Лесли Пирс

Камелия

Глава первая

1965, Рай, Сассекс

— Эй, мистер! — сказал мальчик полицейскому, дернув его за рукав. — В реке женщина!

Сержант Саймондз поставил чашку с чаем на барную стойку, посмотрел на рыжеволосого мальчика и добродушно улыбнулся.

— Плавает, катается на лодке или стирает? — уточнил он.

— Она мертвая, мистер. Она застряла в грязи!

Мальчику было не больше семи лет, на нем были рваные шорты и грязная футболка. Туфли тоже были в грязи, а в красном игрушечном ведерке извивались земляные черви.

По выражению его лица было понятно, что он не шутит. Мальчик тяжело дышал, а на маленьком веснушчатом носу выступили капельки пота.

— Где ты увидел это, малыш?

— Недалеко отсюда, — ответил мальчик, указывая на то место, где встречались реки Тилингэм и Брид и вместе текли в сторону порта Ротер и города Рай. — Я копал червей для рыбалки и вдруг увидел ее руки.

Было прекрасное августовское утро, туман рассеялся, обещая жаркий солнечный день. Еще не было семи часов — слишком раннее время для отдыхающих, которые нарушали тишину курортного города. Толпы туристов появятся только через несколько часов и будут бродить по тихим старинным улочкам.

Сержант Саймондз потрепал мальчика по голове.

— Иди домой и позавтракай, сынок. Предоставь это дело мне, я все проверю.

— Может быть, это заблудившаяся русалка? — предположил Альф, владелец закусочной. Он наклонился через прилавок, загорелое худое лицо расплылось в злорадной ухмылке. — Это хорошо повлияло бы на торговлю!

— Чего только не выдумают эти дети! — засмеялся Саймондз, глядя вслед мальчику, который побежал в сторону Виш Вард. — Там, наверное, всего-навсего прибитая к берегу деревяшка. Но я все же поброжу вокруг и посмотрю, что там такое.

Берту Саймондзу было тридцать шесть лет, он был самым известным полицейским города Рай. Мужчинам нравилось его чувство юмора и то, что он был отличным, быстрым боулером в местной крикетной команде. Дети любили его за то, что он проявлял к ним искренний интерес, и за то, что он не всегда сообщал родителям об их проделках, а только если был уверен, что нагоняй необходим. Что касается женщин, то им Саймондз просто нравился; он был приятен в общении и довольно красив — светлые волосы, глаза цвета морской волны, — от всего этого женские сердца таяли. Но сам Берт, похоже, не подозревал о том, какое впечатление производил на противоположный пол.

Люди ошибались, думая, что Саймондз простак. Такое мнение складывалось благодаря его дружелюбному отношению. Но на самом деле в округе Кента или Сассекса мало найдется таких настойчивых и умных, как Берт, полицейских с таким же количеством арестованных преступников на счету.

Саймондз не спеша прошелся по набережной, перешел через мост. Он наслаждался свежим прохладным воздухом. Через пару часов Хай-стрит будет забита. Берт любил Рай, но этот городок был слишком мал, чтобы справиться с толпами туристов, которые приезжали на лето.

На другом берегу реки не было дороги, только тропа за прачечной, поросшая густым кустарником и крапивой. Берт уже несколько раз обходил заброшенные сараи и перелазил через ограды. Но если он пойдет по проторенному пути вдоль дороги Нью-Винчелси, то, скорее всего, пропустит то, что увидел мальчик, что бы это ни было.

Берт взглянул на реку. Он в очередной раз понял, почему Рай привлекает так много туристов и художников. Саймондз смотрел на лодки, пришвартованные в порту, на высокое черное здание склада и на возвышающийся над ними город, почти не изменившийся со времен средневековья. Небольшие домики почти примыкали к обнесенным стеной холмам, в глаза бросались разноцветные терракотовые крыши и белые обшивочные доски, разукрашенные желтыми, голубыми, розовыми и зелеными полосками. И над всем этим высилось серое здание церкви.

Берт пошел дальше. Он улыбнулся, вспомнив другие «мертвые тела», о которых ему сообщали раньше. Первое «тело» было выброшенным манекеном, а второе — просто деревяшкой, на которую какой-то шутник нацепил старые ботинки. Двое маленьких мальчиков со всей серьезностью заверяли его, что видели, как мужчина закапывал ребеночка в болото. Когда они привели Берта на место преступления, там оказался мертвый кот. Но, несмотря на это, любую информацию надо было проверить. Каждое лето происходили несчастные случаи на лодках, иногда купающиеся недооценивали силу течения.

Прилив отошел. В лучах утреннего солнца блестела липкая грязь. Река превратилась в тонкий ручей, она текла по центру в сторону моря. Впереди было болото, которое казалось бесконечным. Вдали, на горизонте, виднелись только руины замка Чамбер Касл и пара коттеджей береговой охраны. Все болото было предоставлено овцам. Единственными звуками были печальные крики кроншнепов и чаек.

Заметив чаек возле устья реки Брид, Саймондз бросился бежать. Крики птиц и безумная суматоха впереди говорили о том, что в грязи что-то есть, если только это не утонувшая овца.

Но как только Берт приблизился к этому месту, он заметил синюшную плоть. Тело лежало на высоком треугольном берегу, между двумя речками, и отчетливо выделялось на фоне коричневой грязи. Четыре или пять чаек сидели на трупе, яростно разрывая его, а с неба стремительно, словно боевые самолеты, спускались другие птицы.

— Прочь, негодные! — закричал Берт, бросив в них камень. Когда чайки улетели, издавая сердитые крики из-за того, что пришлось оставить завтрак, Саймондз подошел поближе и ужаснулся от увиденного.

Мальчик был прав: это женщина. Берт догадывался, кто это, несмотря на то что она лежала лицом вниз и тело наполовину погрузилось в грязь. Изгиб ее бедер, круглый зад и длинные стройные ноги сразу выдавали ее.

— О нет, только не ты, Бонни, — прошептал Саймондз, сдерживая подступившую к горлу тошноту. — Только не это!

Он знал, что, прежде чем прикоснуться к ней, надо позвать на помощь. Но все же он заставил себя сделать это, чтобы чайки снова не напали на нее. Берт снял курточку на берегу и, спустившись с обрыва, стал медленно продвигаться вперед.

За все пятнадцать лет службы в полиции Берту пришлось пережить всевозможные чувства из-за этой женщины. Он восхищался ею, желал ее, но в последнее время в основном презирал и жалел. Когда он был юным констеблем, ее чувственная красота преследовала его во снах.

Но сейчас на ее бедрах и руках виднелись синяки, а когда еще одна чайка ринулась вниз пировать, Саймондз прогнал ее криком.

— Убирайтесь, вы, мерзкие птицы! Оставьте ее в покое! — завопил Берт. Его ноги все глубже погружались в грязь.

Звук машины, остановившейся на мосту возле устья, вернул Саймондза на землю. Он оглянулся и увидел, как полицейские Хиггинс и Ров перелазят через ограду. Вдруг Берт осознал, что его могло затянуть в грязь по пояс, тогда он не выбрался бы без веревки.

— Нам позвонили на станцию, — закричал Хиггинс. — Старик выгуливал собаку и что-то заметил. Мы на всякий случай привезли болотные сапоги. Кто бы это мог быть, не знаешь?

— Это Бонни Нортон, — отозвался Саймондз. Он пытался высвободить ноги и удержать равновесие. — Нам надо ее вытащить, пока не собралась толпа. Надевайте сапоги и тащите веревку и доски.

Это было отвратительно — вытаскивать такую красивую женщину за ноги. Тело, которое желали многие мужчины, бесстыдно обнажилось, когда грязь затянула ее платье. Кружевные трусики разорвались и стали грязными от речной воды, золотистая кожа была испачкана. Но когда полицейские перевернули ее, чтобы ухватиться понадежнее, из лифчика вывалилась грудь — белоснежная, с розовым соском, маленькая и прекрасная. Мужчины стыдливо отвели глаза.

Хиггинс очнулся первым и прикрыл ее одеялом.

— Как же ее занесло к реке?! — угрюмо спросил он.

Ров пожал плечами. Он был на несколько лет младше своих коллег и слыл суровым и бесчувственным человеком. Он не так давно жил в Рае и не знал, какой была Бонни раньше.

— Полагаю, напилась, как обычно, — проговорил он.

В двенадцать часов того же дня Берт Саймондз вышел из полицейского участка и закурил. Ему надо было побыть одному, чтобы собраться с мыслями.

Полицейский участок находился на площади Черч-сквер, прямо напротив приходской церкви — маленького здания из красного кирпича, построенного в викторианском стиле. Казалось, оно извинялось за дерзость находиться среди соседей родом из четырнадцатого и пятнадцатого столетий. Новый полицейский участок строился на Синк-порт-стрит, возле железнодорожного вокзала. Берт из соображений практичности был рад переезду, но все же знал, что будет скучать по мирному церковному дворику, по видам на болото с задней стороны здания и по тому, что участок находился в самом центре. Но сегодня он не думал об окружающей его красоте, как обычно это делал, останавливаясь здесь. Сейчас его мысли полностью были заняты Бонни.

За всю его карьеру не было драматичней момента, чем тот, когда он нашел ее тело. Сейчас предстояло рассказать о случившемся дочери Бонни.

Это было невыносимо. Рубашка Берта была мокрой от пота, а штаны прилипли к ногам, от них все еще пахло речной грязью.

— Как сказать такое пятнадцатилетней девочке? — вздохнул Берт.

Летом 1950 года Бонни вместе с мужем и дочерью переехала в Рай и поселилась в красивом доме на Мермайд-стрит. С первого же дня о ней заговорил весь город. Не только потому, что ей был двадцать один год и она была ослепительно красива, или потому, что у нее был солидный муж, который был намного старше ее и довольно богат (они сразу вызвали плотника, чтобы переделать дом), Бонни во всем была уникальна.

Она была воплощением перехода из строгих военных сороковых годов в пятидесятые. Ее светлые волосы сверкали, как у голливудских актрис, она носила яркие облегающие свитера, узкие юбки до середины икры и туфли на высоких каблуках. Ее упругий круглый зад, который соблазнительно раскачивался из стороны в сторону, когда она прогуливалась, катая ребенка в коляске, мог остановить движение на дороге. А когда она беззаботно рассказывала о том, что выступала в театрах Вест-Энда, ее пожилые соседи удивленно вздыхали. Были, конечно, и такие, которые не верили в то, что Бонни была танцовщицей, но все выяснилось, когда Бонни увлеклась любительским театром, — местные девушки, игравшие там, выглядели коровами по сравнению с ней. Дежурный отделения как-то описал ее в нескольких словах: «Я видел фотографии девочек, которых называют сексуальными кошечками, но пока я не встретил Бонни Нортон, то думал, что все это фотомонтаж».

Бонни казалась загадкой: она была одновременно и девушкой с обложки, и любящей женой и матерью. По крайней мере, так было в те времена. Мужчины завидовали Джону Нортону, а их жены относились к Бонни по-дружески и во всем ей подражали.

Когда Бонни впервые приехала в город, Берт как никто другой пристально и виновато ее рассматривал. Ему тоже был только двадцать один год, он был самым молодым констеблем в участке, скромным и довольно неуклюжим молодым парнем. Прошло несколько лет, прежде чем он осмелился с ней заговорить.

Однажды летом, когда Камелии было года три, Берт увидел ее на ступеньках дома на Мермайд-стрит. Девочка играла с куклами.

Она была странной, умной не по годам девочкой и при этом некрасивой, несмотря на то что ее мать была прекрасна. У Камелии были темные непослушные волосы и миндалевидные карие глаза. Берт догадывался, что ей одиноко, — он никогда не видел, чтобы она играла с другими детьми. В тот день он остановился поговорить с ней, и с тех пор эти беседы стали неотъемлемой частью его обходов. Камелия рассказывала, куда отправился ее отец, показывала Берту свои игрушки и книги, а Берт частенько приносил ей сладости.

Берт хорошо запомнил тот день, когда его впервые пригласили в дом Нортонов, наверное, потому, что тогда он впервые посмотрел на них как на семью. Был жаркий летний вечер, и он, как обычно, задержался дольше, чем положено, на Мермайд-стрит.

Камелия сидела на ступеньках дома. Она была в длинной розовой ночной рубашке, в руках держала куклу. Когда подошел Берт, на ее серьезном лице заиграла широкая улыбка.

— Папа вернулся, — сообщила она.

— Он сейчас дома? — Берт присел рядом с девочкой. Джон Нортон был известным ученым, он работал над проблемой очистки топлива, и ему приходилось часто ездить в командировки на Ближний Восток.

— Папа привез кое-что для кукольного домика. Хочешь посмотреть?

Из дома донесся смех. Берт догадался, что у Нортонов гости. Он уже начал придумывать отговорку, как вдруг на порог вышел Джон.

— Пора спать, Мелли, — сказал он, взяв девочку на руки.

В городе Джона Нортона называли «настоящим джентльменом». Он всегда носил безукоризненные костюмы, сшитые на заказ, и тщательно укладывал волосы. У него были аккуратные усы и низкий, но нежный голос. Он нравился многим женщинам и был похож на актера Рональда Колемана. Лицо Джона было худым, а выражение лица слишком серьезным, чтобы считать его красивым, но, несмотря на это, в нем было какое-то обаяние. При встрече с женщиной он приподнимал шляпу, всегда помнил имена людей и расспрашивал их о семьях. Местные торговцы никогда не требовали с него оплату по счетам. Он был вежлив с каждым, какое бы низкое положение ни занимал человек, его хорошо принимали в обществе, что было не принято по отношению к новым людям в городе.

— Это мистер Саймондз, мой друг, — проговорила Камелия, дергая отца за усы. — Можно ему пойти посмотреть на мой кукольный домик?

— Я много слышал о вас, мистер Саймондз, — произнес Джон и улыбнулся. — Рад наконец-то с вами встретиться. В доме как всегда много народу, но вы входите. Я уверен, что моя жена тоже будет рада вас видеть. Может быть, удастся отправить Камелию спать, когда она покажет вам свои сокровища.

Берт никогда раньше не был у них дома. Там все оказалось таким же идеальным, как он себе и представлял.

Внизу располагалась одна большая комната с паркетными дубовыми полами, толстыми узорными коврами и антикварной мебелью — так обычно и обустраивают свои дома богатые люди. Голосистые друзья Нортонов — элегантно одетые, с бокалами в руках — были незнакомы Берту. Было всего шесть пар. Когда Джон представил Саймондза, гости дружелюбно улыбнулись, но Берт почувствовал себя неловко. Бонни в другом конце комнаты зажигала длинные зеленые свечи на обеденном столе, накрытом для ужина: там было разложено столовое серебро, салфетки и расставлены цветы. Через открытые окна виднелся огороженный сад. Для Берта, который привык к столовым и придорожным закусочным, все это казалось кадром из фильма.

Бонни повернулась, чтобы поприветствовать его. Она неуверенно держалась на ногах, наверное, уже успела пропустить стаканчик-другой.

— Наконец-то мы познакомились с другом-полицейским нашей дочери! Мы и не предполагали, что им окажется такой молодой и симпатичный паренек, — сказала она. От ее слов Берт смутился и покраснел. — Надеюсь, Камелия не надоедала вам, мистер Саймондз. Она так похожа на меня: считает, что все должны ею восхищаться. Что-нибудь выпьете?

Для любого мужчины было невозможно не восхищаться Бонни Нортон, тем более если она выглядела так, как в тот вечер. На ней было легкое длинное голубое платье, подчеркивавшее золотистый загар на обнаженных руках. Волосы были собраны на затылке, несколько прядей выбились из-под шпильки и обвили ее шею и уши. Щеки Бонни пылали.

— Я на службе, — наконец выговорил Берт, поражаясь тому, как уверенно звучит его голос. Ходили слухи, что у Нортонов бывали только важные титулованные особы. — Я только посмотрю на кукольный домик Камелии и уйду — не хочу вам мешать.

Спальня Камелии была самой красивой из всех, которые видел Берт: белая кроватка с балдахином, на полках аккуратно расставлены куколки, медвежата и книжки, на полу толстый ковер, под окном мягкое кресло. Из окна виднелись крыши домов и болото за Винчелси.

Камелия побежала к кукольному домику, сделанному в георгианском стиле. Джон улыбнулся Берту.

— Я очень рад, что выпала возможность поблагодарить вас за внимание, которое вы уделяете Камелии, — сказал он с неподдельной искренностью в голосе. — Я часто бываю в разъездах, и мне очень приятно, что у нее есть друг, с которым она может поделиться.

— Камелия очень милый ребенок, — ответил Берт. Он сразу проникся симпатией к мистеру Нортону. — Вы знаете, она дни считает, когда ждет вашего возвращения!

— Пойдемте, мистер Саймондз, — нетерпеливо позвала его Камелия, приглашая к домику. — Вот что у меня здесь новое: пианино, за которым сидит женщина, и служанка с чайным подносом на колесиках.

Для такого простого человека, как Берт, это были не просто игрушки, а произведения искусства. Все было как в настоящем доме: маленькие обитые ситцем кресла, настольные лампы и даже тарелки с едой на столе.

Камелия взяла пианино и протянула его Берту. Должно быть, оно стоило целое состояние — это была миниатюрная копия настоящего инструмента.

— На нем даже можно играть, — проговорила благоговейно девочка, нажимая на клавиши маленьким пальчиком. — Папа дарит мне самые лучшие вещи в мире.

Вскоре после того вечера в доме у Нортонов Берт понял, что Бонни любила пококетничать. Она почувствовала, что он потерял из-за нее голову, и использовала это ради своей выгоды.

Она приглашала его на чай, а потом оказывалось, что она хотела подвинуть мебель или сделать что-нибудь еще. Берт не возражал и безропотно помогал ей, но она часто задавала ему вопросы о его личной жизни. Иногда ему казалось, что она только и ждет, когда он начнет за ней ухаживать. Однажды летним вечером, когда они пили чай в саду, Бонни сняла сарафан. Под ним оказалось очень маленькое бикини. Берт впервые увидел такое не на страницах газет.

— Ну? — спросила она, вызывающе надув губки, и, поправив волосы, приняла соблазнительную позу. — Мне идет?

Саймондз мгновенно возбудился. Бонни и в одежде выглядела обольстительно, но обнаженной она была просто восхитительна: тонкая талия, длинные стройные ноги и круглый зад, самый красивый в мире. Берт быстро допил чай и поспешно вышел, придумав при этом нелепую отговорку. В последующие дни он жалел о том, что не сказал ей хотя бы комплимент. Никому из своих коллег он не решался рассказать о растущей страсти к ней. Интендант Виллис был дружен с Джоном Нортоном. Берт знал, что если это дойдет до ушей Виллиса, то его выгонят с работы.

Когда Джон присоединился к крикетной команде, Берту стало еще больше не по себе. Джон больше не был абстрактной фигурой. Это был человек из крови и плоти, который искренне хотел влиться в общество. Берту нравилось чувство юмора Джона, его ум и полное отсутствие снобизма. Если бы не чувства к Бонни, они могли бы стать хорошими друзьями. Иногда после игры за кружкой пива Джон рассказывал о своей жене и дочке. Было ясно, как много они для него значат. Как-то он признался, что переехал в Рай из Сомерсета, потому что не хотел оставлять молодую жену одну в таком уединенном месте. Он понимал, что такой жизнелюбивой женщине, как Бонни, нужны люди, магазины, кино, суета. Он очень переживал из-за того, что так надолго приходится оставлять жену и дочь. Берт догадался, что Джон просит присматривать за семьей во время его отсутствия.

Берт изо всех сил старался видеть в Бонни только жену друга, но ему это не удавалось. По ночам он просыпался, стыдясь самого себя, когда в эротических снах ему являлась она. Его сердце бешено колотилось даже тогда, когда он видел ее вдалеке. Он всегда придумывал предлоги, чтобы лишний раз заглянуть на Мермайд-стрит.

Это была опасная страсть — она заводила в тупик. Но хуже было то, что Бонни прекрасно знала о чувствах Берта. Она пристально смотрела на него своими бирюзовыми глазами, соблазнительно надувала губки, словно созданные для поцелуя, и задерживала его руку в своей немного дольше положенного.

Были случаи, когда она заходила дальше в попытке соблазнить его: она застегивала перед ним подвязки, наклоняясь так низко, что был виден вырез на груди, а однажды она открыла ему дверь, завернутая в полотенце. Одна мысль не давала Берту покоя: почему она так играла с ним? У нее было все, о чем только могла мечтать женщина.

Прошло десять лет, прежде чем Берт нашел ответ на этот вопрос. Бонни Нортон была одной из тех женщин, которым необходимо иметь несколько обожателей, чтобы удовлетворить свое самолюбие. Если бы не смерть Джона, она, наверное, выросла бы из этих глупостей и наконец поняла, насколько ей повезло. Но Джон внезапно умер. В двадцать семь лет Бонни была слишком молодой для вдовства и слишком ветреной, чтобы одной справиться с воспитанием ребенка.

— Бедная Камелия, — пробормотал Берт. — Ты и так достаточно натерпелась!

Глава вторая

Август 1965

Сержант Саймондз подпрыгнул от неожиданности, когда сзади раздался голос Картер.

— О чем задумались, сержант? — спросила она. — Думаете, какую ставку сделать в игре?

Венди Картер уже несколько лет служила в полиции, но в Рае жила меньше года. Она была очень хорошим полицейским — сострадательной, умной, со сдержанным чувством юмора. Берт догадывался, что она далеко пойдет. Но она не знала историю семьи Нортонов и того, какую роль в ней играл Берт.

— Все не так просто, — ответил Саймондз, — я вспоминал, какой Бонни была когда-то. Надеюсь, мне не придется сообщать Мелли о случившемся.

Картер удивилась:

— Мелли? Я думала, что дочь Бонни зовут Камелия.

— Отец называл ее Мелли, — вздохнул Берт. — Он сейчас, наверное, перевернулся в гробу. Однажды он доверил мне свою жену и маленькую дочь. А я не очень-то хорошо справился со своей работой.

Картер краем глаза наблюдала за сержантом, когда они шли по Ист-стрит в сторону Хай-стрит. Берт Саймондз был таким мужчиной, за которого она хотела бы выйти замуж: сильным, надежным, добрым и ранимым. В тридцать шесть лет он был в самом расцвете сил: сильное мускулистое тело, выгоревшие на солнце волосы, которые были немного длиннее, чем положено. Не то чтобы красивое, но приятное лицо, на котором оставили свой отпечаток время и опыт, глаза серо-голубые, как море в пасмурный день. Она считала Сандру Саймондз счастливицей. Картер хотела бы оказаться с Бертом в постели.

Сама Картер слышала мало предложений от мужчин. Она была некрасивой коренастой двадцатидевятилетней девушкой с бесцветными волосами и носом картошкой. Чтобы подружиться с кем-либо, ей приходилось полагаться на свой ум и веселый характер, но эти качества не очень-то помогали ей в отношениях с мужчинами.

Бонни Нортон же стоило только поманить пальцем, и мужчины уже бежали к ней. Картер много раз видела эту женщину — в переполненном баре или гордо шествующей по Хай-стрит — и, как и многие, была очарована ею. Бонни была первой во всем. Она первой надела бикини в пятидесятых годах. Она была первой взрослой женщиной, которая стала крутить хулахуп. А недавно она стала первой женщиной «за тридцать», осмелившейся носить новые мини-юбки. Картер нравилась ее показная храбрость.

Возможно, позже, вечером, она узнает, было ли правдой все то, что говорили о Бонни Нортон. Без сомнения, ни одна тридцатишестилетняя женщина не успела бы сделать все то, что приписывали Бонни: разорвать контракт с Голливудом, выйти замуж за Джона Нортона, овдоветь шесть лет спустя и промотать полмиллиона. И еще совратить половину мужского населения, осушить несколько баров и, наконец, утопиться пьяной в реке! Зачем она выбрала для этого такую тихую заводь, как Рай, если на самом деле была такой, как о ней говорили?

Когда они подъехали к Роландз Бейкери, Берт почувствовал спазм в желудке: за прилавком он увидел Камелию. Накладывая пирожные, она разговаривала с покупателем. Каким-то образом контраст между этой некрасивой полной девушкой и ее прекрасной стройной матерью стал еще более заметен теперь, когда Бонни лежала в морге.

Камелия была высокой, примерно метр семьдесят, и весила килограммов восемьдесят. У нее было бледное лицо и темные миндалевидные глаза, красота которых терялась на фоне жирной кожи. Жидкие темно-каштановые волосы были неуклюже сколоты сзади обычной заколкой для волос, открывая широкий лоб. Белорозовый рабочий халат ее вовсе не украшал. Он был туго завязан и подчеркивал каждую линию ее тела.

Камелия широко улыбнулась, увидев Берта в дверях. Она всегда была ему рада. С самого детства она относилась к нему как к другу, но сегодня ее приветливость затронула сержанта до глубины души.

— Привет, мистер Саймондз. Что вы желаете сегодня? У нас прекрасные пироги с курятиной, только что из духовки.

Девушка искренне пыталась исправить репутацию матери. Она много работала, всегда была веселой и, по словам миссис Роландз, довольно честной. Это больше всего поражало жену пекаря.

— Ничего не надо, спасибо, — ответил Берт, покраснев. Только сейчас он подумал о том, как ему вызвать ее и поговорить наедине. — Миссис Роландз здесь?

Не успел он спросить, как из пекарни вышла Энид Роландз, вытирая о белый фартук руки, испачканные в муке. Ее внешность соответствовала ее работе. Энид была такой же круглой и пышной, как и ее булочки, лицо всегда сияло, а на голове развевались седые волнистые волосы.

— Привет, Берт, — сказала она, при этом ее маленькие глазки зажглись в предвкушении сплетен. — Что такое произошло утром на реке? Я уже такого наслушалась!..

Энид обожала сплетни. Она всегда знала мельчайшие детали всего, что происходило в городе. Берт подозревал, что она взяла к себе Камелию только ради того, чтобы побольше узнать о ее матери.

— Я вообще-то хотел поговорить с Камелией, — ответил он, понизив голос и взмолившись про себя о том, чтобы миссис Роландз догадалась, что дело очень деликатное. — Я могу ее забрать? Констебль Картер все объяснит.

Во взгляде Энид сразу же появилось подозрение. Она посмотрела на Камелию, наполнявшую коробку печеньем, потом вновь взглянула на Берта.

— Что она натворила? — прошипела миссис Роландз.

Берт поднес палец к губам и красноречиво посмотрел на нее.

Энид явно была в замешательстве, но все же она подошла к девушке и забрала коробку с печеньем из ее рук.

— Я сама закончу. Мистер Саймондз хочет поговорить с тобой. Можешь сделать себе перерыв и выйти во двор.

Было очевидно, что Камелия ни о чем не догадывалась. Она благодарно улыбалась Берту за то, что он освободил ее из душного магазина. Она повела его по ступенькам наверх, через большую Жаркую кухню, а затем через заднюю дверь во двор.

— Так приятно было оттуда выбраться, — вздохнула она, опускаясь на маленькую деревянную скамеечку в тени и обмахиваясь рукой. — Знаешь, сейчас уже почти тридцать градусов, а я работаю с семи утра.

Берт смотрел на Камелию, и его сердце переполняло сочувствие. Он знал, что в этом толстом теле заключена чистая, невинная душа. В Камелии чувствовалась выдержка, которую не смогли поколебать унижения, через которые ей пришлось пройти из-за матери. Стоит кому-то взяться за нее, помочь сбросить лишний вес, купить приличную одежду, и она будет в полном порядке. Она умная девочка с приятной улыбкой, умеет хорошо говорить. Все, что ей нужно, — это взять себя в руки.

— Неудивительно, что миссис Роландз не могла найти на лето работника в магазин, — рассмеялась Камелия, обнажая мелкие белоснежные зубы. — Я была так рада, что получила работу, что даже не задумалась над тем, почему больше нет желающих.

Берт привык к тому, что люди начинают нервничать, если он хочет с ними поговорить. В другое время он принял бы ее открытую манеру за подбадривание.

— Ты хорошо справляешься в магазине, — сказал Берт. Он хотел убедить Камелию в том, что ее взяли на работу не потому, что она была единственным претендентом. — Я уверен, что миссис Роландз наняла тебя, потому что знала, как усердно ты будешь работать.

Последовало молчание. Камелия обмахивалась, а Берт уставился на сложенные в стопку подносы для хлеба, ожидая, когда подойдет Картер и поможет ему.

— Зачем вы меня позвали, мистер Саймондз? — вдруг спросила Камелия.

Берт глубоко вздохнул. До этого ему приходилось сообщать о смерти только взрослым людям, и он не знал, что сказать.

— Это насчет твоей мамы.

Лицо девочки помрачнело. Выражение ее лица было таким же, как у матери трудного ребенка, ожидающей плохих новостей, как только упомянули его имя.

— Что она натворила на этот раз?

Берту захотелось позвать на помощь Картер. Она должна быть рядом с ним, чтобы успокоить так, как это умеют только женщины. Но он догадывался, что она специально не выходит из магазина, думая, что он сам сможет рассказать о случившемся деликатнее, чем это сделали бы они вдвоем.

Берт поднялся со скамейки, присел на корточки перед Камелией и взял ее руки в свои.

— Мне очень жаль, Мелли, — произнес он. — Мне нелегко говорить тебе об этом, но я скажу прямо. — Он замолчал, во рту пересохло, в животе все сжалось. — Дорогая, твоя мама мертва. Мне очень жаль.

Сначала не последовало никакой реакции. На большом круглом лице Камелии ничего не отразилось, оно было таким же мягким, как одна из булочек в витрине магазина.

— Не может быть. Она в Лондоне. — Камелия наклонила голову и посмотрела ему в глаза, а потом опустила взгляд на руки, которые ее держали.

— Она умерла здесь, в Рае, — сказал Берт, стараясь выговорить все на одном дыхании. — Она утонула в реке, рано утром.

К удивлению Берта девушка рассмеялась, ее двойной подбородок при этом задрожал.

— Не говорите глупостей, мистер Саймондз, — сказала она, улыбаясь во все тридцать два зуба. — Вы нашли кого-то другого. Мама и близко к реке не подходила. Она в Лондоне.

Берт слышал о том, что люди могут отрицать то, что им неприятно слышать. Но он не ожидал этого от Камелии.

— Мелли, я сам ее вытащил. Ты считаешь, что я недостаточно хорошо ее знаю для того, чтобы опознать?

Ответом на его слова была тишина. Камелия не произнесла ни слова, она даже не пошевелилась. Ее глаза, не мигая, уставились куда-то в пространство над головой Берта. Он надеялся, что она вспоминает их крепкую дружбу, те времена, когда она была маленькой девочкой, матчи в крикет, когда они с Бонни приходили посмотреть на игру Берта и Джона. Но Камелия, скорее всего, вспоминала, как ее пьяная мать флиртовала с ним или тот случай, когда Берту пришлось прибегнуть к официальным службам, что бы заставить Бонни выключить громкую музыку. Он так ждал, что Камелия скажет что-нибудь, все равно что. Он не знал, осознала ли она произошедшее.

Затем ее лицо задрожало. Сначала искривился рот, потом закрылись глаза и по щекам покатились слезы. Берт наблюдал, как они, словно бриллианты, скатывались по сальным щекам.

— Кто это сделал? — выдавила она из себя. — Кто это сделал?

Берт ничего не ответил, он просто обнял ее, прижал к своей груди в надежде, что сможет найти правильные слова.

— Мы не думаем, что в этом кто-то замешан, — прошептал он в ее волосы. — Мы думаем, что она сама прыгнула, потому что была несчастна. Никто не мог сделать такое, ее никто не заставлял.

— Ты ошибаешься! — воскликнула девушка, отстранившись и яростно закачав головой. — Мама была счастлива, когда отправлялась в Лондон, и она боялась воды. Она никогда не прыгнула бы в реку, ни за что.

Бонни любила рассказывать о том, как в детстве она чуть не утонула. Берт и сам слышал от нее эту историю. Он представлял себе широкую, покрытую льдом реку в Сассексе и героическое спасение ее юным возлюбленным. Берт сообщил о боязни воды коронеру и о том, что Бонни не могла покончить с жизнью таким образом. Но тот не согласился с Саймондзом, объяснив, что Бонни находилась в подавленном состоянии.

— Иногда люди поступают не так, как обычно, — повторил Берт слова коронера. Он услышал, как Картер вышла через кухонную дверь, но не обернулся к ней. — Иногда маленькие неудачи сливаются в одну большую проблему, с которой ничего нельзя поделать.

Камелия прижалась к нему и плакала на его груди, а Берт просто держал ее, жестами давая понять Картер, чтобы та рассказала то, что он не успел.

Берт вздрогнул, когда Картер выпалила все, что им было известно. Установили, что смерть Бонни наступила в два часа ночи, когда был сильный прилив. Ее сумочка и туфли были найдены под кустом на берегу. Камелия никак не отреагировала на то, что ей надо будет пойти в морг и опознать маму. Но когда Картер упомянула о вскрытии, девушка выпрямилась и ее глаза увеличились от ужаса.

— Вы имеете в виду разрезать ее? Это невозможно!

— Но по-другому нельзя. — Картер подошла ближе и нежно коснулась плеча девушки. — Понимаешь, надо исследовать ее на наркотики, алкоголь, на все, что могло бы хоть как-то рассказать нам о случившемся.

Держа Камелию в своих объятиях, Берт разделял ее горе. Для него Бонни была такой же частью жизни города Рай, как и старинные чайные, тюрьма Наполеона и залив. Возможно, завтра он разозлится на нее из-за того, что она не подумала о том, какую рану нанесет Камелии ее смерть, но сегодня он просто успокаивал милого взволнованного друга.

Позже Картер принесла им чай. Миссис Роландз то и дело выглядывала из-за двери, желая произнести слова утешения, но она, как и Берт, не могла подобрать нужные выражения.

— У тебя есть подруга, с которой ты хотела бы побыть? — спросила Картер. Ей было жарко, на белой рубашке проступили пятна от пота, а короткие волосы прилипли ко лбу. — Я могла бы позвонить и вызвать для тебя кого-нибудь.

Камелия выпрямилась, вытерла глаза тыльной стороной кисти и взглянула в глаза Картер, у которой были искренние намерения.

— У меня нет друзей, — сказала она, взгляд ее темных глаз стал тяжелым. — Разве вы не знаете? Я как прокаженная, мама об этом позаботилась.

Берт мгновенно забыл все хорошее, что было связано с Бонни.

— Я хотела бы побыть одна некоторое время, если вы не возражаете, — попросила Камелия. — Я имею в виду, до опознания.

Берт кивнул. Он хотел предложить сходить в морг завтра утром, но, похоже, Камелия решила пережить весь ужас за один день.

— Я зайду за тобой через полчаса, — произнес Саймондз, вставая. Затем повернулся и пошел, уводя за собой Картер.

Когда Камелия осталась одна, она прислонилась к стене и закрыла глаза, вспоминая тот день, когда ей сообщили о смерти отца. Это произошло 14 марта 1956 года. Тогда ей было шесть лет, и в тот день ее безопасный, предсказуемый мир стал разваливаться на части.

Несмотря на то что утро было особенно холодным и ветреным, все шло как обычно. В кухне она позавтракала кашей и вареным яйцом, а пока она ела, мама заплела ей косы и повязала ленточки.

Тогда Камелия очень гордилась своей матерью. Многие люди сравнивали Бонни с Мэрилин Монро из-за ее густых светлых волос, облегающих юбок и свитеров. Камелия считала, что ее мама намного красивее, чем Мэрилин. Даже в восемь утра на ней был розовый шерстяной костюм, туфли на высоких каблуках, а волосы были аккуратно уложены.

— Надеюсь, этот ветер утихнет до завтра, — произнесла Бонни, завязывая вторую ленточку. — Папа не очень хорошо плавает.

Джон Нортон был в Брюсселе на собрании по поводу беспокойств в Египте. Поговаривали, что это могло привести к закрытию Суэцкого канала. Из-за этого нефтяные танкеры оказались бы в ловушке. В понедельник утром Джон отправился на пароме в Дувр. Предполагалось, что он вернется в пятницу.

— Как бы мне хотелось, чтобы папочка не уезжал так часто, — мечтательно сказала Камелия. — Как бы я хотела, чтобы он каждый вечер приходил домой.

Бонни улыбнулась и нежно погладила дочку по голове. Она была уверена, что проблема на Ближнем Востоке была всего лишь бурей в стакане воды. Но Джон боялся, что это закончится войной, из-за чего несколько недель не находил себе места. Бонни подумала, что дочь заразилась волнением отца и поэтому так заговорила.

— Он вернется на выходные и, если погода улучшится, сходит с тобой на болото посмотреть на новорожденных ягнят. Я уверена, что папа тоже хотел бы быть с нами каждый вечер, но так он зарабатывает деньги, дорогая. Он очень важный человек.

Когда Камелия дошла до конца Мермайд-стрит, то оглянулась и увидела, что Бонни все еще стоит в дверях, чтобы помахать ей на прощание. Камелия помахала в ответ и медленно продолжила свой путь. Магазины только начали открываться, мистер Банкворс из бакалейной лавки поприветствовал ее и крикнул, чтобы она держала шляпку, а мистер Саймондз, ее друг-полицейский, проехал мимо на велосипеде и посигналил в звонок.

Днем ветер усилился. В классной комнате дрожали стекла. Они выучили таблицу умножения и теперь писали диктант. Мисс Греди задала выучить еще десять слов на завтра и предупредила:

— Горе тому, кто не сможет произнести эти слова по буквам.

Камелия удивилась, когда не увидела маму у ворот, где та обычно ждала ее в половине четвертого. Бонни почти всегда ее встречала, а иногда они даже ходили в чайную «Норас», чтобы попить чаю с пончиками. Камелия не расстроилась — теперь она могла заглянуть в кафе «Вулворс». Бонни не очень нравилось в «Вулворс», она говорила, что там «пахнет деревянным полом», но Камелия не обращала на это внимания. Ей нравилось смотреть на сладости, на лимонадную пудру в стеклянных коробочках, на то, как работники взвешивают сладости в целлофановых пакетиках. Она хотела бы работать там, когда вырастет, хотя папа всегда смеялся, когда она говорила об этом: он считал, что она может поставить перед собой более высокую цель.

Около четырех Камелия шла по Мермайд-стрит и напевала песню Алмы Коган «Никогда не танцуй танго с эскимосом». Она услышала эту песню в «Вулворс» и теперь хотела выучить слова, чтобы спеть папочке, когда тот вернется из Бельгии.

Камелия удивилась, увидев интенданта Виллиса. Он был другом родителей и иногда заходил с женой на ужин, но девочка никогда раньше не видела его в форме полицейского. Он был крупного телосложения, с красным, словно обветренным лицом. Сегодня он казался еще больше — просто заполнил собой маленькую прихожую.

— Здравствуйте, мистер Виллис, — сказала Камелия, бросив рюкзак на пол. — Где мама? — И, не дожидаясь ответа, проскользнула мимо него в гостиную.

Но увидев маму, девочка сразу поняла, что что-то случилось. Бонни сидела в кресле, опустив худенькие плечи, и неподвижно смотрела на огонь. Она даже не повернула головы, когда дочь вошла в комнату. Рядом с Бонни сидела молодая женщина-полицейский с рыжими взъерошенными волосами. Она сразу вскочила, ее лицо зарделось, словно от стыда.

— Мамочка! Что случилось? — спросила Камелия, подбежав к матери. Ее напугало опухшее от слез лицо Бонни и заплаканные глаза. — Почему здесь полиция?

Последовала тяжелая пауза. Камелия слышала тиканье старых дедушкиных часов и треск углей в камине. Она поняла, что трое взрослых были так поражены чем-то, что ее появление застало их врасплох.

— Мамочка, — Камелия внезапно почувствовала, что продрогла до самых костей, — скажи мне!

— О, дорогая! Папа, — произнесла Бонни странным, натянутым голосом и вдруг заплакала, схватив Камелию в объятия и так сильно сжав ее, что та едва могла дышать.

О произошедшем несчастье рассказал мистер Виллис. Он присел перед девочкой на корточки и сказал, что в Брюсселе у отца случился сердечный приступ.

— Но когда же он вернется домой? — спросила Камелия, так ничего и не поняв. Она смотрела то на красное лицо мистера Виллиса, то на белое лицо его напарницы, то на свою заплаканную мать. — Он ведь вернется домой?

Большая мужская рука опустилась на ее плечо. Она была очень тяжелой, а всегда веселое лицо полицейского осунулось.

— Боюсь, он больше никогда не вернется домой, милая, — проговорил мистер Виллис печально. — Понимаешь, он умер от сердечного приступа. Папа теперь будет жить с Иисусом.

Позже, ночью, Камелия лежала рядом с матерью и пыталась понять все, что услышала и увидела за последние шесть-семь часов. Это было похоже на кошмарный сон, но Камелия знала, что не спит. К ним заходил доктор Негус. Он дал матери какие-то таблетки, после которых она перестала плакать и наконец заснула. Миссис Тулли, уборщица, спала на кровати Камелии, а завтра должна была приехать бабушка, чтобы заботиться о них. Несмотря на то что в большой кровати было тепло и уютно, а тело матери действовало успокаивающе, Камелия все же не могла уснуть.

На Мермайд-стрит ярко горели фонари, и Камелия могла хорошо рассмотреть комнату родителей. Зеркальные дверцы шкафа отражали свет с улицы, на столике стояли бутылочки духов, которые собирала Бонни, а белое неглиже, висевшее сзади на двери, походило на привидение. Для Камелии эта комната была храмом, тут отражались интересы ее родителей: книги отца, коробочка с запонками стояли с его стороны кровати, с маминой стороны находился крем для рук и лак для ногтей. Даже кровать пахла ими. На подушке отца сохранился запах его пенки для волос, а на маминой — аромат ее духов. На выходных Камелия всегда приходила к ним по утрам. За чашкой чая они обсуждали дела, которые необходимо было сделать, места, которые хотели посетить. Но сейчас Камелия лежала, вдыхая запах отца, и в голове у нее крутились обрывки фраз, сказанные взрослыми днем. Вдруг она поняла, что все, что еще этим утром казалось таким постоянным и надежным, исчезло навсегда.

Спустя четыре недели после похорон отца Камелия сидела внизу, рисовала карандашами и вдруг услышала, как мама и бабушка ругались в спальне. Камелия не хотела этого слышать, но ничего не могла поделать — их голоса заполнили маленький дом.

— Я не потерплю, чтобы ты говорила со мной в таком тоне, — сказала бабушка. Голос ее дрожал, как будто она плакала. — Я приехала сюда, чтобы помочь тебе, но я смогу это сделать, только если ты будешь содействовать мне в этом.

— Убирайся обратно в Лондон, — кричала на нее Бонни. — Ты то и дело критикуешь меня и суетишься. Я пытаюсь вернуться к нормальной жизни, но ты не позволяешь мне.

— Ты не можешь выйти из дома в розовом платье, слишком мало времени прошло с тех пор, как ты овдовела, — заметила бабушка. — Что подумают люди?

— Мне все равно, что они подумают. — Бонни еще больше повысила голос. — Мне надоело выглядеть как старая ведьма, мне надоело, что ты постоянно рядом: убираешь, стираешь, моешь и надоедаешь своим кудахтаньем. Мне все надоело!

Камелия заплакала. Она начинала осознавать, что без отца все будет по-другому. Но девочка все же не понимала, почему мама так грубо разговаривает с бабушкой, которая все делала для того, чтобы им стало хоть немного легче. Она убирала, готовила, отводила Камелию на качели в Салтс, провожала в школу, по вечерам учила вязать и шить. Бабушка была немного суетливой, но доброй и любящей.

До смерти отца слово «бабушка» для Камелии было всего лишь именем незнакомого человека, который присылал ей свитера ручной вязки и красиво одетых кукол на дни рождения и Рождество. По непонятным причинам раньше, насколько Камелия помнила, бабушка их не навещала. Она приехала только тогда, когда умер ее зять. Но сейчас, когда Камелия узнала, кто эта пожилая женщина, ей не хотелось, чтобы она уезжала.

— Я уеду, если ты этого хочешь, — сказала бабушка, повысив голос так, как будто теряла терпение. — Мне никогда тебя не понять, Бонни. Я отдала тебе все, никогда не думала о себе. А ты не более чем эгоистичная, жестокая шлюха. И ты плачешь не по Джону, ты оплакиваешь себя. Тебе надо упасть на колени перед Господом и благодарить Его за те чудесные годы, что он дал тебе, за Камелию и прекрасный дом. Что у меня было, когда умер Арнольд? Муниципальный дом, дочь, которая не могла обо мне заботиться, и пенсия вдовы. Но я не жаловалась, хотя мне не хватало Арнольда и по сей день не хватает.

Ссора наконец прекратилась, но бабушка спустилась только через десять минут. Она припудрила лицо, но глаза оставались опухшими. Она улыбнулась Камелии, которая сидела на канапе. Бабушка пыталась вести себя как обычно, но ей все же не удалось обмануть сообразительную шестилетнюю малышку.

— Не уходи, бабушка, — упрашивала ее Камелия. — Так хорошо, что ты с нами.

— Мне надо идти, милая. — Бабушка села на канапе и взяла внучку на колени. — Маме будет лучше, если я уеду. Она больше ничего не хочет слышать, а я не могу ничего поделать.

Камелия не нашла что возразить. Она просто свернулась калачиком на руках у бабушки. Ей так хотелось подобрать нужные слова и сказать что-то этим взрослым женщинам, чтобы все исправить.

— Как же мы будем без тебя? — спросила Камелия. Совсем недавно мать лежала в кровати целыми днями, даже сейчас она все предоставила бабушке. — Мама опять будет готовить еду и ходить по магазинам?

— Я уверена, что так и будет, — сказала бабушка сквозь слезы. — Она ведь обязана, разве не так?

— Я так скучаю по папочке, — выпалила Камелия. Она знала, что если скажет такие слова матери, то только разозлит ее еще больше. — Неужели всегда будет вот так?

Она хотела спросить, заполнится ли когда-нибудь огромная пустота в душе? Настанет ли когда-нибудь такой вечер, когда она не будет вспоминать, как отец читал ей сказку на ночь? Или выходной, когда она сможет не думать о том, как они гуляли по болоту. Мама никогда не интересовалась ее делами в школе, ее друзьями, даже мыслями, в отличие от папы. Камелия старалась не думать о таких вещах, но не могла ничего с собой поделать.

— Тебе станет легче, — спокойно проговорила бабушка. — Я не обещаю, что ты забудешь обо всем, — воспоминания об отце останутся в твоем сердце, потому что они тебе дороги. Но скоро ты обнаружишь, что тебе уже не так больно.

— Ты была такой же, как мама, когда умер дедушка? — спросила Камелия.

— Нет, я приняла это спокойно, — осторожно ответила Дорис. — Но дедушке было тогда семьдесят лет, и я знала, что он не может жить вечно. С мамой все по-другому. Ей всего двадцать семь, она думала, что они с Джоном еще долго будут жить вместе.

Камелия хотела расспросить бабушку о многом, например о том, почему мама больше не заботится о ней? Почему она хотела надеть розовое платье вместо черного? И почему Бонни так не любила свою мать? Но Камелия решила промолчать и не задавать вопросы, которые крутились у нее в голове.

— Ты приедешь ко мне еще когда-нибудь? — вместо этого спросила она.

Дорис снова засомневалась. Она знала, что сядет в первый поезд до Рая, если понадобится Бонни, несмотря на все, что было сказано. Но шестое чувство подсказывало ей, что дочь хочет оборвать все связи с прошлым из-за того горя, которое переживала.

— Я приеду, если буду вам нужна, — тихо сказала бабушка. — Может быть, мама отпустит тебя ко мне на праздники. Пиши мне, моя маленькая. Всегда помни, что я твоя бабушка и люблю тебя.

Слезы опять потекли из глаз, когда Камелия вспомнила о смерти отца. Она вытерла их краем халата и взглянула на небо. Но на этот раз в ее голове промелькнули еще более постыдные воспоминания.

После смерти отца прошло пять лет. В феврале 1961 года, в пятницу ночью, Камелия проснулась от песни Джонни Кидда «Давайте будем двигаться». Музыка играла не просто громко, она была оглушающей. Включив свет, Камелия увидела, что было десять минут второго. Ей стало интересно: будет ли это продолжаться до тех пор, пока соседи не вызовут полицию.

Если бы не фотография возле кровати, Камелия, наверное, решила бы, что выдумала спокойные, тихие дни раннего детства, чтобы успокоить себя.

Но рядом стояла черно-белая фотография, на которой вся их семья была вместе. Камелии исполнилось пять лет, когда был сделан этот снимок. Она была в вельветовом нарядном платьице, на маме был сейчас уже не модный приталенный костюм, волосы были намного короче, чем сейчас. Папа в темном костюме стоял позади них.

Камелия заметила, что уже тогда она была полной, но выглядела милой и очень серьезной. А сейчас она была толстой, очень толстой, а темные глаза походили на щели, словно прятались в складках отекшего лица. Джон Нортон был мертв. Маленькая милая Камелия стала толстой громадиной. А мать больше не походила на прежнюю Бонни.

Даже счастливые дни в коллегиальной школе закончились в декабре, за два дня до одиннадцатилетия Камелии.

Бонни жаловалась, что из-за того, что Камелия могла не сдать экзамен, учительница посоветовала с нового года перевести ее в государственную младшую школу, а затем, в сентябре, в старшую школу. Но это была жалкая ложь. Камелия входила в пятерку лучших учеников класса, и мисс Греди всегда говорила, что она достаточно умна, чтобы получить стипендию в одной из лучших женских школ.

Камелия выключила свет и спрятала голову под подушку, чтобы не слышать музыки. Ей не надо было спускаться, чтобы узнать, что происходит внизу. Девочка легко могла представить себе, что происходит в гостиной: она уже много раз это видела. Бонни всегда была в центре. Длинные волосы она завязала в высокий хвост. На ней было одно из платьев с расклешенной юбкой, талия перехвачена широким поясом так туго, что, казалось, можно ее обхватить двумя пальцами. Под платьем был многослойный подъюбник из тонкой бело-розовой сетки. Скорее всего, она танцует с кем-то, возможно, с тем ужасным мужчиной-пижоном в длинном красном пиджаке и тонком галстуке. Если, конечно, она не выставила его за дверь. Другие мужчины жадно смотрят на ноги Бонни, стараясь увидеть верх ее чулочков, когда она вертится.

Для Камелии оставалось загадкой, кто все эти мужчины, которые приходили к ним в дом поздно вечером. Она знала, что они всегда превосходили по количеству женщин, которые бывали на таких спонтанных вечеринках. У Бонни больше не было подруг. Тети Пэт, Бэбз, Фрэда и Джанис исчезли так же, как и горячие домашние блюда, выглаженные школьные блузки, помощь с домашним заданием и совместные вечера у телевизора.

В течение года или двух после смерти Джона старые друзья заглядывали на чашку чая или просто поболтать. Интендант Виллис, дантист мистер Декстер, владелец гостиницы «Мермайд Инн» Малкольм Фразер… Они приходили одни, как будто у них не было жен. Но в конце концов и они перестали заходить. Камелии казалось, что ей приснилось то время, когда стол был украшен накрахмаленными салфетками, цветами и свечами, а мама когда-то проводила целый день в кухне, готовя обед для гостей.

Наверное, Камелия опять уснула, потому что когда она проснулась, музыка умолкла и в доме снова стало тихо, за исключением какого-то стука.

Она прислушалась, пытаясь определить, откуда идет звук. Было похоже на стук ветки о стекло. Стук раздавался не в ее окно и не в мамино, так как их окна выходили на улицу, где не было деревьев. Камелия прислушалась: стук становился все настойчивее. Это озадачило ее. Она вылезла из постели и вышла на лестницу.

Их дому было больше трехсот лет, комнаты в нем находились на разных уровнях. Комната Камелии находилась рядом с ванной, через пару ступенек наверх был небольшой проход и выше комната ее матери, которая занимала переднюю половину дома. Рядом с закрытой дверью была очень узкая лестница, которая вела к двум комнатам для гостей на чердаке. Камелия догадалась, что стук доносился оттуда. В доме постоянно раздавались непонятные звуки, шумели трубы, скрипели доски. Она решила, что, скорее всего, одно из окон на чердаке открылось и стучало от ветра.

Но как только Камелия ступила на лестницу, ведущую на чердак, то услышала еще один звук и резко остановилась. Звук был похож на хрюканье свиньи и раздавался одновременно со стуком!

Первым движением Камелии было вбежать в комнату матери. Но как только она повернула ручку, то сразу поняла, что шум шел из комнаты Бонни и то, что это был за шум. Камелия потрясенно застыла на месте и не могла пошевелиться.

У нее были незначительные знания о сексе. Она знала, что надо обняться особым образом, чтобы получился ребенок, и что нельзя делать этого, если ты не замужем. Она слышала, как мальчишки на игровой площадке ругались неприличными словами, и сейчас догадалась: она услышала то, что обозначалось словом «трахаться».

Девочка стояла и думала, стоит ли ей ворваться и остановить мужчину, который издевается над мамой. Но потом, сквозь хрюканье, она услышала голос Бонни:

— Сильнее, давай сильнее. Мне так нравится!

Камелию бросило в жар, как будто кто-то открыл перед ней печную заслонку. Она отступила и прикрыла рот рукой, опасаясь, что ее может стошнить.

Девочка вернулась в комнату и забралась обратно в постель. Внезапно все, что так беспокоило ее все эти годы, прояснилось. Камелия поняла, почему старые друзья перестали заходить, почему соседи шептались, когда они с матерью шли по улице. Теперь были понятны странные взгляды, которые бросали мужчины на ее мать, и то, почему старые друзья из коллегиальной школы перестали приглашать Камелию поиграть. Теперь она понимала, почему тот ужасный мальчишка в школе назвал ее мать шлюхой.

С той ночи жизнь становилась только хуже. Каждую неделю Бонни покупала себе дорогие модные наряды, а Камелия ходила в старых платьях, из которых давно уже выросла. Вечеринки стали проводиться чаще, они были еще громче. Грубые пьяные мужчины топали по ступенькам и часто врывались в комнату Камелии, думая, что это ванная. Бонни уже не скрывала, что мужчины оставались у нее на ночь. В спальне стоял запах их пота, на простынях, которые менялись все реже, были пятна, а на красивых коврах виднелись следы от сигарет и от пива. Днем Бонни тоже частенько была пьяной. Иногда, возвращаясь из школы, Камелия находила мать в бессознательном состоянии на канапе. Бонни больше не занималась домашними делами, единственной едой в доме был хлеб с джемом. Камелия съедала невкусный обед в школе, по дороге домой покупала в булочной пару черствых булочек, а потом Бонни посылала ее за чипсами.

Часто по выходным девочка оставалась совсем одна. Мама оставляла ей на столе десять шиллингов на питание. Но стоило Бонни войти в дверь воскресным вечером с мягкой игрушкой в руках, попросить прощения и пообещать, что такое больше не повторится, как дочь ей все прощала.

Но не прощали соседи. Больше не было вежливых просьб сделать музыку потише. Теперь они истерично кричали у двери, стучали в окна, вешали на двери злобные оскорбительные записки. Иногда это были предупреждения о легальной расправе, иногда в них угрожали жизни Бонни, но она только смеялась и бросала их в камин. Она говорила, что все соседи ограниченные и завистливые люди и что скоро они с Камелией уедут.

Две недели спустя, перед Рождеством 1962 года, Камелия, вернувшись из школы, обнаружила, что ее кукольный домик пропал.

У девочки появилось какое-то дурное предчувствие, когда она посмотрела на пустое место, где еще утром стоял домик. Она поняла, что вот-вот случится что-то плохое. Несколько недель Бонни была мрачной и угрюмой, она ничего не говорила по поводу Рождества или украшения дома. Вот уже три недели у них не было вечеринок.

Камелия спустилась вниз. За лето она еще больше потолстела и уже не могла бегать. Она не нравилась себе, но больше всего она ненавидела свое тело. Ей недавно исполнилось двенадцать, а объем ее бедер был уже больше ста сантиметров. Весила Камелия почти шестьдесят килограммов.

— Где мой кукольный домик? — спросила она.

Бонни сидела в кресле, курила и читала напечатанное на машинке письмо. Впервые она была без макияжа, даже волосы выглядели так, как будто их совсем не причесывали. На розовом костюме спереди красовалось пятно.

— Я продала его, — ответила Бонни, даже не взглянув на дочь.

— Ты продала его! — воскликнула Камелия. Она не верила своим ушам. — Ты не могла этого сделать! Скажи, что ты шутишь!

— Делать мне больше нечего, — выпалила Бонни. Она положила письмо и подняла глаза на дочь. — Ну, перестань, милая! Ты уже взрослая для кукольного домика, а мне нужны деньги.

— Но его же купил папа! — глаза Камелии наполнились слезами. — Это все, что у меня осталось от него! Как ты могла?

— Если бы ты на самом деле понимала, в каком мы ужасном положении, то не говорила бы так, — защищалась Бонни.

Только сейчас Камелия заметила, что Бонни уже не выглядела такой красивой, как обычно. Под глазами были темные круги, кожа казалась серой, а вокруг глаз и рта виднелись тоненькие морщинки.

— Почему ты не взяла деньги в банке, если тебе что-то понадобилось? — спросила Камелия.

Бонни посмотрела в заплаканные глаза дочери, полные упрека, и вздохнула. Она понимала, что ей не следовало продавать домик, не спросив разрешения. Но Бонни была в отчаянии, и у нее не было другого выхода. Иногда она забывала о том, что Камелия была все еще ребенком. Девочка многое схватывала на лету, но явно не понимала, в какой ситуации они оказались.

— В банке больше нет денег, дорогая, — сказала Бонни мягко. — Думаю, пришло время кое-что тебе объяснить.

Камелия села рядом на канапе и с отчаянием слушала о том, что у них не только закончились деньги, но они были в таком большом долгу, что у них заберут дом.

— Вот почему тебе пришлось уйти из коллегиальной школы, — закончила Бонни. — Понимаешь, папочка не оставил мне достаточно денег. Я старалась экономить, но больше ничего нет.

— Что же мы будем делать? — спросила Камелия сквозь слезы. Она хотела напомнить матери, что на прошлой неделе та купила себе еще одно платье и пару новых пластинок. Но даже несмотря на свое горе девочка видела, что Бонни вот-вот расплачется, а Камелия не могла этого видеть.

— Я нашла небольшой домик на Фишмаркет-стрит, — сказала Бонни, брезгливо сморщив свой маленький носик. — Боюсь, он не очень красив, но это все, что я смогла найти. Я устроюсь на работу, и мы с тобой хорошо заживем.

Камелия снова всхлипнула. Она была толстой и некрасивой, у нее не было ни одного друга, в школе все смеялись над ней и говорили гадости о ее матери. Кукольный домик и вся маленькая мебель, которую купил папа, исчезли — перешли к двум девочкам, которые так никогда и не поймут, насколько был дорог этот домик прежней хозяйке. И в довершение всего ей придется выселиться из дома, который она так любила.

— Прости, милая. — Бонни притянула к себе дочку и обняла ее, окутав ароматом духов «Джой». — Я была тебе не очень хорошей матерью, верно? Я эгоистка, лентяйка и транжира. Но я так люблю тебя!

Камелия снова вытерла глаза и встала со скамейки. Даже после всего, через что ей пришлось пройти из-за Бонни: мужчин, пьянство, растранжиривание денег и безразличие, она все еще любила свою мать. Соседи и городские сплетники будут, наверное, помнить о Бонни только плохое. Но у Камелии было несколько прекрасных воспоминаний, которые сейчас казались особенно дорогими: пикники летом, походы в лондонский зоопарк. О том, как они смеялись друг над другом в комнате смеха в Гастингсе и бегали по песчаным дюнам в Камбер-Сандз. В душе Бонни оставалась ребенком, она всегда была готова рассмеяться или пошалить. Они были мать и дочь, но в первую очередь они были лучшими друзьями.

