явно городские люди. Сен-Шевиот внезапно заинтересовался ими.

— Кто вы такие и что делаете в моих владениях? — осведомился он.

— Меня зовут Певерил Марш. А это моя сестра Элспет.

— Что вас привело сюда в такое ненастье? — снова спросил Дензил, переводя взгляд с юноши на горбунью, которая вдруг тихо застонала и лишилась чувств.

Юноша подхватил ее, положил на обочину дороги и опустился рядом на колени, вскричав:

— О, ради Бога! Элспет, сестра моя любимая!

Дензил нахмурился. Он догадался, что обморок не случаен. Несчастная девушка, судя по всему, была безнадежно больна. Барон ненавидел болезнь в любом ее проявлении, но даже он, человек отнюдь не жалостливый и не милосердный, не мог ускакать отсюда, оставив эту беспомощную пару во власти надвигающейся ночи. Тем более что буря усиливалась. И он, стараясь перекричать завывания ветра, громко спросил у юноши:

— Во имя Небес, ответьте, чем она больна? Почему вы оказались здесь?

— Моя сестра умирает, — хрипло произнес молодой человек, поднимая бледное лицо, залитое дождем и слезами. — О Боже, что я наделал, позволив ей покинуть Лондон и отправиться в столь долгий путь!

— К кому же вы направлялись?

— К миссис Инглби, сэр, из Уайтлиф.

— Из Уайтлиф? Так это же в миле отсюда, вниз по холму.

— Совершенно верно, сэр. Мы заблудились, и у нас нет денег на экипаж, поскольку почти все наши средства мы потратили, чтобы добраться из Лондона в Монкз-Рисборо.

— А кто это — миссис Инглби? Что-то я не слышал о ней.

— Это тетушка нашей матери, сэр, — объяснил юноша. — Оказалось, что она умерла в этом году, а мы не знали об этом. Ведь мы надеялись найти у нее кров. Узнав о ее смерти, мы отправились обратно пешком в надежде, что кто-нибудь подвезет нас. Но в этой чащобе заблудились и вот очутились здесь и, как видите, не можем идти дальше. Моя сестра на грани смерти.

Молодой человек добавил также, что Элспет уже очень давно больна, но была надежда, что сельский воздух подействует на нее благотворно, вот он и пустился с ней в столь дальний путь. Певерил рассказал, что он художник, однако почти не имеет возможности обнародовать свой талант, ибо является единственной опорой и поддержкой для несчастной семнадцатилетней сестры. Их родители умерли. И юноша стал подмастерьем у некоего изготовителя картинных рам в Чипсайде[55], чтобы хоть как-то заработать на жизнь.

Рассказ Марша утомил Сен-Шевиота, однако он сказал:

— Я пришлю моих людей с лошадью и повозкой, чтобы забрать вас отсюда. Ночь вы сможете провести в помещении для слуг. Однако, судя по виду вашей сестры, ей больше подошла бы могила, — жестоко пошутил он.

Юноша с возмущением смерил взглядом темную фигуру мужчины. Его щеки вспыхнули от гнева и отчаяния. Затем он снова повернулся к распростертому телу сестры. С беспредельной нежностью он развязал ленты ее шляпки. И Сен-Шевиот, все еще пристально разглядывающий девушку, вдруг увидел лицо изумительной красоты. Оно так не сочеталось с ее уродливой фигурой, что, если бы не горб, подумал милорд, девушка была бы просто сказочной красавицей. Он увидел ее огромные глаза и длинные золотистые локоны. Но лицо ее было бледно, как сама смерть, а губы совсем бескровны. Взгляд Сен-Шевиота никогда не пропускал женской красоты. К тому же, будучи суеверным, лорд испытывал болезненное пристрастие к приметам. Ведь коснуться горба — к удаче, это он часто слышал. И он соскочил с седла, склонился над лежащей девушкой и дотронулся до ее горба. Тут же она открыла свои бездонные глаза и пристально посмотрела ему в лицо. Ее взгляд был настолько необычным и глубоким, что по телу Сен-Шевиота побежали мурашки, а это крайне редко случалось с ним.

— Почему вы так смотрите на меня, бедняжка? — прошептал он.

— Судьба… — проговорила она слабым, дрожащим голоском. — Я знаю вашу судьбу, сэр… ведь я ясновидящая.

— Что она говорит? — резко повернулся Дензил к юноше.

Певерил, ласково глядя на сестру, ответил:

— Элспет обладает даром предвидения. Она всегда умела заглядывать в будущее.

Теперь Сен-Шевиот был заинтригован как никогда. Он совершенно забыл о дожде, ветре и холодной тьме октябрьского вечера. Им овладело эгоистическое желание узнать, что ждет его в будущем. И он встал на колени подле девушки.

— Расскажите мне, что вы видите! — требовательно сказал он голосом человека, привыкшего повелевать.

Но юный художник вмешался и храбро произнес:

— Сэр, боюсь, что моей сестре очень плохо. И я должен отвезти ее в теплое место.

— Всему свое время, — возразил Сен-Шевиот и, уставившись на несчастную своими черными глазами, снова потребовал: — Ну так что вам известно о моей судьбе?

— Элспет, с тобой все в порядке? — участливо спросил сестру юноша.

Она одарила его слабой, угасающей улыбкой, не переставая пристально смотреть на прекрасно одетого джентльмена, склонившегося над ней. Затем замогильным голосом обратилась к нему:

— Ваше имя… как вас зовут?

— Дензил Сен-Шевиот, барон Кадлингтонский, проживающий в замке Кадлингтон, — отозвался он.

— Сен-Шевиот, — глухо повторила она. — Черные Бароны…

Он с удивлением кивнул.

— Да, так нас называют.

— Вы еще не женаты, — продолжала она.

— Ей-Богу, вы правы, — проговорил барон и грубо рассмеялся. — По всей вероятности, так будет и впредь.

— Нет, — произнесла умирающая. Она с трудом села и указала на Сен-Шевиота пальцем. — Вы женитесь ровно через год, считая с этого дня. Я, обладающая даром предвидения, предсказываю вам этот брак. И то, что он будет связан с несчастьем. О, ужасно! — добавила она, содрогнувшись.

— Брак для мужчины всегда несчастье, — цинично проговорил Сен-Шевиот и усмехнулся собственной остроте.

— Да, да, ужасное несчастье, — повторила бедная девушка, дыша быстро и прерывисто. — Я вижу золотисто-рыжие волосы и фиалки. Да! Остерегайтесь золотисто-рыжих волос и фиалок, сэр… и черного Сен-Шевиота…

— Ну, ну, что еще? — снова пронзительно расхохотался Дензил. — Что значит вся эта чепуха насчет золотистых волос и фиалок?

Тут вмешался Певерил:

— Вы обязательно удостоверитесь, что все сказанное ею — правда. Элспет еще ни разу не ошибалась, а это, наверное, самое последнее предсказание в ее жизни. — Он запнулся и, упав на колени, залился горючими слезами, словно пытаясь согреть ими окоченевшие руки горбуньи.

И снова странная дрожь прошла по телу Сен-Шевиота. А может, и вправду эта девушка обладает даром предвидения? К тому же он слышал, что иногда умирающие точно предсказывают будущее. И снова коснулся горба девушки.

— На счастье, — проговорил он при этом.

Но юноша больше не слышал барона. Он зарыдал.

— Элспет, моя дорогая, дорогая, дорогая сестра! — восклицал он.

Тут лорд увидел, как голова девушки бессильно упала на грудь. Она умерла. Его сиятельство отпрянул и вернулся к своему коню.

— Я пришлю слуг, чтобы они помогли вам, — коротко проговорил он. — Ждите их здесь.

Юноша не ответил, он бросился на безжизненное тело сестры, твердя сквозь слезы ее имя.

Глава 1

Изо всех сил вонзив шпоры в бока коня, Сен-Шевиот направил животное на холм. Через некоторое время он подъезжал к кованым железным воротам, казавшимся призрачными в сгустившихся сумерках. В этот час, да еще в такое ненастье, почти ничего не было видно в огромном парке, окружающем замок. Двое привратников с факелами в руках устремились к воротам, чтобы отворить их хозяину. Поднявшись в седле, Сен-Шевиот бросил короткий приказ одному из слуг:

— Вон там, в нескольких ярдах внизу, на холме, ты найдешь парня… он чужеземец в этих местах… и его сестру, которая только что отдала Богу душу. Доставишь их в замок, и передай моему лакею, чтобы позаботился о них.

— Слушаюсь, милорд, — ответствовал слуга.

Миновав темную каштановую аллею, Сен-Шевиот поскакал дальше, едва не падая с коня при порывах ветра. Вскоре перед ним засверкали огни замка. Никогда еще он не подъезжал к дому с большей радостью. «Что за неудачная охота, — с досадой думал он, — и до чего адская погода! Весь конец недели — сплошное разочарование! Да, безусловно, следует как можно скорее уехать в Лондон, предоставив гостей самим себе».

Наконец он оказался у главного въезда в замок и громогласно окликнул конюших, которые кинулись к нему со всех сторон обширного двора. Свет факелов прорезал потемневшую от дождя лужайку перед домом.

Замок Кадлингтон был огромен и имел негостеприимный, даже зловещий вид, особенно в неистовом пурпурном отблеске сумрачного вечера, и все же, стоящий на вершине холма, сплошь заросшего густым, непроходимым лесом, он был великолепен. Напротив замка террасами спускались прекрасные сады. Из высоких окон открывался величественный вид на Бакингемширский лес.

Годфри, первый барон Кадлингтонский, выстроил этот замок для своей жены, француженки Маргариты, в стиле эпохи короля Якова[56]. В замке было двадцать четыре или двадцать пять спален и огромный вестибюль, окруженный музыкальной галереей. Позднее отец Дензила, Роланд Сен-Шевиот, имевший ужасный вкус, прибавил к замку крыло. Оно выступало из него, подобно какому-то чудовищному злокачественному образованию, нарушая красоту первоначального замысла, ибо было чрезмерно высоким, круглым, как башня, и напоминало ее по своей форме. Крыло выглядело гротескно, как иллюстрация к роману ужасов.

Внутренняя винтовая лестница вела на самый верх, в башенку, откуда можно было обозревать окрестности на много миль вокруг. Эта башенка имела своего рода историческое значение для Дензила.

Он, еще будучи ребенком, часто забирался туда, убегая от родителей или воспитателей. Иногда он держал в башенке пойманных им в западню диких животных. Однажды там обнаружили молодую служанку с разорванным горлом. Как и почему случилось это ужасное событие, узнать не удалось. После этого происшествия башню заперли, и она скоро пришла в негодность. Сейчас это место назвали бы прибежищем привидений. Дензил не раз намеревался снести крыло целиком, но какое-то нездоровое очарование этого архитектурного «нароста» удерживало его.

С наступлением темноты никто даже близко не подходил к башне. А окрестные жители относились к ней с суеверным страхом.

Однако в целом старый замок обладал изяществом и всеми достоинствами архитектуры своего века. И, безусловно, никто в Эйлсбери не мог похвалиться такими великолепными стенами в деревянных панелях и такими роскошными каминами. А две лестницы, которые, изгибаясь, вели на музыкальную галерею, были выполнены из красного дерева с изысканной замысловатой резьбой.

В течение двух последних веков Кадлингтон храбро бросал вызов яростным ветрам, налетающим с холмов, штормовым бурям и неистовым дождям. В суровые зимы имение лежало похороненным под толстым слоем снега. В это время покрытые льдом холмы были почти непроходимы, и тогда Дензил удалялся в Лондон или на роскошную виллу, которую снимал в Монте-Карло.

Однако весной и летом Кадлингтон сбрасывал с себя неприступную мрачность и расцветал красотой и великолепием. Замок выглядел очень мило и гостеприимно на фоне покрытых зеленью холмов, когда сады пестрели цветами и плодоносили свежими сочными фруктами. Это время Сен-Шевиот любил намного больше, чем позднюю осень, когда открывался охотничий сезон, но такие холодные, штормовые октябрьские дни, как сегодня, были очень редки.

Спустя несколько минут лорд окунулся в тепло и свет огромного вестибюля и, широко расставив ноги, встал у камина, в котором весело потрескивали дрова. Он снял перчатки и крикнул, чтобы принесли вина. Тут же появился молодой лакей, неся бокалы и графины. Напротив камина лежал огромный волкодав, настолько свирепый, что никто не осмеливался даже прикоснуться к нему. Это был любимец Сен-Шевиота. Собака поднялась и, дружелюбно помахивая хвостом, тяжеловесной походкой подошла к хозяину. Дензил взглянул на нее и похлопал по массивной голове.

— Хорошая собачка, хорошая, — проговорил он. — Куда же, черт возьми, все подевались? Замок словно вымер.

Сен-Шевиот чрезвычайно не любил оставаться в одиночестве даже на самое короткое время. Может быть, он питал отвращение к одиночеству подсознательно, ибо наедине с собой он имел довольно много возможностей для того, чтобы вспомнить, сколько зла совершил в своей жизни и скольких поступков ему следует стыдиться. Как бы то ни было, он любил компанию и впадал в прескверное расположение духа, оставаясь один. «Что ж, если особы женского пола сейчас отдыхают перед ужином, то пусть их отдыхают, — резонно решил он. — Может, после они станут повеселее».

Свирепый ветер и проливной дождь лютовали за окнами, а в Кадлингтоне было словно в каком-то ином мире, мире богатства и роскоши — огромного богатства рода Сен-Шевиотов. Просторный замок был буквально набит сокровищами. Очень многое досталось Дензилу от леди Маргариты, его бабки с французской стороны, которая была единственной наследницей своих родителей. Зал, где сейчас находился лорд, украшали изысканные гобелены баснословной цены. Восхитительные тяжелые занавеси из красной парчи на окнах были привезены из Парижа, висели здесь еще со времен первых баронов и никогда не заменялись. Некоторые легкомысленные детали их рисунков весьма забавляли и веселили Сен-Шевиота, увлекавшегося Парижем и его модами.

Однако красота, живопись, музыка — все эти прекрасные вещи в жизни Дензила являлись лишь своеобразным контрастом внутренней мрачности и порочности его души.

Ему нравилось устраивать в замке праздники, поскольку это давало возможность выставить напоказ богатство и могущество рода. Разговоры о его роскошных пирах ходили по всей Англии. Те, кто участвовал в этих пирах, впоследствии без устали рассказывали об их великолепии. Бесчисленные изысканные блюда подавались на золотой посуде и в редком китайском фарфоре с гербом Сен-Шевиотов: два орла с распростертыми крыльями, вцепившиеся друг в друга острыми клювами. Библиотека, расположенная в западном крыле замка, изобиловала редчайшими книгами в массивных красивых переплетах. Причем многие из этих книг, главным образом итальянских, были самого непристойного содержания. Однако Дензил не особенно любил читать, в отличие от своего отца.

Через несколько минут после прибытия хозяина весь замок засверкал светом ламп и свечей. Сам Сен-Шевиот, вымывшись и переодевшись, теперь восседал перед камином в небольшой восьмиугольной комнате, используемой им как личный кабинет, где он хранил документы и бумаги, всегда запертые на замок. Когда хозяин находился в кабинете, никто из слуг не осмеливался тревожить его. Вытянув перед собой ноги, подле которых лежала Альфа, любимый волкодав барона, Дензил маленькими глоточками смаковал горячий глинтвейн. Когда крепкий горячий напиток начал разливаться по его промерзшему телу, он почувствовал себя намного лучше, чем когда, промокший до нитки, добирался до замка.

Однако он не забыл о странном предсказании горбуньи, встреченной на дороге. Это предсказание не шло из его головы, преследуя, подобно призраку.

Женитьба… в течение года… остерегайтесь золотисто-рыжих волос и фиалок… и черного Сен-Шевиота… Кажется, так она говорила, размышлял Дензил. Что ж, он всегда был неравнодушен к блондинкам, а особенно к таким, у которых снежно-белая кожа и ярко-рыжие волосы. А что касается «черного Сен-Шевиота», то это более чем вероятно. За много веков в их роду не рождались блондины. Однако любопытно и странно, что совершенно незнакомая девушка из Лондона, некто Элспет Марш, знала о нем так много.

До встречи с Маршами Дензил намеревался этой же ночью выехать в Лондон. Теперь же он передумал, решив, что останется в замке, в тепле, и присоединится к своим гостям за ужином и карточной игрой. Однако сперва ему хотелось повидаться с Певерилом Маршем, узнать, почему такой с виду воспитанный и утонченный молодой человек попал в столь прискорбное положение. И как только этот вопрос возник в его голове, раздался стук в дверь и на пороге появился сам юноша.

— А, заходите же, мой друг, — проговорил Сен-Шевиот. — Встаньте-ка передо мной.

Певерил Марш медленно приблизился к нему. Барон не мог не поразиться легкой, грациозной походке юноши и удивительно красивым чертам его лица. Певерил был очень худым, с мертвенно бледным лицом и густыми каштановыми волосами, его огромные серые глаза сверкали, высокий лоб принадлежал явно мыслящему человеку. Глаза юноши были красны от слез.

— Вы что-нибудь ели? — осведомился Сен-Шевиот.

— Да, сэр, благодарю вас. Ваши слуги были очень внимательны. Моя сестра… — начал он, и голос его прервался.

— Так что же?

— Ее положили в пустой комнате для слуг и поставили зажженные свечи в ногах и изголовье — проговорил юноша почти шепотом. — Мне сказали, что завтра придет приходский священник, а могилу для нее выроют возле Кадлингтонской церкви.

— У вас есть знакомые или родственники? — спросил лорд.

Юноша пытался взять себя в руки. Несколько секунд он не мог говорить. Тогда барон строго сказал:

— Ну, полно вам, вы уже не ребенок! Неужели вы не можете держаться по-мужски?

Тогда Певерил Марш откинул голову назад и снова заговорил с тем достоинством, которое вначале так удивило Сен-Шевиота:

— Я не считаю, что веду себя немужественно, горюя по моей сестре, сэр. Она для меня была всем.

— Тьфу ты! — в сердцах произнес барон, не знающий вообще никакого чувства жалости. Ведь он попросил молодого человека зайти лишь из-за жгучего любопытства: действительно ли горбунья обладала даром предвидения? Он резко подтолкнул к Певерилу стоявшую на столе высокую кружку спиртного и потребовал, чтобы тот выпил.

— Это добрый горячий глинтвейн. Он укрепит ваши силы. Ну же, выпейте!

Певерил сделал несколько глотков, и его щеки немного порозовели.

— Ваша сестра была уродлива, и, наверное, для нее даже лучше лежать в могиле, — жестоко проговорил Сен-Шевиот. — У нее изумительной красоты лицо, однако с ее горбом ни один мужчина не женился бы на ней.

Певерил вздрогнул.

— У нее был я, ее брат, который всегда любил и защищал ее, — дрожащим от волнения голосом произнес он.

— Расскажите мне, кто вы, — потребовал барон.

— Да какое это имеет для вас значение, сэр? Почему бы мне не уйти туда, откуда я пришел?

— Вы сделаете так, как я вам сказал, — прикрикнул Сен-Шевиот.

Певерил Марш взглянул на своего благодетеля с удивлением. Он понял, что перед ним человек совершенно безжалостный и требующий от всех повиновения. Нельзя сказать, что поначалу Певерил счел лорда Сен-Шевиота дружелюбным или обаятельным человеком, но этой ночью молодой художник был погружен в свое горе и пребывал в отчаянии от безнадежности своего положения.

Потому и позволил этому энергичному, суровому аристократу взять над собою власть. Как того потребовал Сен-Шевиот, Певерил поведал ему свою историю.

Скоро ему исполнится двадцать. Пять лет назад его положение было совершенно иным. Они с сестрой жили с родителями в небольшом, но комфортабельном доме в Лондоне, в районе Холлоуэй, их отец был владельцем галантерейной лавки, мать была образованной женщиной более благородного происхождения, чем отец, и сама всему учила детей. Еще совсем крошкой Певерил проявил незаурядный талант к рисованию и карандашом, и кистью. В двенадцать лет он написал картину, изумившую родителей. Поэтому по желанию матери он получил образование в Сент-Полз-Скул[57], а также брал частные уроки живописи у старого итальянского художника, друга миссис Марш. Все благоприятствовало дальнейшему успеху Певерила. Единственная беда омрачала жизнь их семьи — уродство его младшей сестры Элспет. С ранних лет Певерил привык заботиться о ней. Брат и сестра были очень привязаны друг к другу.

Затем их семью постигла трагедия. Миссис Марш случайно заразилась какой-то неизлечимой болезнью, названия которой не знали даже врачи. Ее кончина в довольно молодые годы — в сорок один год — не только стала причиной безутешного горя ее детей, но и в корне изменила характер ее овдовевшего мужа. Он запил и забросил свое дело. Его сын, которого обучали только живописи, мало разбирался в торговле, хотя всячески старался хоть как-то удержать на плаву дело отца. Вскоре семья потерпела крах. Бедняга Уильям Марш в конце концов угодил в долговую тюрьму, где, протомившись полгода, скончался.

И вот в девятнадцать лет Певерил оказался бездомным и с горбатой сестрой на руках. Живопись и продажа картин давали лишь небольшие случайные заработки, поэтому юноша поступил на работу к мастеру по изготовлению картинных рам в Чипсайде. Брат с сестрой ютились в жалких меблированных комнатах. Певерил ясно понимал, что его больная и хрупкая сестра не перенесет еще одну зиму в городе. И он принял решение покинуть Лондон и отвезти Элспет в деревню, к тетке их матери, миссис Инглби, у которой они гостили раза два еще в счастливом, безоблачном детстве. Певерил был уверен, что тетушка позаботится об Элспет и позволит ей остаться в Уайтлифе, где на свежем воздухе девушка сможет восстановить свое угасающее здоровье.

— Как это было глупо с моей стороны! — проговорил юноша. — Ведь сперва надо было удостовериться, что тетушка еще жива. Но поскольку я не слышал о ее смерти, то счел само собой разумеющимся, что мы застанем ее дома в добром здравии.

А после все случилось так, как уже было рассказано Сен-Шевиоту. Неблизкий путь от Лондона до Монкз-Рисборо отнял у молодых людей все сэкономленные ими деньги; во время поездки Элспет совсем занемогла, а потом несчастные брат и сестра узнали, что миссис Инглби умерла и ее дом продан другим людям.

— Это я виноват, я ускорил смерть моей любимой сестры, — закончил свой рассказ Певерил.

— Чепуха! — грубо возразил ему барон. — Девушка уже была обречена, однако мне хотелось бы, чтобы вы рассказали о ее даре пророчества. Верно ли, что она действительна обладала таким сверхъестественным даром, или все, что я слышал, было бредом умирающей?

— Это не бред, — ответил Марш. — В ней развился этот дар еще в детстве. К примеру, она предсказывала мне, какие отметки я получу в школе по некоторым предметам. Увы, она также предсказала кончину нашей матери, но тогда ей никто не поверил.

— Значит, вы считаете, что, возможно, она права и я женюсь на женщине с золотисто-рыжими волосами… и в течение года… — произнес Сен-Шевиот, вставая и оглушительно смеясь.

— Совершенно верно, сэр. Так и будет.

Лорд облизнул губы.

— Посмотрим!

— Могу я теперь удалиться, сэр?

— Куда?

— Я больше не могу злоупотреблять вашим любезным гостеприимством.

— Вы не хотите остаться, чтобы увидеть, как тело вашей сестры предают земле?

Певерил пожал плечами.

— Да… безусловно, мне надо это сделать, но после…

— А после вы уедете в Лондон, чтобы там умирать с голоду?

— Если я могу работать ими, то не умру с голоду, сэр, — гордо произнес Певерил, показывая свои изящные, прекрасной формы руки.

Сен-Шевиот, сцепив руки за спиной, сердито посмотрел на юношу, который, хотя и был довольно высок, достигал ему лишь до плеча.

— Интересно, насколько вы искусны в живописи? — капризно растягивая слова, осведомился барон.

Певерил, похоже, не слышал его. Он смотрел в одну точку безжизненно-печальными, покрасневшими от слез глазами. У него не стало сестры, его единственной любви и заботы всей его жизни. Он не сможет изображать жизнь теперь, когда Элспет больше в ней не существует. Он страшился печального одиночества. Когда-то Элспет предсказала ему, что в юности он повстречает огромную любовь и обретет великое счастье. Но теперь это казалось почти невозможным… Да и сердце Певерила пока еще ни разу не забилось сильнее при виде какой-нибудь женщины. Ибо вся его любовь была обращена к сестре.

Громкий голос Сен-Шевиота вывел его из раздумий:

— Предположим, я оставлю вас здесь, в Кадлингтоне, и предоставлю вам все необходимое для того, чтобы вы написали мой портрет? Ибо настало время, чтобы мой портрет висел на этой стене, среди портретов моих предков… — И он сардонически засмеялся. Этот смех показался Певерилу скорее зловещим, чем веселым. Однако в Певериле пробудился художник, когда он внимательно рассмотрел внешность барона. Действительно… портрет лорда Сен-Шевиота должен быть написан яркими красками и на огромном полотне, в полный рост. — Ну что? — прогремел лорд.

— Я с удовольствием написал бы ваш портрет, сэр, — произнес Певерил, и его серые глаза смотрели на старшего собеседника с выражением спокойной, невозмутимой уверенности, что Сен-Шевиот нашел весьма забавным. Внезапные капризы всегда были его большим удовольствием. Посему не было ничего необычного в том, что он решил заказать портрет несчастному юноше, который находился в бедственном положении в начале карьеры художника.

— Итак, вы останетесь в замке, и время от времени я буду позировать вам, чтобы вы смогли написать мой портрет, — заявил лорд. — Кто знает, может, в вас скрыт гений? Посмотрим. Возьмите бумагу и цветные мелки, отправляйтесь в вестибюль и нарисуйте портрет кого-нибудь из моих гостей, неважно чей. А потом принесите его мне.

Певерил согласился с какой-то страстностью. Ибо в последние годы, работая в лавке, не имел ни времени, ни желания проявить свой талант. А тут ему захотелось доказать лорду Сен-Шевиоту, что он действительно настоящий художник.

Он отсутствовал час, во время которого барон немного вздремнул, разомлев от тепла камина и винных паров. Когда его светлость открыл глаза, то увидел стоящего рядом с ним юношу. Певерил с учтивым видом протянул ему листок бумаги — эскиз мужской головы, сделанный углем. Сен-Шевиот тут же узнал сэра Джеймса Барнетта — холостяка средних лет, приехавшего к нему в замок для участия в охоте. Отличительные черты лица Барнетта были переданы художником безошибочно: крупные широкие ноздри, продолговатое лицо, двойной подбородок, мешки под глазами и довольно безвольное выражение лица, очень напоминающее баранье. Сен-Шевиот разразился хохотом.

— Черт побери! Удивительное сходство! Да, теперь я вижу, что вы чрезвычайно талантливы, молодой человек. Портрет чертовски похож на этого болвана Джеймса, и если вам удастся так же хорошо изобразить лорда Шевиота, который перед вами — маслом и в полный рост, — то, уверяю вас, вам не придется больше голодать. Вы будете моим личным живописцем. Напишете также мой замок и парк.

Щеки Певерила покрылись румянцем, однако огонь триумфа недолго горел в его глазах. «Слишком поздно, — подумал он печально, — слишком поздно для Элспет, чье несчастное маленькое тело сейчас покоится в гробу». Певерил поник головой, но барон могучей рукой похлопал его по плечу.

— Держитесь молодцом! Я распоряжусь, чтобы вам выделили комнату в башне, повыше, там у вас будет много света. Поселитесь там. А когда я в следующий раз отправлюсь в Лондон, то возьму вас с собой. Там вы купите себе все необходимые краски и холсты, а затем вернетесь и основательно приступите к своей работе.

— Благодарю вас, сэр, — прошептал Певерил.

— Сперва похороните сестру, — безразличным тоном произнес Сен-Шевиот. — А вместе с ней похороните вашу меланхолию. Я не люблю вокруг себя печали и угрюмости! Теперь идите, съешьте чего-нибудь и отправляйтесь спать. Я и так провел с вами слишком много времени сегодня.

А ведь Певерил чуть было не отказался от сделанного ему предложения, хотя эта работа была для него важна, ведь он всегда мечтал стать настоящим художником. Но он никак не мог понять, почему ему не нравится этот человек, который так помог ему. Он ощущал что-то жестокое и бессердечное в Сен-Шевиоте. «Может быть, я просто очень впечатлителен и слишком близко к сердцу принял свое горе?» — печально подумал Певерил.

Итак, он решил остаться в замке и использовать этот неожиданный шанс, ниспосланный ему Небесами, хотя Певерилу больше казалось, что помощь пришла к нему от самого дьявола. Он учтиво поклонился и удалился. Однако не пошел пить и есть, а преклонил колена у безжизненного тела любимой сестры, чтобы помолиться за ее душу.

Глава 2

Наступил следующий, 1837 год. Ясным прохладным майским утром Елена, леди Роддни, сидя в своем будуаре, читала письмо. Еженедельная почта, доставляемая специальной каретой, только что прибыла в Пилларз. Сэр Гарри был на охоте недалеко от дома, в котором царили сейчас абсолютная тишина и покой, если не считать взрывов веселого звонкого смеха, заставших леди Роддни время от времени поднимать глаза от письма и улыбаться. Она словно смотрела сквозь стену смежной комнаты, где ее дочь Флер общалась с подружкой. И этот звонкий, как колокольчик, смех доставлял миледи несравненную радость.

Больше всего на свете она хотела счастья для своей дочери. С тех пор как восемнадцать лет назад, двадцать четвертого числа этого же месяца, родилась Флер, чета Роддни жила лишь одним: сделать жизнь дочери как можно красивее и счастливее. Они имели только одного ребенка, ибо роды у Елены прошли чрезвычайно сложно и она уже больше никогда не могла родить. Вообще-то она и не хотела иметь детей, опасаясь, что следующее поколение может унаследовать африканскую кровь. Тогда все чрезвычайно осложнилось бы. Не то чтобы Елене навсегда хотелось позабыть о прекрасной Африке, родине ее дедушки. Она никогда не забывала о ней. Просто она старалась искоренить все воспоминания о своем ужасном детстве и зловещих событиях, последовавших за ним. О тех страшных днях рабства, когда ее вместе с соплеменниками продали в неволю.

Гарри больше всего на свете хотел, чтобы она забыла о том периоде своей жизни. Теперь казалось, что такого вообще никогда не могло быть. Уже почти двадцать восемь лет она — любимая, обожаемая жена Гарри Роддни. Они счастливы вместе, и для них, похоже, не имеет значения, что первые десять лет их брак был бесплоден. Ведь так пожелала Елена. Но потом… на свет появилась Флер.

И сейчас, прислушиваясь к серебристому смеху дочери и зная, что Флер ангельски красива, нежна, послушна, хотя и унаследовала пылкий характер отца, Елена ни о чем не сожалела.

Флер родилась в тот же самый день, когда в Кенсингтонском дворце[58] появилась на свет еще одна маленькая девочка, великая Виктория, дочь герцога и герцогини Кент и племянница Вильгельма IV, которой судьбой было предначертано то, чего никто не мог даже вообразить.

Елена лишь наполовину прочитала письмо, написанное фиолетовыми чернилами и неровным почерком. Она немного устала и от письма, и от его автора, Долли, миссис Вир, двоюродной сестры Гарри. Это была напыщенная дама, заботящаяся только о деньгах и высоком положении в обществе. Она вышла замуж за Арчибальда Вира, богатого дельца много старше ее, весьма неодобрительно относящегося к ее способам тратить его деньги.

У них имелись дом в Найтсбридже, сын моложе Флер и две девятнадцатилетние сестры-близняшки, неимоверно толстые. Все дети, в отличие от их матери, были непроходимо глупы и бесцветны. Кузина Долли, с тех пор как ее брат женился на Елене, вдове знаменитого маркиза де Шартелье, проявляла себя как самая преданная подруга невестки. Она всячески приветствовала появление красивой и знаменитой маркизы в семье Роддни и пригласила к себе супружескую чету после их возвращения из Италии. Елена не возражала — она совершенно не собиралась полностью лишать Гарри его родственных связей. Вдобавок ко всему Арчибальд имел огромное влияние в Ост-Индской компании, где Гарри начинал свою карьеру делового человека и откуда уволился год назад.