Глава третья

— Берт ждет тебя в машине, милая, — сказала Энид Роландз, когда Камелия вышла из туалета. На девушке была плотная синяя юбка и белая блузка. Энид взяла влажное полотенце и еще раз вытерла ее лицо. — Я сказала ему, чтобы потом он привез тебя сюда. Наверху у нас есть небольшая, но очень уютная комната. Тебе сейчас нельзя оставаться одной.

Камелия поблагодарила миссис Роландз. До этого момента она даже не подумала о том, где будет спать сегодня или завтра. После смерти Бонни у Камелии больше не было своего дома.

Мистер Саймондз почти ничего не сказал по дороге в Гастингс. Он то и дело брал руку Камелии и слегка сжимал ее в своей. Девушка была рада, что он не пытался заговорить. По дороге она наблюдала за людьми, ехавшими в других машинах. Почти в каждом автомобиле были семьи. Люди возвращались домой с моря, уставшие и загорелые, а на задних сиденьях спали дети. Камелия вспомнила, что, когда папа еще был жив, она любила становиться на колени на заднем сиденье и махать людям в других машинах. Наверное, дети уже так не делали.

Морг находился в закоулке. Это было здание из красного кирпича, с крашеными оконными рамами. Мистер Саймондз взял Камелию за руку и провел внутрь. Вдруг у нее заболел живот и закружилась голова от запаха антисептиков.

— Это нормально, в таких местах может немного тошнить, — сказал мистер Саймондз, подбадривая ее. — Но это всего лишь запах больницы, ничего более. Ты не увидишь ничего отвратительного. Бонни будет в своей комнате, на каталке. Она будет вся накрыта простыней. Мы просто вместе посмотрим на нее, ты подтвердишь, что это она, вот и все.

Какой-то мужчина в белом халате провел их в маленькую комнатку. Все было так, как сказал мистер Саймондз. Мужчина подождал, пока Камелия подошла к каталке, и только тогда приоткрыл простынь.

Конечно же, это была Бонни, несмотря на все мольбы Камелии о том, чтобы это оказался кто-то другой. Она выглядела так же, как обычно по утрам, после ночи пьянства. Из-за синеватого оттенка кожи Бонни выглядела старше и грубее. Если бы не волосы, испачканные болотной грязью, Камелия могла бы подумать, что мать спит.

Девушка подтвердила, что это ее мать, но не смогла поцеловать ее, хотя сердце просило об этом. Камелии очень хотелось еще раз прикоснуться к золотистым волосам, обнять ее крепко в последний раз. Но вместо этого она просто еще раз посмотрела на мать, повернулась и ушла.

Камелия откинулась на сиденье машины и закрыла глаза, когда они возвращались в Рай. Берт знал, что она не спит, — таким образом девушка пыталась справиться с тем, что только что увидела. Когда он посмотрел на ее бледное спокойное лицо, которое сейчас было так близко к его плечу, то вспомнил, как однажды он ехал с ней по этой же дороге. Это произошло примерно полтора года назад, примерно в такое же время — в полпятого или пять часов вечера. Но тогда был не жаркий летний день, а холодный февральский вечер и уже стемнело.

Берт ехал из Гастингса в Рай на своей машине «Моррис-Минор». На заднем сиденье лежал трехколесный велосипед — подарок для сына на четырехлетие. Была суббота и так холодно, что, казалось, вот-вот пойдет снег. Берт не мог дождаться, когда приедет домой и согреется у камина, потому что обогреватель в машине работал не очень хорошо.

Он ехал и думал о прошлом. Ему не верилось, что он провел в Рае четырнадцать лет. Казалось, совсем недавно он был еще молодым констеблем. Но сейчас ему тридцать пять лет, он сержант, у него есть жена и два маленьких сына. А ведь пока Берту не исполнилось двадцать восемь, он думал, что не сможет полюбить никого, кроме Бонни Нортон!

Берт вздрогнул. Как можно быть таким глупцом! Он всегда искал ее глазами, надеялся, желал, но никогда не решался что-то сделать. Слава Богу, что в его жизни появилась Сандра! Тогда Бонни можно было получить за пару стаканов спиртного. Если бы Берт связался с ней после того, как умер Джон, не видать ему тогда ни карьеры, ни личного счастья.

Сандра оказалась полной противоположностью Бонни. Она была шатенкой невысокого роста, скромной и заботливой, и к тому же совершенно бесхитростной. Берт встретил ее на Писмарш через год после смерти Джона. Сандра работала тогда няней у Клива и Дафнии Хатлей. Это были богатые люди, одни из тех, кто не любит обременять себя хлопотами о детях. Однажды их обворовали. Берт пошел, чтобы взять показания, а его напарник искал отпечатки пальцев. Сандра приготовила всем чай, и Берт, прежде чем покинуть этот большой дом, уговорил ее встретиться с ним в ее выходной. Через полтора года они поженились и стали жить в его доме.

Когда машина выехала из-за холма, в Гестлинге фары осветили фигуру примерно в ста метрах впереди. Похоже, это была старушка. Берт подумал, что она, наверное, опоздала на автобус. Он не мог себе представить, что кто-то захочет прогуляться по этой темной заброшенной дороге без веской на то причины. Сержант притормозил. Старушка хромала, а по тому, как были опущены ее плечи, Берт догадался, что она чем-то расстроена.

Он проехал мимо нее и остановился там, где было свободное место. Свет от фар машин, едущих из Гастингса, мешал хорошенько рассмотреть эту женщину. Не выключая мотора, Берт вышел из машины, потуже затянул пояс пальто и крикнул:

— Вас подвезти? Сейчас темно и холодно, чтобы гулять по такой дороге!

Он ожидал, что последует резкий отказ. Деревенские старушки были грубоваты, к тому же женщина не знала, что он полицейский.

Сейчас Берт смог лучше ее рассмотреть. Правда, он не увидел ее лица, так как оно было обмотано шарфом, но заметил, что это была толстая женщина в убогой одежде.

— Я полицейский, — снова закричал он. — Сержант Саймондз из Рая.

Берту показалось, что он услышал, как женщина всхлипнула, — вряд ли это был ветер. Он подошел к ней.

Им навстречу проехала машина, и на какое-то мгновение фары хорошо осветили лицо незнакомки. Саймондз был ошеломлен, когда увидел, что перед ним вовсе не пожилая женщина, а Камелия Нортон.

— Камелия! — выдохнул он. — Ради всего святого, что ты здесь делаешь?!

— Это на самом деле вы, мистер Саймондз, — сказала она, ускоряя шаг.

Задние фары его машины светили недостаточно ярко, чтобы можно было рассмотреть ее лицо. Но Берт догадался, что Камелия плачет, когда увидел, как она подняла руку, чтобы вытереть слезы.

— Пойдем, милая, садись в машину, — проговорил он. — Ты, наверное, замерзла.

Берт уже давно не видел Камелию, хотя периодически встречал Бонни то на улице Джордж, то на Мермайд-стрит. Он знал о том, что их выселили с Мермайд-стрит и что они переехали на Фишмаркет-стрит, но Бонни только смеялась над этим и говорила, что ее дела идут как нельзя лучше. Бонни всегда выглядела шикарно, несмотря на пьянство и разгульный образ жизни, и Берт не верил людям, которые говорили о том, как ужасно выглядит в эти дни ее дочь.

Но когда он включил свет в машине, чтобы получше рассмотреть Камелию, то был шокирован: он понял, что это были не слухи, а чистая правда. Он знал, что Камелии сейчас четырнадцать, но выглядела она намного старше из-за того, что была очень толстой. Кожа лица, такая сияющая и чистая в детстве, теперь была жирной, а на подбородке и на лбу появились отвратительные прыщи. Девочка сняла платок, и Берт увидел ее грязные волосы, обрезанные садовыми ножницами, а тоненький габардиновый школьный плащ был меньше на несколько размеров и совсем не защищал от холода и ветра.

Берт взял руки Камелии в свои. Ее пальцы были красными и потрескались от мороза, ногти обгрызены.

— Что случилось? — спросил он нежно. Берт видел, что девочка изо всех сил старалась не расплакаться. Она так замерзла, что не могла даже дрожать. — Почему ты здесь одна?

— Я потеряла проездной на автобус, — сказала Камелия тихо и отвернулась, словно опасаясь встретиться с его внимательным взглядом.

— Ну, теперь все в порядке, — проговорил Саймондз, стараясь успокоить ее. Он был шокирован тем, что она прошла четыре или пять миль из Гастингса, и ужаснулся при мысли о том, во что бы она превратилась, если бы прошла весь путь до Рая. — Горячая ванна и чашка чая, вот что тебе сейчас нужно. Я лучше отвезу тебя домой. Мама, наверное, волнуется.

— Мамы нет дома, — тихо сказала Камелия, когда машина тронулась. — Она уехала на выходные.

— Что? И оставила тебя совсем одну? — удивленно воскликнул Берт, повернувшись к девочке. — Этого не может быть.

— Она часто уезжает, — пожала плечами Камелия. — Обычно я справляюсь со всем сама, но на этот раз мама не оставила мне денег на счетчик.

Девочка говорила обрывками. Берт понял, что она не хотела ничего рассказывать даже ему, хотя он хорошо знал Бонни. Но когда Камелия наконец заговорила, слова полились непрерывным потоком.

В пятницу вечером она пришла домой из школы и обнаружила, что мама уехала. Камелия взяла рыбу и чипсы и села смотреть телевизор. Девочка не успела доесть ужин, как выключился счетчик, и она стала со свечой искать шиллинг.

Но Камелия так и не нашла денег и пошла спать. Утром она увидела монету в шесть пенсов и несколько пенни.

— Я не могла попросить у соседей, — прошептала она, сгорая от стыда. — Они и так достаточно знают о маме. У меня хватило денег, чтобы доехать до Гастингса на автобусе. Я взяла мамино кольцо и заложила его у ростовщика в Олд-Таун.

Берт подумал, что это был очень находчивый поступок, он никогда не догадался бы так сделать. Но, наверное, Бонни познакомила дочь с такими местами.

— За кольцо мне дали два фунта, — грустно продолжала Камелия. — В Гастингсе я так замерзла, что решила сразу возвращаться домой. Но когда я подошла к автобусной остановке, то обнаружила, что из кармана выпала расписка. Скорее всего, я вытащила ее вместе с платком. Я вернулась к ростовщику, везде искала, но так и не нашла.

К тому времени, как они подъехали к дому на Фишмаркет-стрит, Камелия согрелась и больше не плакала.

— Я войду вместе с тобой, — сказал Берт раньше, чем она придумала отговорку. — Мы положим деньги в счетчик и посмотрим, чтобы все было в порядке.

Он разозлился на Бонни и решил привлечь ее к уголовной ответственности за то, что та издевается над дочерью и оставляет ее одну на выходные. Но, с другой стороны, ему не хотелось выливать свое раздражение на Камелию.

Она не возражала, но Берт почувствовал, как ей стало стыдно, когда она открыла входную дверь и оттуда донесся запах сырости и испорченных продуктов. Берт зажег свечу и положил несколько монет в электрический счетчик. Когда зажегся свет, Саймондз с трудом сдержал возглас ужаса при виде черных стен в прихожей и свисающих полосками обоев.

Берт видел много отвратительных мест за годы службы в полиции, но этот дом побил все рекорды. Было так холодно, что он дрожал даже в пальто. Войдя в гостиную, Саймондз остановился и потрясенно посмотрел вокруг. На полу лежал тонкий ковер, залитый напитками, из-за грязи невозможно было рассмотреть узор. Камелия включила обогреватель, сделанный в виде камина. Бревна были грязными и потрескались, изнутри выглядывали красные лампы. У «камина» стояла пара кресел с грязными сиденьями, черный пластиковый журнальный столик, украшенный двумя лебедями, и довоенное канапе, из которого торчала набивка.

Наверное, Берт не был бы так шокирован, если бы не помнил их старый дом. Как можно жить в таком месте, если раньше тебя окружали только антикварные вещи, персидские ковры и шикарная мебель?

— Это ужасно, правда? — Камелия опустила голову и нервно переминалась с ноги на ногу. — Я не хотела, чтобы вы видели это, мистер Саймондз. Мама собиралась отремонтировать здесь все, но у нее пока нет денег.

Берт сдержал саркастическое замечание. Продав только один наряд Бонни, можно было бы отремонтировать эту комнату, и она знала достаточно мужчин, которые сделали бы это за нее. Берт взял себя в руки и снова стал полицейским. Про себя он отметил жестокость, с которой Бонни обращается с дочерью, в то время как сама ни в чем себе не отказывает.

На стул была небрежно брошена дорогая шуба, на раме для сушки висело шикарное белье. На столе стоял флакончик дорогих духов «Шанель», а также недопитая бутылка джина и стакан с отпечатками губной помады по краям, рядом лежали шелковый голубой шарф и пара кожаных перчаток.

Берт прошел в кухню и открыл буфет. Там было чисто (скорее всего, здесь убирала Камелия), но пусто: полпакета молока, одно яйцо на тарелке и несколько ломтиков хлеба, оставленных в пакете. Еще там стояли приправы, бутылочки с соусом и баночка джема. Бонни не собиралась портить маникюр из-за такого обыденного занятия, как приготовление пищи.

— Тебе нельзя оставаться здесь, — сказал Берт, повернувшись к Камелии, которая вошла следом за ним. Ему было больно сравнивать ее с тем ребенком, каким она была когда-то. Тогда на ней была очень аккуратная одежда, красиво подстриженные волосы блестели. В детстве Камелия тоже была полной, но сейчас она стала просто жирной. Как могла Бонни позволить ей носить эту ужасную плиссированную юбку и этот серый свитер? Ботинки стоптались на пятках, а серые носки собрались гармошкой на щиколотках. — Мне это совсем не нравится, милая. Тебе нечего есть, к тому же девушка твоего возраста не должна оставаться ночью одна.

— Со мной все будет в порядке, — проговорила Камелия, отводя взгляд. Ее грустные карие глаза и волосы в детстве были очень красивыми. Только небу было известно, кто обкромсал ей волосы, а глаз почти не было видно из-за толстых щек. — Мама будет сердиться, если вернется и не застанет меня дома.

— Я еще больше рассержусь, когда она вернется домой, — резко ответил Берт. — С ней надо как следует поговорить. Я отвезу тебя к своей матери, а для Бонни мы оставим записку.

Мучительная гримаса исказила лицо Камелии.

— Мама ничего не может поделать с собой, мистер Саймондз. — Она неосознанно схватила его за руку. — Она всегда такая грустная, поэтому так часто пропадает. Пожалуйста, не создавайте ей еще больше проблем.

Берт думал об этой просьбе поздно вечером, когда лежал в постели рядом с Сандрой. Час назад он вернулся от своей матери. От нее Берт услышал много такого, от чего ему стало еще хуже. Камелия сразу заснула наверху, и тогда мать рассказала, в каком ужасном состоянии было нижнее белье девушки, сообщила о нарывах на голове и обмороженных бедрах.

Камелия обо всем рассказала матери Берта. Она призналась, что питается в основном рыбой, чипсами и бутербродами. Но, несмотря на это, уверяла, что Бонни ее любит. Девочка рассказывала о летних пикниках, поездках в Гастингс и в Лондон на выходные. Как отметила мать Берта, несмотря на то что Бонни пила, водила мужчин и кутила, она по-своему заботилась о дочери.

— Я знаю, что, наверное, лучше забрать Камелию у матери, — сказала миссис Саймондз, взяв Берта за руку. В ее глазах светилось сострадание. — Но я прошу тебя, не делай этого, сынок. Между ними есть что-то доброе, хорошее, хотя тебе и кажется по-другому. Я не могу тебе этого объяснить, но знаю, что права. Давай подумаем и сделаем так, как будет лучше для Камелии. Позволь мне уговорить ее приходить ко мне и есть домашнюю пищу. Я дам ей несколько рецептов. Может быть, смогу научить ее правильно питаться. Бонни — это все, что у нее сейчас есть, и они любят друг друга.

Камелия выпрямилась на сиденье, когда они ехали по Хай-стрит. На улице было тихо. Магазины уже закрывались, и людей было мало.

— Тебе будет хорошо у миссис Роландз? — спросил Берт. Он предпочел бы снова отвезти Камелию к своей матери, но жена пекаря настаивала на том, чтобы Камелия осталась у нее.

— Со мной все будет в порядке, — сказала Камелия так, словно ей было все равно, куда ее сегодня отправят. — Не беспокойтесь обо мне, мистер Саймондз, у вас есть свои дети, о которых надо думать.

Берта поразило то, насколько взрослым был этот ответ. Он понял, что Камелия хотела сказать: его жене не понравится, как он заботится о ребенке Бонни Нортон.

— Хорошо, но я буду заглядывать к тебе. Если что-то пойдет не так, ты всегда можешь мне сказать, — проговорил Берт.

Через полчаса Камелия сидела в гостиной над пекарней и пила предложенный ей чай. Мистер Саймондз уже уехал. Миссис Роландз болтала без умолку о том, сколько пирогов они продали сегодня, что люди говорили о смерти Бонни и что у них сегодня к чаю. Она перескакивала от темы к теме, едва успевая перевести дыхание. Комната была украшена всевозможными предметами: повсюду стояли фарфоровые и стеклянные коты, собаки и другие животные. Но здесь было светло, уютно и хорошо пахло, это было так не похоже на их дом на Фишмаркет-стрит.

Камелия не могла ни говорить, ни плакать. Сейчас она думала только о том, что с ее плеч наконец-то упала большая и невероятно тяжелая ноша.

Не будет больше шумных вечеринок, никакой «дядя» не станет шататься по дому в нижнем белье. Ее больше не разбудят ночью зверские завывания и стук. Больше не нужно убирать рвоту. Пол кухни и прихожей никогда больше не будет залит пивом, а раковина не забьется окурками. Камелия никогда больше не будет унижаться и просить продлить кредит в магазине на углу.

Девушка не могла придумать ни одной причины, по которой она будет скучать по маме. Камелия привыкла к одиночеству. С тех пор как ей исполнилось одиннадцать, она часто оставалась одна на выходные. Единственным отличием было то, что Бонни больше не ворвется с пакетом заварных пирожных, мягкой игрушкой и пустыми обещаниями. На этот раз она ушла навсегда.

И все же если Камелия так радовалась тому, что все закончилось, почему она чувствовала себя такой несчастной?

Глава четвертая

Камелия резко проснулась, даже подскочила на кровати. Рубашка была мокрой от пота. Сначала она не поняла, где находится, увидев покатый потолок чердака и незнакомые розовые обои. Но потом вспомнила: ее приютила Энид Роландз. Приходил врач, он дал ей таблетку. Все произошло на самом деле, это не был страшный сон.

Часы на церкви пробили семь раз. Розовые шторы развевались над небольшим окошком, на стене висела фотография мальчика с собакой. На каминной полочке стояла лампа, сделанная из винной бутылки, и две фарфоровые собачки с обрезанными ушами. Запах свежего хлеба пробрался даже сюда, и при других обстоятельствах Камелия наслаждалась бы этой комнатой. Хотя мистер и миссис Роландз были добры к ней, она знала, что ее здесь держат только из жалости, пока кто-то другой не решит, куда ей идти дальше.

Камелия медленно встала с кровати. Голова кружилась, во рту был горький привкус. Только сейчас она заметила, что на ней чужая розовая ночная рубашка. На стуле висели ее темно-синяя юбка, белая блузка и белье. Миссис Роландз выстирала и погладила их, но из-за этого Камелии стало стыдно еще больше. Она мучилась вопросом: было ли миссис Роландз противно, когда она увидела большой дешевый хлопковый бюстгальтер и трикотажные панталоны, серые от старости и нетщательной стирки, из которых вылезли резинки?

Бонни никогда не носила такое ужасное белье. Она выбрасывала вещи, если они портились после стирки или выходили из моды.

Окна комнаты выходили на Хай-стрит, но Камелия почти ничего не видела, кроме магазинов и церковной башни. В комнате было очень жарко. Завтра утром, когда мистер Роландз начнет печь хлеб, здесь станет еще жарче. Камелии захотелось поскорее выйти на свежий воздух.

Спустя некоторое время она стояла на утесе Хильдер Клифф, и в голове у нее не было никаких планов на будущее. Этот утес всегда был любимым местом Камелии, а сегодня так ясно, что за болотом виден Лидд. По утрам Рай особенно красив, пока люди еще не нарушили его спокойствия. Древние серые стены Ландгейт, яркие цветы на подоконниках… Решетчатые окна блестели в утренних лучах солнца, даже камушки под ногами сияли, словно покрытые блеском.

Сзади находилось здание коллегиальной школы, оно было частью смутных воспоминаний о счастливом прошлом. О том, как по утрам отец гулял вместе с ней по заливу, о том, как из Лондона приезжали на ужин гости, о том, как она надевала красивое платье и шла с отцом на обед.

Внизу была улица Фишмаркет. Если немного перегнуться через перила, то как раз справа можно увидеть их дом. Но Камелии не очень-то хотелось на него смотреть. Ей было гораздо приятнее смотреть на Салтс и вспоминать, как отец катал ее на качелях.

«Интересно, что с ним будет теперь?» — подумала Камелия. Прошлым летом она сама покрасила гостиную под цвет магнолии. Мать мистера Саймондза дала ей хорошие шторы и рассказала, как сделать новую обивку на кресла. Некоторое время гостиная выглядела очень мило, но потом пришла зима, и черная плесень поползла вверх по стенам. Бонни успокаивала Камелию, уверяя, что это последняя зима, которую они проводят в этом доме. Впервые мать говорила правду.

Внезапно Камелии захотелось спуститься по крутым ступенькам к дому. Хотя ей никто не говорил об этом, но она знала, что не следует входить в дом, пока полиция не закончила расследование. Но девушке очень хотелось взглянуть на все в последний раз.

В соседних домах окна все еще были зашторены, у порогов стояли бутылки для молока. Вряд ли Камелию мог кто-то увидеть, кроме неухоженной собаки, которая спешила куда-то по своим делам. Девушка запустила руку в почтовый ящик и достала ключ, который висел внутри на веревочке.

В доме как обычно пахло плесенью. На стене узкого коридора, там, где больше всего отклеились обои, висела театральная афиша. Бонни сама ее туда повесила. Она говорила, что знает актрису Франсех Деларей, которая играла в спектакле главную роль. Камелия не понимала, как эта афиша оказалась у Бонни, но, в конце концов, мать никогда ничего ей не объясняла.

В доме все было так же, как и утром. На деревянном подносе стояла миска с засохшей кашей, кружка, ложка и простокваша в бутылке. Камелия бесцельно бродила по дому, то поднимала вещи, то ставила их на место. Теперь она не понимала, зачем сюда пришла. На некрасиво отделанной каминной полочке лежали неоплаченные счета, в корзине была гора неглаженого белья. Недопитая бутылка с джином подтверждала то, что ее мать была в отчаянии. Но Камелия знала, что это было ничто по сравнению с тем, какие тяжелые времена приходилось им переживать.

В гостиной на столике стояло зеркало Бонни, розовый лак, пилочка для ногтей и апельсиновая палочка для удаления кутикул. У Камелии было такое чувство, будто Бонни просто вышла за сигаретами. Стоит лишь закрыть на мгновение глаза, и когда она их откроет, то мать снова будет сидеть за столом, запрокинув золотистую голову и полируя ногти.

В прихожей, в углу, все еще стояла гладильная доска с прожженной обшивкой. Камелии не хотелось сейчас вспоминать о том, как всего лишь две недели назад Бонни испортила юбку, на которую копила несколько недель.

Поднявшись наверх, девушка долго не решалась войти в комнату матери. В отсутствие Бонни входить туда строго воспрещалось и считалось шпионством.

— Но сейчас она ничего не сможет сказать, — произнесла Камелия вслух. Слова эхом отозвались на пустой лестнице, горькие воспоминания снова закружились в голове.

Спальня Бонни была единственной комнатой, в которой сделали ремонт. Мать попросила помочь того ужасного Стэна и, наверное, пообещала, что он сможет остаться как-нибудь на ночь. Стэн работал как раб. Он не только поклеил и покрасил обои, но даже сделал гардероб для одежды Бонни. Она настаивала, чтобы он сделал ремонт у Камелии, когда закончит с ее комнатой. Но, похоже, Бонни внезапно передумала спать с ним, поэтому он исчез, даже не поставив дверные ручки. Бонни пришлось сделать это самой, а Стэн так и не вернулся, чтобы отремонтировать комнату для Камелии.

Распахнув дверь, Камелия вошла в комнату Бонни и дерзко осмотрел старательную работу Стэна.

В зеркалах гардероба отражались резная кровать, сделанная из орехового дерева, и туалетный столик, привезенный из старого дома. Темно-розовые шторы, ковер, кружевное покрывало на кровати, две узорчатые лампы на покрытом красивой салфеткой столике придавали комнате дух шикарной женственности.

Камелия вспомнила, как Бонни лежала на кровати в тот день, когда ремонт уже был закончен.

— Дорогая, скоро весь дом будет выглядеть так же мило, — сказала она, усаживая дочь на кровать и обнимая ее. — С вечеринками и гуляньями покончено, теперь будем только мы с тобой. Я найду себе работу, и мы счастливо заживем. Может быть, мне надо было покинуть Мермайд-стрит, чтобы начать все сначала. В старом доме было слишком много привидений.

Все это было ложью. Вечеринки и пьянство продолжались, мужики по-прежнему приходили. Бонни не нашла работу и ничего не сделала для того, чтобы привести в порядок остальные комнаты дома. В то время как она наслаждалась этой шикарной спальней, Камелия спала в комнате с голыми полами, дырка была прикрыта доской, а из матраса лезли пружины.

Девушка пришла в ярость, посмотрев на аккуратно убранную кровать и туалетный столик, уставленный сияющими бутылочками с духами. Только сейчас Камелия поняла, как странно было то, что женщина, которая спала допоздна, пила всю ночь и ни разу не погладила школьную рубашку для дочери, умудрялась содержать эту комнату в чистоте.

Гнев еще больше усилился, когда девушка открыла гардероб и увидела ряды платьев, костюмов и блуз. Сколько раз Камелия просила купить ей новое школьное пальто или юбку, но всегда слышала один и тот же ответ: «У нас нет денег, дорогая. Может быть, на следующей неделе!»

У матери всегда было много отговорок: она ведь ходит на прослушивания, на важные собеседования. Но чаще всего Бонни говорила: «Он обожает меня, милая. Мне надо хорошо выглядеть. Только подумай, как хорошо было бы иметь нового папочку».

К кому она ездила в Лондон?

Камелия давно перестала расспрашивать Бонни о ее дружках, потому что все ее романы заканчивались одинаково. Однажды мать заговорила о квартире в Лондоне, о выходных на природе, о том, что их судьба переменилась, но этим все и закончилось. Бонни была как рыбак, который лениво сидит всю жизнь на солнечном берегу речки, ловит одну рыбку, играет с ней, затем бросает обратно, надеясь на более крупный улов.

Но последнего мужчину мать тщательно скрывала. По ночам она долго говорила по телефону, при этом ее глаза сверкали так, как будто он на самом деле был важен для нее. Бонни не переставала повторять, что скоро их ждет что-то прекрасное. Несколько дней назад она сказала о том, что им надо сделать паспорта. Почему она ни разу не назвала его имени и не привела в дом?

«Наверное, он женат», — предположила Камелия, вздохнув.

Слезы навернулись на глаза и потекли по щекам, когда она перебирала платья. Она вспомнила еще один вечер, примерно месяц назад. Это были хорошие воспоминания, но все же вызывали горечь.

Бонни сидела за туалетным столиком и расчесывала волосы, ниспадавшие с загорелых плеч. На ней были только лифчик и трусики. Живот у матери был плоским, как доска. Она улыбнулась Камелии, которая держала перед ней платья, чтобы мать могла выбрать себе наряд на вечер.

— Это слишком красивое для обычной вечеринки, — сказала Бонни, отказываясь от изумрудного платья с камнями на плече. — Черное платье мне сегодня надевать не хочется. Принеси мне розовое из крепа!

— Как бы я хотела иметь такое же платье, — вздохнула Камелия, подавая матери розовое платье. Девушка посмотрела на себя в зеркало и заплакала. Она была толстой, с маленькими, как у свинки, глазками, жидкими волосами и жирной кожей. Камелия подумала о том, что никакая одежда не сможет украсить ее.

Она не услышала, как мама подошла. Бонни вдруг оказалась позади нее и прикоснулась своей ароматной щекой к щеке дочери.

— Ты не всегда будешь полной, милая, — нежно произнесла она. — Однажды ты проснешься и увидишь, что стала красивой.

— Откуда ты знаешь? — спросила Камелия, вытирая слезы. — Ты ведь никогда не была толстой.

Бонни рассмеялась, но на этот раз без сарказма.

— У меня была подруга, такая же толстая, как и ты. Но потом она оказалась самой прекрасной женщиной на свете. У тебя хорошие задатки, милая. Когда сойдет жир — а он сойдет, вот увидишь, — ты станешь красивее меня.

Камелия приподняла то розовое платье, прислонилась к нему лицом и всхлипнула. Она почувствовала запах маминых духов, как будто ее снова коснулась щека Бонни.

В тот вечер, ложась спать, Камелия была полна оптимизма. Может быть, если бы она не была так зациклена на себе, возможно, она заметила бы, что беспокоило ее мать.

Внезапно девушка осознала, что значила для нее смерть Бонни. Камелию больше не мучили неприятные воспоминания, она не думала о неуважении и унижении. Она просто хотела, чтобы мама вернулась к ней.

— Мама, почему? Почему? — прошептала она. — Если все так плохо, почему же ты не пришла и не сказала мне? Ты всегда учила меня не опускать голову и не обращать внимания на злых людей. Я ведь уже не ребенок, я могла бы помочь.

Гнев и горе одновременно переполняли ее. Камелия начала рыться в вещах матери. Она подумала, что где-то здесь сможет найти объяснение или хотя бы ключ к развязке. Девушка перевернула все: коробки из-под обуви, старые сумки, даже вывернула карманы пальто. Она нашла только фунт мелочью и больше ничего.

Потом девушка перешла к туалетному столику, перебрала шелковое белье, которое пахло духами «Шанель», но так ничего и не нашла.

Увидев в конверте несколько фотографий своего отца, Камелия снова заплакала. Со снимков на нее смотрел высокий стройный брюнет с усами и благородным выражением лица. Сейчас Камелия едва могла вспомнить его лицо. Но она хорошо помнила то время, когда отец был жив. Тогда она чувствовала себя в безопасности, она знала, что ее любили, что она кому-то нужна. Камелия снова услышала голос отца, когда он ночью поднимался по ступенькам. Он подбрасывал ее высоко над головой, когда возвращался домой.

Может быть, мать любила Джона намного сильнее, чем думала Камелия? Возможно, она постоянно искала ему замену?

Но даже в шкатулке с драгоценностями не нашлось ничего интересного. Там были только жемчужное ожерелье, бриллиантовые сережки и золотой браслет, подаренный Джоном. Почему Бонни не заложила эти вещи, раз у них были проблемы с деньгами?

Когда все в комнате было перерыто, Камелия стала на колени и заглянула под кровать, но даже там не было ничего, кроме чулка. Но когда девушка поднялась, опираясь на край кровати, то заметила, что простыня в одном месте была заправлена не очень аккуратно, как будто мама поднимала матрас, чтобы что-то под него положить.

Придерживая матрас одной рукой, Камелия медленно запустила под него другую руку. Пальцы наткнулись на что-то твердое и плоское — это был большой коричневый конверт.

Внутри были отчеты из школы, свидетельство о браке и свидетельство о смерти отца. Еще там лежали фотографии родителей, многие со свадьбы. Один из снимков стоял у них в рамочке на каминной полочке, когда они жили на Мермайд-стрит. Свидетельство о рождении Камелии и примерно десять студийных фотографий еще до того, как ей исполнилось семь лет, — вот и все, что она нашла в конверте.

Камелия аккуратно положила все это обратно. Полиция потом отдаст ей все, нет необходимости забирать это сейчас. На этот раз она просунула руку под матрас немного дальше и опять почувствовала что-то гладкое, плоское и твердое. Камелия быстренько вытащила еще один сверток, села на кровати и стала его изучать.

Это был не конверт, а что-то похожее на кошелек или папку из зеленого картона.

Внезапный шум на улице испугал Камелию, и она подошла к окну. Семья Коллейз, соседи, собирались на пикник. Только сейчас девушка поняла, что пробыла в доме уже достаточно долго. В любую минуту может появиться полиция, или миссис Роландз решит, что Камелия пропала, и начнет волноваться. Пора уходить.

Она снова взяла в руки папку и просмотрела содержимое. Там лежали письма от мужчин, некоторые были такими старыми, что потеряли цвет. Бонни запихнула все это подальше, к предыдущему конверту. Это могли быть только старые любовные письма от того, кто был очень важен для Бонни. То, что они были спрятаны, говорило о том, что мать не хотела, чтобы их видел кто-нибудь еще.

— Я уничтожу их, если это на самом деле так. — Камелия ощущала присутствие матери, как будто та стояла рядом с ней. — Я никому не позволю их читать. Я люблю тебя, мамочка.

За минуту Камелия привела в порядок кровать, закрыла все двери и ящики. Она собрала свои вещи, положила в них найденную папку и ушла, закрыв входную дверь и повесив ключ на крючок.

— Камелия! Где ты была? — жалостно спросила миссис Роландз, переворачивая бекон, который жарила, когда Камелия вошла в кухню через заднюю дверь. — Чего я только не передумала, ты и представить себе не можешь.

Камелия впервые видела миссис Роландз без фартука. Она была похожа на набитый валик в полосатом хлопковом платье. Кухня тоже была странной. Нигде не было горы грязных подносов, заготовок для пирогов и печенья, которые ждали, когда освободится место в огромных духовках. В кухне было прохладно и чисто.

— Мне надо было пройтись. — Камелия спрятала рюкзак за спиной. — Я не хотела будить вас. Простите, если заставила вас волноваться.

— Ну, ты ведь уже здесь. Отнеси это мистеру Роландзу. — Энид передала Камелии тарелку с беконом и яйцами. — А я отнесу наши порции.

Мистер Роландз сидел в гостиной за уже накрытым к завтраку столом и читал газету «Санди пипл». В отличие от толстой жены он был очень худым и почти лысым, лишь несколько волосинок тянулись от одного уха к другому. Мистер Роландз был очень добрым. Когда Камелия поставила перед ним завтрак, он улыбнулся.

Прошлой ночью она была очень рада, когда Роландзы пригласили ее к себе. В маленьких светлых комнатах было уютно и спокойно, чего недоставало ее дому. Было приятно принять ванну, забраться в постель, приятно было видеть, как все о тебе заботятся. Но сейчас, при свете дня, этот дом казался Камелии тюрьмой.

Миссис Роландз была сплетницей, и до вчерашнего дня она пренебрежительно относилась к Камелии. Похоже, эта женщина предложила свой дом ради сенсации, а не из добрых побуждений.

— Что это? — Миссис Роландз вошла следом за Камелией, и ее зоркий взгляд сразу заметил рюкзак за спиной у девочки.

— Кое-какие вещи из дома, — сказала Камелия и покраснела от стыда. — Я проходила мимо, решила зайти и кое-что забрать.

— Тебе не следовало идти туда одной. — Миссис Роландз вилась вокруг Камелии, как мама-квочка, обняла ее и придвинула к столу. — Полиция не хотела, чтобы ты туда ходила, пока они не исследуют там все. Потом я могла бы тебя туда отвести.

Камелия почувствовала, что на глаза наворачиваются слезы.

— Я только хотела взять свою ночную рубашку и некоторые вещи. Я больше ничего не трогала, — ответила она, затаив дыхание. Она боялась, что мистер Роландз откроет сумку, но он только произнес:

— Конечно, тебе нужны были твои вещи, милая. — Он похлопал девушку по руке и сочувственно посмотрел на нее. — Энид не может не волноваться, такая уж она. А теперь ешь завтрак, пока он не остыл.

В семь вечера по всему дому разнесся запах дрожжей, когда мистер и миссис Роландз принялись замешивать на завтра тесто для пекарни.

Камелия пробралась в прихожую, чтобы проверить, так ли это. Да, действительно, было слышно, как они говорят внизу, через два лестничных пролета. Это был удобный момент.

День казался бесконечным. Несмотря на то что Камелия давно знала Роландзов, с ними было невозможно разговаривать.

Девушка считала невежливым читать при них книгу или спросить, может ли она пойти к себе в комнату и побыть одна. Мистер Роландз не отрывался от газеты, а его жена все время сплетничала. Если бы Энид заговорила о Бонни, Камелия снова заплакала бы, но миссис Роландз нарочно не упоминала ее имени.

Днем Камелия услышала, как миссис Роландз обсуждала ее по телефону со своей подругой. Она сообщила, сколько бекона и йоркширского пудинга съела девочка. А потом сказала: «Не похоже, что Камелия очень расстроена».

Камелии казалось, что миссис Роландз специально ее унижает. Энид указывала на дырки в туфлях, предлагала свои огромные хлопковые платья, потому что блуза Камелии расходилась на груди, и указывала на пятна. Возможно, она старалась вести себя как мать, но для девочки ее замечания были сродни издевкам в школе.

Стрелка на наручных часах двигалась так медленно, что Камелии хотелось кричать. Она мечтала выйти на солнышко и побродить по улицам. Она с нетерпением ждала момента, когда можно будет прочесть эти письма, и одновременно чувствовала себя виноватой из-за того, что взяла их. Когда мистер Роландз, отправляясь с женой в пекарню, наконец-то сказал, что сегодня Камелия может лечь спать пораньше, она его чуть не расцеловала.

— Тебе станет легче после похорон, — сказал он с сочувствием, как будто догадался, каково ей сегодня. — Ты еще слишком молода, чтобы перенести такое, но мы рядом и поможем тебе.

Камелия легла в постель. Она положила одеяло так, чтобы можно было в любой момент натянуть его, если ей кто-то помешает, и открыла папку. Внутри было примерно тридцать писем и несколько старых фотографий, на которых были незнакомые Камелии люди. Но в письмах она не нашла утешения, как ожидала. Это было еще одно предательство.

Камелия смогла заплакать только через несколько часов после того, как дочитала письма. Она лежала на кровати и слушала звуки тестомесильной машины, доносившиеся из кухни, и гнев внутри нее разрастался, как тесто, пока она не почувствовала, что он ее душит.

Потом девушка услышала, как выключили машины. Зазвенели чашки, засвистел чайник — Роландзы готовили себе чай. Церковные часы пробили десять, и было слышно, как заскрипели ступеньки, когда Роландзы поднимались в спальню.

Через несколько минут в доме стало тихо. На улице гуляли люди, стуча каблуками по тротуару, иногда раздавался смех. Только когда на улице стало так же тихо, как и в доме, Камелия уткнулась в подушку и всхлипнула.

Она могла простить Бонни то, что та пренебрегала ею, то, что она пила и спала с мужиками. Камелии было все равно, что мать промотала семейные деньги. Она приготовилась к еще большему унижению, жестоким шуткам и сплетням, к хитрому смеху за спиной, который придется услышать еще не раз. Но Камелия не ожидала, что мать заберет у нее то единственное хорошее воспоминание, за которое она так держалась.

Джон Нортон, этот добрый любящий джентльмен, был всего лишь еще одной жертвой, которую Бонни подцепила обманом. Она не только женила его на себе, сказав, что беременна. Бонни шантажировала ребенком еще троих мужчин, и все это началось задолго до смерти Джона.

— Я ненавижу тебя, — злобно прошептала Камелия в подушку. — Не думай, что я буду плакать о тебе. Ты лживая дрянь, и я рада, что ты мертва.

У Камелии было так много теплых, прекрасных воспоминаний об отце. О том, как она сидела у него на коленях и слушала, что он читает, о том, как плавала с ним на лодке в Камбер-Сандз, о том, как кружилась на карусели в Гастингсе, когда он крепко держал ее впереди. Весной отец ходил вместе с ней смотреть на новорожденных ягнят и первоцветы.

Камелия давно рассталась с мыслью о том, что сможет когда-нибудь стать такой же красивой, как ее мать. Но когда она смотрела на детские фотографии отца и видела, что он был полным мальчиком, то мечтала о том, что, как только ей исполнится шестнадцать или семнадцать лет, весь жир спадет и она станет стройной и элегантной. Теперь у нее пропала даже эта надежда. Она была толстой некрасивой дочерью одного из этих ужасных мужчин.

Камелия уже несколько лет думала, что эгоизм матери, ее легкомыслие, недостаток самоконтроля были просто отрицательными качествами характера, с которыми Бонни ничего не могла поделать. Но сейчас она уже не верила в это. Бонни умела прекрасно владеть собой. Она была просто расчетливой сучкой, которая лгала на протяжении всей жизни. Даже сейчас она, наверное, смеялась из могилы, надеясь, что каждый из тех трех мужчин озадачен, а их семьи опозорены.

— Я не позволю, чтобы это произошло, — пробормотала Камелия, уткнувшись в подушку. — Даже если один из них столкнул тебя в реку, я его не виню. Ты больше ничего не сможешь сделать папе.

Сна не было ни в одном глазу. Папку она спрятала в шкафу, но даже в темноте она все еще видела письма и гадала над тем, через какие муки Бонни заставила пройти этих мужчин. Камелия встала с кровати, подошла к окну и глубоко вдохнула свежий ночной воздух.

— Надо выбираться отсюда, — прошептала она, глядя на церковную башню. Луна висела прямо над шпилем и лила серебристый свет на крыши магазинов на Хай-стрит. В другое время Камелию поразил бы этот вид, но сейчас все вокруг казалось ей ужасным. — Забудь об этих мужчинах, с этого момента ты будешь заботиться только о себе.

Глава пятая

Камелия поставила свой чемодан на тротуар и снова прочла написанный на бумажке адрес женского общежития. Она действительно была в Хорнсей-лейн — об этом гласила деревянная табличка на воротах. И все же Камелия не могла поверить, что она будет жить в таком замечательном месте.

Была середина октября. После смерти Бонни прошло два с половиной месяца. Утром, когда миссис Роландз проводила Камелию на вокзал Рая, было очень холодно, надвигались темные тучи и вот-вот грозился пойти дождь. Но когда Камелия подъехала к Лондону, небо прояснилось. И сейчас, вечером, светило солнце. Сияли листья большого бука, который рос у ворот, яркие лучи отражались в окнах. Посреди лужайки, на краю большой резной купальни для птиц сидели воробышки и смотрели, как купается их более крепкий сородич.

От арки шел крутой подъем, и хотя у Камелии было мало вещей, чемодан казался все тяжелее. Девушка немного встревожилась, увидев обветшалые дома и магазины. Раньше она была только в западной части Лондона, Вест-Энде, и почему-то думала, что весь Лондон должен быть таким же вычурным. Но когда она повернула на Хорнсей-лейн и увидела большой, довольно красивый дом, то сразу воспрянула духом. Теперь, когда Камелия нашла общежитие, ей стало намного спокойнее.

Наверное, здание было построено в середине прошлого столетия. Его украшали два готических шпиля, а над входом была каменная арка. Странное расположение входной двери с правой стороны здания говорило о том, что здесь когда-то было два дома, но вторую дверь и арку переделали в окно, и теперь плющ скрывал следы ремонта, поднимаясь вверх по зданию до самого чердака. Стиль здания не изменился даже после того, как его переделали в общежитие: Камелии казалось, что входную дверь откроет дворецкий или к парадному входу подъедет карета.

Девушка подняла свой чемодан и пошла в сторону каменного входа. Она очень нервничала. В Рае Камелия говорила себе, что у нее начнется новая жизнь, когда она будет работать в одном из лондонских магазинов. Тогда ей казалось, что все печали останутся в прошлом, но в глубине души она знала, что пройдет еще немало времени, прежде чем она сможет стереть все из своей памяти.

Камелия подошла к ступенькам и невольно улыбнулась. Кто-то повязал тонкую красную ленточку вокруг шеи каменного орла, стоявшего на парапете. Девушка подумала о том, что ей здесь понравится.

— Вы, должно быть, Камелия Нортон, — сказала, приветливо улыбаясь, худощавая женщина с короткими седыми волосами и в очках с толстыми линзами, открывая входную дверь. — Входите же, моя дорогая. Надеюсь, вы хорошо доехали. Меня зовут мисс Пит, я комендант, хотя мне не нравится это слово. Звучит почти как тюремщик.

Прямо за холлом Камелия заметила комнату с накрытыми к ужину столами. Справа была широкая лестница, а слева вестибюль. Там было тихо, как в церкви, но интерьер не был строгим, как в казенных домах. Стены были выдержаны в пастельных тонах, на полу лежали ковры.

— Можешь оставить свой чемодан здесь, — проговорила мисс Пит. — Позже я покажу тебе твою комнату. Другие девочки еще на работе, поэтому у нас есть возможность посидеть в тишине, выпить чаю и познакомиться.

Камелия пошла по коридору вслед за мисс Пит в глубь дома.

— Какая прекрасная комната! — воскликнула девушка, когда они вошли в гостиную мисс Пит. Комната была отделана в осенних тонах, кресла перетянуты ситцем, на окнах висели старинные вельветовые шторы, а напротив настоящего камина сидела толстая пушистая кошка.

— Это Щеба, — произнесла мисс Пит и наклонилась, чтобы пощекотать кошку за ушами. — Если увидишь ее наверху, сразу гони вниз. Она любит спать на кроватях, а некоторым девочкам это не нравится.

Слезы подступили к горлу Камелии. Она была так рада, что уезжает из Рая, и вдруг почувствовала себя одинокой.

— Я не думала, что здесь будет так уютно, — проговорила она, стараясь сдерживаться.

— Мы хотим, чтобы здесь все выглядело по-домашнему, — ответила мисс Пит, включив электрический чайник, стоявший на подносе. Там уже были фарфоровые чашки и тарелка с печеньем. — А теперь садись и устраивайся поудобнее.

Гертруда Пит ждала, пока закипит чайник, и из-за плеча поглядывала на Камелию. Бледная и испуганная девочка в неуклюжей позе сидела в кресле.

Школьная учительница из Рая связалась с мисс Пит и договорилась о комнате для Камелии. Через эту учительницу удалось кое-что узнать о прошлом этой девочки. Комендант думала, что девушка с таким именем должна быть очень милой. Мисс Пит не ожидала, что на самом деле Камелия такая толстая и неряшливая.

— У тебя прекрасное имя, — сказала она, наливая кипяток в чайник для заварки. — Я работаю в этом общежитии со дня открытия — с 1948 года, но мне еще не приходилось встречаться с Камелией.

— Мне больше нравится сокращенное имя — Мэл, — тихим голосом ответила Камелия.

Это прозвучало так, будто девочка привыкла к тому, что все смеются над ней и ее именем. Гертруда сразу почувствовала жалость к бедняжке. Мисс Пит тоже была некрасивой: острый нос, бесцветные волосы, тело тощее и плоское, как доска. Во время войны она служила в военно-воздушных силах. У всех ее коллег были любовные романы, они выходили замуж, рожали детей, а она за всю свою жизнь обнимала мужчину только во время танца. Очень быстро Гертруда превратилась в старую деву. Сейчас ей было пятьдесят восемь, последние семнадцать лет она присматривала за молоденькими девушками. Мисс Пит сразу могла определить человека, которого все сторонились.

Гертруда Пит знала: многие девочки в Арчвей-Хаус считали, что она мешала им веселиться. Она была для них драконом, который следил за каждым шагом и набрасывался на того, кто хоть на йоту отступал от установленных правил. На самом деле Гертруда очень хорошо понимала молоденьких девочек и искренне заботилась о благополучии каждой из двадцати четырех постоялиц. Чаще всего девушки приходили сюда после того, как сбегали из дому. За время работы в общежитии мисс Пит насмотрелась на всякое. Здесь останавливались жертвы насилия и кровосмешения, девушки, пострадавшие от жестокости и безразличия родителей, а также те, кого душила родительская любовь. Как ни странно, но именно с такими постоялицами было сложнее всего, именно они пренебрегали любыми правилами. По отзывам, Камелия Нортон была тихоней, умела выполнять тяжелую работу, была доброй, несмотря на репутацию матери и ее ужасный конец. Но мисс Пит никогда не принимала на веру чужие мнения. Она всегда старалась, насколько это было возможно, все проверить сама.

— Ну, тогда Мэл. — Пожилая женщина поставила поднос на столик и села на стул напротив девушки. — Я знаю о смерти твоей матери и очень сожалею, но могу тебя заверить, что я единственная, кому обо всем известно. Если ты захочешь поговорить об этом или о чем-либо другом, просто дай мне знать — именно для этого я здесь. Все сказанное останется между нами.

— Спасибо, — прошептала Камелия. Всю дорогу от Рая она думала о том, известна ли ее история за пределами города.

— Я знаю, что это случилось недавно, и горе иногда может сыграть с нами злую шутку, — продолжала мисс Пит, наливая чай. — Мы полагаем, что все прошло, когда высохли слезы, но зачастую именно в это время мы чувствуем себя наиболее несчастными. Чувства перемешиваются: любовь, негодование, раскаяние, иногда гнев. Тогда нам надо поделиться с кем-то своими проблемами.

Камелия сидела, уставившись на свои колени. Мисс Пит напоминала ей преподавателя физкультуры из их школы, она была такой же худой, немного мужеподобной, седые волосы были подстрижены так же коротко. Казалось, у нее не было времени на то, чтобы выглядеть женственно. На мисс Пит были старый кардиган и поношенная юбка. Но голос у нее был нежный, совсем не такой, какой можно ожидать от женщины с такой внешностью. Камелии она понравилась.

— Испытываешь ли ты что-нибудь подобное к своей матери? — нежно спросила мисс Пит.

— Да, — прошептала Камелия. Впервые ей задали этот вопрос. Возможно, люди считали, что ведут себя тактично, но для Камелии их молчание было равносильно безразличию.

— Расскажи мне о ней.

Камелия пожала плечами. Она не могла смотреть в глаза этой женщине. Девушка хотела сказать, что ее душа полна ненависти к матери, но не посмела.

— Она была танцовщицей, — проговорила Камелия.

Она открыла сумку и достала оттуда фотографию. Снимок был сделан пару лет назад, на одной из шикарных вечеринок. У Камелии не было желания хранить ее у себя или показывать первому встречному. Но на этой фотографии Бонни была собой — шикарной воображалой. Камелия надеялась, что некрасивая пожилая женщина все поймет.

— Она выглядит очень молодой, я бы не подумала, что она твоя мать, — сказала мисс Пит и сочувственно улыбнулась. Сложно представить, что такая красивая женщина могла произвести на свет такую некрасивую полную девочку. — Наверное, сложно было за ней успевать, правда?

— Я не хочу быть такой, как она. — Эти слова сами слетели с губ, Камелия произнесла их помимо своей воли. — Она была жестокой и эгоистичной.

Она никогда не сказала бы такого миссис Роландз или даже мистеру Саймондзу, но сейчас, неожиданно для себя, она рассказывала все этой пожилой, заботливой, незнакомой женщине.

У Камелии не было другого выбора, кроме как уехать из Рая. Сразу после похорон люди стали относиться к ней как к приблудившейся собаке. Они жалели ее, давали подачки, но никому она не была нужна по-настоящему, никто не думал о ее чувствах. Даже после того как Бонни несколько недель покоилась с миром, весь город сплетничал о больших красивых анонимных букетах, которые прислали на похороны. Никому из этих таинственных воздыхателей не хватило смелости или сострадания, чтобы прислать несколько утешительных слов для Камелии или хотя бы пару фунтов в конверте, чтобы она смогла хоть немного продержаться. В конвертах приходили только неоплаченные счета.

Мистер и миссис Роландз были очень добры, но за то время, что Камелия провела у них, чувство зависимости выросло настолько, что чуть не накрыло Камелию с головой. Она тяжело трудилась в пекарне, стараясь их отблагодарить. Конечно, работать в магазине Питера Робинсона на Оксфорд-стрит и жить в общежитии было ненамного легче, но по крайней мере здесь Камелия могла начать все сначала.

Мисс Пит вовсе не была удивлена внезапной откровенностью Камелии.

— Послушай, — сказала она, наклонившись через столик и взяв руку Камелии в свою. — Я обожала свою мать. Она тоже овдовела, когда я была маленькой. Мы были так близки, что мне не требовались друзья. Но только когда она стала старой и болезненной, я поняла, насколько неправильно так жить. Я могла бы путешествовать, добиться чего-то в своей жизни, но мама крепко привязала меня к себе. И я не уверена, что хуже — когда мама тебя слишком любит или любит недостаточно.

Камелия просто опешила от такого признания: оно напомнило ей слова Бонни после смерти бабушки. Тогда Камелии было всего десять лет, и они с матерью отправились в Лондон на похороны. Из Лондона они поехали в Дагенхам в дом бабушки, чтобы распорядиться оставшимися вещами. Бонни расплакалась, когда увидела свою детскую фотографию, которая занимала почти всю стену в маленькой гостиной. Наверху была ее детская комната, она осталась такой же, как раньше: куклы стояли на полках, ночные сорочки, носки и чулочки были спрятаны в шкафчики. Казалось, бабушка думала, что ее маленькая девочка всего лишь ушла навестить своих друзей.

По пути домой Бонни пыталась объяснить свои чувства. Она сказала, что в детстве ее душили любовь и слепое восхищение матери, для нее было слишком тяжелой ношей знать, что она — единственная, ради кого живет ее мать. Бонни говорила, что война и эвакуация освободили ее, в то время как другие одиннадцатилетние дети были привязаны к матерям. Она же надеялась, что больше никогда не вернется домой.

— Что же вы почувствовали, когда умерла ваша мать? — спросила Камелия у мисс Пит. Ее собственные чувства балансировали между гневом, отвращением и презрением, но иногда ее волной накрывала тоска, а это было хуже ненависти.

— Скорее всего облегчение, — ответила мисс Пит, тяжело вздохнув, как будто ей было больно в этом признаваться. — Я знала, что мне больше не придется подниматься ночью с постели, чтобы дать ей лекарство. Я могла путешествовать, жить своей собственной жизнью и при этом не думать о том, что мама волнуется.

Камелия с недоумением смотрела на пожилую женщину — она не привыкла, чтобы взрослые так откровенно говорили о своих чувствах.

— Я говорю тебе это только для того, чтобы показать свое отношение, — ласково проговорила мисс Пит. — Наши матери нам обеим испортили жизнь, хоть и совершенно разными способами. Кое в чем тебе повезло больше, чем мне, потому что у тебя еще вся жизнь впереди. Когда я стала свободной, мне было уже далеко за сорок. Помни только хорошее о своей матери, Мэл. Не позволяй горю тебя захватить. А сейчас допивай чай, и я покажу тебе твою комнату. Скоро вернутся другие девочки.

Если бы мисс Пит не закончила разговор, Камелия рассказала бы ей о стопке писем, которые она нашла в папке. «Но, наверное, так будет лучше», — подумала Камелия. Может быть, она покажет их ей в другой раз и попросит дать совет.

Очень скоро Камелия поняла, что ошибалась, когда думала, что ее жизнь изменится к лучшему. В Рае самой большой проблемой были сплетни, а в Лондоне ее окружила стена абсолютного безразличия. Первые четыре месяца, которые Камелия прожила в общежитии и проработала в магазине «Питер Робинсонс», ей хотелось вновь оказаться в центре какого-нибудь скандала только ради того, чтобы ее кто-нибудь заметил. Ей казалось, что она стала невидимой.

Камелии нравилось работать в отделе сумок. Оказалось, что она обладает чутьем в торговле. Управляющий этажом похвалил ее за умение выставить товар, за внимательное отношение к покупателям и надежность. В магазине было так много народу перед Рождеством и после, во время январских скидок, что о других продавщицах Камелия знала или из сплетен, или из собственных наблюдений. А дома, в Арчвей-Хаус, она была словно изолирована от других девочек. У нее совсем не было подруг.

Камелия с грустью наблюдала, как другие девочки объединялись против нее. Ее вес, одежда, даже акцент Сассекса отдаляли ее от всех. Все было так же, как и в школе, как будто у нее на лбу была надпись «игнорировать». Камелии приходилось притворяться, что ей нравится одиночество. Вместо того чтобы идти в гостиную, она рано шла спать, прихватив книгу, а по воскресеньям долго гуляла, перебирая в уме все то, за что она должна быть благодарной. У нее была собственная спальня в блоке, который она делила с тремя другими девочками. Комната находилась на первом этаже, окна выходили в сад, внутри было светло, чисто и тепло. Кровать была удобной, а на стенах Камелия повесила фотографии и плакаты, чтобы было уютнее. Еда была очень вкусной, давали свежие овощи и фрукты. По желанию можно было купаться раз в день, в подвале находились стиральные машины и утюги. Убирать надо было только свою спальню.

Но по ночам Камелия лежала и слушала, как другие девочки разговаривают и смеются. Они одалживали друг другу одежду и косметику, делали друг другу прически, но игнорировали Камелию.

На шестнадцатый день рождения никто из девочек не прислал Камелии открытку. Рождество она провела с мисс Пит и еще одной новенькой девочкой Джанис, которая постоянно плакала. Другие постоялицы уехали отмечать праздник со своими семьями. Камелия получила открытку и шерстяную шапочку от миссис Роландз, подарочный чек от мистера Саймондза и соль для ванны от мисс Пит. Они поужинали жареной курицей, взяли крекеры и сели у телевизора. Хотя мисс Пит старалась быть веселой, даже она, похоже, думала о том, что бывали и лучшие времена.

Прошло уже четыре месяца с того дня, как Камелия приехала в Лондон. Однажды утром она как обычно добиралась на работу на метро, как вдруг у нее закружилась голова. Девушка подумала, что это могло произойти от голода: вчера вечером она пропустила ужин, а сегодня утром так спешила, что не успела позавтракать. Примерно в десять часов, прямо перед перерывом, во время которого она собралась купить бутерброд в столовой, ей опять стало плохо. В голове раздавалось какое-то жужжание, перед глазами все поплыло. Не успела Камелия найти стул, на который можно было бы присесть, как все вокруг стало черным.

Когда она пришла в себя, то увидела, что лежит на полу, а вокруг нее стоит толпа покупателей и продавцов. Сьюзан, невысокая блондинка из отдела трикотажных изделий, склонилась над ней и поправляла ее волосы.

Сьюзан была самой популярной девушкой в магазине. Она была таким человеком, с которым каждый хотел чем-нибудь поделиться. До этого момента Сьюзан лишь изредка улыбалась Камелии и не проявляла к ней никакого интереса.

— Я позабочусь о ней, мисс Пукридж, — решительно сказала Сьюзан, помогая менеджеру поднять Камелию на ноги. — Я отведу ее в комнату для отдыха и приготовлю ей чай.

Камелия была слишком слаба после обморока, чтобы стыдиться или придумывать объяснения, пока Сьюзан вела ее под руку. Только когда девушка усадила ее в кресло, поставила чайник и присела перед ней на корточки, сочувственно улыбаясь, Камелия поняла, что наконец, благодаря случайности, стена всеобщего безразличия рухнула.

— Ты же не беременна? — спросила Сьюзан.

Камелия покачала головой. Это было нелепое предположение, но даже в полубессознательном состоянии она сообразила, что ситуацией надо воспользоваться.

Камелия понимала, что у них со Сьюзан очень мало общего. Та была модницей, и ей шли узкие юбки ниже колена и старомодные туфли. Сьюзан была маленькой и стройной, у нее были светлые волосы, которые падали на один глаз, как шелковая шторка. Каждый день другие девчонки, рискуя попасть в немилость к мисс Пукридж, тайком убегали из-за своих прилавков, чтобы поболтать со Сьюзан. Она была где-то на год старше Камелии, но уверенность и спокойствие у нее были как у двадцатилетней девушки.

— Нет, я не беременна, — промолвила Камелия, слегка улыбаясь. — Хотя, если ты веришь в непорочное зачатие…

Сьюзан рассмеялась, ее светло-голубые глаза весело сверкнули.

— Ну, тогда уже легче, — сказала она и повернулась к чайнику, чтобы сделать чай. — Тогда остается вторая версия: ты голодала. Похоже на правду?

Камелия сквозь ресницы украдкой наблюдала за Сьюзан, которая наливала воду в чайник для заварки. Ни одна складка ее тела не выделялась под узкой юбкой. Она даже могла позволить себе надеть ремень на свитер. Могла ли она понять, каково это — быть толстой?

— Я не голодала, а сидела на диете, — тихо произнесла Камелия.

— Для чего? — Сьюзан резко повернулась и захлопала накладными ресницами.

— Да перестань! — улыбнулась Камелия. — Необязательно быть вежливой. Я знаю, что я большая и толстая, вот и пытаюсь с этим что-то сделать.

Сьюзан была явно удивлена. Она сделала пару шагов назад, приставила пальчик к маленькому подбородку и изучающе посмотрела на Камелию.

— Когда ты впервые вошла сюда, я подумала, что ты немного полновата, — проговорила она задумчиво. — Но сейчас ты уже не такая, честно. Вряд ли ты весишь больше пятидесяти килограммов.

Камелия была в восторге. Она замечала, что ее одежда стала немного мешковатой, но до сегодняшнего дня она думала, что вещи просто растянулись. Ей не хватало храбрости для того, чтобы взвеситься в аптеке.

— Врач взвешивал меня в сентябре, для лечения, — продолжала объяснять она. — Тогда я весила около восьмидесяти килограммов, он прописал мне диету.

Лицо Сьюзан приобрело радостное выражение.

— Диета явно помогла. Ты давно взвешивалась?

— Все не получалось. — Камелия опустила глаза. — Я не могла. Понимаешь, я работала в пекарне. Мне надо было сходить к врачу, перед тем как уехать из Сассекса, но я не пошла. Я думаю, меня достаточно расспрашивали после смерти матери.

Сьюзан была поражена. Она прикрыла рот рукой, ей стало стыдно.

— Прости, — быстро проговорила она. — Я не знала. Это случилось недавно? Поэтому ты и приехала в Лондон?

Камелия обещала себе, что после того случайного разговора с мисс Пит она больше не будет вспоминать о смерти матери и постарается забыть о прошлом. Но, увидев сочувствие со стороны Сьюзан, она поняла, что скорее всего это обещание было ошибкой.

— Это случилось в августе, — сказала Камелия, надеясь, что Сьюзан не потеряет к ней интерес. — Мама утонула. Я расскажу тебе об этом, если хочешь. Но сначала мне надо съесть бутерброд — не хочу опять упасть.

Сьюзан протянула Камелии кружку сладкого чая и вышла в столовую за бутербродом. Она так быстро вернулась, что, наверное, бежала до четвертого этажа.

Место для отдыха находилось в небольшой комнате со встроенным туалетом. Ее использовали только для перерывов на чай и перекуров. Сигаретный дым, обветшалые стулья, стопки старых журналов и немытые чашки не имели ничего общего с чистым, без единого пятнышка, аккуратным отделом магазина, который начинался сразу за дверью комнаты. Время от времени мисс Пукридж настаивала, чтобы окно комнаты оставалось открытым для того, чтобы впустить воздух, но этот приказ постоянно нарушался из-за шума на Оксфорд-стрит.

Камелия рассказала обо всем с набитым ртом, едва успевая пережевывать бутерброд с сыром и запивать его чаем.

В глазах Сьюзан стояли слезы. Она даже не докурила сигарету и оставила ее в пепельнице.

— О Мэл, — вздохнула она наконец. — Это так ужасно. Я не знаю, что бы я делала, если бы что-то случилось с моей матерью.

Камелия нежно коснулась ее руки.

— Сейчас мне намного легче. Спасибо.

Они выпили по второй чашке чая, несмотря на то что Сьюзан надо было возвращаться на рабочее место. Камелия призналась, что ей одиноко и на работе, и в общежитии.

— Когда ты начала здесь работать, мы все подумали, что ты высокомерная. Как бы мне хотелось сразу узнать, что с тобой случилось. Тогда я не вела бы себя так низко по отношению к тебе. — Сухой лондонский говор Сьюзан стал мягче, на лбу появились морщинки.

— Ты не вела себя низко, — улыбнулась Камелия, ведь Сьюзан всего лишь не обращала на нее внимания. — К тому же меньше всего мне нужна жалость. У меня этого было хоть отбавляй. И я знаю, что толстые некрасивые девушки не спасут мир.

Последовала пауза, а потом Сьюзан неожиданно рассмеялась.

— Глупенькая! — Она взяла Камелию за руку и подвела к зеркалу, которое висело на стене. — Я уже говорила тебе, что ты не толстая! И не уродина. Посмотри на себя!

Они стали рядом. Камелия увидела то, что и ожидала: полную девушку, которая почти полностью закрыла собой маленькую блондинку. Волосы Камелии были завязаны в хвост, у нее по-прежнему жирная кожа и маленькие темные глазки. Но Сьюзан схватила ее юбку и кофту сзади так, чтобы они обтянули тело, и Камелия смогла увидеть, какой стала ее фигура.

— Понимаешь, о чем я? Ты не толще меня. Просто у тебя слишком бесформенная, большая одежда. У тебя прекрасное лицо, хорошее телосложение и красивая кожа. Ты просто еще не научилась подчеркивать свои преимущества. Посмотри на свои волосы, как они зачесаны! Их надо красиво подстричь и носить распущенными. Если вечером будет мало народу, я попрошу, чтобы Кэрол из отдела косметики дала тебе несколько советов.

Девушкам пора было возвращаться на работу, но в голове Камелии все еще вертелись слова Сьюзан. Она не могла поверить, что изменилась, несмотря на то что на лице стало гораздо меньше прыщей. За прилавком, когда никто не видел, она провела руками по своему телу. К своему удивлению, она больше не смогла ухватить большие складки, как это было раньше.

В ванных комнатах Арчвей-Хаус не было зеркал. Единственное большое зеркало стояло возле спальни Венди, но Камелия не хотела рассматривать себя в нем, опасаясь, что кто-то ее увидит. Неужели действительно произошло чудо, и все из-за того, что она перестала есть печенье и торты?

В аптеке «Бутс» Камелия подождала, пока толпа девочек отойдет от весов, а затем, опустив голову, медленно подошла к ним. Утром время тянулось так медленно, и она с нетерпением ждала обеденного перерыва, чтобы сбегать сюда.

Камелия встала на весы, прикрылась пальто и только потом бросила монетку в отверстие, чтобы никто не видел результата. Когда монетка упала, девушка поставила руку на отметку восемьдесят, но, к ее огромному удивлению, стрелка поднялась только до пятидесяти четырех.

Какое-то время Камелия просто стояла неподвижно. Неужели это правда и она сбросила почти двадцать килограммов?

— Весы работают? — спросила она у продавщицы.

— Конечно, — возмущенным голосом ответила женщина. — Их проверяют каждый понедельник.

Если бы Камелия, вернувшись из аптеки, не подошла сразу к Сьюзан и не прошептала ей на ухо результат взвешивания, возможно, та забыла бы о своем обещании насчет макияжа. Сьюзан осмотрела магазин. Покупателей было мало, и она повела Камелию к Кэрол из отдела косметики.

Кэрол с длинными огненными волосами и такими же ногтями казалась еще более стильной, чем Сьюзан. В ней все было идеально, начиная кожей кремового цвета и заканчивая познаниями в косметике. Кэрол и Сьюзан были красавицы, очень модные и популярные. Стоило Сьюзан сказать пару слов, как Кэрол усадила Камелию в кресло, сняла резинку и расчесала волосы.

— В тебе, дорогая, присутствуют все классические черты настоящей красавицы, не такие, как у нас со Сьюзан, напудренные и выкрашенные, — проговорила она с энтузиазмом. — У твоих тяжелых волос естественный блеск. Тебе надо всего лишь сделать хорошую стрижку. Я уже давно хотела тобой заняться, — произнесла Кэрол.

Она начала с лица, выщипала брови, а затем приступила к макияжу.

— Тебе не следует много краситься, — сказала она, нанося основу. — Надо только выделить некоторые черты: скулы, глаза и эти сладкие губки. Многие женщины готовы умереть за такие!

Даже надменная надзирательница мисс Пукридж, которая была рыжеватой блондинкой, дала свой совет. Казалось, она не возражала против того, что Камелия была не за прилавком.

— Слушай, Кэрол, — улыбнулась она Камелии. — Любой, кто видел ее или меня без макияжа, назовет тебя волшебницей.

Камелия удивилась, узнав, что ее лицо было не круглым, как она всегда думала, а овальным. Под щеками виднелись интересные впадинки, а глаза, подкрашенные тушью и подводкой, теперь заметно выделялись на лице. Когда девушки настояли на том, чтобы она примерила модный вязаный костюм с длинной узкой юбкой, Камелия была удивлена еще больше. Бедра ее были чуть шире, чем у Сьюзан, живот такой же плоский, к тому же у нее была тонкая талия.

— Я не хочу показаться грубой, — сказала Сьюзан, пренебрежительно поднимая темно-синюю бесформенную юбку Камелии и свитер, — но этим вещам будет лучше в мусорном ящике.

Камелия рассмеялась. Сейчас она с радостью их выкинула бы. Подумать только, когда миссис Роландз помогала ей выбрать их в магазине Рая, Камелия думала, что это красивая одежда!

Потом весь вечер Камелия стояла за прилавком и подсчитывала, сколько она сэкономила и что можно купить на эти деньги. Достаточно ли она смелая, чтобы носить облегающие свитера и узкие юбки? Что, если над ней начнут смеяться?

Но перед тем как вернуться в общежитие, надо было поблагодарить Сьюзан. Камелия подождала, пока мисс Пукридж спустилась на первый этаж, и быстренько вошла в отдел чулочных изделий.

Сьюзан раскладывала чулки. Ее маленькие ягодицы были похожи на два грейпфрута.

— Сьюзан, — обратилась к ней Камелия.

— Да, прекрасная кошечка, — обернулась девушка, улыбаясь.

— Я просто хотела поблагодарить тебя, — сказала Камелия, покраснев. Она надеялась, что это не прозвучало слишком жалобно. — Ты мне так помогла сегодня, и словом, и делом. — Камелия замолчала, не решаясь высказать все, что было у нее на сердце.

— Ты это заслужила, — ответила, улыбнувшись, Сьюзан. — Мы с Кэрол поможем тебе подобрать кое-что новенькое из одежды. Только не надо больше худеть и пропускать обеды!

По дороге домой, в метро, Камелия думала о том, насколько изменится ее жизнь из-за того, что она похудела и стала привлекательной. Этим летом она сможет загорать в парке, сможет носить розовую или красную одежду вместо темно-синей. Она сможет ходить на танцы и вечеринки. У нее даже может появиться парень.

Но когда поезд остановился между станциями Кентиш-Таун и Туфнел-Парк, мысли Камелии внезапно вернулись к той пачке писем. Сейчас она впервые задумалась о тех трех мужчинах, испытывая любопытство, а не гнев.

Кто из них был ее отцом? Магнус из Бата, Джек из Арундела или Маелз из Кенингстона? Она столько раз читала их письма, что в голове у нее сложился образ каждого из них. Она поняла, что Джек был детским увлечением матери, это он спас Бонни, когда она тонула. Он, по всей видимости, был грубым, необразованным человеком, жил в гараже в той деревушке Сассекса, куда была эвакуирована ее мать.

Магнус был старше и очень хорошо образован, он был женат. Тайный роман с Бонни явно мешал его спокойной жизни.

Третий мужчина — Маелз, написал всего лишь одно сухое письмо, как будто Бонни пала так низко, что не заслуживала его доверия. Камелии хотелось познакомиться с этим человеком. Ей было интересно, был ли этот мужчина среди гостей, которые приходили к ним на обед еще при жизни отца.

Среди писем было лишь одно от женщины. Она подписалась «X» и, по всей видимости, тоже была танцовщицей. Это было странное письмо, написанное намеками, но все же между строчек чувствовалась теплота и забота как о Бонни, так и о Камелии.

Камелия собиралась выходить на станции Арчвей, как вдруг подумала об этих письмах по-другому. В Рае эти письма были для нее подтверждением того, что ее мать оказалась всего лишь хладнокровной, расчетливой и недостойной женщиной. Камелия побоялась передать эти письма Берту Саймондзу не только из-за возможного скандала или потому, что эти мужчины могли быть причиной маминой смерти, но, в основном, из-за того, что боялась узнать еще более отвратительную правду.

Но сейчас у Камелии появилась надежда на то, что она сможет завести друзей, что она не такая уж толстая и некрасивая, как привыкла думать. Теперь она ничего не боялась, ей было просто любопытно.

Надо поработать над собой и чего-то добиться в жизни, прежде чем приблизиться к этим мужчинам. Но когда-нибудь Камелии придется это сделать. Она не сможет спокойно спать, если не докопается до истины.

В половине шестого Камелия вошла в Арчвей-Хаус. Она была так рада, что просто сияла от счастья. С толстой неуклюжей Камелией покончено, вот-вот должна была появиться новая — стройная и привлекательная.

Мисс Пит приводила в порядок доску объявлений, когда Камелия вошла в холл. Как только Гертруда взглянула на девушку, то сразу поняла, что что-то случилось. Камелия выглядела совсем по-другому.

— У тебя такой счастливый вид, — сказала мисс Пит. — А сегодня ведь не день зарплаты!

— У меня прекрасное настроение. — Камелия улыбалась во весь рот. — Одна сотрудница сделала мне макияж, и сегодня я взвесилась. — Она замолчала, почувствовав вдруг, как это глупо звучит.

Мисс Пит понимающе улыбнулась. Она уже давно заметила, что Камелия сбросила вес. Смотритель общежития всегда следила за тем, чтобы девочки правильно питались и ели поменьше каши. Благодаря этому они становились стройнее, а следовательно, и увереннее в себе. Мисс Пит хотелось еще научить девочек заводить себе друзей, но, похоже, Камелия сможет справиться с этим сама.

— Нужен совет старого дракона? — спросила мисс Пит, улыбаясь. — Больше не прячься в своей комнате, а выходи после чая на веранду и общайся с другими девчонками. Ты сможешь это сделать, если заставишь себя.

Камелия осторожно заглянула через дверь на веранду. Там было пятеро девочек. Маделин, которая жила в общежитии вместе с Камелией, сидела на большом диване вместе с двумя новенькими, приехавшими всего две недели назад. Роза, большая рыжеволосая девушка, и Карен, брюнетка маленького роста, прибывшая откуда-то с севера, сидели на полу напротив.

— Привет! — Роза обернулась, улыбнувшись. — Хочешь к нам присоединиться? По телевизору нет ничего интересного, вот мы и страдаем тут без наших парней.

Мисс Пит старалась создать на веранде теплую, домашнюю обстановку. Кресла и диваны были из разных комплектов, мебель была старой и потертой, но большой камин зажигали каждый вечер. На полках было много книг, а также в комнате стояли пианино и телевизор. Мальчикам разрешалось приходить на веранду до десяти вечера, но они редко появлялись здесь: многие парни боялись столкнуться в дверях с мисс Пит, не говоря уже о десяти смеющихся девчонках.

— Входи, — неожиданно тепло улыбнулась Карен.

— Мы не кусаемся. — Роза представила новеньких девочек, а потом замолчала. — Я не могу ничего сказать вам о Камелии, — произнесла она шутливо, — до сегодняшнего дня она была отшельницей. Маделин думала, что Камелия собирается принять постриг.

Все это время Камелия была занята только собой. Она ни разу не задумалась о том, что многие девушки в общежитии были так же одиноки, как и она. Для нее было сложно сразу начать разговор, как это делали Роза и Маделин, но она внимательно их слушала, терпеливо ожидая случая, когда можно будет рассказать им о себе.

Роза ушла из дома из-за новой мачехи. Брэнда и Кристина, новенькие, сказали, что уехали из Шотландии, потому что там у них не было хорошей работы. Карен приехала прямо из детского дома, а Маделин ушла из своего дома в Бирмингеме после ссоры с родителями, которая произошла из-за парня. Хотя разговор шел не только о несчастных судьбах, Камелия поняла, что ни одна из девочек не чувствовала себя уверенно. Они поговорили об одежде, о поп-звездах и о мальчиках, и только потом им захотелось узнать историю Камелии.

Последние события изменили решение Камелии не говорить о своем прошлом. Инстинктивно она понимала: для того чтобы подружиться с этими девочками, надо быть открытой. Она рассказала свою историю, не приукрашивая и стараясь не давить на жалость.

Когда Камелия взглянула в лица девушек, то увидела в их глазах не только интерес. Она поняла, что они ее приняли и теперь ее жизнь изменится. По крайней мере, Камелия стала одной из них.

Затем стали обсуждать комендантский час, который, по решению мисс Пит, для девушек младше восемнадцати наступал после одиннадцати вечера. Роза сказала, что надо придумать благовидный предлог на тот случай, если они примут приглашение мальчиков и на следующей неделе пойдут на вечеринку.

— Они все студенты факультета искусств в Хорнсей, — объяснила Маделин со смешком, давая понять, что хорошо знает этих мальчишек. — Они крутые ребята, и все курят марихуану.

На лицах девушек появились недовольные гримасы. Камелия увидела возможность вставить пару слов.

— Звучит весело, — проговорила она оживленно, хотя понятия не имела о том, кто такие «крутые» ребята и что такое марихуана, разве что читала об этом в какой-то статье. — Я могу попросить мисс Пит. Она думает, что я пай-девочка, и, если я скажу, что мы пойдем вместе, она не сможет отказать.

— Но что же нам надеть? — Брэнда, девочка из Шотландии, посмотрела на свою аккуратную плиссированную юбочку.

— Джинсы, — уверенно сказала Маделин. — И свободные свитера. Это место похоже на крысиную нору.

Через неделю, когда мисс Пит наконец согласилась перенести комендантский час, чтобы девочки смогли пойти на вечеринку, Камелия решила купить джинсы.

В свой выходной в начале недели она, отбросив всякую осторожность, подстриглась в салоне красоты на Оксфорд-стрит. Камелия пошла туда, вооружившись вырезкой из журнала, на которой была изображена модель с шелковыми волнистыми волосами. Но когда парикмахер зачесала ей волосы на глаза и начала стричь челку, девушка засомневалась и подумала, что совершила ошибку. Чувство паники возрастало, когда ей состригли, по крайней мере, сантиметров десять. Но когда волосы высушили феном, Камелия чуть не закричала от радости.

Тяжелая челка до бровей одновременно скрывала большой лоб и акцентировала внимание на темных глазах. Теперь густые блестящие волосы ниспадали до плеч. Даже когда Камелия вертела головой, они принимали первоначальную форму.

Удачная стрижка еще больше вдохновила Камелию, и она запустила руку в свои сбережения. К тому времени она уже купила узкую юбку, туфли «ретро» и облегающий свитер, чтобы носить на работу, а также новое белье меньшего размера. Теперь надо было купить джинсы.

— Эти слишком большие, — сказала Сьюзан и протянула другую пару, заглянув в раздевалку, где Камелия во время обеденного перерыва примеряла джинсы. — Они должны плотно облегать фигуру.

Камелия подумала, что сорок четвертый размер будет в самый раз, но не осмелилась сказать об этом. Она послушно сняла джинсы и взяла те, что принесла подруга.

Она натянула их на себя, но не смогла застегнуть молнию.

— Они слишком маленькие, — вздохнула она.

Сьюзан стояла рядом и улыбалась.

— Нет, они не маленькие. Ляг на спину, и ты быстренько их застегнешь.

Камелия засмеялась, услышав такой нелепый совет, но послушалась. Она надеялась, что никто не войдет в раздевалку и не увидит, как она лежит на спине и борется с молнией.

— Я не смогу так делать каждый раз после туалета! — произнесла она.

— Они растянутся, глупенькая. — Сьюзан теряла терпение. — Ну, застегнула? Вставай!

Камелия поднялась медленно и осторожно. Было такое чувство, как будто на ней надет стальной корсет, она едва могла ходить, не говоря уже о том, чтобы бегать или сидеть.

— Классно сидят! — одобрила Сьюзан. — Выходи и посмотри на себя.

Камелия позволила подвести себя к зеркалу, при этом она покраснела, когда двое покупателей уставились на нее.

Но когда она увидела свое отражение, то вздохнула от изумления.

— Я такая стройная! — воскликнула она.

Джинсы были особым символом, они словно кричали: «Мы — часть твоей новой жизни!» Камелия и не мечтала о том, что когда-нибудь сможет их надеть. Но сейчас она выглядела сексуальнее Сьюзан. У Камелии был плоский живот, на талии ничего не висело. Она словно оказалась в сказке.

— Сколько раз повторить тебе это? — добродушно заворчала Сьюзан. — Единственная толстая часть тела у тебя — это твоя голова. Что же ты наденешь с джинсами?

— Маделин советовала надеть свободный свитер, — сказала Камелия, вопросительно склонив голову. — Что ты на это скажешь?

— Только битники носят свободные свитера, — ответила Сьюзан, недовольно сморщившись. — Тебе надо что-то такое, что подчеркнет твои формы. Вон там висят очень симпатичные обтягивающие джемперы «Банлон». Красно-черный свитер прекрасно смотрелся бы на тебе.

— Это очень дорого, я могу истратить только три фунта.

Сьюзан выглянула из кабинки, чтобы удостовериться, что их никто не слышит.

— Можно украсть, — прошептала она. — Засунь кофточку себе под юбку, когда пойдешь домой.

Камелия уставилась на нее, открыв рот. Она не верила своим ушам.

— Я не смогу этого сделать!

— Почти все девчонки так делают, — ухмыльнулась Сьюзан, — и я в том числе. Только не вздумай на нас настучать.

Камелия купила джинсы с корпоративной скидкой, а затем отнесла их к служебному входу, чтобы забрать по пути домой. Предложение Сьюзан все время вертелось у нее в голове, когда она стояла за своим прилавком. Дело было не в джемпере, у Камелии и так было достаточно облегающих свитеров, которые можно одеть на вечеринку. Все же желание быть наравне со Сьюзан затмило понятия о морали. Сделать это так легко! Свитер можно свернуть, тогда он станет не больше шарфа. Сьюзан утверждала, что однажды она даже пиджак вынесла под пальто. Охранник на служебном входе всегда проверял их сумки, но еще ни разу никого не обыскивал. Если Камелия не совершит этот поступок, Сьюзан может подумать, что она струсила.

Камелия несколько раз наведывалась в отдел одежды и смотрела на свитер. Он стоил 6 фунтов 19 шиллингов и 11 пенсов. Это был джемпер в красную и черную полоску, с длинными рукавами и глубоким декольте. Чем больше Камелия смотрела на него, тем сильнее ей хотелось его заполучить.

Из-за вечерней суеты Камелия совсем забыла об этой затее. Она продала очень дорогую итальянскую сумку одному капризному покупателю, затем у нее купили пять более дешевых сумок, одну за другой. Тут Камелия пожалела о том, что «Питер Робинсонс» не платит комиссионных, ведь многие девушки отлично ладили с покупателями.

Примерно в пять часов Сьюзан снова к ней заглянула.

— Кто-то оставил свитер прямо в раздевалке, — прошептала она. — Пойди и возьми его.

Сейчас Камелия не могла придумать отговорку, даже покупателя не было рядом, чтобы ей помешать. Отказавшись, она могла снова оказаться среди тех дурнушек, которые обедают в одиночестве. Она не спеша пошла к раздевалкам, надеясь, что кто-то уже повесил свитер на место.

Но он все еще был там, лежал на стуле — маленький красночерный комочек. Когда Камелия подняла его, то увидела, что свитер как раз подходит ей по размеру.

Глубоко вздохнув, она сложила его, подняла юбку и засунула комочек в пояс с подвязками, после чего посмотрела в зеркало. Ничего видно не было, но на всякий случай, вернувшись за прилавок, Камелия надела старый кардиган.

Снова появилась Сьюзан и посмотрела на Камелию, вопросительно приподняв бровь.

Камелия кивнула и похлопала себя по животу.

— У меня один из тех, — прошептала Сьюзан, показывая на белый свитер из мериносовой шерсти, который был на манекене. — Давай выйдем вместе.

Звонок оповестил о том, что пора выгонять покупателей: охранникам надо закрывать двери, а продавцам накрывать прилавки белым покрывалом. Затем наконец прозвенел второй звонок. Настало время закрывать кассу и уходить.

Когда Камелия вошла в гардеробную, она вся дрожала, с нее градом лился пот. Сьюзан, надевая берет, болтала с другой девушкой. Она ни капли не волновалась.

— Ты здесь что, на всю ночь остаешься? — Кэрол из отдела косметики тронула Камелию за локоть. — Давай зайдем на чашечку кофе в «Вимпи», прежде чем идти домой. Умираю от желания сесть и закурить.

Мисс Пукридж стояла возле служебного выхода рядом с охранником Вилфом. Ее взгляд как всегда был надменным и изучающим. Девочки по очереди проходили мимо Вилфа, открывая перед ним сумки. Перед Камелией шла Сьюзан, а после нее Кэрол.

— Спокойной ночи, сладенький. — Сьюзан пощекотала Вилфа под подбородком, когда наступила ее очередь проходить. — Сегодня обойдемся без поцелуя?

— Иди уже домой, девчонка, — пробурчал охранник, глаза его при этом вспыхнули.

Наступила очередь Камелии. Ей стало плохо. Конечно же, он сейчас все заметит. Камелии казалось, что у нее на лбу было написано «воровка». Вилф не был грозным. Ему было шестьдесят лет, он был веселым и разговорчивым, но тем хуже, если он ее заподозрит. Но охранник, как обычно, заглянул к ней в сумку, а потом перешел к Кэрол.

— Мисс Нортон!

Услышав пронзительный крик мисс Пукридж, Камелия почувствовала, как кровь отливает от лица.

— Вы ничего не забыли, мисс Нортон? — спросила она. Ноги у Камелии стали ватными.

Мисс Пукридж нелегко было обмануть, несмотря на то что над ней подшучивали. Она слышала и видела все, что происходило в магазине, и постоянно ругала девчонок за опоздания. Камелия сразу подумала о том, что, возможно, Сьюзан была подослана мисс Пукридж, чтобы проверить, честный ли она работник.

— Забыла? Что? — спросила Камелия слабым голосом. Сердце билось с сумасшедшей скоростью, а из каждой поры тела, казалось, струился пот.

— Свои джинсы, — улыбнулась мисс Пукридж и протянула пакет «Питер Робинсонс». — Вы и головы забыли бы, если бы они не были приделаны так крепко.

Камелия слабо улыбнулась в ответ и поспешила к двери.

— Ну как, тебе удалось сегодня что-нибудь взять? — спросила Сьюзан у Кэрол, когда они втроем сидели за столиком в «Вимпи Бар». Камелия удивилась, когда Кэрол, покопавшись под столом, вытащила мягкую кожаную сумочку.

Камелия была шокирована не только тем, что изысканная Кэрол тоже воровала. Больше всего ее удивило то, что этой моднице удалось стащить что-то с прилавка Камелии, вернее сказать, из-под ее носа.

— Это же из новой коллекции! — изумленно воскликнула Камелия. — Я только сегодня наклеила ценники.

— Знаешь, нелегко засовывать это в трусики, — засмеялась Кэрол, — очень колется. Я сказала бы тебе раньше, но Сьюзан не предупредила меня, что ты присоединилась к нашей веселой компании.

Настала очередь Сьюзан копаться под полами пальто. Она вытащила свитер и аккуратно сложила его, прежде чем засунуть в сумку.

Камелия, стыдясь, вытащила джемпер.

— Я вся вспотела, когда мисс Пукридж позвала меня, — призналась она, складывая топ и засовывая его вместе с джинсами в сумку. — Раньше мне ничего не приходилось красть.

— Я считаю, что это наш долг, — проговорила Кэрол, закуривая сигарету и откидываясь на стуле. — Платят нам гроши, а требуют, чтобы мы были одеты с иголочки. К тому же такую скидку на одежду, которую они нам делают, можно было не делать вообще. Я чувствую, что это только начало.

Камелия считала, что тридцатипроцентная скидка на джинсы — это очень даже неплохо, но спорить с новыми подругами не стала.

— Скоро у тебя будет полный гардероб одежды, — захихикала Сьюзан. — Но не вздумай запустить руку в кассу, Мэл. На этом запросто могут поймать.

Все девчонки из общежития были разочарованы вечеринкой в Хорнсей-лейн. Понравилось только Маделин, которая была неравнодушна к одному парню оттуда. Из выпивки было только пиво и сидр, никакой еды, а несколько красных лампочек составили все освещение. Квартира была грязной до отвращения, как Маделин и предупреждала, а из музыки были только пара дисков «Роллинг Стоунз», а под них не очень-то потанцуешь. Камелия решила, что все мальчишки были очень высокомерными, неряшливыми и с грязными волосами. Единственным развлечением были «песни протеста», которые исполнял под гитару один парень. Никто не курил марихуану, как обещали, мальчишки только стреляли у девчонок сигареты.

Вечеринка ничего кардинально не изменила. Но то, что девушки придумали, как уговорить мисс Пит разрешить им гулять до часу ночи, то, как они готовились, делали друг другу прически и макияж, а потом обсуждали прошедший вечер, — все это помогло им лучше познакомиться и подружиться.

Всего несколько недель назад Камелии казалось, что будни медленно ползут мимо, не говоря уже о выходных и воскресеньях. Но теперь, когда и на работе, и в общежитии у нее были друзья, дни пролетали незаметно. Вечеринка была лишь предлогом попробовать, какова же жизнь за пределами общежития. Девушкам хотелось взглянуть на тех людей-хиппи, которые слушали музыку ночи напролет, участвовали в демонстрациях и отказывались повиноваться. Сьюзан говорила, что ее дружки принимали что-то под названием «пурпурное сердце», поэтому они могли протанцевать без устали целую ночь. Когда наступит лето, они все поедут на скутерах в Бригтон.

С наступлением весны мода стала меняться, в основном благодаря дизайнеру Мэри Квант. Она моделировала одежду специально для молодежи, используя ткани со смелыми геометрическими рисунками и предлагая юбки намного выше колена. Молоденькие девушки с радостью на это откликнулись. Они поменяли длинные юбки до середины икры и туфли на короткие юбки и ботинки на платформе. Девчонки делали все, чтобы подчеркнуть длину ног. Кто-то по телевизору произнес слово «мини-юбка», и в один миг был создан новый образ.

Камелия во всем следовала моде. Она изучала модные журналы, следила за тем, что носят другие девушки, и спрашивала совета у тех, кто разбирался лучше ее. А те вещи, которые она почти ежедневно воровала из магазина, делали ее первой модницей.

Камелия продолжала худеть и к Пасхе весила не больше пятидесяти килограммов. Она уже не пробегала мимо витрин магазинов, боясь увидеть свое отражение. Вместо этого Камелия смотрела на себя и улыбалась. Она была похожа на куколку: блестящие волосы, глаза, подведенные черной тушью, губы, накрашенные блеском, длинные стройные ноги. Кто бы мог подумать, что толстая некрасивая девочка, которую когда-то прозвали верблюдом, осмелится надеть мини-юбку первой из постоялиц Арчвей-Хаус?

Камелии хотелось, чтобы Бонни увидела, как она изменилась. Девушке по-прежнему было необходимо ее одобрение. Иногда Камелия думала о том, чтобы съездить в Рай. Было бы бальзамом на душу увидеть, как девчонки, которые издевались над ней в прошлом, остолбенеют от удивления и зависти при виде преобразившейся Камелии. Она не хотела видеть миссис Роландз, но было бы так приятно снова встретить Берта Саймондза. Он был ее настоящим другом.

Но 1966 год был слишком ярким годом, чтобы терять драгоценное время на эту поездку, в Рае не осталось ничего, кроме грустных воспоминаний. Фредди Лейкер сократил цену на перелет в Нью-Йорк. США гнались по пятам за СССР в космической гонке. В марте лейбористская партия победила на выборах. В мае убийцы Муров, Мира Хиндлей и Иан Брэди, были отправлены в тюрьму. Летом Англия выиграла Кубок мира в Уэмбли, обыграв Германию со счетом 4:2. Бобби Мур, братья Чарльтон, Геоф Хурст и Нобби Стайелз стали героями, и тысячи фанатов стремились попасть на матч. Но радостные события года омрачились октябрьской трагедией в Аберфане. Миллионы тонн камней, грязи и земли обрушились на младшую школу в Уэльсе — тогда погибло сто сорок семь детей. Камелия плакала, читая о том, как жители города, пожарные и шахтеры пытались откопать детей голыми руками, пока не пришла помощь.

Весь год Камелия светилась от счастья, училась общаться с мальчиками, ходила на танцы и вечеринки. Она даже начала строить далеко идущие планы насчет того, чтобы найти квартиру и поселиться в ней в будущем году вместе с Маделин и Розой. Но внезапно она вспомнила о том, что радость и печаль — это стороны одной медали.

Праздники начались со дня рождения Камелии: 21 декабря ей исполнилось семнадцать лет. Потом это плавно перетекло в празднование Рождества и Нового года, несмотря на то что праздники надо было совмещать с работой. Мисс Пит испекла торт ко дню рождения, почти от всех девчонок Камелия получила открытки и маленькие подарки. Комендантский час перенесли на час ночи, поэтому в этот вечер все смогли пойти на дискотеку в Эмпаер на Лейсесетер-сквер. Камелия надела короткое красное платье из крепа, на шею накинула белое боа из перьев. Наверное, одна из ее подруг сказала ведущему, что у Камелии сегодня день рождения: именинница оказалась на сцене, где ее расцеловали музыканты, исполнявшие для нее песню Роя Орбисона «Красотка».

Родители Сьюзан, мистер и миссис Коннор, пригласили Камелию отпраздновать Рождество у них в Хаммерсмите. Камелия никогда раньше не встречала такой большой веселой семьи. Сьюзан была младшей, у ее старших братьев и сестер уже было по два-три ребенка. Они жили в трехэтажном доме в конце Кинг-стрит. Сьюзан рассказала, что, когда она была маленькой, ее родители жили очень бедно, но сейчас дела в фирме мистера Коннора налаживались. О счастливых переменах в жизни семейства Коннор можно было судить по их дому. В гостиной стоял шикарный оранжевый мебельный гарнитур «тройка», большой, словно в аэропорту, телевизор с диагональю шестьдесят сантиметров, в вестибюле был большой аквариум с тропическими рыбками и двухметровая рождественская елка, украшенная огнями. Камелии понравились все мелочи интерьера: черно-золотистый бар в углу комнаты, миниатюрный канделябр, толстые ковры, которые скрывали даже туфли.

Обеденный стол и так был длинным, но они добавили еще один, чтобы поместить за ним десятерых взрослых, включая Камелию и Сьюзан, вместе с детьми, которых было восемь. Они сели есть индейку, размером напоминавшую страуса. Была такая теснота!

Вечером они разгадывали шарады, играли в «корову», а позже, когда стемнело, — в «мафию». С приближением вечера дети становились все капризнее. Взрослые опьянели, и их шутки становились грубее. На полу валялись игрушки, разорванная бумага, ореховая скорлупа и разные коробочки. Камелия подумала, что она могла бы жить в такой семье вечно.

27 декабря Камелия и Сьюзан снова вышли на работу. На носу был Новый год. Мисс Пукридж напомнила девушкам о том, что каждая из них должна стоять за своим прилавком и готовиться к январским скидкам. Она предупредила, что надо в оба глаза следить за воришками — за последние несколько месяцев пропало много товара. Девочки подождали, пока мисс Пукридж, задрав нос, скрылась из виду, и переглянулись.

— Они должны платить нам за то, что мы работаем в выходные, — проговорила Сьюзан, засмеявшись. — В один миг проблема была бы решена.

— Может быть, до Нового года перестанем красть? — предложила Камелия. Ее мучила совесть за рождественские кражи. Сейчас у нее была куча одежды и настоящие друзья. Иногда ей казалось, что все это может внезапно исчезнуть и она снова окажется там, откуда пришла. — Я думаю, за нами могут следить.

— Вряд ли, — спокойно сказала Сьюзан. — Но напомни мне, чтобы завтра на работу я надела что-нибудь свободное: хочу взять кое-что для новогодней вечеринки из новой коллекции Мэри Квант.

1967 год Камелия встретила в объятиях парня со стильной стрижкой, который был в пиджаке без воротника. Он представился как Тони Блэкберн и сказал, что работает диджеем на «Радио Каролина» — радиостанции, работающей на чужой волне. Голос был очень похож, но Камелии не верилось, что такая знаменитость будет отмечать Новый год в Хаммерсмит-Палас и обниматься всю ночь с такой обычной девчонкой, как Камелия. Он пообещал перезвонить через день или два и пригласить ее в ресторан на вершину Пост Офис Тауэр.

Он так и не перезвонил, но для Камелии это было не важно, у нее и так было много свиданий, в одиночку или с девочками из общежития — Маделин и Розой. Каждый вечер, когда они ходили в бар на Хайгейт, они с кем-то знакомились. Январь, февраль, март быстро пролетели, а они все еще думали о том, как снять квартиру, в которой смогли бы устраивать вечеринки и не спать ночи напролет. Но почему-то им все не удавалось вырваться и посмотреть варианты.

В апреле Камелия впервые заинтересовалась течением андеграунд в Лондоне. В марте в Нью-Йорке, в Центральном парке, проводился слет «детей цветов», на который пришли десять тысяч хиппи. Их странные одежды, протесты против вмешательства Америки в войну во Вьетнаме, их идеи о мире и любви затронули какие-то нотки в душе у Камелии. Статьи в газетах на эту тему, репортажи «Лондон раскачивается» — все говорило ей о том, что под ее носом происходит важное событие.

Примерно в это же время мисс Пукридж заявила, что того, кто придет в юбке короче пятидесяти сантиметров, она заставит надеть нейлоновый служебный халат. Большинство юбок Камелии не доходили и до сорока сантиметров. Она знала, что станет первой мишенью, и возмущалась по этому поводу. Ко всему прочему ей стало скучно с девчонками из общежития. Казалось, она их переросла. Выйти замуж — таковы были их амбиции, в то время как Камелия хотела почувствовать всю полноту жизни. Даже Маделин, которая всегда слыла бунтовщицей в Арчвей-Хаус, проявляла интерес только к кафе-барам и клубам в Сохо. Когда Камелия предложила ей сходить в «Центр Земли» — новый клуб, открывшийся в подвале под рынком Ковент-Гарден, Маделин испугалась.

— Там полно наркоманов, — сказала она, недовольно прикусив губу. — Я слышала, что, как только ты заходишь туда, кто-то подходит и втыкает иголку тебе в руку.

Это звучало нелепо, и на следующий день Камелия решила спросить об этом клубе у Кэрол и Сьюзан.

— Туда ходят только эти сумасшедшие «дети цветов», — проговорила Кэрол пренебрежительно. Она была удивлена, что Камелия стала такой смелой и так далеко зашла в своих исканиях. — Я люблю стильные заведения, а не подвалы для чудаков.

Из-за отсутствия компании для похода в «Центр Земли» Камелии пришлось ходить в бары и танцевальные залы с другими девчонками. Но это не мешало ей с интересом рассматривать девушек с колокольчиками и яркими бусами из бисера на шее, заходивших к ним в магазин. Камелия чувствовала их внутреннюю свободу. Девушки прямо излучали ее вместе с запахом масла пачули. Они не надевали лифчики под сетчатые блузы, а волосы у них всегда были длинными и спутанными. Камелия знала, что им не надо спешить домой к одиннадцати и уж конечно никто никогда не осмелится измерить длину их юбок.

Наступило лето, и наконец-то Сьюзан начала понимать, что жизнь не стоит на месте. Лондон заполонили парни, которые угощали девушек джином и апельсиновым соком. Этих малых не интересовало ничего, кроме секса на заднем сиденье автомобиля.

— Ты все еще хочешь пойти в «Центр Земли»? — спросила она однажды вечером в метро по дороге домой.

— Да, конечно, больше, чем когда-либо! — ответила Камелия, предвкушая веселье. — А почему ты спрашиваешь?

— Я встретила одного очень симпатичного австралийца, он туда ходит, — ухмыльнулась Сьюзан. — Он сказал, что там крышу срывает. Мы могли бы туда сходить, просто посмотреть. Я думаю, Кэрол тоже пойдет. «Палас» ей уже до чертиков надоел.

— Давайте пойдем туда в субботу, — предложила Камелия. — Но мне надо сказать мисс Пит, что я останусь у тебя. Твоя мама сможет написать записку?

С приближением субботы Камелия только и думала о предстоящем гулянье. Она помогла Сьюзан набить сумочку вещами в раздевалке, а за это получила такой дикий наряд, что даже не думала, что когда-либо осмелится его надеть: красную вельветовую тунику, коротенькие шорты и большой тяжелый ремень на бедра. На белые узкие и длинные ботинки она потратила примерно четвертую часть зарплаты. Все это она упаковала и оставила у охранника Вилфа. Камелия зашла к Сьюзан домой выпить чаю и переодеться. В доме у Конноров не устанавливали комендантский час, и Сьюзан сказала родителям, что они, скорее всего, не вернутся до тех пор, пока не начнет ходить метро.

Клуб «Центр Земли» открывался только в половине десятого. Девочки приехали после одиннадцати. Группа «Крим» выкрикивала песню «Странный напиток» так неистово, что они чуть не оглохли. Как им и рассказывали, внутри было как в пещере. Сидеть можно было только на планках, расположенных ярусами. Камелия именно так все себе и представляла. На белых стенах отражалось цветное шоу. На каждой стене под каждый удар прыгали и мерцали разнообразные рисунки.

— Подумать только, а я волновалась, что буду выглядеть странно! — засмеялась Сьюзан.

Она была одета как индианка — в кожаное замшевое коротенькое платьице, отделанное бахромой и бисером. Вокруг лба было еще больше бисера, а на ногах красовались высокие коричневые сапоги.

— Я никогда еще не чувствовала себя более нормальной, — пробормотала Кэрол. Поддавшись на уговоры подруг, она решила оставить имидж девочки-куколки и надела кружевное кремовое бабушкино платье в викторианском стиле, в котором выглядела потрясающе. — Я думаю, мне надо будет чаще устраивать набеги на бабушкин гардероб.

Девушкам казалось, будто они находятся в кадре фильма или попали на маскарад. Сотни людей были в одежде разных стилей и эпох. Девушки нарядились в вечерние платья двадцатых и тридцатых годов, многие были в прозрачных разлетающихся халатах, в джинсах, мини-юбках и брюках клеш с диким рисунком, в сари и цыганских юбках. Одна девушка оделась так, словно собиралась исполнить танец живота, на бедрах сверкали золотые цепочки. Мужчины тоже были ярко одеты, во всем клубе, пожалуй, не нашлось бы ни одного в строгом черном костюме. Они были в вельветовых штанах, в пиджаках из парчи, в украшенных бисером кожаных индейских штанах и рубашках. На одном парне были только яркие шорты до колен, его ноги и грудь отливали золотисто-коричневым загаром, а волнистые волосы походили на ореол. Кстати, волосы у всех парней были такой же длины, как и у девушек.

— Должно быть, это танцор балета, — сказала Сьюзан, когда он сделал пируэт и подпрыгнул. К нему присоединилась чернокожая девушка на роликах. Ее бедра соблазнительно двигались под длинным облегающим красным платьем, на щеках были нарисованы цветочки. Повсюду были зажжены ароматические палочки, звенели колокольчики. Это было похоже на веселую сказку или на карнавал — такой дом удовольствий для молодежи.

Камелия разочаровалась, узнав, что Кэрол и Сьюзан было скучно.

— Здесь нет выпивки, — без конца повторяли они. — И все тут какие-то странные. Музыка слишком громкая, может, нам надо было пойти в «Палас».

Музыка была не громкой, а оглушающей. У Камелии было такое чувство, будто она оказалась в центре всех тех событий, о которых читала.

— Не будьте занудами, — взмолилась она, — посмотрите, как другие веселятся.

— Они все под кайфом, — сказала Сьюзан с надутым видом. — Возможно, если бы нам удалось раздобыть «пурпурное сердце», нам тоже было бы весело.

Камелия не была ханжой. Если какие-то таблетки сделают Кэрол и Сьюзан счастливыми настолько, что они останутся, то она была готова пойти на это.

Она села на одну из платформ сразу за Кэрол и стала наблюдать за Сьюзан, которая подошла к высокому брюнету в парчовом пиджаке. Он был очень стройным, черные волнистые волосы были почти такой же длины, как и у Камелии. Когда Сьюзан заговорила с брюнетом, он повернулся, и Камелия почувствовала, как волосы у нее на голове встают дыбом. «Пират из детских сказок» — вот первое, о чем она подумала. У незнакомца было продолговатое лицо оливкового цвета, густые брови и широкая ослепительная улыбка.

Они были в двадцати ярдах, но, когда Сьюзан указала в сторону подруг и он обернулся, у Камелии учащенно забилось сердце.

Ростом он был примерно метр восемьдесят, судя по тому, как он наклонялся, слушая Сьюзан. Под пиджаком у него была жатая рубашка, вельветовые штаны он заправил в сапоги из змеиной кожи.

Камелия нагнулась и, коснувшись плеча Кэрол, указала на парня.

— Он красавец, — прошептала она.

— По-моему, он опасен, — фыркнула Кэрол. — Впрочем, как и все остальные. Не знаю, почему мы согласились прийти сюда с тобой.

Камелия не обратила внимания на ее слова, так как Сьюзан вместе с брюнетом направлялись в их сторону.

— Что вам больше нравится, девочки? — спросил он, подойдя ближе. Он посмотрел на Камелию и подмигнул ей, как будто заметил, как она его изучала.

— «Пурпурное сердце» или «блюз», — ответила Камелия.

Он засунул руку в карман и вынул оттуда маленький конвертик.

— У меня есть только несколько «бенни», хотите по парочке каждая?

— Какая цена? — спросила Сьюзан с надменным видом, который был у нее всегда, когда она не была в чем-то уверена.

— Разве я могу брать деньги с таких милых цыпочек? — улыбнулся он. — Это за мой счет.

Перед тем как уйти, парень вновь посмотрел на Камелию, и она тоже уставилась на него. Его глаза были самыми темными из всех, которые Камелия когда-либо видела. У незнакомца были тяжелые веки, длинные черные ресницы, гладкая и сияющая кожа и выступающие скулы. Он был мужчиной в каждом миллиметре своего тела, взгляд притягивали облегающие джинсы, а под прозрачной рубашкой угадывалось крепкое, как сталь, тело. Даже волосы, которые на расстоянии казались вьющимися, на самом деле ниспадали нежными локонами.

— Проснись! — Кэрол ткнула локтем Камелию. — Он уже ушел.

— Неужели он на самом деле такой красивый? — улыбнулась Камелия.

— Ага. — Кэрол передала ей стакан с кока-колой, чтобы запить таблетки. — Но, могу поспорить, другие девчонки тоже так думают. Забудь о нем.

Вокруг происходили странные вещи. Какая-то грязнуля с кислым выражением лица села в углу, повязала ремень выше локтя и, к ужасу Камелии, вколола себе что-то в вену. В другом темном углу какая-то парочка занималась любовью, как будто они были здесь одни. Другие что-то бормотали под нос и ходили, спотыкаясь, со стеклянными глазами. На танцевальной площадке парочки прыгали, раскачивались и кружились под громкую музыку. Камелии стало казаться, что она высадилась на незнакомую планету. Но несмотря на все, что творилось вокруг, Камелия глазами все время искала парня, который дал им таблетки.

Его все знали и пытались остановить, когда он проходил мимо, но он останавливался всего лишь на пару секунд. Камелии было интересно, действительно ли он хозяин клуба. Было очень мило с его стороны поделиться таблетками.

Она и не заметила, как сначала Кэрол, а потом и Сьюзан пошли танцевать. Камелии же нравилось просто сидеть и наблюдать, болтая ногами, руками она оперлась о скамью выше. Подруги говорили, что так опьянели, что едва могли усидеть на месте, но Камелия чувствовала только легкое возбуждение.

— Тебя оставили одну?

Это снова был тот парень. Голос у него был глубоким и хриплым, как будто он выкуривал по сотне сигарет в день.

— Все в порядке, — улыбнулась Камелия. — Мне нравится наблюдать.

Он легко и грациозно, словно кот, запрыгнул к ней на подмостки и сел рядом.

— Я не видел раньше здесь ни тебя, ни твоих подруг, — сказал он. — Откуда вы?

— Они живут в Хаммерсмите, — ответила Камелия, — а я из Хайгейт.

— Меня зовут Дуги, — представился парень. — А тебя?

— Камелия.

Впервые она с радостью назвала свое имя. Почему-то именно сегодня она чувствовала себя Камелией.

— Красивое имя, — улыбнулся он. — Тебе подходит. У тебя самые красивые ноги, которые я когда-либо видел.

Камелия покраснела и смущенно рассмеялась, инстинктивно одергивая вниз коротенькие шорты.

— Не надо. — Он взял ее руку в свою и слегка сжал. — Если у тебя хватило смелости купить что-то экстравагантное, носи это с гордостью и не стыдись.

В отличие от всех знакомых девчонок Камелия легко находила общий язык с мужчинами. Она почему-то все еще не верила, что сможет понравиться им, и не особо старалась это сделать. В результате парни всегда подходили к ней поговорить. Очень помогала в общении работа в людном магазине: Камелия научилась с интересом относиться к любым словам покупателя. Она также заметила, что если в начале разговора сказать что-то неординарное, то этим непременно вызовешь интерес у собеседника.

— Я не покупала их, — улыбнулась Камелия. — Я их украла. Я ворую вещи.

Дуги внимательно посмотрел на нее. Сложно было угадать, был ли он шокирован или думал, что она сумасшедшая. Но потом на его лице засияла широкая улыбка, а глаза засверкали.

— Ну! — воскликнул Дуги. — Да ты девушка моей мечты!

Только заговорив с Дуги, Камелия поняла, что таблетки подействовали. Было так, как рассказывала Сьюзан: очень хотелось болтать, появилось чувство уверенности в себе. Камелия вдруг поняла, что хочет казаться совсем другой, заманивает его, заставляя поверить, что она намного практичнее и проще, чем на самом деле.

Дуги пригласил ее на танец. Камелия подумала о том, что будет выглядеть полной дурой, но все же, к своему удовольствию, не смогла устоять перед музыкой.

— Ты профессиональная танцовщица? — спросил Дуги. Сам он мало двигался, только переминался с ноги на ногу и делал волны руками.

— Нет! — рассмеялась Камелия. — Моя мать была танцовщицей. Полагаю, это у меня в крови.

Камелия пару раз взглянула на Кэрол и Сьюзан, которые танцевали в другом конце клуба. Подруги несомненно были счастливы, и она сразу забыла о них. Чем больше Камелия смотрела на Дуги, тем сильнее он ей нравился. Она еще никогда не встречала такого мужчину, как он.

Им стало так жарко, что танцевать дальше было невозможно. Тогда они направились к бару, чтобы выпить чего-нибудь холодного.

У бара тоже было очень шумно, невозможно было нормально поговорить. Но, несмотря на это, Дуги все же показал Камелии несколько людей, одетых особенно неординарно, и рассказал, кто они такие.

— Видишь того парня в оранжевом халате? — спросил он, показывая на высокого темноволосого мужчину с бородой. — Он адвокат из Америки. Когда он приезжает в командировку в Лондон, то всегда приходит сюда. Он прямой и честный, о наркотиках и слышать не хочет, только если не впихнуть их ему насильно. Но все равно он наряжается и приходит сюда танцевать.

— А это кто такой? — спросила Камелия, указывая на парня, которого они приняли за танцора.

— Наркоман, — ухмыльнулся Дуги. — Когда-то танцевал в королевском балете. Хозяин клуба впускает его сюда бесплатно, чтобы устроить хорошее шоу. Вот что главное в этом заведении — зрелище. У нас здесь все: гомосексуалисты, эксгибиционисты и огромное количество народа, который приходит просто посмотреть. Было бы не очень круто, если бы сюда приходили только такие люди. — Дуги указал на парочку: парень и девушка сидели с полузакрытыми глазами, облокотившись о стену.

— Они на героине, — сказал Дуги. — Оба неудачники. Они, скорее всего, шарят по карманам и сумочкам, чтобы получить еще одну дозу, пока не кончилась ночь. Они начали принимать героин ради удовольствия, а теперь не видят в жизни другого смысла.

Камелия хотела больше узнать о Дуги, но надо было кричать, чтобы самой услышать свои слова. Она уже не могла задавать ему вопросы и потому, что немного запуталась. Дуги знал всех в этом клубе, был здесь в своей тарелке и все же цинично отзывался обо всем. Кто же он?

Они вернулись к танцам, но всего на несколько минут. Вдруг откуда-то появилась Сьюзан и дернула Камелию за рукав.

— Где ты была? — проговорила она сердито. — Мы везде тебя искали!

— Я была с Дуги у бара. — Камелия остановилась. — Что случилось?

— Скоро три часа. Мы собираемся уходить, — ответила Сьюзан. — Ты идешь с нами?

Камелия посмотрела через зал. Она и не заметила, что толпа уже немного рассеялась, а Кэрол стояла между двумя парнями в джинсовых курточках, с прическами в стиле «Битлз». Камелия поняла, что они хотели уйти вчетвером.

— Еще рано, — взмолилась она. — Подождите еще чуть-чуть.

— Мы не поймаем такси, если останемся дольше. — Зрачки Сьюзан расширились так сильно, что не было видно радужной оболочки. — К тому же мальчики пригласили нас к себе домой на кофе.

Подошел Дуги и обнял Камелию за плечи.

— Тебе не обязательно уходить вместе с ними, я отвезу тебя домой, — проговорил он.

Камелия смотрела то на Сьюзан, то на Дуги. Она знала, что надо идти со Сьюзан, в конце концов, она собиралась провести выходные у ее родителей в Хаммерсмите. Но если Камелия уйдет сейчас, то, возможно, больше никогда не увидит Дуги.

— Пятый лишний, вы же хотите пойти с ними, — сказала Камелия, кивнув в сторону парней. — Я лучше останусь здесь.

Сьюзан нахмурилась. Она разрывалась. Ей хотелось пойти с парнями и не хотелось оставлять Камелию одну. И потом ее отец! Если они не придут к восьми утра, он с ума сойдет.

— Встретимся в восемь у метро, — предложила Сьюзан. — И не опаздывай. Папа с ума сойдет, если мы не вернемся и не расскажем ему одну и ту же историю.

— Хорошо, — сказала Камелия. Это показалось ей хорошей идеей.

— Я прослежу, чтобы она была там вовремя, — вставил Дуги.

— Ну, тогда мы пойдем, — кивнула Сьюзан. Она все еще не решалась оставить Камелию. — Ты уверена, что все будет в порядке?

— Конечно, — улыбнулась Камелия. Чужая забота была для нее в диковинку.

Сьюзан сделала пару шагов назад, но затем снова остановилась в нерешительности.

— Иди, иди, не волнуйся за меня, — подбодрила ее Камелия. — Желаю хорошо повеселиться с этими типами.

Подруги ушли. Казалось, что музыка зазвучала в душе Камелии. Лирические песни, на которые она раньше не обращала внимания, теперь несли в себе определенный смысл.

— Все соседские мальчишки влюбились бы в нее, если бы смогли, — нежно пропел Дуги ей на ушко, обняв крепко и лаская ее волосы и спину.

Когда он поцеловал ее, все вокруг как будто завертелось. Камелия уже целовалась раньше и умела отказывать парням, которые хотели пойти дальше. Но Дуги был мужчиной, а не мальчиком. Он не набрасывался на нее и не душил в объятиях. Его поцелуй был волшебным, нежным и таким эротичным.

Когда они вышли из клуба, на улице почти рассвело. В ушах стоял шум от громкой музыки. Закрытый рынок был непривычно пуст, но все же в воздухе витал аромат цветов и фруктов.

Камелия вздрогнула и обняла себя за плечи.

— Еще слишком рано, чтобы идти в Хаммерсмит, — сказал Дуги, снимая пиджак и набрасывая его на плечи девушке. — Пойдем ко мне!

Здравый смысл говорил Камелии, что не очень благоразумно идти домой к мужчине, которого она знала всего несколько часов. Но Дуги был прав: еще слишком рано, чтобы возвращаться в Хаммерсмит.

— Не переживай ты так! — Он приподнял ее лицо за подбородок и нежно поцеловал в губы. — Это рядом, ты сможешь уйти после семи, у тебя будет еще много времени.

Он взял ее за руку и повел по небольшой аллейке, потом по узкой улице и привел в уютный дворик. Они остановились возле типографии.

— Прежде чем мы войдем, я хочу, чтобы ты мне пообещала никогда никому не рассказывать о том, где я живу.

Ранний луч солнца прорвался между высокими домами и осветил высокие скулы Дуги. Внезапно он показался Камелии каким-то злым. Испугавшись, она инстинктивно отступила назад.

— Если ты со мной, тебе ничего не угрожает, — проговорил Дуги низким властным голосом. — Я никого не привожу сюда не потому, что мне нельзя доверять. Просто ты другая, Камелия. Ты особенная.

Несколько лет назад во всем мире никому не было до нее никакого дела. Для того, чтобы найти любовь и приключения, надо быть смелой, и Камелия не собиралась упускать свой шанс.

— Я никому не скажу, — твердо пообещала она. Камелия решила сказать Сьюзан, что после клуба сразу пошла на метро.

Но девушка снова испытала страх, когда Дуги завел ее в темный магазин, пропахший чернилами и машинным маслом, а затем увлек в какую-то комнату.

— Здесь нет света, только наверху, — объяснил он, закрывая за собой дверь. — Держи меня за руку, а я поведу.

Запах плесени вызвал у Камелии отвращение. Она почувствовала под ногами голые доски. Мысль о том, что в любой момент может пробежать мышь или крыса, заставляла ее дрожать. Но отступать было поздно. Они шли все время вверх, пока наконец Дуги не включил свет, осветив при этом небольшую комнату с закопченными стенами.

— Здесь когда-то был пожар, — спокойно произнес Дуги. — Владелец типографии уже старик, я много для него делаю, вот он и разрешает мне здесь жить. Я собираюсь сделать здесь ремонт.

Его жилье представляло собой большую темную комнату, примитивную кухню и ванную. Комната была обставлена обветшалой мебелью, в центре стояла большая деревянная кровать без матраса. Все это напомнило Камелии их дом на Фишмаркет-стрит.

Страх перешел в ужас, когда Дуги поднял большую железную перекладину и вставил ее в скобы на двери.

— Не бойся, — улыбнулся он, оглядываясь через плечо. — Это для того, чтобы никто не входил, а не для того, чтобы запереть тебя здесь.

Дуги включил газ, чтобы согреть комнату, и поставил пластинку «Битлз» «Клуб одиноких сердец сержанта Пеппера». Камелия неуклюже стояла и не знала, что делать дальше, только сильнее куталась в его пиджак. Теперь она жалела, что не настояла на том, чтобы выпить кофе где-нибудь в другом месте.

— Иди сюда, — позвал Дуги, протягивая руку.

Камелия несмело подошла к нему. Дуги обнял ее и держал так, зарывшись лицом в ее волосы.

— Правда, красиво? — прошептал он, указывая на вид из окна.