Гарри весьма дружелюбно относился к Арчибальду, который характером и манерами часто напоминал ему названого дядюшку, Джеймса Уилберсона. И Елена терпела Долли, хотя та была страшной сплетницей и ее острый злой язычок часто отвращал от нее людей. Елена знала, что надо быть крайне осторожной, если собираешься повторить кому-нибудь рассказанное Долли.

Сквозь полузакрытые веки огромные бархатные глаза Елены лениво следили за белой лавиной облаков, медленно плывущих по ясному синему небу. Как же здесь покойно и тихо, если не считать звонкого смеха и веселой болтовни девочек в соседней комнате.

В такие минуты сердце Елены всегда наполнялось умиротворенностью. Однако сегодня по какой-то непонятной причине перед ней вновь появился призрак прошлого. Было бы слишком невероятно, если бы он однажды исчез навсегда и не нарушал время от времени ее покоя. Иногда она задавала себе беспощадный вопрос: кто из теперешних ее друзей не отвернулся бы от нее, если бы стало известно. Стало известно, что благородная леди Роддни родилась в африканском краале от белого отца и полукровки матери. Что эта светская дама — сказочно красивая квартеронка, в нежном возрасте проданная в рабство и ставшая собственностью порочной и жестокой особы по имени леди Памфри. И что, когда ее единственный друг лорд Памфри скончался, ей грозило еще более ужасное рабство, от которого она сбежала под защиту знаменитого молодого повесы и соблазнителя, сэра Гарри Роддни. Она не позволяла себе сейчас в подробностях вспоминать обо всем, что случилось с ней. Это было слишком мучительно! Даже несмотря на то, что чудовищное недоразумение с Гарри впоследствии счастливо разрешилось. Ведь она была продана снова, и на сей раз могущественному старому маркизу Люсьену де Шартелье. В его замке на побережье, известном под названием Бастилия, она нашла прибежище и прожила там несколько лет. Вся ее жизнь тогда претерпела огромные изменения. Люсьен занимался ее образованием, поднял из нищеты и горя. И она перестала быть несчастной квартеронкой, носившей когда-то имя Фауна. Она стала Еленой — это имя дал ей де Шартелье, через некоторое время ставший ее мужем.

Уже в качестве госпожи маркизы де Шартелье она отомстила обществу, которое когда-то презирало и мучило ее. Но, насколько ей было известно, ни одна живая душа не знала о той, другой, африканской крови, текущей в ее венах.

После смерти Люсьена она вышла замуж за своего бывшего возлюбленного, Гарри, и обрела с ним полное счастье, когда-то ускользнувшее от нее. Лондон воспринимал леди Роддни так, как когда-то воспринимал госпожу Маркизу. А Фауна, невольница квартеронка, ушла в небытие.

Сегодня, сидя в своем красивом будуаре и слыша смех дочери, Елена была обеспокоена не только призраками прошлого, но и мыслями о будущем Флер.

Девочке было всего семнадцать, но в те времена рано выходили замуж, и Елена с Гарри понимали, что настала пора подумать о муже для дочери.

Но кто достоин ее, спрашивала себя мать этим утром. Молодой Томас Куинли, сын их соседа сэра Дэвида Куинли, врача и ученого, симпатичный мальчик. Флер он нравился, и они часто катались верхом с ним и его сестрой. Но он был ей как брат… товарищ. Вивиан Локхарт — красивый дружелюбный юноша, способный проскакать многие мили из Хартфордшира, чтобы только увидеть ее. Но Флер заявила матери, что она никогда не примет предложения от молодого Вивиана.

Этим утром Елена размышляла и о том, кто же позаботится о Флер, которая до сих пор не замужем, когда умрут ее родители. Разумеется, думать о смерти было еще рано… однако все в руках Божьих. Конечно же, случись беда, об их дочери позаботится Долли. Однако Елена не очень-то доверяла кузине, чей образ жизни презирала. Нет, ей не хотелось бы, чтобы домом Флер когда-нибудь стал дом супругов Вир.

Еще был адвокат Гарри — Кейлеб Нонсил, личный советник сэра Артура Фэри, от которого Роддни унаследовал Пилларз. На случай своей преждевременной смерти Гарри сделал Кейлеба Нонсила законным опекуном Флер. Елена находила мистера Нонсила вежливым, даже услужливым, но в глубине души сомневалась в нем.

Глава 3

Флер Роддни, нагнувшись, взяла несколько прелестных цветных лоскутков шелка, из которых собиралась сделать чехольчик для чайника на годовщину свадьбы матери. Выбрав фиолетовый, она поднесла его к свету.

— Взгляни-ка, правда, красивый цвет? — обратилась она к подруге.

Кэтрин Фостер, миловидная веснушчатая девушка с длинными каштановыми волосами, сначала посмотрела на ткань, затем — в глаза подруги. Кэтрин, как и многие другие, всегда поражалась формой и цветом глаз Флер Роддни.

— И правда, у тебя глаза скорее фиалковые, чем синие… Они как твой шелк, — вздохнула она. — Ты такая счастливая! Ресницы у тебя темные, сама ты такая беленькая, а глаза больше всех, какие я видела когда-либо в жизни! Счастливая, счастливая Флер!

Флер звонко рассмеялась.

— Глупышка Кэт, тебе-то на что жаловаться? У тебя самое красивое лицо! — воскликнула она.

Кэтрин хмыкнула и стала рассматривать себя в зеркале, висящем в спальне ее подруги. Очаровательная спальня, окрашенная в белое — любимый цвет Флер, была вся заставлена цветами. Над камином висел портрет Елены, написанный знаменитым художником того времени. Для юной девушки, которой исполнилось семнадцать, эта картина была самым дорогим предметом в комнате. Ее всегда восхищала и завораживала красота матери.

На портрете леди Роддни была величественной, в сером бархатном бальном платье с глубоким вырезом; ее белоснежную шею и грудь украшали сверкающие сапфиры; бесподобные золотисто-рыжие волосы струились по восхитительным плечам.

Волосы Флер были немного светлее, но черты лица такие же, как и у матери: выступающие скулы, маленький изящный подбородок, сужающийся книзу, и сочный, красиво очерченный рот.

За рукодельем девочки дружески болтали. Они с удовольствием предвкушали возможность отлично повеселиться и потанцевать на праздновании восемнадцатилетия Флер в Пилларзе.

Кэтрин вспомнила о некоем джентльмене, присутствовавшем на званом ужине, который отец Флер давал здесь на Пасху. Весь вечер этот джентльмен не отходил от Флер и переворачивал страницы партитуры, когда она играла на спинете «Овечка мирно пасется в горах».

— Ты не знаешь, есть ли у твоей мамы в списке гостей лорд Сен-Шевиот? — спросила Кэтрин, лукаво поглядывая на подругу сквозь прищур своих глаз и наблюдая за ее реакцией.

Флер напряглась, ее розовое лицо побледнело, ибо вопрос подруги застал ее врасплох.

— Надеюсь, что нет, — ответила она изменившимся голосом. Сейчас она выглядела почти испуганной.

— Почему, Флер? — с любопытством спросила подруга. — Он ведь так красив! Да ты сама говорила это. Ты сказала, что он совершенно неотразим.

— Это только вначале… А потом я почти сразу отказалась от своих слов, — ответила Флер и неожиданно уколола палец иголкой. Отдернув руку, она сунула палец в рот, как ребенок. — Что бы там ни было, мне бы не хотелось, чтобы он присутствовал на этом балу, — проговорила она.

— Но почему? — настаивала Кэтрин.

— Он… он пугает меня. К тому же я не нахожу его искренним… И он такой дерзкий! — задумчиво отозвалась Флер.

— Но красивый.

— О да, очень! Это я признаю.

— И занятный.

— Не знаю. Мы с ним мало беседовали, однако я узнала, что он очень много путешествовал. Он французского происхождения, много времени провел на побережье Франции. Папа говорит, что он великолепный наездник и отличный стрелок. Они познакомились на охоте. Также барон прекрасно фехтует… Я слышала, как рассказывали, что в Париже он расправился с двумя противниками, нападавшими на него с разных сторон. Так вот, он пронзил обоих и…

Изящной рукой, держащей иголку, Флер помахала из стороны в сторону. Кэтрин воскликнула:

— О, как это ужасно!

— По-моему, лорд Сен-Шевиот при всех своих галантных манерах страшный человек, — искренне сказала Флер.

— Но как он очаровательно говорит, — вздохнула Кэтрин. — Как он утонченно привлекателен, милая Флер!

Какое-то время девушка молчала. Она вспоминала первое знакомство с лордом Сен-Шевиотом на званом ужине, который давал отец. Безусловно, барон, прекрасный собеседник и рассказчик, был душою вечера.

Когда он удостоил ее своим вниманием, она смутилась и одновременно была польщена. В полном восторге она сидела, сложив свои изящные руки и слушая то, что он говорил, наклонившись к ней. А говорил он ей о том, что ее красота совершенно покорила его с первого взгляда.

— Грацию белых лебедей на озере вашего отца нельзя сравнить с вашей, — говорил он. — Как только я увидел вас, ваши фиалковые глаза поразили меня, я ослеплен их красотой. Я никогда не видел большей красоты, мисс Роддни! — Вот такие слова он шептал ей весь вечер на ухо. Еще он рассказывал ей о Кадлингтоне, огромном замке, где он жил. Как великолепен этот замок в своем уединении, сколько слуг ухаживает за ним и как много бесценных сокровищ лежит в фамильном сейфе. И все это ожидает только одного: невесты, девушки, которая стала бы женой Дензила, лорда Сен-Шевиота.

Этот стремительный поток многозначительных слов она принимала весь вечер… и от самого потрясающего мужчины из всех присутствовавших на званом ужине. И не удивительно, что они запали в невинную головку Флер. После этого приема она даже пошла к матери и, обсуждая с ней вечер, спросила:

— Что же такое все-таки отталкивает меня в лорде Сен-Шевиоте, мама?

Елена заколебалась, прежде чем ответить. По ее мнению, Сен-Шевиот, несмотря на свою внешность и титул, был слишком жесток и груб для ее драгоценной Флер, которую они с Гарри пока еще защищали от всех опасностей и соблазнов этого мира.

— Лично меня он совершенно не беспокоит, милая, однако тебе не обязательно с ним снова встречаться, если ты того не хочешь, — сказала Елена дочери, перед тем как отправиться спать.

Между тем Гарри Роддни думал иначе. Его заинтересовал Сен-Шевиот. Уже дважды после Рождества Гарри останавливался у Дензила в замке, чтобы принять участие в охоте. Разумеется, приглашали и Елену, однако она отклонила оба приглашения, предпочитая оставаться в Пилларзе с Флер.

Когда Елена сообщила Гарри об устоявшейся репутации Сен-Шевиота как человека недобродетельного, Гарри лишь рассмеялся и нежно погладил недовольную морщинку на ее красивом лбу.

— Дорогая моя, он же мужчина, и к тому же не женатый. Нельзя ожидать от него, чтобы он вел жизнь святого. И разве в прошлом у Гарри Роддни была столь незапятнанная репутация, что он может теперь позволить себе считать грехи других людей?

— Если Гарри и не был безупречным в юности, то он всегда был очень добр — кому, как не мне, лучше знать об этом? — проговорила Елена. — А Сен-Шевиот, по-моему, не ведает любви к ближнему.

— Дорогая, не забивай свою прелестную головку мыслями о нем.

— Однако он влюблен в нашу дочь и прилагает все усилия, чтобы видеться с ней, — вздохнула Елена.

И снова Гарри рассмеялся от простоты и веселости своего нрава, что так нравилось в нем Елене.

— Да какой мужчина не падет на колени перед нашей Флер? Пусть теперь падает Сен-Шевиот. Она все равно не будет ему принадлежать.

— А тебе бы этого хотелось?

Гарри потянул себя за мочку уха.

— Н-нет, — наконец выговорил он. — Мне бы этого не хотелось. Он, как ты говоришь… слишком земной и, наверное, слишком стар для нее. Пусть она выйдет замуж за обыкновенного юношу, я уверен, что так будет только лучше.

Елена согласилась с этим и больше не беспокоила себя мыслями о хозяине Кадлингтонского замка. Но когда она заговорила о нем с кузиной Долли, этой мелкой сплетницей, та пролила больше света на знаменитого барона — и весьма сомнительного света.

— Поговаривают, что совсем недавно девушка благородных кровей утопилась из-за того, что он бросил ее, — сказала Долли. — Правда, как романтично? Мне бы так хотелось познакомиться с ним поближе! Он так красив и так порочен! А еще говорят, что в его замке есть башня с привидениями. В ней когда-то было совершено преступление. — Долли хихикнула. Такие сведения вовсе не могли внушить Елене симпатии к лорду Сен-Шевиоту.

Наконец, дочитав последний абзац письма Долли, Елена открыла дверь и позвала дочь:

— Флер! Ты можешь заглянуть ко мне на минутку?

Кэтрин, услышав голос леди Роддни, поднялась и сказала, что ей пора уходить. Мама выслала за ней двухместную карету с мисс Спенсер, ее провожатой, и ей надо идти, карета ждет.

— Приходи ко мне завтра, дорогая Кэти, и мы закончим наше рукоделие, — проговорила Флер, целуя подругу в щеку.

В будуаре матери Флер с любовью посмотрела на ее красивое, такое родное лицо. Это лицо носило на себе следы глубоких переживаний, однако мать никогда не рассказывала о них дочери, а Флер никогда не задавала вопросов. Она могла лишь смутно догадываться, что мать претерпела сильнейшие страдания в прошлом. Как-то отец сказал ей:

«Будь всегда добра к маме, моя милая Флер, ибо ей пришлось пережить трагедию, которой тебе не понять из-за твоей молодости. Но она прошла через все суровые испытания блестяще и добилась триумфа. Теперь мы с тобой должны сделать все, чтобы она никогда больше не пролила слез».

Елена, взяв дочь за руку, начала читать ей письмо от Долли:

Дорогая Елена, наверное, вам будет интересно узнать, что вчера мы с Арчибальдом верхом отправились в Роу и нам встретился сам неотразимый Сен-Шевиот. Он стал еще красивее, был одет в черный камзол для верховой езды и белые панталоны. Он заговорил о вашей малютке Флер…

Елена перестала читать и пытливо взглянула на дочь. Лицо девушки залила краска. Елена продолжала:

Действительно, он находит ее настолько очаровательной, что взволнованно ожидает новой встречи с ней и просил меня склонить ее приехать к нам провести какое-то время с моими девочками. Тогда, если вы мне позволите, я представлю ее ко двору, при условии, конечно, что его величеству будет угодно устраивать дворцовые приемы в будущем сезоне…

Флер внимательно слушала, пока мать не дочитала письмо, затем высвободилась из ее рук и задумчиво коснулась глянцевитых листьев невысокой пальмы, стоявшей в углу.

— Ну, дорогая, что ты на это скажешь? — осведомилась Елена.

— Все будет так, как вам угодно, мама. А что касается моего дня рождения, если папа хочет, чтобы барон танцевал со мной, то пусть милорд приходит.

В это мгновение со стороны подъездной дорожки послышался цокот копыт. Мать с дочерью обменялись радостными взглядами.

— Вернулся твой отец, — проговорила Елена.

Они спустились по широкой лестнице в вестибюль, который намного расширили с тех пор, когда Елена (тогда она была Фауной и на год младше своей дочери) в первый раз появилась в нем. Гарри Роддни стремительно вошел в дом, поцеловал любимую жену, а потом дочь.

— Как ты, дорогая? — спросил он, касаясь ее светлых волнистых волос, падающих на плечи.

Флер с непосредственностью, присущей юности, сразу же заговорила о беспокоящей ее проблеме:

— Мы хотели кое-что спросить у вас, папа.

— О чем именно, дорогая?

— Вам все расскажет мама.

— Это касается предполагаемых гостей на балу в честь дня рождения Флер, — ответила Елена.

— Ах да! — воскликнул Гарри. — Это будет великий день, когда Флер наконец станет царицей мира! — И он с шутливой галантностью поклонился дочери.

Флер звонко рассмеялась.

— Не думаю, что я когда-нибудь стану ею, папа, да и, честно говоря, мне бы хотелось никогда в жизни не покидать вас, маму и наш дом.

— Тогда давайте поговорим о гостях на твоем балу, — проговорил Гарри.

Елена, видя нерешительность дочери, сказала за нее:

— Ей бы хотелось поговорить о лорде Сен-Шевиоте, Гарри. Она не уверена, что желает увидеть его еще раз. Ей он не нравится.

Гарри Роддни, который, как правило, высказывался о людях несколько уклончиво, дотронулся до кончика носа и задумался.

— Сен-Шевиот… ах да… Значит, он приглашен на день рождения Флер?

— Еще нет. А все остальные приглашения уже отосланы, — ответила Елена. — Однако, дорогой, вы гостили у барона в замке и уже несколько раз говорили, что вам бы хотелось, чтобы я ответила на его гостеприимство и как-нибудь пригласила отужинать с нами.

Гарри налил себе вишневой настойки и отпил маленький глоток. Затем нежно улыбнулся жене и сказал:

— Ну, так дело за вами, мой ангел. Что бы вы хотели сделать в связи с этим?

Но Елена очень хорошо знала мужа. Гарри не всегда был тактичен, к тому же довольно забывчив. Она положила руку ему на плечо и кокетливо заглянула в его глаза.

— Вы совершенно уверены, что, когда в последний раз ходили с Сен-Шевиотом на петушиные бои, не говорили о дне рождения Флер и не намекали ему, чтобы он присутствовал на нем? Ну, как, Гарри?

Его красивое лицо покраснело. Он виновато посмотрел на жену и закашлялся.

— По правде говоря, дорогая, теперь, когда я думаю об этом, то вспоминаю, что действительно упоминал о нем. Поскольку барон просил разрешения послать Флер орхидеи из Кадлингтона. Его теплица самая знаменитая в округе.

Выражение лица Елены изменилось. Флер прикусила губу.

— Ненавижу орхидеи, — прошептала она с чувством.

— Да все в порядке, дорогая, ты можешь принять их, а потом раздать, — с серьезным видом проговорил Гарри.

Однако Елена покачала головой.

— Ох Гарри, милый Гарри, вы никогда не были дипломатом, хотя я люблю вас больше всех на свете.

— Неужели я что-то сделал не так? — спросил Гарри с таким безутешным видом, что Елена тут же взяла его сильную руку и приложила к своей щеке. Жест совсем юной девушки…

— Любимый, — тихо проговорила она, — если вы уже пригласили барона, не волнуйтесь. Мы примем Сен-Шевиота еще раз, Флер, в свою очередь, примет эти орхидеи, но ему надо решительно дать понять, что нас абсолютно не интересуют серьезные ухаживания с его стороны, раз и навсегда. Флер не для него.

— Ну, разумеется, нет! — охотно согласился Гарри. — Он слишком стар для нее и к тому же отчаянный малый, но, ей-Богу, он волшебно владеет пистолетом и шпагой! Никогда не видел ничего подобного. Да ему нет равных! Ну, ну, полно вам… Пойду-ка я лучше переоденусь.

И он удалился. Елена с улыбкой сказала дочери:

— Теперь уже слишком поздно останавливать визит Сен-Шевиота. Как видишь, твой непослушный папа оказался весьма неосторожным. Он слишком щедро раздавал приглашения.

— Не важно, мама, — сказала Флер. — Я отдам лорду только один танец, а орхидеи отошлю маме Кэт. Ведь она их так любит.

Елена наклонилась и поцеловала дочь в щеку.

— Тебе совсем не надо бояться барона Кадлингтонского… или какого-нибудь другого мужчину. Мы с отцом всегда защитим тебя, ангел мой, — проговорила Елена нежно.

Но, пройдет немного времени, и девушка вспомнит эти ласковые слова в горьком смятении. Она вспомнит эти слова, сказанные от всего сердца, но в блаженном неведении, ибо очень скоро ни страстная любовь матери, ни влиятельность отца не смогут защитить Флер от той судьбы, что ожидала ее.

Глава 4

24 мая, когда семья Роддни устраивала бал в честь восемнадцатилетия своей дочери, в Кенсингтонском дворце тоже праздновался день рождения. Еще одна юная девушка вступала в свое совершеннолетие. Ее звали Виктория, и судьба предрекала ей стать королевой, открывая перед ней блестящее будущее.

Весь день Флер казалось, что ее предназначение точно такое же удивительное, как судьба какой-нибудь принцессы королевской крови.

Елена старалась утихомирить дочь, но возбуждение не оставляло девушку. Флер хотелось вмешиваться во все, что происходило вокруг, и, когда все приготовления к празднику завершились, она под руку с матерью обошла весь дом. Никогда зал для приемов не выглядел столь восхитительно. Обюссонские[59] ковры были свернуты. Полы натерты воском и отполированы до золотого зеркального блеска. Во всех углах стояли кадки и сосуды с цветами и пальмами. Было устроено что-то вроде сцены, где разместится оркестр, специально приглашенный для этого вечера.

С резных потолков свисали огромные люстры с сотнями восковых свечей. По всему дому расставили позолоченные канделябры и растопили все камины, ибо эта майская ночь обещала быть холодной. К счастью, день был ясным, а значит, ночью будут сверкать звезды и не предвидится тумана (его так боялась Флер), из-за которого кое-кто из приглашенных мог бы не приехать на бал.

Комнаты для гостей постепенно заполнялись. Кузина Гарри Долли прибыла со своими двойняшками и сыном Сирилом, который на сей раз казался не таким угрюмым и неразговорчивым, ибо только что сдал вступительные экзамены в Оксфорд. Никто не понимал, как это ему удалось, но его мать наконец-то могла похвалиться своим довольно скромным в умственном отношении отпрыском. Теперь она рассказывала всем, что ее дорогой Сирил — самый умный мальчик в мире и в свое время поразит своими познаниями преподавателей.

Роддни не пожалели средств, чтобы устроить для своей обожаемой дочери самый восхитительный день рождения. В обеденном зале уже были выставлены разнообразные яства. Столы ломились от множества блюд с фаршированной заливной телятиной, Йоркской ветчиной, холодной дичью, французскими и русскими салатами, огромными кондитерскими изделиями из желе и фруктов, тортами, пирожными со взбитыми сливками и орехами; повсюду стояли вазы с салатами из фруктов, трюфели на серебряных блюдах, и, конечно же, центр главного стола украшал гигантский торт, испеченный личным кондитером Роддни, приехавшим из Франции и превзошедшим самого себя. «Какой восхитительный торт!» — думала Флер, он был трехъярусным, на каждом углу возвышались башенки из розового и белого крема, увенчанные вишнями. Розовой глазурью было написано «С днем рождения!», кремом выложена дата.

При виде восемнадцати свечей, которые зажгутся этим вечером, Флер всплеснула руками, словно восхищенный ребенок.

— О, как много, мама! Я стала такой взрослой, и так быстро! А мне хотелось бы снова стать маленькой и никогда не взрослеть!

Мать с улыбкой расцеловала ее и сказала:

— В жизни, милая, никогда не надо возвращаться… Надо идти только вперед, дорогая. Прошу тебя, заклинаю, всегда идти вперед… вверх… чтобы подняться до звездных высот!

И вот Флер, празднично одетая, ожидала гостей.

Раньше всех прибыл Сен-Шевиот, проживавший в это время в своей лондонской резиденции. Сейчас он стоял у подножия лестницы, а Флер должна была занять свое место рядом с отцом и матерью.

Несколько минут назад она поднялась к себе, чтобы служанка подшила ей оторвавшийся волан на бальном платье.

Черные глаза лорда Сен-Шевиота, полные пресыщенности, скуки и безразличия, внезапно вспыхнули нечестивым блеском. Когда его взгляд устремился на девушку, которая скорее парила в воздухе, чем спускалась вниз по лестнице, сердце барона бешено забилось, как и тогда, когда он впервые увидел ее на званом ужине леди Роддни. И теперь, как и тогда, он, казалось, услышал далекое пророчество несчастной горбуньи, скончавшейся на руках у брата в ту ненастную октябрьскую ночь недалеко от ворот замка Кадлингтон.

— Вы женитесь через год, начиная с этого дня, — сказала она перед смертью. — Я ясновидящая и предсказываю этот брак. Но он будет связан с несчастьем. Золотисторыжие волосы и фиалки… Остерегайтесь золотисто-рыжих волос и фиалок… Они станут…

Наблюдая за Флер Роддни, он вспоминал эти слова с непривычным для него волнением.

Фасон платья Флер был выбран ее матерью. Сшил его французский портной, вызванный специально для этого в Пилларз. Оно было такое же белоснежное, как и длинная шея девушки и ее изящные, точеные руки. Бесчисленные легкие кружевные воланы и оборки, ниспадая друг на друга, достигали самых кончиков маленьких белых туфелек. Вырез платья был достаточно глубоким, но скромным, изукрашенным атласными розанчиками, сделанными из ленточек. Он окаймлял белоснежные плечи. Тонкую талию охватывал широкий фиолетово-голубой пояс. Золотистые локоны шелковой волной окружали шею. При виде огромных сверкающих глаз с фиалковым оттенком у Сен-Шевиота перехватило дыхание. Он тщетно искал взглядом присланные им орхидеи, но их у Флер не было.

— Черт побери, — пробормотал барон про себя, — по-моему, я ей не нравлюсь!

Когда Флер достигла последней ступеньки лестницы и на мгновение остановилась, он преградил ей путь. В голове его мелькнула мысль: «Я должен обладать ею! Пророчество горбуньи, похоже, начинает сбываться. Флер, и только она должна стать леди Сен-Шевиот и баронессой Кадлингтонской».

Он отвесил девушке низкий поклон.

— Ваш покорный слуга, мисс Роддни…

Она посмотрела на него, однако не улыбнулась в ответ — ей все вокруг вдруг перестало нравиться и показалось холодным как лед, под которым таилась угроза пожара. Лорд был неприятен ей, несмотря на то, что был самым красивым мужчиной из всех присутствующих на празднике.

Черные, сильно набриолиненные волосы и бородка лорда курчавилась и достигали высокого воротника и атласного галстука; как и большинство приглашенных джентльменов, он был одет в короткие панталоны, доходящие до колен, шелковые чулки и визитку. Красивый и надменный, он возвышался над остальными благодаря своему выдающемуся росту. Флер робко пробормотала приветствие, одновременно ощущая, что его присутствие весьма омрачает ее праздник. Она уже не могла с прежним удовольствием наблюдать за весело болтающей и смеющейся толпой гостей, за родителями, стоявшими возле входных дверей. Ее охватил безумный страх, напоминающий боязнь замкнутого пространства, и, несмотря на то, что Сен-Шевиот преграждал ей путь, она стремительно проскользнула мимо него и чуть не кинулась к матери. Когда она очутилась возле Елены, то была бледна и вся дрожала, однако ничего не сказала о своих ощущениях. Елена же была слишком занята приемом гостей, чтобы заметить, как сильно потрясена дочь.

Но вот заиграл оркестр, и от толпы отделился Том Куинли, чтобы попросить Флер открыть бал танцем с ним. Она только собралась вписать свои инициалы в его программку, как вдруг между ними возникла высокая фигура, и барон, прижав руку к сердцу, с поклоном проговорил:

— Не доставите ли мне удовольствие, мисс Роддни…

Она хотела произнести «нет» и крикнуть Тому, чтобы он остался. Но юноша, испытывая слишком глубокое почтение к возрасту и великолепию знаменитого барона, с выражением большого разочарования на лице отошел в сторону.

— Сохраните за мной следующий танец — шотландку[60], Флер, — произнес он, уходя.

Сен-Шевиот согнул руку, и Флер ничего не оставалось, как опереться на нее.

— Я сочту это за огромную честь, — тихо проговорил барон, — и хочу заметить, что этой ночью вы напоминаете мне фею всех цветов мира!

Она промолчала. Как и прежде, слушая Дензила Сен-Шевиота, она теряла дар речи от его лести. Ее сердила его навязчивость. Ей хотелось открыть этот торжественный бал с Томом, ее большим другом. Барон был слишком самоуверен, едва ли не деспотичен. Наверное, он производил на всех такое впечатление, поскольку желал, чтобы все его капризы немедленно удовлетворялись, и это не нравилось Флер. Ей, наиболее кроткой из всех, внезапно захотелось взбунтоваться.

Бал открывали полькой. Сен-Шевиот положил руку в лайковой перчатке на тонкую талию девушки. Она опустила правую руку на его ладонь. Девушка была легкая, как снежинка. Вспомнив свои недавно сказанные слова, что она — фея всех цветов в мире, он сардонически добавил про себя: «Какая жалость — срезать такой цветок и наблюдать, как он умирает».

Кружась с Флер в танце, он думал с бесстыдством: «Плохо, что я должен сдерживаться, когда мне хочется крепко прижать ее к себе и закрыть этот нежный юный ротик поцелуями. Я бы показал ей, что с Дензилом Сен-Шевиотом должно считаться!»

Флер, позабыв о своих неприятных мыслях, кружилась в танце с человеком, приглашенным ее отцом. Гости, наблюдавшие за ними, перешептывались о том, какая это красивая пара — высокий черноволосый мужчина и стройная светловолосая девушка. Барон был великолепным танцором и превосходным партнером для Флер, которая двигалась с несравненной грацией. Какое-то время гости, не отрывая глаз, любовались ими. Тогда Елена, не желая выставлять дочь на всеобщее обозрение, присоединилась к танцу со своим мужем. И вскоре вся зала заполнилась танцующими парами.

Веселая полька закончилась, и Сен-Шевиот галантно проводил Флер к зимнему саду. Он провел ее через двери, и она опустилась на красную плюшевую софу.

— Могу я принести вам чего-нибудь прохладительного? — осведомился лорд.

— Ничего не нужно, благодарю вас, — тихо ответила девушка.

Его темные глаза бесцеремонно рассматривали ее. Он заметил, что она старается избежать его взгляда. Но это не останавливало его. Напротив, ее нерасположенность к нему только разжигала пламя его желания.

Флер сидела на софе, обмахиваясь изящным пестрым веером, который держала одетой в кружевную перчатку рукой. Она попыталась заговорить о празднике.

— Как много гостей пришло на мой день рождения, — сказала она. — А какие замечательные подарки я получила. Посмотрите, папа подарил мне вот это…

И она доверчиво протянула руку. На тонком запястье красовался прелестный браслетик из жемчуга, обрамленного золотом. Сен-Шевиот посмотрел на браслет с довольно презрительной улыбкой и промолвил:

— Симпатичная побрякушка. Однако она не достойна такой восхитительной ручки. У меня в Кадлингтоне есть браслет, который носила еще моя французская бабушка. Прежде он принадлежал Марии Антуанетте и стоит много тысяч фунтов. Мне бы хотелось, чтобы вы носили его.

Флер проглотила комок в горле. Ее ресницы затрепетали, она озиралась по сторонам, словно испуганный олененок.

— Я… я очень высоко ценю подарок папы… Но я… меня вовсе не интересуют драгоценности, — пробормотала она.

Сен-Шевиот подумал: «Ее талия настолько тонка, что из двух браслетов графини Маргариты я мог бы сделать для Флер бриллиантовый пояс. И однажды это случится. И я сам повяжу его на ней».

— А где мои орхидеи? — неожиданно спросил он с той резкостью, которая приводила Флер в смятение. И снова она расстроилась и смутилась, не желая выглядеть невежливой.

— Благодарю вас, орхидеи восхитительны. Но я… я не смогла украсить себя ими… поскольку они… для моего вечернего платья понадобились фиалки, — проговорила она испуганно и запинаясь.

Барон сложил руки на груди и взглянул на девушку с присущей ему улыбкой, лишенной обаяния.

— Завтра из Кадлингтона я пришлю вам еще орхидей. Вы сможете выложить из них ковер и ступать по нему своими прелестными ножками. Если не возражаете.

Разговор привел девушку в ужас, и она поднялась с софы.

— Нет, нет, сядьте, — произнес он более мягким тоном, приказав себе сдерживать свою всевозрастающую страсть. В обратном случае он просто протянул бы руку и сделал все, что ему хотелось. Женщины любят силу, но сейчас перед ним была такая, за которой нужно сначала поухаживать, а уже затем приручить. — Прошу вас, мисс Роддни, сядьте, — повторил он. — И простите меня, если я хоть чем-нибудь оскорбил ваш слух.

Она положила руку на быстро бьющееся сердце.

— Я слышу, заиграли шотландку. Я обещала мистеру Куинли…

— Значит, вы не останетесь и не поговорите со мной?

— Нет… — начала она и тут с облегчением увидела высокую юношескую фигуру Томаса Куинли. Он выглядел весьма неуклюжим рядом со знаменитым бароном, но для Флер являл самое желанное зрелище — сейчас он казался ей скалой, за которой можно укрыться. — По-моему, сейчас ваш танец, Том, — проговорила она.

Он поклонился и протянул ей руку. И она удалилась со своим спасителем, боясь оглянуться назад, на Сен-Шевиота.

Барон прищурился, его глаза превратились в узкие щелочки. Он поднял брови, и сардоническая усмешка скривила его губы. Итак, первый раунд за ней. Первое из, возможно, многочисленных сражений, предстоящих им. Вместо того чтобы вернуться в танцевальную залу, он приказал проходившему мимо слуге принести его шляпу и накидку. И сразу отправился в Лондон, оставив записку для Гарри Роддни:

Прошу меня простить, но я внезапно почувствовал себя плохо, и мне пришлось вызвать мою карету. Не думаю, что я нравлюсь вашей дочери, однако мне хотелось бы, чтобы вы знали: ради ее удовольствия я готов умереть.

Сен-Шевиот

Получив эту записку, Гарри с удивлением передал ее жене. Елена лишь пожала плечами.

— Сомневаюсь, что он заболел. Уверена, что это — уязвленное самолюбие. Флер только что рассказала мне, что нашла его разговор непристойным. Она пересказала мне его слова, и я считаю, что она совершенно права.

— О дорогая, дорогая, — произнес Гарри и дернул себя за мочку уха. Не претендуя на понимание логики женской части своей семьи, он уяснил лишь одно: если Сен-Шевиот будет оставаться в состоянии «уязвленного самолюбия», то Гарри лишится прекрасной охоты и незаурядных развлечений. Хотя, безусловно, если его дорогим женщинам не нравится этот человек, то следует отказать ему от дома.

Глава 5

Примерно месяц спустя звезда над головою дочери герцогини Кентской наконец воссияла сверкающим протуберанцем. Ее дядя Вильгельм IV скончался 20 июня, и молодая Виктория стала Королевой Англии.

Флер гостила у кузины Долли в высоком элегантном особняке де Виров в Найтсбридже, когда услышала это известие. О выдающемся событии узнали все… Раздавались пушечные выстрелы, по улицам носились мальчишки-газетчики, всюду царила неимоверная суматоха, лавочники закрывали лавки и прикрепляли траурные ленты на двери домов и свои шляпы. Англия погрузилась в траур по королю, оставившему необычный след в этом мире. Но, с другой стороны, юной, хрупкой на вид девушке с сердцем льва судьбой было предначертано править самой великой империей, которую когда-либо знала история.

Это известие взволновало всю Англию и каждую семью, не исключая и Виров. Арчибальд де Вир рано утром выехал из дома и вернулся, чтобы рассказать своим домочадцам, что вокруг дворца собралась огромная толпа и волнение не утихает. Долли тут же послала двойняшек наверх, на поиски черных траурных платьев, и отправила записку своей портнихе мисс Голлинг, чтобы та немедленно приехала, ибо в гардеробе самой Долли не имелось черного туалета. «Флер тоже должна немедленно переодеться в черное», — заявила она.

Флер хотелось насладиться Лондоном, правда, она призналась себе, что неохотно ехала сюда, хотя вела себя безукоризненно и дружелюбно, изо всех сил стараясь не показать двойняшкам и Сирилу, что их беспрестанная пустая болтовня страшно утомляет ее.

Совершенно неожиданно ее отца вызвали в Париж для участия в расследовании обстоятельств преждевременной кончины одного человека, много лет работавшего на его старинного друга и благодетеля Джеймса Уилберсона, а также и на самого Гарри, когда он служил в Ост-Индской компании на Дальнем Востоке.

Случилось так, что этот человек умер при чрезвычайно трагических обстоятельствах, оставив в Париже беспомощную инвалидку вдову. Гарри Роддни, благородный и добросердечный, счел своим долгом немедленно отправиться в Париж и сделать все возможное, чтобы помочь несчастной женщине, вплоть до того, чтобы самому привезти ее домой. Движимая внезапным порывом, Елена добровольно вызвалась отправиться вместе с мужем. В это время года Пролив спокоен, и Елена сказала, что ей только доставит удовольствие прокатиться в солнечный день на колесном пароходе от Дувра до Кале.

— Гарри свозит меня на Рю де ля Па, и я куплю тебе новую шляпку, которую выберу для тебя сама, дорогая, — улыбаясь, сказала Елена дочери.

— О мама, обязательно сделайте это, — с живостью ответила Флер, — ведь я слышала, что летние шляпки в Париже в этом году просто восхитительны!

Перед отъездом Гарри и Елены все весело поужинали вместе, хотя Флер заметила, что отца не покидают печальные мысли о рано ушедшем ценном сотруднике компании, который так неожиданно умер на Континенте, и, похоже, всему виной азартные игры.

Но на следующее утро, прощаясь с родителями и глядя вслед удаляющейся карете, увозившей их из дома в Дувр, девушка вдруг ощутила странное беспокойство — некое предчувствие овладело ею. Ее охватило безудержное, необъяснимое желание броситься вслед уезжающим и крикнуть: «Вернитесь… О, мои возлюбленные родители, вернитесь!»

Долли, находившаяся рядом с Флер, была поражена, увидев внезапные слезы девушки.

— Какой стыд, ты ведешь себя, как малое дитя! Твои родители вернутся не позже чем через неделю, — с упреком проговорила она и повела Флер обратно в дом, где близняшки сочувственно предложили ей свои носовые платочки, чтобы утереть слезы.

Флер изо всех сил старалась выйти из этого странного, подавленного состояния, называя себя глупой и слишком чувствительной. Ведь отец с матерью намеревались остаться в Париже всего лишь на несколько дней, а затем все они снова будут вместе.

— Я уж думала, что ты будешь рыдать только на своей свадьбе! — журила ее Долли.

Флер заверила Долли, что до свадьбы еще далеко и что ей хочется как можно дольше оставаться с родителями.

Это немного успокаивало Долли, делавшую отчаянные попытки найти женихов для близняшек. Мужчины в их доме кружились вовсю, но только чтобы добиться хотя бы улыбки от красавицы Флер. На месте Елены она бы крайне возмутилась таким упрямством юной мисс. Больше всего Долли сердило то, что касалось Сен-Шевиота. Ибо втайне от своего кузена Гарри и его жены миссис Вир общалась с бароном, да таким образом, что, узнай об этом супруги Роддни, они пришли бы в ярость.

Сен-Шевиот отнюдь не забыл того, что произошло с ним в Пилларзе. Долли получила известие, что он вернулся в столицу взбешенным и дал всем это понять. Он говорил о Флер как об изнеженном, избалованном ребенке, которому стоит преподать урок. Тем не менее он колебался, не решаясь продолжать настойчивые ухаживания. Встречи с леди Роддни вовсе не обнадеживали его, а когда он случайно виделся в клубе с Гарри, то любезный и общительный баронет, разумеется, беседовал с ним, но, судя по всему, всегда смущался при упоминании имени дочери и старался избегать этой темы.

Долли знала, что вот уже четыре недели в Пилларз из Кадлингтона каждое утро доставлялись огромные коробки с орхидеями. Дорогие экзотические цветы — пурпурные, красные, желтовато-зеленые, всех форм и размеров, на длинных стеблях. И в каждой коробке находилась записка с одними и теми же словами:

Если вам угодно, сделайте из них ковер, но не игнорируйте меня.

Сен-Шевиот

Пустое и бесцветное существо, подобное Долли, было бы тронуто такими знаками внимания от неординарного, красивого джентльмена, будь он даже самим дьяволом. Но Флер всякий раз говорила, что, как только прибудут орхидеи, пусть их раздадут всем, кто их захочет.

— Они словно отравлены!.. Они отвратительны и внушают мне ужас, — говорила она. — Я вообще не хочу получать никаких подарков от него.

— Но что ты имеешь против него? — вопрошала Долли, взирая на девушку круглыми от изумления глазами.

— Не знаю, — звучал ответ. — Просто он мне не нравится. И совершенно не интересует меня.

А орхидеи продолжали приходить. И вот Сен-Шевиоту стало известно, что Флер остановилась в Лондоне у де Виров, хотя она не понимала, как это ему удалось. И каждое утро из Бакингемшира такие же коробки начали прибывать в Найтсбридж. Их привозил туда всадник на взмыленном коне. Вид несчастного животного (Флер видела его уже несколько раз) вызывал у нее крайнее сожаление. «Какой же он, должно быть, жестокий человек, — думала она о Сен-Шевиоте, — если позволяет загонять коня почти до смерти только ради того, чтобы цветы были доставлены ранним утром».

Она отказалась подтвердить получение орхидей, и однажды, когда Долли предложила принять барона, Флер так побледнела, что миссис де Вир пришлось сдаться и она, пожав плечами, проговорила:

— Как хочешь, любовь моя, но ты теряешь великолепный шанс.

В то утро, когда скончался король и на престол взошла молодая Виктория, Флер разрешила служанке Долли снять мерку для ее траурного платья, с тоскою и надеждой думая о своих родителях, которые теперь в любую минуту могли вернуться из Парижа и увезти ее обратно в Пилларз. Она чувствовала себя крайне подавленно в этом суетливом, чрезмерно разряженном и шумном доме, где Долли и близняшки пронзительно верещали целыми днями.

Долли, как и подобало случаю, одетая в траур, в черной шляпке и черной шали с бахромою, заглянула к Флер, интересуясь, чем та занимается. Она увидела, что девушка собирается читать какую-то книгу. Посмотрев на обложку, Долли даже вздрогнула. «История упадка и разрушения Римской империи» Гиббона[61]! «Боже, до чего непредсказуемая особа, — подумала она. — Вместо того чтобы вместе с Изабеллой и Имогеной одеваться в траурное платье, она, видите ли, наслаждается историей!»

— Что ж, — пробормотала Долли, — встретимся в полдень на обеде. У меня назначена встреча с мисс Плай. Au revoir[62], дорогая Флер.

Откуда было знать Флер, что Долли спешит на свидание с самим Дензилом Сен-Шевиотом. С лицом, скрытым вуалью, и с легким зонтиком от солнца эта полная маленькая женщина, тяжело дыша, опустилась на скамейку рядом с бароном. Он выглядел страшно усталым.

— Не правда ли, волнительно, что теперь у нас на троне королева и, когда закончится время траура, мы сможем начать блистательную светскую жизнь в Лондоне? — зачирикала Долли.

— Я явился сюда не для того, чтобы обсуждать с вами новую королеву, — холодно заметил барон. — Что с ней?

— О, весьма прискорбно, но мне никак не удается склонить Флер к встрече с вами или к поездке в Кадлингтон, — вздохнула Долли.

Губы барона вытянулись в тонкую линию. Он ткнул большим пальцем в свою высокую, отороченную медвежьим мехом шапку, к которой была прикреплена траурная повязка. В этой шапке он выглядел еще выше и стройнее.

— Она ежедневно получает мои цветы? — осведомился он.

— Да, любезный Сен-Шевиот, и тут же отшвыривает их.

— Так же, как она попыталась отшвырнуть меня, — зловеще проговорил барон.

Долли лихорадочно продумывала различные способы подавить упрямство Флер. Ибо она заключила с бароном финансовую сделку, когда он узнал, что она глубоко увязла в долгах. Во время их последней встречи Сен-Шевиот пообещал ей такую сумму, что у Долли закружилась голова. Но только если она сможет посодействовать его ухаживаниям за ее подопечной. Роддни ничего никогда не должны узнать, а Долли таким образом разрешит свое затруднительное финансовое положение.

— Что ж, — резко проговорил Сен-Шевиот и вонзил в землю трость эбенового дерева. — Значит, у вас нет никаких предложений?

— О, дорогой барон, ведь это так трудно! — взмолилась Долли. — Ее совсем не волнуют орхидеи. Она ненавидит их!

— Господи, какая ерунда! — произнес Сен-Шевиот. — Тогда я пришлю ей… фиалки.

Лицо Долли прояснилось.

— Вам надо попробовать. Мне известно, что она их безумно любит. А я тем временем буду неустанно восхвалять вас.

Он отвесил короткий поклон, проводил ее до кареты и удалился.

Барон вернулся в замок только в конце недели. Настроение у него было прескверным. Слуги дрожали от страха. Только Певерил Марш осмеливался заговаривать с ним. Хозяин часто заходил к молодому художнику.

Он поднимался к нему в башню и с угрюмым видом мерил шагами студию, наблюдая за тем, как умелая кисть молодого человека создает картины из жизни Кадлингтона. Лорд лишь отчасти осознавал талантливость художника — он был погружен в себя, и его интересовали лишь собственные проблемы. Он неоднократно заговаривал с Певерилом о предсказаниях его покойной сестры.

— Она и вправду обладала даром предвидения? — постоянно и упрямо спрашивал барон, снедаемый мучительной страстью к Флер.

Певерил смотрел серьезными глазами в грустное лицо своего странного покровителя и отвечал:

— Да, милорд, это так. И это все, что я могу сказать вам. Всегда, когда Элспет предсказывала будущее, ее пророчества сбывались.

Потом Дензил терял интерес к живописи — и своему протеже — и возвращался в свои апартаменты, чтобы беспробудно пить до самого рассвета.

Глава 6

Флер сидела в маленьком кабинете задней части дома де Виров и внимательно изучала только что доставленную еженедельную газету, вышедшую в траурном оформлении.

Почти сорок восемь часов прошло с тех пор, как король Вильгельм испустил последний вздох.

Этим утром лорд Мелбурн[63] доставил первое обращение от королевы в палату лордов, а лорд Джон Рассел[64] принес подобное обращение членам палаты общин.

Флер, под влиянием отца интересовавшаяся делами страны, внимательно изучала статью, в которой нынешний период называли «периодом абсолютного спокойствия». Молодая королева вступила на престол в самый знаменательный момент истории. Страна могла ожидать снижения налогов, повышения жизненного уровня и ослабления суровости существующих ныне наказаний за уголовные преступления.

В газете говорилось, что молодая королева собирается в ноябре открыть Парламент; и казалось несомненным, что при поддержке мудрых и опытных советников новая правительница завоюет беспрекословную преданность своих подданных.

Флер немного почитала, затем подняла глаза от газеты и глубоко задумалась о молодой королеве, ее сверстнице. Впредь королеве Виктории постоянно придется жить при обременительной гласности вокруг трона. Она ничего не сможет сделать или сказать, чтобы об этом не узнали все. Мужа для нее будут выбирать; она никогда не сможет влюбиться и выйти замуж за человека, которого предпочтет сама, как это надеялась сделать Флер Роддни.

«Как быть королевой? — спрашивала себя Флер, сочувственно вздыхая. Она размышляла о том, испытывает ли одиночество или страх эта юная особа, погруженная теперь в государственные дела. — На ее месте я бы чувствовала себя именно так. Да сохрани и укрепи бог нашу бедную королеву!» — с печалью подумала Флер.

Впрочем, грусть, обычная для нее во время отсутствия родителей, сменилась огромной радостью. Прошлой ночью один знакомый отца привез из Парижа письмо, где говорилось, что родители возвращаются в Англию завтра. Отец просил Флер вместе со служанкой отправиться в Пилларз, чтобы там ожидать карету, которая доставит их из Дувра домой. И маленькое семейство вновь воссоединится в собственном доме.

— О, замечательная идея! — воскликнула Флер. Она сложила газету, что просила сохранить Долли для Арчибальда. Не считая встреч за обедом, Флер редко виделась с ним. Он казался ей смирным, недалеким и угрюмым человеком. Арчибальд часто и подолгу ворчал по поводу цен на различные вещи и обвинял слуг (и даже супругу!) в том, что дом содержится с излишней и безрассудной расточительностью.

Флер надеялась, что в этот день состоится ее последний семейный ужин с де Вирами. Она была взволнована мыслью о возвращении домой. Долли заметила ее волнение и прекрасное настроение.

— Нам было бы очень лестно, если бы ты дала понять отцу, что не скучала с нами, — надув губки, проговорила она.

— О, милая Долли, ну конечно же, мне было очень весело и хорошо! — проговорила Флер учтиво.

Долли же пребывала в состоянии страха, что известие о ее долгах достигнет слуха Арчибальда. Она отражала атаки кредиторов, уверяя их, что со дня на день получит огромное наследство. Это «наследство» должно было прийти к ней от Сен-Шевиота — после его свидания с Флер. «Черт бы побрал эту девчонку за ее упорство по отношению к барону и ее глупую, детскую привязанность к своей семье!» — с раздражением думала озабоченная Долли.

На следующее утро из Кадлингтона снова прибыл всадник, но вместо привычных орхидей доставил великолепную коробку красных роз, лежащих на огромной охапке фиалок. Долли, открыв коробку и показав восхитительные цветы девушке (которая снова отказывалась их принять), воскликнула от восторга и изумления:

— Как ты можешь сопротивляться такому?! В самом деле, любовь моя, ты отказываешься от великой страсти великого человека!

Флер лишь коснулась фиалок кончиками пальцев, и на ее губах мелькнула еле заметная улыбка сожаления.

— Эти цветы так красивы, — промолвила она. — Их можно только любить, они безумно нравятся мне, но я не желаю принимать их от джентльмена, приславшего их.

Арчибальд де Вир поднялся из-за стола, и вся семья с почтением последовала примеру хозяина дома. Проходя в гостиную, Арчибальд краем глаза посмотрел на Флер и произнес:

— Ты уезжаешь от нас завтра, дитя мое?

— Да, — ответила Флер.

Долли фыркнула. Арчибальд никогда же обращался так к своим собственным дочерям. Он ни разу не назвал никого из них «дитя мое». Скверная девчонка! Похоже, перед ней стелятся все мужчины. И даже Арчибальд, который никогда не обращал внимания на женщин. Между тем мистер де Вир, усаживаясь в свое любимое кресло в гостиной, продолжал:

— Будем надеяться, что погода прояснится, когда твои родители будут пересекать Пролив. А то поговаривают, что море очень неспокойно.

Флер подошла к окну и с тревогой посмотрела в него. Да, вечер был очень ненастным. Она видела, как яростные порывы ветра раскачивают верхушки деревьев в Найтсбридже и кареты с трудом пробираются по грязным, слякотным дорогам. А ведь на дворе июнь! Флер представила себе бедную маму, которую качает из стороны в сторону на палубе пароходика. Отец любил море, но мама всегда испытывала сильное недомогание в подобных поездках.

Флер немного поиграла с близняшками в триктрак и отправилась спать.

Проснулась она рано утром и, даже не завязав батистового чепца, кинулась к окну. Увы, по-прежнему царило ненастье, а парк, пропитанный влагой, выглядел печальным.

«О, бедная мама, как же ей плохо сейчас!» — подумала Флер и позвонила служанке. Ведь уже пора собирать вещи — приятное занятие! — и готовить карету, чтобы в одиннадцать часов быть в Эссексе. Хорошо бы, родители прибыли в Пилларз до наступления темноты.

Она попрощалась с кузинами. Близняшки шмыгали носами и не скрывали слез. Долли высказала сожаление, что визит Флер был таким коротким, а когда кучер уже укрывал колени девушки клетчатым пледом, осмелилась добавить:

— Не будь такой суровой к бедняге Сен-Шевиоту. Он сгорает от любви к тебе.

Но Флер лишь вскинула свою прелестную головку, капризный изгиб ее розовых губ смягчился, и она улыбнулась.

Долли смотрела вслед уезжающей карете, понимая, что не оправдала ожиданий барона, и с ужасом думала о том моменте, когда лавина долгов обрушится на ее голову и вызовет страшный гнев мужа.

Тем временем Флер наслаждалась каждой минутой долгого путешествия из Найтсбриджа до Эссекса. Они лишь дважды останавливались, когда служанка платила деньги на дорожных заставах, чтобы пропустили карету юной леди. Флер весело болтала со своей симпатичной служанкой Молли, которая ухаживала за ней с того времени, как девочке исполнилось двенадцать. Это была простая, честная женщина, безмерно любившая Елену.

— На всем свете нет дамы приятнее, чем миледи Роддни, ваша уважаемая матушка, — время от времени говорила Молли. — Да благослови ее Господь!

Но сегодня Молли была менее веселой и разговорчивой, чем обычно. Когда Флер спросила, что ее тревожит, она смутилась и печально вздохнула.

— Надеюсь, вы не больны, моя милая Молли! — сочувственно обратилась к ней Флер.

На это служанка призналась, что у нее болит душа, а не тело. Постепенно из ее признаний стало ясно, что впервые в жизни она страстно влюбилась в одного из слуг де Виров. Его звали Ноггинз. Флер смутно припомнила, что вышеупомянутый Ноггинз чистил серебро и, в основном, работал при буфете. Обыкновенный молодой человек с ярко-рыжими волосами. Однако оказалось, что Молли обнаружила в нем все человеческие достоинства и считала его невероятно красивым. «Ну что ж, прекрасно, — про себя проговорила Флер и улыбнулась своим мыслям. — Молли далеко не красавица, и Ноггинз, похоже, первый мужчина, который серьезно ухаживал за ней».

— Бедная Молли, значит, вы уезжаете от своего поклонника, — участливо проговорила Флер. — Увы, должно быть, вы сейчас очень несчастны! Что я могу сделать для вас?

Молли заверила мисс Роддни, что ей ничего не нужно, что Ноггинз пообещал быть спокойным и рассудительным и копить деньги, пока не сможет попросить ее руки.

Дома Флер больше не думала об этой любви, и Молли была слишком занята, чтобы оплакивать разлуку с Томом Ноггинзом. Надо было сделать очень много: расставить цветы в комнате леди Роддни, приготовить праздничный ужин для хозяев, которые вот-вот возвратятся домой.

Чуть позже Флер переоделась в голубое шелковое платье, которое особенно нравилось ее отцу, и прикрепила к своим восхитительным светлым волосам незабудки. Она уселась в гостиной, прислушиваясь, не раздастся ли цокот копыт на дорожке, ведущей к дому. Как задерживаются ее любимые родители! «Будет жалко, — подумала она, — если сорвется ужин».

Спустя некоторое время Флер начала беспокоиться. Она дернула шнурок сонетки, призывая к себе Молли. Ей надо было хоть с кем-то поговорить, ибо девушку переполняла тревога: уже совсем стемнело, а сэр Гарри и леди Роддни по-прежнему не появились.

Флер взволнованно посмотрела на служанку.

— О Молли, наверное, с ними произошло несчастье!

— Что вы, нет, нет, мисс, — прошептала Молли, хотя ею овладело дурное предчувствие.

Флер нервно стискивала руки.

— Что же могло их так задержать? Ох, если бы мы не были так оторваны от мира и могли бы связаться с Дувром, чтобы разузнать, прибыл ли пароход. Но, увы, мы не можем этого сделать!

«Если пароход вообще прибыл», — мрачно подумала служанка, но не осмелилась высказать свои мысли вслух. А в помещении для слуг не прекращались разговоры. Старший слуга Вайлер вспоминал о страшном шторме, разразившемся несколько лет тому назад (Флер тогда была еще ребенком). Тогда один из пароходов затонул, отнесенный далеко в море.

Пробило десять часов вечера, и наконец послышался стук колес подъезжающей кареты. Кровь бросилась в лицо Флер, и она устремилась в вестибюль.

— Наконец-то они приехали, Молли! О, слава Богу!

Не став дожидаться слуг, она сама распахнула тяжелую дубовую входную дверь.

Свирепый порыв ветра взметнул оборки ее нарядного платья. И холодная, как сама смерть, дрожь пронзила девушку насквозь, когда она увидела мужчину, который вышел из кареты и направился к ней. Приветственные слова, приготовленные ею для родителей, замерли на ее губах, и она не произнесла ни слова. Ибо вошедший оказался Арчибальдом де Виром. Он вошел в вестибюль. Да, это был тот человек, с которым она распрощалась сегодня ранним утром.

Закутанный в толстый серый плащ, он выглядел странно и угрюмо. Сняв треуголку, он медленно приблизился к девушке, оставляя за собой мокрые следы.

— Флер, дитя мое… Дорогая… — начал он и замолчал, словно лишился дара речи.

Девушку охватил такой ужас, что она оцепенела. Флер не могла произнести ни слова, она стояла как вкопанная и пристально смотрела на Арчибальда. Прежде чем он заговорил вновь, ей стало ясно, что привезена отнюдь не добрая весть. И девушка ошеломленно смотрела на него, безмолвно ожидая правды, какой бы жестокой она ни оказалась. Тогда Арчибальд, который, несмотря на свою прирожденную скупость, был человеком добрым и беспредельно жалел Флер, прокашлялся и хрипло сказал:

— Увы, мое дорогое дитя, то, что я должен сообщить, не принесет тебе ничего, кроме огромных страданий.

Молли, заломив руки, подошла к ним ближе, ее лицо стало смертельно бледным. Она напрягла слух, чтобы услышать то, что скажет де Вир. И вдруг Флер издала пронзительный крик:

— Мама!.. Папа!.. Что с ними случилось?!

Арчибальд немного сбивчиво рассказал ей все. Сюда его на самых быстрых лошадях прислала Долли, чтобы он сообщил Флер известие, которое уже достигло Лондона.

Пароход, который утром вышел из Кале, так и не достиг берегов Дувра. И никогда не достигнет… Совсем недалеко от английского берега на него налетел один из самых сильных штормов за всю историю Англии. Подробности еще неизвестны, но люди из береговой охраны утверждают, что пароход затонул и ни один из пассажиров не спасся.

Несчастный Арчибальд, на долю которого еще ни разу не выпадало такой горестной миссии, нервно теребил свою треуголку. Он не смел смотреть в лицо девушке. Он только слышал ее неудержимый плач:

— Боже, имей же сострадание… Имей сострадание… ну сделай же так, чтобы это было неправдой!

Де Вир снова заговорил:

— Дитя мое, как это ни печально, никакой надежды нет. Шторм настолько силен, что волны вздымаются, как горы, и даже самый искусный пловец не сможет добраться до берега.

Флер почти не слышала его. Она истерически кричала:

— Они утонули!!! Мои папа и мама утонули… они навеки покинули меня!!!

— Матерь Божья Мария, спаси и сохрани, — причитала Молли и, будучи примерной католичкой, несколько раз перекрестилась и упала на колени посреди вестибюля.

Перед глазами Флер, казалось, вздымались холодные безжалостные волны… Мама, такая красивая, такая умная, такая добрая… она тонула, тонула в бездонной пучине… она тонула, захлебываясь соленой водою, а волны, жестокие волны низвергались на ее восхитительно красивую голову. Папа, такой веселый и красивый, пытался спасти ее, но тщетно. Смерть поглотила их обоих. Холодная водная могила стала их вечным прибежищем… и они оба приняли эту ужасную, мучительную смерть.

Это было невыносимо для впечатлительной и хрупкой девушки, которую с такой огромной любовью Гарри с Еленой подарили друг другу. И темнота, кромешная тьма накрыла ее. Она рухнула без сознания в объятия преисполненного сочувствия Арчибальда де Вира.

Глава 7

Спустя два месяца в жаркий августовский день Флер сидела напротив Долли в небольшом кабинете в доме в Найтсбридже, который она так весело покидала в предвкушении встречи со своими родителями.

Уже час Долли де Вир непрерывно твердила одно и то же.

— У тебя нет выбора, дорогая. Ты должна сделать так, как тебе говорят, и должна помнить, что, пока тебе столько лет, сколько есть, ты находишься под опекой мистера Нонсила, а также под моею.

Флер молчала. Она почти не поддерживала разговора, как и все разговоры в эти восемь недель. Словно потрясение от страшной трагедии, выпавшей на ее долю, лишило ее дара речи. Она лишь монотонно отвечала: «Да, Долли», «Нет, Долли». Миссис де Вир весьма раздражало это. Будь у нее такая возможность, она решительно поссорилась бы с девушкой.

— Пора перестать горевать, — раздраженно продолжала Долли. — Надо больше интересоваться жизнью. Девушка не может вечно плакать из-за того, что ее родители так трагически утонули… — Она замолчала, ибо поникшая, одетая в черное девушка внезапно вскочила и задвигалась, словно марионетка. Последние слова Долли словно вернули ей силы. Флер посмотрела на кузину отца с такой яростью, что та невольно отпрянула в полном смятении. Лицо Флер было мраморно бледным. Ее глаза, потускневшие от слез, пылали такой ненавистью и вызовом, что даже недалекая Долли испугалась.

Хриплый голос девушки произнес:

— Почему вы не оставите меня в покое? Что же я такого сделала, что вы так мучаете меня? Почему вы не даете мне оплакать маму с папой? О, как я ненавижу вас, Долли! Мне хотелось бы никогда не появляться на свет! Зачем я вообще родилась?! — И слезы нескончаемым потоком полились по щекам Флер. Она устремилась к двери. Миссис де Вир, быстрая, как угорь, успела первой подбежать к двери и загородить девушке путь.

— Почему ты, неблагодарная девчонка, так разговариваешь со мной? — злобно проговорила она, и ее пухлое лицо покраснело от возмущения. — Мы взяли тебя к себе, предоставили тебе кров, а ты вот как благодаришь нас за это! Должна сказать, что я весьма оскорблена твоим поведением.

— Пустите меня! — дрожащим голосом проговорила Флер. — Позвольте мне уйти к себе.

— Нет уж, ты останешься здесь и выслушаешь меня, — возразила миссис де Вир. Низменные мысли витали в ее мозгу; мысли, связанные с будущим осиротевшей девушки… И мысли о Дензиле Сен-Шевиоте. Ведь пока, несмотря на все усилия Долли — увещевания, доводы, упреки, — ей никак не удавалось склонить Флер к встрече с бароном. Тем не менее этот джентльмен постоянно посещал дом де Виров. Мистер де Вир сейчас подолгу отсутствовал. Его старое представительство в Калькутте надо было срочно продать из-за долгов, явившихся следствием денежного кризиса компании, и две недели назад Арчибальд отплыл в Индию.

Поэтому Долли с удвоенной энергией делала попытки бросить Флер в объятия Сен-Шевиота. Ее финансовые дела сейчас находились в таком плачевном состоянии, что она больше не осмеливалась откладывать эту встречу. Она страшно нуждалась в золотых соверенах, которыми барон метафорически позвенел у нее над ухом, и она успокаивала свою совесть, убеждая себя, что все делает «для близняшек», а не ради личной выгоды, только поэтому ей так нужны деньги.

И она закричала злобно и пронзительно: когда сегодня вечером барон прибудет на ужин, Флер должна обрадоваться его приходу. Должна снять траурное платье и переодеться во что-нибудь яркое и женственное. Должна петь и музицировать, чтобы, таким образом, развлекать его сиятельство. А позже, когда останется с ним наедине и когда он сделает ей предложение, обязана будет принять его.

— Этот брак будет устроен мистером Нонсилом и мною, с нашего полного согласия, — кричала Долли.

— Но не кузеном Арчибальдом! Он защитит меня! — перебила Долли вконец испуганная девушка, губы ее дрожали, огромные глаза сверкали.

— Арчибальд сейчас переплывает океан и вернется не раньше Рождества, — победоносно заявила Долли.