Камелия посмотрела на крыши домов, но Дуги указал на небо. Вокруг огромного желтого солнца виднелись светло-серые и голубые тени, пересекавшиеся с розовыми и красными полосами.

Дуги поцеловал ее. Его теплые губы так нежно коснулись губ Камелии, что она растаяла в его объятиях и уже не испытывала страха. Он запустил пальцы в ее волосы и притягивал ее все ближе, пока они не стали одним целым.

— Как только я увидел тебя, то понял, что ты особенная, — прошептал Дуги, целуя ее шею, уши и глаза. — Ты как это небо, Камелия, новая и сияющая. Когда обнимаешь тебя, хочется, чтобы это продолжалось вечно.

Парни уже не раз пытались соблазнить Камелию, но сейчас все было по-другому. Она даже не почувствовала, как Дуги снял с нее ремень и расстегнул тунику, а когда он поцеловал ее и провел рукой по голой спине, девушка задрожала. На работе Кэрол и Сьюзан постоянно говорили о сексе, но все же Камелия знала, что подруги решили бы, что она потаскушка, раз разрешила малознакомому мужчине такие вольности.

Но она боялась остановить его и ужасно боялась ему разонравиться. В его руках была такая нежность и тепло, каких она не испытывала с детства. Его поцелуи прогоняли все тревожные мысли. Весь вечер Камелия притворялась такой опытной. Что будет, когда Дуги узнает, что она еще девственница?

Каким-то образом одним движением ему удалось уложить ее на кровать и снять тунику.

— Не бойся, — прошептал он. — Я только хочу любить тебя. Позволь мне снять с тебя лифчик и увидеть твою грудь.

Камелию тронуло выражение его лица, когда он коснулся ее обнаженной груди. Она так много лет думала, что некрасива, что ее нельзя любить, и прятала свое тело от чужих взглядов. Дуги присел на корточки рядом с ней, взял ее грудь в ладони и стал нежно ласкать ее, как будто она была произведением искусства.

— Ты так красива, Камелия, — пробормотал он, целуя соски. — Ты самая красивая девушка из всех, которых я когда-либо видел.

Время замерло в его объятиях, когда он целовал и ласкал ее. Каждый раз, когда Дуги целовал ее грудь, Камелии казалось, что внутри у нее что-то обрывается. Невидимая веревка натягивалась, притягивая ее все ближе к нему. Несколько раз его рука двигалась вниз, чтобы снять шорты, но девушка останавливала его.

— Дальше не надо, — настаивала Камелия, хотя, если бы было темно, она, наверное, позволила бы продолжить. Она жаждала, чтобы ее трогали, изучали, ей хотелось успокоить жар, который горел внутри. Если бы Камелия смогла снять ботинки, шорты, носки и трусики так, чтобы Дуги этого не увидел, и быстро забраться под простыню… Но в окно светило солнце, а Камелия еще не была настолько уверена в своем теле, чтобы предстать перед Дуга обнаженной.

Наконец она встала.

— Мне надо идти, — сказала она. Ей не хотелось уходить, но было уже начало восьмого. У Дуги слипались глаза, но Камелия была бодрой. Ее слегка подташнивало, наверное из-за таблеток, и хотелось чаю.

— Встретимся завтра у метро на Ковент-Гарден, — проговорил Дуги сонным голосом. — Мне кажется, что я в тебя влюбился.

Пока Камелия надевала тунику и пояс и сходила в туалет, Дуги уже заснул. Только сейчас девушка заметила сажу на стене, пыль на полу и грязные, покрытые пятнами простыни. Но когда она наклонилась, чтобы поцеловать его на прощание, ее сердце заныло. Во сне его лицо утратило жестокое выражение, губы казались такими нежными. Камелия приподняла его черный локон и намотала на палец, как пружину. Дуги сказал, что влюбляется в нее. Она могла бы облагородить его комнату.

В понедельник вечером, когда Камелия выходила из метро, Дуги уже ждал на перроне и курил, облокотившись о стену. Но как только он увидел Камелию, то бросил сигарету и почти побежал в ее сторону.

— Я не думал, что ты придешь, — сказал он, притягивая ее к себе, чтобы поцеловать, и не обращая при этом внимания на проходящих мимо людей. — Я боялся, что ты передумаешь, после того как увидишь, где я живу.

Камелия лишь улыбнулась и покачала головой. Она только о нем и думала с тех пор, как вышла из того ужасного темного магазина типографии, то и дело считала часы до того, как увидит его. Она и раньше с нетерпением ждала свиданий, но сейчас все было по-другому.

Она очень рисковала, украв платье, на котором не была проставлена цена. Это было платье из коллекции Мэри Квант — белое мини с черной диагональю от плеча до бедра. Таких платьев было только три. Камелия надеялась, что не встретит никого из «Питер Робинсонс».

— Ты прекрасно выглядишь, — сказал Дуги, взяв ее за руку. — Куда бы ты хотела пойти?

Камелия ничего не могла предложить, она мало знала о барах Вест-Энда. Дуги отвел ее в бар «Олд Кинг Колз» на улице Странд. Там было много «детей цветов», играла рок-музыка. Дуги, казалось, знал всех, как и в клубе «Центр Земли».

Время пролетело незаметно. Казалось, они пробыли там меньше часа, но, посмотрев на часы, Камелия увидела, что уже половина одиннадцатого.

— Мне пора, — вздохнула она. — Мне придется поспешить, чтобы добраться в Арчвей-Хаус до одиннадцати.

Они говорили о многом, но Камелия все еще ничего не знала о Дуги. Почему он живет в таком месте, ведь у него, похоже, много денег? И почему он так избегает разговоров о прошлом, в то время как она ему так много рассказала?

— Останься сегодня со мной. — Дуги взял ее руку и поднес к губам. — Пожалуйста.

— Я не могу, у меня будут проблемы, — грустно сказала Камелия.

— Что такого ужасного может сделать комендант? — спросил Дуги, пожимая плечами. — Выгнать тебя?

Камелия кивнула.

— Разве это имеет значение? Ты всегда можешь переехать ко мне, мы могли бы вместе жить в моей комнатке, — проговорил он убежденно. — Нельзя же жить, постоянно возвращаясь к одиннадцати. Это смешно, тем более сейчас, когда ты моя девушка. Я в это время суток только просыпаюсь.

— Я не могу остаться у тебя, — возразила Камелия, покраснев. — Я могу забеременеть.

— Если тебя беспокоит только это, то с этой проблемой я справлюсь, — ухмыльнулся Дуги.

Пару часов спустя Камелия уже была в его постели. Все волнения по поводу правил мисс Пит и того, что она осталась с Дуги, растворились в радости от любви и ласки.

К счастью, было слишком темно и не видно беспорядка в его квартире. Через большое открытое окно дул нежный прохладный ветерок, а возле кровати горело несколько свечей.

У Камелии было такое чувство, как будто она лежала на шелковых простынях, а принц из сказки любил ее. Может быть, она была спокойна и счастлива из-за марихуаны, которую они выкурили, или просто потому, что Дуги напевал ей строчки из альбома «Битлз» «Кое-что».

Его грудь казалась золотой при свете свечей, а на ощупь была как шелк. Камелия немного заволновалась, увидев его пенис, который поднимался чуть ли не до пупка. Она впервые видела половой орган взрослого мужчины. Но Дуги уже так долго ласкал и играл с ней, что она поняла: пришло время впустить его в себя.

— Давай подложим это под тебя, — прошептал Дуги, слегка приподнимая ее, чтобы просунуть подушку. — Так будет легче.

Ревность пронзила Камелию, словно нож. Она подумала о том, сколько девушек здесь уже побывало до нее.

Было больно. Камелии хотелось оттолкнуть его и сказать, что это была ошибка. Прежнее удовольствие исчезло. Сейчас Дуги уже не казался нежным и любящим. Камелия чувствовала отвращение к нему из-за тех ругательств, которые он говорил, это было похоже на предательство. Но все же она прильнула к его телу, обвила ногами его талию и потянулась к нему.

Казалось, это могло продолжаться бесконечно, каждый толчок болезненно отзывался в ее теле, а он, не замечая этого, ворчал и стонал возле ее шеи.

Дуги двигался все быстрее. Камелия уже хотела закричать, но внезапно он издал какой-то рев, и все закончилось.

Камелия лежала, раздавленная его телом, и чувствовала влагу. Ее явно разочаровало то, что его судороги закончились так быстро. Она лежала и думала: «И это все? Почему люди так много об этом говорят?»

Несколько мгновений Дуги не двигался, его дыхание восстановилось. На какой-то миг Камелия подумала, что он уснул.

Но потом он перевернулся на спину и притянул ее к себе.

Только одна свеча продолжала гореть, слабо освещая плакат с Джими Хендриксом. Камелия посмотрела на плакат и подумала: передала ли Роза мисс Пит ее сообщение о том, что она останется у Сьюзан?

— Тебе было не очень хорошо? — спросил Дуги хриплым голосом.

— Нет, было прекрасно, — смело солгала Камелия. Она не хотела его обидеть.

— Не рассказывай мне сказки, — приподнявшись на локте, Дуги посмотрел на нее.

Сейчас он особенно походил на пирата или на цыгана. Губы у него были красными и немного влажными, волнистые волосы взъерошены.

— Ты тоже должна кончить, — сказал он. — Я хочу, чтобы эта ночь стала незабываемой для нас обоих.

Камелия не ответила. Она не знала, что Дуги имел в виду, и немного боялась, что он начнет все сначала. Но он принял ее молчание за согласие и стал целовать грудь, лаская пальцами промежность.

— У тебя воспаление? — прошептал он. — Я не хотел тебе сделать больно.

За эту ласку Камелия простила ему все. Дуги запускал пальцы прямо внутрь нее, а потом вытаскивал. Камелия затаила дыхание, боясь, что он может остановиться, но он все продолжал, и это сводило ее с ума.

Сейчас ревность больше не мучила Камелию. Отвратительная комната исчезла, как только она переместилась в мир экстаза. Внезапно она поняла, почему ее мать встречалась с мужчинами.

Камелия растворилась в собственных ощущениях. Дыхание стало горячим и тяжелым, тело жаждало поцелуев. Она шире раздвинула ноги, чтобы его рука глубже входила в нее. Камелия чувствовала, что внутри ее что-то происходило. Ее захлестывало огромное, неповторимое чувство, которое она не могла контролировать. Миллионы звездочек мерцали в глазах, и ракета летела к ним навстречу.

— Я люблю тебя! — услышала Камелия свой крик.

— Я думаю, мы созданы друг для друга, — позже прошептал он в темноте, держа ее нежно в объятиях. Потухла последняя свеча, остался только запах воска. — Будешь всегда моей кошечкой?

Глава шестая

— Зачем ты это делаешь? — спросил Дуги. Камелия мыла окна, а он подошел сзади, прижался к ней и схватил грудь обеими руками.

— Окна грязные, — решительно сказала она. — В них ничего не видно.

— Раньше, до тебя, я никогда не вставал днем, не говоря уже о том, чтобы выглядывать в окна, — усмехнулся Дуги, пощипывая ее соски и пряча лицо в ее волосах. — Может, лучше займемся любовью?

— Ты когда-нибудь думаешь о чем-нибудь другом? — Камелия бросила тряпку в корзину. Дуги заводил ее даже тогда, когда просто был рядом. Но сейчас она думала над тем, как сделать комнату более уютной, особенно теперь, когда наступали холода. С их первой встречи прошло уже около двух с половиной месяцев. — Нам надо покрасить комнату, сделать ее красивой. Днем здесь просто ужасно.

Камелия тщательно убрала комнату, используя огромное количество хлорки и других моющих средств. Хотя кухня и стала выглядеть намного лучше, в комнате изменения были почти незаметны. Камелия мечтала о том, как покрасит стены в белый цвет, а на пол положит оранжевый ковер, о больших подушках и картинах на стене. Все же Камелия внесла кое-какие изменения: накрыла страшный борт кровати красной скатертью, повесила китайский фонарик на лампочку, чтобы немного приглушить свет, а два больших плаката со знаками зодиака закрывали самые ужасные пятна на стенах. Но все равно этого было мало.

Дуги расстегнул молнию у нее на джинсах и запустил руку внутрь, перебирая пальцами волосы внизу.

— Зачем красить стены, если вместо этого я могу тебя ласкать, — прошептал он. — Я лучше буду смотреть на твой зад, чем на стены!

После первой ночи с Дуги жизнь Камелии перевернулась с ног на голову. Если бы она сама поговорила с мисс Пит в тот вечер, а не передавала сообщение о том, что она у Сьюзан, возможно, она все еще жила бы в Арчвей-Хаус и работала в «Питер Робинсонс». Но мисс Пит что-то заподозрила, увидев записку Розы. Она позвонила миссис Коннор, матери Сьюзан, и узнала, что Камелии там не было.

Когда следующим вечером Камелия пришла домой, мисс Пит вызвала ее в гостиную для серьезного разговора.

— Только не ухудшай свое положение еще большей ложью, — выпалила она, когда Камелия пыталась оправдаться тем, что Роза оставила не то сообщение. — У меня большой опыт общения с подростками, и я знаю, что ты не была ни у одной из своих подруг. Ты провела ночь с мужчиной. Более того, ты не вышла сегодня на работу.

Если бы мисс Пит только прочитала лекцию об опасности забеременеть, о венерических заболеваниях и о том, что глупо вступать в интимные отношения с едва знакомым мужчиной, Камелия, возможно, перестала бы думать, что эта пожилая женщина заботится только о своей шкуре. Но мисс Пит заявила, что если этот парень не придет в Арчвей-Хаус, чтобы познакомиться с ней, тогда Камелия будет сидеть под замком целый месяц.

— Если он хороший парень и заботится о тебе, то не будет возражать, — строго сказала мисс Пит, давая понять, что на меньшее она не согласна. — Тебе только семнадцать, и я отвечаю за твою безопасность, пока ты здесь живешь.

Камелия не могла смотреть мисс Пит в глаза. Она молча уставилась в потолок, отказываясь даже извиниться, а не то чтобы согласиться с предъявленным ультиматумом. Она не могла представить, как длинноволосый Дуги, в узких штанах и ковбойских сапогах, вежливо ожидает в холле встречи с их комендантом. Для него это было бы все равно, что работать на стройке или ходить в церковь.

На следующий день Дуги ждал Камелию после работы. Он был похож на рок-звезду в черной безрукавке и обтягивающих джинсах с большим ремнем.

— Что происходит? — спросил он сердито. — Вчера вечером я позвонил в общежитие, хотел поговорить с тобой, но какая-то женщина сказала, что я должен прийти познакомиться с ней. Что она о себе возомнила?

Камелия рассказала обо всем, что произошло. У нее было ужасное настроение. Мисс Пукридж отчитала ее за то, что она не пришла на работу, а Камелия не смогла придумать объяснения.

— Уходи из общежития, — решительно сказал Дуги. — Эта старая карга не имеет права приказывать тебе, с кем встречаться, а с кем нет. Я и не подумаю к ней идти.

Камелия не могла собраться с мыслями. С одной стороны, она была уверена, что влюблена в Дуги, а с другой — внутренний голос говорил ей, что надо все хорошенько обдумать, прежде чем бросаться в омут с головой. Она так мало знала о Дуги, а его образ жизни был таким странным.

— Не мог бы ты надеть что-нибудь приличное и прийти туда хотя бы один раз? — спросила Камелия. — Для меня это очень важно.

— Я не понимаю, для чего, — усмехнулся презрительно Дуги, — она только посмотрит на меня и решит, что я тебе не пара. Она синий чулок, я знаю об этом, хотя даже ее не видел. Как ты решишь, так и будет. Или ты переезжаешь ко мне в нору и будешь моей цыпочкой, или давай расстанемся прямо сейчас.

Он повернулся и пошел сквозь толпу, идущую к станции Оксфорд-Серкус. Камелия посмотрела на его узкие бедра, черные волнистые волосы, сияющие в лучах вечернего солнца, и почувствовала, что слабеет от страха его потерять.

— Дуги! — окликнула она, локтями пробивая к нему дорогу через толпу. — Не уходи вот так!

Камелия догнала его только на улице Риджент-стрит.

— Пожалуйста, не сердись на меня! — взмолилась она, хватая его за руку. — Я хочу быть твоей девушкой. Просто мне немного страшно.

— Чего ты боишься? Я только хочу, чтобы нам было весело.

Камелия хотела признаться, что переживала по поводу того, что мисс Пит и мисс Пукридж разочаровались в ней, но знала, что Дуги будет только насмехаться над этим.

— Я не знаю, — сказала она тихо. — Просто после нашей встречи все пошло наперекосяк.

Дуги взял ее за руки и притянул к себе. От него приятно пахло, он был горячим, а черные глаза чуть не испепелили Камелию.

— Я позабочусь о тебе. Ты должна быть со мной.

Он целовал ее страстно и долго, не обращая внимания на любопытные взгляды прохожих. Когда он наконец отпустил ее, то взял ее лицо в обе руки.

— У тебя же в эту субботу выходной? — проговорил он. — Собирай вещи, бери такси и приезжай ко мне. Ты говорила, что любишь меня, так докажи это.

Всю неделю Камелия была словно в бреду. Сьюзан и Кэрол уговаривали ее не спешить, Маделин же, наоборот, подбадривала.

— Иди к нему, если ты этого хочешь, — сказала она убежденно. — Мисс Пит такая же, как и мои родители, — она не хочет, чтобы кому-нибудь было хорошо и весело. Может быть, ничего и не получится, но ты будешь жалеть, если не попробуешь. В Бирмингеме мне пришлось бросить парня по имени Колин из-за того, что родители не одобряли мой выбор. С тех пор еще никто мне так не нравился.

Камелии не хватило смелости поставить в известность мисс Пит или даже попрощаться с ней. Увидев, как в субботу утром мисс Пит уходит в магазин за покупками, Камелия упаковала свои вещи в чемоданы и поймала такси. Роза, Маделин и Венди обняли ее и просили не пропадать, но по их глазам было видно: они знали, что больше не увидятся с ней.

Камелия не думала о том, что означает этот переезд к Дуги. Ее больше волновало то, как она будет стирать свои вещи и где их сушить. Вскоре она узнала, что стиль жизни Дуги не похож на тот, к которому она привыкла.

В его жизни не было рутины, время для него ничего не значило. Когда он уставал, то спал, вставал тогда, когда хотел, ел на ходу и ненавидел конформизм.

Иногда Дуги был на удивление внимателен. Над нишей он приделал перекладину, на которой Камелия могла бы вешать белье. Через четыре дня после переезда он нашел врача, который выписал Камелии противозачаточные таблетки. Стоило ей только пожелать чего-нибудь — шампунь или банку кофе, как Дуги тут же это приносил.

Не прошло и двух недель после переезда, как Камелию уволили из «Питер Робинсонс». Она опаздывала на работу четыре дня подряд, приезжала с темными кругами под глазами. Она оправдывалась, говорила, что больна, но не смогла предоставить справку, и тогда ее рассчитали.

Дуги обрадовался.

— Я научу тебя, как зарабатывать в три раза больше, чем они тебе платили, — говорил он, смеясь над ее заявлениями о том, что ей нужны собственные деньги. — Не волнуйся, крошка, жизнь — это не только работа.

Позже Камелия узнала, что его слова были истиной. Как только прошло беспокойство, она поняла, что жизнь — это вечный праздник. Летом они курили марихуану, слушали рок-музыку, занимались любовью, вечера просиживали в парках с друзьями Дуги, гуляли по бутикам на Карнаби-стрит, а ночью посещали клубы и бары.

Друзья Дуги были такими, какой хотела быть Камелия. Они много смеялись, со знанием дела говорили об экзотических странах, музыке и поэзии. Они не принимали никакой формы власти. Только любовь и ощущения имели для них значение. Камелию тронуло то, как они приняли ее в свою компанию — в длинные обсуждения, сумасшедшие одежды и загадочную идеологию.

Камелия заволновалась, когда узнала, что деньги, которыми Дуги сорил направо и налево, поступали от продажи наркотиков, но потом даже стала гордиться этим.

Днем они были одной из пар «детей цветов». Их невозможно было отличить среди тысяч таких же парней и девушек, гулявших по Вест-Энду. Но с наступлением темноты Дуги надевал вельветовые штаны, прозрачную рубашку, кожаные ботинки и становился «деловым человеком», которым все восхищались. С ним искали встречи, его уважали. Камелия была его украшением, его правой рукой. Но она также отвлекала внимание и следила за тем, чтобы был продан каждый пакетик с наркотой, спрятанный в ботинках, складках брюк и в карманах. Пояс с деньгами Дуги носил под рубашкой.

Походив вместе с Дуги из одного клуба в другой, Камелия стала понимать разницу между словами «туристы» и «головы». Первые платили двойную цену, последние же могли быть опасны, если товар окажется не очень хорошим. Камелия научилась определять особенности наркотиков и попробовала все их виды, возбуждающие и успокаивающие: «черный африканец», «ливанское золото», «марокканец», «отрава дурбан», ЛСД и травку. Она могла определить переодетого полицейского на расстоянии ста метров и ускользала от них так же быстро, как и Дуги.

Они вертелись повсюду: в «Клубе 100» на Оксфорд-стрит, в «Цилиндре» и в «Сцене», но в основном ходили в «НЛО» и в «Центр Земли», заглядывая по пути в «Давай Виски» и в «Дискотеку». Лондон шумел, молодежь съезжалась со всех уголков Англии и из других стран. Когда лето 67-го года постепенно перешло в осень, Камелия почувствовала, что толстая некрасивая девочка из Рая исчезла навсегда. Пару раз она пыталась рассказать Дуги, каково ей было тогда, но он говорил, что только настоящее и будущее имеет значение, а прошлое умерло, так же как и ее мать. Эти слова немного задели Камелию, ей хотелось поделиться с ним всем. Но потом она стала думать как Дуги, только иногда вспоминая Бонни. Теперь, когда жизнь Камелии тоже стала не очень-то безупречной, она начала лучше понимать свою мать.

Мисс Пит, подруги из Арчвей-Хаус и даже работа в «Питер Робинсонс» остались в далеком прошлом. На этот период своей жизни Камелия смотрела с ностальгией, но и с облегчением, так как больше не нужно было жить по чужим правилам. Иногда она вспоминала о Берте Саймондзе. Он-то уж точно не одобрил бы ее теперешний образ жизни. Но она не могла поговорить об этом с Дуги. Он не поймет, почему мнение какого-то полицейского так важно для нее.

Камелия Нортон была красавицей, так говорили все вокруг. Она была влюблена, в кармане всегда водились деньги. Наконец-то она была «кем-то» — она достигла своей цели.

Дуги советовал ей надевать короткие замшевые мини-юбки, блузы с глубоким вырезом, которые открывали ее высокую грудь, красные индейские платки на голову и звенящие серебряные украшения. Он хотел, чтобы другие мужчины желали ее: это поднимало его престиж, а Камелии было приятно находиться в центре внимания.

Конечно, это восхитительно — быть «цыпочкой» Дуги, видеть зависть других девушек, блистать в лучах его славы. Но больше всего Камелия любила бывать с ним дома наедине. Впервые в своей жизни она почувствовала, что в ней нуждаются. Когда Дуги баррикадировал дверь и заключал Камелию в свои объятия, все мучавшие ее до этого страхи и опасения испарялись.

…В то время как пальцы Дуги проникли глубже в джинсы, энтузиазм Камелии по поводу мытья окон сразу же исчез. Когда он развернул ее, чтобы поцеловать, она бросила тряпку и жадно ему ответила.

Дуги обычно был скуп на поцелуи. Но сейчас она крепко держала его, просовывая язык между его губ и прижимаясь к нему. Камелия почувствовала, как он стянул с нее джинсы и подтолкнул ее так, чтобы она оперлась о подоконник.

Камелии было трудно понять его желание заниматься любовью в разных позах. Ей казалось неестественным делать это, прижавшись к стене, на полу, на кресле, в то время как пустовала прекрасная кровать, на которой можно было лежать. Но, в конце концов, Дуги был неординарным во всем, и Камелия быстро поняла, что если она хочет быть ему интересной, то должна успевать за ним.

Дуги стал на колени и снял с нее джинсы и трусики. Казалось, на этот раз его единственным желанием было доставить ей удовольствие. Он схватил ее за бедра, раздвинул пальцами половые губы, лукаво взглянул на нее и прильнул к ней языком.

Такого Камелия не ожидала, и все сопротивление исчезло. Она наклонилась к Дуги, запустив пальцы в его темные кудри и наблюдая, как движется его длинный язык, и застонала от удовольствия.

— Ты хочешь кончить? — спросил Дуги, остановившись на мгновение и ухмыляясь ей снизу, а затем засунул в нее пальцы.

Камелия смогла только кивнуть и притянуть его ближе.

Дуги внимательно посмотрел на нее, его рот был влажным, а в черных бездонных глазах застыло злорадное выражение.

— Тогда пообещай мне, что потом ты украдешь кое-что из магазина, — сказал он. — И никаких отговорок, как раньше.

Камелия сразу поняла, что ее загнали в угол. Дуги начал все это не из-за страсти, он просто хотел утвердить свою власть над ней. Ей стало стыдно. Она почувствовала себя беспомощной.

— Я обещаю! — проговорила она и, запрокинув голову, ударилась о стекло. — Все, что ты скажешь!

За последние два года Камелия очень сильно изменилась внешне и внутренне. Но за последние несколько недель Дуги тоже поработал над ее характером, заставляя думать так же, как он. Она презирала обычных людей за их размеренную жизнь, игнорировала церковь и закон, считая все это очередными ловушками. Камелия научилась верить в то, что наркотики приносят осознание, что работают только дураки, а сексуальные эксперименты очень важны, если хочешь найти себя.

Но Камелии не доставляли удовольствия фантазии, которые приходили ей в голову, когда они с Дуги занимались любовью. Иногда она очень стыдилась, что вместо того, чтобы любить только его одного, она представляла, как три или четыре мужчины по очереди занимаются ею, как она лежит связанная без чувств, а викарии, врачи и даже дантисты по очереди овладевают ею в диких эротических ситуациях. Иногда Дуги выдумывал разные истории, как будто она была ученицей, а он учителем, и они занимались такими вещами, при воспоминании о которых Камелия краснела.

Сейчас она представляла, что кто-то смотрит на них из окна напротив. Как клерк в костюме мастурбирует, глядя, как она тает под языком Дуги.

Ей нравилось смотреть, как Дуги закатывает глаза, когда лижет ее. Время от времени он смотрел на нее, чтобы увидеть ее реакцию, вставлял пальцы внутрь и улыбался от ее стонов. Она боялась, что он остановится, как он уже сделал однажды: довел ее почти до безумия, а потом встал и ушел, заставляя ее умолять продолжить. Иногда он бросал ее на пол, с силой входил в нее и кончал через два-три толчка, а потом поднимался и уходил, даже не поцеловав. Но были и такие моменты, когда он думал только о ее удовольствии. Он часами играл с нею, ласкал ее, пока она не кончала несколько раз подряд, после чего они спали, обнявшись.

Сегодня Дуги не дразнил ее и не был грубым. Он шире раздвинул ее ноги, используя пальцы и язык и доставляя ей мучительное удовольствие. Камелия видела кончик его пениса, который выглядывал из расстегнутых джинсов. Воображаемый мужчина сразу исчез, как только она посмотрела на нежное возбужденное лицо Дуги.

Камелия кончала, вонзая ногти ему в плечи и крича в экстазе. Когда она все еще дрожала от оргазма, Дуги развернул ее, наклонил и вошел сзади. Теперь ей надо было держаться за подоконник, чтобы не упасть, в то время как он крепко держал ее бедра и почти вколачивался в нее.

— Тебе же нравится мой член? — закричал он.

— Да, — слабо ответила она, желая, чтобы он не был так жесток.

— Ты чувствуешь его? В тебе застряло двадцать сантиметров мяса!

Дуги кончил с ревом, наклонился вперед и так грубо схватил Камелию за грудь, что она закричала от боли. На голой спине она почувствовала его холодный пот. Дуги замер и навзничь упал на кровать. Камелия тоже легла и свернулась калачиком рядом с его длинным телом. Больше всего Дуги нравился ей после секса, когда его темные глаза превращались в озера растаявшего шоколада, а с губ исчезала ухмылка. Даже его тело становилось мягким. На краткий миг он принадлежал только ей.

— Я люблю тебя, Дуги, — проговорила Камелия хриплым голосом, опираясь на локоть, чтобы поцеловать его.

— Не устраивайся поудобнее, — ответил он, отворачиваясь от нее. — Магазин скоро закроется, а свои обещания надо выполнять.

Камелия спустилась по темной лестнице. Она слышала, как с другой стороны здания работает копировальная машинка мистера Таррупа. Камелии не хотелось, чтобы он выходил и здоровался. У нее мурашки бежали по спине от него и от его черного грязного здания. Мистеру Таррупу было уже далеко за шестьдесят, он был толстым, с потным красным лицом, и всегда смотрел на нее с вожделением. Камелия до сих пор не поняла, какие отношения были между ним и Дуги. В магазине она видела напечатанные флаеры для клубов. Дуги утверждал, что этот заработок пришел к мистеру Таррупу через него. Но Камелия подозревала, что между ними было что-то еще, что-то темное и неприятное, как и само здание. Ей казалось странным, что бизнесмен разрешает Дуги бесплатно жить над магазином.

Выйдя на Ноттингем-корт, Камелия сильнее закуталась в свою старинную вельветовую накидку. Она купила ее на Кенингстон-Маркет только из-за красивой отделки бисером, а не для того, чтобы использовать для краж. Но накидка идеально подходила для этой цели. Сумку Камелия повесила через плечо и спрятала ее под накидкой. Если обе руки на виду, то больше вероятность того, что никто не заметит, как она прячет что-то под одеждой.

Камелия перешла Эндел-стрит и остановилась на углу Бертон-стрит у входа в греческую кулинарию, собираясь с мыслями. Было уже пятнадцать минут седьмого, на улице полно машин. Но людей было мало, это был район малого бизнеса, и большинство работников уже ушли домой.

Андрэ, кокетливый полный грек, владелец магазина, был в магазине один. Он сидел на стуле возле кассы и курил сигарету. Еще полчаса — и он закроет магазин.

— Как поживаешь, милашка? — спросил он как обычно. У него был греческий акцент вперемешку с кокни. Камелии нравились его печальные глаза, веселость и доброта. Ей не хотелось воровать у него.

— Хорошо, спасибо, — радостно ответила она и взяла у прилавка корзинку для покупок. В магазине было еще три или четыре покупателя. Если повезет, кому-то захочется сыра или ветчины из гастрономического отдела, тогда Андрэ будет занят. — А вы как?

— Неплохо, — ухмыльнулся он. — Бизнес идет то хорошо, то плохо. Как говорила мама: «Андрэ, не все вино, которое ты откроешь, окажется хорошим».

Проходя по магазину, Камелия положила в корзину пачку сахара. Банку с тунцом она запихнула под накидку, следом пошел кусок мяса из холодильника. Печенье в коробке, бекон и полфунта масла она положила в сумку. Дуги обычно брал бутылку джина или виски, но Камелия не хотела рисковать. Вместо этого она обошла вокруг корзины с хлебом и выбрала небольшую буханку прямо на глазах у Андрэ, который как раз развешивал колбасу салями.

— У вас есть грибы? — спросила она. — Я не увидела.

— Может быть, есть немного в кладовой, — сказал он, посмотрев на нее темными усталыми глазами. У него сегодня был тяжелый день. — Сколько тебе надо?

— Граммов двести пятьдесят. Простите, что доставляю вам столько хлопот.

Когда он ушел, ей удалось достать бутылку хорошего вина и пачку «Ротманс» за кассой.

Камелия очень боялась быть пойманной. Спрятанная сумка была тяжелой. Стоило Андрэ обойти прилавок и обнять ее по-дружески, и Камелия окажется в беде. К счастью, как раз в тот момент, когда он отсчитал ей сдачу, зазвенел телефон. Андрэ отвернулся, чтобы взять трубку. Камелия взяла в одну руку пакет с покупками, другой рукой помахала хозяину магазина и поспешно ушла.

— Круто! — воскликнул Дуги, когда она вернулась. — Я всегда знал, что ты сможешь это сделать. Ты могла бы стать лучше меня, стоит только потренироваться. У меня никогда не хватало мужества взять сигареты.

Сьюзан как-то сказала, что ворует в «Питер Робинсонс» только из-за жадности. За шестнадцать месяцев работы Камелия украла столько одежды, что едва успевала ее носить. Она обнаружила еще одну причину воровства, о которой и не подозревала до тех пор, пока не освоила искусство кражи, — возбуждение.

Такие большие магазины, как «Селфриджес», были идеальным местом для воровства. Там товары просто лежали на полках и висели на перекладинах. Чем сложнее и невозможнее была кража, тем большее возбуждение охватывало Камелию. Она до ужаса боялась выходить из магазина. Иногда она останавливалась в дверях, ожидая, что в любой момент кто-то коснется ее плеча со словами: «Простите, мадам, пройдемте со мной в кабинет менеджера».

Но в тот момент, когда Камелия оказывалась на улице и спешила подальше от магазина, пробираясь сквозь толпу честных покупателей, она испытывала огромное наслаждение. Это было приятнее наркотиков или секса, лучше, чем слушать Джими Хендрикса на полную громкость.

Всю осень Камелия чувствовала себя актрисой, играющей сложную роль. Она научилась вызывать доверие у продавцов, вносила дружескими беседами разнообразие в их скучные дни. Знания об особенностях работы в магазине помогли ей. Камелия могла распознать охранников и тех продавцов, которых можно легко одурачить. Все это время она себе ни в чем не отказывала.

Дуги поражали ее умение и храбрость. Он искренне признавался, что она была намного искуснее его.

Иногда они с Дуги работали вместе. Он отвлекал внимание, а она крала что-то большое или набивала сумку краденым товаром, а потом по сигналу меняла сумку на такую же, набитую книгами или парой поношенных свитеров. Только один раз ее остановил охранник магазина. Камелия была уверена: он знал, что она работала с сообщником, но у него не было другого выхода, как только извиниться за свои действия.

Дома они с Дуги долго смеялись. Камелия изобразила для него всю сцену, показала бедного пристыженного охранника, который даже начал заикаться, когда открыл ее сумку. Она чувствовала себя такой сильной не только потому, что ей удалось победить систему, а потому, что она нашла способ стать такой же, как Дуги.

Красть одежду и домашнюю утварь стало уже не так интересно, Камелия делала это только по необходимости. У нее были настольные лампы, глиняная посуда, кухонные принадлежности, постельное белье, полотенца. Благодаря всему этому жалкая холодная квартира стала более уютной. Однажды она украла покрывало на кушетку и несколько разноцветных индейских гобеленов. У нее было самое лучшее нижнее белье, десятки свитеров, платья, сумки, пиджаки и курточки на любой вкус. Но мысль о том, чтобы перепродавать вещи, казалась ей слишком банальной.

Однажды ветреным и дождливым декабрьским вечером Камелия превратилась в карманного воришку. Она выбирала журнал на Пикадилли-серкус, как вдруг прямо рядом с ней из такси вышел американец.

Возможно, она даже и не посмотрела бы на него, если бы он не ругался с водителем такси.

— Слушай, парень, — нетерпеливо говорил водитель. — Если ты думаешь, что от Ноттинг-хилл до Пикадилли-серкус есть какой-то хренов путь, который короче, чем тот, каким я тебя привез по Байсватер-роуд и Оксфорд-стрит, тогда в следующий раз предлагаю тебе ехать на автобусе.

Американец был невысоким и толстым мужчиной, на нем было пальто в кричащую клетку и ярко-желтый шерстяной шарф. Камелия наблюдала, как он волок свои чемоданы по тротуару, и решила вытащить у него кошелек — она видела, что там было много купюр. Вместо того чтобы положить кошелек во внутренний карман, откуда он его и достал, американец, разгневавшись, запихнул его во внешний карман пальто, подхватил сумки и направился в сторону Кафе Роял.

Камелия сразу же забыла о журнале, который собиралась купить. Все, что она видела, — это край кожаного кошелька, который торчал из правого кармана пальто. Она пошла следом, набрала скорость и, догнав американца, пошла прямо за ним.

Чемоданы были такими тяжелыми, что руки американца не касались боков. Это было очень легко: Камелия вынула руку из-под накидки, уверенно схватила кошелек, аккуратно вытащила его и снова спрятала руку под накидку.

Потом она нагло шла за ним, пропуская прохожих между ними. Камелия не испытывала чувства вины, одно лишь удовольствие. Американец, несомненно, был богатым человеком и к тому же скупым.

Дуги был поражен, когда она показала ему добычу.

— Ты шарила у него по карманам? — На худом оливковом лице Дуги застыло выражение недоверия, шока и восхищения. Он с благоговением прикоснулся к дорогому кошельку и вдохнул запах кожи. — Камелия, это уже по-настоящему плохо. Что, если эта свинья тебя запомнила?

— Рука быстрее глаза, — рассмеялась Камелия, выхватывая кошелек, и, открыв его, высыпала содержимое на кровать.

Они вместе сосчитали деньги. Там было двести двадцать фунтов двадцатками, сто долларов и несколько немецких марок.

Они выбросили фотографии семьи американца и обратный билет до Чикаго. А вечером за ужином в «Бистинго и Квинзвей» даже не вспомнили о хозяине кошелька.

Камелия надела белую шубку из кролика, которую украла из «С&А», и черное короткое платье из новой коллекции Оззи Кларк. Дуги был в новой кашемировой куртке и цветастой рубашке, которые он взял в «Джон и Стивенс» на Карнаби-стрит. В оба конца они проехались на такси.

Это был прекрасный вечер. Им подали французский луковый суп, голубя в вине и бутылку шампанского. Дуги держал руку Камелии через стол и говорил о планах на будущее.

— Мы будем экономить, — сказал он. — После Рождества дел прибавится, а в марте мы соберемся и поедем в Марокко. Там мы сможем всегда так жить, Камелия. Мне надо будет наладить там кое-какие контакты, чтобы достать наркотики. Мы найдем настоящий домик у моря. Когда нам понадобятся деньги, мы просто будем покупать партию наркоты и отправлять ее сюда.

Он описывал их будущую жизнь так красочно, словно показывал яркие открытки. Камелия представляла их обоих в расположенном на холме арабском домике, из которого открывался вид на бирюзовое море. Они будут есть сочные персики и пить чай с лимоном. Друзья будут заходить к ним в гости по пути в Марокко. Они будут купаться и загорать целыми днями, и больше никогда не будет холодно.

В ту ночь они занимались любовью нежно и ласково. И было не важно, что газовая плита не согревала комнату, а ставни дрожали на ветру. Они вместе, и скоро со смехом будут вспоминать эту ужасную квартиру.

Бродящие в районе Пикадилли американцы среднего возраста стали главной мишенью Камелии на весь декабрь. Она научилась выслеживать их в банках, в больших магазинах, прежде чем обворовать на многолюдной улице. На такие дела она очень тщательно подбирала одежду, никогда не надевала такого, что могло вызвать у людей подозрение. Меховую шубку она носила расстегнутой, открывая взору облегающее короткое платье с глубоким вырезом, укладывала волосы и делала макияж с такой тщательностью, как будто собиралась на свадьбу.

Она считала глупым то, как эти мужчины щеголяли своим богатством. Их надо было от него освободить.

— Простите, сэр, — говорила она, улыбаясь и глядя прямо в глаза, при этом наклонялась так, чтобы был виден вырез на груди. — Мне кажется, птичка сделала свое дело вам на голову.

Все реагировали одинаково: рука поднималась к голове, толстые лица краснели от стыда, ни на миг никто так и не заподозрил, что эта милая девушка с длинными блестящими волосами и в мини-юбке собиралась их обворовать.

— Я вытру, — произносила она, понимающе улыбаясь. — Говорят, что это к счастью, но это не очень приятно, правда?

Держа в одной руке платочек, она вытирала их, отвлекая внимание глубоким вырезом, длинными ногами и дружеской беседой. Ей хватало секунды, чтобы запустить свободную руку к ним в карман, а потом к себе.

Иногда они пытались пригласить ее на свидание, почти упрашивали пойти выпить с ними.

— Вы такой милый, — улыбалась Камелия. Это был ее коронный ответ. — Но сейчас я иду на встречу с парнем. Может быть, в другой раз.

Прежде чем они успевали перевести дыхание, она уже сливалась с толпой, спускалась в метро, в туалет, считала купюры и избавлялась от улик. А потом шла домой к Дуги и оставшуюся часть суток курила наркоту, слушала музыку, занималась любовью и грелась в лучах его восхищения.

В начале 1968 года Дуги пришел домой, улыбаясь во весь рот.

Камелия сидела возле газовой печки, закутавшись в одеяло. Было только начало пятого, но на улице уже стемнело. Она давно уже закрыла ставни и старалась согреть комнату, но ничего не помогало.

Дуги отсутствовал с десяти утра. Его пальто было присыпано снегом, растаявшие снежинки сверкали на темных кудрях, как блестки.

— Все еще идет снег? — спросила Камелия просто для того, чтобы завести разговор. Дуги не нравилось, когда его расспрашивали о том, где он был.

— Да, местами слой снега достигает пятнадцати сантиметров, — сказал он весело, вешая пальто на спинку стула и подходя ближе к огню, чтобы погреть руки. — Видела бы ты Гайд-парк, он как на рождественской открытке.

Камелия не хотела вспоминать о Рождестве. Дуги не удалось достать наркоту ни для себя, ни на продажу, и он был очень мрачным. Камелия приготовила курицу и украсила комнату, но он находил недостатки во всем.

— Как ты смотришь на то, чтобы провести ночь в шикарном отеле? — спросил он. — Горячая ванна, куча еды и выпивки?

— За такое и умереть можно! — ответила Камелия. Кстати, она как раз собиралась забраться в постель.

— Ну, тогда, принцесса, ваше желание исполнится. — Дуги низко наклонился и поцеловал ее ногу. — В эту субботу. И надень какое-нибудь оригинальное белье, чтобы доставить мне удовольствие.

Он сказал, что хотел взять ее на выходные в Бригтон, но боялся, что поезда отменят из-за снега. Но Камелия еще ни разу не была в отеле, не считая тех случаев, когда они с матерью приезжали в Лондон. Она была просто в восторге от того, что попадет в шикарное местечко.

— Все будет как в сказке, — ухмыльнулся Дуги, когда они выбирали нижнее белье в магазине на Шафтесбери-авеню. — Я хочу, чтобы ты вела себя как проститутка, которую я подобрал на улице и показываю ей все прелести жизни.

Когда они вышли из такси на Аппер-Беркли-стрит, было только начало девятого. Два дня назад снегопад прекратился, и дороги были расчищены от снега, но он все еще лежал на крышах и деревьях. «Джордж Хотел» приветливо встречал их золотым светом, который струился на белые мраморные ступени сквозь стеклянные двери.

Камелия была в белой меховой шубке и в красном облегающем платье, на ногах были черные чулки и сапоги на высоких каблуках.

Она радовалась, что Дуги был так спокоен. Камелия же раскраснелась, как только вошла в красивый холл, где их встретил привратник в форме и шикарная блондинка за столом приемной. Дуги назвался мистером Грином и подписался так, будто всю жизнь провел в таких заведениях.

— С этого момента тебе надо будет играть роль, — сказал он, когда они вошли в лифт.

Примерно час назад Дуги дал ей наркотик, но Камелия поняла, что он подействовал, только тогда, когда вошла в комнату.

Тепло и шикарная обстановка окутали ее, словно покрывалом. Большая кровать, казалось, приглашала их, на окнах висели тяжелые шторы из парчи, под ногами лежал мягкий ковер кремового цвета. В номере была красивая ванная. Камелия чувствовала себя кинозвездой. На столе стояла ваза с фруктами, а в ведерке со льдом охлаждалась бутылка шампанского. Когда Дуги включил музыку, Камелия словно оказалась в сказке.

— Давай помогу снять пальто, — предложил Дуги прямо как джентльмен. Стянув его, он наклонился и поцеловал ее плечо. — Шампанского?

Пока Дуги открывал бутылку, Камелия села на кровать. Она покачалась на ней, но это не было похоже на сказку. Черный корсет, который она купила на Шафтесбери-авеню, был тугим и сковывал движения, но она чувствовала себя в нем шалуньей. Она приняла на кровати обольстительную позу, оперлась на локоть и задрала юбку так, чтобы Дуги увидел верхний край чулочков. Высокое зеркало на туалетном столике и еще одно большое над кроватью прекрасно показывало ее со всех сторон. Такого она не могла увидеть дома.

Камелия не думала, что может выглядеть так сексуально. На ней было волнующее красное платье, корсет так поднимал грудь, что она почти вываливалась из низкого лифа. С темными длинными волосами, разбросанными по плечам, и с накладными ресницами Камелия походила на королеву красоты или на первоклассную девушку по вызову.

Никогда раньше Дуги не выглядел так спокойно. Он был в новом красном вельветовом пиджаке, вычурной рубашке и в черных обтягивающих штанах. Волосы он собрал сзади в пучок. Он напоминал Камелии шулера с лодок на Миссисипи.

— Подойди и сядь ко мне на колени, — предложил он, протягивая ей бокал шампанского. — Давай познакомимся получше.

Камелия с радостью откликнулась на такое предложение. Она сняла сапожки, сделала глоток шампанского, хихикнув, когда пузырьки попали ей в нос, и кинулась к креслу, на котором сидел Дуги.

— Ты очень красивая, — сказал он, теребя ее волосы, а потом нежно провел пальцем по губам, как будто это было их первое свидание. — Можно тебя поцеловать?

Это уж точно было похоже на сказку, и это нравилось Камелии. От Дуги приятно пахло, он тщательно побрился, и шампанское уже ударило ей в голову.

Он поцеловал ее, как в их первый вечер, — так нежно, что у Камелии не осталось сомнений в том, что он ее любит. Если она хочет, чтобы он поступал так чаще, тогда надо сделать эту ночь незабываемой.

Встав, Камелия сделала музыку немного громче и начала танцевать. Дуги улыбнулся ей, по глазам было видно, как он ее обожает. Она хорошо танцевала, а из-за мягкого света и толстого ковра под ногами чувствовала себя распутницей.

Она соблазняла его, двигая бедрами, медленно расстегнула молнию на платье и сняла его, открывая взору корсет, чулки и ярко-красные вычурные трусики.

Волна возбуждения прошла по телу Камелии, как только она взглянула на себя в зеркало. Грудь, белые бедра между корсетом и чулками, темные волосы, пробивающиеся сквозь трусики, — все это напоминало ей фотографии, которые она видела на витринах книжных магазинов в Сохо. Она была самой популярной девушкой в гареме, которую привели, чтобы доставить удовольствие султану. Сегодня она сделает все, о чем он мечтает.

Она шире раздвинула бедра, положила руку между ног, приоткрыла рот и тяжело задышала — скорее от своей дерзости, чем от страсти.

— Еще! — подбадривал ее Дуги. — Еще!

Он всегда заставлял ее перед ним мастурбировать, но до этого вечера Камелии было стыдно. Сегодня же она была кем-то другим. Стоило ей посмотреть на Дуги, как она возбуждалась по-настоящему. Его глаза сияли, губы были красными и влажными, он то и дело облизывал их языком. Камелия засунула пальцы прямо внутрь, постанывая от удовольствия, а когда Дуги встал с места и поднял ее на руки, засунула один ему в рот.

— Вкусно, — прошептал он, укладывая ее на кровать. Он, похоже, не заметил, что они легли не на ту сторону, но это было не так важно как для него, так и для нее.

Они все делали медленно, но очень чувственно. Каждый поцелуй был долгим и глубоким. Дуги так ласкал ее бедра, спину и руки, что отвечал каждый нерв. Он пододвинул один из светильников, чтобы он светил ей прямо между ног, и положил Камелию так, чтобы было видно ее отражение в зеркале над кроватью.

— Я хочу, чтобы ты видела, как кончаешь, — прошептал он, запуская пальцы в ее уже влажную промежность. Сейчас ей не надо было фантазировать, чтобы усилить возбуждение. Ей достаточно было видеть, как движется язык Дуги, свои соски, выглядывающие из-под черного сатина, подвязки и чулки, и все это на фоне шикарной обстановки. Камелия чувствовала, что Дуги очень возбужден, но он не спешил раздеваться.

— Я хочу пососать тебя, — приказала она, нащупывая молнию на его штанах. — Сейчас.

Дуги медленно снял одежду, то и дело останавливаясь, дотрагиваясь до Камелии и целуя ее снова и снова. На нем были маленькие обтягивающие трусы, из-за чего пенис выглядел огромным.

Камелия склонилась над Дуги, лаская член через трусы и держа яички другой рукой. Опершись на локти, он смотрел на нее и на то, как поднимается из трусов его пенис, сияющий и красный. Камелия легла рядом, притянула его руку к себе, а сама взяла пенис в рот и начала сосать.

Раньше ей не нравилось это делать, но сейчас ей прежде всего хотелось доставить удовольствие Дуги. Она водила языком то вверх, то вниз, а затем вновь полностью брала пенис в рот. Ей нравилось, что Дуги был спокоен, не говорил жестоких слов, только нежно стонал, а его пальцы играли с ней так, как будто для него она была самой желанной на всем белом свете.

Камелия горела. Дуги доводил ее до кульминации, но затем останавливался и менял позу. Сзади, как собака, он массажировал ее клитор, затем переворачивал ее, наклонялся, кусал и сосал ее грудь.

— Я хочу кончить, — кричала она. — Пожалуйста, пожалуйста!

— Сначала я, — похотливо ухмылялся Дуги, засовывая в нее пальцы, затем поворачивал ее, чтобы она сосала у него, и отвечал ей своим языком.

Они перешли с кровати на кресло и занимались любовью сбоку, сзади и спереди. У Камелии было такое чувство, как будто она находилась в центре бассейна и ее затягивало на дно. Волосы стали мокрыми от пота. Ручьи текли по груди и бедрам, корсет пристал к телу. Но пыл Дуги все не утихал.

Когда он на мгновение повернулся на спину, Камелия запрыгнула на него, садясь на пенис и впиваясь ногтями в его грудь.

— Трахни меня! — закричала она ему. — Сильнее!

Она кончила первой, скача на нем то вверх, то вниз, пока не взорвалась внутри. Потом Дуги перевернул ее на спину и после нескольких сильных толчков тоже кончил.

Камелия так устала, что не могла пошевелиться. Она лениво провела глазами по комнате и увидела, что было уже начало первого. Они занимались любовью четыре часа.

— Ну как? — прошептал Дуги, натягивая на нее простынь.

— Прекрасно, удивительно, — прошептала в ответ Камелия, протягивая руку, чтобы обнять его.

— Я спущусь и принесу нам выпить, — сказал он. — Это недолго. А потом мы, обнявшись, будем спать всю ночь.

У Камелии уже не хватало сил, чтобы возражать. Она видела, как он надевал штаны, услышала стук двери, и ее глаза закрылись.

Не прошло и несколько секунд, как дверь открылась от слабого стука. Камелия подняла голову, решив, что кто-то постучал в дверь. Но затем она поняла, что Дуги оставил дверь открытой.

Она услышала его голос в коридоре.

Внезапно она проснулась. Дуги говорил ей о том, что если им что-нибудь понадобится, то они могут вызвать прислугу в номер. Почему же он не воспользовался телефоном? Обернувшись простыней, Камелия подошла к двери. Она услышала голос еще одного мужчины.

Подойдя к двери, она прислушалась. Она была шокирована словами Дуги.

— Прекрасное представление, правда? Хороша девчонка, а?

Камелия так и застыла на месте. К горлу подступила тошнота. Она посмотрела на кровать. Дуги погасил свет, когда выходил из комнаты, и сейчас она едва различала свое отражение в зеркале над кроватью.

Двойное зеркало!

Она не хотела этому верить, но могло быть только одно объяснение. Дуги и не думал провести с ней ночь любви, которая была иллюстрацией к шикарной жизни, ожидавшей их впереди. Все было подстроено!

Стоя за дверью, Камелия тряслась от гнева. Она хотела ворваться в соседнюю комнату и устроить сцену, но даже в таком возбужденном состоянии понимала, что это опасно. Повернувшись, она пошла в ванную и заперла за собой дверь. Внутри было только одно зеркало, висевшее над ванной, но в целях предосторожности Камелия накрыла его полотенцем. Она чувствовала боль от унижения.

Камелия не плакала — она была уже не такой. Это было ужасным предательством — устроить с ней такое шоу для парочки извращенцев. Она вспоминала каждый момент, каждое слово, которое выкрикивала, и чем больше вспоминала, тем сильнее сгорала от стыда. Каким будет его следующий шаг? Одолжит ее другу за деньги? Будет стоять рядом и смотреть, как другой мужчина занимается с ней любовью?

Когда вернулся Дуги, Камелия была в ванной. Она набрала воды по шею.

— Что ты делаешь, малышка? — крикнул он. — Я думал, ты спишь!

Камелия еле сдерживалась, чтобы не заорать на него. Его не было примерно полчаса. Она представляла, как он пил с этими мужчинами, смеялся и хвастался тем, со сколькими женщинами ему удалось переспать. Дуги был отвратителен, но на этот раз она его проучит.

Камелия вышла из ванной и надела один из махровых халатов, висящих на двери. Ее волосы были влажными и свисали по плечам, как водоросли. Теперь, когда она была без макияжа, ее лицо казалось очень юным.

Дуги сидел на кровати. Рядом, на тумбочке, стояла тарелка с гамбургерами и два стакана кока-колы.

— Накинь что-нибудь на это зеркало, — тихо проговорила Камелия. — Они уже заплатили за представление.

Она чуть не расхохоталась, увидев выражение его лица. Рот Дуги открылся, глаза чуть не вылезли из орбит.

— Ты знала? — выдохнул он.

— Конечно, знала. — Она села на кровать и спокойно взяла бутерброд. — Ты же не думаешь, что я устроила бы такой спектакль просто так?

— Но как? — спросил он дрожащим голосом.

Камелию тоже трясло. Ей было невыносимо больно, но она понимала, что отомстить можно, только ударив по его мужскому самолюбию.

— Сколько нам заплатили? — спросила она.

От этих слов Дуги побледнел и у него задергался глаз. Такое всегда случалось, когда он боялся.

— Пятьдесят фунтов и расходы, — произнес он слабым голосом.

— Ну, тогда лучше отдай мне половину сейчас, — сказала Камелия прямо, протягивая руку.

Она подождала, пока он отсчитает двадцать пять фунтов, а потом взяла еще десять из его рук.

— Нижнее белье было частью расходов, — проговорила она хриплым голосом. — За него заплатила я, — добавила она, отвернувшись. — А теперь позвони прислуге и закажи пару «баккарди», чтобы выпить с колой. А я пока высушу волосы.

Вернувшись в комнату через десять минут, она почувствовала себя спокойнее.

— Я собирался отложить деньги на Марокко, — оправдывался Дуги. Сейчас он уже не выглядел, как Эрол Флин, скорее, он был похож на очередного немытого хиппи: спутанные волосы, пробивающаяся щетина на подбородке, глаза, расширившиеся от наркотиков. Его губы были слабыми, вместо сердца зияла черная дыра.

— Я лучше потрачу свою часть на новые ботинки, — ответила Камелия, забираясь в постель и выключая свет. — Ванная здесь очень хорошая, отделана бело-розовой плиточкой, много пахнущих штук. Интересно, что у нас будет на завтрак?

На несколько минут воцарилось молчание. Камелия чувствовала, как неприятно было Дуги. Он, наверное, думал о своей изобретательности, возможно, мучился вопросом, всегда ли она притворялась в постели.

— Мне так хотелось, чтобы ты мне все рассказала, — послышался в темноте его шепот. — Ты была так прекрасна! Я совершенно забыл о них. А сейчас у меня внутри пустота.

— Пора уже понять, что я не так глупа, — сказала Камелия. — Больше не пытайся меня одурачить, Дуги, или я уйду от тебя. Сегодня я сделала это только для того, чтобы преподать тебе урок. Запомни это.

— Я на самом деле люблю тебя, — проговорил он страстно, притягивая ее к себе. — Когда я сказал, что мы созданы друг для друга, это была правда. Я не смогу без тебя жить.

Когда Дуги заснул, Камелия еще долго не спала. До сегодняшнего дня она думала, что все ее старые раны залечены, но теперь ей казалось, что они снова открылись.

Сейчас она чувствовала себя так же, как когда-то в школьной раздевалке. А она-то думала, что эти ненавистные воспоминания стерты из памяти навсегда.

…Камелия была в спортивной юбке и блузке, запачканной грязью со стадиона. Учительница повесила на двери записку, напоминающую о том, что каждый должен принять душ.

Другие девчонки раздевались, кричали друг на друга, смеялись и шутили, разглядывая лифчики и трусики. Но внезапно Маргарет Давенпур, девушка с фигурой королевы красоты, но с характером ведьмы, заметила, что Камелия прячется в уголочке и старается остаться незамеченной.

— Снимай свою одежду, верблюд! — крикнула она. — От тебя несет прямо сюда!

Двадцать девочек замерли, услышав крик Маргарет. Казалось, температура в комнате поднялась градусов на десять.

— Да, снимай ее! — крикнул кто-то другой, и внезапно Камелия была окружена.

На нее уставились злорадные лица, одноклассницы начали скандировать: «Снимай!» Жадные руки потянулись к юбке, чтобы сорвать ее с Камелии.

Она отбивалась, но их было слишком много. Кто-то сорвал с нее юбку, оголив ее жирные бедра. Раздался истерический смех.

Никогда раньше Камелия не переживала такого ужаса. Одноклассницы больше не были для нее девочками, они превратились в жестокую толпу. Она оказалась в ловушке. Кто-то пытался натянуть ей на голову рубашку, кто-то оттягивал резинку трусов.

— Толстый верблюд! Толстый верблюд! — кричали они, сбив Камелию с ног и стягивая с нее рубашку и нижнее белье. Она лежала на полу, отчаянно пытаясь прикрыть руками свою наготу, и всхлипывала от стыда, а они разглядывали ее белье, смеялись, а потом вывесили его как флаг.

Это издевательство прекратилось только после того, как вмешалась учительница, но чувство унижения осталось. Лежа на гостиничной кровати, Камелия думала о том, что сегодняшние события только добавили горечи в эту чашу.

На следующее утро выпало еще больше снега. Боль Камелии притупилась благодаря роскошной обстановке комнаты. Дуги относился к ней очень заботливо. Он заказал завтрак, а потом кормил ее тостами, макая их во взбитый желток. Затем они нежно занялись любовью, тщательно прикрыв зеркало. Они наслаждались роскошью и комфортом, вместе приняли ванну, вытерлись мягкими полотенцами. Они знали, что у них достаточно денег, чтобы потом пойти пообедать в каком-нибудь шикарном местечке.

Дуги признался, что ночь была подстроена главным привратником.

— Зеркало сюда поставили не для грязных целей, — объяснил он, как будто это имело какое-то значение. — Скорее всего, эта комната была частью номера люкс, и ее использовали для бизнеса. Однажды во время генеральной уборки привратник это обнаружил, и с тех пор это его дополнительный заработок.

— Ты когда-нибудь приводил сюда других девушек? — спросила Камелия.

— Сам я не участвовал, — ухмыльнулся Дуги. — Но был посредником.

Сейчас, днем, Камелии было намного легче. Она никогда не сможет простить его полностью, но этот случай ее многому научил. Ей надо быть уверенней и держаться за Дуги, даже учиться у него. Роль жертвы не входила в планы Камелии.

— Я хочу, чтобы так было всегда, — проговорила она, сладко потягиваясь голышом прямо перед окном. — Если ты не расскажешь мне обо всем, я найду того, кто это сделает.

— Я всегда знал, что ты авантюристка, — засмеялся Дуги. Он голый сидел на кровати, скрестив ноги. Темные волосы свисали до плеч, как у спаниеля короля Чарльза.