Взгляд Флер заметался, как у затравленной лайки. Тут миссис де Вир добавила еще несколько резких слов:

— Пойми, Флер, кончилось то время, когда ты могла перечить мне.

— Мои родители никогда не захотели бы этого. Маме не нравился Сен-Шевиот не меньше, чем мне, — с отчаянием в голосе говорила Флер.

— Как это ни прискорбно для тебя, но теперь я заменяю тебе мать, — надменно ответила Долли и быстро удалилась из кабинета, с грохотом захлопнув дверь и не забыв запереть ее.

Флер смотрела на закрытую дверь. Наверняка та заперта как следует, подобно воротам тюрьмы. А Долли была ее тюремщиком. Она очень изменилась по отношению к Флер. Никогда прежде с ней не обращались с подобной жестокостью. Она всегда жила с родителями в любви и радости, ограждаемая от всего злого и неприятного. Неужели только девять месяцев назад они так пышно отпраздновали ее восемнадцатилетие в имении Пилларз? Ей было всего восемнадцать, но сейчас она выглядела много старше. Ее девичество было убито, унижено, растоптано неожиданно свалившимся на нее горем, словно покрытый росою бутон оказался раздавлен безжалостной рукою.

Когда мистер де Вир привез Флер в Лондон, она долго пролежала в постели совершенно больная, плохо осознавая случившееся.

Вся Англия тогда была потрясена ужасным несчастьем, постигшим маленький пароходик во время жестокого шторма в Проливе.

Вначале ее навещали многочисленные друзья, но Флер не могла понять, почему самая близкая подруга, Кэти Фостер, покинула ее именно в тот час, когда она так нуждалась в ней. Позже близняшки рассказали Флер, что их мать очень сильно нагрубила миссис Фостер. Коварная Долли понимала, что нужно разлучить Флер с ее близкими друзьями. Ибо сами Небеса ниспослали ей возможность полностью контролировать жизнь девушки и, таким образом, устроить ее свидание с Сен-Шевиотом.

Когда наконец Флер встала с постели, напоминая собою бледный призрак, ей пришлось с головою окунуться в водоворот юридических обсуждений, соглашений и оформления всяческих документов. Она была настолько сбита с толку и ошеломлена, что понимала лишь немногое из того, что происходило. Но по крайней мере ей пришлось уяснить, что жизнь таит в себе не только безоблачное счастье, как к тому приучили ее родители. Теперь она начинала страдать из-за чересчур большой заботы, которой окружала бедная Елена свое любимое и единственное дитя. Пришлось ей стать и жертвой беспечного и легкомысленного отношения Гарри к выбору друзей. Как только он решил, что распутный барон не представляет реальной опасности, тут же безрассудно доверился своей кузине Долли. Флер знала (ибо сама слышала, как отец говорил это), что он всегда считал Долли весьма пустой и глуповатой, хотя по неведению своему был уверен, что она добрая мать. Он даже предположить не мог, что она станет так относиться к его несчастной дочери. Среди документов в секретере покойного Гарри Арчибальд обнаружил его последнее завещание. В нем указано, что в случае смерти обоих родителей их несовершеннолетняя дочь вверяется под опеку де Виров и Кейлеба Нонсила, поверенного Гарри. Елене никогда не нравился мистер Нонсил, однако Гарри не замечал этой неприязни. Ведь Нонсил был поверенным еще его дяди, сэра Артура, — и этого для него было достаточно.

Пока Флер имела лишь одну беседу с мистером Нонсилом и сразу инстинктивно почувствовала, что доверие ее благожелательного отца к поверенному было необоснованным. Наверное, этот коварный законник с хорошо подвешенным угодливым языком ввел в заблуждение и покойного названого дядю Гарри.

Когда Кейлеб Нонсил говорил, он постоянно потирал руки, словно пытался отмыть их от чего-то. Он беспрестанно улыбался, но эта улыбка не внушала Флер доверия. Итак, он приступил к обсуждению подробностей относительно состояния ее родителей, что пока ничего не означало для девушки. Единственное, что она смогла понять, — все деньги ее отца, равно как и состояние де Шартелье (со стороны матери), перейдут к ней, когда она станет совершеннолетней, или будут доверены тому, за кого она выйдет замуж.

В конце беседы мистер Нонсил сказал нечто, что привело Флер в ужас.

— Вам восемнадцать лет… вы уже миновали тот возраст, когда многие молодые леди вступают в брак, — заметил он, рассматривая своими глазками-пуговками восхитительно красивую девушку (ибо Флер была красива и сейчас, несмотря на запавшие глаза и бледные щеки). — Итак, дорогая моя, мы с миссис де Вир обсудили эту проблему и пришли к выводу, что с вашей стороны было бы весьма недурно принять какое-нибудь… э-э… солидное предложение, которое сейчас вполне может появиться.

Флер, нервничая, ответила мистеру Нонсилу, что она считает разговор об этом слишком поспешным ввиду малого срока со времени кончины ее любимых родителей.

— Слишком рано сейчас думать о свадьбе, — сказала она. — И кроме того, я пока не встретила человека, за которого мне хотелось бы выйти замуж, — закончила девушка.

Тут мистер Нонсил напугал ее еще сильнее.

— Ну, полно, полно вам, — произнес он. — Как я понимаю, вашей руки постоянно добивается один весьма знатный аристократ. Знаменитый барон… который предлагает вам титул и богатство, о таком может лишь мечтать любая молодая леди. Вот так-то вот, дитя мое.

Когда она поняла значение его слов, кровь застыла в ее жилах.

— Если вы говорите о лорде Сен-Шевиоте, то я никогда не выйду за него замуж, в чем твердо заверяю вас, — тихо проговорила она.

Поверенный продолжал улыбаться, но многозначительно поднял кустистые брови.

— Ну, это мы еще посмотрим! — промурлыкал он.

И с этой минуты Флер потеряла покой. Долли делала бесконечные попытки переубедить ее. Флер казалось, что она сойдет с ума, выслушивая постоянные дифирамбы, которые Долли пела в адрес барона.

Когда несчастная, вконец измученная этими уговорами и угрозами девушка закричала, что она скорее утопится, чем станет леди Сен-Шевиот, Долли назвала ее поведение неблагодарным.

— Что сказали бы твои папа с мамой, узнав о твоем неблагоразумном поведении! — восклицала Долли.

На что Флер, рыдая, отвечала:

— Мама с папой желали мне только счастья и говорили, что я могу сама выбрать себе мужа.

На это Долли обзывала мисс Флер Роддни избалованным ребенком.

Как-то раз Флер, робко подойдя к Долли, спросила, можно ли ей взять некоторое количество из доставшихся ей по наследству денег, чтобы поселиться в уединении со своей служанкой. Если не в имении Пилларз (о Пилларз!), то в одном из домиков, принадлежавших ее отцу. Услышав эту просьбу, Долли пронзительно рассмеялась.

Флер чувствовала всевозрастающее отчаяние и тоску по родным местам. Она тосковала по имению Пилларз, но дом там закрыли. Донна, любимая собака матери, съев какую-то отраву, слегла и умерла, так что еще одно любимое Флер существо было вырвано из ее жизни.

Она скверно себя чувствовала. Августовская лондонская жара тяжелым грузом давила на нее.

Иногда она подумывала, не сбежать ли ей. Но к кому? К кому она могла убежать? Она была слишком горда, чтобы попросить помощи у Фостеров, после того как Долли оскорбила миссис Фостер и Кэти больше не была ее подругой. Ведь не могла же благовоспитанная девушка, выросшая в сельской местности, даже подумать о том, чтобы оказаться одной на небезопасных улицах Лондона без пенни в кармане. Самым возмутительным был сговор Долли с мистером Нонсилом — чтобы ни одного шиллинга из состояния, по праву принадлежавшего Флер, не было ей выплачено. А без денег она совершенно беспомощна, и Долли прекрасно понимала это.

Остаток этого дня миссис де Вир была необычайно брюзглива и недоброжелательна. Наконец Флер, глядя на нее умоляющим взором, проговорила:

— О Долли, мое несчастье так велико, что его невозможно вынести! Я чувствую, что не переживу этого!

Миссис де Вир взирала на осунувшееся, печальное лицо Флер с некоторым беспокойством. «Черт побери, — подумала она, — мне совершенно не нужно, чтобы она умерла!» Долли еле сдерживалась, чтобы не закатить девушке пощечину. Однако, стараясь быть поласковее, она обняла Флер и погладила ее по светловолосой опущенной головке.

— Бедное дитя, ну прижмись же к моей груди, — сказала она. — О, поверь мне, ведь я хочу только одного — успокоить тебя, и если я иногда кажусь тебе резкой, то это для твоего же блага. Ведь я знаю, что будет лучше для тебя, — добавила она голосом сладким, как мед.

Флер так истосковалась хотя бы по капельке любви и понимания… она так давно не чувствовала теплоты и нежности, которые раньше получала от родителей, что доверчиво ринулась в объятия Долли.

— О, умоляю вас, Долли, не надо больше относиться ко мне жестоко, ибо мое сердце разбито! — всхлипывая, проговорила она.

— Ну, ну, полно тебе, детка, сделай, как я прошу, согласись сегодня вечером встретиться с его светлостью, — уговаривала Флер коварная женщина. — В своем искаженном горем воображении ты выстроила совершенно ложное представление о нем, а ведь он прекрасный, достойный человек и будет боготворить тебя всю свою жизнь.

Стройное тело Флер вздрогнуло. Ее заплаканное лицо уткнулось в плечо миссис де Вир.

— Ну будь же благоразумной, позволь ему засвидетельствовать тебе почтение, дорогая, — продолжала Долли. — И потом, ты всегда будешь для твоей Долли маленькой милой Флер. Я уверена, папа с мамой очень обрадовались бы, если бы узнали, что ты вступаешь в такой блистательный брак.

Флер снова вздрогнула и прошептала:

— А если я… а если я не буду встречаться с ним?

Тут Дошли разыграла свою козырную карту. Внезапно она опустилась перед девушкой на колени, совершенно не беспокоясь о том, как нелепо выглядит в съехавшем набок чепце и с растрепанными волосами; ее немного раскосые глаза переполнились слезами. Она просила у Флер пощады. Теперь наконец нужно рассказать девушке, как важно все это для нее, Долли, и почему она предпринимает такие усилия… все это даже не ради будущего Флер, а ради семьи Долли, которая делала для нее все с тех пор, как погибли ее родители. Долли, обливаясь слезами, поведала изумленной Флер душераздирающую историю о своей безумной расточительности, об огромных долгах, об огромном несчастье, которое постигнет ее, а вместе с ней Изабеллу и Имогену, если эти долги не будут погашены. Ведь она, Долли, наделала столько долгов, что, если Арчибальд узнает о них, он никогда ей этого не простит. Он может наказать ее, оставив чахнуть в долговой тюрьме. А бедный дорогой Сирил! Ведь ему надо учиться в Оксфорде, но вместо этого… Они все будут разорены… Если Флер не выйдет замуж за Сен-Шевиота.

Пунцовая от стыда и в полном смятении, Флер сверху вниз взирала на кузину своего отца.

— Но ведь у меня есть кое-какие средства, и я могла бы помочь вам, — выдавила она из себя.

Стеная и сморкаясь, Долли объяснила, что Флер не имеет права прикоснуться к своим деньгам, пока не достигнет совершеннолетия или не выйдет замуж за человека, который будет способен контролировать ее состояние. К несчастью, Гарри Роддни составил свое завещание так, что Долли может претендовать на деньги Флер только с согласия мистера де Вира, ибо соопекуном является он. А она не осмелится рассказать ему обо всем, не сможет попросить его взять крупную сумму из состояния Флер.

Флер с трудом понимала все эти юридические тонкости, о которых ей говорила Долли, но начинала верить, что, отказав Сен-Шевиоту, она может разорить Долли и ее детей.

— Значит, эти деньги могут быть получены только посредством моего обручения с бароном? — шепотом спросила Флер.

— Да, дорогая моя, — сказала Долли, застенчиво глядя на девушку и чувствуя, что наконец-то она, похоже, одержала победу.

Флер глубоко вздохнула.

— Вы просите от меня страшной жертвы, кузина Долли.

— Даже если и так то я все равно прошу об этом, — с пылом произнесла Долли. — О, не дай мне погибнуть в долговой тюрьме!

— Если бы только Арчибальд находился здесь! — с отчаянием воскликнула Флер.

— Но его здесь нет, — сказала Долли. — Я полностью в твоей власти. О, милая, дорогая Флер, не бросай меня на произвол судьбы! Конечно, я поступала очень дурно, но ведь я прошу тебя ради моих детей, а ты помнишь, как сильно твоя мама любила тебя!

Флер закрыла глаза. Ей больно было думать о своей красивой и нежной матери и о той любви, которой она так трагически лишилась.

«Похоже, первая обязанность женщины — это выйти замуж, — покорно подумала она. — И не только Долли, но и большинство светских дам сочтут меня ненормальной, если я буду продолжать отвергать лорда Сен-Шевиота».

Внезапно Флер почувствовала, что у нее больше нет сил сопротивляться. В конце концов, она должна согласиться встретиться и снова поговорить с лордом Сен-Шевиотом. С отчаянием в голосе она проговорила:

— Я буду ужинать с вами сегодня вечером… и обдумаю предложение лорда Сен-Шевиота.

Но когда Долли с радостным криком вскочила и, называя ее ангелом, попыталась поцеловать Флер, та уклонилась от ее объятий. Девушка даже не плакала, чувствуя лишь невероятную усталость и смертельное одиночество.

Глава 8

На протяжении всего вечера Сен-Шевиот сидел напротив Флер и не сводил с нее жадного взгляда своих темных глаз. Он не смотрел больше ни на кого за столом. Но даже если бы Флер не было здесь, он не стал бы смотреть на Изабеллу и Имогену. Толстенькие, постоянно глупо хихикающие, они стремительно поглощали одно блюдо за другим и влюбленными глазами рассматривали сидящего рядом с ними джентльмена. Долли пригласила еще двух молодых офицеров-драгунов, знакомых де Виров, чтобы составить должное количество гостей. Делая огромную ставку на этот столь важный для нее вечер, Долли потратила большие деньги. И получился настоящий пир. Обычно мрачная, душная столовая зала сейчас ослепительно сверкала многочисленными свечами. Стол сиял лучшим серебром и хрусталем де Виров. Сама Долли была в роскошном платье из розовой тафты и маленьком кружевном чепце, украшавшем ее волосы, которые кокетливыми колечками вились вокруг ее увядшего и сильно напудренного лица. Она подобострастно обращалась к Сен-Шевиоту, одаривая его льстивыми восхищенными взглядами и делая ему комплименты по поводу его внешности, тонкого вкуса к винам и так далее, и все время сладчайшим, как мед, голосом заговаривала о ее «любимой Флер», словно никогда не обижала и не запугивала несчастную дочь своего кузена Гарри.

Этот праздничный ужин казался Флер нескончаемой пыткой. Тщетно Долли убеждала ее сменить траурное платье на что-нибудь веселое и цветастое, ведь ее дорогие родители умерли всего лишь девять недель тому назад. Однако никогда еще она не выглядела более очаровательно и соблазнительно. На фоне черного платья ее кожа напоминает камелии, растущие у южной стены замка Кадлингтон, подумал Сен-Шевиот. Она ни разу не посмотрела ему прямо в глаза. На ней не было ни драгоценностей, ни украшений. Только две белые розы, его розы, которые она приколола к корсажу. Барон цинично подумал, что, безусловно, это Долли заставила ее приколоть его цветы, но все же это был обнадеживающий знак.

Когда ужин закончился. Долли предложила дочерям проводить их кавалеров в гостиную, чтобы там помузицировать и потанцевать. Затем она подошла к Флер и сказала:

— Лорду Сен-Шевиоту очень хотелось бы взглянуть на то необычное растение, которое Арчибальд привез мне весной из Ковент-Гардена. Пожалуйста, покажи ему его, дорогая.

Тонкие, изящные пальцы Флер конвульсивно вцепились в маленький ридикюль, который она носила с собой.

— Ну иди же, дорогая, — нетерпеливо повторила Долли.

Сен-Шевиот предложил Флер руку. Девушка поняла, что ее ждет тяжелое испытание, однако она позволила барону отвести себя в оранжерею. Она чувствовала, что бесполезно сопротивляться упорным домогательствам этого человека, равно как и решительности Долли. Весь день Флер думала об этом… и о причине, по которой Долли так сильно желала этого брака. Весь день ее мучил вопрос, сможет ли она вынести это, пойти на такую жертву. Согласился бы с подобной жертвой ее отец? Отказаться — значило послать Долли в долговую тюрьму и обречь на позор всю семью, что, безусловно, было бы слишком жестоко.

Как барашек, которого ведут на заклание, она пошла с Сен-Шевиотом и бессильно опустилась на маленький диванчик из красного плюша, стоявший под огромной развесистой пальмой. Сен-Шевиот остановился возле нее. Его гигантский рост и атлетические плечи наводили на Флер ужас. Его черные, как эбеновое дерево, волосы были завиты и напомажены. В руке, одетой в белую перчатку, он держал кружевной платочек. Безупречно красивый и, как ей постоянно напоминала Долли, сказочно богатый, к тому же всегда окруженный аурой порока, что некоторые женщины находили безусловно привлекательным. Но не Флер. Только спустя несколько минут она заметила, что он уселся рядом.

— Прошло довольно много времени, мисс Роддни, с тех пор, как мы разговаривали с вами наедине.

— Да… о… да.

— Слишком много времени. Для меня это — затянувшееся страдание. Почему вы так жестоки?

Ее дыхание участилось. Этот человек внушал ей отчаянный страх.

— Я… я не хотела быть жестокой, — едва слышно отозвалась она.

— Вы побледнели, — заметил он тихо. — Неужели вы так сильно страдаете? Это печальные, тяжелые мысли угнетают вас и гасят в вас искру юности?

Она подняла глаза и посмотрела на него долгим печальным взглядом.

— Эта, как вы говорите, искра покинула меня навсегда и потонула в волнах, поглотивших моих обожаемых родителей.

Сен-Шевиот нахмурился. Ему хотелось дать ей понять, что он сочувствует ей и разделяет ее горе, но чувства, обуревающие сейчас эту юную девушку, были совершенно чужды и недоступны ему. Он не испытывал нежной любви к матери и отцу, а относился к ним как к препятствиям, мешающим ему насытиться развлечениями, которых они не одобряли. И когда они скончались, он горевал по ним очень недолго, обрадовавшись свободе, полному контролю над деньгами и владениями, ставшими его собственностью.

Он прокашлялся и произнес:

— Увы, это кораблекрушение в Проливе — страшная трагедия. И я вполне понимаю ваши чувства.

— Правда? — с надеждой спросила она, словно пытаясь найти в нем хоть слабый отклик на ее страдания, чтобы поверить, что и в этом надменном, заносчивом человеке есть капля истинной доброты.

Он поклонился и ответил:

— Безусловно. Неужели найдется человек, который не поймет вас? Я с огромным уважением отношусь к вашему горю. Однако вы еще слишком юны, чтобы удалиться от всего мира и, подобно Ниобее[65], утопить себя в слезах.

— Два месяца — небольшой срок, — дрожащим голосом сказала Флер.

— Для меня, кто так страстно желал увидеть вас и услышать ваш голос, это показалось вечностью, — весьма убедительным тоном проговорил он.

Она молчала. Сейчас она думала о родителях. Вечность, сказал Сен-Шевиот. Да, так оно и было, вечность прошла с тех пор, как она видела красивое лицо матери, слышала веселый смех отца или прогуливалась с ними по залитым солнцем коридорам их загородного дома. Долго, так долго… и все же ей не хотелось выходить из мрачного убежища своих воспоминаний. Громкие звуки музыки и смех, доносящиеся из гостиной, причиняли ей нестерпимую боль.

Внезапно она с испугом ощутила на своей нежной руке цепкие пальцы. Сен-Шевиот встал на колени и с силой прижался губами к ее ладони. Этот неистовый поцелуй привел ее в ужас. Похоже, он не мог справиться со своим страстным желанием и, продолжая целовать ее руку, бормотал слова, полные безумной страсти.

— Я так обожаю вас!.. Умоляю… смягчитесь ко мне! — восклицал он. — Вы так чисты и совершенны! Флер, Флер! Клянусь, я с огромным уважением отношусь к вашему горю и скорби. И молю вас, обратитесь за утешением ко мне! Флер, о Флер, выходите за меня замуж. Вы ведь так одиноки сейчас. Дайте мне право вечно держать вас в этих влюбленных руках!

Она с изумлением слушала эти прекрасные, убедительные слова. Где-то в глубине души ей казалось, что они слетают с губ совершенно другого человека — ее избранника — и они действительно могут утешить ее. А она так сильно нуждалась в этом утешении. Действительно, как сладко иметь возможность положить голову на грудь, которая разрывается от нежности к тебе. Но что-то чисто инстинктивное все же отталкивало ее от Сен-Шевиота. Слушая его, она понимала, что ничего уже нельзя изменить. Она попыталась отнять руку от его жадных губ.

— Лорд Сен-Шевиот! — слабо протестовала она.

— Нет, не отталкивайте меня. О, самый роскошный и красивый из цветов — все, чем я владею, будет вашим по первому же требованию. Станьте моей женой! Войдите в замок Кадлингтон моей женой и хозяйкой и, клянусь, вы ни в чем не будете знать отказа!

Она вся дрожала. Ей не нужно было ничего из того, что он предлагал ей. Ни титул, ни несметные богатства, ни меха и драгоценности не смогли бы вернуть ей утерянной юности и счастья… и родителей. Когда она слушала страстные слова барона, две огромных слезы стекали по ее щекам, два печальных алмаза, сверкающих в свете свечей.

Но этот человек не замечал ее слез. Ибо его натуре было чуждо сострадание. Он был охвачен лишь одним желанием — коснуться губами нежного рта Флер. Это было мгновение, которое могло бы стать победоносным для него, но он все испортил, внезапно заключив ее в страстные объятия.

— Вы не откажете мне, — бормотал он. — Ваша родственница дала мне слово, что вы примете мое предложение.

Впервые в жизни Флер целовали с какой-то животной страстью. Это не только потрясло ее. Она поняла, что не сможет пойти на эту жертву даже ради Долли. Задыхаясь, она резко оттолкнула Сен-Шевиота от себя и машинально ударила его своим маленьким кулачком по лицу.

— Я ненавижу вас! Как вы осмелились так оскорбить меня! — выдохнула девушка и, прежде чем он успел что-либо сказать, подобрав платье, устремилась от него прочь, словно за ней гнался сам дьявол. Флер бегом поднялась к себе и заперлась в своей комнате.

Сен-Шевиот стоял, тяжело дыша, бледный и глубоко оскорбленный. Ярость переполняла его. Он отправился на поиски хозяйки и, найдя ее, произнес всего несколько кратких слов:

— Очаровательная Флер отказала мне и ударила меня по лицу. Или вы заставите ее изменить свое решение и немедленно выйти за меня замуж, или вы не получите от меня ни гинеи, мадам!

С этими словами он покинул дом. Долли что-то пронзительно кричала ему вслед, пытаясь задержать его, но тщетно. Теперь наступила ее очередь испугаться. Она устремилась наверх и застучала в дверь комнаты Флер, но дверь была заперта.

— Пусти меня немедленно, ты, злая, неблагодарная девчонка! — шипела разъяренная Долли.

В ответ ни звука. Флер даже не плакала. Лежа, вытянувшись, на огромной кровати с наполовину задернутым пологом, она то и дело вытирала губы платочком до тех пор, пока не стало больно, словно старалась начисто стереть отвратительный след поцелуев Сен-Шевиота. Она слышала разъяренные вопли Долли за дверью, угрозы выставить ее на улицу, но не отвечала. Она знала лишь одно: ее никто не сможет заставить оказаться в объятиях Сен-Шевиота, и не важно, что сделает с ней Долли. Наконец Долли оставила свои попытки войти в комнату Флер, боясь, что молодые офицеры и ее дочери, веселящиеся внизу, услышат ее крики и о скандале станет известно всему Лондону.

— Очень хорошо, мой милый друг, посмотрим, кто выйдет победителем из этой схватки, — прошипела она в замочную скважину. — Ты ведешь себя как ненормальная. Я отправлю тебя в сумасшедший дом, и ты закончишь свою жизнь там, среди таких же сумасшедших, как ты сама.

Флер молчала, хотя хорошо слышала угрозы Долли и дрожала с головы до ног. Она не знала, как ей вести себя со взбешенной женщиной. Когда Долли наконец ушла, Флер разразилась горькими слезами, беспомощно взывая к своим покойным родителям. Она рыдала: «Мама, папа! Ну почему я не умерла и не воссоединилась с вами? О, посмотрите же вниз и защитите меня! Будьте же вместе со мной в моем непоправимом горе!»

Спустя некоторое время Долли снова, на этот раз с обеими близняшками, пыталась войти в ее комнату, но Флер отказывалась впустить их. Последними словами Долли была угроза, что она силой увезет ее в Кадлингтон и оставит там. От этого кровь застыла в жилах девушки. Она не могла уснуть, лишь молча ходила по комнате, молясь и пытаясь выкинуть ужасные мысли из головы.

Поздно ночью, когда де Виры уснули, Флер со свечой в руке осторожно отперла дверь и на цыпочках пробралась по коридору к маленькой лесенке, ведущей в помещение для слуг. Она разбудила свою служанку Молли. Девушка вышла сонная, в ее растрепанных волосах торчали папильотки, розовое личико стало испуганным, когда она увидела молодую хозяйку. Она с изумленным видом куталась в кашемировую шаль.

— Что… что случилось, мисс?.. — начала она.

Приложив палец к губам, Флер поманила Молли к себе. Молли повиновалась и последовала за ней. Спустя несколько секунд они уже шептались в комнате Флер.

— Я должна положиться на тебя. Ведь у меня больше никого нет во всем мире, — жалобным голосом произнесла Флер.

Молли была на пять лет старше ее и, безусловно, намного опытней, поскольку ей постоянно приходилось сталкиваться с дворецким и другими слугами мужского пола. Она была весьма решительной молодой особой и души не чаяла в своей хозяйке. Всем сердцем она ненавидела и презирала миссис де Вир и весь ее дом. Единственным исключением был Ноггинз, заставлявший трепетать ее романтически настроенное сердце.

Когда Флер поведала Молли, что хочет убежать и Молли должна отправиться с ней, молодая служанка сначала заколебалась.

— О мисс, а как же будет с деньгами? — выдохнула она.

— Милая Молли, у тебя есть немного денег, чтобы одолжить мне? — застенчиво спросила девушка. — К тому же я могла бы продать кое-какие мои драгоценности. У меня есть жемчужное ожерелье, которое принадлежало моей дорогой маме. Мне известно, что каждая жемчужина стоит несколько фунтов.

Молли задумчиво почесала за ухом.

— А у меня есть жалованье за последний месяц, и я его еще не тратила. Так что мы будем делать?

— Уйдем из дома, пока не проснулась Долли, найдем экипаж и уедем в маленькую Бастилию, — ответила Флер.

Молли глубоко вздохнула. Она знала все о маленькой Бастилии. Ведь это место стало легендой у домочадцев Роддни. Бастилия — это похожее на крепость сооружение на краю скалы, окнами выходящее на пустынные воды залива, — была построена маркизом де Шартелье вскоре после его бегства от Французской революции.

Елена провела в Бастилии несколько лет своего первого замужества. Из-за чрезвычайной мрачности этого места Елена, став леди Роддни, не приезжала туда, но постоянно держала Бастилию запертой и охраняемой смотрителями, потому что сокровища Люсьена де Шартелье по-прежнему содержались там.

Только однажды родители привозили Флер в маленькую Бастилию. Она смутно помнила узкие, похожие на бойницы, окна, толстые каменные стены, отчего здание походило на миниатюрную крепость-тюрьму, которая угрюмо нависала над морем.

Бежать в имение Пилларз было бы бесполезно. Ведь совершенно очевидно, что Долли бросится на поиски прежде всего туда. Флер не сомневалась, что если она скроется за неприступными стенами Бастилии, то сможет рассчитывать на защиту тамошних смотрителей. Она была уверена, что даже ее опекун Кейлеб Нонсил не посмеет сунуть туда свой нос.

— Как только я буду в безопасности в Бастилии, ты сможешь оставить меня и вернуться к своей лондонской жизни, дорогая Молли, — сказала Флер служанке, которой явно не по душе была мысль надолго уединиться в этом странном доме, выстроенном по капризу старого чудака француза. Но Флер так жалобно умоляла сопровождать ее в этой поездке, что Молли не могла отказать молодой хозяйке. Увы, бедняжка Флер выглядела так, словно сейчас умрет, как позже заметил Ноггинз. Девушку и вправду до смерти перепугала догадка, что Долли хочет насильно выдать ее замуж за его светлость лорда Сен-Шевиота.

Флер, почувствовав прилив сил, быстро собирала небольшой саквояж. Она брала с собой только самое ценное, только самое необходимое. Они с Молли, крадучись, выскользнули из ненавистного дома. Молли захватила с собой корзинку, полную продуктов, которые она бесцеремонно взяла на кухне.

Прежде чем де Виры проснулись, а телеги с овощами загрохотали по булыжной мостовой, ведущей из Ковент-Гардена, и лавочники, зевая, начали открывать двери своих лавок, беглянки были уже очень далеко от Найтсбриджа.

И вот Молли, частично заинтригованная, частично напуганная этим приключением, взяла инициативу на себя в организации поездки до Сент-Полз. Флер знала, что Сент-Полз находится по пути в Эссекс. Ноггинз, будучи лондонцем, сообщил Молли, что неподалеку от Патерностер Роу есть платные конюшни. Там беглянки, без всякого сомнения, смогут нанять частный экипаж, и их довезут до побережья.

Они и вправду нашли две такие конюшни и кучера, который охотно вызвался довезти их — за определенную плату. На это ушла большая часть денег Молли и маленькая брошь, которую предложила кучеру Флер. Стояло яркое и теплое летнее утро, когда они наконец достигли главной улицы Эссекса.

Флер охватило безудержное веселье, когда они проезжали первую заставу. Она схватила Молли за руку и произнесла:

— Дорогая Молли, я навеки благодарна тебе, и, если бы мама была жива, она благословила бы тебя! — Щеки девушки раскраснелись, глаза блестели от возбуждения. Она продолжала: — Я уверена, что, как только мы доберемся до Бастилии, я смогу остаться там, скрыться от всего мира.

— Но, мисс, вы не можете оставаться там до конца жизни!

— Да, конечно, но по крайней мере у меня будет время обдумать, что делать дальше. Во всяком случае, я смогла бы как-нибудь изменить свою внешность и поступить в услужение к какой-нибудь знатной даме.

Молли посмотрела на нее и вздохнула. «Как плохо выглядит мисс Флер, — подумала она. — В каком ужасном напряжении жила она с тех пор, как утонули ее родители!» Молли была рада, что сопровождает бедняжку. И она начала распаковывать корзинку с едой.

— Вам ладо поесть, чтобы поддержать силы. Смотрите! Я нашла бутылочку вина, от него ваши прекрасные глазки заискрятся.

Флер вздрогнула. Ей вспомнилось, что она уже слышала от Сен-Шевиота то же самое слово… «искра». И она ответила Молли так же, как тогда говорила Сен-Шевиоту:

— Эта искра покинула меня навсегда и потонула в волнах, поглотивших моих родителей.

Все же она заставила себя съесть немного хлеба с сыром и выпила глоток вина, предложенного Молли. Затем откинулась на набитые сеном, отдающие запахом плесени подушки кареты и глубоко вздохнула.

— Теперь я уверена, что спасена, — прошептала она. — И, о Молли, что бы ни случилось, умоляю тебя, оставайся верной мне и ни за что не открывай миссис де Вир адреса моего убежища.

— Никогда, никогда, мисс, провалиться мне на этом месте! — пылко заверила ее Молли. Но, отвернувшись от молодой хозяйки, она бросила испуганный взгляд в окно на первую деревушку, которую они проезжали, оставляя позади Уайтчепел. Внезапно она пожалела, что перед самым отъездом не предупредила Ноггинза, что мисс Роддни желала бы сохранить в тайне место своего пребывания.