— У меня было много учителей, — усмехнулась Камелия. — Видел бы ты мою мать в действии.

Внезапно она заговорила о Бонни, смеясь и вспоминая разные случаи. На этот раз Дуги было интересно, он смеялся вместе с ней. Должно быть, это и стало переломным моментом в их отношениях.

— Однажды один парень пригласил ее на выходные в одно шикарное место, — рассказывала Камелия, немного удивляясь тому, что сравнивает себя с матерью. Когда-то эта история просто шокировала ее. — Они из-за чего-то поссорились, наверное, потому, что он не хотел бросать свою жену. Он ушел, оставив Бонни одну. Угадай, что придумала моя мать, чтобы преподать ему урок?

— Ждала, пока он вернется, чтобы отрезать ему пенис? — ухмыльнулся Дуги.

— Нет, никакой жестокости. Она украла полотенца, халаты, даже простыни. Положила свои трусики в карман его пальто и обчистила комнату. Не потому, что ей хотелось взять эти вещи. Просто она хотела его пристыдить. Думаю, что больше он никогда не оставлял женщину одну в отеле.

— Так вот почему вчера вечером ты была такой классной? — Дуги задумчиво посмотрел на Камелию. До вчерашнего вечера он и не подозревал о том, насколько она изменилась. Она стала жестокой, какой-то безжалостной. И он не был уверен, что ему это нравится.

— У меня были хорошие учителя, — ответила она резко. — С каждым днем я становлюсь все больше похожей на свою мать.

Глава седьмая

— Что за черт! — Дуги вскочил с кровати, разбудив при этом Камелию.

— Что такое? — спросила она сонным голосом. Кто-то с грохотом поднимался к ним по деревянным ступенькам.

Был ноябрь, с ночи в отеле «Джордж Хотел» прошло одиннадцать месяцев. Несмотря на обещания Дуги, они все еще жили в квартире на Ноттингем-корт. Мистер Тарруп все так же с вожделением смотрел на Камелию и норовил ущипнуть ее всякий раз, когда появлялась возможность. Камелия все так же обворовывала магазины и шарила по карманам.

Не успела Камелия поднять голову с подушки, как Дуги уже открыл тяжелые деревянные ставни.

— Кто это? — прошептала она. — Зачем ты открываешь ставни?

— Это полисмены, дура, — прошипел он в ответ. В комнате стало светло, и Камелия хорошо видела, как Дуги одевался с молниеносной скоростью. — Меня нет. Не открывай двери. Пусть они взломают ее, чтобы у меня было время скрыться. Скажи им, что я ушел после десяти. Они не наблюдали за домом, иначе выследили бы меня раньше.

В голове Камелии вертелось много вопросов, но Дуги приставил палец к губам, приказывая молчать. Шаги раздавались уже на площадке за дверью.

— Как только станет спокойнее, я с тобой свяжусь, — прошептал он, натягивая пальто. — Закрой окно и прикрой за мной ставни. Сделай это тихо, чтобы они ничего не поняли. И ради бога, дай мне время скрыться.

Когда раздался первый стук в дверь, Дуги вытащил из-под кровати спортивную сумку, перекинул ее через плечо и открыл окно. Потом он с ловкостью кота забрался на подоконник.

— Скоро увидимся, — прошептал он и спрыгнул на крышу внизу. — Закройся и держи себя в руках.

Камелия видела силуэт Дуги на покрытой льдом крыше: длинные ноги, темные волосы, развевающиеся над пальто, рука, поднятая на прощание. А потом он исчез.

Стук в дверь становился все сильнее.

— Полиция! Открывайте!

Камелия быстро закрыла окно, ставни и, вернувшись в кровать, натянула одеяло на голову. Она дрожала от страха, сердце готово было выпрыгнуть из груди.

— Помни, что он сказал, — прошептала она. Стук в дверь становился все сильнее. — Веди себя спокойно.

От сильного удара ботинком деревянная дверь раскололась. После еще одного удара она прогнулась и железный засов с грохотом упал на пол. Камелия выглянула из-под простыней. Два ярких луча осветили комнату.

Когда полицейские включили свет, Камелия закричала и села на кровати, прикрыв голую грудь. Яркий свет слепил глаза. Ей очень легко было изображать потрясение, потому что она действительно была напугана.

Четыре полицейских в униформе, с дубинками в руках ворвались в комнату.

— Где он? — накинулся на нее один из них.

Камелия отползла назад, прислонилась к изголовью кровати и с ужасом закричала.

— Кто? — Она закрыла голову руками, думая, что ее хотят избить.

— Дуглас Грин, кто же еще! — крикнул в ответ полицейский. При свете китайского фонарика его зубы казались желтыми.

— Он еще не вернулся домой, — проговорила Камелия, заикаясь. — А что? Что он натворил?

Полиция была везде. Они рыскали повсюду, выворачивали ящики, а главный, инспектор Спенсер, допрашивал Камелию.

— Не строй из себя невинную дурочку и не играй со мной! — закричал он. — Мы знаем, что он пришел сюда, — мы видели, как он входил в половине девятого.

— Но потом он опять ушел, — сказала Камелия, предположив, что на то, чтобы собрать бригаду поиска, у них ушло много времени. Она играла на публику, потянувшись за часами. — Боже мой! Уже три часа? Я спала все это время, пока вы не ворвались.

Камелия была напугана до смерти. «Опустошить бутылочку», как любил выражаться Дуги, было бы сейчас как раз кстати. Она так хотела в туалет, что боялась намочить прямо в постель.

Один полицейский сбрасывал с полок книги, сувенирчики, коробки с ароматическими палочками, коллекцию ракушек.

— Как тебя зовут? — рявкнул Спенсер. Лгать было бесполезно.

— Камелия Нортон, — проговорила она, в глазах появились слезы. — Что сделал Дуги?

Шестое чувство подсказывало ей, что это было не из-за наркотиков. Вчера с Дуги что-то произошло.

Он ходил по комнате взад-вперед, курил и отказывался есть. Он сказал, что «дело провалилось», но это могло означать что угодно.

— Трое детей в больнице. Вот что! — Спенсер придвинул Камелию, схватив за плечи и вырывая подушки из-за спины. — Сейчас они, возможно, уже мертвы, и если у тебя есть хоть капля разума, ты нам скажешь, где Грин!

Камелия почувствовал, как в жилах стынет кровь.

— Но как это связано с Дуги? — Она изо всех сил продолжала изображать непонимание. — Он не мог такого сделать с детьми!

— Вставай! — крикнул полицейский.

— Но на мне ничего нет.

— На своем веку я повидал много шлюх без одежды, — ухмыльнулся он. Затем схватил одежду со стула и швырнул ей. — Надень вот это, прежде чем пойдешь с нами.

Другой полицейский вернулся в комнату, когда Камелия застегивала блузку.

— Этим путем он уйти не мог, — сказал один из молоденьких, показывая в сторону кухни и ванной. — Там решетки на окнах. В морозильнике я нашел какое-то вещество.

Если бы все не было так серьезно, Камелия рассмеялась бы. Было очевидно, что Дуги мог уйти только через окно, но все же никто из полицейских до сих пор не открыл ставни. А когда они возьмут на пробу вещество из бутылки, то очень разочаруются, узнав, что это микстура от кашля!

Наконец один молодой полицейский со светло-рыжими волосами и такими же ресницами подошел к ставням, взглянув на Камелию, которая натягивала трусики под одеялом. У него были такие неловкие пальцы, что он не смог открыть засов.

— Сомневаюсь, что он ушел этим путем, — проговорил еще кто-то. — Мы бы его услышали.

Молодой полицейский открыл окно и выглянул наружу, освещая фонариком.

— Тут высоко, — сообщил он. — Мне проверить?

— Я же сказала вам, что он вышел через дверь, — презрительно бросила Камелия. Она опустила ноги с кровати, встала и потянулась за джинсами. — Если вы будете меня слушать, а не запугивать, то быстрее что-нибудь узнаете.

— Не пререкайся со мной, девочка, — прикрикнул на нее инспектор. — И оденься!

С высоты двух метров Дуги спрыгнул без единого звука, но молодой констебль напоминал слона. Он неуклюже приземлился на подоконник, затем обрушился на крышу, словно груда камней, разгромив что-то по пути.

— Господи Всемогущий! — услышала Камелия его голос. — Я порвал штаны!

Два часа спустя Камелию наконец отвезли в Центрально-западный полицейский участок на Боу-стрит. Она дрожала на стуле, в то время как они выворачивали каждый ящик, переворачивали стулья, матрасы, высыпали из пакетов сахар, попкорн, проверяя, есть ли что-нибудь внутри.

Самыми подозрительными вещами были несколько пакетиков красной «рицлы» и старый поломанный шприц в мусорном ведре.

Инспектор Спенсер все время спрашивал, где Дуги хранил товар.

— Какой товар? — переспрашивала Камелия, изображая полное недоумение. — Что вы ищете?

Надо было отдать должное Дуги: он умел содержать наркоту в порядке. А она смеялась над ним из-за того, что он всегда складывал наркоту в одном месте — в коробке возле кровати. Теперь Камелия понимала, почему он так делал. Скорее всего, Дуги схватил коробку, когда услышал шаги на лестнице.

Когда полисмены отодвинули ковер и приподняли половую доску, Камелии стало плохо. Но тошнота быстро переросла в ярость, когда она обнаружила, что секретное место тоже опустело. Их банковские книжки, паспорт Дуги и пачка денег, которые он положил туда всего несколько дней назад, исчезли. Дуги, наверное, ожидал облаву и все же ничего об этом не сказал.

В квартире было легко строить из себя святую невинность, но в участке, на допросе у инспектора Спенсера это было не так-то просто.

— Слушай меня, — сказал он. Его лицо со складками под глазами и влажными губами напоминало Камелии морду бульдога, которого она когда-то видела. — Твой парень не только наркоторговец, он ничуть не лучше убийцы. Ему недостаточно зарабатывать деньги, обманывая детей. Он хотел заработать больше, добавив в ЛСД яд. Представь, что твой друг лежит в агонии на больничной койке и рвет кровью! Каково тебе было бы?

Камелия не могла этого даже представить. Было так страшно, что кто-то может находиться в таком состоянии, не важно, знакомый это или нет. Но Спенсер продолжал рассказывать о других преступлениях, в которые был втянут Дуги: воровство в Эссексе (при этом собак усыпили отравленным мясом), ограбление двух пожилых пенсионеров в Ислингтоне. Им угрожали ножом, потом связали и обчистили дом.

— Я не знала! — закричала Камелия. На этот раз она говорила правду. — Он никогда ничего мне не рассказывал. Я не могу поверить, что он мог совершить такое!

Печальнее всего было то, что где-то в глубине души Камелия догадывалась, что Дуги был способен на все это. У него не было ни совести, ни уважения к кому бы то ни было. Почти целый год он выходил один, стал очень скрытным. Все это обрушилось на нее как снег на голову.

— Сколько тебе лет, Камелия? — Инспектор положил руку ей на плечо, это было похоже на отеческий жест.

— Восемнадцать. Через несколько недель будет девятнадцать, — прошептала она.

— А где живут твои родители?

— Они умерли, — ответила Камелия.

На какой-то момент в глазах полицейского появилось сочувствие. Но после следующей фразы Камелия покраснела от стыда.

— Если бы я узнал, что моя дочь живет с таким мужчиной, как Дуглас Грин, это разбило бы мне сердце, — сказал Спенсер. — Худшего мужчины ты не могла найти, Камелия, он хуже всякой твари.

— Но он хорошо со мной обращался, — возразила Камелия. Она была очень испугана. Ей казалось, что за ней закрывается тюремная решетка. — Дуги присматривал за мной, кроме него, у меня никого не было.

Камелия осталась одна. Она догадывалась, что о ней наводят справки. Ей становилось противно при мысли, что полицейские захотят поговорить с сержантом Бертом Саймондзом из Рая. Он будет расстроен из-за того, что у Камелии неприятности.

Но в то же время ей стало страшно, что полицейские узнают о совершенных ею кражах.

Охранник в магазине «Фенвикс» может опознать в ней девушку, которая упала в обморок в их магазине примерно в то же время, когда из-под носа продавцов исчезли четыре дорогие шубы. Были ли доносы на девушку, которая обворовывала туристов на Пикадилли? И очень много людей могли подтвердить, что она всегда была рядом с Дуги, когда он сбывал наркотики в клубах и барах.

Прошло несколько часов, а Камелия все сидела в комнате для допросов. Страх сменился отчаянием, ей хотелось плакать. Почти два года она провела с Дуги, слепо его любила, слушалась во всем, как будто у самой не было головы на плечах.

Камелия так часто слышала, как он говорил, продавая наркотики: «Если они не получат их от меня, то найдут кого-нибудь другого». Он заставил ее поверить в то, что наркотики необходимы человеку так же, как любовь и солнечный свет. Она стала думать, что кража — это не преступление, а всего лишь шалость, перераспределение богатства.

Но все это было неправильно. И сейчас Камелия это поняла. Она сделала Дуги еще ужаснее, помогая ему и подстрекая его. Надо было прекратить все после ночи в «Джордж Хотел», когда он явил свою истинную натуру. Почему она не бросила его тогда?

На самом деле ей было не очень-то весело с Дуги. В феврале на некоторое время закончились наркотики. Он стал ворчливым и еще более жестоким, но Камелия наивно полагала, что сможет с ним справиться. Конопля не поступала, полиция накрыла несколько лабораторий по производству наркотиков. Несколько раз подряд проводились рейды в «Центре Земли», клуб грозились закрыть.

Дуги испугался, когда полицейский в гражданской одежде связался с хиппи в Сохо и разыскивал наркодилеров одного за другим.

Магазинные кражи были словно игра, победа над капитализмом. Но сейчас это превратилось в образ жизни. Дуги заставлял Камелию идти на больший риск.

— Нам надо собрать деньги, — говорил он. — Мы возьмем их в Марокко и будем жить как короли.

Но где он был, когда по Кенингстон-Хай-стрит за ней гнался охранник магазина? Волновало ли его то, что ее могли поймать на кармане? Где же он был сейчас с деньгами, которые она помогла ему заработать?

— Это Дуги поставил тебе синяк на руке? — спросила женщина-полицейский, оставшаяся сидеть вместе с Камелией в комнате для допросов. Она проверила ее руки на следы уколов, но ничего не нашла. Похоже, эта блондинка явно надеялась на то, что сочувствие заставит Камелию рассказать им все, что она знала.

— Нет, — соврала Камелия, — я упала со ступенек пару дней назад.

— Но там как будто пальцы отпечатались. — Женщина-полицейский встала со стула, подошла ближе, взяла Камелию за подбородок и посмотрела ей прямо в глаза. — Как такая умная симпатичная девочка, как ты, могла связаться с таким ничтожеством?

Камелии вдруг захотелось выговориться. Быть девушкой Дуги — это все равно что быть королевой Сохо. Ее все замечали, ей подражали. Мог ли кто-то, кому не приходилось пережить одиночество, понять, каково ей было? Она хотела крикнуть, что Дуги нуждался в ней. В глубине души она знала, что выносила побои и ругань только потому, что она это заслужила.

За последние несколько месяцев даже старые друзья Дуги советовали Камелии бросить его. Но как она могла оставить мужчину, которого временами так сильно трясло, что он не мог держать чашку в руке или побриться? Мания преследования, мучавшие его ночные кошмары — все это только убеждало Камелию в том, что быть рядом с ним — ее долг.

— Я была простой девушкой из Сассекса, у меня не было семьи. А он был таким красивым, его все знали, — произнесла наконец Камелия в надежде на то, что женщина поймет. — Он заботился обо мне. С ним я почувствовала себя особенной.

Женщина покачала головой, на ее молодом полном лице застыло недоумение.

— Но ты, конечно же, догадывалась, что он занимается темными делами, ты же жила вместе с ним? — Она провела рукой по коротким светлым волосам. — Разве тебе было не интересно, откуда у него деньги?

— Он сказал, что был партнером хозяина типографии, которая находится под нашей квартирой. — Эту ложь Камелия выдумала специально для таких случаев. — Я думала, что Дуги устраивает для них сделки. Мистер Тарруп не брал с нас плату за квартиру, и это выглядело правдоподобно.

Камелия знала Дуги. Вера в то, что он нуждался в ней и по-своему любил ее, была для нее путеводной звездой. Она убедила себя в том, что, как только они уедут вдвоем, увидят мир, Дуги изменится к лучшему.

Но сейчас, когда Камелия сидела в этой пустой комнате, правда резала ей глаза. Она понимала, как обстояло все на самом деле.

Дуги не хотел увидеть Тадж-Махал[1] или Ниагарский водопад. Ему не требовался комфорт и уют красивого дома. Ему нужны только наркотики и праздная жизнь. Он предложил переехать в Индию или Марокко только потому, что там свободно вращались наркотики и там он постоянно зарабатывал бы деньги. И теперь, думая о том, как тщательно Дуги организовал свой побег, забрав наркотики и деньги и оставив ее расхлебывать все это дело, она уже не верила в то, что была ему нужна.

Через пару часов инспектор Спенсер вернулся в комнату, подошел к Камелии и похлопал ее по плечу, пробудив ото сна, в который она впала от изнеможения.

— Я отпускаю тебя, — сказал он.

— Мне можно идти? — спросила Камелия, удивленно глядя на него.

— Мы поймаем Грина, в этом ты можешь не сомневаться, — добавил полицейский, понизив голос. — Но я уверен, что он к тебе не вернется.

Камелия тоже об этом знала. Дуги, скорее всего, был сейчас на пути в Амстердам.

— Как там дети в больнице? — спросила она.

— К счастью, выздоравливают, — проговорил Спенсер холодно.

Камелия почувствовала облегчение и встала.

— Я хочу еще кое-что уточнить, — сказал инспектор, пристально глядя в глаза Камелии. — Я знаю, что ты не такая уж и невинная, какой хочешь казаться. Конечно, если я не ошибаюсь, что вряд ли. Надеюсь, сегодняшнее событие потрясло тебя и ты начнешь новую жизнь.

Камелия кивнула. Она не могла произнести ни слова.

— Я буду следить за тобой, — предупредил он, погрозив ей пальцем. — Стоит мне краем уха услышать, что ты вернулась к своим старым штучкам, я накажу тебя так сильно, что ты будешь сожалеть до конца своих дней.

Спенсер знал обо всем — это было видно по его лицу. Он не поверил Камелии ни на минуту.

— Берлогу, которую ты называешь квартирой, сегодня вечером опечатают, — продолжал он. — Тебя проводят туда, чтобы ты собрала вещи. Позволь дать тебе совет, Камелия. Найди себе приличную работу, стань кем-нибудь. И сделай так, чтобы я не пожалел о своей снисходительности.

* * *

Еще больший стыд Камелия испытала, когда собирала вещи на глазах у женщины-полицейского. Никто не поверил бы, что Камелия содержала комнату в чистоте. Сейчас, после рейда, она походила на дыру, в которой спали бродяги. Яркое покрывало было содрано с большого дивана, и стала видна выбившаяся набивка. На матрасе были большие коричневые пятна, душ, которым так гордился Дуги, оказался всего лишь старой раковиной, прикрепленной при помощи цемента. Через несколько недель даже маргаритки, подвешенные в горшочках на кухне, пропадут от сырости.

— Куда ты пойдешь, Камелия?

Девушка вопросительно посмотрела на свои вещи. Раньше она нагрубила бы в ответ, но сейчас она была выше этого. Лицо женщины выражало искреннюю заботу.

— Пока не знаю, — ответила Камелия. — Наверное, уеду из Лондона. Мне нужно время, чтобы собраться с мыслями.

Застегивая чемодан, девушка почувствовала в боковом кармане сверток. Это были мамины письма. Вся ее жизнь была построена на лжи.

— У тебя есть деньги?

На этот раз в голосе женщины-полицейского звучала материнская забота. Камелия увидела, как она потянулась к карману. Не все полицейские были придурками, как учил ее Дуги. Берт Саймондз и эта женщина были хорошими людьми.

— Мне хватит денег, пока я не найду работу, — ответила Камелия. Гордость у нее еще осталась, она не хотела брать подачки. — Я справлюсь.

— Тогда удачи. — Когда Камелия закончила собираться, женщина протянула ей руку, в ее глазах засветилась нежность. — Не кори себя, Камелия.

Только потом, в кафе на Чаринг-Кросс-роуд, все произошедшее враз дошло до сознания Камелии. Она была бездомной, безработной, в кошельке лежала всего пара фунтов. К тому же она была морально разбита и совсем одинока.

Было десять часов утра. День был холодным, темным и пасмурным. Камелии надо было умыться и почистить зубы. Волосы спутались, из-за чего она походила на бродяжку. Если бы Камелия не ушла из Арчвей-Хаус так поспешно, то она могла бы зайти к мисс Пит. Но это было исключено, так же как и визит к Сьюзан и Кэрол — она ни разу не связалась с ними. Что же, в конце концов, делать?

Камелия обхватила чашку двумя руками, пытаясь согреться, и раздумывала над тем, может ли она позволить себе купить бутерброд с ветчиной. Двое других посетителей ушли, и, когда они открыли дверь, ворвался поток холодного воздуха.

— Что случилось? — услышала Камелия и подняла голову. Перед ней стояла толстая белокурая официантка, которую Дуги называл «кремовой пышкой». Ее ясные голубые глаза доброжелательно смотрели на Камелию.

— Тоска взяла. — Камелия попыталась улыбнуться, но вместо этого ее губы задрожали.

Официантка убрала столик, за которым сидели двое мужчин, и поставила тарелки на прилавок. На ней был голубой облегающий нейлоновый халат, под черным лифчиком выглядывала жирная складка. Она повернулась к Камелии и спросила, нельзя ли присесть рядом с ней.

Камелия кивнула.

— Дуги удрал? — Официантка опустилась на стул напротив и достала из переднего кармана пачку сигарет. Одну взяла себе, а потом предложила Камелии.

Камелия была поражена. Она уставилась в розовое полное лицо собеседницы, обрамленное пушистыми волосами.

— Ты знаешь Дуги?

Девушка хмыкнула.

— Все знают Дуги Грина.

— Он заходил сюда утром? — Сердце Камелии на мгновение замерло.

Официантка отрицательно покачала головой и зажгла обе сигареты.

— Камелия, так ведь? — спросила она. — Я часто слышала, как Дуги тебя называл. Красивое имя.

Камелия не думала, что в тот момент в ней хоть что-нибудь может быть красивым.

— Лучше называй меня Мэл, особенно когда я выгляжу так ужасно, как сейчас, — ответила она. — А как тебя зовут?

— У меня тоже шикарное имя, — рассмеялась девушка. — Беатрис. Поверишь? Но мне больше нравится Би. Ну, так что же случилось? И почему ты с чемоданом?

Камелия хотела придумать что-то, но она понимала, что к обеду все Сохо будет знать их историю.

— К нам вломились, — выпалила она. — Дуги ушел, а я всю ночь просидела в участке.

Би даже бровью не повела.

— Не могу сказать, что удивлена. О Дуги уже несколько недель ходят слухи, все до единого отвратительные. Он дрянь, раз позволил тебе пройти через это. Тебя в чем-нибудь обвинили?

Камелия была осторожной. Большинство знакомых ей девушек в Вест-Энде радовались чужим несчастьям. Она знала, что не было такого человека, который не обрадуется, когда расползутся слухи о ней. Ей так хотелось выпалить все этой милой официантке, больше у нее никого не было. Вдруг она осознала, насколько одинока, и слезы полились из глаз.

— Ну, перестань, милая, не может быть все так плохо. — Би дотронулась до плеча Камелии. — Тебя ведь только оштрафовали. Или ты расстроилась из-за того, что Дуги дал деру?

Камелии надо было выговориться, даже если потом это перескажут, переврут и перекрутят. Она рассказала все, растаяв под дружеским взглядом.

Би была хорошим собеседником. Она внимательно слушала и останавливала Камелию только для того, чтобы уточнить детали. Прозвище «кремовая пышка» очень подходило ей. Светлые кудри, милое лицо и полнота напоминали крем, наполняющий сладкую мягкую булочку. Но было в Би что-то большее, чем просто сочувствие. Камелия это знала.

— Полагаю, ты думаешь, что я дура, раз ему доверилась? — спросила Камелия, закончив свой рассказ.

Би пожала плечами и затянулась сигаретой.

— Я бы тоже доверилась, — проговорила она. — Но такие красавцы, как Дуги, не тратят свое время на таких, как я. Это одно из преимуществ, которым обладают толстушки.

Искренность этого замечания потрясла Камелию. Когда-то она так же говорила о себе.

— Но ты очень симпатичная, — возразила Камелия. Это было правдой: у Би было ангельское личико, детские нежные губы, которые раскрывались в приятной улыбке, и гладкая кожа. — Вес можно сбросить, но когда на лбу написано «идиот», этого уже не исправишь.

— Разве стоит обращать внимание, если неудачники называют тебя «идиотом»? — Би оглянулась на дверь, чтобы посмотреть, не идут ли покупатели, и опустилась в кресло. — Я не стала бы переживать из-за того, что подумают так называемые друзья Дуги. Если бы я была на твоем месте, то начала бы все сначала.

— Легко сказать, — попыталась улыбнуться Камелия. — Как я найду работу, если не могу объяснить, что делала последние полтора года?

— Есть одно местечко. — Би потянула сигарету. — Хозяин особо не придирается. Я могу сказать, что ты работала за границей или что-то вроде этого.

Несколько недель назад Камелия рассмеялась бы, если бы ей предложили готовить бутерброды и жарить яичницу и картофель, но сейчас она была в отчаянии.

— И он меня возьмет?

«Блэк энд Вайт» было одним из самых убогих кафе Вест-Энда. Черно-белый интерьер остался еще с пятидесятых годов, ножки столов и стульев болтались. Все, что раньше было белым, теперь пожелтело, а пластик на прилавке и на стульях потрескался. Но это заведение славилось тем, что здесь сытно и вкусно кормили, и поэтому в нем всегда было много народу.

— Не пугайся ты так, — рассмеялась Би, ее двойной подбородок при этом заколыхался. — В обеденный перерыв здесь настоящее пекло, но платят хорошо и голодной не останешься. Я поговорю с боссом, когда он позвонит. Пока ты будешь помогать, чтобы он мог оценить, как ты справляешься с работой.

Камелии словно протянули спасительную соломинку.

— Хорошо, — слабо улыбнулась она. — Ты спасла мне жизнь. Все, что мне сейчас надо, — это где-нибудь упасть. Я даже и не надеюсь, что у тебя и на этот счет есть идеи.

Би не отвечала. Камелия видела, что она сомневается, стоит ли брать на себя ответственность.

— Ты можешь пожить у меня наверху пару дней, — вздохнула она, как будто считала, что должна это предложить. — Но только пару дней, не больше.

— Я не хочу тебе надоедать. — Камелии было стыдно из-за того, что Би чувствовала себя обязанной. — Спасибо тебе за доброту, но я не такая, как Дуги, я не воспользуюсь ситуацией.

— Когда ты увидишь комнату, то сразу поймешь, что я не такая уж и добрая, — рассмеялась Би, но щеки ее покраснели от стыда. — Там такой беспорядок. Я предложила это, потому что вижу, что тебе сейчас нелегко. К тому же мне немного одиноко.

В семь часов вечера, как только закрылось кафе, Би помогла Камелии занести чемоданы в комнату на втором этаже. Несмотря на то что Камелию предупредили о беспорядке и она была благодарна за кровать, все равно она была шокирована состоянием комнаты.

Повсюду валялась одежда, на полу стояли грязные тарелки с объедками. Ящики были открыты, единственная кровать не была застелена. Было заметно, что хозяйка когда-то пыталась сделать свое жилье уютным: на стенах висели плакаты поп-звезд, на подоконнике стоял цветок, а у кровати лежал пушистый ковер. Но состояние этой комнаты говорило само за себя: именно здесь одинокая девушка проводила ночи, здесь никогда не было гостей. Это жилище было таким же унылым, как и то, которое Камелия покинула утром.

За окном, на Чаринг-Кросс-роуд, не умолкая, шумели машины. Запах жареного пробрался в эту маленькую грязную комнату, из-за чего к горлу подступила тошнота. Камелия еле-еле держалась на ногах от изнеможения. Ноги налились, а руки были красными после мытья посуды. Она еще никогда не работала так тяжело, даже на распродажах в «Питер Робинсонс».

— Я лентяйка, правда? — спросила Би весело. — Я хотела пробраться сюда и прибрать до того, как ты войдешь, но у меня не было времени. Хотя все равно ты скоро узнаешь о моих привычках, поэтому лучше, если ты увидишь все сразу.

Камелии нравилось, что Би ведет себя открыто и никого не осуждает. Би, наверное, знала и понимала жизнь в Вест-Энде лучше Камелии. Она проработала в кафе четыре года, несмотря на то что была старше Камелии всего лишь на несколько месяцев. Би знала всех воров, проституток, сутенеров, торговцев наркотиками, а также владельцев клубов и бизнесменов. Она говорила с ними, слушала их сплетни и все же держалась в стороне.

— Мне не важно, как выглядит твоя комната, — сказала Камелия. — Пока я здесь, я буду помогать тебе и внизу, и наверху. Я очень благодарна за крышу над головой и работу.

— Странная ты пташка, — ответила Би, — когда вы с Дуги заходили в кафе, я думала, что ты испорченная богатая девочка. Ну, ты понимаешь, что я имею в виду?

Камелия ухмыльнулась.

— Я могла бы рассказать тебе кое-что о себе и о своей матери. Это изменило бы твое мнение, — произнесла она. — Но мы и так уже целый день говорим обо мне и о моих проблемах. Расскажи о себе, о своих надеждах и мечтах.

— У меня довольно гнусное прошлое, — начала Би, а затем рассмеялась, как будто все равно собиралась молчать о былом. — Что касается надежд и мечтаний, то они все связаны с тем, чтобы выбраться из этой дыры. — Она нашла поднос, забрала грязную посуду у Камелии и поставила на него, а затем быстро унесла за дверь.

Через несколько минут Би вернулась и стала складывать вещи.

— Я просто хочу иметь хорошую квартиру и такую работу, чтобы от меня не пахло каждый день чипсами. Я больше не мечтаю о рыцаре на белом коне или о мужчине, который осыпал бы мою длинную шею бриллиантами. Знаешь, о чем я мечтаю?

— О лаборанте, который посвящал бы тебе стихи? — пошутила Камелия.

— Нет, я мечтаю не о мужчине. Я мечтаю о белой комнате. Чтобы солнце светило в окна, а на полированном столике стояла бы одна-единственная ваза с маргаритками.

Камелия ничего не смогла ответить. Она была шокирована не только простотой желания, а и тем, насколько оно походило на ее собственное.

Позже, когда обе девушки забрались в постель, каждая с чашкой кофе, Би рассказала свою историю. Слушая, Камелия поняла, что нашла не только нового друга, но и родственную душу.

Би была единственным ребенком в семье. Ее отец был военным, поэтому ее детство прошло в разных странах, она даже несколько лет провела в Сингапуре. Ее папа ушел в отставку, когда Би исполнилось двенадцать лет. До сих пор она думала, что у всех детей было такое же детство, как у нее.

Отец был поглощен работой, а мать — светской жизнью. За Би ухаживала служанка, которая готовила еду и убирала дом.

— Было классно, — улыбнулась она. — Мамы рядом не было, она играла в теннис или в вист. Я могла побегать с другими детьми. Армия создавала все условия: школы, дома, все. Отец был очень строгим, но тогда я почти не видела ни его, ни матери. Только когда мы купили дом в Этхаме и папа устроился на работу в почтовое отделение, я поняла, каков мир на самом деле.

С двенадцати лет жизнь Би круто изменилась. Ей было сложно привыкнуть к большой общеобразовательной школе в Лондоне, там над ней издевались так же, как и дома.

— Я не понимала, почему, когда отец ушел в отставку, мать вдруг превратилась в ничтожество. Она всегда была такой спокойной и элегантной, и вдруг стала раздражаться по любому поводу. Она возмущалась с утра до вечера и не могла справиться даже с самыми простыми делами, например помыть посуду или приготовить обед. Когда отец приходил домой, он срывался на нас обеих.

У Камелии чуть сердце не разорвалось, когда она услышала продолжение истории. Отец, который всю свою жизнь воспитывал солдат, стал выплескивать свою злость на жену и дочь. Легкомысленную мать лишили праздной жизни. Эта парочка настолько погрязла в своих разочарованиях и эгоизме, что собственная дочь стала для них козлом отпущения.

— Это было похоже на ад, — сказала Би, при этом воспоминании у нее потекли слезы. — Мать заставляла меня делать практически все. Кроме того, мне надо было ходить в школу и делать уроки. Меня не учили готовить, я не знала, как стирать, и, конечно же, у меня ничего не получалось. Мать кричала на меня, а когда приходил отец, рассказывала ему о том, что я сделала. Он меня так часто бил, что я практически не могла сидеть. В школе надо мной смеялись. Я уже тогда была толстой, к тому же говорила с акцентом. Я стала отставать в школе, и меня перевели в класс для отстающих. Это еще больше взбесило отца. Мне было так одиноко, Камелия, можешь ли ты это понять?

— О, конечно, — вздохнула Камелия. — В детстве я мечтала серьезно заболеть, чтобы обо мне хоть кто-нибудь заботился.

— Я научилась привлекать к себе внимание, когда мне исполнилось четырнадцать, — продолжала Би. Она улыбнулась, но глаза оставались грустными. — Я начала встречаться с мужчинами. Не с мальчиками, я им не нравилась, потому что была полной. Но я позволяла мужчине, который работал в кондитерском магазине возле нашего дома, пощупать меня в кладовке.

Би рассказывала с юмором, называя того мужчину «носатым». Но Камелии было не до смеха, для нее «носатый» был одним из извращенцев. Би ходила к нему в магазин после школы, на ней была школьная форма. Этот мужчина заставлял ее расстегивать блузку, снимать трусики и позировать перед ним, пока он мастурбировал.

— Каждый раз он давал мне десять шиллингов, — сказала Би. — Он называл меня своей принцессой. Несмотря на то что это было плохо и я знала, что мне должно быть стыдно, я по крайней мере знала, что нравилась ему. После всего он разговаривал со мной и нежно обнимал.

Би начала прогуливать школу, днем проводила время с торговцем, с которым познакомилась в кафе, а вечером занималась сексом с молочником, жена которого была на работе.

— Ночью мне не разрешали выходить из дому, даже в молодежные клубы. У меня не было друзей, поэтому я отдалась сексу, — искренне произнесла Би, поворачиваясь к Камелии и глядя на нее ясными голубыми глазами, а затем ухмыльнулась. — Я всерьез подумывала над тем, чтобы стать девушкой по вызову, когда ушла из школы. Это было единственное занятие, в котором я была асом.

— Ты сбежала из дома?

— Я не сбежала. Я ушла, волоча ногу, после того как отец меня поколотил. Жена молочника обо всем узнала и рассказала моим родителям. Тогда я словно оказалась в аду. Отец сломал мне два ребра, а потом выгнал на улицу.

— Сколько тебе было лет?

— Пятнадцать, — пожала плечами Би. — Как можно выгнать девочку в таком возрасте на улицу, если знаешь, что у нее нет денег и ей некуда пойти? Я села на поезд, который шел в западном направлении, и оказалась в этом кафе. Я была в ужасном состоянии — под глазами черные круги и все такое. Я рассказала обо всем хозяину кафе Сирилу, так же как ты рассказала мне. Он предложил мне работу и комнату до тех пор, пока я не встану на ноги, но я так и не смогла отсюда уйти.

— Ты с тех пор не видела родителей?

— Нет. — Би опустила глаза. — Однажды я написала матери. Пыталась объяснить, каково мне, но она так и не ответила. Каждый год она присылает мне открытки на Рождество, но ни разу не написала письма. Но сейчас я уже не думаю об этом. Теперь мне все равно.

Камелия догадалась, что это были первые слова неправды за весь день. Такой милый человек, как Би, просто не может не волноваться о родителях, даже если они так ужасно с ней поступили.

— А ты… ну ты понимаешь… с Сирилом?

Би рассмеялась.

— Ни за что, — проговорила она, сотрясаясь от смеха как бланманже. — Он хороший человек, честный, у него счастливый брак и пятеро детей. Если бы я впустила его к себе в комнату, его жена в считанные секунды разорвала бы меня на куски. Я была так рада, что мне дали еще один шанс и обращались по-человечески. Я всегда работаю для него, как раб. Но эта благодарность длится уже четыре года, теперь я хочу каких-нибудь перемен.

Когда они раздевались, готовясь ко сну, Камелия поняла, почему мужчин так тянуло к Би. Обнаженной она была, скорее, пышной, а не толстой. У нее было шелковое и упругое тело, как на картинах Рубенса, а ангельское личико, пушистые светлые волосы и богатые изгибы тела выглядели женственно и очень сексуально.

Несмотря на то что Камелия очень устала, она еще долго лежала без сна в спальном мешке, когда Би уже давно уснула. Злость на Дуги снова сменилась болью, которая была утром, а вместе с ней она почувствовала желание отомстить.

— Я покажу ему, — пообещала она себе. — Однажды Дуги вернется в Лондон, и все встанет на свои места. Я его уничтожу и уйду прочь, он обо всем пожалеет!

Шестого января девчонки вышли из такси на Окли-стрит, 14, в Челси, и, хихикая, потащили свои вещи вниз по ступенькам, в квартиру в подвальном этаже.

Был хмурый пасмурный день, с Темзы дул сильный ветер, он поднимал девушкам пальто и взъерошивал волосы.

— Вот и настал этот момент. — Би поставила у двери последние коробки и чемоданы, подула в кулак, словно в горн, затем достала ключ и, помахав им перед Камелией, спросила: — Кто кого понесет через порог?

— Ну, я тебя точно не понесу, — ответила Камелия, — давай просто вместе войдем!

Они навсегда ушли из кафе. Не прошло и двух месяцев со дня их знакомства, а они уже купили квартиру своей мечты.

Все началось с того, что Би услышала в кафе разговор двух мужчин. Один был владельцем этой квартиры. Ему надо было поскорее избавиться от нее, потому что другой мужчина предложил ему работу за границей.

Они говорили о том, что надо дать объявление в вечерней газете. Би услышала, что мужчина не собирался заламывать высокую цену, надеясь, что так квартира быстрее продастся.

Камелия знала Би чуть меньше двух недель, но уже успела заметить, какой сообразительной была эта девчонка. Но на этот раз Би действовала просто молниеносно. Она подошла к хозяину квартиры, призналась, что подслушала их разговор, и спросила, не может ли он продать квартиру ей. Не прошло и полчаса, как мужчина согласился уступить квартиру за двести фунтов, с условием, что Би предъявит хорошие рекомендации домовладельцу.

Когда Би рассказала об этом случае и призналась, что в банке у нее всего лишь десять фунтов, Камелия подумала, что подруга сошла с ума. Условия, конечно, были заманчивыми: плата за квартиру составляла десять фунтов в неделю, там было две спальни и центральное отопление.

— Но как мы сможем раздобыть двести фунтов к началу января? — спросила Камелия, едва не теряя сознание от этой мысли.

Но Би уже все продумала.

— Мы устроимся «хозяюшками» в клуб, — заявила она. — Я знаю, что будет тяжело, но мы справимся. Я знаю человека, у кого можно спросить насчет такой работы. Я ему нравлюсь, а от тебя у него просто крышу сорвет.

Камелия всегда думала, что «хозяюшки» в клубах на самом деле проститутки, она так и сказала Би.

— Нет, это не так! — многозначительно проговорила Би. — Они нужны только для того, чтобы мужчины больше выпили, и получают десять фунтов за ночь. Это будет легко, впереди Рождество. Любой парень в Лондоне будет рад выпить с нами. Все, что нам надо, — это хорошо выглядеть и делать так, чтобы они почувствовали себя особенными.

Возникли, правда, небольшие проблемы: у девушек не оказалось подходящих платьев и они были шокированы, когда узнали, что им самим придется просить плату у посетителей. Но компромисс был найден. Камелия украла платья в магазине на Риджент-стрит, а Би, у которой не было комплексов, просила деньги у клиентов Камелии.

Скоро они поняли, что на самом деле это не такая уж и веселая работа, как они ожидали. Посетителями были в основном мужчины среднего возраста, причем недалекие. Девчонки работали целый день в кафе, а потом наряжались и полночи весело болтали, танцевали и заставляли бизнесменов пить. Каждый раз они возвращались домой в три или даже четыре часа утра, вставали в восемь и начинали все сначала. Но девушки были полны энергии. Им так хотелось купить квартиру, что они даже не замечали усталости.

Сейчас, уволившись из кафе, они решили работать в клубах «хозяюшками» до тех пор, пока не подыщут что-нибудь получше. С самого начала Би так и сказала: такую работу найти легче всего.

— Но где ты найдешь деньги, чтобы оплатить пошлину? — спросила Камелия, когда они, держась за руки, вошли в квартиру. Они не ожидали, что придется заплатить адвокату. Девушки были потрясены, когда узнали, что должны двадцать пять фунтов. Би сказала, что справится с этим, но до сегодняшнего дня Камелия не решалась спросить, каким образом.

— Не спрашивай, — засмеялась Би, запрокинув голову, и стала бегать по комнатам, как маленький ребенок.

Камелия пристально посмотрела на Би. Она обо всем догадалась. В воскресенье вечером Би ушла из клуба с каким-то мужчиной и вернулась только в понедельник утром.

— Ну, тогда не спрашивай, откуда у меня это. — Камелия вытащила из кармана пачку свернутых купюр и бросила их подруге. — Мы согрешили, это ясно. Как и то, что здесь нет ни одной кровати!

Би поймала деньги и остановилась. Она пересчитала их и нахмурилась. Девушки сознались друг другу во всех грехах. Камелия поклялась, что никогда больше не будет красть ни в магазинах, ни из карманов, а Би пообещала, что не станет заниматься сексом за деньги.

— Это тот пьяный американец, который был вчера в клубе? — Лицо Би выражало восхищение и страх. — Ты украла у него кошелек, пока он пытался тебя подцепить?

Камелия кивнула.

— Он был слишком пьян, чтобы запомнить даже день недели. Будет знать, как развращать малолетних.

— Но здесь же почти двести фунтов!

— Я сорвала джекпот, — ухмыльнулась Камелия. — Ладно, я знаю, о чем ты думаешь. Я обещаю, что больше не буду этого делать! С условием, что ты больше не пойдешь ни в один мотель.

Как только они начали осматривать квартиру, то сразу обо всем забыли.

— Разве она не идеальна? — Би бегала из комнаты в комнату, открывала белоснежные двери, дотрагивалась до окон. — У каждой из нас будет своя ванная и гостиная, где мы сможем развлекаться. — Би приподняла бровь и посмотрела на Камелию.

— Все как в раю! — Камелия села на покрытый ковром пол и достала сигарету. — Хозяин даже шторы и печь оставил, да благословит его Господь.

Несмотря на то что за окном был пасмурный январский день, белоснежная стена во дворе напротив отражала свет прямо в окна гостиной. Во всех комнатах лежали изысканные зеленые ковры, стены были покрашены в белый цвет, в комнатах размещались встроенные гардеробы. Оставалось только расставить мебель и развесить картины, чтобы стало уютнее.

— Десятка в неделю! — Би опустилась на пол рядом с Камелией. — Представляешь, как мы будем говорить таксистам: «Окли-стрит, Челси, возле реки». Они будут думать, что мы богатые наследницы!

— Может, пойдем поищем подержанные кровати? — предложила Камелия. — И полированный деревянный столик, чтобы поставить туда твою вазу с маргаритками?

Глаза Би наполнились слезами. Она и забыла, что рассказала Камелии о своей мечте. Она не могла выразить словами то, насколько важно для нее иметь настоящего друга, дом и возможность начать все сначала. С другой стороны, Би была уверена, что Камелия чувствует то же самое.

— На двести фунтов мы можем купить стол, маргаритки, кровати, и останется еще на то, чтобы отпраздновать, — поддавшись чувствам, она наклонилась, чтобы обнять подругу. — Но сначала я включу проигрыватель, тогда мы точно почувствуем себя дома.

Глава восьмая

1969 год

— Нам надо найти нормальную работу, — сказала Камелия решительным тоном. Она лежала, раскинувшись, на диване и потягивала сигарету с марихуаной.

— Например? — спросила Би.

— Не знаю, — проговорила Камелия и медленно выдохнула через нос. — Может, уборщицами в туалете?

Они уже почти год жили на Окли-стрит в Челси. Осенью Би исполнилось двадцать лет, Камелии будет столько же в следующем месяце, прямо перед Рождеством.

На улице было холодно и темно, несмотря на то что было всего лишь четыре часа дня. За дверью сильный ветер гонял по тротуару листья и бумажки, но внутри было тихо. Работало центральное отопление, из проигрывателя доносились звуки нового хита Бобби Джентри «Я больше никогда не полюблю», а подруги готовились к предстоящей ночи.

Би сидела на подушке на полу, опершись о диван. На ней был мягкий розовый халат, в волосах бигуди. Она размахивала руками, чтобы быстрее высох лак на ногтях. Камелия все еще была в джинсах и свитере, она ждала, пока снова нагреется вода для ванны.

— Когда я была маленькой, то мечтала стать уборщицей туалетов. — Би обхватила руками колени. — Я представляла себя в таком симпатичном передничке, собственную маленькую комнатку с отоплением, удобное кресло и герань в горшках. Я то и дело выглядывала бы, чтобы проверить, не наложил ли кто-нибудь большую кучу и не смыл за собой.

— А что, если наложат на пол? — поморщилась Камелия и вздохнула.

— У меня был бы такой хитроумный прибор, с помощью которого можно легко все это подобрать на расстоянии вытянутой руки! — рассмеялась Би и оглянулась на подругу, лежавшую сзади. — Оставь мне сигарету, я еще не пробовала.

Камелия передала подруге марихуану, откинулась на спину и закинула руки за голову, подпевая под музыку. Они купили эту запись буквально вчера и теперь только ее и слушали.

Каждый месяц с тех пор, как девушки переехали в эту квартиру, они говорили о том, что надо найти настоящую работу, но все их попытки ограничивались лишь тем, что они открывали вечерние газеты и просматривали объявления. Девушки были недостаточно квалифицированы и могли зарабатывать лишь шестнадцать фунтов в неделю. Это было мало по сравнению с их заработком в клубе «Дон Жуан» — десять фунтов за ночь. Мэл и Би попали в ловушку.

Они были очень счастливы, что жили на Окли-стрит. У них появился не только собственный дом, но и чувство безопасности, в котором они так нуждались. Подруги с любовью выбирали каждый предмет мебели в магазине подержанных вещей на Портобело-роуд, покупали его и с гордостью везли домой. Самой дорогой вещью был зеленый вельветовый диванчик, на котором лежала Камелия, им удалось купить его за тридцать пять фунтов. За викторианский столик они отдали десять фунтов. У него была не очень хорошая столешница, но один мастер покрыл ее французской полировкой, что стоило всего пару стаканчиков.

Больше ничего ценного не было. Настенная полка, на которой стоял проигрыватель, была дешевой и к тому же плохо отделанной, но недостатки удалось скрыть книгами и антикварными вещицами. Камелия обтянула два старых кресла остатками пестрой материи. Результатом изучения глянцевых журналов стали коллекция листьев бука в терракотовой вазе, желто-зеленые кусочки тыквы в корзинке и набор ярких плакатов с абстрактными рисунками.

Девушки редко вставали раньше девяти часов. Когда было жарко, они загорали в парке, а в прохладные дни ходили по магазинам или просто бездельничали дома. Вечером же собирались в клуб. У них было достаточно денег, чтобы покупать одежду, хорошо питаться и оплачивать счета. Но сейчас, перед Рождеством, в Камелии снова заговорила совесть.

Речь шла не о моральной стороне их способа зарабатывать деньги, наряжаясь и требуя с мужчин плату за предоставленную компанию, одновременно заставляя их покупать невероятно дорогие спиртные напитки. Камелия чувствовала, что этот шарик может когда-нибудь лопнуть, и тогда они опять окажутся по ту сторону закона. Ей больше не хотелось встретить инспектора Спенсера или снова оказаться в полицейском участке.

— Что ты наденешь сегодня? — Голос Би отвлек Камелию от грустных мыслей.

— Красное вельветовое. — Камелия была рада отвлечься. — Мне всегда попадается кто-нибудь симпатичный, когда я в нем.

— Только потому, что оно едва прикрывает твой зад, — ухмыльнулась Би, потуже затягивая свой розовый халат. — А я надену черное платье. Другие девушки просто не выдержат конкуренции, когда на виду будут моя грудь и твои ноги.

Еще в феврале их переманили из «Топ Хат Клаб», находившегося в Сохо, в Мэйфер в клуб «Дон Жуан». Клиентура здесь была гораздо богаче и престижнее. В Сохо приходили мужчины, которые были в Лондоне проездом, поэтому оставались только на одну ночь и, ничего не зная о клубной жизни, наивно полагали, что секс входит в оплату, особенно если в кармане у них было лишь двадцать-тридцать фунтов.

Клуб «Дон Жуан» был намного изысканней. Там были черно-желтые декорации, молодые и привлекательные «хозяюшки» и не такие уж баснословные цены на спиртное. Все это привлекало состоятельных бизнесменов, которые возвращались снова и снова и не требовали большего.

Счастливо прожитый год и тесная дружба изменили обеих девушек, но физические изменения были больше заметны в Би. Она похудела килограммов на пять и покрасила волосы, теперь они походили на золотистые волны. Хотя она и осталась полной, но научилась выбирать такие платья, которые отвлекали внимание от большого зада и толстых ног и выгодно подчеркивали ее изумительную грудь и красивое лицо. Картежники в клубе из кожи вон лезли, чтобы провести с ней вечер. Она была одновременно и ребенком, и чувственной женщиной благодаря свежему цвету лица, большим голубым глазам, девственным губам и пышным формам. Ей нравились мужчины, и они это чувствовали. Она их смешила, флиртовала с ними, дразнила и заботилась о них. Один постоянный клиент называл ее «мой бокал шампанского» и говорил, что кровь бурлит в нем каждый раз, когда он на нее смотрит.

Камелия изменилась не так сильно. Сейчас она выглядела блестяще, как манекенщица, одевалась скорее шикарно, чем экстравагантно. Ее темные волосы отросли, теперь они доходили до лопаток. Она каждый день мыла голову и делала укладку. Камелия научилась делать незаметный макияж, тем самым обманывая мужчин, которые думали, что она вовсе не накрашена.

Она стала по-настоящему уверена в себе. Даже при внимательном осмотре к ее телу нельзя было придраться. Когда Камелия входила в комнату, где было много мужчин, она чувствовала, как поднимается температура воздуха, и ей нравилось это ощущение. Дома, рядом с Би, она была Мэл — открывала подруге душу и наслаждалась беззаботным девичьим весельем и озорством. Но в клубе она была Камелией — немного высокомерной, спокойной и уравновешенной.

— Пойдем на вечеринку, если успеем выбраться вовремя из клуба? — спросила Камелия, вставая с дивана и направляясь в ванную. — Было бы классно.

— Думаешь, нам действительно стоит это сделать? — проговорила Би, снимая бигуди и бросая их на пол рядом с собой. — Я хочу сказать, что наши новые знакомые — крепкие орешки, правда?

— Мы справимся, — улыбнулась Камелия. Ей нравились мужчины со сложным характером, а Айден Мерфи был именно таким.

Девушки познакомились с Айденом и Джоном в местном баре «Финчс» пару недель назад. Би прозвала их «крепкими орешками» в основном из-за того, что у них имелись деньги, которыми они сорили налево и направо. Несмотря на это, никто из них так и не сказал, чем они зарабатывают на жизнь. Но для Камелии это было не важно. Ей нравился Айден — голубоглазый и темноволосый ирландец-грубиян. При мысли о нем у нее внутри все переворачивалось.

Они сидели в баре и ждали, пока их обслужат, как вдруг услышали сзади мужской голос:

— Что заказали, девушки?

Уловив мелодичный ирландский акцент, подруги сразу повернулись.

Перед ними стоял высокий мужчина, приблизительно два метра ростом, с густыми темными волосами и пытливыми голубыми глазами. На вид ему было тридцать два или тридцать три года. По широким плечам и красивому загару можно было предположить, что он работает на улице, но, судя по дорогому костюму, шитому на заказ, его нельзя было назвать моряком.

Камелию на мгновение поразила его внешность. Такой красивый мужчина был редкостью в любом месте, не говоря уже о «Финчс», где собирались одни неудачники. Она с удивлением смотрела в его веселые глаза и на его белоснежные зубы.

— Ну, так что же это будет? — проговорил незнакомец, вопросительно приподняв при этом густую бровь. — Тебе понадобится обезболивающее, если я сегодня ночью тебя поимею.

Это было грубо, но в то же время оригинально и очень смешно. В тех кругах, в которых вращались Камелия и Би, мужчины редко могли рассмешить.

Друга Айдена звали Джон Эвертон. Как и Айден, он был оригиналом. Он был метр восемьдесят ростом, стройный, рыжие волосы коротко острижены. Загорелое худое лицо с грубыми чертами говорило о том, что Джон вырос в муниципальном районе Филхем. Би прозвала его Дневным Ковбоем из-за джинсовой курточки и тщательно отутюженных джинсов. Но несмотря на то что Джон не был таким остроумным и находчивым, как Айден, он обладал безукоризненными манерами джентльмена.

В тот вечер Камелия и Би собирались на работу, но парни так напоили их, что девушки были не в состоянии этого сделать. Позже они вчетвером пошли в клуб «Виладж» на Кингс-роуд и пробыли там до самого закрытия.

— Сегодня я не трахну тебя, — сказал Айден Камелии, когда они стояли на улице в три часа ночи. — Но не хочешь ли ты посмотреть на Пурпурную Смерть?

Камелия была очень пьяной, ей приходилось держаться за фонарный столб, чтобы не упасть. Когда Айден расстегнул молнию и показал свой огромный вялый пенис, Камелия так рассмеялась, что у нее закололо в боку.

— Ты не будешь смеяться, моя девочка, когда я испробую его на тебе, — произнес он, при этом в его темных глазах зажегся веселый огонек. — Когда он вырастет в полную длину, то достанет тебе до горла, не сомневайся!

Это была шутка вечера, которая запомнилась обеим девушкам. Мужчины танцевали, дурачились, смеялись и разговаривали. На протяжении всей ночи они постоянно намекали на секс, но не пытались затащить девушек в постель. Айден и Джон были мужественны до агрессивности, и это нравилось подругам. Новые знакомые были как свежий глоток воздуха среди сентиментальных мужчин-эстетов Челси и толстых котов в клубах с надменными голосами и мягкими руками.

С того вечера девушки еще несколько раз заходили в «Финчс», но больше не встречали ни Айдена, ни Джона. Подруги решили, что уже распрощались с ними навсегда, как вдруг, вернувшись с работы домой, увидели в двери записку.

«Приходите на вечеринку в субботу вечером», — вот и все, что было там написано. Еще был указан адрес на Саус-Кенсингтон и нарисована пара человечков. Это могли быть только Айден и Джон.

Жизнь на Окли-стрит никогда не была скучной. Все, начиная с похода в прачечную и заканчивая выпивкой перед работой, было приключением. Район Челси считался эпицентром живого Лондона. В бутиках было много модной одежды, винные бары, клубы и пабы всегда были переполнены молодежью. По Карнаби-стрит гуляли туристы, но самой оживленной считалась Кингс-роуд. На этой улице поп-звезды покупали квартиры и дома, а девушки и парни из высшего общества, аристократы и фотомодели заводили знакомства с новоиспеченными богачами из кокни. В 1969 году Нил Армстронг стал первым человеком, который ступил на Луну, но для молодежи этот год запомнился бесплатными поп-концертами в Гайд-парке и фестивалем Вудсток, который состоялся за Атлантическим океаном. Фраза «свободная любовь» была у всех на устах. Использование противозачаточных таблеток могло бы сделать секс более безопасным, но к вседозволенности, скорее всего, привело повальное употребление марихуаны.

На работе в клубе девушки изображали из себя изысканных дам, надевали узкие длинные платья или нарядные мини-юбки. Они флиртовали, разговаривали, танцевали, взмахивая накладными ресницами, но домой всегда возвращались одни.

Но в Челси, на своей территории, девушки выходили, чтобы развлечься. Они надевали экстравагантные наряды, которые подбирали на «блошиных» рынках в Челси, покупали вязаные мини-юбки, яркие брюки клеш и цветастые муслиновые блузки. Партнеров они выбирали не по количеству денег в кармане, а по их веселости. Подруги быстро оставляли мужчин, разговаривающих на серьезные темы. Времени было слишком мало, чтобы тратить его на сложные, длительные отношения.

Сейчас они редко вспоминали о прошлом. Их дружба основывалась на том, что они знали друг о друге все и любили друг друга за это. Каждый новый день усиливал связь между ними. Они делились всем: едой, одеждой, музыкой, а иногда и мужчинами. Камелия убирала, а Би готовила. Они были семьей, о которой обе так мечтали.

— Не поужинаете ли вы со мной? — спросил шотландец Дункан, беря руку Камелии в свою. Его светло-карие глаза вопросительно смотрели из-за толстых стекол очков. Было уже за полночь. Камелия следила за временем весь вечер, пока развлекала этого бизнесмена. Би уже распрощалась со своим партнером и ждала у бара. Она то и дело поглядывала на Камелию. Пора закругляться, если они хотят успеть на вечеринку до того, как она закончится.

— Я бы с удовольствием, но не могу, — проговорила Камелия, отвечая Дункану на рукопожатие. — Мне пора ехать в Сассекс, моя бабушка заболела.

Если бы не вечеринка, она, возможно, приняла бы его приглашение. Он был милым человеком и настоящим джентльменом, несмотря на то что ему было почти сорок.

— С тобой было так приятно общаться, — улыбнулся он на все тридцать два зуба. — Надеюсь, я не наскучил тебе рассказами о своей семье?

— Нет, вовсе нет, Дункан, — на этот раз она говорила искренне, за разговором время пролетело незаметно. — Ваша жена — счастливица.

Дункан встал вместе с Камелией, наклонился и поцеловал ее в щеку, уколов при этом щетиной.

— Спокойной ночи, Камелия. Возможно, мы увидимся в следующий раз, когда я приеду в Лондон.

Камелия подошла к Би, и, прежде чем уйти, они выпили по стаканчику.

— О чем там тебе рассказывал этот старый очкарик? — спросила Би.

В клубе было спокойно — совсем не похоже на субботнюю ночь. Квартет играл избитую программу, и несколько парочек кружилось на маленькой танцевальной площадке. Четыре другие «хозяюшки» все еще работали, заставляя партнеров побольше пить, и уходили в более интимные, обитые черным и кремовым плюшем кабинки.

— За такого мужчину я хотела бы когда-нибудь выйти, — сказала Камелия, оглянувшись на дверь, которая все еще раскачивалась после того, как Дункан вышел. — И не издевайся, он очень мил.

— Ну уж точно лучше моего. — Би печально посмотрела в свой стакан. — У меня был какой-то придурок с дурным запахом изо рта. Неизлечимо скучный тип.

— Вечер только начался. — Камелия оживилась, выпив большой стакан водки. Теперь она была готова веселиться. — Надеюсь, ты надела свои самые лучшие трусики?

— Наверное, я сниму их, как только увижу кого-нибудь симпатичного, — ухмыльнулась Би, залпом допивая оставшуюся водку. — Весь вечер я вела себя как вертихвостка. Думаю, я даже позволила бы этому скучному ублюдку изнасиловать себя, если бы у него не так ужасно пахло изо рта.