«Да нет же, он ни за что не расскажет, — успокаивала свою совесть служанка. — Он ведь просил меня доверять ему».

Кучер все сильнее подхлестывал лошадей. И они полным галопом неслись по неровной пустынной дороге.

Глава 9

Прошло три дня. Флер одиноко сидела в большой спальне Бастилии, устремив взор в открытое окно.

Наступили сумерки. Темно-зеленые волны с шумом разбивались о скалы. Небо из ярко-красного превратилось в туманно-черное. Надвигалась ночь. Одна за другой появлялись звезды. Несмотря на угрюмый, заброшенный и печальный облик, бывшее владение маркиза де Шартелье было по-своему красиво. Флер чувствовала эту красоту и постепенно успокаивалась. И еще одно умиротворяло ее сейчас — совершенное одиночество, впервые в ее юной жизни.

Похоже, план ее побега от принудительного брака с бароном удался. Какая бы суматоха ни происходила сейчас в доме де Виров — ни словечка об этом не доходило до уединенного убежища Флер. Верная Молли оставалась здесь всего два дня — достаточно долго, чтобы как следует устроить — хозяйку и посоветовать миссис Ледер, жене смотрителя, как лучше ухаживать за мисс Роддни. Затем она вернулась обратно в Лондон.

Когда, прощаясь с хозяйкой, она стала извиняться за то, что не остается, Флер ласково остановила ее. Она ведь понимала, что Любовь (в виде Ноггинза), как магнит, притягивает Молли к столице. Возможно, миссис де Вир откажет ей от дома, но Молли очень скоро найдет другую работу, да и Ноггинз будет с ней, во всяком случае, он так утверждал.

Молодая девушка с тоскою смотрела вслед уезжающей Молли, чувствуя, что вместе с ней исчезает последнее звено, связывающее ее со старым родительским домом.

Ледеры старались ухаживать за ней как можно лучше. Они делали все возможное, чтобы Флер чувствовала себя уютно. Джейкоб Ледер был весьма добропорядочным и надежным человеком, когда-то он служил у маркиза дворецким. Лотти, его жена, не покладая рук полировала полы и столовое серебро и регулярно стирала пыль с красивых картин и гобеленов, а также с тысяч книг, которые когда-то читал просвещенный француз.

Ледеры поступили на службу к маркизу де Шартелье сразу после его женитьбы на Елене, поэтому они ничего не знали о начальном периоде ее жизни в Бастилии. Флер было очень покойно и приятно общаться с этими добрыми людьми, которые отзывались о ее матери, как об ученой и самой красивой леди.

«Она была ну в точности как вы, мисс», — неоднократно говорила миссис Ледер.

Как только Флер достаточно окрепла, чтобы энергично действовать, она решила, что ей пора подумать о работе. Первым делом надо было перестать быть «Флер Роддни», чтобы Долли никогда не смогла разыскать ее. Ей надо было взять себе другое имя.

Покончив с ужином, принесенным ей миссис Ледер, Флер снова села у окна. В пеньюаре с английской вышивкой, украшенном голубыми лентами, она выглядела очень юной и хрупкой. Ее восхитительные волосы были распущены и ниспадали на плечи. Миссис Ледер только что расчесала их.

— У миледи разбилось бы сердце при виде вашего одиночества, — проговорила добрая женщина. — Они потеряли всякий стыд, так жестоко обойдясь с вами… но не надо бояться. Если кто-нибудь подъедет к замку, мы с Ледером спрячем вас. Под Бастилией огромное подземелье, где можно укрыть кого угодно.

Флер, жаждущая понимания и любви, заплакала в объятиях миссис Ледер. Боже, как ей провести остаток своей молодости?! Во всяком случае, вряд ли можно разрешить этот вопрос сегодня ночью, подумала она, уткнувшись головою в грудь доброй женщины. До нее доносились отдаленные звуки музыки. Где-то недалеко веселились рыбаки. Они громко пели. Как прекрасно быть свободными и веселыми, подумала Флер. Она завидовала простонародью, она, которая всего лишь несколько месяцев назад не завидовала ни одной живой душе в мире!

— Мама никогда не ездила с папой в Париж, чтобы не оставлять меня одну… Могла ли она предположить, что мне уготована такая горькая участь? — шептала бедная девушка.

Увы, увы, никто не может повернуть время вспять!

Флер упала у кровати на колени и молилась. Это стало ее привычкой — молитва перед отходом ко сну. Немного спустя она задула свечи и легла размышляя. Она намеревалась завтра посоветоваться с Ледерами, как ей найти работу в качестве гувернантки где-нибудь неподалеку от замка. Ведь она была весьма неплохо образована, превосходно играла на спинете и прекрасно вышивала.

Наверное, уже была полночь, когда она услышала лай собак, которых ночью всегда держали на цепи на заднем дворе Бастилии. Затем послышались цокот копыт и громкие голоса. Флер мгновенно проснулась и села на кровати. Сердце ее затрепетало. Она зажгла свечу, накинула пеньюар и поправила на голове муслиновый чепец. Затем подошла к двери и напряженно прислушалась. Бесполезно было открывать одно из окон, ибо все они выходили в сторону пенящегося моря. Неужели ее убежище раскрыто? Боже, неужели Молли предала ее и открыла Долли, где она находится?

Пока она размышляла об этом, послышались шаги, дверь открылась, и на пороге возникла Лотти Ледер. Она тяжело дышала, ибо, наверное, бежала. Лотти была полной женщиной с огромным бюстом и толстым добрым лицом, сейчас испуганным, пепельно-серым. Она вся тряслась как в лихорадке. Ее ночной чепец сдвинулся набок, папильотки в седых волосах торчали во все стороны. Свеча в ее руке так дрожала, что воск капал на пол.

— О мисс, мисс! — воскликнула она.

Девушка изменилась в лице, которое из розового мгновенно стало смертельно бледным.

— Кто приехал? Что случилось, Лотти? — вопрошала она.

— Это лорд Сен-Шевиот! — выдохнула женщина в ужасе.

— О Боже милосердный! — простонала Флер.

А миссис Ледер, стеная и плача, продолжала:

— Человек, прискакавший с ним, ударил моего мужа в спину кинжалом! О мисс, мисс! — С этими словами она рухнула к ногам Флер, обливаясь слезами.

Флер стояла молча, без движения. Она словно окаменела, страх сковал ее с головы до ног. Она в ужасе смотрела на лежащую у ее ног женщину, вслушиваясь в отчаянные вопли, доносившиеся снизу.

— Сен-Шевиот! — медленно проговорила она это имя с расширившимися от страха глазами.

«Боже, скорее всего, Молли проговорилась Ноггинзу, а он предал меня», — подумала она.

Но у нее не было времени поразмыслить еще о чем-либо. Она услышала тяжелые шаги и попыталась закрыть и запереть дверь, чтобы не впустить незваного пришельца, но было уже слишком поздно. От удара могучего кулака дверь резко распахнулась, так что девушка отлетела назад.

Дензил Сен-Шевиот стоял перед ней, тяжело дыша. Флер смотрела на него с выражением беспредельного ужаса, как смотрела бы на самого Сатану. Он был одет в костюм для верховой езды, его, по обыкновению, сильно напомаженные волосы разметались, упрямая прядь падала на лоб, блестевший от пота. Галстук был сдвинут набок. Однако он улыбался. Это была столь зловещая улыбка, что девушка чуть не лишилась сознания.

Затем он отвесил насмешливый, глумливый поклон.

— Я к вашим услугам, мисс Роддни!

Миссис Ледер с отчаянным воплем вцепилась в его сапоги.

— Убийца, подлый убийца моего ни в Чем не повинного мужа! — истошно кричала она. — Вы заплатите за это! Я найду на вас управу! Справедливость восторжествует!..

Но она не смогла продолжать. Оттолкнув ее носком сапога, он громко позвал:

— Айвор!

Тут же на пороге появился мужчина, прискакавший вместе с ним. Флер, по-прежнему оцепеневшая, не способная двигаться или думать, перевела взгляд на вошедшего. Впоследствии она много узнала о валлийце, личном слуге и помощнике Дензила Сен-Шевиота. И по прошествии нескольких лет… все равно не переставала бояться его. Этого маленького коварного человечка с лукавыми, хитрыми глазками и странной формы руками, слишком большими и сильными для его роста. Такой же меткий стрелок, как его хозяин, и совершенно лишенный совести, он был предан только своему барону, и не важно, во имя добра или зла.

Сен-Шевиот указал на женщину, проклинавшую его.

— Свяжи это существо, отнеси в подвал и оставь там. Ей будет страшно холодно и сыро, ее окружат полчища крыс, но это станет ей уроком за попытки угрожать мне! — произнес он.

Лотти повернулась к Флер, глядя на нее полными страха глазами.

— О, не дайте ему убить и меня, мисс! — пронзительно кричала она.

Теперь Флер обрела голос. Впервые за всю свою жизнь она испытывала такой кошмар, но не была трусливой. Вся ее душа взбунтовалась против нечеловеческой жестокости того, что собирались совершить над ни в чем не повинной женой смотрителя.

— Милорд, — проговорила она, обращаясь к Сен-Шевиоту, — эта женщина служила еще у моей матери, когда та была замужем за маркизом. И я требую от их имени, чтобы ее пощадили. Вы уже совершили одно убийство сегодня, неужели совершите еще одно?

Сен-Шевиот рассмеялся. Скорее это был не смех, а злобное рычание. Но он снова галантно поклонился девушке.

— Как мисс Роддни пожелает… Айвор… пусть эта женщина немного охладит свой пыл в подземной темнице. Но только одну ночь. А утром отпустишь ее. Однако предупреждаю, что если хоть одна живая душа узнает о том, что произошло здесь этой ночью, то эта глупая женщина умрет, и умрет ужасной смертью. Ты слышишь? — И он вплотную приблизил лицо к бьющейся в истерике миссис Ледер. — Молчи или заплатишь своей жизнью!

Лотти с несчастным видом кивнула, парализованная страхом. Валлиец, хитро посмотрев на Флер, отсалютовал своему великодушному хозяину и поволок за собой Лотти.

Барон закрыл дверь и улыбнулся Флер.

— Что же вы не предлагаете мне присесть? — осведомился он. — Я проделал весьма долгий путь да так спешил, что загнал до смерти моего первого коня и мне пришлось задержаться в Челсфорде, пока Айвор не подыскал мне нового.

Флер молчала, не отрывая пристального взгляда от лорда.

Сен-Шевиот медленно расстегнул плащ и бросил его на постель.

— Надеюсь, на вас произвело впечатление то, что я проделал столь неблизкий путь, да еще в такой спешке, чтобы добраться до вас, — продолжал он.

Держась рукой за горло и с огромным усилием стараясь успокоить сильнейшую дрожь во всем теле, девушка сказала:

— Милорд, во имя соблюдения приличия заклинаю вас, немедленно покиньте мою спальню.

Сен-Шевиот осмотрелся вокруг. Его высокая фигура при свете свечей отбрасывала гигантскую тень на потолок. Теперь в Бастилии вновь воцарилась тишина. Можно было услышать лишь шелест волн, разбивающихся о скалы внизу. Барон посмотрел в окно, затем — снова на Флер. Подняв брови, он произнес:

— А вы выбрали очаровательное убежище, несмотря на то, что оно несколько мрачновато для вашей юности и неповторимой красоты. Но здесь так тепло, мило и уютно, что я не спешу уйти отсюда.

— Лорд Сен-Шевиот, зачем вы явились? По какому праву вы силой ворвались в дом моей матери и убили ни в чем не повинного человека?!

— Он помешал мне, — хладнокровным тоном ответил Дензил. — Он хотел преградить мне путь. А мой человек Айвор может очень быстро выхватить шпагу… и он оказался проворнее вашего защитника… вот и все.

— Да вы просто дьявол! — прошептала Флер пересохшими губами.

Сен-Шевиот подошел ближе к ней.

— А вот вы — ангел. Забавное сочетание, не правда ли? Посмотрим, что получится, когда рай и ад воссоединятся.

От его слов мороз пробежал у нее по коже. Она отпрянула.

— Кто сообщил вам, что я нахожусь здесь?

— Кто еще, как не ваша Долли? Она давно уже подкупила одного симпатичного парня по имени Ноггинз, чтобы тот информировал ее обо всем, что творится вокруг. Из-за вас произошла целая цепь довольно любопытных событий. Когда миссис де Вир сообщила мне о вашем побеге, я сначала собрался искать вас в имении Пилларз. Ни ваши слуги, ни знакомые ничего не знали. Но симпатяга Ноггинз, которого весьма волнуют средства, необходимые для женитьбы, поведал своей хозяйке всю правду. А до этого никто — ни Долли, ни ваш опекун, — не имел ни малейшего понятия о том, что вы убежали в Бастилию де Шартелье. Уверяю вас.

Флер кончиками пальцев дотронулась до своих трясущихся губ. Она так сильно дрожала, что еле держалась на ногах. Так, значит, это Молли выдала ее. Очевидно, сама того не подозревая, она угодила в сети, расставленные человеком, которого любила.

Когда барон подошел к ней вплотную, Флер жалобно воскликнула:

— Я прошу, умоляю вас, лорд Сен-Шевиот, имейте же ко мне хоть каплю уважения, покиньте мою спальню! Клянусь, завтра я буду послушна и дам вам увезти меня Обратно в Лондон. Я понимаю, что потерпела поражение.

— Не совсем еще, — произнес его светлость со зловещей улыбкой, от которой его красивое лицо показалось Флер обликом самого дьявола.

— Что вы хотите этим сказать?

— А то, что я совершенно определенно намереваюсь сделать, моя дорогая девочка. То, в чем вы мне никогда не откажете как своему супругу.

Его черные сверкающие глаза, жадно пожирающие ее, сейчас были безжалостны, как и сам этот человек.

Когда Долли сообщила Дензилу о побеге Флер, он согласился присоединиться к ней в ее поисках и положить конец упрямству мисс Роддни. Будь сейчас в Лондоне Арчибальд де Вир, он никогда не позволил бы ничего подобного. Но Долли, беспокоящаяся о своей безопасности, охотно вызвалась помочь подлому и омерзительному плану Сен-Шевиота. Сперва они испугались, что Флер исчезла навсегда. Но как только Ноггинз выболтал им секрет Флер, барон немедленно отправился на побережье Эссекса.

— Положитесь во всем на меня, — сказал Дензил Долли, которая, похоже, немного нервничала и которой было не по себе от всей этой излишней суматохи и беспокойства. — Завтра, когда я привезу ее к вам домой, Флер будет выполнять все, что ей прикажут, заботясь о своей репутации и чести. Не думаю, что она вновь станет отказываться от брака со мною — это будет в ее же собственных интересах.

Даже Долли затрепетала от этих зловещих слов. И начала хныкать:

— Я — мать. Я должна заботиться об осиротевшей дочери моего кузена. О, будьте с ней поласковей и помните, что не надо заходить слишком далеко, иначе она скорее умрет, чем станет леди Сен-Шевиот.

Барон не замедлил с ответом:

— Она будет жить. Девушка может долго чахнуть в своем горе и мучительно сокрушаться над своею судьбой, но она молода, к тому же довольно сильна и постепенно привыкнет к своему новому положению. Я не отойду от нее ни на шаг, мадам, и у нее не будет возможности покончить с собой.

Сейчас, когда Сен-Шевиот взирал на изящную, восхитительную девушку, бледную, как муслин, с глазами, выражающими только ужас, он не испытывал ничего, кроме животного желания и стремления окончательно подчинить, сломить ее волю, а потом силою повести к алтарю.

— Итак, мое сладкое дитя, — произнес он, — не надо попусту тратить слова, снова отказывая мне. Сегодня эта уединенная крепость, избранная вами самой, станет небесным раем для нас обоих.

Флер открыла было рот, чтобы закричать, но слова застряли у нее в горле. Она не издала ни звука, да это было бы совершенно бесполезно. Она почувствовала, как сильные руки Сен-Шевиота схватили ее в железные объятия, и тут же ощутила отвратительный вкус его поцелуя. Затем он поднял ее на руки и рассмеялся ей в лицо.

— Я думаю, моя застенчивая фиалка, что завтра вы охотно и с восторгом объявите о нашей помолвке и станете моей невестой, а также будущей матерью моих сыновей, — произнес он.

Выше ее сил было что-то ответить, равно как и почувствовать боль, пронзившую все ее существо. Последними звуками, которые она услышала перед тем, как лишиться чувств, был шелест волн и завывание ветра. Сентябрьская ночь переходила в штормовой рассвет. Над башенками Бастилии с пронзительными криками носились встревоженные чайки. Флер успела подумать о том, не восстанет ли из пучины моря призрак ее матери, чтобы защитить свою дочь, так чудовищно и непоправимо преданную.

Глава 10

Пятнадцатого сентября 1838 года Флер, дочь сэра и леди Роддни, недавняя жительница имения Пилларз, близ Эппина, сочеталась браком с Дензилом Шевиотом, бароном Кадлингтонским, в соборе св. Павла в Найтсбридже.

На свадьбе присутствовало бесчисленное количество родственников и знакомых, приехавших издалека или живущих совсем рядом, — их пригласила миссис де Вир. Прибыли также почти все знатные семьи Бакингемшира. Весь Лондон говорил только об этой свадьбе.

Несмотря на известное всей Англии мотовство и распутство лорда Сен-Шевиота, значение имело лишь то, что он был одним из богатейших людей в стране; и гости, склонные шепотом обсуждать безумные выходки лорда, сегодня забыли о них и лицемерно изливали чувства, говоря о том, как они рады присутствовать на его свадьбе с такой восхитительно красивой девушкой.

Обручение было очень коротким. Это несколько удивило всех. Церемония прошла быстро и шаблонно, с соблюдением всяческих формальностей в связи с трагической гибелью четы Роддни. Однако миссис де Вир объясняла всем и каждому, что это брак по любви и что новобрачные очень стремились наконец соединиться, а «бедняжка Флер так нуждается в муже и доме».

Собор был переполнен людьми. К сожалению, этот день позднего лета был прохладным и сумрачным. Злобный ветер носил по улицам листья, опадающие с деревьев Гайд-Парка. Сточные канавы были наполнены мутной грязной водой, а как только зазвенели церковные колокола, полил дождь. Шикарно одетые джентльмены помогали своим дамам выбраться из карет, и к ним сразу подбегали кучера с зонтиками в руках.

Миссис де Вир сейчас играла роль «матери» и, то и дело всхлипывая, промокала глаза кружевным платочком, твердя гостям о «разбитом сердце» из-за расставания со своей «маленькой милой Флер». И «как трагично», что Арчибальд никак не смог вернуться из Индии из-за задержавших его дел. Поэтому посаженым отцом невесты на правах друга и опекуна был мистер Кейлеб Нонсил. Уравновешенный и степенный человек, для сегодняшнего события он постарался приодеться на весьма изысканный манер. Все подруги и знакомые Долли перешептывались между собой: «Где же она достала столько денег, чтобы устроить для мисс Роддни такое пышное торжество?»

Ответ на этот вопрос можно было бы услышать из короткого разговора между Долли и мистером Нонсилом, состоявшегося незадолго до венчания.

— Должен поблагодарить вас, мэм, за способ, при помощи которого вы утихомирили и покорили мою клиентку, — произнес Кейлеб и многозначительно улыбнулся миссис де Вир. Она, великолепная в синем бархатном платье и в шляпке с плюмажем из страусиных перьев, кокетливо подвязанной под подбородком, взглянула на собеседника несколько смущенно, но все же хихикнула и кивнула.

— Да, действительно, однако это была великая проблема.

— Не стану спрашивать вас, как вы добились такой коренной перемены в настроении девушки, — добавил мистер Нонсил.

— Умоляю, не надо, — с многозначительной гримаской проговорила Долли и стала обмахиваться веером, ибо ее бросало то в жар, то в холод. Затем Кейлеб сообщил ей, что в этот знаменательный день его сиятельство положил в банк на ее счет огромную сумму денег. Такая же сумма была вручена и самому мистеру Нонсилу. Миссис де Вир вздохнула свободно. Теперь хоть завтра она могла расплатиться со своими кредиторами. Она спасена! Арчибальд никогда не узнает, как близка она была к разорению. Согласно завещанию, огромные деньги, оставшиеся Флер от двойного состояния отца и матери, будут переданы его сиятельству лорду Кадлингтонскому, который волен распоряжаться ими, как сочтет нужным.

Преклонив колени в соборе, Долли лицемерно помолилась о благополучии юной девушки, пытаясь убедить себя, что сделала со своей стороны все возможное для дочери Гарри. Тем не менее она никак не могла избавиться от воспоминания о том, как доверял ей покойный кузен и как она злоупотребила его доверием. Она холодела от страха, думая о ненависти, с которой отнеслись бы к ней Елена с мужем, узнай они о том, как свершался этот брак.

Долли повторяла себе, что мистер Нонсил был виновен в равной степени. Ведь ничего подобного не произошло бы без его согласия. А он тоже крайне нуждался в деньгах и тоже нарушил слово, данное Гарри.

— Мне надо постараться больше не думать об этом, — пробормотала себе под нос миссис де Вир. Но, когда она посмотрела на алтарь, пред которым стояли жених и невеста, она нервно облизнула губы. Снова к ней вернулись воспоминания о том, что произошло в последние несколько недель.

Да, она никак не могла забыть тот час, когда Сен-Шевиот привез Флер обратно в дом в Найтсбридже. Даже Долли почувствовала приступ стыда, увидев, как внешне изменилась девушка. Смертельно бледная, с глазами, полными отчаяния, Флер постоянно дрожала и отказывалась отвечать на вопросы, которые ей задавали. Долли приказала близняшкам немедленно убираться прочь и отправила несчастную девушку прямо в постель.

Молли, бывшая служанка Флер, и вероломный Ноггинз были уволены. Долли наняла новую служанку, женщину пожилую и степенную. Теперь она ухаживала за Флер. Долли сказала женщине, что девушка «сильно повредилась умом» и посему за ней надо тщательно приглядывать, не обращая внимания на кое-какие «странности», которые та проявляла.

Как только Флер переступила порог ненавистного дома, в замке повернулся ключ. Она стала пленницей Долли.

Сам же Сен-Шевиот скорее гневался, нежели торжествовал по поводу всего этого. Зло свершилось, однако его светлость признался себе, что он не удовлетворен. Он пребывал в сквернейшем расположении духа. Когда Долли вкрадчиво и льстиво попыталась вызнать у него, что случилось, он приказал ей замолчать.

— В девушке нет никакого огня, — резко проговорил он. — Она сейчас выглядит как кусок льда. И, по-моему, если за ней не следить как следует, то потрясение последней ночи лишит ее рассудка. Будьте добры, отнеситесь к ней с тактом, мадам. Мне угодно, чтобы, когда я поведу ее под венец, она была в добром здравии и в прекрасном настроении. Я буду ждать еще месяц, но не дольше!

С этими словами он удалился. И Долли не покидали дурные предчувствия, когда она думала о том, не перестаралась ли она, пытаясь сломить сопротивление Флер.

Однако, по-видимому, сопротивление было сломлено. Флер не спорила, не возражала, не жаловалась на свою судьбу. Казалось, сила воли навсегда покинула ее, и ей больше ничего не хотелось в этом мире. Повернувшись лицом к стене, она молча лежала на кровати и даже не плакала, не вздыхала. Миссис де Вир было чрезвычайно сложно и неудобно управляться с Флер. В последующие недели ее терпение подвергалось множеству мучительных испытаний, однако Долли удалось по крайней мере выудить из Флер согласие выйти замуж за барона.

— Да, — всякий раз отвечала Флер, когда Долли задавала ей этот проклятый вопрос. — Я выйду за него замуж.

— Теперь ты должна это сделать, — утверждала Долли. — Поступить иначе было бы недостойно молодой девушки.

— Да, да, недостойно, — монотонно повторяла Флер, невидящим взглядом уставившись в одну точку перед собой.

— Конечно, это очень неприятно, — надоедала Долли. — Я весьма сожалею, что такое случилось. И, разумеется, не я вдохновила Сен-Шевиота на его… поступок.

Всякий раз Флер оборачивалась и смотрела на нее с таким выражением презрения и печали, что женщина терзалась от стыда.

— Вы все знали, Долли, и вы послали его. Он убил слугу моего отца. А потом он убил меня, — добавляла она шепотом. — Если бы мой отец воскрес, он отомстил бы за меня. Вы не осмелились бы посмотреть в глаза моим родителям!

И тогда Долли, шмыгая носом, бочком убиралась из комнаты.

Долгое время Флер была больна, и скорее душою, чем телом. Арчибальд, не зная о гнусном преступлении жены, совершенном по отношению к несчастной девушке, оставленной им на попечение супруги, получил лишь одно письмо, прибывшее с огромным опозданием, в котором говорилось, что «дорогая Флер согласилась выйти замуж за Сен-Шевиота». «Вас обрадует то, что она немного колебалась при этом», — писала Долли мужу.

Молодость и здоровье сделали свое дело, и Флер оправилась физически.

Несколько раз Дензил приходил повидаться с ней, и она принимала его, протягивая руку для поцелуя, но при этом отказывалась смотреть на него. Долли, наблюдавшая за ними, видела, как дрожала Флер и как бледное лицо девушки заливалось мучительной краской. Тем не менее Флер была чрезвычайно учтива. Обручальное кольцо, выбранное им из фамильной коллекции (с тремя изумрудами, стоившее целое состояние, как представлялось Долли), было слишком огромным и тяжелым для ее изящного тонкого пальца. Однако Флер поблагодарила Сен-Шевиота. Раз от раза девушка выглядела все изнуренней, и это раздражало барона.

— Вам надо прибавить в весе, дорогое дитя, — говорил он. — По-моему, вам станет намного лучше, когда вы будете жить в замке, на свежем воздухе и питаться превосходными продуктами с моих многочисленных ферм.

— О, милая Флер — несказанно счастливая девушка! — вставляла Долли.

Тогда усталые огромные глаза Флер устремлялись на нее, и Долли ощущала, как пылают ее щеки. Действительно, она чувствовала себя ужасно, понимая, с каким презрением относится к ней девушка.

После ухода Сен-Шевиота Долли осеняла Флер крестом.

— Ради Бога, неужели ты не можешь улыбнуться или хотя бы притвориться счастливой, даже если ты не чувствуешь себя таковой? Неужели тебе хочется тосковать? Пойми, даже терпению барона может прийти конец.

— Меня это не волнует, — отвечала Флер, закрывая глаза.

Тогда Долли восклицала в отчаянии:

— Неужели ничего нельзя сделать, чтобы хоть как-нибудь обрадовать тебя?! Чего же ты хочешь, ужасная девчонка?!

— Остаться одной, — шепотом отвечала Флер. — Наедине с моим позором и несчастьем. Будь я католичкой, я бы попросила разрешения уйти в монастырь, где уединилась бы навеки от этого мира.

— Клянусь, ты просто маленькая дурочка! — возражала Долли.

Однажды Сен-Шевиот прислал Флер коробку камелий, в центре которой сверкала восхитительная сапфировая звезда. Рядом лежала карточка со словами:

Пусть моя забота и мои подарки заставят ваши печальные глаза вновь засверкать голубизной этого сапфира. Я буду бесконечно добр к вам, если вы позволите.

Сен-Шевиот

И она — повинуясь настояниям Долли — поблагодарила его за бесценный сапфир, но горестная улыбка искривила ее губы, когда она увидела, что острые края броши вонзились в нежные бледные лепестки цветов.

— Как в мое сердце, — прошептала она. — И как в мою юность.

Сегодня, в день свадьбы, невеста была одета в роскошное платье из очень светлого фиолетового атласа, отделанного изысканными кружевными оборками. Кружевами была обшита по краям и ее шляпка. Прозрачная вуаль свисала с нее. Тонкая фиолетовая бархатная пелеринка, отороченная горностаевым мехом, покрывала белоснежные плечи.

В одной руке, одетой в тонкую перчатку, невеста держала букет фиалок из серебряных листиков. Шею обрамляли сверкающие бриллианты. Она выглядела так восхитительно, так невинно, так трогательно молодо и печально, что мужчины почувствовали себя неловко, словно внезапно ощутив постыдное грубое мужское желание. Но женщины, не зная правды о происходящем, завидовали сказочным драгоценностям Флер.

Сен-Шевиот, великолепный в сером камзоле, вышитом цветочками и с таким высоким воротником, что почти не было видно подбородка, возвышался рядом с девушкой. Она чувствовала его жуткое животное присутствие и ненавидела его.

Еле слышно она отвечала на вопросы. Скоро все кончилось. Под руку с бароном она прошла по проходу между рядами. «Его, его навеки», — мучительно подумала она. С этого мгновения и впредь ее жизнь будет сплошной, нескончаемой пыткой. Респектабельной пыткой, подумала она с цинизмом, который разбил бы сердце Елены Роддни, узнай она, о чем думает ее дочь в этот день.

С безразличным видом новоявленная леди Сен-Шевиот принимала поцелуи и поздравления от родственников и знакомых. Правда, здесь не было единственного человека, которого хотелось видеть Флер сегодня, — милой Кэти, подруги ее детства, но это было невозможно, ибо Долли запретила ей общаться со всеми бывшими близкими друзьями семьи Роддни.

И еще одно беспредельно возмущало Флер — то, что ее вел к венцу такой человек, как мистер Нонсил. Несмотря на то, что она была верна памяти о любимом отце, ей пришлось признать, что бедный папа ошибался в своем поверенном. Она ни на секунду не сомневалась, что мистер Нонсил и Долли были в сговоре. Ей пришлось беседовать с ним и выслушать массу сентенций, состоящих из сухих юридических терминов, в которых она совершенно не разбиралась. Устав от всего этого, она подписала все необходимые документы. Он был льстив, учтив и услужлив, заставляя ее трепетать, когда говорил о ее «сказочно счастливом будущем» после заключения этого столь прекрасного брачного союза. Он сказал, что теперь лорд Сен-Шевиот будет решать, что делать с унаследованным ею состоянием. Он намекнул, что его светлость уже вознамерился продать Пилларз и владения де Шартелье. То есть все переходит в руки барона, он сможет делать все что ему заблагорассудится со всем ее состоянием и ее владениями. С этой минуты и впредь он становится ее опекуном, попечителем и владельцем.

Если ее сердце обливалось кровью при мысли, что она никогда больше не увидит Пилларз, то по крайней мере она могла радоваться, что никогда больше не появится в странной мрачной Бастилии — роскошном замке, бывшем некогда гордостью Люсьена де Шартелье. Об этом месте у Флер сохранились самые жуткие воспоминания. Когда она осмелилась поинтересоваться, что сталось с бедной миссис Ледер, ей ответили, что его светлость назначил женщине пособие. Бедное создание было до такой степени запугано, что, конечно, никогда никому не расскажет о событиях, происшедших в Бастилии той страшной ночью. Она была нема как рыба, когда объявили, что бедняга Джейкоб Ледер погиб, в результате несчастного случая.

Флер старалась не думать обо всем этом, когда стояла рядом с Сен-Шевиотом в гостиной дома Долли. Вокруг ловко сновали слуги, разнося мадеру и марсалу[66], подавая свадебный торт. Это гигантское произведение кулинарного искусства, покрытое сахарной глазурью, прислал из Кадлингтона главный кулинар замка. Верх торта украшали инициалы «Д» и «Ф», связанные кремовым бантиком, знаменующим любовный союз, а на розовой глазури красовался герб рода Сен-Шевиота в обрамлении фиалок, изготовленных из сахара. «Все время фиалки», — подумала Флер устало, несмотря на то, что это были ее любимые цветы.

Ее радовало, что в этот день было пасмурно. Яркий солнечный свет стал бы насмешкой над нею. Еще она была рада, что Сен-Шевиот не повез ее сразу в замок. Ему хотелось поехать с ней в Монте-Карло, где будет много солнца, однако врач Долли предупредил, что здоровье мисс Роддни пока находится в столь слабом состоянии (предположительно, из-за смерти родителей), что длительное путешествие не пойдет ей на пользу. Особенно потому, что она может пережить большое потрясение, когда они станут переплывать Пролив, связанный с такими горестными для девушки воспоминаниями. Так что Дензил внял совету доктора и решил отвезти ее прямо в Кадлингтон. Они должны покинуть Найтсбридж завтра в полдень в знаменитой карете его светлости, управляемой четверкой великолепных коней. В середине пути они сделают остановку в Уайтлифе. Так решил Сен-Шевиот, поскольку неподалеку, в селении Фулмер, находятся охотничьи угодья некоего сэра Пиерза Килманнинга, баронета, с которым барон состоит в приятельских отношениях. Килманнинг с супругой предложили молодоженам апартаменты в своем доме, где они смогли бы переночевать, чтобы на следующее утро продолжить свой путь до Кадлингтона.

При упоминании имени «Килманнинг» Флер почувствовала себя прескверно. Она слышала, как отзывалась ее мать о леди Килманнинг, с которой познакомилась, когда стала госпожой маркизой. Это была одна из тех дам, которых глубоко презирала Елена: средних лет кокетка, живущая только ради своего удовольствия. Муж ее был знаменитым денди в эпоху Регентства[67].

Насколько понимала Флер, теперь ее будут окружать люди, к которым расположен Сен-Шевиот и перед кем закрыли бы двери своего дома ее родители.

Когда они ехали из собора, барон галантно поднес ее руку к своим губам и произнес:

— Неужели вы не можете одарить меня хоть одним словом или улыбкой, леди Сен-Шевиот?

Она даже не подняла глаз. Она молчала. Затем почувствовала, как его сильная рука сжала ее запястье, словно тиски.

— Ответьте мне. Я не потерплю подобного пренебрежения.

Она послушно подняла глаза и, взглянув на него своими прекрасными очами, промолвила:

— Что же вы хотите услышать от меня, лорд Сен-Шевиот?

— Прежде всего я хочу, чтобы вы оставили эту одиозную манеру обращаться ко мне «лорд Сен-Шевиот». Теперь я ваш муж, и у меня есть имя.

Она прикусила губу. Ее муж! Ей еще не верилось в это. В тех редких случаях, когда она разговаривала с Кэти о «вероятном муже», будущее представало в ореоле исключительной романтики.

Барон смотрел на ее нежную шею и видел, как она судорожно проглатывает комок. Он страшно злился, ибо всякий раз, когда заговаривал с нею, она отшатывалась от него, словно в ожидании сокрушительного удара. Что бы он ни делал, ему приходилось всячески успокаивать свою совесть. Девушка была сама виновата, поскольку упорствовала; но это прошлое, разве теперь ей было на что жаловаться?! Разве он не дал ей титул и положение, которые польстили бы даже ее матери? Ему стало жаль себя: ему приходится с таким трудом вытягивать из нее слова. Странная девушка! Она вроде бы не сопротивляется ему, но ее невинность по-прежнему остается при ней. Между ними словно возвышалась непроницаемая стена.

— Меня зовут Дензил! — резко произнес он.

— Дензил, — повторила она, как ребенок заучивает урок, правда, без всякого интереса.

— Черт побери! — сердито проговорил он. — Не очень-то славно начинается наша супружеская жизнь. Свадьба, несомненно, должна быть счастливым событием…

— Счастливым? — переспросила девушка с горечью и рассмеялась.

Дензил Сен-Шевиот не в первый раз слышал ее смех. Как-то в имении Пилларз — несколько месяцев назад — он молча наблюдал за ней, вслушиваясь в звонкий, беззаботный смех счастливого существа. Она вся светилась от радости. Тогда-то он и возжелал ее. Теперь же она принадлежала ему, но лишенная радости и счастья, и смех ее стал печальным и мрачным. Звук этого смеха приводил его в ярость и в то же время наполнял угрызениями совести. Он часто думал о том, что ведь именно он тот человек, кто убил ее душу точно так же, как его слуга сразил кинжалом Джейкоба Ледера.

— Я не хочу, чтобы люди считали, что моя жена вышла за меня замуж против своей воли, — пробормотал он.

Флер заговорила с тем холодным достоинством, которое и раздражало, и забавляло барона:

— Боюсь, лорд Сен… я хотела сказать, Дензил, что я не смогу отвечать за то, что подумают другие. Ибо я не обладаю сверхъестественной силой.

Он пожал плечами.

— И вы не намереваетесь быть добровольной спутницей моей жизни?

Она посмотрела на него с таким презрением, что он едва не отвел глаза.

— Я не была вашей добровольной супругой, — процедила она.

Сен-Шевиот откинулся на подушки кареты, сложив руки на груди, хмуро посмотрел на нее и произнес:

— Что ж, поступайте, как вам угодно. Вы упрямы, как осел.

Она закрыла глаза. Когда карета с грохотом подъезжала к дому, она подумала: «Я не только против воли вышла замуж, но все внутри меня сжимается от ужаса при мысли, что мне придется выполнять обязанности леди Сен-Шевиот. Мне хотелось бы умереть!»

Однако она отказалась от безжалостного забвения смерти — от того, чтобы присоединиться к тем дорогим ее сердцу людям, которые совсем недавно покинули ее.

Флер сцепила руки в бархатной муфте, отороченной соболиным мехом, и откинулась на подушки. Изнеможение и отчаянная усталость овладели всем ее существом. Совершенно измученная душою и телом, она погрузилась в дремоту. Ее новоявленный муж хмуро взирал на нее украдкой, однако не произнес ни слова. Наступило время с садистским удовольствием поиздеваться над несчастной Флер, однако он оставил ее в покое. Сейчас он предвкушал великолепный обед у Килманнингов. Сэр Пиерз был превосходным, радушным хозяином, а Арабелла, его супруга, всегда охотно принимала ухаживания Сен-Шевиота. Несмотря на ее возраст, она была весьма недурна собой, а ее лодыжки восхитительны.

Барон зевнул, а затем тоже погрузился в сон.

Глава 11

Замок Кадлингтон купался в солнечных лучах. Все утро слуги суматошно носились по дому, занимаясь необходимыми приготовлениями. Ведь скоро должен пожаловать сам хозяин с молодой женой. Их прибытие ожидалось к полудню.

Полы были натерты до блеска. Каменные стены вымыты и вычищены. В гигантской кухне главный повар-француз — напыщенный и взмокший от пота — изводил своих помощников, кухарок и посудомоек, составляя самое изысканное меню в своей практике, чтобы угодить привередливому и строгому хозяину.

Главою всего служебного персонала была домоправительница миссис Динглефут, суровая женщина, железной рукою управляющая всей женской обслугой. За ее зловещей улыбкой скрывался крутой характер. Этим утром она выстроила всех своих подчиненных, словно генерал, узнавший о предстоящем нападении врага. В данном случае врагом являлась новоявленная леди Сен-Шевиот. Матильда Динглефут занимала свой пост еще с тех пор, как была жива мать Дензила, обладавшая весьма хрупким здоровьем, которая была только рада предоставить замок под полный контроль суровой миссис Динглефут.

И уже много лет миссис Динглефут (которую все слуги за глаза благоговейно называли миссис Д.) по-хозяйски расхаживала по замку с ключами от кладовой, бельевых шкафов и сундуков с серебром. Ключи эти неизменно были подвешены к ее поясу. Громоподобным голосом она отдавала приказы, которые немедленно и беспрекословно выполнялись, а не подчинившиеся так же мгновенно увольнялись из замка. Домоправительница крайне редко встречалась с его светлостью. Его приказания доходили до нее, как правило, через личного слугу, Айвора. По правде сказать, Айвор был единственным живым существом в замке, которого боялась миссис Динглефут. Она знала, как высоко ценит его хозяин. Его власть была неограниченна, и любая служанка, не понравившаяся Айвору, тотчас оказывалась за дверью. Миссис Д. ненавидела и боялась Айвора, но внешне старалась казаться его другом. Из служебных помещений ему доставлялись самые лакомые кусочки и самые изысканные вина. Связанные удивительной и абсолютной преданностью барону, эти двое были и вправду его самыми верными слугами. Однако они с преогромной радостью перерезали бы друг другу глотки.

Этим утром Айвор был занят тем, что отдавал приказания в конюшнях, требуя, чтобы грумы убедились, что охотничьи собаки Сен-Шевиота полностью готовы к предстоящей охоте, которая должна состояться на этой неделе. Затем он напустился на садовников и проверил, полностью ли готова к инспекции барона теплица с орхидеями — единственный участок сада, к которому проявлял интерес хозяин.

Только что Айвор напомнил миссис Д., что супружеская чета может прибыть с минуты на минуту, поэтому следует удостовериться в готовности покоев для баронессы.

— Не волнуйся, все уже готово, — заверила его миссис Д. и предложила ему выпить вместе с ней по глоточку мадеры в ее комнате. После выпивки коварный валлиец лукаво взглянул на домоправительницу и зловещим тоном осведомился:

— Волнуетесь, а, миссис Д.? Ведь много воды утекло с тех пор, когда была жива миледи и втолковывала вам, что вы можете делать в доме, а что — нет.

Миссис Д. усмехнулась.

— Вряд ли моя новая хозяйка будет особо вмешиваться в мои дела… судя по тому, что я слышала о ней. Я имела дело с матушкой его светлости… и совершенно уверена, что смогу управиться и с его женой.

Айвор гомерически расхохотался.

«Разумеется, — подумал он, — миссис Д. может справиться с кем угодно, кроме меня». Ведь ему слишком многое известно о ней и о том, как и чем она украшает свое гнездышко в отсутствие хозяина. Никогда она не сможет держать в страхе его, как держит всех остальных. Ей-Богу, что у нее за улыбочка! А зубы огромные, как у лошади. Меньше всего эта улыбка казалась веселой или радостной, когда из-за толстых слюнявых губ показывались огромные, лошадиные зубы. Она была гигантского роста — на целую голову выше низкорослого валлийца. Кожа на ее лице была бугристой, и она часто пользовалась пудрой, чтобы скрыть врожденные недостатки, отчего ее физиономия становилась отталкивающе белой. Ее крашеные волосы, ржаво-коричневого цвета, всегда были уложены в ряд в виде локонов, толстых, как колбаски, и настолько аккуратно, что казались Айвору париком.

Тем не менее, чтобы производить впечатление молодой, эта гротескная старая дева, выпив лишнего, начинала жеманничать и кокетничать, отчего становилась совершенно омерзительной. Иногда Айвору приходилось терпеть такое поведение домоправительницы. Он рассказывал хозяину о ее глупом хихиканье и отвратительных ужимках, сопровождая слова непристойными жестами. Барон иногда был не прочь выслушивать подобные рассказы.

— И скажу вам, ее светлость не очень-то стойкого нрава, — заметила миссис Д., допивая мадеру и задумчиво рассматривая свою превосходно обставленную столовую.

— Вы правы, мэм, она не стойкого нрава, однако сногсшибательной наружности.

Миссис Д., подойдя к зеркалу, пригладила один из своих многочисленных локонов и с недовольством обнаружила, что на подбородке проросло больше волосков, чем обычно. При упоминании о красоте других женщин в необъятной груди миссис Динглефут всегда начинала клокотать жгучая ненависть.

— Прекрасно, мистер Айвор, — проговорила она. — Вы видели миледи, так что вам лучше знать.

И без того мрачное лицо Айвора превратилось в безжизненную маску. Ведь он один знал о жестоком происшествии в Бастилии в ту бурную ночь. И он даже несколько разочаровался в своем хозяине, ибо всегда считал признаком слабости, если мужчина до такой степени влюблен в женщину.

Миссис Д. попрощалась с Айвором и снова отправилась в обход своих владений. При ее приближении служанки засуетились и разбежались кто куда, боясь безжалостного языка миссис Д.

Она уверенно поднялась наверх, чтобы проверить еще раз комнаты, некогда принадлежавшие ее покойной хозяйке, матери Дензила.

Повсюду стояли цветы. На тот случай, если сентябрьский вечер окажется холодным, разожгли огромные камины. Все вокруг сверкало новизной.

Но выражение лица миссис Д. оставалось кислым и неодобрительным. Раньше эти две смежные спальни были темными, мрачными и настолько заставленными, что по меньшей мере трое слуг каждую неделю проводили там генеральную уборку. Бывшая баронесса любила экстравагантность рококо. Сегодня же эти комнаты были неузнаваемы, и удивительные изменения внес не его светлость, который лишь оплачивал счета, а молодой художник Певерил Марш.

Легко поддающемуся переменам настроения Сен-Шевиоту все больше нравился молодой художник. Барон восхищался его искусной работой. Певерил мастерски написал не только портрет его светлости, но и несколько великолепных портретов его друзей. Барону очень приятно было хвалиться перед знакомыми и друзьями своим художником, и он торжественно объявил нового обитателя замка Великим Живописцем.

Молодой человек полюбил старую заброшенную башню, с которой перед ним открывался восхитительный вид на лес; барон разрешил ему постоянно жить там. Для него специально обставили студию, которую он и занимал, ведя там уединенную жизнь отшельника. Когда он не занимался живописью, то погружался в чтение книг. Если он и чувствовал себя совершенно одиноким, то никогда не жаловался на это. Однажды, когда Сен-Шевиот заметил ему, что такому молодому человеку не подобает вести столь отшельнический образ жизни, и посоветовал обзавестись любовницей, которая развлекала бы его, молодой человек залился краской и с жаром отверг такое предложение.

— Мне не нужна любовница, милорд. Я страстно жажду лишь возможности писать картины и обогащать свои знания, — ответствовал он. После чего барон, пожав плечами, оставил Певерила одного.

Певерил стал хорошо известной фигурой в Кадлингтоне, хотя выходил из башни только для того, чтобы подышать свежим воздухом, порисовать натуру и перекусить в помещении для слуг. Молодые служанки пытались заигрывать с ним. Для каждой у него находилось доброе слово, но у него даже в мыслях не было поухаживать за какой-нибудь из них. Они находили его загадочным, но все без исключения очень любили. Если кому-нибудь нужна была помощь, Певерил всегда первым предлагал ее.

Он имел исключительную власть над животными. Мог помочь раненой птице или пострадавшей собаке. Даже свирепая Альфа, никого не подпускавшая к себе, кроме Сен-Шевиота, охотно подбегала к Певерилу. Часто можно было наблюдать, как эта огромная собака, виляя хвостом, поднималась вслед за юношей по винтовой лестнице и сворачивалась подле ног молодого художника, когда он работал в долгие солнечные часы.

Однако в лице миссис Д. Певерил нашел жгучего врага. Она ревновала его к Дензилу и завидовала интересу, проявляемому хозяином к художнику. Как правило, если барон находил что-то привлекательное в ком-нибудь из слуг, миссис Д. немедленно выискивала способ разделаться с этим человеком. Однако она ничего не могла поделать с Певерилом Маршем. И была чрезвычайно возмущена, когда его светлость поручил юноше заново отделать свадебные апартаменты.

— Он художник, так пусть сделает для миледи самую красивую опочивальню и будуар, я не пожалею на это никаких денег, — заявил барон.

И миссис Д. вынуждена была отступить.

Певерил наслаждался порученным делом. Такая работа привлекла бы любого поэта и мечтателя: этакая инаугурация[68] красоты для молодой невесты, о которой говорили, что она самая красивая женщина, какую когда-либо видели. Он ничего не знал о происхождении и печальной истории мисс Флер Роддни, равно как почти ничего не знал вообще о зле. По правде говоря, ему мало что было известно и о его хозяине, бароне. Конечно, он не мог совсем не слышать о зловещих выходках Сен-Шевиота, о чем шептались все вокруг, и не мог совершенно забыть о жестоком равнодушии, которое проявил его светлость по отношению к умирающей Элспет во время их первой встречи. Однако в течение года, который Певерил прожил в замке, у него почти не было причин жаловаться на жестокость барона по отношению лично к нему. Конечно, это был недобрый, недружелюбный, угрюмый человек, и Певерил, будучи идеалистом, никогда не смог бы полюбить своего хозяина. Но он был благодарен ему за покровительство и кров, которые тот предоставил юному художнику после смерти любимой сестры.

Теперь его единственной целью было скопить деньги, которые платили ему Сен-Шевиот и его друзья за портреты, и в конце концов уехать из замка, чтобы начать независимую жизнь. Он не хотел вечно пользоваться гостеприимством и покровительством барона.

В оформление опочивальни для невесты он вложил всю душу и сердце. Миссис Д., совершенно слепая к красоте, сейчас стояла посреди спальни, тупо думая только о том, как это все расточительно и глупо. Да, для Матильды Динглефут не было места в этой сказочной комнате, которая совершенно не гармонировала с убогой фантазией свирепой дамы.

Все вокруг было в белых, утонченных и сияющих тонах — полная противоположность цвету темного вина, который так любила бывшая баронесса. Стены были обтянуты тончайшим атласом цвета слоновой кости, прошитым серебряной нитью. На полу распластался огромный ковер, выделанный из шкуры белого медведя. Высокие окна, которые выходили на зеленую гладь леса, тонущую в голубом тумане долины, обрамляли белоснежные портьеры из бархата, подвязанные серебряными шнурками.

Огромная кровать с пологом на четырех столбиках была перекрашена в белое и занавешена прозрачными, как паутина, занавесями. В изголовье раскачивались на серебряных цепях раскрашенные купидончики, и каждый держал в пухлой ручке серебряную лампаду, которую ночью зажгут для невесты. Постель была покрыта белым атласным покрывалом с изысканными кружевами ручной работы, напоминавшими пену. На пышных квадратных подушках были вышиты имена молодоженов: Дензил и Флер. Имя Флер ласкало слух молодого художника. Оно было красиво, и он рисовал его в уме в виде прекрасного цветка, который непременно напишет. Конечно же, его светлость прикажет ему написать портрет своей молодой жены. И портрет новой баронессы займет свое место в галерее среди портретов предков Сен-Шевиота.

В опочивальне находилась только одна картина, висевшая над камином. Она была заключена в позолоченную рамку, называлась «Мадонна и дитя» и принадлежала кисти великого Рафаэля — одно из многих сокровищ этого сказочного дома. Певерил приказал слугам перенести ее из галереи и повесить в опочивальне так, чтобы ее можно было видеть с постели.

Миссис Д. хмыкнула и уперлась руками в бока.

— Да что он думает, что ее светлость тут же соизволит родить наследника… он решил превратить замок в детскую для сопливых малышей?

Она полагала, что его светлость пренебрег свободой и женился ради того, чтобы иметь наследника, другой причины не видела.

Она также представила себе, что больше здесь не будет шумных пиров, толп знатных господ, собирающихся на охоту или играющих в карты. Теперь миссис Д. придется подавать молочный супчик и ходить с набожным видом, как и всем остальным. Увы, все это означало, что старые добрые времена в Кадлингтоне закончились!

Смежные комнаты были будуаром ее светлости (его светлость занимал апартаменты в противоположном конце коридора). И здесь Певерил Марш тоже позволил в полной мере разыграться своему творческому воображению. Стены комнаты были отделаны светлой древесиной. Предыдущий цвет стен был оливково-серым, как и бархатных занавесей, и обшивки дивана и кресел. Возле окна стояло невысокое бюро эпохи королевы Анны, за которым ее светлость может писать, если ей будет угодно. Рядом возвышался книжный шкаф, книги для которого выбрал сам Певерил — в основном это были сочинения поэтов. До обеим сторонам камина резного дерева висели портреты родителей невесты. Украшений здесь было немного — парочка фарфоровых статуэток и два серебряных канделябра. К преогромному неудовольствию миссис Д., Певерил убрал большинство старинных литографий и картин, восковые цветы в стеклянных витринах, бюсты предыдущих Сен-Шевиотов — все дорогие воспоминания бывшей баронессы, которая длительное время тяжело болела и надолго оставила запах тления в этих апартаментах. Теперь все это исчезло и окна были распахнуты навстречу солнечному свету. На памяти миссис Д. здесь почти никогда не было свежего воздуха. Неделю назад миссис Д. все еще надеялась: его светлости не понравится то, что он увидит в обновленных комнатах. Однако Сен-Шевиот одобрил все это с некоторыми оговорками. Несколько дней назад он приехал для окончательной инспекции и сказал Певерилу:

— Неужели вы считаете, что молодой леди понравится такая бедность украшений и такое простое убранство? Черт возьми, это слишком холодно и, на мой взгляд, слишком целомудренно.

Юноша покраснел и произнес:

— По-моему, целомудренность должна нравиться невесте, сэр.

Эти слова вызвали приступ громкого смеха у барона, однако он пожал плечами и сказал:

— Должна нравиться, говорите? Что ж, посмотрим. В любом случае, признаю, вы добились поразительного эффекта. Никогда прежде Кадлингтон не мог похвалиться столь необычным оформлением.

Утром Певерил поднялся наверх с огромной охапкой лилий. Он поставил их в серебряную позолоченную вазу на столе, поблизости от шезлонга, на который была наброшена белая испанская шаль. Садовники срезали и приготовили для Певерила огромное количество фиалок, которые он должен принести сюда, как только молодожены появятся возле замка. Разбросать их по кровати и на полу было идеей Певерила. Ведь его светлость намекнул, что фиалки — любимые цветы невесты.

— Сущий вздор! — таково было мнение миссис Д. Она круто повернулась спиной к поэтичной спальне невесты и направилась вниз, в огромный вестибюль. Слава Богу, что этому мальчишке не дозволено совать свой нос в эту часть замка. Здесь благодаря Небесам все было, как прежде.

Глава 12

Наверху, в своей студии Певерил Марш много размышлял о молодой невесте, которая скоро прибудет в свой новый дом. Со всей силой накопившихся в нем романтических чувств он приветствовал этот день и час. В последнее время Марш пребывал в состоянии некоторой подавленности, постоянно думая о том, когда же наконец у него будет достаточно денег, чтобы зажить самостоятельно, встретиться один на один с миром. Несмотря на все преимущества и выгоды Кадлингтона, ему все же здесь не нравилось. Однако сегодня его подавленность сменилась чувством радостного ожидания.

Мрачная башня была его одиноким домом. В круглом помещении студии по-прежнему стоял запах застарелой плесени и сырости. Старинные облупившиеся стены были наполовину прикрыты картинами и эскизами. Обстановкой служили убогая койка, стол, два стула с высокими спинками и мольберт. Башня имела восемь узких окон. Певерил никогда не занавешивал их. Ему нравилось разглядывать открывающийся перед ним ландшафт и при свете солнца, и в сумерках, и в дождь, и в снег. Он завороженно следил за облаками, медленно плывущими по небу, а иногда наблюдал за тем, как небеса внезапно разверзались и на землю обрушивался страшный ливень. Ранним утром он любил схватить взглядом первый золотой луч солнца, разрывающий темноту и возвещающий о том, что наступил рассвет. Летними ночами он подолгу смотрел на звезды, восторгаясь безграничностью и красотою созвездий. Он был счастлив — и все же несчастлив, — не понимая, что скрывается за его странным беспокойством.

Глядя на залитую солнцем долину, Певерил вдруг увидел темную точку, взбирающуюся по холму по направлению к Уайтлифу. Тишину нарушили цокот копыт и свист кнута. Волнение вспыхнуло в глазах Певерила. Наконец-то — наверное, это карета барона.

Художник повернулся и побежал вниз по винтовой лестнице. Войдя в огромный вестибюль из коридора, соединяющего башню с главным домом, он натолкнулся на миссис Динглефут. Она отпрянула назад.

— Осторожнее, молодой черт!

— Прошу прощения, мэм, — произнес юноша, — но я видел на холме карету его светлости.

Миссис Д. извлекла из глубокого кармана носовой платок и громко высморкалась. Ее маленькие глазки, хитрые и лукавые, как у слона, замигали.

— Возьмите себя в руки, приятель. И нет никакой необходимости сбивать с ног беззащитную даму.

Молодой слуга в ярко-зеленой ливрее замка, натягивая на вспотевшие руки белые перчатки, бочком подошел к художнику. Сделав весьма неучтивый жест в сторону удаляющейся домоправительницы, он тихо произнес:

— Тоже мне, беззащитная дама! Кто бы нас, бедняг, защитил от нее!

Певерил со своей обычной любезностью, но с достоинством, присущим ему, обратился к слуге:

— На вашем месте, Джукс, я поспешил бы на свой пост. А я пойду захвачу фиалки для ее светлости.

И легкой быстрой походкой он устремился к оранжереям, где садовник вручил ему огромную корзину с покрытыми росою цветами.

Поднявшись в покои миледи, Певерил разбросал благоухающие цветы по белым коврам и кружевному покрывалу постели. Вся опочивальня наполнилась тончайшим изысканным ароматом. Довольный таким эффектом, Певерил вновь спустился вниз и присоединился к слугам, выстроившимся в ряд по сторонам вестибюля. Их расстановкой занимались миссис Д. и дворецкий мистер Уилкинз. Присутствовали все, до самой последней посудомойки. Стояло теплое мягкое утро, и входные двери были открыты. В лучах солнца снаружи у портика расположились слуги, не работающие в замке: садовники, грумы, помощники конюхов…

Слуга-валлиец стоял на виду у всех во всей красе — одетый в свой лучший темно-серый камзол, панталоны и ботфорты. Он занимал самое почетное место и первым должен был встречать хозяина с молодой женой. Он дружелюбно подозвал к себе молодого художника, который тоже нарядился в свою лучшую одежду — в темно-коричневый костюм и белую рубашку с оборками, очень высоким воротником и галстуком, которые надевал только в исключительных случаях. Его открытое красивое лицо было не румяным, как всегда, а бледным и изможденным. Под глазами залегли темные круги. Певерил в последние дни подолгу, допоздна работал — иногда при недостаточном освещении. Выражение его лица принадлежало человеку, проводящему долгие часы в раздумьях. Он был постоянно угнетен мрачными мыслями о потере любимой сестры и своей разбитой семейной жизни. Художественный темперамент Певерила никогда не позволял ему удовлетвориться достигнутым. Он (совершенно неоправданно) боялся, что ему в жизни не удастся создать настоящий шедевр.

И вот карета, влекомая четырьмя величественными серыми лошадьми, свернула на аллею, ведущую к замку, и наконец торжественно подкатила к главному входу замка Кадлингтон. Послышались приветственные возгласы.

Форейтор сошел на землю и отворил дверцу кареты. Из нее появился Сен-Шевиот. В золотистом сентябрьском свете его лицо выглядело мрачным, каким-то желтым и не выражало ни радости, ни удовлетворения от приветствий встречающих.

Находясь в Фулмере, он рано отослал молодую жену спать, а сам почти до утра играл в кости с хозяином дома и еще несколькими приглашенными. Ночью он слишком много пил, и сейчас во рту его было сухо, язык распух, а ноющий желудок совсем не был расположен к праздничному приему. К тому же теперь у него была новая репутация — человека женатого, поразмышляв о которой, он пришел к выводу, что брак — дело ханжеское и что, видимо, все двери в округе теперь закроются перед ним и его женой.

Ночью, когда влюбленная Арабелла прошептала ему на ухо: «Да вы женились на ребенке, милорд Сен-Шевиот. И вам вскоре наскучит все это», — он согласился с ней. Теперь, когда он обладал Флер, он стал равнодушнее к ней, особенно из-за отсутствия у нее ответных чувств. Предмет вожделений, которого он добивался, никогда не имел для Сен-Шевиота такой же острой привлекательности, какой обладали предметы, находящиеся пока вне его досягаемости. Ответные чувства он легко получал от Арабеллы и в отсутствие мужа наслаждался в ее объятиях.

— Я женился лишь с одной целью — получить наследника, мадам, — прошептал он ей многозначительно.

Он действительно чувствовал, что вскоре это станет единственным разумным объяснением его «экскурса» в домашнюю, семейную жизнь. Его страсть к Флер, вероятно, угаснет из-за ее постоянных слез. Тем не менее сейчас он с церемонной учтивостью вывел ее из кареты, поднял на руки и перенес через порог. Затем осторожно помог ей встать на пол изящными ножками, обутыми в белые лайковые сапожки с жемчужными пуговками.

Раздались аплодисменты, послышались радостные крики:

— Добро пожаловать его светлости и ее светлости!

— Да благословит Господь жениха и невесту!

— Да благословит Господь вас, милорд… и вас, миледи!

Миссис Д., пристально изучая лицо невесты своими глазами-буравчиками, присела в глубоком реверансе, тяжело дыша. Слуги, стоящие во втором ряду, заглядывая через плечи стоящих впереди, рассматривали новоприбывших.

Вот так бывшая мисс Роддни, любимая дочь сэра Гарри Роддни и Елены, в прошлом госпожи маркизы де Шартелье, вступила в замок Кадлингтон.

Она вошла сюда как баронесса, леди Сен-Шевиот, очутилась в огромном, изысканно убранном доме. Она разглядывала длинные ряды слуг, учтиво склонивших головы, смотрела на широкие двойные лестницы, на прекрасную галерею и бессчетное множество тепличных цветов. Даже перила были обвиты экзотическими орхидеями. Она взирала на них с ужасом, ибо жгуче ненавидела эти цветы. Ведь они были связаны с ним.

Наконец-то Певерил Марш увидел леди Сен-Шевиот. Он не сводил с нее потрясенного, восхищенного взгляда, зачарованный ее непорочной блистательной красотой. Но что поразило его еще сильнее — это беспредельная печаль, запечатленная на ее юном лице. Как же она была бледна! До прозрачности! Неужели она так хрупка? Неужели что-то не так? Но что? Никогда в жизни молодой художник не видел волос такого цвета — у него перехватило дыхание, в ту же секунду им овладело сильнейшее желание запечатлеть на холсте этот золотисто-розовый ореол. Совершенные формы ее тела еще больше подчеркивались прелестной бархатной юбкой цвета лаванды и коротким обтягивающим жакетом. Белоснежную шею обрамляли тончайшие кружева. Шляпку украшал плюмаж из страусиных перьев, отчего девушка казалась выше ростом, однако Певерил заметил, что она едва достигает плеча своего мужа.

В Певериле возликовал истинный художник. Ему не было еще двадцати лет. А ведь в этом возрасте многие молодые люди уже сжимали в объятиях женщин если не по любви, так из-за пробудившейся чувственности. Но у Певерила Марша никогда не было ни времени, ни денег, чтобы добиваться расположения в женском обществе. А он понимал, что не станет настоящим художником до тех пор, пока не влюбится, ибо все великие таланты чаще всего были связаны узами с этой единственной созидательной силой — любовью. Невеста барона поразила все его существо, как молния, почти парализовав его.

Сен-Шевиот окинул его недобрым взглядом и кивнул в знак приветствия.

— Добрый день, Певерил! Ну как поживает ваш последний шедевр?

— Боюсь, что это не шедевр, милорд, но я продолжаю работу над новой картиной, благодарю вас, — ответил юноша, продолжая с восторгом и благоговением взирать на молодую леди Сен-Шевиот. Внезапно она подняла взор — казалось, с огромным трудом для ее усталых, отяжелевших век. Их взгляды встретились. Ее бездонные фиалковые глаза поразили его до глубины души. Снова молния пронзила дрожащего от волнения молодого человека. Флер тоже вздрогнула от его взгляда.

Во время поездки из Лондона и всю ночь, проведенную в Фулмере, она чувствовала себя едва живой. Такая же смертельная апатия владела всем ее телом и сознанием и утром, когда они добирались до замка по залитым солнцем окрестностям Бакингемшира.

Она не выказала ни капли радости, когда Сен-Шевиот указал ей на башню, возвышающуюся за лесом, и на парк, окружающий огромный замок. Он расхваливал многочисленные красоты дома его предков.

— Теперь весь Кадлингтон ваш, мадам, — произнес он холодно. — И вы будете владеть еще большим, если станете относиться ко мне менее безразлично.

— Меня совершенно не волнуют все богатства мира, — ответила она. — Я уже говорила вам об этом и не смогу изменить себя.

— Иногда меня удивляет, почему я остановил свой выбор именно на вас, — недовольно заметил он.