Камелия улыбнулась. Би секс требовался так же, как Камелии свежий воздух и солнце.

На улице было холодно и туманно. Подруги побежали в сторону Оксфорд-стрит, чтобы поймать такси. Камелия сильнее укуталась в белую шубку из кроличьего меха. Она купила ее вместо той, которую подарил ей Дуги, а потом продал, так как у них не было наличных. Новая была гораздо лучше. Она стоила почти сто фунтов, но такая цена полностью была оправдана. Мужчины с ума сходили от одного только взгляда на длинные ноги, выглядывающие из-под меховой шубки. Камелия чувствовала себя очень сексуальной, стоило ей надеть эту вещь.

— А что, если они уже подцепили себе кого-нибудь? — проговорила Би, когда они сели в такси. Она достала из дамской сумочки зеркало, накрасила губы яркой помадой и провела расческой по светлым волнам своих волос. Затем распахнула пальто и надушилась «Же Ревьен».

— Тогда позаботимся о том, чтобы они их бросили, — уверенно ответила Камелия. Она знала, что сегодня выглядит шикарно. На ней было короткое красное вельветовое платье, ботинки до колен на платформе, да еще и шубка. Разве Айден мог от нее отказаться?

Еще в такси на Бромптон-роуд они услышали звуки вечеринки. Песня «Битлз» «Почему мы не делаем это на дороге» играла на полную громкость.

Би окинула дом одобрительным взглядом, а Камелия тем временем заплатила таксисту.

Дом номер 241 был изысканнее других особняков, расположенных на длинной террасе. Перила, двери и окна дома были свежевыкрашены, а стены недавно отреставрированы. На окне первого этажа не было штор, оно освещалось огнями так, что девчонки могли с улицы различить силуэты танцующих пар.

— Выглядит заманчиво, — заметила Би, запустив руки под пальто, чтобы подтянуть черные колготки.

Входная дверь была открыта. Поднимаясь по ступенькам на второй этаж, подруги почувствовали, что их поглощают звуки музыки и смеха.

— Как думаешь, нужно было принести бутылку? — спросила Би, когда они подошли к полированной деревянной двери.

— Похоже, этого добра у них и так много. — Камелия обошла оробевшую подругу, взяла ее под руку и потащила внутрь.

Войдя в комнату, девушки чуть не задохнулись от запаха амил-нитрата. Какой-то мужчина вдыхал его прямо за дверью. Они застыли, с удивлением наблюдая, как на его лбу вздуваются вены, лицо становится почти пурпурным, а через мгновение опять приобретает нормальный цвет.

— Двухсекундный удар, — объяснил он, выбрасывая в корзину разбитую баночку. Взгляд его был затуманенным. — Его надо вдохнуть, это как оргазм.

Странные вечеринки были не в новинку девушкам, но эта не походила ни на одну из тех, которые они видели раньше. Камелия и Би прошли по узкому коридору, который вел в слабо освещенную гостиную. Там было много народу. Гости с опаской поглядывали друг на друга.

Их можно было разделить на две группы: одна — это арабы в строгих черных костюмах, возраст около сорока лет; вторая группа — смесь всевозможных чудаков, которых, казалось, подобрали в одном из лондонских пабов самого низкого пошиба.

Две девушки, не старше шестнадцати, танцевали танец нимфеток. На них не было ничего, кроме облегающих костюмов телесного цвета и зеленых шифоновых шарфов в руках, которыми они то и дело размахивали. Одна девушка, голая до пояса, стояла у стены. Какой-то мужчина спокойно разговаривал с ней, словно она была полностью одета. Симпатичный молодой человек в розовых прорезиненных брюках клеш на виду у всех целовал другого мужчину. Некрасивая вульгарная женщина танцевала с длинноволосым хиппи среднего возраста. Парень, похожий на Джими Хендрикса, имитировал в углу игру на гитаре.

— Я думаю, нам здесь не место, — сказала Камелия, отступая к двери. Она не возражала против эксцентричности, но арабы вызывали у нее страх. Они стояли группами и наблюдали за происходящим темными, мутными, задумчивыми глазами, как будто пришли в кабаре.

— Привет, мои дорогие. — От голоса Айдена у Камелии забилось сердце еще до того, как он растолкал толпу, чтобы их поприветствовать. — Я уже не надеялся, что вы придете. Что вас так задержало?

— Работа, — проговорила Камелия, улыбаясь ему. Айден был похож на джентльмена, на «мужчину-мартини» в темном пиджаке, белой рубашке и с кожаным бантом. — Но, кажется, нам здесь не место. Мы не подходим для такой компании!

— Конечно, подходите, или я не Айден Мерфи, организатор вечеринок для звезд, — произнес он и улыбнулся. Он взял обеих девушек под руки и притянул так близко, чтобы можно было шептать им обеим на уши. — Квартира принадлежит вон тому, с полотенцем на голове. — Айден кивнул в сторону единственного мужчины, который был в арабской одежде. — Обаз — принц, у него куча денег.

— Ах так, — тихонько сказала Би, но Камелия все же уловила интерес в глазах подруги, от взгляда которой не ускользнули орлиный нос и чувственные, полные губы араба, а также то, что он был довольно молод.

— Это правда. — Айден игриво шлепнул ее по попке. — К тому же он только что говорил мне, что обожает блондинок с пышной грудью!

Девушки изучили квартиру внимательнее, и им стало понятно, что это было, скорее всего, временное пристанище, а не чей-то дом. Несмотря на тусклый свет, можно было различить высокие потолки и то, что гостиная была бы очень элегантной, если бы выгнать оттуда всех этих странных людей. На больших окнах висели шелковые шторы с кисточками, но никто не спешил их задернуть. В комнате полукругом стояли диваны, тоном чуть темнее штор. Камелии было интересно, была ли люстра настоящей, при выключенном свете об этом было сложно судить. За профессиональной стереосистемой с подсветкой работал еще один хиппи дикого вида. На его голой груди висела гирлянда из бисера.

— Принц, наверное, совсем отчаялся найти компанию, если согласился на общество таких людей, — прошептала Камелия Айдену. — Они похожи на толпу, которая ждет, когда им заплатят!

Не успев договорить, Камелия поняла, что попала в точку. Трезвые мужчины — это друзья Обаза, а все остальные приглашены только для того, чтобы устроить шоу. И эту вечеринку придумал Айден!

— А теперь перестаньте строить из себя монашек, — сказал он, заводя девушек в кухню, которую отделяли от гостиной стеклянные двери. — И глотните грога.

С одной стороны узкой кухни находился бар, на стойке было полно спиртных напитков, коктейлей и стояла огромная бочка с пуншем. По другую сторону кухни находилась еда: хумос, пита, большой поднос с пряным рисом и кебаб. Девчонки вообще не ожидали, что будет еда, и при одном ее виде они смягчились.

— Ты хочешь, чтобы мы устроили представление? — спросила Камелия, наливая себе большой стакан пунша и беря в другую руку кебаб.

Айден не ответил. Он оперся о стойку, скрестил на груди руки и игриво ухмыльнулся, оголив при этом белоснежные зубы.

— Что пожелаете? — продолжала Камелия. В обществе порочных мужчин она всегда чувствовала себя распутницей. — Хотите, чтобы мы совратили на полу пару арабов? Или занялись сексом с ослом?

— Семус, мужчина с ослом, сегодня меня подвел, — ответил Айден. — Но вы можете взять в холодильнике огурец и попробовать, каков размер.

Обе девушки рассмеялись, выпили по стакану пунша, приправленного ромом, расслабились и решили остаться.

— Снимайте ваши пальто, — сказал Айден, протягивая руки к шубке Камелии. Он наклонился к ней ближе и прошептал на ухо: — Сегодня ночью, когда мы останемся наедине, я ее снова на тебя надену. Но сейчас позволь мне положить ее туда, где ее никто не заберет.

Девушки с бокалами в руках вернулись в гостиную и стали рассматривать гостей. Все казалось странным. Женщин было мало, но те, что присутствовали, были незабываемыми. Статная брюнетка в коротком кожаном платье, скорее открывавшем, а не скрывавшем ее тело, ходила по комнате и целовала всех мужчин без разбора. Рыжеволосая невысокая девушка в цветастых штанах и таком же топе исполняла танец живота. Были и женщины постарше. Камелия подозревала, что это проститутки, которых Айден привез из Сохо в их выходной.

— Посмотри, что там происходит, — сквозь зубы проговорила Би, указывая на открытую дверь спальни.

У Камелии чуть глаза не вылезли из орбит. Смутившись, она отвела взгляд. Две пары занимались любовью на большой кровати. Камелия не сомневалась, что они еще больше возбуждались, зная, что на них смотрят.

— Передай Айдену, — вздохнула Би, — что эта вечеринка похожа на самые бурные фантазии. Полагаю, тем арабам не верится, что они все это видят.

Все курили травку. Арабы окружили столик, на котором стоял кальян, и сверкали своими черными миндалевидными глазами. Два гомосексуалиста перестали танцевать и нюхали кокаин, используя свернутые купюры в двадцать фунтов.

— Хочешь немного? — Айден подошел к Камелии, как только Би ушла, чтобы проверить, как обстоят дела на кухне.

— Почему бы и нет, — улыбнулась Камелия. — Все другие только этим и занимаются.

Она пробовала и раньше, но только не в таких количествах, в каких предлагал Айден. Он зачерпнул кокаин маленькой серебряной ложечкой и высыпал его на зеркало.

— А где купюра в двадцать пять фунтов? — спросила Камелия.

— Зачем это хвастовство, — засмеялся он, — я не из тех, кто перегибает палку.

Кокаин заморозил нос, а из глаз потекли слезы. Айден достал из кармана платок и аккуратно их вытер.

— Давай потанцуем? — предложил он. — Я выполнил свою работу, и меня хорошо вознаградили. Теперь я хочу, чтобы в моих объятиях была девушка.

Музыка была уже не такой бешеной. От «Роллинг Стоунз», «Крим» и Хендрикса перешли к «Битлз» и Бобу Дилану. Би разговаривала с Обазом, сидя на одном из диванов.

Камелия танцевала в обнимку с Айденом. Нездоровая атмосфера уже смешила ее, а не отпугивала. Некоторые проститутки ушли с арабами в спальню. Мэл была рада иметь такого защитника, как Айден.

— А где Джон? — спросила Камелия позже. Она заметила, как одна из мрачных женщин злобно поглядывала на Би. Камелия подумала о том, что было бы безопаснее, если бы Би держалась от Обаза подальше.

— Джон строит из себя рыцаря на белом коне, — беззаботно проговорил Айден. — Отвозит домой одну пташку, которой стало плохо. Он будет заботиться о ней оставшуюся часть ночи, а завтра она и знать его не захочет.

— Только не говори, что ты подмешал что-то в кислоту.

Айдену не надо было отвечать — по его лицу и так все было понятно.

— Это глупо, — сказала Камелия сердито. Она все еще помнила о тех детях, которые попали в больницу из-за Дуги. — А если примет тот, кто не сможет справиться с наркотиком? Что ты положил внутрь?

— Турецкое наслаждение, — улыбнулся Айден, не обращая внимания на ее беспокойство. — Если бы она не напилась, с ней все было бы в порядке.

— Может быть, доза слишком велика для нее?

— Нет, наркотик для этого слишком слаб. — Глаза Айдена потемнели. — Послушай, Камелия, каждый из присутствующих здесь знает, на что идет. Они делают здесь то же, что и в повседневной жизни. Арабам захотелось увидеть живой Лондон. Я заключил сделку и подобрал народ. Никого сюда волоком не тащили, все довольны. Я думал, что вам с Би будет интересно посмотреть на все это.

Гнев утих. Айден был порочным и безответственным, но все же Камелия знала, что под всем этим скрываются честные намерения.

— Тебя надо изолировать от общества, — проговорила Камелия, слегка улыбнувшись.

— Такое уже бывало. — Айден нежно поцеловал ее в нос. — Но я пригласил тебя не для того, чтобы ты развлекала арабов. У меня другие планы.

— Например? — спросила Камелия, наклонив голову.

— Немного любви, — сказал он, проводя пальцем по ее щеке.

Позже, когда Айден ушел, Камелии стало невероятно грустно. Она подумала, что он собирается провести с ней ночь. Она налила себе большой стакан пунша и села, поджав ноги, в кресло у окна.

Би сидела на диване в окружении арабов. Она разговаривала и флиртовала со всеми. Обаз не переставая трогал ее волосы, лицо, как будто был сражен ею наповал.

Кокаин добавил Камелии смелости, она чувствовала себя сильной, и в то же время ей казалось, будто она находится в середине большого стеклянного шара и со стороны наблюдает за происходящим.

Слева от нее находилась спальня. Большая обнаженная темноволосая девушка лежала на кровати, ее лицо закрывал мужской зад. Камелия видела, как тряслись его яички и сжимались ягодицы. Другой мужчина лизал у девушки между ног, был виден его длинный красный язык, который то и дело высовывался из темной густой бороды. Сам он в это время мастурбировал. Вместе со звуками песни Джо Кокера «Дельта Леди» Камелия слышала, как стонала девушка на кровати.

Камелия не была ни шокирована, ни возбуждена. У нее было такое чувство, что стоит ей моргнуть, и все сразу исчезнет.

Внезапно раздавшийся смех заставил ее обернуться. Увиденная сцена ее поразила: Би напала на Обаза. Он лежал на спине, а Би прижимала его к подушкам, впившись в него губами.

Из уст одного из прихвостней Обаза раздался дикий смех, а объектом насмешек был, конечно Же, зад Би. Черное платье задралось, показав маленькие черные трусики и чулки. Через шов на спине выбивалась складка белой плоти.

Камелия вдруг вернулась в реальность. Она почувствовала, как нарастает в воздухе напряжение. Все арабы смотрели на Би, а пара женщин постарше злобно самодовольно ухмылялись. Даже гомосексуалисты стали тревожно оглядываться — они тоже что-то почувствовали.

Камелия на минуту задумалась. Би будет возражать, если сказать ей, что им пора уходить. Если бы забрать подругу хотя бы ненадолго, Камелия предупредила бы ее о возможной опасности.

Наконец половина гостей разошлась. Осталось примерно двадцать человек, из которых десять были в спальне. Когда Камелия встала, открылась входная дверь, и вошли Айден с Джоном.

Они остановились. Джон нахмурился, увидев Би с Обазом.

Камелия знала, что мужчины пришли за ними, но все же их высокомерие ее раздражало. Она хотела Айдена, но не хотела, чтобы он одержал легкую победу.

Если бы не заиграла песня Вилсона Пикета «Подожди полночь», Камелия, наверное, разрешила бы Айдену и Джону увести их. Но они с Би придумали танец под эту песню, когда скучали дома одни, и сейчас она была не в силах сопротивляться ритму. Ей захотелось устроить незабываемое представление.

Ритмично подпрыгивая, Камелия направилась через комнату к Би, ослепила Айдена улыбкой и схватила подругу за руку.

— Это наша мелодия, — сказала она.

Би либо увидела Джона в дверях, либо сама поняла, что далеко зашла с Обазом и его дружками. Она вскочила на ноги и сразу же откликнулась на движения Камелии.

Опустив платье, Би похлопала Обаза по голове и оставила его в недоумении.

— Всю песню? — прошептала Би, уже раскачивая бедрами в такт и проводя рукой по волосам.

— Как на репетиции, — игриво улыбнулась Камелия.

Девушки придумали и отрепетировали этот стриптиз до совершенства, что доставило им много смеха и веселья. Но на этот раз они серьезно смотрели друг на друга, как будто они были влюблены, подпевали под музыку и танцевали так близко, что почти соприкасались грудью.

Как многие толстушки, Би танцевала очень грациозно и соблазнительно двигалась, как будто исполняла танец живота. Камелия же унаследовала искусство танцевать от матери. Мужчины медленно расступились. Даже арабы, которые ушли в спальню, вернулись, чтобы посмотреть.

— Ботинки! — прошептала Камелия. Девушки проделывали этот танец с туфлями. Гораздо сложнее оставаться соблазнительной, расстегивая ботинки. Но им удалось это сделать: они одновременно сели на подлокотники дивана, одновременно приподняли ноги и сняли ботинки, отшвырнув их в сторону двери, ведущей в ванную.

Воцарилась мертвая тишина. Все смотрели на пару, которая двигалась как одно целое, касаясь друг друга руками и снова разбегаясь. Подруги приподняли платья, зацепили пальцами чулки и стащили их вниз. Было трудно балансировать на одной ноге, снимая чулки, и двигаться в такт, но все получилось как нельзя лучше, и чулки приземлились рядом с ботинками.

Послышались слабые аплодисменты, но сейчас, стоя босиком, подруги разгорячились, трясли грудью, запускали пальцы в волосы и показывали бедра. Камелия повернулась спиной к Би, чтобы та расстегнула ей молнию на платье, а потом сделала Би то же самое.

Когда их спины обнажились, началось настоящее шоу. Они ласкали друг друга, оголяли и целовали одно плечо, а затем другое.

Камелия подмигнула Би, когда они, двигая бедрами, спустили платья до талии. Еще несколько волнующих движений — и платья улетели к ботинкам. На обеих были черные лифчики и одинаковые миниатюрные трусики-бикини. Светлые кудри Би и темные волосы Камелии смешались, когда они обнялись, зная, что все мужчины в комнате смотрят на них.

Прозвучало две трети песни. Девушки повернулись друг к другу, плавно покачивая бедрами. Они соприкоснулись грудью и потянулись, чтобы расстегнуть друг другу лифчики, затем повернулись спиной, придерживая руками бюстгальтеры, и с самодовольным видом пошли к арабам, сидящим на диване.

Аплодисменты усилились, ритм стал настойчивей, и девушки опустили руки, открывая грудь на всеобщее обозрение. У Обаза глаза чуть не вылезли из орбит, когда он увидел грудь Би. Раздался дикий вопль, когда девушки стали размахивать лифчиками над головой.

Камелия чувствовала, как на нее смотрит Айден, и танцевала только для него. Двигая лифчиком между ног, подруги стали вздыхать и корчиться от удовольствия. Затем они начали двигаться вместе, ласкать друг другу грудь, кусая губы, чтобы не рассмеяться.

Музыка подходила к концу. Атмосфера в комнате была накалена, мужчины ждали, что девушки снимут трусики, но они подошли к двери, у которой лежала их одежда, повернулись и наклонились, еще раз показав свои попки, и музыка закончилась.

— Пойдем, — прошептала Камелия, когда они послали воздушный поцелуй. — Не то быстренько окажемся в спальне, а они будут засовывать нам свое хозяйство в рот.

Подобрав одежду, они забежали в ванную, и тут же раздался топот, свист и крики.

Как только Камелия закрыла дверь, Би оперлась о ванну и рассмеялась.

— Надо будет спросить, не устроить ли нам такое представление в клубе? — с трудом выговорила она, плача от смеха.

— Нам нельзя туда возвращаться. — Камелия и сама рассмеялась бы, но сейчас она слишком нервничала. — Парни, с которыми ты была, слишком уж горячие. Надеюсь, Айден и Джон будут там стоять, чтобы помочь нам исчезнуть. Быстрее одевайся.

Как только девушки застегнули платья, послышался громкий стук.

— Что это? — Би широко открыла глаза.

Камелия на секунду прислушалась. Она уже слышала такой стук, и теперь ее душа ушла в пятки. Полицейские еще не вошли в квартиру, стук раздавался у входной двери, но в любую минуту они могли зайти и всех повязать.

— Это чертовы легавые, — сказала Камелия, швыряя Би ее туфли. — Обувайся.

— О черт, — побледнела Би. — Ты хочешь сказать, что это облава?

Камелия уже направлялась к окну. Она забралась на сливной бачок, с силой дернула окно и стала всматриваться в темноту.

— Под нами крыша, — прошептала она. — До нее примерно два метра. Как думаешь, ты сможешь прыгнуть?

От страха у Би расширились глаза и задрожали губы.

— Я не знаю, — прошептала она.

— Ты должна. Я иду первая. — Камелия была уже на подоконнике и сбрасывала принадлежности для бритья. — Я поймаю тебя, если ты упадешь. Задери юбку повыше!

Держась одной рукой за водосточную трубу, а другой за подоконник, Камелия соскользнула вниз, упираясь ботинками в кирпичную стену, а затем спрыгнула, опустившись на неровный шифер.

— Теперь ты! — крикнула она подруге, держась за водосточную трубу.

— Выходите оттуда! — послышался голос за дверью ванной. — Это полиция!

— Я всего лишь какаю, — нежным голосочком отозвалась Би, а сама была уже на подоконнике. Ее платье задралось до самой талии, а полные ноги в темноте были похожи на сосиски.

— Держись за водосточную трубу, как я, — прошептала Камелия. — Вот так, а теперь прыгай ко мне.

Камелия уберегла подругу от падения, поймав ее.

— А теперь куда?

Свет из открытого окна хорошо освещал маленькую крышу, но сады внизу оставались в темноте.

— Сюда. — Камелия взяла Би за руку, и девушки подошли к краю крыши и посмотрели вниз. Под ними был небольшой дворик. Рядом с крышей, на которой они стояли, находилась стена, покрытая плетущимися декоративными растениями. Камелия сползла по ней вниз, одновременно прислушиваясь, не ворвалась ли полиция в ванную. Она слышала крики наверху и молилась про себя, чтобы их не поймали.

— Давай, — прошептала она Би, спускавшейся вниз. — Сюда.

Стараясь держаться в тени кустов, Камелия повела Би в другой конец сада. Она надеялась, что там находится черный ход, через который можно будет выбраться на аллею. Но там была глухая стена высотой примерно два с половиной метра. Выхода не было.

— Черт, — прошипела Камелия. — Мы в ловушке.

Было холодно. Вдруг она вспомнила, что оставила в гостиной свою шубку, в которой были ключи и деньги.

Би тряслась от холода, ее зубы стучали. Сейчас было неподходящее время сообщать ей о том, что им придется вламываться в собственную квартиру.

— Вот тебе и еще одно дельце, в которое ты меня втравила, — проговорила Камелия, пытаясь ободрить подругу. — Я заберусь на стену и посмотрю.

Опираясь на старую газонокосилку и дерево, Камелия взобралась наверх. Между ними и огнями Давхаус-стрит было примерно десять дворов. Насколько она могла видеть, стена проходила по всей длине, до самой улицы.

Сидя на стене, она наклонилась и взяла Би за руку.

— Попробуй руками, — прошептала она. — Там выступает кирпич, ты можешь за него ухватиться.

Би была никудышной скалолазкой. Она задыхалась, как старуха, у нее не было никакой координации движений. Камелия буквально затаскивала ее наверх.

— Такого рода упражнения не для меня, — заныла Би, когда уже стояла на стене возле Камелии.

— Все нормально. — Камелия взяла подругу за руку, чтобы та не потеряла равновесие. — Повернись боком и продвигайся вдоль стены. Не спеши.

Возможно, прошло всего лишь несколько минут, но девушкам показалось, что они пробирались по стене несколько часов, держась лишь за случайно попадающиеся деревья. Из-за порывов ветра они едва стояли на ногах, то и дело рискуя упасть в сад.

Камелия и Би уже почти дошли до конца стены. Огни улицы приветливо их встречали, и вдруг девушки услышали, как взломали дверь в ванной.

— Кто-то пробрался сюда! — послышался крик, и Камелия увидела широкоплечий силуэт на фоне освещенного окна. Времени для раздумий не было. Она посмотрела вниз на тротуар, легла на живот и спрыгнула с полутораметровой высоты.

— Быстрее, — прошипела она Би, — они в любую минуту будут здесь.

Как только девушки оказались на тротуаре, то побежали сломя голову по пустынным улицам. Только выбежав из переулка на Фулхем-роуд, они остановились и перевели дыхание.

— Посмотри на свои колготки, — задыхаясь, проговорила Би.

Камелия взглянула на свои ноги. Она разодрала обе коленки, на одной ноге из раны текла кровь.

— На себя посмотри. — Камелия остановилась на пороге магазина, задрала платье и оборвала чулки до того места, где они соприкасались с ботинками. — У нас есть еще одна проблема. Как мы попадем в дом? Мои ключи остались в кармане шубки, а твои, я полагаю, в сумочке?

— Давай разобьем окно, — предложила Би.

Они мчались так быстро, что сейчас почти не чувствовали холода. Последний отрезок пути они пробежали трусцой.

— О Боже, моя шуба! — Камелия внезапно остановилась, когда они повернули к Окли-стрит.

— Купишь другую, — сочувственно сказала Би. — Главное, что мы в безопасности.

— Дело не в шубе. — Камелия продолжала бежать, задыхаясь. — Я только что вспомнила: наш адрес в кошельке, который лежит в кармане. Полиция его обязательно найдет и придет сюда.

Би побледнела.

Камелии стало плохо. Она представляла, как ее имя найдут в файлах на Боу-стрит.

— Мы можем сказать, что у тебя украли шубу пару дней назад, — в отчаянии предложила Би.

— Но как же твоя сумка? — от страха у Камелии задрожал голос. — Что мы скажем на это?

Лицо Би искривилось, и слезы покатились по щекам.

— Там письмо маме! — воскликнула она. — Я передумала его отправлять.

— Нам надо будет что-то придумать, — предложила Камелия, обнимая подругу. — Послушай, мы скажем, что ушли раньше. Там было так ужасно, что мы убежали, не успев захватить вещи.

— В моей сумке есть немного марихуаны, — прошептала Би.

— Вот черт! — разгневалась Камелия, хватая подругу за руку и таща ее через улицу. — Сколько раз я говорила тебе ничего с собой не брать. Сейчас нам надо войти внутрь и проверить квартиру. Надень ночную рубашку и сделай вид, как будто мы провели дома несколько часов.

Девушки дрожали у входной двери, пытаясь определить, какое стекло было ближе к замку, и вдруг услышали скрип тормозов. Кто-то остановился чуть выше их дома.

— Черт побери! — Камелия почувствовала, как внутри все перевернулось. — Они уже приехали!

Хлопнули двери, и послышались шаги по тротуару. Обе девушки спрятались под лестницей, надеясь, что их не заметят в темноте.

— Всем добрый вечер!

— Айден! — вздохнула Камелия с облегчением. Она не видела его лица, но голос был, несомненно, его.

Рядом с Айденом показался Джон в белых штанах, его светлые волосы сияли при уличном свете.

— Я слышал, там была вечеринка, — сказал он.

Камелия не сразу заметила у него в руках что-то белое.

— Это моя шубка? — воскликнула она. Ей хотелось смеяться и плакать одновременно.

— Твоя и Би, — грубый лондонский акцент Джона никогда еще не звучал так прекрасно. — И сумка Би. Я проверил содержимое. Там два тампона, марихуана и какие-то непонятные таблетки. Что вы можете пообещать нам за возврат?

— Все! — в унисон закричали подруги.

Как только они вошли в дом, Камелия повернулась к Айдену.

— Кофе? — спросила она. — А потом расскажете, как вам удалось сбежать.

— Кофе? — Айден скорчил гримасу. — Джон, покажи им, что мы пьем.

Джон вытащил из-под пальто бутылку бренди.

— Я украл ее, — признался он, стыдливо улыбаясь, — пока все наблюдали за вашим представлением.

Камелия взяла шубу и ласково ее погладила.

— Спасибо, Айден. Если бы я ее потеряла, это разбило бы мне сердце.

— Ну, ты можешь меня отблагодарить, — сказал он и при этом сладко, похотливо улыбнулся. — Мы с Джоном не отказались бы от шоу!

— Обойдетесь, — ухмыльнулась Камелия. — Мы не выходим на бис.

— Вы обе полны сюрпризов, — улыбнулся Айден. Он сидел на диване, вытянув ноги, а Джон открывал бутылку. — Стриптизерши, скалолазки, и, думаю, если бы мы не пришли вовремя, то оказались бы еще и взломщиками.

— Как вам удалось убежать? — засмеялась Камелия. — Ну, расскажите же нам.

— Ну… Мы догадались, что вы удерете, — улыбнулся Джон. Его лицо прямо светилось от удовольствия. — Мы нашли ваши вещи и сумку Би возле окна. Я выглянул и увидел, что приехали полицейские. Мы пробрались через входную дверь и поднялись этажом выше в соседнюю квартиру.

— Где я уговорил двух молодых дам нас спрятать, — усмехнулся Айден.

— Он уже был с ними знаком. — Джон посмотрел на своего друга со слабо скрываемой гордостью.

— Как бы то ни было, мы слышали, как полиция спускалась по ступенькам. Кто-то что-то сказал насчет окна в ванной. Мы сложили два плюс два, девушки проводили нас, мы поцеловали их на прощание, и вот мы здесь.

— А что случилось с остальными? — спросила Камелия.

Похоже, Айдена это не волновало.

— Они сейчас в участке, — сказал он, — а в понедельник будут в суде, это уж точно. Полагаю, у некоторых гостей с полотенцами на голове есть дипломатическая неприкосновенность. Они хотели кусочек живого Лондона, а я дал им целый пирог.

— Это, несомненно, был самый лучший секс в моей жизни!

Камелия засмеялась, услышав низкий голос Айдена с ирландским акцентом, и прижалась к нему.

— Полагаю, ты всем это говоришь, — произнесла она, кусая его за плечо.

После вечеринки прошла неделя. В тот вечер они вчетвером курили марихуану, пили бренди и, наконец, вырубились. Когда Камелия проснулась днем, то удивилась, увидев, что лежит на диване под одеялом, а Би на подушках на полу тоже заботливо укрыта. Джона и Айдена не было.

Всю неделю Камелия надеялась, что Айден зайдет, но Би не очень-то ждала Джона. И наконец в воскресенье днем, когда Камелия уже решила, что интерес Айдена к ней был всего лишь иллюзией, он позвонил и пригласил ее выпить где-нибудь вечером.

Би обрадовалась, узнав, что ей не придется составлять им компанию, и сказала, что с удовольствием посмотрит телевизор и ляжет раньше спать.

Это был прекрасный вечер. С Айденом было весело. Он рассказывал жуткие истории о своем призыве в армию, о времени, проведенном в тюрьме. Айден вспоминал о большой семье в графстве Клэр. Он признался, что у него есть жена, но не сказал, где она живет. Он был достаточно честным и не скрывал, что она очень красива и много страдала. Он шутливо называл жену «мегерой». Когда Камелия спрашивала у Айдена, чем он зарабатывает на жизнь, его глаза сверкали и он что-нибудь придумывал, называясь то сутенером, то хирургом. Айден говорил это с такой уверенностью, что Камелия верила: он мог быть тем, кем захочет.

Камелия чувствовала, что, несмотря на все свое обаяние, Айден был одинок и разочарован скучным браком без детей, но вероисповедание и воспитание не позволяли ему развестись.

Когда они вернулись в квартиру, он не очень-то настаивал на сексе. Айден признался, что ему сорок лет, что он не так молод, как думала Камелия, и еще раз переспросил, уверена ли она, что хочет этого.

Камелия была уверена. Айден очаровал ее своими голубыми глазами, красноречием и неотразимой улыбкой. С первого же нежного поцелуя, который постепенно перешел в страстный, с того момента, как он обнял ее, Камелия поняла, что пути назад не будет.

Сейчас Айден приподнял ее лицо и поцеловал в нос.

— Конечно, я говорил это другим девушкам, но никогда раньше не был искренен. На самом деле меня поразило то, что такая девушка, как ты, с твоей красотой, умом и обаянием, тратит время на такого старого развратника, как я.

— Набираюсь опыта, пока не попадется крупная рыбка.

Айден сел на кровати, притянув к себе Камелию, и взял сигарету.

Маленькая настольная лампочка на прикроватной тумбочке освещала его лицо. Когда Айден был в черном костюме, то выглядел лет на тридцать, но сейчас, когда он был уставшим и раздетым, было видно, сколько ему на самом деле. Возле глаз и у рта были маленькие морщинки, несколько седых волос белели в его черной шевелюре, а живот уже начал терять упругость.

— Не превращайся в золотоискателя, — проговорил он, закуривая. — Люби, рожай детей, живи спокойной жизнью. Одни только деньги не сделают тебя счастливой.

— Еще я не отказалась бы от мужа с большим членом, — засмеялась Камелия, но что-то в его тоне ее насторожило. — Ты намекаешь на то, что скоро исчезнешь?

— Если бы я мог вернуться на десять лет назад, то никогда не оставил бы тебя. — Он произнес это с удивительной нежностью. — Но ты не любишь меня, Камелия.

Он был самым мудрым мужчиной из всех, кого она встречала, и когда не говорил явную, нелепую ложь, то казался еще и самым искренним. В глубине души Камелия чувствовала, что Айден такой же, как она. Даже в толпе людей, находясь в центре внимания, Айден чувствовал себя одиноким. То же самое происходило и с Камелией. Может быть, поэтому их секс был таким особенным. Каким-то образом он затронул тайные струны ее души.

Конечно же, Айден был прав — она в него не влюблена. Он был замечательным, возможно, самым близким среди ее знакомых в Челси, но вечно так не может продолжаться.

— Не уходи из моей жизни, Айден, — прошептала Камелия, перебирая длинные волосы на его груди.

— Мне пора уходить, — сказал он. — А тебе надо изменить образ жизни, пока не поздно. Мне показалось, что сегодня ночью я увидел дьявола верхом на лошади.

Камелия не ответила. Он уже употреблял это выражение, когда вспоминал в пабе о прошлом. Но сейчас она почувствовала опасность.

— Так говорила моя мама, — улыбнулся Айден. — Мой отец любил выпить. Когда я был маленьким, то думал, что мама имела в виду его. Однажды был очень сильный шторм, и она произнесла эту фразу, глядя в окно. На следующее утро папу привезли на тележке. Когда он возвращался домой, на него упало дерево и сломало ему спину.

Мороз пробежал по спине Камелии.

— Что с ним случилось потом?

— Он умер через день или два. От пневмонии, а не от ран. Он, беспомощный, пролежал под дождем всю ночь и продрог до костей.

— Не надо, — Камелия закрыла ему рот рукой.

— Я просто предупреждаю, — лукаво улыбнулся Айден и погасил сигарету. — Я знаю, каково это, когда ты молод и думаешь, что счастье и удача будут сопутствовать тебе всегда. Но в этой жизни за все надо платить, милая. Например, как сейчас — этому старику надо выспаться, иначе завтра он свалится от утомления.

Прошло два дня нового 1970 года. Айден пробыл в Челси месяц, но сейчас ему надо было ехать в Шеффилд по делам. Это был колоссальный месяц: двадцатый день рождения Камелии, Рождество, Новый год прошли в оргиях с выпивкой, наркотиками, на вечеринках и в клубах. Даже Джон сегодня оставил их, потому что уже выбился из сил и не мог больше смотреть на дикие сцены.

— Что ты хочешь сделать в свою последнюю ночь? — спросила Камелия.

— А вы ко всему готовы? — спросил Айден обеих девушек, игриво улыбаясь.

Камелия рассмеялась. Айден был настоящим мужчиной до мозга костей, несмотря на детскую непосредственность и неподражаемое чувство юмора. Он был настолько неотразим, что, о чем бы он ни попросил, Камелия была готова выполнить любое его желание.

— Если только это можно делать сидя, — ответила Би. Она целый день пролежала на диване, страдая от похмелья, но сейчас, выпив полбутылки водки, воспрянула духом.

— А как ты, Камелия? — Айден обнял ее одной рукой и крепко прижал к себе. — Исполнишь мое заветное желание?

По его глазам Камелия сразу же поняла, чего он хотел: взгляд у него был немного виноватый, но в голубых глазах плясали лукавые огоньки. Он уже несколько раз рассказывал ей о своей фантазии.

Камелия хотела, чтобы он уехал счастливым, чего бы ей это ни стоило, но она боялась приревновать. Все же Би Айден нравился так же, как и Камелии. Подруге будет грустно остаться одной в квартире в последний вечер Айдена.

— Возможно, — проговорила Камелия, все еще сомневаясь. — Но только если Би согласится.

Би вопросительно на них посмотрела.

— Ну как, Би? Ты присоединишься к нам с Камелией, чтобы осчастливить старика в его последний вечер в Лондоне?

Би удивленно раскрыла голубые глаза.

— Мы обе?

— С другом никогда не жалко поделиться, — беззаботно произнес Айден, садясь и доставая пакет из кармана. — Немного кокаина нас расслабит.

Камелия подмигнула Би, давая понять, что не возражает. Это была хорошая идея, учитывая чувства к Айдену. Наедине с ним она будет требовать большего, а он не сможет ей этого дать.

Только благодаря Айдену все получилось великолепно. Они вдохнули по полоске кокаина, а потом он повел девушек в спальню Камелии, держа за руки, обнял, поцеловал — сначала Би, затем Камелию, чтобы подруги полностью расслабились.

Это была интересная игра. Камелия расстегнула его рубашку, Би — штаны, и они вместе медленно стащили с него одежду, целуя его шею, грудь, ноги и даже ступни.

Его пенис поднялся, словно столб. Би видела его уже несколько раз в спокойном состоянии, но сейчас она с изумлением смотрела на этот размер, снимая с себя платье и нижнее белье со скоростью света.

Когда Би наклонилась, чтобы взять его в рот, Камелия начала медленно раздеваться, наблюдая за выражением лица Айдена. Его голубые глаза смотрели прямо на нее, одной рукой он гладил шею Би. Свободной рукой он притянул Камелию к себе и накрыл ее рот своим. Айден целовался по-особому, в его поцелуях страсть подростка соединялась с нежностью и чувствительностью. Он подразнивал языком, превращая поцелуй в нечто очень интимное. Когда Камелия открыла глаза, то увидела, что Би повернулась, а его пальцы входили и выходили из нее. Возбуждение Камелии возросло еще больше. Ей нравилось смотреть, как Би извивается от его прикосновений. Камелия спустилась вниз и присоединилась к Би. Девушки стали лизать его с обеих сторон, играя с яичками, их пальцы соприкасались. Айден тоже запустил в Камелию пальцы, постанывая от удовольствия.

Кокаин оказал желаемый эффект: они забыли обо всех запретах, как только каждый получил то, чего хотел. Первой не выдержала Би. Она села на грудь Айдена, и он тут же прильнул языком к ее лону. Камелия, продолжая ласкать его пенис, смотрела, как толстый белый зад Би двигался то вверх, то вниз, открывая движущийся язык Айдена.

Это зрелище настолько возбудило Камелию, что она, наклонившись над Айденом и трепеща от наслаждения, начала мастурбировать. Ее крики слились с криками Би. Камелия кончила практически сразу, издав при этом такой вопль, что Би испуганно оглянулась.

— О, это было бесподобно! — Камелия легла рядом с Айденом, уступая место Би. Она покрывала его лицо поцелуями, не пугаясь мускусного запаха своей подруги.

Камелия и Айден смотрели, как кончает Би. Ее голова откинулась, рот приоткрылся, и она двигалась на Айдене то вверх, то вниз. Большая грудь Би подпрыгивала, подруга ласкала себя пальцами. Айден потянулся ртом к груди Камелии, пробежал пальцами по соскам и яростно поцеловал.

— Позволь мне поцеловать тебя между ног, — прошептал он хриплым голосом, неистово задергавшись. — Не останавливайся, Би, я почти уже там!

Камелия снова кончила — через несколько секунд после того, как вскрикнула от удовольствия Би, а потом послышался дикий возглас Айдена.

На кровати лежали три мокрых, липких тела. Камелия тяжело дышала, а Би хихикала.

— Это самая гнусная вещь, которой я когда-либо занималась, — сказала она. — Что бы сказала моя мама?

— Бесстыжая девчонка, пойдешь спать без чая! — Голос Айдена казался особенно глубоким, он стал подтрунивать над собой. — Полагаю, мне тоже надо будет исповедаться. Я овладел двумя молоденькими девушками одновременно, и это превзошло самые безумные фантазии.

Позже они втроем сидели на кровати, пили чай и смеялись по любому поводу.

— Мне пора идти, — наконец произнес Айден, целуя девушек по очереди. — Даже если я доживу до девяноста лет, вы все равно будете моим любимым сном. Присматривайте друг за другом.

Камелия надела халат и вышла с ним за дверь.

— Возвращайся поскорее, Айден, — попросила она, протягивая руку, чтобы прикоснуться к его пенису в последний раз.

— Вспоминай обо мне с любовью, — сказал он, откидывая волосы с ее лица. — Я бы хотел… — он не договорил и просто держал ее за руку.

— Чего бы ты хотел?

— Ты знаешь, — ответил он нежно.

Она знала. Айден хотел бы быть моложе, быть другим и чтобы сегодняшняя ночь не была последней.

— Я люблю тебя, Айден, — прошептала Камелия.

— Берегись дьявола верхом на лошади, — произнес он после небольшой паузы, а затем ушел.

Камелия смотрела, как он спускался по ступенькам, и с трудом сдерживала слезы.

Услышав вздох за спиной, она оглянулась. Би стояла в дверях в розовом халате. Ее волосы были взъерошены, на лице застыло милое детское выражение.

— Вот это был мужчина! — проговорила она. — Такого больше не найти.

Глава девятая

Май, 1970

— Привет! Я Камелия. Составить вам компанию?

— Конечно, милая! — ответил толстый американец с глазами-пуговками. Он окинул взглядом ее шелковистые темные волосы, полюбовался грудью, которая почти вываливалась из декольте красного шифонового вечернего платья, и в завершение взглянул на ее длинные стройные ноги. — Садись, почему же нет. Позволь тебя угостить.

Профессиональная натянутая улыбка Камелии скрывала ее подавленное настроение. Она села рядом с американцем. Камелии не повезло. Было только восемь часов вечера, клуб еще несколько часов будет пустовать, а этот парень просто ужасен. Эта ночь станет самой длинной за все время ее работы.

Камелия поставила локти на стол и повернулась к мужчине так, будто он был самым важным человеком в мире.

— Ну, и как тебя зовут, из какой части Америки ты приехал?

— Хенк Беквис из Детройта, — представился он, протянув пухлую руку. — Очень мило с твоей стороны провести вечер с одиноким американцем.

Влажное рукопожатие вызвало у Камелии отвращение, но она только сильнее захлопала накладными ресницами.

— Ты же понимаешь, что я работаю здесь «хозяюшкой» и мне потом надо будет заплатить?

Американец не ответил, и на какой-то момент Камелии захотелось, чтобы он отказался. Инстинкт подсказывал ей, что он не был завсегдатаем ночных клубов.

Но, к ее удивлению, он достал кошелек и спросил:

— Сколько?

— Двадцать фунтов, — быстро ответила она, удвоив цену. Конечно, это было неэтично, но Би лежала дома с простудой, и Камелия оправдывала себя тем, что берет долю подруги.

Американец нахмурился, вытаскивая из кошелька две новенький купюры по десять фунтов, и положил их на стол.

— Ну вот и закончилась самая неприятная часть, — сказала Камелия, складывая купюры и засовывая их в декольте. — А теперь давай повеселимся.

На самом деле Камелия не ожидала от этого Хенка Беквиса никакого веселья. Он выглядел так, будто оно ему чуждо. Он был толстым, с красным лицом, на голове лысина, а на лбу уже проступал пот. Большой выступающий нос, влажные вялые губы и костюм в яркую клетку приводили Камелию в ужас. Она не заглядывала под стол, но знала, что на американце еще одна ненавистная ей вещь — белые носки.

— Расскажи мне о себе все, — произнесла она, как только принесли напитки. Первый коктейль — водку с лимонадом — Камелия выпила с благодарностью, зная, что в следующий раз принесут один лимонад. — Ты в Лондоне на отдыхе или по делу?

— Отдых? Ты имеешь в виду отпуск? — переспросил он, глядя на нее непонимающими глазами. — Нет, дорогая, я здесь по работе. Моя компания делает упаковочные машины. И я приехал проверять ваши фабрики.

За полтора года работы в клубе Камелия видела разных мужчин. Но что она могла сказать об упаковочных машинах?

И вдруг Хенк начал рассказывать о фактах и лицах: о целях, к которым он стремится, о том, как высоко компания ценит его мнение. Камелия пристально смотрела на него и притворялась, что внимательно слушает, а сама была далеко.

Она больше не хотела работать «хозяюшкой», это становилось для нее все тяжелее. Толстый ковер, хромовые перила, выпивка и приглушенный свет не могли скрыть изначальную грусть ночной жизни. Сколько еще историй о семьях придется ей услышать в пьяном разговоре? Если еще один мужчина сообщит, что жена его не понимает, Камелия ударит его между ног и скажет: пусть радуется, что у него вообще есть жена!

Конечно, было приятно иметь хорошую одежду и много денег, но где же романтика, переживания?

В таких мыслях был частично виновен Айден. Его слова о том, что надо выйти замуж и родить детей, не выходили у нее из головы. С Нового года Камелии все казалось обманом: наряды, косметика, так называемые «хорошие друзья», которые приходили к ним в гости поесть, но не приглашали их с Би к себе. В апреле распалась группа «Битлз». Их песни Камелия слушала еще подростком, и то, что они распались, считала чуть ли не знамением.

Камелия устала от романов на одну ночь, устала слышать одни и те же заученные фразы. После Айдена ей захотелось настоящих отношений с мужчиной, с кем-то, кто хотел бы быть рядом и заботиться о ней.

Она не скучала по Айдену, В свое время он дал ей то, чего она хотела, — легкий роман с неистовым сексом, заботливую дружбу без привязанности. Он был любвеобильным шалуном, волшебником, которого девушка встречает раз в жизни. Он оставил о себе яркие воспоминания.

Но сейчас Камелия думала, что им с Би надо позаботиться о будущем. После ночи, проведенной с Айденом, подруги стали еще ближе, часто говорили о том, что надо купить машину, научиться ее водить и отправиться в путешествие. Но одних разговоров было недостаточно. Если они не составят план, как сэкономить деньги, то так и будут топтаться на одном месте.

— Расскажи мне о своей семье, — предложила Камелия, когда Хенк, по-видимому, закончил свой рассказ об этих чертовых машинах. — Я уверена, что у такого симпатичного мужчины, как ты, должна быть жена.

Он порылся в кармане пальто и вынул оттуда небольшой фотоальбом.

— Это Ферн, моя жена, — показал он на сделанный в студии снимок круглолицей блондинки. — Она поправилась, но все равно выглядит хоть куда.

На другом снимке Камелия смогла рассмотреть Ферн получше. Жена Хенка стояла в шортах-«бермудах», казалось, в них затолкали пару подушек. Ферн обнимала пару американских отпрысков.

— Это Марлин, — сообщил Хенк, показывая на девочку. — Сейчас ей уже восемь, но она такая же умная, как и ее папаша. Баку девять, он хочет стать врачом.

Вся его жизнь в Детройте была в этом альбоме. Белый деревянный домик, «шевроле» и даже пудель по кличке Мисти.

— Ты счастливчик, — проговорила Камелия. — У тебя уже столько всего!

— Я счастливее многих. — Хенк закрыл альбом и спрятал его у сердца. — Ферн не очень сильна по интимной части — ну, ты понимаешь, что я хочу сказать, — но она хорошая жена.

— Может, еще выпьем? — Камелия по опыту знала, что сейчас наступил момент, когда у него распахнется душа и развяжется язык. Ей не хотелось знать о подробностях сексуальной жизни Хенка. Напоить его и отправить пораньше домой — это было бы самым лучшим вариантом.

— Можно еще по одному. — Хенк положил свою толстую руку на руку Камелии. — Почему бы нам не пойти куда-нибудь? Давай купим гамбургер и зайдем ко мне в отель.

На этот раз он ее удивил.

— Думаю, ты не понял, кто такие «хозяюшки», — произнесла Камелия натянутым тоном. — Я здесь только для того, чтобы составить тебе компанию, не больше.

Он строго посмотрел на нее.

— Я заплатил тебе, дорогая. И музыку заказываю я.

Камелия посмотрела на его опухшее лицо с тремя подбородками, на трясущийся живот, который растянул пуговицы, на спутанные рыжие волосы и решила попросить охранника его выставить. Но в клубе было тихо. Хенк может настоять на том, чтобы Камелия вернула деньги, и тогда все узнают, что она запросила двойную плату.

— Ты заплатил только за общение, — спокойно объяснила она. — Не знаю, как в Америке, но здесь «хозяюшка» — это дама, а не проститутка. Если ты хочешь секса, пожалуйста, поищи в другом месте.

— Я не хотел тебя обидеть, — Хенк запутался и немного смутился. — О, милая, не сердись на меня!

— Я забуду о том, что ты сказал, если больше этого не услышу, — ответила Камелия решительным тоном. — А теперь давай еще выпьем.

Доход клуба зависел от того, сколько мужчины выпьют за вечер, но Камелия понимала, что этот человек не собирался платить по-крупному. Выразив недовольство, он заказал еще, но пил невыносимо медленно.

С ним было очень сложно. Он коротко отвечал на вопросы, никогда не начинал новую тему. Минуты казались часами, и иногда Камелии хотелось кричать.

— Хочешь потанцевать? — спросила она в отчаянии. Две другие «хозяюшки» танцевали на площадке с бизнесменами. Иногда девушки придумывали такие движения, что группы перемешивались, и скованные мужчины становились более приветливыми и разговорчивыми.

— Я не танцую, — заявил Хенк. — Никогда не любил танцы.

На это нечего было возразить. Камелия напрягла все силы в поисках новой уловки.

— Когда ты покидаешь Лондон? — спросила она. Если его самолет вылетает рано утром, тогда она сможет уговорить его пораньше лечь спать.

— Наверное, завтра, — ответил Хенк. — Надо еще кое-кому позвонить.

Отчаяние Камелии достигло крайней точки, но вдруг она услышала, как заурчал его желудок.

— Ты голоден? — заботливо спросила она. — Ты сегодня вечером что-нибудь ел?

— Нет, — ответил Хенк неохотно.

— Я могу заказать тебе обед, — сообразила Камелия. — Конечно, это немного дороговато.

— Я могу и подождать, — возразил он, при этом его желудок снова заурчал.

— Проблема в том, что большинство ресторанов в округе закрываются до полуночи. Но нет ничего хуже, чем ложиться спать на голодный желудок. Почему бы тебе не пойти и не перекусить где-нибудь?

Камелия увидела подозрение в его глазах.

— Пытаешься от меня избавиться?

— Конечно же, нет! — Камелия заставила себя заботливо похлопать его по руке. — Ты всегда можешь вернуться. Я не люблю, когда кто-то голоден, это может испортить вечер. Здесь неподалеку возле Марбл-Арк есть хорошая и недорогая закусочная.

Камелия подумала, что когда Хенк набьет желудок, то передумает возвращаться. В половине одиннадцатого в ресторанах будет полно народу. Ему придется подождать, пока его обслужат.

Хенк облизал губы, как будто уже почуял бифштекс.

— Не убежишь от меня? — спросил он.

— Конечно же, нет! — Камелия придвинулась ближе и похлопала его по щеке, но потом быстро отстранилась, услышав неприятный запах изо рта.

Когда Хенк встал, Камелия поняла, какой он огромный — еще больше, чем она предполагала. Он весил килограммов сто.

— Тогда до встречи, милая, — сказал Хенк и пошел к двери.

— Тяжелый клиент? — улыбнулась барменша Денис, когда Камелия к ней подошла.

— Капкан, — состроила гримасу Камелия. — Налей мне, Ден, мне необходимо выпить после него.

Денис было тридцать пять лет. У нее был имидж легкомысленной блондинки, но на самом деле это была умная, расчетливая женщина. Денис была разведена, ее сын учился в школе-интернате, у нее был богатый любовник и красивая квартира на Ноттингем-хилл. Камелии казалось, что у этой женщины есть все, о чем только можно мечтать. Она управляла клубом вместо Напира, для нее специально шили вечерние платья, но несмотря на это она внимательно слушала, когда девушки-«хозяюшки» рассказывали ей о своих проблемах.

— Да, он не похож на очаровательного принца, — улыбнулась Денис. — Но ты быстро от него отделалась. Как тебе это удалось?

Камелия ей все рассказала.

— Ну, тогда выпей и скорее домой, — рассмеялась барменша. — Наполнив желудок гамбургерами и чипсами, он слишком устанет для ночных клубов, даже если ты будешь его сопровождать.

— Но что, если он вернется? Он может потребовать деньги обратно, — несмело проговорила Камелия. Она не хотела, чтобы Денис узнала о том, что она увеличила плату.

— Я скажу ему, что твоя мать заболела или что-то в этом роде, — пришла на помощь Денис. — Ты же не обязана ждать часами кого бы то ни было. Дай ему полчаса и потом уходи.

Камелия согласилась с таким предложением и сделала глоток.

— Он такой ужасный, — выпалила она через несколько секунд. — Представляешь выйти замуж за такого!

— Я вышла, — сказала Денис, грустно усмехнувшись. — Пообещай мне, что никогда не клюнешь на одни только деньги. Это все равно что жить в аду.

Тихими вечерами Денис развлекала девочек рассказами о своем бывшем муже, о его трясущемся животе, рвоте и неутолимой жажде к извращенному сексу. К счастью для нее, он нашел девятнадцатилетнюю модель и уехал во Флориду, оставив Денис одну.

Камелия улыбнулась, но печаль не прошла.

— Когда возвращается Би? — спросила Денис. — Без нее ты какая-то потерянная!

— Надеюсь, на выходных. Нам веселее работать вместе, даже со стариками. У нее талант находить хорошее почти в каждом.

Денис кивнула.

— Вам следует начать копить деньги, — заботливо сказала она. — Я знаю, что вы обе думаете, что завтра никогда не настанет, но оно наступит раньше, чем вы ожидаете.

Камелия улыбнулась. Денис всегда говорила им с Би об этом, а они обычно смеялись над ней. Но сегодня Камелия стала думать так же, как и эта взрослая женщина.

После двенадцати Камелия наконец-то ушла из клуба. Она чувствовала, что должна остаться и подождать Хенка Ужасного. Все это время она проговорила с Денис, выпив еще пару стаканчиков.

Камелия стояла под черно-белой вывеской клуба, ожидая такси. Как ни странно, на Девис-стрит было безлюдно. Камелия подумала о том, чтобы вернуться в клуб и вызвать такси по телефону, но до Оксфорд-стрит было всего несколько минут ходьбы, а там она уж точно поймает машину.

Два дня назад яркое солнце напомнило о приближении лета, но май был непредсказуемый месяц, и сейчас снова похолодало. Камелия обрадовалась, что надела свою белую шубку. Подняв воротник, она зашагала по улице. К счастью, на Оксфорд-стрит она увидела такси, которое остановилось в нескольких ярдах от нее. Сунув сумку под мышку, Камелия побежала к машине.

Но как только открылась задняя дверь и оттуда показалась знакомая штанина, Камелия застыла на месте. Было слишком поздно, чтобы повернуться и бежать в обратном направлении. Хенк уже вылез на тротуар и успел ее заметить.

Оставалось только вежливо извиниться, к тому же ей было нужно такси.

— Извините, но я больше не могла вас ждать, — проговорила Камелия, пока Хенк расплачивался с таксистом. — Моя подруга больна, мне надо за ней присматривать. — Протискиваясь между Хенком и такси, она обратилась к водителю: — Отвезите меня в Челси, пожалуйста.

— Но я пришел за тобой, — произнес Хенк разочарованно.

Камелия села в машину, но американец не закрывал дверь и пристально смотрел на нее.

— Я не думала, что вас так долго не будет, — сказала Камелия, — возвращайтесь в клуб, о вас позаботятся.

Водитель такси повернулся к ним. Было видно, что это его уже начинает раздражать.

Камелия потянулась к двери, но Хенк открыл ее шире и стал залазить внутрь.

— Я посмотрю, где ты живешь, — проговорил он, заполняя своим жирным телом машину.

— Это не обязательно, — возразила Камелия, немного испугавшись. — К тому же это далеко.

Водитель откашлялся.

— Послушайте, сэр, — сказал он спокойно. — Сначала я отвезу девушку в Челси, а потом завезу вас туда, куда вам надо. Хорошо, милая?

Решив, что так будет лучше, Камелия кивнула в знак согласия.

— «АБК» на Фулхем-роуд, — сказала она быстро, чтобы Хенк не сообразил, где она живет. Оттуда было недалеко до Окли-стрит.

Но как только они выехали на Пикадилли, Камелия пожалела о том, что не настояла на своем. Хенк обнял ее за плечи и с силой повернул ее лицо к себе, чтобы поцеловать.

Ее чуть не стошнило от одной мысли о его вялых губах.

— Как вы смеете? — воскликнула Камелия, вырываясь, насколько это было возможно. — Не трогайте меня, или я попрошу водителя отвезти нас прямо в полицейский участок.

— Ты надула меня, — обиделся Хенк и отвернулся к окну. — Ты взяла мои деньги и удрала.

Камелии хотелось поторопить водителя. Теперь она жалела, что не попросила высадить ее на Найтсбридж.

— Но ведь это ты захотел поесть, — ответила она раздраженно. — Я больше часа ждала тебя. Что мне оставалось делать? Я подумала, что ты больше не вернешься.

Камелию так и подмывало обозвать его толстым вонючим занудой. Но она не была настолько смелой.

С каждой минутой атмосфера накалялась. Камелия уставилась в окно и считала здания. Вот Скотч-Хаус, Харродз, поворот на Фулхем-роуд, дом Михелин. Было уже совсем близко.

— Надеюсь, вам понравилось в Англии, — сказала Камелия чопорно, когда увидела кинотеатр «АБК». — Вот здесь, пожалуйста, — закричала она водителю через окно.

Хенк не попрощался. Камелия едва успела выйти из такси, как машина тронулась и повернула налево, в сторону Кингс-роуд.

Девушка остановилась и закурила, ожидая, чтобы Хенк отъехал как можно дальше. Ей всегда нравился этот район Челси, он не был таким шикарным, как другие, но в нем заключалась какая-то интрига, как в многонациональной деревне. Камелия стояла под ярко освещенными окнами «Туллиза». Напротив находился Багдад-Хаус, восточные окна которого освещались небольшими лампами, покрытыми драгоценностями. Послышалась легкая музыка. Камелия представила, как девушка исполняет танец живота. За зданием кинотеатра находился безмолвный бар «Финчс» и кафе «Хангри Хорс». Камелию немного трясло после общения с толстяком. За все время работы в клубе «Дон Жуан» ей еще ни разу не попадался такой мерзкий тип.

Крики и яркий свет, упавший на тротуар, заставили ее обернуться. Компания студентов с бутылками в руках выходила из дома, который стоял рядом с антикварным магазином.

— Пойдем на вечеринку? — предложил один студент, помахав ей бутылкой. — Это вниз по Финбороу-роуд.

Их веселость подействовала на Камелию успокаивающе. Сунув сумку под мышку, она зашагала к Бифорт-стрит.

Улица была пустынной. Наверху, по Кингс-роуд, проезжали машины, но в этом районе все спали.

На этой улице Камелия и Би мечтали жить. Однажды на Рождество они рассматривали один из домов через чугунный забор. В комнате горел свет, виднелся накрытый к ужину стол, серебряные подсвечники, красные салфетки и цветы. Служанка в кружевном переднике заканчивала сервировку. Подруги с завистью наблюдали за этой картиной. Во дворе стояла нарядная елка, на двери висел рождественский веночек, у входа красовался серебристый «Мерседес». Наверху, за закрытыми шторами, хозяйка дома, наверное, застегивала молнию вечернего платья, купленного на Бонд-стрит.

Но сейчас ничего не было видно. Все окна были темными. Можно было только различить блеск дорогой краски на двери и канапе под цветущей вишней в саду.

Вдруг раздался какой-то скрип, напугавший Камелию. Она остановилась, оглянулась, но ничего не увидела. Бросив сигарету в мусорный ящик, она продолжила свой путь, решив, что ей все это послышалось.

Через несколько секунд Камелия почувствовала, как чьи-то руки сомкнулись на ее шее. Не успела она закричать, как жирная рука закрыла ее рот.