— Тогда давайте вспомним, — проговорила она с тем достоинством, которое было присуще ее матери. — Вспомним о том, что та девушка, на которой вы остановили свое внимание, совершенно непохожа на ту, над которой вы надругались той ночью в Бастилии.

Барон сначала покраснел, затем побледнел. И процедил сквозь зубы:

— Больше не упоминайте о той ночи… не смейте никогда говорить об этом.

Флер с невеселой усмешкой ответила:

— Если это воспоминание заставляет вас устыдиться, уже одно очко в вашу пользу.

Он резко откинулся на подушки и пробормотал, что чем быстрее у миледи будет куча маленьких детей, чтобы заняться ими, тем лучше. Таково теперь было единственное желание барона, а что оно реализуется очень скоро, он не сомневался. И позволил себе сказать ей об этом. Она промолчала в ответ, однако посмотрела на него с безграничным отвращением. Все сказанное или сделанное ею во время этого брака будет сопровождаться чувством глубочайшего презрения к нему.

Теперь от нее требовалось восхищаться великолепием ее нового жилища и роскошной жизнью, ожидающей ее в замке. Она с горечью сознавала, что ей хотелось бы быть такой, как Долли или близняшки, которые с радостью осквернили бы себя, выйдя замуж за подобного человека ради его несметного богатства.

Сейчас же она думала о том, кто этот сероглазый юноша, только что смотревший на нее с глубоким уважением и восхищением. Ей показалось, что она не замечала лиц остальных людей, видела только его. Затем она вошла в вестибюль и приблизилась к подножию огромной лестницы. Там гигантская женщина в шляпке низко поклонилась ей и заговорила, сложив на груди руки в перчатках:

— Я к вашим услугам, миледи. Меня зовут миссис Динглефут, я — здешняя домоправительница. Я была ею еще при жизни баронессы, матушки его светлости, да упокоит Господь ее душу.

— Доброе утро, миссис Динглефут, — с исключительной учтивостью ответила Флер, которая никогда не относилась с пренебрежением к людям низшего сословия.

Зловещим взглядом миссис Д. критически осмотрела девушку с ног до головы. Красота, поразившая и околдовавшая Певерила, вызывала в ней лишь злобу и презрение. Воистину миледи была красавицей. Но она выглядела очень устало — почти раздавленно, — и это вселяло радость в злобную домоправительницу. Наверное, барон уже подчинил ее себе. Ведь он не терпел никаких женских глупостей и прихотей. И, похоже, миссис Д. не следует ожидать противодействия со стороны миледи. Она угодливо осклабилась, демонстрируя свои лошадиные зубы, и пробормотала что-то о том, что очень надеется, что ее светлости понравятся ее покои. А может, ей хочется осмотреть кухню и остальную часть замка? Когда ей будет угодно, сейчас или потом?..

— Потом, пожалуй, — ответила Флер.

Она устала, устала, как никогда, и мечтала побыть в одиночестве. Ей безумно хотелось спать. Только в целительном забвении сна она находила успокоение от всех страданий и несчастий, выпавших на ее долю. Сквозь кружевной воротничок ярко сверкало бриллиантовое ожерелье, бриллианты блистали на ее запястьях и пальцах. Она знала, что все служанки сейчас не испытывают ничего, кроме зависти… но она скорее бы стала одной из них, нежели леди Сен-Шевиот.

Дензил подошел к ней и нежно положил руку ей на плечо. Она тут же отстранилась от него. Это движение не ускользнуло от проницательного взгляда миссис Динглефут.

«Ага, — подумала она. — А они не очень-то жалуют друг друга! Полагаю, миледи вышла за него замуж не по своей охоте. Что ж, тем лучше. Ей не захочется управлять мною или моим хозяйством, ибо она не будет лично заинтересована в этом».

И, обрадованная своим наблюдением, миссис Динглефут низко поклонилась, отошла назад и свирепым тоном приказала служанкам заняться делами. Завтрак накрыли не в большой столовой зале, а на маленьком овальном столике à deux[69] в небольшой столовой, примыкающей к кухне. Это был интимный завтрак для молодоженов. А вечером состоится роскошный пир, на который приглашены многочисленные гости из графства. Флер знала об этом, и все ее существо трепетало от мысли вскоре быть представленной друзьям и знакомым Сен-Шевиота, когда ей придется играть роль смущенной невесты. Она всей душою ненавидела лицемерие, но знала, что ей придется пройти через это. «А это только начало», — с горечью подумала она.

Когда Сен-Шевиот повел ее через вестибюль, она чувствовала себя так, словно чьи-то жестокие сильные руки насильно ведут ее в тюрьму. И впредь она не сможет ни убежать отсюда, ни жить своей жизнью. Не останется уединения, спокойствия, радости, и она никогда не будет больше Флер Роддни. В этих стенах в качестве леди Сен-Шевиот ей придется «любить, уважать и во всем подчиняться» этому ужасному человеку — и так до самой смерти.

Неожиданно раздался громоподобный лай огромной собаки. Флер увидела, как в открытые двери ворвался белый волкодав. Она очень любила животных, но эта собака имела весьма зловещий вид. Она подбежала к барону и начала лизать ему руку. Погладив собаку по голове, он сказал:

— О! А вот меня встречает моя любимица! Это Альфа… Альфа, ну-ка подойди к своей новой хозяйке и покажи, что ты рада познакомиться с ней.

Флер протянула руку. Альфа медленно подошла к ней, обнюхала вытянутые пальцы, а затем с рычанием отступила назад. Она предпочитала мужчин, у нее в замке не было друзей среди обитателей женского пола. Вдруг она заметила Певерила Марша и подбежала к нему, чтобы тот ее приласкал. Сен-Шевиот рассмеялся.

— Настоящая женщина! — произнес он. — Берегитесь, Флер. Ибо, стоит вам пересечь ей дорогу, она покажет свои клыки!

— Она уже показала их, милорд, и я не собираюсь переходить ей дорогу, — холодно отозвалась миледи.

Свой зловещий и иногда совершенно неуместный юмор Сен-Шевиот продемонстрировал сейчас, чтобы показать власть над животным и над самой Флер.

— Я прикажу Альфе охранять вас. А если я так сказал, то, значит, она никого не подпустит к вам. Вот, смотрите!

Он сделал знак собаке, и она незамедлительно повернулась и вцепилась желтыми клыками в подол юбки Флер, которая стояла без движения, с окаменевшим лицом. Однако в ее глазах не было страха. Эту свирепую собаку Флер боялась намного меньше, чем ее влюбчивого хозяина.

— А теперь, — проговорил Сен-Шевиот и поманил к себе Айвора, — попытайся-ка взять миледи за руку, — приказал он валлийцу.

Валлиец с кислым выражением лица повиновался. Он хорошо знал нрав свирепой суки, однако не был трусом. Тем не менее, когда его рука находилась в нескольких дюймах от руки Флер, волкодав со злобным рычанием кинулся на него. Айвор мгновенно ретировался, пробормотав, что когда-нибудь перережет Альфе глотку. Сен-Шевиот разрывался от смеха. Остальные слуги последовали примеру хозяина. Похоже, что всем очень понравилась его шутка. Флер же стояла, не шелохнувшись, но лицо ее смертельно побледнело. Тут Певерил осмелился обратиться к ней:

— Не бойтесь, миледи. Лай Альфы намного страшнее, чем ее укус.

— А я и не боюсь, — спокойно и небрежно ответствовала Флер, но в ее глазах появилось тепло благодарности к этому юноше, попытавшемуся успокоить ее.

Сен-Шевиот свистнул волкодаву. Видно, его порядком утомила эта шутка.

— Итак, милое дитя мое, у меня есть для вас сюрприз, — обратился он к Флер сладчайшим голосом, так, чтобы его слышали все слуги, хотя глаза его по-прежнему мрачно и негодующе смотрели на молодую жену. — Позвольте мне представить вам Певерила Марша. Я уже рассказывал вам об этом юноше. Гений среди нас. Мой Великий Живописец. Вы будете позировать ему для вашего портрета… Но всему свое время.

Он поманил к себе Певерила, который немного смущенно подошел и поклонился миледи. Она сразу почувствовала к нему расположение. Он выглядел так молодо и скромно рядом с огромной и мрачной фигурой барона. Искусство в любом его проявлении всегда притягивало Флер. Ее родители восхищались прекрасными произведениями живописи и, когда она была совсем еще маленькой, хвалили ее первые рисунки акварелью. (О Господи, подумала она с внезапным приступом боли, как безвозвратно далеко ушли те золотые, милые дни, проведенные в имении Пилларз! О, они ушли навсегда, те благословенные дни!)

— Почитаю за честь познакомиться с вами, миледи, — произнес молодой художник. Его голос был тихим и мягким, как и выражение его лица. Машинально Флер протянула ему руку, обтянутую тонкой перчаткой. Он смотрел на эту маленькую руку так, словно не знал, что ему с ней делать. Тогда Сен-Шевиот саркастически рассмеялся.

— Можете поцеловать ей руку. Она вас не укусит, — проговорил он, снова демонстрируя прекрасное расположение духа.

Красивое лицо юноши зарделось от смущения. Он коснулся тонкой руки в лайковой перчатке. На фоне его смуглой ладони ее рука казалась крошечной и очень белой. Он с отчаянием заметил, что на его руке остались следы масляной краски, которую он не смог отмыть. Едва коснувшись губами руки миледи, он резко поднял голову, будто его уста соприкоснулись с раскаленным углем. Барон расхохотался.

— А у нашего художника, оказывается, отсутствуют манеры галантного кавалера. Однако, миледи, вы еще увидите, что кистью он владеет с великим умением. Разрази меня гром, если мой портрет, написанный им, не самый лучший в галерее рода Сен-Шевиот! Ну-ка, покажите его миледи, мой мальчик.

Но Флер проговорила:

— Вы должны извинить меня, мило… — Она осеклась и добавила: — Дензил, но я лучше отправлюсь к себе. Я немного устала с дороги.

— Женщины всегда устают в самый неподходящий момент, — проворчал Сен-Шевиот, затем повернулся и громко спросил: — Кто сейчас временная служанка ее светлости?

Дня через два в замок должна была прибыть из Парижа служанка-француженка, нанятая Сен-Шевиотом для жены, а пока миссис Динглефут подыскала миловидную деревенскую девушку, которая была наскоро обучена, чтобы помогать одеваться знатной даме и не казалась слишком неуклюжей.

Эта служанка, которая была еще моложе Флер, выступила вперед и поклонилась:

— Меня зовут Фиби Уидерз, миледи. Я дочка Рубена Уидерза, садовника замка Кадлингтон. К вашим услугам, миледи.

— Здравствуй, Фиби, — дружелюбно сказала Флер. — Я рада, что ты будешь прислуживать мне.

Сен-Шевиот оглядел девушку, и у него появилась непристойная мысль, что, наверное, как-нибудь вечерком он тоже будет рад ее услугам. Рубен Уидерз занимался орхидеями, равных в этой работе ему не было. Фиби была очень симпатичной, со складной изящной фигуркой и веселыми сверкающими глазами. За спиной Флер Сен-Шевиот игриво ущипнул девушку под подбородком. Она покраснела и хихикнула. Все это не ускользнуло от взгляда Певерила, который нахмурился, почувствовав некоторую неловкость, если не сказать — отвращение. Такое поведение барона показалось ему явно странным. Неужели джентльмен, только что привезя домой молодую жену, уже обращает внимание на молоденьких служанок?

Певерил с тревогой посмотрел на Флер. Она повернулась и сказала:

— Мне бы очень хотелось, чтобы Фиби отправилась со мной и показала мне мои апартаменты.

— Нет, — возразил Сен-Шевиот. — Я сам покажу вам ваши покои. А с нами пойдет тот, кто так искусно оформил их. Я доверил отделку ваших апартаментов нашему юному живописцу. Все переделки там совершены с единственной целью — чтобы доставить вам удовольствие, Флер. — Последние слова он произнес тихо, предназначая их только для нее. Флер промолчала. Она поднималась наверх по одной из широких лестниц, устланных толстым ковром, опираясь на перила красного дерева, ощущая беспредельную усталость.

Певерил с трепетно бьющимся сердцем следовал за ними. Теперь, когда он увидел лицо Флер Сен-Шевиот, он страстно желал, чтобы отделка покоев ей понравилась. Он был счастлив, что потратил столько времени и сил, чтобы сделать ее покои как можно красивее. Ибо сейчас он понимал, что все сделал правильно. Целомудренная белоснежная красота опочивальни невесты станет великолепным фоном для благородной и безупречной красоты леди Сен-Шевиот.

Он ощутил прилив безумной радости, когда услышал одобрительное восклицание, слетевшее с ее уст при виде апартаментов. И действительно, сейчас Флер, внезапно очнувшись от своих кошмарных мыслей, на несколько мгновений оживилась, разглядывая это очарование, придуманное и воплощенное молодым художником. Несмотря на горе и глубочайшее отчаяние, ее женская сущность была полностью покорена тем, что открылось ее взору. Эта роскошная кровать, покрытая кружевным покрывалом, амурчики в изголовье, держащие лампадки, расписной потолок, а вокруг, повсюду… нежно пахнущие фиалки… фиалки для нее, ковер из фиалок, по которому она ступала. Какая очаровательная идея!

— Это и вправду восхитительно, — прошептала она, и ее щеки слабо порозовели.

Певерил низко поклонился. От радости он был готов целовать ей ноги.

— Я вознагражден… нет, более того… одним только сознанием того, что вам понравилось все это, миледи, — проговорил он.

Сейчас она посмотрела прямо ему в глаза. И даже улыбнулась.

— Благодарю вас, — сказала она. Ее радовало то, что это сделано им, а не Сен-Шевиотом.

Но почти тут же огромная фигура Сен-Шевиота встала между ними, заслонив от Флер счастливое лицо юноши. Длинными пальцами Дензил взял ее за талию.

— Значит, вам, и правда, понравилось? Вы покраснели. Может быть, по крайней мере сейчас вы начинаете осознавать, какие чувства я испытываю к вам. И, возможно, сейчас вы понимаете, что я сделал бы для вас, будь вы со мной хоть немного нежнее, — произнес он почти шепотом.

Ее розовые щеки сразу же побледнели. Она отстранилась от барона. Презрение и отчаяние заслонили эту прекрасную, залитую солнечными лучами комнату. Если бы все это приготовил для нее жених, которого она любила, если бы в этой прелестной комнате она находилась с кем-нибудь другим, а не с Сен-Шевиотом, — все было бы иначе! И это маленькое чудо, сотворенное Певерилом, — все это было создано лишь для ее унижения, пытки, мучений; для того чтобы грубые руки Сен-Шевиота хватали ее, как хватают они сейчас вон те лилии, марая их несравненную белизну своим безжалостным прикосновением.

А Певерил Марш, ничего не зная о ее раздумьях, со счастливым видом направился вместе с ней в смежную комнату. Там тоже все понравилось Флер, и она снова улыбнулась и поблагодарила его.

— Никогда еще я не видела более красивой комнаты, — сказала она. — Она сейчас напоминает мне о родительском доме, о будуаре, принадлежавшем моей милой матушке. Она тоже очень любила стены, отделанные деревом.

Певерил смотрел на Флер, почти лишившись дара речи от признательности. Проницательный взгляд художника заметил, что ее нижняя губа дрожит, а на самых длинных ресницах, которые он когда-либо видел, заблестела слеза. И вновь он обеспокоился. Ну почему, почему леди Сен-Шевиот так печальна и так беззащитна? Что же с ней случилось? Что привело ее к браку с бароном? Неужели эта женщина вышла замуж не по любви? И, Боже мой, что скрывается за этой странной атмосферой беды, которую быстро уловил восприимчивый молодой художник?

Он почувствовал, что ему пора уходить. Поклонившись сначала Дензилу, затем Флер, он пробормотал прощальные слова и удалился.

Тихо, как мышка, появилась Фиби.

— Миссис Динглефут хочет знать, не угодно ли миледи чашечку ромашкового чая или сердечных капель перед завтраком…

— Оставь нас! — перебил ее Сен-Шевиот.

— Слушаюсь, милорд, — прошептала Фиби и мгновенно исчезла.

Флер стала развязывать ленты на шляпке. Она прошла в эту изумительную спальню, приблизилась к окну и пристально посмотрела на восхитительный парк. Она разглядывала могучие тисовые деревья, роскошные цветники с розовыми и алыми розами позднего лета; сказочной красоты хризантемы. Затем подняла взор на верхнюю террасу с балюстрадой из итальянского мрамора, оглядела искусственное озеро с водяными лилиями. А потом долго всматривалась в бесконечную зеленую ширь леса, скрывающегося в туманной дымке.

Она была совершенно одна, словно находилась в изгнании в какой-то чужеземной стране — очень далеко от всех и всего, что когда-то было ей знакомо. Она настолько упала духом, что сейчас ей показалось бы счастьем вернуться в дом Долли, по крайней мере там жили ее родственники. И все же нет, ни за что! Лживая Долли стала ее врагом навсегда, а бедняга кузен Арчибальд ничего не знал о ее подлом предательстве. Теперь ни одна живая душа не смогла бы защитить ее от дальнейшего бесчестия и унижения, которым она будет подвергаться. Да, она стала респектабельной, уважаемой женой, да, теперь она носила прекрасный старинный титул и была хозяйкой этого роскошного дома, больше похожего на дворец. Но ей не хотелось ничего из всего этого.

Слезы медленно катились по ее щекам. Печально вздохнув, она вытерла их, зная, что супруг придет в ярость, увидев ее заплаканной.

Он подошел к ней и остановился рядом. Жадными пальцами начал расстегивать пуговички на ее жакетике. Лицо его горело от возбуждения, отчего она пришла в ужас.

— А ты такая симпатичная штучка, — шептал он. — Жаль, что ты к тому же еще и сосулька.

Она стояла оцепенев. У нее почти не было сил сопротивляться. Да и к чему это приведет? Разве будет от этого какая-нибудь польза? Ведь она стала его женой и у нее были перед ним определенные обязательства. Так ее учила мать.

— Неужели вы не можете промолвить хоть слово благодарности за все то, что я сделал для вас? — свирепо проговорил он, уставившись на нее своими черными глазами.

— Благодарю вас, — тихо произнесла она.

В страшном гневе он оттолкнул ее от себя… с такой неистовой силой, что она пошатнулась и упала. Она тихо лежала на ковре из шкуры белого медведя, закрыв лицо руками, утопавшими в бесчисленном множестве смятых фиалок. Но она не плакала.

Глава 13

Спустя два месяца, холодным ноябрьским утром, Флер поднималась по винтовой лестнице, ведущей в студию Певерила. Несмотря на свою молодость, она поднималась очень медленно. Ей никак не удавалось побороть телесную и душевную усталость, охватившую ее с тех пор, как она вышла замуж за Сен-Шевиота.

Сейчас она чувствовала себя значительно лучше, чем обычно, ибо барон отсутствовал. Он поскандалил со своим главным егерем по поводу какого-то инцидента на охоте. Замок был переполнен джентльменами, весь последний уик-энд наслаждавшимися охотой. Целый день лес оглашался выстрелами из охотничьих ружей. Однако после ссоры Сен-Шевиот, пребывая в прескверном настроении, отбыл в Лондон. Флер знала, что в столице он большую часть времени проводил в клубах, играя в карты, или ужинал с любовницами. Ей было известно, что у него много любовниц. Он сам рассказал ей об этом, к ее стыду и ужасу.

— Мужчина не может жить с куском льда, — сказал он ей как-то ночью. — И я без труда нахожу себе привлекательных женщин, которые считают меня восхитительным любовником.

На это Флер промолчала. Она молчала всякий раз, когда он вел себя оскорбительно. Ее спокойное, всепонимающее лицо, полное муки, всегда приводило его в бешенство.

Один, только один раз он извинился перед ней после особенно неприятной сцены, происшедшей между ними. Тогда она пристально посмотрела ему в глаза, смотрела долго, презрительно и наконец воскликнула:

— О Господи! Наступит тот день, когда призраки моих любимых родителей восстанут из своей водяной могилы, чтобы преследовать и терзать вас! Вот увидите, ваше чудовищное поведение не останется безнаказанным!

И тут он отпрянул от нее, ибо был крайне суеверен.

После примерно двух недель безуспешных попыток привыкнуть к новой жизни в замке Флер согласилась позировать молодому художнику для портрета. Она видела его довольно часто или в доме, или прогуливающимся по окрестностям. Ей не удавалось остановить его, чтобы побеседовать. Его беспредельная деликатность вкупе с несколько мальчишеским достоинством нравились ей. Казалось, он единственный обитатель замка, который мог ей понравиться и к кому она испытывала уважение. В целом ей не нравились все слуги барона. И ей пришлось потратить совсем немного времени, чтобы уяснить для себя, что домоправительница ее враг, причем самый ярый.

Вскоре Фиби сменила некая француженка лет тридцати по имени Одетта; с резкими чертами лица, острая на язык, она относилась к тому неприятному типу женщин, которых никогда не нанимали в имении Пилларз. Однако Одетта была искусной вышивальщицей и прекрасно ухаживала за гардеробом миледи. Это удовлетворяло Сен-Шевиота, так что Одетта осталась в замке. Одной из многочисленных обременительных обязанностей Флер было часто менять наряды — такова прихоть барона. И она с горечью думала о том, что постоянно наряжается, как кукла, лишь для того, чтобы позабавить его.

Ей не нравился не только ее супруг, но и его друзья. В замок приезжало много народу — иногда Кадлингтон посещали две-три матроны с молодыми дочерьми, которые могли составить приятное общество и были в высшей степени респектабельны. Но эти матроны, казалось, боялись барона (и справедливо, с иронией говорила себе Флер). Ведь как он поглядывал на их дочерей-девственниц! Поэтому самые симпатичные из соседей наведывались в замок крайне редко, а некоторые вообще избегали появляться у барона. И несчастной Флер оставалось обрести только одного скромного приятеля — Певерила, художника.

Раз от раза она все с большим нетерпением ожидала того часа, когда будет ему позировать. Теперь они свободно беседовали друг с другом, находя много общего, — эти два молодых человека, которые были практически ровесниками. Она уже много знала о его жизни, вначале беспечной, но затем превратившейся в череду несчастий и сплошную борьбу за существование. Ее поражала обширность его знаний. Он был очень начитан и к тому же не только художник, но и поэт.

В течение этих двух месяцев, когда поздняя осень постепенно переходила в начало зимы и из-за ненастья Флер не выходила из дома, она стала задумываться о том, что, наверное, больше не смогла бы вынести жизнь в замке без общества Певерила.

И сегодня, достигнув верха лестницы, ведущей в студию художника, она запыхалась несколько сильнее, чем обычно.

Как и Певерил, она видела в башне некое убежище, укрытие от остального мира. И ей, как и ему, было хорошо в студии. В своих покоях она задыхалась от окружавшей ее роскоши.

Певерил, заслышав ее медленные легкие шаги, бросился к двери и распахнул. Когда он увидел поднимающуюся Флер, на его лице появилось удивительное выражение — так человек взирает на святой образ.

В свои девятнадцать лет молодой художник никогда не испытывал большего восхищения, чем то, которое овладевало им всякий раз при виде красавицы баронессы. И никого прежде он не почитал столь глубоко. И если она была погружена в печаль, его тревожили лишь муки любви.

Когда она приблизилась к нему, он низко поклонился и нежно поцеловал протянутую руку. Она была одета так, как ему больше всего нравилось: в простое платье, в котором он и писал ее, из бархата лилейно-белого цвета. Глаза же ее были светло-фиалкового оттенка, и на ней не было ни одной драгоценности. Сейчас она казалась ему не старше пятнадцати-шестнадцати лет. Ее жемчужного цвета кожа и розовые губы были шедевром самой Природы. Когда юноша писал ее портрет, то дрожь чистейшего восторга и радости нередко пронизывала все его тело, словно молния.

Однажды утром барон сказал Певерилу:

— Мне угодно, чтобы портрет миледи излучал веселое настроение. Я не хочу даже намека на слезы! Ибо женщины слишком часто и слишком много плачут!

Певерил пересказал эти слова Флер и ужаснулся тихому невеселому смеху, вырвавшемуся из ее губ. А потом она проговорила:

— Рисуйте меня такой, какой видите, Певерил. Ведь истинный художник умеет изобразить то, что он видит своим безошибочным зрением.

Однако Певерил опасался, что Сен-Шевиоту может не понравиться его работа. И поэтому он очень просил барона не смотреть на портрет до тех пор, пока не завершит его.

Певерил провел Флер в студию. Она устроилась на стуле с высокой спинкой, на котором сидела всегда, когда позировала художнику.

— Вы чувствуете сквозняк, миледи? — заботливо осведомился Певерил.

— Нет, — ответила она. — Мне нравится здесь.

Положив руки на подлокотники стула и скрестив изящные маленькие ножки, она закрыла глаза, а Певерил тем временем опустился перед ней на колени, оправляя складки ее бархатного платья. Он поднял глаза. Эта совершенная головка была опущена подобно цветку лилии, сгибающему своей тяжестью изящный стебелек. Как всегда, он восхищался длиною ее пушистых длинных ресниц. Этим утром тени под огромными глазами были особенно насыщенными. При виде ее опущенных век его сердце больно заныло. О, до чего трагическим был рисунок прекрасных губ! Сейчас и ежедневно он размышлял над тайной, которая ее окутывала. Сомнение и тревога острым ножом вонзались в его доброе нежное сердце, когда он чувствовал, как кровоточат бесчисленные раны ее души. Какая же беда произошла с ней? Что мучило ее? О, что? Он любил ее настолько сильно, что готов был умереть, лишь бы увидеть счастливую улыбку на скорбных устах! Но почти никогда он не видел ее улыбки.

Она подняла веки. Певерил вздрогнул. Ему было слишком страшно заглянуть в бездонные глубины ее глаз. Иногда ему казалось, что он не хочет узнать, что в них скрывается.

— Какое серое утро, — произнес он поспешно. — Я начну писать ваш портрет, когда будет хорошее освещение. — И он повернулся к холсту. Холст был почти пяти футов высоты. Певерил предчувствовал, что если когда-нибудь ему удастся написать ее портрет, то получится шедевр. Сегодня он сосредоточил свое внимание на прелестном рте с божественным раздвоением нижней губы. Он обмакнул кисть в розово-мареновую краску и приступил к работе.

Она наблюдала за ним, и они перекидывались словами.

— Как мрачно становится в замке, когда идет дождь.

— Да, миледи. Прошлой зимой после Рождества было еще хуже. Ужасный ветер свирепствовал тогда в долине. Казалось, что все дома сметет этим ураганом.

— Мне бы не хотелось говорить об ураганах и штормах. А вот туманы… от осенних туманов мне становится очень грустно, — промолвила она.

— Я не хочу, чтобы вам было грустно, миледи. Мне хочется, чтобы вы испытывали только радость весны, — с чувством проговорил молодой художник.

Она приподняла бровь и сказала:

— Я очень давно не чувствовала радости весны.

Это был один из тех ответов, которые ему меньше всего хотелось слышать.

— Надолго ли уехал барон? — осведомился он.

— До конца недели, по-моему.

Теперь настала очередь Певерила приподнять бровь. «Да как только может мужчина на целую неделю покидать такую женщину?!» — подумал он.

— Скажите, Певерил, а вы не обладаете теми сверхъестественными способностями, какие были у вашей несчастной сестры? — вдруг спросила Флер.

— Нет, миледи. Элспет, и только она родилась с таким необычным даром.

— Вчера, когда я со служанкой ходила в церковь, я возложила цветы на могилу бедной девочки.

— Благодарю вас от имени моей сестры. Она много выстрадала, и я очень часто упрекаю себя в том, что увез ее из Лондона в столь далекое путешествие, тем самым ускорив ее кончину.

— Вы сделали все, что могли, — сказала Флер, которая так часто слышала эту историю, что хорошо знала ее. — По крайней мере странная судьба, которая завела вас сюда, сделала в вашей жизни благоприятный поворот. Ибо вы получили в Кадлингтоне кров и работу.

А про себя она проговорила: «И стали моим единственным другом на всем белом свете».

— Я очень многим обязан его светлости, — сказал молодой художник.

Флер на мгновение смежила веки. Как хорошо, с горечью подумала она, что хоть кто-то может поблагодарить его за что-то. О, она знала, что Сен-Шевиот мог быть очень щедрым, обладая богатством, и даже терпимым, когда пребывал в хорошем настроении, однако, как правило, все его прихоти и фантазии были направлены на дурное. Он был щедр к тем людям, которые забавляли и развлекали его. Он был щедр к ним больше, чем к тем, кто действительно нуждался в его великодушии. И менее всего он был великодушен к ней, особенно в том, в чем она нуждалась более всего. Он не желал оставить ее в покое или позволить ей вести тот образ жизни, которого ей хотелось.

— Как долго вы еще останетесь в Кадлингтоне, Певерил? Как вы думаете? — спросила она.

— Не знаю, миледи, — был ответ. — Иногда я чувствую, что должен уехать. Мне не хочется быть вечно обязанным даже такому прекрасному хозяину. Но когда я заговариваю об этом с его светлостью, он отказывает мне в позволении уехать.

Флер кивнула. Со слов Дензила она знала, что ему хотелось бы постоянно держать у себя Певерила, ибо окружающие завидовали ему, как хозяину Великого Живописца. Для барона юноша был просто-напросто еще одним сокровищем в этом огромном доме, но если случится так, что художник утомит Дензила или надоест ему, то он безжалостно расстанется с ним. Таков был характер Сен-Шевиота.

Певерил продолжал писать портрет. Сейчас работа продвигалась не очень хорошо, и он понимал это. Он был странно встревожен. Флер стала вдохновением всей его жизни, но все же сегодня по какой-то непонятной причине оно его покинуло. Ему хотелось бросить работу, кинуться к ногам Флер и задать сотни вопросов о ней самой.

Ведь он не понимал, что происходит. Среди слуг ходило множество слухов и сплетен, которые он не мог полностью пропустить мимо ушей.

Много сокровенного он смог узнать от Одетты, служанки-француженки. Одетта была родом из Парижа и, не лишенная некоторой кокетливости, несмотря на то, что была вдвое старше молодого человека, удостоила своим вниманием красивого юношу, обладающего столь незаурядным талантом. Раза два она подстерегала его в саду и шептала, что смогла бы научить его очень многому, если бы он захотел. Однако он отвергал ее попытки к сближению. В результате она запрезирала его и не упускала случая поддразнить. И хотя Одетта не осмеливалась вслух высказать свои мысли, она была совершенно уверена в том, что юноша без памяти влюблен в миледи Сен-Шевиот. Поэтому она получала особенное удовольствие, рассказывая ему такого рода вещи, которые претили его натуре.

Она рассказывала о том, что его светлость переполнен безумной страстью к миледи. Она, Одетта, видела, как барон выскакивал из покоев ее светлости, осыпая жену проклятиями. А потом она заставала миледи в слезах, которые та пыталась скрыть, но не могла. Однажды Одетта шепотом поведала Певерилу, что видела свежие кровоподтеки на нежных плечах миледи — следы жестоких пальцев барона. Должно быть, в очаровательных покоях происходили мрачные и ужасные сцены. А ведь эту опочивальню Певерил отделывал для «счастливой невесты». Да, там, очевидно, необузданная страсть барона встречала сопротивление со стороны миледи.

Подобные рассказы приводили Певерила в состояние глубокой подавленности. Каждая новая информация только подтверждала его ужасное подозрение, что миледи прибыла сюда не по своей воле. Более того, все это начинало разрушать юношеское уважение и благоговение, которые молодой художник испытывал к человеку, оказавшему ему большую поддержку.

Этим утром Певерил рассказывал Флер о королеве.

Он сообщил ей, что 20 ноября молодая Виктория намерена открывать палату общин и палату лордов.

— Интересно, за кого она выйдет замуж, — тихо проговорила Флер.

— Вне всякого сомнения, этого человека изберут для нее политики, — отозвался Певерил, наклоняясь вперед, чтобы большим пальцем размазать крошечный толстый виток масляной краски.

— Увы, жаль, что большинству женщин приходится выходить замуж за тех людей, которых им выбирают, а не за тех, кого они выберут сами, — вздохнула Флер. — Каждую ночь я молю Бога, чтобы судьба нашей молодой королевы была счастливее, чем… — Она замолчала, покраснев от бровей до подбородка. Она почти позволила сорваться со своих губ предательским словам. Ведь она чуть не произнесла: «…счастливее, чем моя».

Певерил выронил кисть. Он неожиданно смертельно побледнел и нахмурился. Подойдя к камину, кочергой поправил полено, чтобы огонь разгорелся сильней. Он уже не сомневался в значении этих невысказанных слов, окончательно уверившись в том, что леди Сен-Шевиот не любит своего мужа.

— Простите меня, миледи, но я сегодня не в состоянии хорошо работать. Лучше оставим все до завтра, — пробормотал он.

Флер поднялась и приблизилась к камину, к теплу. Ветер сегодня изменился. Крупные капли дождя с силой ударяли в окна башни. Здесь, внутри, было тепло, но снаружи — холодно и пасмурно. «Так же пасмурно, как в будущем, ожидающем меня впереди», — грустно подумала Флер. Для нее была невыносима мысль о скором возвращении барона.

— Я не помешаю вашей работе, если останусь здесь еще ненадолго? — спросила она с простодушием совсем юной девушки, не заботясь сейчас о своем высоком положении в этом огромном замке.

Певерил вскочил с места. Он нервно теребил свой галстук а-ля Байрон, которого так любил.

— Но, миледи… это вы отдаете мне приказания, — запинаясь, проговорил он. — Если моя убогая студия нравится вам, то для меня огромная честь и радость принимать вас здесь.

Она с нежностью посмотрела на него, уголки ее печального рта чуть приподнялись.

— Мне нравится находиться здесь, — с серьезным видом проговорила она, поднося руки к пылающему огню камина.

— Миледи, — произнес он, — писать ваш портрет — это огромная честь для меня. А беседовать с вами… это как… это удивительным образом раскрепощает мои мысли.

— И мои тоже, — прошептала она.

Впервые эти два молодых человека осмелились откровенно признаться друг другу, что они получают удовольствие от общения.

А Певерил продолжал:

— Мне бы хотелось сделать очень, очень многое! Моя дорогая миледи, только скажите, как я могу способствовать вашему счастью?!

Она повернула свою головку грациозным и одновременно гордым движением, но, когда отвечала ему, мировая скорбь звучала в ее голосе:

— Я не знаю, что такое счастье, с тех пор, как по чудовищной жестокости судьбы мои родители покинули меня.

Внезапно послышались тяжелые шаги, звук которых перекрывал завывание ветра и удары дождя. Кто-то поднимался к ним по винтовой лестнице. Флер первая узнала эти шаги. И цвет, появившийся на ее лице от жара камина и пылких слов Певерила, мгновенно покинул его.

— Это мой муж. Очевидно, барон вернулся раньше, чем намеревался, — сказала она.

Ужасные подозрения юного художника находили подтверждение, но он ничем не мог помочь, только молча созерцать муку и страх, так внезапно появившиеся на лице молодой женщины, стоящей перед ним.

«О Господи, — подумал он. — Она ненавидит его!»

И его медленно пронзила еще одна мысль: «Значит, и я тоже должен ненавидеть его».

Глава 14

Дверь студии была распахнута настежь без особых церемоний. На пороге стоял Сен-Шевиот в неброской, но очень модной одежде. На нем был плащ, в руке он держал перчатки. Он выглядел так, как выглядел всегда по приезде из Лондона, куда уезжал на несколько дней: мрачным, развязным, со следами скверного времяпрепровождения на лице. Огромного роста, он, казалось, заполнил собою весь дверной проем. Сердце Флер упало от страха при виде этих могучих плеч и красного красивого лица. Оглядев ее с головы до ног, Сен-Шевиот молниеносным взглядом обвел студию, почти не обращая внимания на Певерила. Затем снова воззрился на жену.

— Ну, ну, прекрасно, так вот, значит, где прячется моя любимая супруга. А я тщетно искал ее у себя.

Она шагнула вперед.

— Я не ожидала, что вы вернетесь так рано.

— Очевидно, — с презрительной ухмылкой откликнулся он, развязал плащ и небрежно швырнул его на стул. Проводя ладонью по пышным вьющимся черным волосам, Сен-Шевиот по-прежнему зловеще улыбался. — Я прибыл раньше, потому что за мной послала миссис Динглефут, — сказал он.

Флер спросила:

— Послала за вами? С какой стати?

Сен-Шевиот ответил не сразу, пересек студию и приблизился к мольберту. Широко расставив ноги, держа руки в карманах, он раскачивался на каблуках, внимательно изучая портрет Флер. Прищурившись, произнес:

— Миссис Динглефут, это прекрасное создание, всегда и всем сердцем желает мне только добра. Я просил ее связаться со мной, если здесь будет что-нибудь не так.

— Прошу вас, ответьте, что же она такое заметила? — спросила Флер, прижав руку к груди. Ее сердце билось все сильнее и сильнее.

Певерил стоял совершенно прямо и молчал.

Заговорил Сен-Шевиот:

— Славная миссис Д. прислала мне письмо, где в самых осторожных выражениях дала понять, что вы не лучшим образом себя чувствуете и слишком много времени проводите в рыданиях.

Флер, тревожно взглянув на Певерила, проговорила:

— Не думаю, что мое здоровье… или мои слезы… обеспокоили бы миссис Динглефут.

Сен-Шевиот, казалось, не обратил внимания на ее слова. Уставившись на портрет, он продолжал:

— Как старая и верная служанка этого дома, она сочла своим долгом сообщить мне, что вы слишком много времени и энергии тратите на то, чтобы подниматься в эту студию и подолгу оставаться здесь. Вам лучше было бы выезжать в новом фаэтоне, осматривая владения или заглядывая к соседям. Уверяю вас, такое поведение больше соответствовало бы достоинству знатной леди. Скажем, вам следовало бы больше обращать внимания на соблюдение некоторых условностей.

Кровь бросилась в лицо молодого художника после недвусмысленных намеков Сен-Шевиота. Однако Флер оставалась по-прежнему смертельно бледной. Наконец она проговорила:

— Полагаю, миссис Динглефут совершенно не касается то, что я здесь делаю. Я возмущена подобным вмешательством в мои дела!

Сен-Шевиот повернулся и сердито посмотрел на нее.

— Моя дорогая леди Сен-Шевиот, миссис Д. действует по моему приказу.

— То есть шпионит?.. — вспылила Флер, но тут же осеклась и продолжила: — По-моему, нам не следует смущать Певерила, обсуждая наши личные проблемы в его присутствии.

И тут Сен-Шевиота словно хлыстом ударила догадка. Возможно ли это… Возможно ли такое, размышлял он, разглядывая украдкой стройную фигурку в светлом платье. Совсем еще недавно… ну конечно… ведь это могло быть причиной недомоганий ее светлости по утром!

Он встал, зевнул и недовольно воззрился на Певерила.

— Вы требовали, чтобы ее светлость тратила на вас очень много времени. Сеансов позирования было предостаточно, — произнес Сен-Шевиот. — Заканчивайте портрет в отсутствие миледи.

— Как будет угодно вашей светлости, — отозвался Певерил, учащенно дыша.

Прервать и без того краткие мгновения радости… видеть леди Сен-Шевиот только издали… больше не беседовать с ней… какое невыразимое страдание! Его лишали всего! Он с тревогой взглянул на Флер. Она пристально смотрела в пол, словно не хотела встречаться с ним взглядом. Боже, как же она побледнела, как дрожит!

— Между прочим, теперь, когда я увидел портрет, у меня есть кое-какие замечания, — добавил барон. — Эти свежие краски и цвет волос чрезвычайно хороши. О таком даже старуха Кларисса Растинторп (а ведь она тонкий знаток искусств) сказала бы, что это напоминает работы венецианских мастеров. Но почему отсутствуют украшения? Я пришлю вам бриллианты рода Сен-Шевиотов. Напишите их на портрете ее светлости, ведь он когда-нибудь будет висеть в галерее среди портретов других знатных дам.

Резкость этого приказа не удивила Певерила. И он, и Флер догадывались, что Дензил когда-нибудь произнесет эти слова. Но он не мог больше вынести ее взгляда, взгляда утопающей, который появился у Флер, едва его светлость обнял ее. Сен-Шевиот произнес:

— Вы не очень хорошо выглядите, мадам. Ну ладно, пойдемте. Миссис Д. оказалась права. Самое время было приехать домой и лично заняться вами. Пойдемте же!

Она открыла рот, словно собираясь возразить, но промолчала. Казалось, все ее тело дрожало от прикосновения мужа. Она ужаснулась тому, что он возвратился. Это означало, что кратким мгновениям невинной радости в студии пришел конец.

— Если его светлость позволит еще один сеанс… — робко начал Певерил.

— Нет, — отрезал Сен-Шевиот грубо. — И не забудьте написать бриллианты. Желаю вам доброго утра. — Затем добавил: — Послезавтра маркиза Растинторп пришлет за вами карету. Сейчас у нее гостит внучка. Я пообещал, что вы примете заказ на внучкин портрет. Омерзительно некрасивая девчонка, но постарайтесь сделать все от вас зависящее.

Тогда заговорил Певерил:

— Милорд, мое самое заветное желание — начать самостоятельную карьеру. И если бы я добавил деньги за портрет внучки маркизы к тем небольшим средствам, которые скопил, то мне хватило бы их на то, чтобы открыть небольшую студию в Лондоне.

Сен-Шевиот, который уже подходил к двери, обнимая за талию Флер, посмотрел на Певерила через плечо и нахмурился.

— Я скажу, когда настанет ваше время уехать из Кадлингтона! — рявкнул он.

«Сен-Шевиот счастлив только тогда, когда отнимает свободу у других, держа их, словно в тюрьме, чтобы удовлетворить свои порочные наклонности, — подумала Флер. — Увы, бедняжка Певерил! Скоро он перестанет радоваться здешней благотворительности».

Юноша понял, что сейчас не время возражать его светлости. Однако ярость вскипела в нем… вместе с возмущением, вызванным подобным тиранством.

Внезапно Флер почувствовала сильное головокружение и, приложив ладони к вискам, прошептала:

— О, прошу вас, сэр, поддержите меня… боюсь, что я близка к обмороку.

Могучие руки Сен-Шевиота мгновенно подхватили ее.

— Черт подери, она и вправду нездорова, — процедил он сквозь зубы.

Певерил с сочувствием и тревогой озирался по сторонам.

— Увы, у меня нет здесь ни уксуса, ни перьев, чтобы поджечь их…

— Неважно! Я отнесу ее вниз.

И, не попрощавшись с художником, он повернулся и начал медленно спускаться вниз с бесчувственным телом жены на руках.

Певерил закрыл дверь студии. Ливень обрушивался на башню, свирепо ударяя в окна и заливая долину Эйлсбери. Юноша подошел к мольберту и с отчаянием посмотрел на портрет. Затем опустился на стул, на котором еще совсем недавно сидела Флер. Он сжимал подлокотники так, словно в его руках находился ее живой призрак.

Флер положили на постель в ее изысканной опочивальне. Сен-Шевиот послал за служанками, приказал принести сердечные капли, жженые перья и уксус. Главного слугу он отправил в селение на холме за местным врачом. Этот старый доктор по фамилии Босс был весьма компетентен в своем деле и бодр, несмотря на преклонный возраст.

Флер с большим трудом приходила в сознание, но мгновенно очнулась, увидев рядом с собою мужа. Спустя некоторое время она обнаружила, что спальня полна людей. Одетта натирала ей виски уксусом, прикладывала женные перья к ноздрям. Зловещая миссис Динглефут в накрахмаленном переднике и в чепце приказала служанкам принести горячей воды, чтобы приложить грелки к холодным ногам ее светлости. Лилии, наполнявшие опочивальню сильнейшим ароматом, были вынесены.

Сен-Шевиот склонился над молодой женой.

— Итак, любовь моя, вы пришли в себя, — произнес он ласковым голосом, которым всегда разговаривал с ней в присутствии слуг. Пусть по крайней мере соседи знают, что он преданный, любящий муж.

У Флер кружилась голова, ее подташнивало. Ужасное чувство охватило ее в тот момент когда к ней возвратилось сознание, ибо она вспомнила. Никогда больше ей не позволят подняться в студию на башне и видеться с Певерилом Маршем. У нее отняли последнюю и единственную радость. Слеза скатилась по ее щеке.

— Крепитесь, дорогая, — самым нежным голосом проговорил Сен-Шевиот. — Сюда уже едет доктор Босс.

— Господи, мадам, миледи, вы так напугали нас! — причитала миссис Динглефут, беспредельно довольная тем, что ей удалось вернуть хозяина в замок и, как она называла это, «спутать все карты». Злобная женщина прекрасно видела желание ее хозяйки проводить побольше времени, общаясь с молодым человеком.

Она написала барону не из чувства преданности или искреннего беспокойства за здоровье ее светлости, а из злорадного желания отнять у миледи единственное удовольствие, которое та нашла в своей теперешней жизни. Несмотря на мягкость и терпеливость характера, Флер не испытывала к этой отвратительной злобной старухе ничего, кроме жгучей ненависти и презрения. Еще прошлой ночью миссис Д. презрительно заметила Одетте, своей подруге и союзнице, что ее светлость — несчастная болезненная особа, которая, вне всякого сомнения, умрет после рождения первого ребенка.

Миссис Динглефут прислуживала покойной баронессе, когда та находилась в интересном положении от тогдашнего барона. Она знала, как выглядят признаки беременности у женщины, и была уверена, что именно поэтому миледи испытывает тошноту по утрам.

Флер с отвращением смотрела на поросший щетиной подбородок миссис Д. — зрелище было отталкивающим. И она прошептала:

— Дензил, пожалуйста, сделайте так, чтобы все покинули мою комнату. Мне хочется побыть одной.

— Со мной, дорогая, конечно же, со мной, — сладким голосом произнес Сен-Шевиот и хлопнул в ладоши, отпуская служанок, которые мгновенно засуетились и убрались из опочивальни, напоминая глупых, бестолковых кур.

За дверью миссис Д. встретилась взглядом с Одеттой.

— Вот увидите, доктор Босс подтвердит мои догадки.

Одетта захихикала. У нее было узкое лицо, напоминающее морду лисицу. К тому же она обладала безмерным тщеславием и любила принарядиться. В данный момент ее украшал гофрированный чепец с оборками и длинными узкими лентами, уложенными на грубых темных волосах.

— О-ля-ля! Это свяжет по рукам и ногам госпожу баронессу. Ей не удастся продолжить свою интрижку с молодым мсье художником.

— Мне очень хотелось бы узнать, была ли эта интрижка, — тихо проговорила миссис Д. — Пойдемте, дитя мое, я слышу карету доктора Босса.

Врач из Монкз-Рисборо тщательно обследовал Флер.

Старик понравился ей. У него были седая шевелюра, белая борода и благородный лоб. А любое проявление благородства — качества, окружавшего ее в детстве и теперь такого редкого — привлекало Флер. Она лежала на огромных кружевных подушках и выглядела очень изнуренной, трогательной и юной; ее роскошные волосы разметались по шее. Старого доктора тронуло это печальное зрелище. Когда он объяснил причину ее обморока и недомогания последней недели, то с огорчением отметил, что она без восторга восприняла такое важное известие. Сначала ее лицо стало алым, затем смертельно побледнело… а потом она вообще отвернулась. Врач держал ее тонкое запястье, едва ощущая пульс. Он услышал, как она тихо зарыдала, и, склонившись над ней, произнес:

— Ну полно вам, дитя мое… простите, миледи баронесса, вы показались мне совсем ребенком, ибо я уже старик… вам не нужно горевать из-за совершенно естественных вещей. Барон очень обрадуется этому, и, конечно, вы…

— Я не рада этому, — перебила она. — Но я понимаю, что мой долг — родить мужу наследника.

— Когда родится ребенок, вы полюбите его, — подбадривал ее старый доктор.

Она вздрогнула. Она не могла даже представить себе, что сможет полюбить ребенка от Сен-Шевиота. Какая все-таки беспощадная вещь природа! Это природа соединила ее трепещущую плоть с ненавистным мужем и тем самым предопределила новую, такую ужасную жизнь! Как чудовищно, что теперь из ее тела, которое всячески противилось всему этому, появится плоть от его плоти… Сын или дочь? Кто может ответить? Но это будет ребенок, рожденный ею от Сен-Шевиота!

Доктор Босс продолжал успокаивать ее, ласковым голосом давая разные советы. Теперь она должна много отдыхать, совершать небольшие — очень небольшие — прогулки по свежему воздуху. Ей надо беречь силы для предстоящих родов, которые, по мнению доктора Босса, должны произойти в июне.

Разумеется, славный доктор много знал о Сен-Шевиоте. Он принимал роды у бывшей баронессы, когда Сен-Шевиот появился на свет. Он приходил к старому барону и баронессе, чтобы закрыть им глаза, когда они оставили сей бренный мир. Он не мог сказать, что очень любил эту семью, и, как и остальные соседи, был наслышан об отвратительных выходках, к которым оказался склонен нынешний барон. Но, как и все остальные, доктор Босс учтиво отзывался на приглашения барона, ценя его богатство и титул. Ничего другого и нельзя было ожидать от врача, который вынужден зарабатывать себе на жизнь. А Сен-Шевиот платил очень щедро — намного лучше остальных жителей долины, приглашающих доктора Босса в свои ветхие лачуги только в том случае, если кто-нибудь умирал, и изредка, чтобы принять роды. А многие медицинские услуги ему приходилось оказывать вообще бесплатно. Фермеры и местные жители томились под тяжким бременем налогов. Прожиточный минимум был очень высок, а заработная плата — огорчительно низка. По мнению доктора Босса, страна находилась в плачевном состоянии. Нищета распространялась по всей Англии, подобно язве. Совсем недавно холера унесла жизни почти всех обитателей нескольких соседних деревень. Может быть, теперь, когда на трон вступила королева Виктория и у власти находится лорд Мелбурн, дела страны пойдут лучше. А пока аристократы и богатые землевладельцы, такие, как Сен-Шевиоты и Растинторпы, продолжали деспотически управлять низшими слоями общества. Доктор Босс весьма сожалел о подобных обстоятельствах, однако не в его власти было изменить их.

Внезапно Флер повернулась к нему. Ее глаза неестественно и безумно сверкали.

— Бывают же трудные и опасные роды. А может, я умру во время рождения ребенка?

Он поднял глаза от саквояжа, в который складывал свои врачебные принадлежности, и с возмущением сказал:

— Умоляю вас, миледи Сен-Шевиот, даже не думайте о подобном несчастье. Вы сейчас не вполне здоровы. Вы нуждаетесь в укрепляющих средствах, которые я и прописал вам, но Всевышний создал вас таким превосходным образом, что вы родите здорового и прекрасного ребенка. Однако за вами нужен должный уход, дитя мое, должный уход.

Он направился к выходу, сказав, что заглянет через несколько дней, чтобы убедиться, что дела ее светлости идут хорошо.

Спустя несколько секунд в опочивальню ворвался Сен-Шевиот. Уже не однажды Флер задавалась вопросом, почему дивной красоты опочивальня, отделанная для нее Певерилом, не разлеталась вдребезги всякий раз, когда в нее врывался подобно шторму этот огромный мрачный человек.

Она почувствовала, как Дензил поднес ее руку к губам и осыпал поцелуями — акт уважения, крайне редкий для барона.

— Любовь моя!.. Дорогая! Значит, это правда! Значит, миссис Д. вызвала меня домой не из-за пустяка. О Господи, Ты внял моим молитвам! Так вот почему вы сейчас так слабы и мало едите. О любовь моя, это самый счастливый день для вашего влюбленного супруга. Что может быть лучше, чем узнать, что спустя семь месяцев в Кадлингтоне появится наследник!

Она безмолвно лежала на подушках. Поцелуи Сен-Шевиота совсем не трогали ее. Однако она позволила себе безрадостно улыбнуться.

— Не будьте так уверены, что родится сын, Дензил, ведь ребенок может оказаться и дочерью, — заметила она.

— Нет, нет, это должен быть сын, — возразил он пылко, потирая руки. — Как же будет восхитительно, если у нас в семье появится такое же золотоголовое существо, как вы! Ведь это будет первый рыжий Сен-Шевиот! Ну, ну, я не буду больше возражать вам…

— Возможно, случится так, что ребенок родится мертвым, — еле слышно проговорила она.

Сен-Шевиот нахмурился и присел на край огромной белой кровати, с силой сцепив пальцы.

— Я запрещаю вам высказывать подобные мысли, — глухо произнес он. — Вы знаете о моем жгучем желании иметь наследника. Для этого я и женился на вас. Кроме того, — добавил он с усмешкой, — еще должны сбыться остальные предсказания горбуньи. И, припоминаю, она обещала еще одного черного Сен-Шевиота. Да… он будет не золотоволосым, а черным, как я!

— Умоляю, оставьте меня в покое хотя бы ненадолго, — проговорила Флер.

— Нет, мадам, я не уйду, пока вы еще раз не обещаете мне, что сделаете все от вас зависящее, чтобы сберечь ваше здоровье и силы и родить мне прекрасного сына. И он не умрет, вы слышите, Флер?! Этому не бывать!

— Все будет, как пожелает Господь, — прошептала она.

— Чушь! — произнес его светлость и, достав из кармана камзола золотую табакерку, приложил нюхательный табак к обеим ноздрям. Затем несколько раз оглушительно чихнул.

«Только бы он ушел и оставил меня в покое!» — думала Флер.

Однако Сен-Шевиот начал мерить шагами спальню, при этом напыщенно разглагольствуя о замечательном баронском роде и о том, как он станет воспитывать сына. Как научит его стрелять, ездить верхом и быть настоящим мужчиной.

— Не то что ваш слащавый художник, — наконец закончил он свою речь. — И кстати, раз я заговорил о художниках… если этому молодому гению Певерилу так нравится швырять мне в лицо свои мечты о независимости теперь, когда благодаря моей доброте он начал зарабатывать деньги… может, я прикажу ему убраться, прежде чем родится ребенок. И, думаю, снесу к чертовой матери эту проклятую башню, сотру ее с лица земли раз и навсегда!

Флер молчала. Башня никогда не казалась ей мрачной. А что касается идеи отпустить Певерила — от нее она пришла в уныние, вдруг со страхом осознав, как дорог ей стал молодой человек. Она вспоминала о Певериле и думала о невысказанной симпатии, которая подобно электрическому разряду возникла между ними. Если студия и узкая винтовая лестница будут уничтожены, то и ее единственная радость окажется похороненной под грудой камней.

Сен-Шевиот снова взял ее за руку и сказал:

— Ну полно вам унывать, Флер. Я беспредельно рад, что вы беременны. Просите у меня, что хотите! Новые жемчуга? Еще один изумруд на ваш изящный пальчик? Говорите! Я тут же пошлю в Париж людей, чтобы любое ваше желание было исполнено!

— Мне ничего не надо, — прошептала она.

— Да не говорите глупостей! — раздраженно сказал он. — Сколько женщин позавидовали бы великолепию этого дома, моим подаркам и даже моим объятиям! — многозначительно посмотрев на нее, закончил он.

Она взглянула на него, и ему стало неловко под взглядом этих огромных печальных глаз. «Черт возьми, — подумал он, — неужели она всегда будет видеть во мне только зло и подлость?» И он вскричал:

— Я даю вам все! Чего же еще вы хотите?

— Я уже сказала вам — ничего. Только оставьте меня в покое.

Он мрачно оглядел целомудренную спальню.

— Вы стали такой же холодной, как эта тошнотворно белая комната. После рождения ребенка вся эта обстановка будет изменена. Мы создадим новую — более подходящую для моей жены. Вокруг будет алый атлас, позолоченная постель, пробуждающие чувственность картины. И никаких религиозных штучек, наподобие этого… — Он указал на рафаэлевскую Мадонну над камином. — Вам необходимо будет взбодриться, если вы пожелаете разделить со мной страсть и наслаждения, дорогая.

Она стиснула зубы. Разрушение этой прекрасной комнаты было бы еще одним жестоким и злобным поступком Дензила.

— Неужели вы полагаете, милорд, что, изменив окружающую меня обстановку, вы тем самым измените мои чувства к вам? — неожиданно спросила она. Ее глаза негодующе сверкали из-под длинных ресниц. — О, оставьте меня, уходите, — добавила она и бросилась лицом в подушки.

— Да вы просто глупы! — закричал он. — С вашей стороны весьма неблагоразумно выказывать мне подобное пренебрежение. Вы принадлежите мне. Бойтесь, чтобы я не осуществил свое право владеть вами, приковав на цепи в этой комнате, как рабыню, и запретив общаться с окружающим миром!

Флер молчала. Кровь остановилась в жилах Сен-Шевиота. Но он напомнил себе, что она должна родить ему здорового ребенка, поэтому надо держать себя в руках и оставить ее в покое. Да, он снова уедет в Лондон, где женщины из плоти и крови с нетерпением ожидают его объятий. Ему не следует больше беспокоить ее светлость. И, подходя к двери, он произнес:

— Может, вы желаете, чтобы я отправил вас к Долли, чтобы она помогала вам своими советами, пока вы сами не стали матерью?

Флер села на кровати и залилась горькими слезами.

— Нет… нет… я ни в коем случае не желаю встречаться с ней! Я не смогу вынести ее присутствия. И вы знаете, почему, лорд Сен-Шевиот!

Сурово посмотрев на жену, он пожал плечами, изо всех сил стараясь быть сдержаннее.

— Итак, вы хотели бы видеть кого-нибудь в последующие месяцы? Полагаю, что я пробуду в Лондоне довольно долго, — сердито произнес он.

Она колебалась. В ее уме носилась волнующая и вызывающая душевный трепет мысль, что единственный человек, который смог бы успокоить ее, предоставив свою дружбу, — это Певерил Марш. Она вспыхнула от этой мысли. И опустила голову.

— Я не знаю такого человека, — прошептала она.

— Тогда желаю вам здравствовать и убедительно прошу вас беречь себя, — мрачно проговорил он и удалился.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Уилберфорс Уильям (1759–1833) — общественный и политический деятель, активно боровшийся за отмену работорговли.

2

Фокс Чарльз Джеймс (1749–1806) — английский политический деятель; защищал в парламенте североамериканские колонии, боровшиеся за независимость, и французскую буржуазную революцию.

3

Пояс-кушак (в Индии).

4

Фритаун — нынешняя столица государства Сьерра-Леоне.

5

Квартероны — потомки от браков между мулатами и представителями европеоидной расы.

6

Шайрские лошади, шайры — порода самых крупных лошадей-тяжеловозов (высота в холке 165–175 см).

7

Визитка — сюртук с закругленными фалдами.

8

Мария Антуанетта (1755–1793) — французская королева, жена Людовика XVI. Казнена во время Великой французской революции 1789–1794 гг.

9

Браммель Джордж Брайан (1778–1840) — английский денди, законодатель мод того времени.

10

Гейнсборо Томас (1728–1788) — знаменитый английский живописец.

11

Законодатель мод (лат.).

12

Фараон — карточная игра.

13

Город, где произошли битвы 1643 и 1644 гг, во время I гражданской войны между парламентскими войсками и королевской армией Карла I.

14

Взыскательная (франц.).

15

Яшмак — платок, закрывающий рот (араб.).

16

Нетитулованное мелкопоместное дворянство.

17

Короткое неглубокое приседание, упрощенная форма женского поклона.

18

Хэмптон-Корт — грандиозный дворец с парком на берегу Темзы близ Лондона; один из ценнейших памятников английской дворцовой архитектуры. Первым владельцем был кардинал Уолзи (ок. 1475–1530). Королевская резиденция до 1760 г. Построен в 1515–1520 гг.

19

Зд.: званый вечер (дословно: вечеринка) (франц.).

20

Гурий (франц.).

21

Елизавета I (1533–1603) — английская королева.

22

Бывшая королевская резиденция в Лондоне. Построен в XVI веке. Перестроен после пожара в 1809 г.

23

Произведения искусства (франц.).

24

Одна из главных улиц центральной части Лондона.

25

Фишю — кружевная косынка и т. п.

26

Форин офис — Министерство иностранных дел Великобритании.

27

Чизик — лондонский пригород с большим парком.

28

Эппин-Форест — парк на северо-востоке Лондона; раньше там находился королевский лес.

29

Уайтчепел — один из беднейших районов Лондона.

30

Индия-Хаус — здание, где в Лондоне размещалось управление Ост-Индской компании.

31

Пять портов — группа портовых городов в графствах Кент и Суссекс на берегу Ла-Манша (в том числе Дувр, Честингс, Сандвиг, Ромни, Хайт).

32

Грин-Парк тянется вдоль улицы Пиккадилли; известен со второй половины XVII века.

33

Констебль — начальник полиции в графстве, городе.

34

Гренвилл Уильям (1759–1834) — премьер-министр (1806–1807 гг.).

35

Собор Св. Павла — главный собор англиканской церкви, построенный в Лондоне в 1675–1710 гг. архитектором Кристофером Реном; одна из наиболее известных достопримечательностей Лондона.

36

Мебель стиля «буль» с инкрустацией из бронзы, перламутра и т. п.

37

Гекубе, матери Париса, приснился сон, что вместо ребенка она родила горящий факел, от которого возник пожар.

38

Черт возьми! (франц.).

39

Порыв, дуновение (франц.).

40

Крипта — подземное помещение со сводами.

41

Лондонский светский сезон проходит с мая по июль, когда королевский двор и высший свет находятся в Лондоне.

42

Искусственное озеро в Гайд-Парке.

43

Великое произведение (лат.).

44

Решительный, смертельный, сокрушительный удар (франц.).

45

Фешенебельный район лондонского Уэст-Энда.

46

Найтсбридж — фешенебельный район лондонского Уэст-Энда.

47

Эстуарий — устье реки, расширяющееся в сторону моря.

48

Платье с высокой талией.

49

Пепельного цвета (франц.).

50

Зд.: один на один (франц.).

51

Шеперд Маркет — торговый центр в районе фешенебельных кварталов Лондона, построенный в начале XVIII века Эдуардом Шепердом в стиле, напоминающем провинциальный городок.

52

Птицы из отряда поганок.

53

Находится в графстве Бакингемшир.

54

Старейший лондонский клуб консерваторов, основанный в 1693 году.

55

Чипсайд — улица в северной части Лондона, где в средние века находился главный рынок города.

56

Английский король (1603–1625 гг.).

57

Одна из девяти старейших престижных мужских привилегированных средних школ в Лондоне с очень высокой платой за образование. Основана в 1509 году.

58

Кенсингтонский дворец — один из королевских дворцов в Лондоне, где родилась королева Виктория (1819–1901); в настоящее время в нем живут некоторые члены королевской семьи. С 1951 г. часть здания отдана под музей истории Лондона.

59

Обюссон — город в центральной Франции, славящийся своими коврами.

60

Танец типа польки.

61

Гиббон Эдуард (1737–1794) — английский историк.

62

До свидания (франц.).

63

Мелбурн Уильям (1779–1848) — английский государственный деятель, премьер-министр (1834, 1835-41).

64

Рассел Джон (1792–1878) — английский государственный деятель, премьер-министр (1846–1852 и 1865–1866).

65

Ниобея — греческая царица, оскорбившая богиню Лето, за что четырнадцать ее детей были убиты у нее на глазах. От горя она превратилась в скалу, из которой постоянно льются слезы.

66

Марсала — десертное крепкое виноградное вино. Название происходит от итальянского города Марсала (Сицилия).

67

1811–1820 годы.

68

Посвящение (лат.).

69

На двоих (франц.).

Content

Деннис Робинс
Невеста рока
Книга первая

Часть I ИГРУШКА ДЛЯ БОГАТЫХ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Часть II НЕВЕСТА РОКА

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Примечания