Все произошло слишком быстро. Еще мгновение, и она скрылась бы от него. Ее сумка упала, все содержимое высыпалось на тротуар. По зловонному дыханию Камелия сразу догадалась, что это был Хенк, — еще перед тем, как увидела яркий край его рукава.

— Ты решила, что ты самая умная задница на свете, — прошипел он. — Я знал, что ты живешь не там. Раньше ты говорила, что живешь возле реки. Ты решила, что я похож на идиота?

Камелия пыталась вырваться из его рук, но он держал ее очень крепко.

— Знаешь, что я тебе за это сделаю? — Голос Хенка хрипел от переполнявшей его злобы. — Хочешь, чтобы я это произнес?

Камелия не могла ответить. Она пыталась освободить свой рот, чтобы укусить его, лягала ногами, размахивала руками, пытаясь его ухватить.

Но чем больше она старалась, тем крепче американец ее держал. Он так сильно запрокинул ее голову, что чуть не сломал ей шею. Коленом он подтолкнул ее к открытым воротам и затащил в темный сад.

Интуиция подсказывала Камелии, что если Хенк собирался ее изнасиловать, тогда ему надо будет повернуть ее лицом. Она перестала сопротивляться и позволила ему затащить себя в сад. Она решила ждать удобного момента.

Когда он отпустил ее шею и одновременно освободил рот, Камелия закричала что есть силы и пнула его коленом. Но крик не напугал его, и он остановил колено, повернувшись боком. Вдруг он схватил ее за горло и сжал так, что у нее глаза чуть не вылезли из орбит.

— Я служил в морской пехоте, — прорычал он, — и знаю по крайней мере десять способов, как тебя убить. Но у меня на уме совсем другое.

Грудь Камелии чуть не разорвалась, когда Хенк сильнее сдавил ее горло. У нее кружилась голова, она почти ничего не видела. Внезапно Камелия подумала, что изнасилование лучше, чем смерть. Американец, продолжая держать ее за горло, ударил по ногам так, что она упала на спину. Не отпуская хватки, он лег на нее, уперевшись коленями в землю.

— У меня было полно англичанок во время войны, — прорычал он, придавив пальцем трахею. — Они отсасывали у нас за колготки и консервы, а потом смеялись за нашими спинами. С тех пор ничего не изменилось, несмотря на то что мы для вас выиграли войну. Вы все такие же надменные.

Странные мысли лезли Камелии в голову, когда Хенк придавил ее своим весом. Би была дома и ждала ее, двадцать фунтов лежали сейчас в лифчике, любимая шубка валялась в грязи. Но все это было неважно по сравнению с изнасилованием или смертью.

Хенк искал что-то в кармане, держа Камелию одной рукой. Вдруг он засунул какую-то тряпку ей в горло так, что у нее начались позывы к рвоте.

Сейчас Камелия могла лишь смотреть на него с мольбой. Одним коленом Хенк с силой прижал ее к земле. Как только она начинала бить его руками, он сильнее сжимал ее горло.

— Наконец-то ты поняла, — прошептал он, когда Камелия замерла. — Сейчас я насажу тебя, как индейку в День благодарения.

В его руках появилось что-то белое и длинное. Он быстро завязал петлю у нее на шее и сильно ее затянул. Затем он ухмыльнулся, и это было страшнее, чем крик.

На другом конце веревки Хенк сделал еще одну петлю и надел ее Камелии на запястье. Когда он снял ботинок с ноги Камелии и засунул в петлю еще и ступню, девушка догадалась, что он задумал. Она поняла, что умрет медленной и мучительной смертью.

Она собрала все силы, пытаясь вырваться.

Как только Хенк свяжет ее руку и ногу с одной стороны, то потом перейдет на другую сторону, и тогда она задушит себя, стоит ей только шевельнуться.

Камелия неистово брыкалась под его телом, металась каждый раз, как только слабла хватка на горле, но американец придавил ее, как танк, а веревка все туже затягивалась на шее.

Когда он поднял вторую ногу к руке, Камелия была почти в бреду. Раздался громкий треск, похожий на выстрел. Девушка поняла, что он сломал ей лодыжку.

Боль затмила все: мокрую траву, зловонное дыхание, даже предстоящее изнасилование. Камелия оказалась в критическом положении — петля все сильнее затягивалась у нее на шее. Слезы на щеках стали ледяными. Крики застряли у нее в горле, их слышала только она.

— Я видел, как парни проделывали такое с негритянкой, — сказал Хенк, как бы между прочим, задирая юбку Камелии. — Если ты будешь лежать спокойно, то, возможно, выживешь, будешь сопротивляться — умрешь.

Камелия дрожала и горела одновременно. Она думала о сломанной ноге и о том, чтобы не опустить ее. Даже в таком положении она видела, как Хенк расстегнул ширинку и наклонился между ее широко раздвинутыми ногами.

— Давайте глянем на промежность, которая не продается, — проговорил американец, наклоняясь вперед и хватая Камелию за бедра. Разрывая колготки, он снова потревожил ее ногу. По телу прошла новая волна боли. Потом он потянулся к ее трусикам. Его пальцы, разорвав ткань, врезались в нежную плоть. Почувствовав холодный воздух, Камелия поняла, что она обнажена, но это было не страшно по сравнению с невыносимой, мучительной болью.

Хенк опустился на колени. Его лицо скрывала тень, дергающийся локоть вырисовывался при свете уличного фонаря, стоявшего прямо за высоким забором. Почему никто не идет мимо? Как могут люди спать, когда такое происходит под их окнами?

Хенк заворчал, остановившись на минуту, а затем снова задергался.

— Ты, сучка, — внезапно заорал он на Камелию. Звук застегивающейся молнии был похож на жужжание осы. — Ты даже тут меня обокрала!

Камелия не видела, как он размахнулся, только почувствовала, как он ударил ее изо всей силы прямо между ног.

— Я думаю, к нам кто-то ворвался, — сказала Диана Бутон, растолкав спящего мужа. — Гордон, проснись, в саду кто-то есть — я слышала, как скрипели ворота.

Гордон Бутон сел в темноте, прислушался и почесал голову. Он ничего не слышал, но Диана настаивала на том, чтобы он проверил.

— Хорошо, — вздохнул он, зажигая лампу возле кровати.

— Не включай свет, — прошептала она с опаской. — Если они увидят его, то могут нас убить. Просто проберись в темноте и посмотри, а если что-то заметишь, позвони в полицию.

Гордон нащупал халат. Днем в офисе, когда он отдавал приказы, его служащие просто подпрыгивали. Но дома, а особенно ночью, он во всем слушался Диану.

Он сначала пробрался в гостиную и немного приоткрыл штору. Чугунные ворота были открыты, но в саду никого не было. Он пошел в кухню и выглянул оттуда.

Ничего не было видно, кроме белых цветов на фоне темной лужайки.

— Пьяный решил справить нужду в саду, — пробормотал Гордон про себя, и взвыл, ударившись пальцем о ящик с вином, который он притащил вчера вечером.

Ворота заскрипели на ветру, и Гордон остановился на полпути в спальню. Диана всю ночь не заснет, если он их не закроет.

Он осторожно пошел по выложенной камнем тропинке к воротам. Пьяницы могли нагадить у него в саду, а он был босой. Гордон осторожно закрыл ворота, а когда обернулся, увидел что-то белое на газоне рядом с домом.

Сначала он подумал, что это лебедь спрятался под своими крылышками. Он моргнул и всмотрелся получше, потом побежал к дому и включил свет на крыльце.

— Боже праведный! — ужаснулся он, не веря своим глазам. — Диана! — крикнул он изо всех сил. — Вызывай полицию и «скорую»!

Камелия скорее чувствовала свет, а не видела его — розовое мерцание, которое не исчезало. Она пыталась поднять руку и потереть глаза, но рука была слишком тяжелой.

— Привет, — раздался рядом мужской голос. — Ты меня слышишь?

Она не могла ответить. В голове вертелись ответы на вопросы, но она не в силах была произнести ни слова. Она издала какой-то хрип и опять провалилась в сон.

В следующий раз Камелия проснулась, когда чья-то рука коснулась ее и послышался звук накачиваемого воздуха.

Открыв глаза, она увидела медсестру в платье в голубую и белую полоску.

— С возвращением, — сказала медсестра. — Вы так долго не приходили в себя. Вам больно?

Камелия не могла ответить, ее удивил этот вопрос. Лента на руке затягивалась все туже, Камелия вопросительно посмотрела на сестру.

— Я просто проверяю ваше давление, — пояснила она. — Вы помните, что произошло вчера вечером?

Память вернулась к Камелии, когда она попыталась пошевелиться и заговорить. На шее у нее была веревка, рука потянулась ее развязать. Четко вспомнилось лицо Хенка.

Когда она попыталась повернуться на бок, чтобы облегчить боль внизу живота, судорога свела ее ноги. Она потянулась, чтобы унять боль, как вдруг заметила пластырь на одной руке.

— Хенк Беквис, — наконец удалось ей вымолвить.

Камелия запуталась. Разные фрагменты проплывали в памяти: зажженная сигарета на Фулхем-роуд, Денис наливает ей выпить, канапе под цветущим вишневым деревом. Но горло болело очень сильно, и она не могла задавать вопросы, которые ее так мучили.

Ей очень помог полицейский.

— Вы в больнице святого Стефана. — Его глубокий голос успокоил Камелию. В какой-то момент она подумала, что это Берт Саймондз. — На вас напали на Бифорт-стрит примерно между двенадцатью и тремя часами ночи. Вас нашли в чужом саду. Сейчас уже девять часов вечера, вы перенесли сложную операцию на колене. Но мы не знаем, кто вы такая и где живете. Попытайтесь сказать нам, чтобы мы могли поймать мужчину, который сделал с вами такое.

Камелии удалось медленно проговорить слова. Пальцами она то и дело касалась шеи, чтобы уменьшить острую, сжимающую боль. Она обрадовалась, когда пришла медсестра и сделала укол, чтобы она заснула. Ей не хотелось просыпаться.

На следующее утро Камелия проснулась и почувствовала, что разум ее уже прояснился По-прежнему болела каждая клеточка ее тела, а нижняя часть туловища была словно в огне. Ее поместили в маленькую изолированную палату и сказали, что ее отправят обратно в общую палату, как только полиция закончит допрос. Правое колено было сильно травмировано. Врачам нужно было провести тщательное обследование, чтобы определить, не было ли внутренних повреждений от удара в промежность. Пройдут месяцы, пока она сможет ходить. Но ей повезло, что она осталась жива. Если бы люди из дома на Бифорт-стрит не нашли ее, полиция вела бы сейчас расследование об убийстве.

Американское посольство проверяло данные на имя Хенка Беквиса. Предупредили все авиакомпании, проверили каждый отель в Лондоне. Обратились за помощью к водителю такси, который подвозил Камелию до Фулхем-роуд. Вчера вечером полиция звонила в клуб «Дон Жуан» и расспрашивала Денис и других девушек.

Би приехала проведать Камелию на следующее утро в одиннадцать. Полицейские разрешили ей войти, но прежде еще раз прослушали всю историю от начала до конца.

Би выглядела растерянно. Глаза покраснели, волосы спутались.

— О Мэл, — сразу же всхлипнула она, не дожидаясь, пока полицейские выйдут из комнаты. — Это как кошмарный сон. Не могу поверить, что кто-то мог с тобой такое сделать.

Немного позже Би успокоилась и рассказала о том, как узнала о произошедшем.

— Я спала вчера до десяти утра. Когда я увидела, что ты не ночевала дома, то подумала, что ты встретила хорошего парня. Я и не думала, что с тобой может случиться что-то плохое. Я ждала весь день, потом стала сердиться, потому что ты мне не позвонила. Наконец вечером в девять часов я позвонила Денис, чтобы спросить, знает ли она что-нибудь. Как только она рассказала мне о том мужчине, я почуяла что-то недоброе. А потом позвонили из полиции. Тогда ты только пришла в себя, назвала свое имя и адрес. Они рассказали мне, что сделал тот мужчина.

— Все уже позади, — слабым голосом проговорила Камелия. — Постарайся не думать об этом, Би, именно так я и делаю. Мне скоро станет лучше, вот увидишь.

— Но ты не понимаешь, — всхлипнула Би. — Они думают, что мы пара проституток, а ты получила по заслугам за то, что повела за собой мужчину.

— Кто так думает? — спросила Камелия.

— Это появилось сегодня в газетах. — Би посмотрела печальными глазами на Камелию. — Журналисты дежурят у наших дверей.

Камелии тяжело было говорить, а думать она вообще была не в состоянии.

— Переночуй у кого-нибудь из знакомых, пока все не утрясется, — удалось ей выговорить. — Не приходи ко мне и старайся не попадаться на глаза журналистам.

В последующие дни Камелия была очень рада, что Би не послушалась ее совета. Вскоре она поняла, что, кроме Би, у нее не было настоящих друзей. Только Денис прислала открытку и цветы, а больше никто о ней и не вспомнил. Камелия всегда думала, что они с Би самые популярные девушки во всем Челси. Только сейчас она поняла, что вся эта популярность не стоит и ломаного гроша.

Статьи в газетах все больше ее расстраивали. Очевидно, о ней рассказывал кто-то из старых знакомых. Они не только откопали ее старую фотографию, на которой она была в прозрачной кофточке без лифчика, но и докопались до истории смерти ее матери. Это была выдумка чистой воды. Были перепутаны все факты, как будто репортеры решили использовать ее в качестве примера.

Через несколько дней Камелия переехала в общую палату для женщин. Было невыносимо замечать на себе злобные взгляды других пациенток, слушать, как они шепчутся за ее спиной. Когда ее ногу подвесили на тяге, каждый раз, проходя мимо, пациентки специально стучали по кровати.

Но Би ее не подвела. Она приходила первой из посетителей и уходила последней. Она садилась так, чтобы закрыть Камелию от взглядов других посетителей, и изо всех сил старалась утешить подругу.

— Я работаю каждую ночь, не волнуйся насчет квартплаты, — сказала она. — Я экономлю, и, когда ты выйдешь отсюда, мы сможем где-нибудь отдохнуть.

— Не работай там больше, — снова и снова повторяла Камелия. Каждую ночь она переживала за подругу, представляя, что все мужчины в клубе были такими же, как Хенк. — Что, если на тебя нападут?

— Я в безопасности, — успокаивала ее Би. — Сейчас охранник провожает каждую девушку до такси. К тому же этот янки больше не посмеет туда войти.

— Они его еще не поймали. — Камелия застонала, пытаясь принять удобное положение. — Полиция думает, что он назвался вымышленным именем. Сейчас он уже, наверное, в Штатах.

Би видела, как вздрагивает Камелия при каждом движении.

— Тебе очень больно?

— Из-за ноги или из-за того, что весь мир думает, что я проститутка, и считает, что я получила по заслугам? — Камелия попыталась рассмеяться, но получился только глухой звук.

— Я спрашиваю о твоей ноге, глупенькая. — Би положила голову на руку Камелии. Она считала подругу самым смелым человеком на свете.

— Нога не очень болит, — сказала Камелия. — Если только никто не толкает кровать. Но низ живота меня просто убивает, особенно когда они подносят мне судно. Почему мне не попался симпатичный насильник?

Камелия могла справиться с ситуацией, только отпуская шуточки по поводу своего несчастья. Косые взгляды пациентов, журналисты, которые то и дело напрашивались на интервью, гнев и неопределенность будущего — все это было ужасно. Если добавить невыносимую боль и душевные муки и соединить все вместе, она могла бы оказаться на пороге самой жуткой и продолжительной депрессии. Возможно, шутки в таком серьезном вопросе казались нездоровыми, но это было лучше, чем всхлипывать.

Когда Камелия постепенно начала выздоравливать, скорее сержант Роджерс, а не Би, помог ей выбраться из темного болота, в котором тонули ее мысли.

Именно он был тем полицейским, который рассказал ей, где она была, когда впервые отошла от анестезии, и это его она спутала с Бертом Саймондзом. Как и Берт, сержант Роджерс был полицейским старой закалки — человеком чести, истинным служителем закона и порядка. Он сочувствовал тем, кто слабее его.

Сначала его визиты были чисто официальными. Он записал показания Камелии, не раз заходил, чтобы узнать больше информации, всегда вел себя профессионально. Камелия вдруг поняла, что доверяет этому простому сержанту, и рассказала ему обо всем.

Камелия пробыла в больнице уже полмесяца, когда он зашел и попросил ее просмотреть фотографии мужчин. Камелия проплакала почти весь день. Ей не нравилось постоянно лежать в кровати и просить все, будь то судно или стакан воды. На улице светило солнце. Хенк Беквис ходил где-то там, свободный как пташка, а ей все еще было больно. За одну ночь о ней поползла дурная слава, ее прошлое было опозорено, а будущего у нее не было.

Сержант Роджерс остановился у ее кровати. Казалось, он точно знал, где сейчас ее мысли.

— Все наладится, мисс Нортон, — произнес он нежно. — Раны заживут, воспоминания о том вечере сотрутся. Сейчас вам кажется, что это конец, но на самом деле это всего лишь начало. Постарайтесь запомнить это, и вот увидите, вам станет легче.

Он пододвинул кресло к кровати и, вместо того чтобы задавать ей вопросы и показывать фотографии, завел дружескую беседу. Он сказал, что приведет кого-то из организации «Нэшнл Ассистанс», чтобы ее осмотрели, и тогда она сможет платить часть квартплаты. Камелия почти забыла о том, что он полицейский. Позже она подумала, что, наверное, он подружился с ней в надежде, что потом она пригодится ему для чего-нибудь, но в тот вечер все ее страхи рассеялись.

Официально она уже не нужна была полиции, но Майк Роджерс продолжал ее навещать. Иногда он доставал из кармана конфеты или яблоко, иногда просто подбадривал шутками. После его визитов Камелии всегда становилось легче.

— Ты очень красивая девушка, — сказал он примерно во время шестого неофициального визита. Медсестра вымыла ей голову. Это взбодрило Камелию, и она решила накрасить губы помадой.

— С лица воды не пить, — пошутила она, но его слова были ей приятны. — Одной симпатичной мордашки будет недостаточно, когда я начну искать работу, как только выберусь отсюда.

Майк задумчиво посмотрел на Камелию. Во время разговоров с ней о ее прошлом он узнал ее характер гораздо лучше, чем она думала. Она была хорошей, доброй девушкой, немного распущенной, но умной, смелой и независимой.

— Ты сказала, что у тебя нет никаких способностей. Подумай получше, — сказал он.

— Мне надо будет взять лупу, чтобы увидеть хоть одну, — ответила Камелия, засмеявшись больше от стыда, чем от радости. — Я не умею печатать или водить машину. Я ушла из школы без аттестации.

— Ты неплохо разбираешься в людях, и ты хороший человек, — сухо произнес Роджерс. — А это намного важнее, чем результат экзаменов. Я знаю много мест, в которых такие знания будут ценить.

— Например? — спросила Камелия, приподняв одну бровь.

— Обслуживающий персонал, благотворительная работа, секретарь приемной, — ответил он. — Ты можешь справиться даже с работой руководителя.

Майк приходил все чаще, и Камелия поняла, что между ними есть что-то большее, чем дружба. Она красила губы и ресницы, лежала и прислушивалась к его шагам в коридоре. Она больше не гадала о том, что делает Би. Теперь она думала о Майке. Когда он входил в палату, на его большом лице появлялась теплая улыбка. Камелия догадывалась, что он думал о ней так же, как и она о нем.

За время работы в клубе «Дон Жуан» она научилась мастерски вести разговор с мужчинами и могла вызывать у них желание. Но Камелия не пыталась испробовать ни один из этих навыков, чтобы обольстить сержанта Роджерса. Она считала, что была недостаточно хороша для такого мужчины, как Майк.

Когда Камелия спросила, есть ли у него жена, он шутливо ответил, что женат на своей работе. Она знала, что Майк играет в регби, что его любимое комедийное шоу — «Летающий цирк» Монти Пайтона и что живет он в маленькой квартирке в Актоне. Но этого было мало. Камелии хотелось знать о нем все: что ему нравится из еды, где он вырос, сколько ему было лет, когда он впервые поцеловался, и кто та женщина, которая так сильно его оскорбила. Камелия догадывалась, что у него какая-то душевная рана.

Она не спрашивала об этом. Она просто узнавала маленькие подробности его жизни и держалась за них, когда его не было рядом. Его искривленная нижняя губа, когда ему что-то не нравилось, родинка на правой щеке, маленькая трещинка на переднем зубе и знакомый свет в его глазах — все это было для нее.

Длинными бессонными ночами Камелия все время думала. Она закрывала глаза и старалась не замечать ночные звуки в палате. Старушка на дальней кровати задыхалась. Дежурная медсестра занималась бумажной работой посреди палаты, скрипя авторучкой.

Близкие люди из прошлого мелькали в голове у Камелии. Каждый словно приходил на пробы в кино. Мать в синем платье с оголенной спиной и светлыми волосами, развевающимися по плечам. Берт Саймондз в униформе. Мисс Пит в твидовой юбке и свитере ручной вязки, поглощающая ужин в Арчвей-Хаус. Дуги в длинных сапогах из змеиной кожи, обтягивающих вельветовых штанах и прозрачной рубашке. Появлялись и другие, не такие важные лица — миссис Роландз, Сьюзан, Кэрол и мисс Пукридж.

Сейчас Камелия знала, что никто из них не виноват в ее несчастьях, несмотря на то что когда-то она обвиняла некоторых из них. Мать не была для нее хорошим примером, Сьюзан и Кэрол научили воровать, Дуги познакомил с наркотиками и сексом. Но именно она, Камелия, решила следовать их идеям, не слушая укоров совести. Она сама решила красть и ни разу не задумалась о том, каково было ее жертвам. Потом были все эти мужчины, с которыми она переспала после Дуги. Она даже не помнила, как зовут некоторых из них. Что случилось с той девочкой, которая когда-то ценила любовь выше всего на свете?

Как могла она надеяться на роман с Майком? Дело было не только в ее прошлом, которое повредило бы его карьере, сделало бы его посмешищем на службе. В жизни Камелии было много темных пятен, о которых он не знал. Она так долго дышала этим грязным воздухом и не имела права портить жизнь и ему.

В июне, когда Камелия пролежала в больнице святого Стефана полтора месяца, врач сказал, что ей уже можно идти домой. Ее колено зажило, неделю назад ногу сняли с подвески. Маленькими шагами она могла уверенно передвигаться на костылях. В больнице ей больше делать нечего.

Майк пришел в семь часов вечера. Камелия в это время практиковалась в ходьбе.

Она сообщила ему новости.

— Я так рада, — проговорила она, задыхаясь. — Я уже начала думать, что никогда отсюда не выберусь. Лето пришло, а я этого и не заметила.

— Можно, я буду иногда навещать тебя? — спросил он, немного смутившись.

— Сначала мне надо собраться с силами, — сказала она. — Мне надо вылечить не только ногу.

Би стояла в дверях и с опаской смотрела на Камелию, сидевшую в кресле. Забинтованная нога лежала на стуле. Камелия уже два дня была дома, а Би постоянно хлопотала вокруг нее, как наседка. Она согласилась на сегодня стать моделью для одного фотографа, но сейчас занервничала.

— Ты уверена, что я выгляжу великолепно? — спросила она, растрепав свои светлые кудри рукой.

— Конечно, — заверила Камелия в третий раз, хотя на самом деле считала, что красное короткое платье, которое было на Би, делало ее вульгарной. — Иди уже, давай!

— С тобой все будет в порядке? — снова спросила Би. — Я потом пойду сразу в клуб, поэтому вернусь поздно, — добавила она и покраснела.

— Я же тебе не мама, — напомнила ей Камелия. — Передай девчонкам привет и принеси какие-нибудь сплетни.

— Постараюсь. — Би подняла сумку и пошла к двери. — Надеюсь, ты не упадешь.

Когда Би спустилась по ступенькам на улицу, Камелия посмотрела на подругу сзади, когда та ждала такси. Или глаза обманывали Камелию, или ее подруга похудела.

Она вздохнула. Би стала другой после того, как Камелия вернулась из больницы. Подруга была внимательной, заботливой, но какой-то скрытной. На ковре появились пятна, на мебели царапины, как будто в ее отсутствие Би устраивала вечеринки, но ничего о них не говорила. Она ничего не рассказывала о подругах из клуба.

После того как они полтора года делились всем, Камелии стало грустно, что Би теперь такая скрытная. Может быть, она тоже поняла, что их пути расходятся? Налево были клубы, легкие деньги и развлечения, а направо — тяжелая работа и меньше денег. Камелия знала, по какому пути пойдет. Готова ли Би к ней присоединиться?

Через час после ухода Би Камелии стало скучно. В больнице дни тоже протекали медленно, но там время делилось на приемы пищи и обходы. Утром звонил Майк и спрашивал, как у нее дела. Было понятно, что он хотел, чтобы Камелия пригласила его в гости. Она очень хотела его видеть, но только не здесь — среди воспоминаний о прошлой жизни.

Квартира теперь казалась ей тюрьмой. Камелия видела, как заглядывали в окна люди, идущие мимо. Пройдет еще немало времени, прежде чем она научится подниматься по ступенькам на костылях, а пока ей надо сидеть на месте.

— Ну, потренируйся немножко, — произнесла она вслух, беря в руки костыли и поднимаясь с кресла. — Несколько раз пройдешь до ванной, это будет начало.

Передвигаясь по коридору, она увидела спальню Би и улыбнулась. Там был полный хаос. Би убрала квартиру к приезду Камелии, но, похоже, на свою комнату у нее не хватило пороху.

Открыв дверь, Камелия вошла внутрь. Там было не только неубрано, там было грязно. Повсюду валялась одежда, шкафчики были открыты, гардероб стоял почти пустой. Маленький столик покрывало несколько сантиметров пыли.

Сидя на кровати, Камелия разбирала вещи. Она поднимала их костылем и отделяла грязные от чистых. Грязные она сложила в наволочку и положила туда простыни, покрытые пятнами. Было видно, что их не меняли уже несколько недель.

Камелии захотелось все разложить по местам. Она нашла корзину, отнесла в ней на кухню грязную посуду и принесла в комнату моющие средства. Камелия удивилась тому, как много она может сделать. Костылем она отодвинула стул и села за туалетный столик, который собиралась убрать.

Таким же образом она управилась с пылесосом. Так, шаг за шагом, комната снова стала выглядеть прилично.

Камелия засунула пылесос под кровать и услышала шум. Под кроватью что-то было. Камелия пододвинулась ближе на стуле, одной рукой оперлась о кровать и наклонилась к полу. Затем вновь взяла костыль и стала выгребать все, что там лежало: две пепельницы, золотую сережку, которую Би потеряла еще несколько месяцев назад, браслет, журналы, мелочь. Во второй раз Камелия вытащила старую сумку и коричневый конверт. Она положила вещи на столик Би, потом забралась на стул и осталась довольна собой.

Сложно было застелить кровать, сидя на ней. Заменив простынь, Камелия так устала, что легла передохнуть.

Она не имела привычки рыться в вещах Би, но любопытство заставило ее посмотреть, что было в коричневом конверте. Камелия удивилась, увидев пачку профессиональных фотографий.

На первом снимке была Би в черном белье. Это был хороший снимок, который отражал внутреннюю сущность подруги — озорство и нежность одновременно. На фото она подтягивала чулки, открывая взору вырез на груди и бедро.

Камелия улыбнулась. Би всерьез подумывала о карьере модели. Камелия некоторое время рассматривала снимок, а потом перешла к следующему.

Улыбка исчезла с ее лица, когда от милых фото она перешла к порнографии. На одном снимке Би держала свою голую грудь, при этом у нее было похотливое выражение лица. На другом снимке подруга совершенно голая сидела на стуле, расставив ноги. Когда Камелия дошла до последней, двенадцатой фотографии, где мужская рука исследовала интимные части тела подруги, ей стало плохо.

Посмотрев внимательней на фотографии, Камелия поняла, что снимки были сделаны здесь, в их квартире. На этом диване лежала Би, накрыв его леопардовой шкурой. Стул, на котором она сидела верхом, стоял в кухне. Но хуже всего было выражение глаз Би. Незнакомец мог бы подумать, что у нее рассеянный взгляд и зрачки расширились от вдохновения, но Камелия видела, что Би была накачана наркотиками.

Камелия положила фотографии обратно на кровать и еле-еле доковыляла до гостиной. Зря она уговаривала себя, что в журналах на распродаже видела картинки и похуже. Би была ее лучшей подругой, ее семьей.

Теперь Камелия понимала, почему Би стала такой скрытной, теперь было ясно, откуда взялись пятна на ковре и вульгарное платье. Кто-то использовал Би. Пока Камелия лежала в больнице, Би познакомилась с кем-то, кто оказал на нее сильное влияние, и подруга спустилась еще на несколько ступенек вниз.

Когда Би наконец вернулась домой, было уже начало второго ночи. Камелия не спала, в ее спальне горел свет. Она услышала, как закрылась входная дверь, как Би сбросила туфли и швырнула их в гостиной, а затем тихо пошла по коридору.

— Не спится? — спросила Би, заглядывая в спальню Камелии. Волосы у нее были взъерошены, макияж размазан. Выглядела она так, будто только что вылезла из чьей-то постели.

— Нет, — ответила Камелия. Она проплакала весь вечер и сейчас отвернулась от Би, чтобы та не увидела ее опухших глаз. — Нога болит.

— Я переоденусь, — сказала Би, — а потом принесу тебе горячего молока и пару таблеток аспирина.

Камелия вздохнула. Она оставила фотографии на кровати Би. Рассердится ли подруга? Или попробует убедить Камелию в том, что быть порномоделью гораздо круче, чем «хозяюшкой» в клубе?

Долго ждать не пришлось. Би вернулась через несколько минут. Она сняла платье и надела свой розовый халат.

— Ты что-то вынюхивала? — спросила она укоризненно.

— Я ничего не вынюхивала, — твердо произнесла Камелия. — Я просто зашла в твою комнату и решила там убрать. И нашла под кроватью фотографии.

— Ты из-за этого плакала? — спросила Би. Она вызывающе сложила руки на груди. — Не понимаю почему. В этом нет ничего плохого.

— Ничего плохого? — Камелия засмеялась и села на кровати. — Это отвратительно.

— Легко тебе так говорить. Тебе не надо было думать, чем платить за телефон, электричество и газ.

— А как же клуб? — спросила Камелия. — Тебе не надо было… — Она остановилась, увидев, как исказилось лицо Би.

— Меня уволили, — проговорила она тихо. — Я не сказала тебе, потому что не хотела, чтобы ты волновалась. Не сердись на меня.

— Кто довел тебя до такого, Би? — спросила Камелия более нежным голосом, протягивая руки. Би кинулась к ней и начала плакать. — Расскажи мне все.

Би уволили, потому что полиция и журналисты постоянно приходили в клуб и расспрашивали ее о Камелии. Денис решила, что если Би больше не будет там работать, они не будут приходить. Камелия думала, что это был бессердечный поступок, но Денис, наверное, приказали так поступить.

Прожив две недели без денег, Би отчаялась. Она увидела объявление в газете. На работу требовались модели, была фраза «опыт работы не обязателен», и Би договорилась о собеседовании с бизнесменом по имени Джейк.

Сердце Камелии растаяло, когда она слушала рассказ подруги. Джейк осыпал Би комплиментами, сказал, что она сможет заработать целое состояние, и предложил сделать пробные снимки.

— Мне не очень-то хотелось соглашаться, — всхлипнула Би. — Я знала, что тебе это не понравится. Но Джейк посоветовал сказать тебе, что это фото для каталога. Он обещал, что мои фотографии будут печататься в журналах Германии и Голландии, но не здесь.

— Не понимаю, как ты вынесла все это, — сказала Камелия, — он дал тебе наркотик, да?

— Немного кокаина, — прошептала Би подруге в плечо. — Но это было неплохо. Я переспала с ним пару раз, перед тем как он сделал фотографии. Я люблю его, и он любит меня.

— Он не любит тебя, если заставляет идти на такое! — Камелия погладила подругу по голове. Этот мужчина пугал ее.

— Он художник и совсем не похож на тех мужчин, с которыми мы встречались. — Би поднялась и вытерла слезы рукавом халата. — Джейк сказал, что у меня прекрасное тело, что я должна гордиться им, показывать его. Он же не случайный знакомый, которому я позволила на себя глазеть.

Камелия вздохнула.

— Ты должна немедленно остановиться, — нежно сказала она. — Посмотри, что случилось со мной из-за работы в клубе! А ты находишься в еще большей опасности, занимаясь таким делом. Я попробую пойти другой дорогой — больше никаких наркотиков и мужчин. Если ты не хочешь идти со мной, тогда мне придется найти себе другую квартиру.

— Пожалуйста, не бросай меня, — снова заплакала Би. — Мне было так одиноко, когда ты была в больнице. Я не решилась бы на такое, если бы ты была здесь.

Глава десятая

Через три дня после того, как Камелия нашла фотографии, она познакомилась с Джейком.

Она сидела в гостиной и читала. Би пошла в магазин. Было жарко, и Би оставила входную дверь открытой, чтобы впустить свежий воздух.

Камелия не слышала, как Джейк подошел к двери и как он вошел. Он просто появился перед ней, отчего она чуть не подпрыгнула на месте.

— Привет, я Джейк, — сказал он, опускаясь в кресло так, как будто это была его квартира. — Ты, должно быть, Мэл.

Он был красив, как и говорила Би: рост метр восемьдесят, светлые волосы до плеч и украшенная бисером косынка на голове. Темный загар подчеркивал ярко-голубые глаза и белоснежные зубы. На вид ему было двадцать пять лет, у него были широкие плечи и узкий таз. Белая рубашка и потертые джинсы были идеально чистыми и аккуратно выглаженными. Но, несмотря на его привлекательную внешность, Камелии стало не по себе.

— Как нога? — спросил он. — Собрала уже винтики?

Камелия рассмеялась, если бы такое спросил у нее старый друг. Но, учитывая обстоятельства, раны и то, что она впервые видела этого человека, она ответила:

— Перелом заживает. А о «винтиках», как ты выразился, я сейчас не думаю.

Она поняла, что Джейк был старше, чем она думала, возможно, ему было за тридцать. Присмотревшись к нему, она обратила внимание на то, что он только старался выглядеть как хиппи. Его волосы были слишком хорошо подстрижены, а джинсы и рубашка слишком дорогими.

— Би предупреждала, что ты будешь высокомерно вести себя со мной, — сказал Джейк с досадой в голосе. — Мы ревнуем, что подружка у нас модель?

— Я вела бы себя высокомерно с любым незнакомцем, который вошел бы ко мне в квартиру без стука и стал бы задавать грубые вопросы личного характера, — отрезала Камелия. — Между прочим, я не считаю увиденные мной фотографии работой модели.

— Мало того что ты заносчива, так ты еще и ханжа, — прохныкал он, доставая табакерку из заднего кармана. — Это странно, если учитывать то, что ты продаешь свое тело. Почему же нельзя продавать фотографии?

Самое худшее, что Камелия думала об этом мужчине, оказалось правдой.

— Я никогда не торговала телом, — сердито ответила она. — И я думаю, что мужчины, которые смотрят на грязные фото, больные люди!

Джейк ухмыльнулся и начал сворачивать косяк.

— Ты еще глупее, чем я думал. Порно — это растущая индустрия. Би сможет уйти на пенсию через пару лет. Извращенцам нужны именно ее крупные формы.

— Би думает, что ты ее любишь, — выплеснула ему в лицо Камелия. — Какая только гнида может так зарабатывать?

— Бизнесмен, — рявкнул Джейк в ответ, свернув косяк. — Это ничем не отличается от того, как ты крутилась вокруг тех неудачников в клубе. Не заносись передо мной, глупая сучка. Би на этом хорошо зарабатывает.

Камелия притихла, но не потому что он назвал ее глупой сучкой, а потому, что в его словах была доля правды. Она не могла ответить ему, сказав, что Би была как щенок, который готов есть с руки каждого, кто произнесет, что любит его. Если сказать об этом Джейку, у него могут появиться новые идеи о том, как использовать ее подругу.

Недовольство Камелии усилилось, когда Джейк развалился на диване и закурил сигарету. Она подумала, что он окончательно освоится здесь, как у себя дома, если она в ближайшее время не станет на ноги.

Через несколько минут Би вернулась из магазина. В розовом сарафане она была похожа на школьницу. На голове у нее было два хвостика, она вспотела и раскраснелась.

— Джейк! — воскликнула она, улыбнувшись. — Какой приятный сюрприз!

Она подбежала к нему и стала целовать.

Камелия пришла в ярость, когда Джейк оттолкнул Би, поморщившись.

— Какого черта ты так разоделась? — сказал он, при этом его губы растянулись в неприятной ухмылке. — От тебя еще и разит, как от коровы. Иди в ванную и приведи себя в порядок! С тобой в таком виде я и мертвым не появился бы!

В последующие дни Камелия не раз слышала, как Джейк оскорблял Би еще более гнусно. Похоже, в его словаре не было слов «красивая», «милая» или «очаровательная». Он употреблял такие грязные выражения, от которых Би краснела и смущалась. Джейк находил недостатки в ее волосах, в макияже, одежде и теле. Только тогда, когда она во всем слушалась его и превращалась в вульгарную куклу Барби, он говорил, что она выглядит хорошо или «и так сойдет».

Сначала Камелия изо всех сил старалась найти в нем хоть что-нибудь, что могло бы понравиться. Ей хотелось понять, чем же он так заворожил Би. Но в нем не было ничего — ни намека на благородство, ни даже чувства юмора. Он не умел вести разговор, только хвастался, ругался и оскорблял других.

Он сразу стал камнем преткновения в отношениях между подругами. Би была околдована им, и все, что она делала, было для него. Сидя дома, Камелия целыми днями размышляла над тем, как изменилась Би. Через несколько дней она поняла: это произошло из-за того, что Джейк с большой скоростью пичкал Би новой информацией.

Би не находила себе места, постоянно говорила и потеряла свой знаменитый аппетит. Однажды на рассвете Камелия услышала, как Би закрывает дверцу шкафа. Решив, что подруга собралась уходить, Камелия встала и пошла на костылях к двери.

Она удивилась, когда увидела Би в одних трусиках. На кровати лежала гора одежды.

— Что ты делаешь? — спросила Камелия, стоя в дверях. За последнее время она заметила, что Би потеряла в весе, но только сейчас поняла, насколько та похудела. Она стала почти костлявой!

— Вся моя одежда велика для меня, — объяснила Би. — Я решила отсортировать кое-какие вещи. Я хочу измениться.

— В такое время, утром? — Камелия посмотрела на часы — было начало пятого. Би пришла домой примерно в двенадцать. Но время не имело значения. Камелия сразу заметила, что у подруги были расширены зрачки, руки дрожали, а дыхание было прерывистым. — О чем ты говоришь?

— Только парочка платьев «Веннис». — Би пожала плечами и вытащила черное короткое платье, в котором она была на вечеринке у арабов. — Посмотри на это, Мэл! Помнишь, как оно меня облегало?

Камелия помнила, как это платье выглядело когда-то. Грудь Би почти вываливалась из декольте, а к бедрам ткань прилипала, словно вторая кожа. Теперь же оно висело на ней.

Камелия тоже когда-то была толстой, она понимала, почему Би так радовалась из-за потери веса. Но худеть так быстро было рискованно, тем более если причиной тому опасные наркотики.

— Би, тебе надо остановиться, — попросила Камелия. — Я очень волнуюсь за тебя. Джейк делает из тебя другого человека.

Би повернулась к подруге, надув губы.

— Джейк был прав насчет тебя, Мэл, — сказала она, качая головой. — Ты завидуешь мне. Хуже того, ты превращаешься в ворчливую старуху.

— Завидую?! — возмутилась Камелия. — Завидую тому, что у тебя есть мужик, который пичкает тебя наркотой и вытирает об тебя ноги?! Очнись, Би, и посмотри наконец правде в глаза!

— Он кричит на меня, потому что у него сейчас решаются важные дела, — ответила Би. — Если бы он мог бросить студию и работать здесь, все было бы по-другому.

У Камелии чуть желудок не вывернулся наизнанку.

— Никогда! — заявила она решительным тоном. — Если ты впустишь Джейка сюда, Би, меня здесь не будет. Я тебе обещаю.

В то время по радио очень часто звучали две песни, которые затрагивали чувства Камелии. В песне Манго Джерри «Летнее время» говорилось, что все жители Лондона гуляют и наслаждаются теплой погодой, в то время как она сидит в комнате. А вторая песня — самая мучительная — это хит «Битлз» «Последняя и самая извилистая дорога».

Камелия и Би были на длинной и извилистой дороге и только сейчас поняли, что это неправильный путь. Но когда звонил Майк, наступали хорошие дни. Он спрашивал, как она, и Камелия чувствовала, что эта дорога ведет к нему и настоящему счастью. Когда Би уходила куда-нибудь с Джейком, Камелия брала одеяло, несколько подушек и шла в маленький садик возле входной двери. Там она читала книги, которые посоветовал Майк, и мечтала о том, как найдет работу, когда заживет нога, а Би расстанется с Джейком.

Но пока Джейк держал подругу очень крепко. Его влияние с каждым днем возрастало. Он отвел Би в магазин на Кингс-роуд, купил яркие блузки, узкие кожаные мини-юбки с большими пряжками на поясе и вызывающие высокие ботинки. Он даже изменил ей прическу, заставив сделать африканскую завивку, и теперь на голове у Би была большая пушистая копна. Она утратила свою дородную красоту, бело-розовый цвет кожи, доброту и чувство юмора. Подруга стала похожа на звезду порнофильма, но вела себя словно робот, запрограммированный на то, чтобы доставить удовольствие своему хозяину.

Через две недели после того, как Камелию выписали из больницы, она пошла туда снова, чтобы проверить ногу. Джейк воспользовался ее отсутствием и переехал к ним.

Камелия приехала домой на такси, воодушевленная новостью, что гипс снимут через две-три недели. Но, неуклюже поднимаясь по ступенькам, она увидела Джейка, который устанавливал в гостиной свои треноги.

— Ты сюда не переедешь! — закричала она в ярости, как только открыла дверь. — Убирайся сейчас же!

Би не было дома. Скорее всего, она выполняла поручение своего повелителя. Джейк был в обтягивающих белых джинсах и белой майке, на шее у него висел золотой медальон, а волосы были завязаны в хвост.

— Это не твоя квартира, — проговорил он, улыбаясь, словно победитель. — Я посмотрел договор. Она записана только на Би, а она не против, чтобы я сюда переехал, поэтому закрой рот или я заставлю ее тебя выгнать.

Камелия дрожала от ярости. Конечно же, он был прав, по закону Камелия была всего лишь квартиросъемщиком. Позже, оставшись наедине с Би, она попыталась уговорить подругу выгнать Джейка. Но Би только плакала и повторяла, что он переехал всего на несколько недель, и умоляла не устраивать больше сцен.

— Тогда мне придется уйти, — сказала Камелия. Ей было горько понимать, что подруга думает о чувствах Джейка, а не о ней, а ведь не так давно они были всем друг для друга. — Я знала, что мы не сможем вечно жить вместе, но я не думала, что нас разъединит такое ничтожество, как он.

Но Камелия не могла уйти, хотя и очень хотела. Ее единственным доходом были деньги, выплачиваемые фондом социальной помощи, а этого было недостаточно для задатка за любую квартиру. Сейчас, когда у них жил Джейк, Камелия даже думать боялась о том, чтобы пригласить Майка. В воздухе витал запах конопли, повсюду валялись порнографические журналы, и в любую минуту мог зайти какой-нибудь приятель-извращенец. Иногда ей хотелось позвонить Майку и все ему рассказать, но он был полицейским. Если он устроит облаву, Би предъявят серьезные обвинения.

Когда Джейк полностью освоился в их квартире, положение только ухудшилось. Квартира теперь не принадлежала ни Би, ни Камелии, это была квартира Джейка. Он оснастил гостиную треногами и камерами, и убрать там было невозможно. Джейк спал до обеда. Вечерами он или курил марихуану перед телевизором, или все время разговаривал по телефону. В шесть вечера он начинал собираться и сердился, если Камелия хотела приготовить ужин. Он объяснял свой протест тем, что в его «студии» будет плохо пахнуть. К нему приходили фотографироваться совершенно незнакомые люди. Полуголые женщины использовали ванную вместо раздевалки и бросали на пол окурки.

Постоянно играла музыка. Пивные бутылки, грязные пепельницы, разбросанные бумаги испортили дом, который когда-то так много значил для подруг. Джейк не уважал ни чужих вещей, ни чужой личной жизни.

Часто, когда Камелия сидела в ванной, закинув ногу на одну сторону, чтобы не намочить гипс, вбегал Джейк, пользовался туалетом и смеялся над ее смущением. Он ел продукты, которые она купила, и шарил в ее комнате в поисках сигарет.

Каждый раз, когда Камелия видела, как Джейк расчесывал волосы и любовался собой в зеркале, ей хотелось на него закричать. Она ненавидела его замечания, его наглость и грубость по отношению к Би. Но Камелия могла убежать в свою комнату и закрыться, а Би приходилось жить с его деспотизмом.

До того как Джейк переехал к ним, Би очень часто выходила с ним по вечерам и возвращалась, когда Камелия уже спала. Но сейчас она днем и ночью сидела дома. Джейк заставлял ее преклоняться перед ним. Он пичкал ее наркотиками до тех пор, пока она не входила в ступор. Би ложилась спать с барбитуратами, а вставала с амфетаминами. Она ела только йогурт и апельсины. Ее вес продолжал снижаться, она стала костлявой и замкнутой. Вся ванная была покрыта выпавшими светлыми волосами, кожа Би стала сухой и шелушилась, а взгляд был мутным и потерянным.

По утрам Камелия просыпалась от звуков жестокого, садистского секса: раздавались ругательства, удары розгой, крики, а потом наступала тишина. Иногда кроме голоса Би слышался еще один женский голос.

Однажды утром Камелия застала Би в одном белье дрожащую на диване. Стоило Камелии посмотреть на залитое слезами лицо подруги, как ей стало понятно: Джейк выгнал Би из спальни, отдав предпочтение другой девушке. Впервые за долгое время Би не была накачана наркотиками до беспамятства.

— Би, тебе надо собраться с силами, — умоляла Камелия, заваривая чай и заставляя подругу съесть тост с яйцом. Она прикоснулась к синяку на теперь уже костлявом плече подруги. — Он дьявол, Би, и ты это знаешь. Скажи только слово, и я найду пару дружков Айдена и попрошу их выгнать его отсюда.

— Ты не понимаешь. — Большие мутные голубые глаза Би наполнились слезами. — Это игра ума. Это как тест. На самом деле он любит меня.

— Игра ума! — Камелия яростно трясла подругу за плечи. — Это не игра! Он только разрушает твои мозги. Где же твоя гордость, Би? Он сейчас с другой девушкой в твоей постели, на твоих простынях. Он не любит никого, кроме себя! Ах ты, глупенькая…

Через месяц после выписки из больницы Камелия осталась на одну ночь у Денис в Ноттингем-хилл-Гейт, чтобы отдохнуть от Джейка. Когда на следующее утро она вернулась домой, шел сильный дождь, но настроение у нее было гораздо лучше. Денис сказала ей, что ее подруге, владелице бара на Чисвик, нужна барменша и соседка по квартире. Камелия решила, что, как только ей снимут гипс, она пойдет к домовладельцу.

Шторы в гостиной были задернуты. Камелия решила, что Би и Джейк еще спят. Она вошла, но сразу остановилась, когда увидела, что в маленький холл проникает свет из гостиной.

Было тихо. Решив, что Джейк забыл выключить свет, Камелия вошла в кухню и заглянула в полуоткрытую дверь.

Она с ужасом увидела, что комната не была пуста. Би лежала на диване, на ней были только черный пояс и чулки, а возле ее головы сидел очень волосатый голый мужчина и держал пенис у ее рта.

Камелия была так шокирована, что застыла на месте.

— Ради всего святого, Би. — Голос Джейка раздался так близко, что Камелия поняла — он был с другой стороны двери. — Не смотри на него, а соси!

По команде Джейка голый мужчина повернулся, но Камелия не рассмотрела его лица, так как его пенис даже в полувозбужденном состоянии был невероятных размеров.

Открытый рот Би был всего в нескольких сантиметрах от него. Она скорчилась от отвращения.

— Ну, соси же эту чертову штуку! — крикнул Джейк и шагнул вперед. Камелия увидела его сзади.

На нем были только белые шорты, была видна его загорелая мускулистая спина. Держа на плече кинокамеру, он протянул руку к промежности Би.

— Ну, давай, — прошипел он. — Ты хорошо справляешься с моим, ну, так сделай же это, и ты будешь вознаграждена.

Камелия оказалась в ловушке. Если она пойдет обратно, то Джейк ее заметит. Она застыла на месте и ждала подходящего момента, чтобы убежать.

Темноволосый мужчина засунул свой член в рот Би. Джейк с камерой стоял над ними.

— Давай, Би, — приказал он. — Играй с собой и засовывай пальцы. Хусейн, давай!

Мужчина охотно приступил к делу, запрокинул голову и стал засовывать свой конец в открытый перед ним рот.

— Как хорошо! — закричал он со странным акцентом. — Держи мои яйца, сучка, лижи меня!

— Вытаскивай! — крикнул Джейк. — Кончи на ее губы!

Когда араб кончил, выстрелив спермой на лицо Би, Камелию затошнило. Она потянулась к раковине, уронив при этом костыль.

— Шпионишь, да? — Джейк оказался позади нее. — Если ты хотела посмотреть, надо было так и сказать!

Камелия снова поднялась, держась за раковину. Тошнота сменилась яростью.

— Как ты мог? — закричала она. — Ты, жалкий извращенец!

Джейк схватил ее за руку и потащил в комнату. Она отчаянно хваталась за один костыль и пыталась помешать ему, но он был намного сильнее ее.

— Проходи, познакомься с Хусейном, — сказал Джейк, ухмыляясь. Он обнял ее и схватил одной рукой ее грудь. — Я уверен, у него найдется еще много сил для тебя.

Би пыталась прикрыться. Ее лицо все еще было грязным. Хусейн решил, что ему привели новую партнершу. Он нахмурился, когда увидел гипс.

— Кто это? — спросил он, сидя на диване и потирая свой член. Его яйца свисали, словно у быка.

Камелия волновалась за Би, и это чувство пересилило страх и отвращение. Подруга была не в своем уме, зрачки так расширились, что не было видно радужной оболочки. Она даже не могла сидеть.

— Оставь ее в покое, — бормотала Би, вытирая лицо тыльной стороной ладони. — Отпусти ее, Джейк.

Первого августа, когда прошло почти три месяца после нападения, с ноги Камелии наконец сняли гипс. Она испытывала странное чувство. Нога казалась непривычно легкой, теплое солнце и ветер ласкали чувствительную кожу.

Стараясь идти переулками, Камелия пересекла Кингс-роуд и пошла вдоль реки по Чейне-Волк. Был жаркий летний день, и ей не хотелось сразу идти домой, хотя ее предупредили, что пройдет какое-то время, прежде чем она сможет ходить, как раньше.

Когда Камелия подошла к берегу, у нее заболело колено. Она села на скамью и с восхищением огляделась вокруг. Сегодня Темза была почти чистой, серебристой и сияющей, плавучие домики придавали ей средиземноморский вид. На одной из барж девушка чуть старше Камелии наполняла водой вазу для цветов. Рядом с ней, в коляске, сидел ребенок без подгузников и счастливо улыбался. Если не замечать машин, гудящих за спиной, здесь можно было бы просидеть пару часов.

Сняв накидку, Камелия вытянула ноги и стала их разглядывать. Одна нога была слегка загорелой, а другая бледной и немного тоньше. Шрам на внутренней стороне бедра был все еще красным. Когда медсестра сняла пластырь, Камелия пошутила, сказав, что надо будет высовывать одну ногу из окна, чтобы она стала такого же цвета, как и другая. Но сейчас хорошее настроение сменилось страхом перед будущим.

Последние две ночи Камелия провела у Денис, но сегодня ей надо вернуться домой и сделать то, что следовало сделать давным-давно. Когда-нибудь Би поблагодарит ее за это. Возможно, Денис права: в глубине души Би надеялась, что кто-то спасет ее.

Неделю назад, когда Джейка не было дома, Камелия кое-что обнаружила. Она узнала, что у него какой-то договор с Амстердамом, и нашла банковскую книжку, на счету которой было больше трехсот фунтов. Камелия предположила, что скоро он, наверное, уедет, но она не собиралась просто ждать и надеяться. Сегодня она ускорит его отъезд.

Би была в очень тяжелом состоянии. Предостережения Айдена насчет дьявола верхом на коне теперь не казались лишенными основания. Но Камелия была уверена, что все изменится к лучшему, как только Джейк исчезнет.

Майк Роджерс был козырной картой, которую Камелия собиралась разыграть. Она встречалась с ним пару дней назад и поняла, что чувство, которое она испытала к нему в больнице, было настоящим и за него стоит бороться. Она хотела сказать Джейку, как бы между прочим, что к ним в любой момент может зайти полицейский, поэтому ему лучше убрать все пошлые книжки и картинки из квартиры, если он не хочет попасть в тюрьму. Если у Джейка есть голова на плечах, то он испугается и в тот же день убежит.

До Окли-стрит путь был недлинным, но пока Камелия дошла до дома, колено заболело, а она вся горела. Шторы в гостиной были задернуты, но входная дверь была распахнута настежь.

Сначала Камелия подумала, что их ограбили. Из гостиной исчезло все оборудование Джейка — камеры, треноги, вспышки. Но, когда она открыла шторы, чтобы рассмотреть комнату при дневном свете, то вместо паники испытала облегчение. Это было не ограбление: Джейк собрался и уехал. Вся его одежда, все эти ужасные снимки — все исчезло.

Из груди Камелии вырвался торжествующий крик. Эта мрачная грязная комната никогда еще не казалась ей такой привлекательной.

— Спасибо тебе, Господи, — прошептала Камелия. Би будет расстроена пару дней, но потом все наладится.

Камелия прошла по коридору и заглянула в комнату подруги. Шторы были задернуты, было темно. Камелия увидела, что Би голая лежит лицом вниз и крепко спит. Внезапно Камелии захотелось разбудить ее, но потом она передумала. Лучше дать ей выспаться, а она тем временем приведет квартиру в порядок. Может быть, потом они пойдут в парк и позагорают на солнце, как раньше.

Переодевшись в старые шорты и рубашку, Камелия открыла окна гостиной, чтобы проветрить комнату, в которой пахло сигаретами и пивом. Хотя нога и болела, Камелия могла спокойно двигаться, когда пылесосила, вытирала пыль и убирала все следы, оставленные Джейком. Она мечтала об их с Би будущем. Завтра она пойдет в агентство и найдет временную работу клерка, возможно, и вечернюю работу официантки. Они заново покрасят гостиную. Когда Би станет лучше, они поедут куда-нибудь отдохнуть.

В кухне было очень грязно, в раковине лежала гора посуды, повсюду валялись банки от пива, стаканы и грязные чашки. Мухи летали над остатками курицы, молоко в пакетах позеленело.

Пока закипал чайник, Камелия вымыла посуду и убрала мусор. В кухне надо было провести генеральную уборку, но это можно сделать и позже. А сейчас она отнесет Би чай, и наконец они нормально поговорят.

— Проснись, Би, я принесла тебе чай, — сказала Камелия, открывая дверь одной ногой.

Ответа не последовало. Би лежала в той же позе.

— Здесь воняет. — Камелия зажала нос и, переступив, как обычно, через груду одежды, пошла открывать окно и тяжелые шторы, чтобы впустить свет. — Как ты можешь здесь спать, меня это просто убивает.

Повернувшись, чтобы поставить чашку с чаем на тумбочку, Камелия вскрикнула от ужаса.

Би лежала в луже блевотины лицом вниз, на спине виднелись красные полосы.

— О черт, Би. — Камелия поставила чай и коснулась плеча подруги. — Давай просыпайся, я помогу тебе из этого выбраться.

Би не пошевелилась. Камелия сильнее ухватила подругу, стараясь отодвинуть ее от блевотины. Когда волосы упали в сторону и показалось лицо Би, Камелия вскрикнула.

Глаза подруги были широко открыты, взгляд был холодным и стеклянным, словно у рыбы на прилавке. Тело было ледяным на ощупь.

— Нет, Би! — закричала Камелия. — Этого не может быть!

Ожидая полицию, Камелия стояла в дверях спальни. Она была так потрясена, что не могла даже плакать.

— Если бы я вернулась домой вчера вечером, — повторяла она.

Мухи летали по комнате, жадно садились на липкую смесь на простыне.

Тело Би утратило все былые формы. Бедра, которые когда-то были нежно-розовыми и мягкими, теперь стали костлявыми и торчали. Даже ее великолепная грудь увяла и походила на два кожаных мешка.

— Смерть наступила от удушья рвотой, — послышался низкий голос врача.

Камелия сидела в кресле и плакала.

— Я не могу сказать точнее, пока мы не исследуем состав крови и содержимое желудка. Но полагаю, что она приняла коктейль из барбитурата и алкоголя. Эти следы на ее спине появились недавно, как и синяки на руке, но гораздо раньше того, как она приняла таблетки. Я определил время смерти — примерно два или три часа ночи.

Камелия была словно парализована. Она видела, как полицейские ходили по комнате, все обыскивая, но их голоса раздавались как будто издалека. Перед мысленным взором Камелии стояли стеклянные голубые безжизненные глаза Би.

— Мисс Нортон, — строгий голос и рука, трясущая Камелию за плечо, вернули ее в реальность. — С вами все в порядке? Вам принести воды?

Камелия покачала головой.

— Вы сказали, что пришли примерно в полдень. Почему вы ждали полтора часа, прежде чем нам позвонить?

— Я убирала. Когда я вернулась домой, то заглянула к Би и решила, что она еще спит.

— А какой она была вчера вечером? Вы заметили что-нибудь странное?

Камелия подняла глаза и посмотрела на полицейского. Его лицо расплывалось у нее перед глазами, но все же она замечала людей, которые заглядывали с улицы.

— Меня здесь не было. Я два дня ночевала у подруги, — сказала Камелия, закрывая лицо руками и качаясь от горя. — Если бы я вернулась раньше, Би была бы жива.

Полицейский средних лет в простой одежде, со строгим лицом принялся расспрашивать Камелию.

— Чем Беатрис зарабатывала на жизнь? Был ли с ней вчера вечером кто-нибудь другой?

— Да, Джейк. Это был Джейк, — всхлипнула Камелия. — Вы должны его найти.

Когда один полицейский вышел из ванной, держа в руках пачку порнографических фотографий, с Камелией случилась истерика.

— Джейк заставлял Би позировать для него, — кричала она. — Он пичкал ее наркотиками и заставлял это делать. Би была милой, доброй девушкой, а он был дьяволом и манипулировал ею.

Через час Камелия поняла, что ее могут арестовать, но это ее не волновало. Пусть лазят по всем углам, берут пробы чего угодно, обвиняют ее в хранении наркотиков. Пусть даже скажут, что это она убила Би. Камелия чувствовала, что должна была находиться здесь.

Тело Би увезли в полиэтиленовом мешке, а полиция все продолжала обыск. Они входили и выходили, открывали ящики, шкафы, переворачивали кресла. Камелия словно опять оказалась на Ноттингем-корт, только сейчас ее лучшая подруга ехала в морг.

Позже молодой симпатичный офицер сжалился над Камелией. Он приготовил ей чай и заботливо расспрашивал о Джейке и Би.

Камелия рассказала ему все, что знала, включая то, что она помнила о дружках Джейка, о его контактах и о контракте в Амстердаме. Она задушила бы его голыми руками, если бы он вдруг вошел в комнату.

— Кому я могу позвонить, чтобы вы не оставались одна? — спросил полицейский. — Может быть, вашей матери?

— Моя мама тоже умерла, — всхлипнула Камелия. — У меня никого нет.

— Вам нельзя здесь оставаться, — сказал он. — Нам понадобится некоторое время, чтобы закончить расследование. Должен же быть кто-то, кто сможет вам помочь?

— У меня есть друг полицейский, — тихо произнесла Камелия. — Вы не могли бы попросить его приехать? Это сержант Майк Роджерс.

Как только Камелия произнесла это имя, то поняла, что ей не стоило этого делать.

— Он ваш парень? — От удивления у полицейского чуть глаза на лоб не вылезли.

— О нет! — покачала головой Камелия. — Я познакомилась с ним совсем недавно, когда на меня напали в Челси.

Полицейский в штатской одежде все это время рылся в книгах и бумагах. Казалось, он не слышит их разговор, но как только прозвучали последние слова, он встрепенулся, будто наконец напал на след.

Мужчины отошли в другой конец комнаты и стали переговариваться шепотом, а Камелия снова заплакала. Сегодня утром она поверила, что может наконец-то оставить прошлое позади. Но оно все время преследовало ее, и сейчас опять начнут ворошить старые скандалы и сплетни, даже если они не имеют никакого отношения к смерти Би.

Было четыре часа вечера, когда наконец приехал Майк. Камелия видела, как он что-то быстро сказал другому полицейскому У двери.

Камелия опять вспомнила Берта Саймондза, как тогда, когда она отошла от анестезии и увидела у кровати Майка. Его короткие волосы выгорели на солнце, лицо так и сияло здоровьем. Как и Берт, Майк был не только смелым и компетентным полицейским с загорелыми мускулистыми плечами. Он светился внутренней силой, которая бывает только у тех, кто повидал многое на своем веку, но, несмотря на это, сохранил чувство сострадания и выдержку. Майк знал законы, но людей он знал лучше и никогда не позволял себе поддаться иллюзиям.

Когда Майк вошел в квартиру и дал знак другому полицейскому выйти, пока он будет говорить с Камелией, она заметила, что он тоже потрясен смертью Би.

— Я пришел сюда не как полицейский, — проговорил он, садясь напротив, — а только как друг. Расскажи мне все, Мэл. Я хочу помочь.

Было легко говорить о Джейке, рассказывать все те ужасы, которыми он занимался, выплеснуть все, что она думала по поводу его подпольной сети по распространению порнографии. Она смогла объяснить, почему и как этот человек околдовал Би. Но сложнее всего было ответить, почему она, Камелия, ничего не сделала, чтобы остановить тот кошмар, который творился в ее доме.

— Я много раз собиралась позвонить тебе, еще задолго до того, когда мы встретились на обеде, — призналась она. Даже сейчас Майк не осуждал ее, он просто слушал, глядя печальными глазами. — Наверное, я испугалась, что если полиция проведет обыск в нашей квартире, то обвинение падет на меня. Я просто ждала, когда Джейк уедет. Я поступила подло, да?

— Мы все заботимся о своей шкуре, — вздохнул Майк. — Учитывая обстоятельства, в которых ты оказалась: сломанная нога, с одной стороны Джейк, с другой Би… Ты была в ужасной, неразрешимой ситуации.

— Но это не оправдывает моей трусости, ведь так? — Камелия снова начала плакать. Она почувствовала, что Майк опять становится полицейским, закрывая ту половинку своей души, которая тянулась к ней. — Теперь из-за меня Би мертва.

— Мэл, ты не виновата в смерти Би. Да, ты должна была сообщить нам, чем занимался Джейк. Но я сомневаюсь, что Би поблагодарила бы тебя за это.

— Это было бы лучше, чем ее смерть. — Камелия высморкалась и попыталась успокоиться. — Наверное, таким образом мы смогли бы изменить нашу жизнь к лучшему.

— Я думаю, ты изменилась еще в тот день, когда на тебя напал американец, — нежно сказал Майк, вытирая ее слезы платком. — Ты не должна испытывать чувство вины. Вина лежит на Джейке и на Би. Она знала разницу между «хорошо» и «плохо», она не была невинным ребенком. Ты должна пережить это и оставить позади.

— Как и все остальное? — Камелия посмотрела в честное, открытое лицо Майка, и слезы снова полились из глаз. — У меня наберется целый список плохих воспоминаний, которые я спрятала подальше, — произнесла она печально. — Но я не думаю, что на этот раз мне это удастся.

— Конечно, удастся, — промолвил он каким-то хриплым незнакомым голосом. — Сейчас ты потрясена смертью Би и не представляешь, как можно все это пережить. Но пройдет день-другой, и ты справишься с этим.

Камелии так хотелось броситься в его объятия. Она чувствовала, что если бы он обнял ее и поцеловал, то мужчина в нем победил бы полицейского.

— Ты так добр, Майк. — Она встала и вытерла глаза, отходя подальше, чтобы не поддаться соблазну. Она слишком любила Майка, чтобы видеть, как он из-за нее страдает. — Я позвоню Денис и спрошу, могу ли я на несколько дней у нее остановиться. Спасибо, что пришел сюда. После разговора с тобой мне стало намного легче.

Камелия заметила, как дрогнула его нижняя губа, когда он слушал ее вежливые фразы.

— Я… — Майк замялся, — я хочу сказать…

— Не говори ничего. — Камелия подошла к нему и коснулась пальцем его губ. — Я знаю, что ты чувствуешь. Со мной происходит то же самое. Но этого никогда не будет, Майк, и мы оба об этом знаем.

Он взял ее палец и поцеловал кончик, закрыв глаза. Слеза, похожая на бриллиант, скатилась с его ресниц. Еще никогда Камелия не видела такого искреннего чувства на мужском лице.

Она порывалась сказать ему о том, как он помог ей в больнице, как помог выдержать ужас последних недель с Би. Сейчас Камелия мечтала о жизни с ним, о любви, о страсти, даже о замужестве. Но будет лучше, если она его отпустит.

— Уходи, Майк, — проговорила она твердо. — Я заберу некоторые вещи и поеду к Денис.

Глава одиннадцатая

Как только Денис открыла дверь своей квартиры на Ладброук-сквер, Камелия поняла, что та не очень рада ее появлению.

Камелия поняла это не только по отчужденному выражению лица. Денис выглядела совсем по-другому. Казалось, она решила изменить свой образ блондинки-барменши. Вместо пышной прически, которую Денис всегда носила, она выпрямила волосы и завязала их сзади вельветовой резинкой. На ней было кремовое шелковое платье с едва заметными складками.

— Мне не надо было к тебе обращаться, — вымолвила Камелия, стараясь не расплакаться. — Но у меня больше никого нет.

— Входи, — сказала Денис, беря из рук Камелии маленький чемодан. — Давай не будем ничего обсуждать в дверях. Я все еще в состоянии шока, поэтому тебе надо меня потерпеть.

Денис стала подниматься на второй этаж. Когда она глянула на Камелию, которая прихрамывала, опираясь на палку, выражение ее лица смягчилось.

— Это колено тебя все еще мучит, — проговорила она. — Тебе надо тренироваться.

Когда они зашли в квартиру, Денис помогла Камелии сесть на диван и подставила маленькую табуретку под ногу.

— Садись, — произнесла она, поднимая ногу Камелии и снимая с нее туфлю. — Я приготовлю чай, и мы поговорим.

Денис пошла на кухню, а Камелия сидела в гостиной и разглядывала элегантный кофейно-кремовый интерьер. Она всегда думала, что эта квартира с толстыми коврами, мягким светом и старинной мебелью была вершиной роскоши. Сейчас, судя по сдержанному приему и изменившейся внешности Денис, Камелия поняла, что барменша напугана.

Камелия взяла с журнального столика фотографию Филиппа, сына Денис, и стала ее рассматривать. Филипп был обычным тринадцатилетним мальчиком с большими ушами и приглаженными волосами. Камелия спала в его комнате, когда оставалась здесь на ночь, но с ним она не встречалась. Он всегда был в школе. Возможно, Денис волновалась, что эта история может каким-то образом отразиться на ее сыне?

Камелия подняла голову и посмотрела на Денис, которая входила в комнату с двумя чашками чая.

— Тебя не будут в это впутывать, — сказала Мэл. — Би уже давно не работала в «Дон Жуане», а полиция просто попросит подтвердить, что я провела у тебя последние две ночи.

— Иногда ты ведешь себя так наивно, — ответила Денис, садясь напротив Камелии и нервно одергивая платье на коленях. Она тяжело посмотрела на Камелию своими зелеными глазами. — Когда происходят подобные вещи, полиция переворачивает каждый камень, заглядывает в каждый угол. Если этого не сделают полицейские, за дело возьмутся журналисты. Если бы ты позвонила не так неожиданно, то я сказала бы, что тебе лучше ехать прямо в приют или куда-нибудь в подобное место. Но так уж и быть, ты можешь остаться сегодня у меня. Я позвоню в клуб и скажу, что не выйду, а завтра подыщу тебе другое место. Ну а теперь расскажи, что случилось. И по порядку.

Денис не придвинулась ближе, чтобы успокоить Камелию, когда та рассказывала всю историю. Лицо барменши оставалось безучастным. Но она внимательно слушала, словно сверяя все доказательства.

— Я знаю, что кажусь тебе жестокой, — наконец сказала она. — Мне до боли жаль Би, пожалуйста, не думай по-другому. Я также очень волнуюсь о тебе. Поверь, я знаю, какой шок ты пережила. Но я могу разрешить тебе остаться здесь только на одну ночь.

Губы Камелии задрожали — раньше Денис была такой доброй.

Денис глубоко вздохнула. Она хотела пододвинуться к Камелии и успокоить ее, но знала, что если ее инстинкт одержит верх, то она завязнет в этом деле по самое горло.

Слушая в последнее время рассказы Камелии, Денис знала, что должна сообщить о Джейке в полицию, пока Мэл не было в квартире.

Но она ничего не сделала. Камелия смотрела на нее и думала, что она умная и сильная. Но она не знала, что так было не всегда. Денис сменила имя и закрыла дверь в прошлое, но ей никогда не стереть ни своих воспоминаний, ни записей полиции.

В восемнадцать лет Франсис Дакворс приехала в Лондон из Бакстона. Она мечтала быть секретарем. Через год она стала Франки и втянулась в атмосферу клубов Сохо в поисках легких денег. Она работала так же, как Камелия и Би. Но в отличие от Камелии Франки надо было работать над собой, чтобы ее заметили. У нее были бесцветные волосы, а в лифчик она подкладывала носовые платки и делала все, что говорили ей старшие девушки в клубе.

Через два года она проворачивала трюки, как профессионалка.

Денис было что скрывать: грязный секс, срок в тюрьме Холловей, брак по расчету. Ее затянуло в такое болото, из которого очень немногим удавалось вылезти. Только одним она гордилась в своей жизни — своим сыном.

И сейчас она беспокоилась о Филиппе. Когда репортеры захаживали в «Дон Жуан» после нападения на Камелию, Денис испугалась, что они раскопают ее прошлое. Но сейчас умерла девушка, которая работала в том же клубе. Сколько времени пройдет, пока какой-нибудь любопытный репортер не узнает, что партнер клуба миссис Денис Трахерн на самом деле Франки Дакворс — девушка по вызову, шантажистка и воровка?

— Камелия, — проговорила Денис, желая рассказать хотя бы часть правды. — Я выгоняю тебя не потому, что мне безразлична твоя судьба. А потому, что я тоже отчасти виновата в том, что произошло.

Камелия нахмурилась.

— Ты? Что ты такого сделала?

— Я из того же теста, что и вы с Би, — спокойно ответила Денис. — Все, что у меня есть, — эту квартиру, мебель, драгоценности я получила от мужчин, которых использовала. Лучше, если ты будешь уважать красивых и успешных топ-моделей, а не таких уродливых потаскух, как я. Если ты останешься у меня, то репортеры тебя выследят, а мне этого не надо. И как много времени пройдет, пока ты сможешь вернуться в клубы.

— Я никогда не вернусь туда, — твердо ответила Камелия.

Денис покачала головой, при этом длинные сережки у нее в ушах зазвенели.

— Ты говоришь это сейчас. И на самом деле думаешь, что так и будет. Но через несколько недель ты заговоришь по-другому. Я знаю это, потому что сама была в такой ситуации.

Камелию поразила суровость ее голоса.

— Значит, ты не всегда жила вот так?

Денис вяло улыбнулась, но в ее глазах появились слезы.

— Я жила в таких местах, которые тебе и в страшном сне не приснятся, — произнесла она мягко. — Я встречала таких мужчин, по сравнению с которыми Хенк Беквис просто котенок. Самое дорогое, что у меня есть, — это мой сын. Он для меня дороже всего на свете. Пожалуйста, не суди меня строго. Я только пытаюсь его защитить.

На следующее утро Денис нашла комнату и отвезла туда Камелию на такси. Это была маленькая простая комната на втором этаже студенческого общежития в районе Еарлс-корт, на Неверн-плейс.

— Здесь ты залижешь свои раны, — сказала Денис, помогая распаковывать корзину с необходимыми вещами, которые она привезла для Камелии. Ее замучило чувство вины — теперь она боялась не только за себя, но и за психическое состояние Камелии. Она слышала, как девушка плакала ночью, а утром Камелия была близка к нервному срыву.

— Поживи здесь, пока все не утихнет. Ты легко сможешь найти работу — почти в каждом ресторане нужны официантки. Звони, когда захочешь поговорить, я сразу приду.

Напускное спокойствие Денис исчезло, как только она стала прощаться. Она всунула десять фунтов в руку Камелии и крепко ее обняла.

— Как бы мне хотелось тебе помочь, — пробормотала она, дыша в шею Камелии и стараясь не расплакаться. — Поверь, я знаю, каково тебе.

Позже Камелия узнала, что Денис внесла плату за комнату на месяц вперед. Это неожиданное проявление доброты немного ей помогло. Но сейчас Камелия лежала на узкой кровати и плакала, слыша смех и разговоры. Девушки, живущие в общежитии, то и дело подбегали к телефону, который звонил не переставая.

Когда Камелия потеряла мать, это было ужасно, но тогда возмущение и гнев притупили ее горе. Но после Би остались яркие, невероятные воспоминания, которые никогда не сотрутся: ссоры по утрам, праздные вечера, смех. Девушки делились друг с другом всем — едой, одеждой, деньгами и мечтами.

А сейчас Камелия была словно сиамский близнец, оторванный от сестры. Она была жива, но не могла справиться с агонией разлуки.

Надо было уладить несколько формальностей: похороны, расследование и уборка на Окли-стрит. Но прежде чем Камелия приступила к этим делам, появились газетные статьи.

Камелия читала и поражалась той лжи, которую печатали в газетах. Беатрис Джаррет была названа королевой английской порнографии, а квартира на Окли-стрит — гнездом порока и наркоты. В одной статье опубликовали фотографию, на которой были Камелия и Би. Заголовок гласил: «Дешевки, секс и наркотики». Снова появились статьи о нападении Хенка Беквиса.

Но среди всех ужасов, которые пришлось пережить Камелии, мучительней всего ей было встретиться на похоронах с родителями Би.

Би так много рассказывала о них, что для Камелии они были как карикатуры. Мистера Джаррета она представляла себе пожилым королем, с благородными усами и бакенбардами, при разговоре он отпускал «хорошие словечки». Что касается миссис Джаррет, то воображение Камелии рисовало ее томной красавицей, такой ветреной женщиной.

На самом деле это были обычные люди среднего возраста. Их практически нельзя было заметить среди других людей, находившихся в крематории. У мистера Джаррета было худощавое лицо и лысеющая голова. Только ровная спина и отутюженные складки на брюках говорили о том, что он когда-то был военным. Его жена была коренастой женщиной. Кожа на ее лице сморщилась, словно изюм.

Камелия подошла к ним, потому что миссис Джаррет выглядела очень подавленной. Камелия надеялась, что Би растопила лед в их сердцах, что они ждали хоть какую-то весточку от дочери. Но подруга не преувеличивала. Мистер Джаррет высокомерно посмотрел на Камелию, когда та произнесла слова соболезнования, и отвернулся, когда Камелия пыталась объяснить им, как долго она прожила вместе с Би.

— Она всегда была сложным ребенком, — сказала миссис Джаррет с ненавистью в голосе, вытирая глаза кружевным платком. — Она так часто позорила нас, а теперь еще и это!

Камелия поняла, что миссис Джаррет плачет от жалости к себе, а не к дочери, которую без сожаления выгнала.

Би вовсе не была похожа на этих людей. Разве могла такая маленькая напыщенная женщина с искривленным ртом и сморщенным лицом родить на свет такую любящую нежную дочь?

Во время короткой церемонии на лице мистера Джаррета не дрогнул ни один мускул. Он держался бесстрастно. Мистер Джаррет держал жену за руку, но ни разу на нее не взглянул. Он с гордостью носил военный знак на кармане куртки, но не проявил ни капли любви к своей плоти и крови. Этот человек брался за палку, когда дочь приносила плохие отметки из школы, закрывал ее в комнате и морил голодом, когда увидел, как она целует парня. Этот человек не мог простить своей дочери ее неблагоразумие.

Увидев, как гроб медленно исчезает из виду, Камелия вспомнила похороны своей матери. Именно в этот момент церемонии она осознала, что все закончилось и теперь она стала взрослой. Тогда она расплакалась, горюя о матери, забыв все несчастья в охватившем ее горе. Миссис Роландз обняла ее своими пухлыми руками и старалась успокоить, а Берт Саймондз положил руку ей на плечо.

Мысли о Бонни и Би слились воедино, когда гроб наконец-то исчез, и вдруг Камелия заметила сходство между ними, которого раньше не понимала. Они обе были веселыми, любили мужчин и секс, обе вели разгульную жизнь и жили сегодняшним днем. Впервые Камелия поняла, что смотрит на Бонни совсем другими глазами. Теперь она понимала ее так же, как понимала Би. Слезы потекли по щекам Камелии: она подумала о том, что они обе были мертвы.

Камелия снова попыталась заговорить с Джарретами, когда они рассматривали букеты и читали соболезнования. Она хотела, чтобы они ее поняли. Возможно, они были шокированы, так же как и она.

— Это от мистера и миссис Сирил Поттер, — произнесла Камелия, показывая на самый большой букет из красных роз. — Это владельцы кафе, в котором работала Би и в котором мы с ней познакомились. Возьмите открытку, они написали прекрасные слова, А этот букет с дельфиниумами и маргаритками от старого доброго друга, Айдена.

Мистер Джаррет с силой взял Камелию за руку. Это выглядело довольно угрожающе.

— Здесь нечем гордиться, — прошипел он, — я просто поражаюсь, как у тебя хватает наглости болтать такое!

— Простите, — проговорила Камелия, глядя в его холодные глаза, — понимаете, я любила Би и думала, что вы тоже ее любили.

Камелия забрала открытки и выбежала из крематория, пробираясь сквозь толпу назойливых журналистов. Когда она обернулась, чтобы убедиться, что за ней никто не идет, то увидела, как мистер и миссис Джаррет позируют фотографам. Она догадалась, что через день-два в газетах появится еще больше пошлых статей, повествующих о том, как Би намеренно опозорила своих родителей.

По дороге домой, в Еарлс-корт, Камелия зашла в цветочный магазин и купила желтые хризантемы в память о Би. Она поставила цветы на подоконник и стала перечитывать открытки.

«Прощай, — написал Сирил, владелец кафе. — Мы всегда будем помнить тот солнечный свет, который ты принесла в кафе «Блэк энд Вайт». Покойся с миром. Сирил и Роза».

Открытка от Айдена была написана чужой рукой, но того, что он прислал цветы, где бы он ни был, было достаточно.

«Сладостные воспоминания никогда не увянут. Твой старый друг Айден».

Простой букет полевых цветов Камелия отправила вместе с гробом. Она чувствовала, что ее сердце ушло вместе с ним.

Единственное, что могла Камелия сделать сейчас, это убрать в квартире и уничтожить все, что могло еще больше опозорить Би. Она отделила грязные снимки от более невинных. Выбросила вызывающее белье, рассортировала одежду, вульгарные вещи сдала на «блошиный» рынок в Челси, а приличные аккуратно сложила в ящики.

Она нашла незаконченное слезное письмо, в котором Би в очередной раз надеялась, что родители ее простят. Камелия положила его в адресную книгу, чтобы мистер и миссис Джаррет нашли его. Камелия вспомнила, как Би читала его вслух: глаза подруги были полны слез, но все же она отложила его в сторону, понимая, что никогда его не отошлет. Это письмо, возможно, смягчит их каменные сердца. Они не узнают, что оно было написано и забыто несколько месяцев назад.

Упаковывая свои вещи, Камелия наткнулась на папку своей матери, которая лежала вместе со старыми свитерами.

— О мама, — прошептала она, прижимая толстую папку к сердцу, как будто это могло принести утешение. — Мне так жаль, что я тебя осуждала. Ты, я и Би, мы все оступились, но никто из нас не был плохим человеком. Этому ты хотела меня научить?

На суде не было никаких сюрпризов: установили смерть от несчастного случая. Камелия как будто вернулась на пять лет назад, когда такой же вердикт вынесли для ее матери. Был такой же суд коронера, на котором было много зевак и журналистов, ожидавших сенсации. Но на этот раз Камелии пришлось вынести все — она больше не была под защитой невинности.

Мистер и миссис Джаррет сидели рядом, но не касались друг друга. Они явно не поняли, что за смертельный коктейль выпила их своенравная дочь. Слова «амфетамин», «кокаин» и «барбитурат» пролетели мимо их ушей. Выражение их лиц изменилось только тогда, когда они услышали слово «алкоголь».

После показаний соседа о том, что Джейк уходил в двенадцатом часу, было вынесено решение о том, что Джейк не несет ответственности за смерть Би, так как не находился рядом с жертвой в момент смерти. Но для Камелии Джейк все равно был убийцей, как будто он взял нож и перерезал Би горло.

Камелия не заметила, что закончилось лето и приближалась зима. Она полностью отдалась работе, желая облегчить боль, горящую внутри.

Она старалась быть незаметной. В простой потертой одежде, завязав волосы на затылке, она начинала рабочий день, убирая комнаты, днем работала в ресторане, а вечером в магазине, торгуя рыбой и картошкой. Она ела на работе, копила деньги и ни с кем не разговаривала.

Джейка поймали в сентябре. Таможенники остановили его в Дувре, когда он пытался провезти коноплю. Пока он ожидал суда, полиция наконец раскрыла его порнографический бизнес. У него была маленькая студия в Кентис-Таун и большая в Амстердаме. Кроме того, была широкая сеть заказчиков, как в Англии, так и в Голландии.

Камелию несколько раз допрашивали, но потом либо вмешался Майк, либо полиции больше не требовались свидетели, потому что главный инспектор по расследованию четко дал понять: больше ее беспокоить не будут.

В сентябре Джими Хендрикс умер от передозировки наркотиков, а через несколько недель не стало и Дженис Джоплин. В ноябре ураган убил сто тысяч людей в Бангладеш. Камелия оплакивала их всех. В декабре, на двадцать первый день рождения Камелии, не было никакого праздника, пришла только одинокая открытка от Денис. На Рождество Камелии пришлось накраситься, улыбаться и приветливо разговаривать с клиентами, но в ее душе ничего не изменилось. Все это время она ни с кем не общалась. В свободное от работы время она лежала на кровати, иногда читала, но в основном думала.

Камелия вспоминала Би и собственные ошибки и несчастья, но чаще всего она думала о Бонни. Камелия уже не размышляла над ошибками матери. После всего, что случилось, Камелия решила, что больше не имеет права судить других. Вместо этого она со сладостной ностальгией вспоминала только счастливые моменты. Она стала замечать, что происшествия, которые когда-то вгоняли ее в краску и шокировали, сейчас лишь вызывали улыбку. Бонни всегда была такой непосредственной.

Предаваясь воспоминаниям и анализируя прошлое, Камелия поняла, что очень мало знала о жизни Бонни до замужества. Мать никогда не рассказывала о прошлом, она жила одним днем, так же, как Камелия до недавнего времени.

Именно это заставило Камелию снова взять старые письма в руки. Она часто читала их, когда только приехала в Лондон, но за последние четыре года притронулась к ним только один раз — чтобы показать Би.

Сейчас Камелия с удивлением поняла, что воспринимает содержание писем совсем по-другому. Может, это произошло потому, что она стала лучше разбираться в людях, или потому, что больше не страдала так сильно от боли и предательства. Похоже, она идеализировала брак своих родителей. Возможно, они никогда не были счастливы вместе, как она думала в детстве.

Камелия рассортировала письма от троих мужчин. Письма от Джека Истона были очень измяты. К сожалению, ни на одном из них не была проставлена дата. Сначала Камелия изучила его письма.

Самое потертое письмо было написано на листе, вырванном из дешевой записной книжки. Там стоял адрес: Толгейт Гараж, Амберли, Сассекс. Камелия знала, что в эту деревню эвакуировали Бонни. Там она жила у учительницы танцев, которую называла «тетя Лидия». У Камелии остались смутные воспоминания о том, как ее возили к ней в гости — как до смерти отца, так и после. Это была милая деревушка с большим количеством домов, крытых соломой. Тетя Лидия была похожа на бабушку, хотя была намного тоньше и выше Дорис. Камелия задумалась: почему Бонни потеряла связь с Лидией? И было ли это как-то связано с Джеком?

«Дорогая Бонни, я не сожалею о том, что случилось прошлой ночью. Это был неправильный, но слишком прекрасный поступок, чтобы за него извиняться. Я просто хочу, чтобы ты знала: в следующую субботу я буду думать о тебе. Искренне надеюсь, что у тебя все получится и ты будешь счастлива. У нас ведь были и хорошие времена. Ты всегда будешь занимать особое место в моем сердце. С любовью, Джек».

Камелия ломала голову над тем, что же случилось в ту субботу, о которой упоминалось в письме. Прослушивание для шоу? Переезд в другой город? Из письма она поняла, что это был прощальный день. Как бы ей хотелось, чтобы Джек поставил дату.

Следующее письмо было написано на хорошей бумаге, оно пришло с того же адреса в Амберли. Это было официальное письмо, в котором Джек поздравлял Бонни с рождением Камелии. Он также упомянул о собственной дочери и сообщил, что Лидия с нетерпением ждет встречи с новорожденной. Стояла подпись: «Искренне твой, Джек». Камелия отметила дату — 1950 год.

Очередное письмо пришло через несколько лет. Оно было написано на плотном листе бумаги, на этот раз из гаража в Литлгемптоне. Дела у Джека, похоже, шли удачно. Но тон письма был сдержанным и скрытным.

«Дорогая Бонни, конечно же, я был рад получить от тебя письмо, хотя оно меня и удивило. Нет, я не могу с тобой встретиться. Это было бы неправильно. Мы оба женаты, у меня есть дети и обязанности. Мне очень жаль, что у тебя неприятности, я мог бы как друг выслушать тебя, но мы оба знаем, что ничего не получится. С наилучшими пожеланиями, Джек».

В следующем письме Бонни, наверное, умоляла Джека, потому что в четвертом письме он написал практически то же самое, только на этот раз четко выразился: «Нет!»

Предпоследнее письмо больше всего заинтриговало Камелию.

«Дорогая Бонни, я думал, что больше не услышу твоей лжи, но твое последнее заявление — самое невероятное из всего, что я слышал. Я не понимаю, чего ты добиваешься. Я видел у Лидии фотографии твоего ребенка. Твоя девочка совсем не похожа на меня. К тому же цвет моих волос передается по наследству.

У тебя есть все, о чем только может мечтать женщина: уютный дом, красивый ребенок и муж, который, несмотря ни на что, обожает тебя. Зачем все портить, Бонни? Что за интриги плетутся в твоей маленькой головке? У тебя был шанс остаться со мной, но ты им не воспользовалась. Даже если бы мы были свободны, тебе не нужен был бы простой парень с грязью под ногтями. Я рассмеялся, когда ты сказала, что любишь меня. Прекрати это!

Если шантаж — это просто игра, то в ней плохие правила. Запомни: тебе есть что терять, и я этого не стою. Попробуй только сказать слово Джинни, и тогда, клянусь, ты об этом пожалеешь!

Джек».

В последнем письме высказывались соболезнования по поводу смерти Джона, о предыдущем письме не упоминалось ни слова. Как и первое письмо, это послание было нежным и милым, Джек сочувствовал Бонни и надеялся на то, что в будущем ей станет легче. Джек был либо милосердным человеком, либо он писал это письмо в присутствии жены.

На одной из старых фотографий была изображена группа детей. Камелия сразу узнала Бонни. Она сидела в центре, волосы были заплетены в две косички на макушке, из-за чего она походила на кролика. Худой неопрятный мальчик рядом с ней, скорее всего, и был Джек. Лицо его было усыпано веснушками. Он широко улыбался и обнимал Бонни. Был ли это тот мальчик, которого она называла «первой любовью»?

Следующее письмо было от мужчины, который подписался «Маелз». На этом письме стояла дата — сентябрь 1954 года. До смерти отца оставалось два года. Письмо было написано на бумаге высшего качества. Это был пергамент кремового цвета с узорчатыми краями и выбитым адресом — Лондон, Холланд-парк. Письмо было написано очень красивым почерком, совсем не похожим на каракули Джека.

«Дорогая Бонни, — начала читать Камелия. — Прочитав ваше письмо, я был шокирован нелепостью ваших обвинений. Моим первым желанием было поехать к вам и заставить вас отказаться от своих злостных утверждений. Но так как я очень уважаю вашего мужа и ценю чувства Мэри к вам, то решил забыть о ваших словах, объяснив их помутнением вашего рассудка, наступившим вследствие ревности или злоупотребления алкоголем.

В момент охватившей вас злобы вы не подумали о том, что шантажист нередко заканчивает хуже, чем жертва, как только станет известно, кто он. У вас есть любящий муж и маленькая дочь, которая нуждается в вашей заботе. К тому же я слишком стар, чтобы смешивать мое имя с грязью.

В следующий раз подумайте, прежде чем плевать в колодец, из которого еще придется напиться воды.

Искренне ваш, Маелз».

От третьего мужчины, Магнуса Осборна, было очень много посланий. Он писал их с разных адресов и на протяжении многих лет. В письмах была целая история о том, как солидный женатый мужчина влюбился в молоденькую танцовщицу.

Когда Камелия читала эти письма в Рае, она еще ничего не знала о любви и страсти. Но сейчас, перечитывая их, она увидела их скрытый смысл. Любовь к Бонни принесла страдания Магнусу Осборну так же, как и его жене. Камелия догадывалась, что этот многоуважаемый образованный умный человек не мог вырваться из опутавших его сетей.

Камелия поняла, что Магнус познакомился с Бонни, когда та танцевала в театре в Оксфорде. В первом письме упоминалось представление, отель и проект, который Магнус собирался разработать. Он писал о безумии «среднего возраста» и в этом же предложении говорил, что между ними все кончено. Но он просил Бонни писать ему о том, сопутствует ли успех ее шоу в Бригтоне.

В следующем письме Магнус с грустью вспоминал о доме на Темзе в Стейнс, Мидлсекс, где он катал ее на лодке. Он называл Бонни маленькой ведьмой, которая околдовала его, и тут же снова просил прекратить все это, пока не поздно.

Но, похоже, было уже поздно. Письма продолжали приходить. Девять или десять из них пришли в период с 1946 по 1947 год. Эти послания позабавили Камелию, потому что, в отличие от привычного ей свободного стиля, предложения были чересчур невинны и сдержанны.

Ей хотелось знать, куда приходили эти письма. Казалось, Бонни путешествовала и жила в берлогах. Магнус иногда сочувствовал Бонни из-за того, что ей приходится пользоваться грязными уличными туалетами и жить в доме без ванной. Он писал о пирсе в Бригтоне, о благотворительном собрании в Лондоне, которое могло бы помочь ее карьере. Но после упоминания об ипподроме в Катфорде, в южной части Лондона, где Магнус надеялся встретить Бонни, письма прекратились.

Камелия предположила, что примерно в это время мать познакомилась с Джоном Нортоном и, вероятно, разорвала отношения с Магнусом.

Он не писал до августа 1954 года. Это письмо пришло из Бата. Оно было странным. Камелия не могла определить, вращались ли Нортоны и Осборны в определенных кругах или Бонни воспользовалась случайной встречей. Ключевым моментом была дата. Месяц назад она получила точно такое же письмо от Маелза.

«Моя дорогая Бонни, сначала я решил проигнорировать твои слова. Ты много выпила и, вероятно, захотела немного приукрасить события. Возможно, тебе доставило садистское удовольствие повергнуть меня в шок, когда Джон и Рут находятся так близко. Каковы бы ни были твои мотивы, я постоянно об этом думаю. Ты должна сказать мне правду. Джон искренне любит тебя и Камелию. Насколько я понимаю, вы счастливо живете вместе. Хочу попросить тебя подумать о счастье своих близких, прежде чем делать поспешные выводы.

Твой Магнус».

И снова был большой перерыв. В следующем письме выражались соболезнования по поводу смерти Джона, но было очевидно, что они встречались в этот период времени. Похоже, Бонни смогла убедить Магнуса в том, что он настоящий отец Камелии.

«Моя дорогая Бонни, я так сожалею о смерти Джона. Невероятно жестоко то, что такой молодой человек умер от сердечного приступа. Мне всегда очень тяжело произносить соболезнования в письмах, но на данный момент мне еще сложнее, учитывая наши прошлые отношения. Мне нравился Джон, я уважал его, и ты это знаешь. Я надеялся, что после нашего последнего разговора ты полностью сосредоточишься на своем браке и будешь хорошей женой, какую он и заслуживал.

Но сейчас, когда Джон умер, я очень взволнован. Это так печально, когда ребенок теряет такого любящего отца. Я оказался в безвыходной ситуации, зная о том, что Камелия на самом деле моя дочь. Я не могу ее признать не только потому, что это причинит боль моей жене и детям. Камелия тоже будет страдать. Как бы то ни было, Джон был ей хорошим отцом.

Я прошу тебя подумать о ней. Джон оставил вам хорошее состояние. Позволь своей дочери с гордостью думать о своем отце и уважать его. Не открывай ей старые секреты, по крайней мере, пока она не повзрослеет и не сможет понять.

Я, конечно, буду помогать тебе материально, если понадобится. Только прошу тебя присылать письма не в «Окландз», а моим адвокатам, сделав предварительно пометку на конверте, что это для меня. Я верю, что ты будешь вести себя в этом деле осмотрительно, не ради меня, а ради Камелии.

Твой Магнус».

Похоже, что Бонни просила о помощи в период между 1956 и 1962 годами, потому что он отвечал коротко, по-деловому. Скорее всего, к письмам прилагался чек. Камелия поняла, «Окландз» — это название отеля, так как в каком-то из писем упоминалось о приезжих. Ей было интересно, почему письма перестали приходить после 1962 года. Может, из-за того, что Магнус отказался помогать? Или потому, что Бонни снова начала с ним встречаться? Был ли он тем человеком, к которому она незадолго до смерти поехала на встречу в Лондон?

Среди писем было единственное письмо от женщины. Оно было написано на голубой бумаге, с адреса: Бейсвотер-роуд, Лондон. Дата не была проставлена, стояла лишь подпись — «X».

«Дорогая Бонни, как ваши дела? Я потихоньку отхожу. Мои волосы как проволока, а голос из-за отсутствия практики похож на вой сирены. Я стала такой вялой, что записалась на занятия. Вчера видела «М». Я с трудом могла смотреть ему в глаза, но, кажется, наш план сработал. Со временем я найду работу официантки и буду работать, чтобы не думать.

Да, конечно, мое сердце сейчас с тобой и Камелией, ты об этом знаешь, не так ли? Скажи мне, что мы поступили правильно! Иногда, по ночам, меня охватывает паника, но я полагаю, что это объяснимо. Ты же знаешь, что мне надо — мельчайшие детали. Напиши мне поскорее и расскажи обо всем. Поцелуй от меня Камелию и передай привет Джону. Ты всегда в моих мыслях — и ночью, и днем.

С любовью, «X».

Камелия несколько раз перечитывала это письмо. Она догадалась, что эта женщина тоже была танцовщицей, и хотя о прошлом не было написано ни слова, стиль письма говорил о том, что они с Бонни очень давно дружили. Кто она? Кто этот «М», о котором она писала, Маелз или Магнус? И почему она не могла смотреть ему в глаза? «Скажи мне, что мы поступили правильно!» Натворили ли они что-то вдвоем? Знала ли эта «X», что Бонни шантажировала этих трех мужчин?

В конверте лежала старая черно-белая фотография Бонни и другой девушки. На них были костюмы с перьями, между ними стоял мужчина в смокинге. Была ли вторая девушка этой «X»?

Но если они с Бонни были такими близкими подругами, почему Камелия никогда ничего о ней не слышала?

Мужчина на фотографии был красив, несмотря на то что на вид ему было примерно сорок лет. У него были крупные выразительные черты лица, густые волосы и широкая, открытая улыбка. Камелия была уверена, что это Магнус. Маелз не походил на человека, который мог бы так улыбаться!

Камелия решила, что эта загадочная история еще не закончена. Ее мать всегда была такой несобранной. Когда они переезжали из дома на Мермайд-стрит, она выбросила сотни писем, даже не глянув на них. Тогда почему она оставила эту папку и хранила ее так бережно?

Когда Камелия нашла письма, то решила, что Бонни специально оставила их там, чтобы полиция их нашла и у каждого из троих мужчин были неприятности. Но сейчас она думала по-другому: письма были слишком старыми. Бонни понадобилось бы что-то новое, чтобы кого-то подставить.

Было похоже на то, что Бонни положила папку под матрас для сохранности, а потом забыла о ней. Но, скорее всего, Бонни продолжала общаться с кем-то из этих мужчин. Возможно, она даже продумывала новый коварный план.

Камелии не хотелось об этом думать. Она спрятала письма обратно в папку и отложила ее. Когда-нибудь она этим займется. Но не сейчас, еще не время.

Только в феврале 1971 года, через шесть месяцев после смерти Би, Камелия узнала, что Джейка посадили в тюрьму. Ночью выпал снег, а когда Камелия пришла в ресторан на обеденную смену, двери были закрыты. Ее работодатель, грек по имени Коста, пришел в ярость из-за отключения электроэнергии, которые случались все чаще. К тому же началась демонетизация. Никто не разбирался в новых деньгах, и особенно Коста. Все спрашивали: «А как это будет по-старому?» Коста, похоже, решил, что снег — это уже слишком, и остался дома.

Камелия редко покупала газеты и почти не ходила в бары. Она села у окна в «Вимпи Бар» на Еарлс-корт-роуд и ждала, пока появится Коста.

Если бы у Камелии не было столько свободного времени, она никогда не узнала бы о том, что Джейка посадили в тюрьму. Первая страница газеты «Дейли экспресс» посвящалась курьезным ситуациям, в которые попадали люди в результате демонетизации. На второй и третьей странице рассказывали о жертвах аварии, которая произошла в январе на Иброкс-парк. Тогда погибло шестьдесят шесть человек из-за того, что сломались барьеры. О суде над Джейком была небольшая статья на четвертой странице, и, если бы там не напечатали его фотографию, Камелия пропустила бы ее. Его настоящее имя было Тимоти Ридинг, о нем писали как о заурядном банковском служащем, а не как о извращенном животном, каким он был на самом деле.

Год назад Камелия сказала бы, что шесть лет тюрьмы за перевоз конопли и распространение порнографических фотографий — это очень строгое наказание. Если бы обвинялись Айден Мерфи или Джон Эвертон, Камелия утверждала бы, что они не заслуживают ничего, кроме штрафа. Но для Джейка шесть лет было слишком мало. Она знала, что это он убил Би.

Косты все не было, некому было открывать ресторан, и Камелия пошла гулять. Только дойдя до Кенингстон-гарден, она поняла, где оказалась. Несколько месяцев она жила так, будто у нее завязаны глаза и заткнуты уши. Может быть, подействовала красота снега, лежащего под ногами, гнущиеся от тяжести белые ветви деревьев, но вдруг Камелии захотелось бежать и даже улыбаться розовощеким детям, одетым в теплые пальтишки, яркие шерстяные шапочки и рукавицы.

Камелия остановилась и стала наблюдать, как мужчина с детьми лепили снежную бабу. Порывшись в кармане, Камелия нашла две черные пуговицы и предложила их вместо глаз. Пуговицы оторвались еще несколько недель назад, и все это время она обходилась без них.

В парке царила праздничная атмосфера. Дети прогуливали школу, бизнесмены облачились в обычные курточки. Собаки резвились, матери катали детей на санках. Компания студентов играла в снежки, и на какой-то миг исчез шум проезжающих мимо машин.

В душе Камелии начала таять ледяная глыба. Ей захотелось сделать снежок и бросить его в собаку. Громко смеясь, она побежала за собакой, а потом изумленно остановилась, потеряв ее из виду.

Камелия поняла, что настало время идти дальше. В Лондоне не осталось ничего, кроме неприятных воспоминаний. Она отправится путешествовать, увидит мир и попытается полюбить себя. Возможно, тогда она станет намного сильнее, сможет разыскать тех трех мужчин и наконец узнает, чья она дочь.

Глава двенадцатая

Ибица, сентябрь 1972 года

Пот скатывался с тела Камелии прямо на подстилку. Лежа лицом вниз, раскинув руки, она нежилась в лучах солнца. На ней были только миниатюрные трусики-бикини. Камелия лежала и слушала шум моря, которое плескалось у ее ног. На пляже почти никого не было, и Камелия была безмерно счастлива.

«Внутренний покой». Каждый день на Ибицу приезжали десятки хиппи, и из уст каждого слетала эта фраза, словно мантра. Чаще всего они не понимали ее смысла и отправлялись на поиски в Марокко или в Индию. Но Камелия нашла покой без помощи наркотиков или гуру. Она просто изучала себя и знала все свои недостатки и достоинства.

Казалось, Лондон и тяжелые воспоминания остались в прошлой жизни. Даже шрам на колене превратился в тоненькую розовую ниточку. Но Камелия знала — ей пора возвращаться. Скоро бары и магазины, рассчитанные на туристов, закроются на зиму. Ей очень хотелось остаться, но в Лондоне у нее были неоконченные дела, и надо было искать работу.

Услышав звук моторной лодки, которая заплывала в залив, Камелия села и завязала верх купальника. Пришло время уходить.

К горлу подступил комок, когда Камелия в последний раз посмотрела на пляж. Песок был почти белым, а бирюзовое море таким чистым, что даже на большой глубине просматривалось дно. Несколько растений, похожих на кактусы, отделяли пляж от рощи оливковых деревьев. Не было никакого комфорта — ни туалета, ни даже бара. Но, несмотря на всю эту простоту, это место казалось Камелии раем.

Паромщик дал гудок, предупреждая Камелию и других поклонников солнца о том, что это последняя лодка на сегодня. Камелия подняла свое сетчатое платье, надела его через голову, сложила подстилку и спрятала ее в пакет вместе с полотенцем.

Камелия села в носовой части лодки. Она возвращалась в город. Камелия ни с кем не хотела вступать в разговор, боясь растерять последние впечатления о красоте берега. Она хотела, чтобы все эти виды четко отпечатались в ее голове. Тогда в любой момент, почувствовав, что теряет почву под ногами, она могла бы вспомнить все это и вновь обрести тот внутренний покой, который она здесь нашла.

Когда Камелия путешествовала по Испании и Франции, то от других путешественников она слышала об Ибице. Они восторженно говорили о том, что это место словно Мекка для хиппи, там спокойно можно спать на пляже, а полиция не имеет авторитета. Камелия села в Испании на корабль, и не успел он пришвартоваться, как она уже почувствовала очарование этого места. Взору открывался средневековый замок, а вокруг него раскинулся старинный городок. Уютный порт не был испорчен ни современными барами, ни бетонными отелями. Там были только маленькие ресторанчики и винные погребки, которые радушно приветствовали приезжих.

Камелии понравилось все, что она увидела в тот день: узенькие петляющие улочки, старушки в длинных черных платьях, озорные, но улыбающиеся мальчишки, которые бегали за ней и просили бросить песеты. Запах рыбы на рынке напомнил ей то время, когда она была четырехлетней девочкой и держала папу за руку в заливе Рая. Они наблюдали, как рыбаки выворачивали корзины, полные селедки. Но здесь было много даров моря: маленькие розово-красные и огромные пестрые кальмары, крабы и лобстеры.

В первый день на Ибице Камелия бродила по узким крутым улочкам, наслаждаясь яркими красками и красотой. Пурпурные бугенвиллеи, ярко-красные розы гибискус пестрели на фоне крашеных стен. На старинных домах висели выцветшие зеленые ставни, на крышах лежала терракотовая черепица. Когда Камелия дошла до замка, она уже задыхалась, но это того стоило. Она села на невысокую стену и стала смотреть на город, раскинувшийся внизу, на синее море и голубое небо. Ей нравилось, что дома были построены ярусами. Среди них не было ни одного похожего. Все как бы говорило: здесь нет места для печали.

Работа помогла Камелии обрести счастье и самоуважение. Все лето она работала так напряженно, как не работала ни одна испанская официантка. Камелия поселилась в маленькой комнатке в портовом отеле. Вместо платы она застилала постели посетителей и убирала в комнатах. В обеденное время она работала официанткой в кафе возле рынка. По вечерам Камелия возвращалась в порт и разносила напитки загоревшим на солнце людям. Они сидели за столиками и наблюдали, как садится солнце и движется мир. Днем у нее было свободное время. Обычно она садилась на паром и ехала на пляж, где нежилась на солнце, читала, впитывала покой и красоту, которые лечили и очищали ее.

Когда паром приблизился к порту, Камелия облокотилась о борт и молча попрощалась с замком. Сегодня вечером она в последний раз заберется на его вершину и посмотрит на город, но только отсюда, с моря, можно было оценить величие этого мавританского сооружения.

Паромщик привязал лодку и протянул руку, чтобы помочь пассажирам спуститься на пирс. Город только начинал просыпаться после сиесты. Полные испанки с оливковой кожей вывешивали на крючках одежду, разворачивали стенды с живописными открытками и вышитыми скатертями.

Камелия услышала запах жареных сардин, и у нее заурчало в желудке. Она целый день ничего не ела, не считая черствого рулета, оставшегося с завтрака. Неподалеку собиралась группа хиппи. Они казались почти одинаковыми. Все были в джинсах и бесформенных выцветших футболках. Кто-то продавал сделанные своими руками украшения, кто-то — крашеные футболки и саронги, но основная масса просто курила и разговаривала. Сначала, приехав на Ибицу, Камелия поражалась их жизни, бесстрашной и полной приключений, но сейчас она думала по-другому. Хиппи были для нее просто лентяями, блуждающими без цели. Камелия улыбнулась, когда Пит Холт, двухметровый парень с нордической внешностью, который приехал из Бирмингема, показал ей «знак мира». Этот парень нравился Камелии, но она не собиралась в последнюю ночь заводить роман с ним или с кем-нибудь из его друзей.

«Буэнос тардес, сеньорита», — сказал Педро, меланхоличный официант из пивной «Диегоз», когда Камелия проходила мимо. Она улыбнулась в ответ и помахала рукой. Педро был очень симпатичным, и ему нравилась Камелия, но она зареклась заигрывать с испанцами. Как и с другими мужчинами. Еще в июле, после многообещающего романа с Кристианом из Корнваля, она поняла, что солнце, море и дешевое испанское вино могут заставить поверить в то, что мужчина — это бог. Но за все надо платить. В случае с Кристианом слово «платить» использовалось в прямом смысле. Он хотел, чтобы Камелия зарабатывала деньги для них обоих, а он в это время дни и ночи напролет курил бы травку.

Был почти час ночи, когда Камелия зашла в свою маленькую комнату на последнем этаже «Эль Тора» после прощального вечера с друзьями.

Днем здесь, под крышей, было невыносимо жарко, но сейчас с моря дул прохладный ветерок. У Камелии было мало вещей, она быстро поняла, как надо путешествовать, когда узнала, насколько тяжелым может стать рюкзак через несколько часов. Сейчас в ее сумке лежали лишь самые необходимые вещи: джинсы, две пары шорт, белье и несколько футболок. Свои сарафаны она подарит Мишель, француженке, вместе с которой проработала все лето. В Лондоне такая одежда не пригодится, а Мишель на следующей неделе собиралась ехать в Марокко.

Сев на узкую кровать, Камелия распахнула окно и закурила. Она не волновалась из-за того, что ей придется одной проехать Испанию и Францию, — в дороге всегда найдется попутчик. К тому же она заработала приличную сумму за лето и экономила. Если поменять песеты, у нее получится примерно шестьдесят фунтов — этого вполне достаточно, чтобы снять недорогую комнату и продержаться до новой работы. Все вещи Камелии были у Денис, которая все равно предложит ей переночевать хотя бы несколько дней.

Камелия повернулась к маленькому столику у кровати и взяла их с Би фотографию, сделанную в «Дон Жуане». Камелия была в белом боа, а Би в черном, ее золотистые кудри струились по плечам.

Когда-то Камелия не могла смотреть на этот снимок без слез. Но сейчас она поняла, почему хранила эту фотографию, несмотря на боль, которую та ей причиняла. Милое круглое лицо Би напоминало Камелии обо всех опасностях, которые подстерегают ее в городе. Этот снимок сдерживал ее даже в моменты наибольшего соблазна. Как часто этим летом над ней насмехались, потому что она отказывалась от «косяков», не наливала друзьям бесплатную выпивку и не воровала даже апельсины в маленьких магазинах. Но эти люди, которые путешествовали с растрепанными копиями книг Джека Керуака «На дороге» и «Пророк», которые противились материализму, нечестным путем зарабатывали деньги, курили травку и пичкали других своей философией, никогда не теряли своих близких. Им все это еще предстояло пережить.

Через четыре дня после того, как Камелия уехала с Ибицы, в сотне километров от города Кале и парома, она обнаружила, что у нее украли пояс с деньгами.

Рано утром возле Монтпелиера ее подобрал бизнесмен на «Ситроене», подвез до самой Франции и высадил на перекрестке.

Камелия трижды проверяла рюкзак, вытаскивала каждую вещь, но внутри ничего не было. На Ибице она всегда носила пояс на себе: слишком часто она видела, как люди теряли деньги из-за неосторожности или чрезмерной доверчивости. Но сегодня она сняла его, потому что он стал раздражать кожу.

Камелии хотелось кричать от ярости, но кричать было не на кого. Она словно оказалась на необитаемом острове. Вдоль дороги простирались поля, тянулись бесконечные лесопосадки. С того места, где она стояла, не было видно ни одного дома, ни одного человека. Но даже если бы кто-то и появился и Камелии удалось бы объясниться на французском языке, она не думала, что смогла бы завоевать доверие. Хиппи пользовались дурной славой за свои нелепые истории.

Камелия села на обочину и стала думать. Мужчина в «Ситроене» останавливался только один раз, на большой заправочной станции, где они пили кофе и ели круасаны. Она точно помнила, что деньги тогда были, потому что она предложила заплатить. Мужчина отказался, и она положила пояс с деньгами обратно в рюкзак. Перед тем как вернуться в машину, Камелия пошла в туалет. Там были две голландки, которые ждали в очереди и обсуждали, насколько отвратительны французские земельные сорта. Именно их дружелюбие сбило Камелию с толку. Она решила оставить рюкзак рядом с этими девушками, а сама зашла в кабинку. Это были не хиппи, а изысканно одетые девочки, которые путешествовали со своими парнями.

«Сучки!» — выругалась Камелия, представляя, как блондинки радостно делят деньги, которые она с таким трудом заработала. Но она не заплакала. Внутренний голос напомнил ей о тех людях, которых она обокрала на Пикадилли. Сейчас она понимала, каково им было.

Прошло полчаса, прежде чем появился грузовик. Камелия подняла палец, схватила рюкзак и побежала к машине. Она пожалела, что не переодела короткие шорты, а обтягивающую футболку не заменила на свободную, но было уже слишком поздно.

— Парле ву англес? — спросила она по-французски сидящего в машине мужчину.

— Думаю, что да, милая, — ответил он и постучал по надписи на двери. — А ты думала, что это чертов суахили?

Камелия так была рада слышать английскую речь, что хотела его обнять.

— Вы едете в сторону парома в Кале? — спросила она.

— Да, а потом в Лондон, — ответил водитель, улыбаясь. — Заскакивай, если нам по пути.

Водителя звали Рег. Он предложил Камелии бутерброд и пиво, а она рассказала ему о том, как девчонки украли у нее пояс с деньгами.

— Конечно же, ты повела себя как растяпа, — сказал он. — Мэл, я не доверяю никому. Но ты в безопасности с дядюшкой Регом. Я отвезу тебя домой.

Подъезжая к Кале, Камелия снова воспряла духом. Вокруг было очень красиво, вдоль дороги простирались, насколько можно было охватить глазом, поля золотой пшеницы, на которых то тут, то там росли пурпурные маки. Рег был немного груб и неотесан, но очень добр. Надо по-философски смотреть на то, что у нее украли деньги. Было бы гораздо хуже, если бы это случилось еще тогда, когда она была в Испании. На книжке у нее оставалось двадцать фунтов. Надо доехать до Денис, а там она будет в порядке.

Когда они въехали в порт Кале, солнце уже садилось.

— Предъяви паспорт, — угрюмо проговорил Рег, собирая необходимые бумаги. — Я скажу, что ты моя девушка. Думаю, что не будет никаких проблем.

Камелию позабавила его походка, когда он вышел из машины. Рег напоминал пижона. Он с такой важностью выпячивал грудь, словно был уверен, что люди им восхищаются. Возможно, когда-то у него было красивое тело, широкие плечи и большие бицепсы, но к сорока годам все обвисло, а выросший от пива живот трясся под грязной футболкой. Волосы у Рега были очень жидкими. Камелия надеялась, что он не имел на нее видов. Ей не очень-то нравилось притворяться его девушкой.

Когда они ждали очереди, чтобы заехать на паром, Рег несколько раз выкрикивал ругательства в окно. От этого Камелию чуть не стошнило. Она начала замечать все его недостатки. Он него несло затхлым потом, на шее и руках была грязь, а из ушей торчали пучки волос.

— Почему здесь нет легковых машин? — спросила она, выглядывая в окно, когда мужчина в униформе показал им место, на котором можно поставить машину.

— Это грузовое судно, милая, — ответил Рег, — сюда загоняют только фуры. Здесь хорошо кормят, и цены не такие высокие, как на обычном пароме. А тебе жратва не помешала бы.

Как только они вошли в бар, где сидели другие водители, Рег громко всех поприветствовал.

— Что вы думаете о моей новой девушке? — Он вразвалку пошел через бар, ущипнув Камелию за зад.

Камелия покраснела от стыда. В Испании и Франции на ее загорелые ноги в коротких шортах никто не обращал внимания, но сейчас она чувствовала, что каждый на них пялится. По глупости она оставила рюкзак в кабине машины, и ей уже не разрешат вернуться и переодеться. Наступили сумерки, и становилось холодно.

Рег настоял на том, чтобы угостить ее ужином. Камелии очень не хотелось быть ему еще больше обязанной, но она была голодна. Когда она увидела бифштекс и пирог, все ее сомнения рассеялись. Грубая манера общения Рега с другими водителями и то, как близко он к ней сидел, немного раздражали Камелию, но, похоже, он искренне о ней заботился.

— После того как мы въедем в Дувр, лучше ложись спать, — сказал он. — Я высажу тебя на станции Ватерлоо — там ты будешь в безопасности и дождешься, когда начнут ходить поезда. Только не броди по улицам до утра.

Как только паром вышел из порта Кале, начался сильный дождь. А когда вдали замелькали огни Дувра, начался самый настоящий шторм. Камелия начала замерзать.

— Ты сможешь переодеться во что-нибудь потеплее в уборной на таможне, — заботливо проговорил Рег. — Я надеюсь, что сегодня ночью они меня не задержат. Я хочу поскорее вернуться домой и лечь спать.

Через час Камелия уже лежала на спальном месте в грузовике Рега. В туалете в Дувре она переоделась в джинсы и свитер. Радио, звук работающих «дворников», теплые одеяла убаюкали ее, и она уснула с чувством полной безопасности.

Когда грузовик остановился, она внезапно проснулась.

— Я здесь, милая, — произнес Рег, поворачиваясь и глядя на нее.

Камелия села. За окном было темно, а дорога была слабо освещена.

— Где мы? — спросила она с опаской.

— Все в порядке, — засмеялся Рег, заметив выражение ее лица. — Ватерлоо-Бридж сразу за поворотом. Я не завез тебя в Тимбукту, пока ты спала. Станция сразу за углом, но будь там до самого утра.

Камелия перебралась на пассажирское место, надела кроссовки и застегнула рюкзак.

— Держи, — Рег протянул ей несколько фунтов, — это на дорогу до дома.

Камелия посмотрела в его доброе обветренное лицо, и ей стало стыдно, что раньше она отнеслась к нему с предубеждением.

— Вы очень добры, — мягко проговорила Камелия. Она хотела поцеловать Рега в щеку, но запах пота ее остановил. — Оставьте мне свой адрес, и я вышлю вам деньги.

Она удивилась, когда он рассмеялся.

— Что? Старуха убьет меня, если узнает, что я подвозил молоденькую девушку, — сказал он. — Просто прими эти деньги. Но в следующий раз будь осторожна, когда станешь останавливать машину. На дорогах очень много водителей, которые не имеют никакого уважения к женщинам.

В восемь утра Камелия была на Ладброук-сквер, 34. К счастью, дождь прекратился, пока она сидела в Ватерлоо за чашкой чая. Но ей все равно было холодно, и она чувствовала себя неряхой.

Она позвонила в дверь Денис, ругая себя за то, что приехала так рано. Но ее распирало от желания поделиться с ней своими впечатлениями.

Камелии стало немного не по себе, когда она трижды позвонила в дверь, а ей никто не ответил. Ей даже и в голову не пришло, что Денис может не быть дома. Она позвонила в квартиру этажом ниже.

— Простите, что беспокою вас, — сказала она женщине средних лет, которая открыла дверь. — Я звонила в квартиру мисс Трахерн, но там никто не отвечает. Вы не знаете, где она?

— В Италии, — коротко ответила пожилая женщина. Она была явно недовольна тем, что ее потревожили. — Она уехала два дня назад.

Женщина уже собралась закрыть дверь, но Камелия сделала шаг вперед.

— Я в очень сложном положении, — проговорила она, и затем быстро объяснила, что ее деньги и одежда хранятся у Денис в квартире.

— Я ничем не могу вам помочь, — ответила женщина холодно, пожав плечами. — У меня нет ключа от ее квартиры. Но даже если бы и был, я не впустила бы туда незнакомого человека. Вам лучше пойти в полицию.

В пять часов вечера Камелии хотелось плакать. Почти весь день она провела на Чарльз-Хаус, в комиссии по национальной помощи на Кенингстон-Хай-стрит, но ей дали лишь 75 пенсов — суточное содержание, которое выдают бездомным. Пока у нее не появится адрес, ей не смогут дать больше. Но как же она получит адрес, если не может оплатить ренту?

Камелия слезно умоляла, потом рассердилась, когда ее не захотели слушать. Когда она сказала, что у нее есть двадцать фунтов на книжке, с которой она может оплатить любой заем, как только вернется Денис, ей посоветовали обратиться в сберегательную кассу.

Все оборачивалось против нее. Джинсы и свитер были поношены в дороге, а волосы надо было вымыть. Неудивительно, что ей грубо отказали в студенческом общежитии на Еарлс-корт. Кто поверит девушке, у которой все вещи поместились в рюкзаке за спиной?

Сидя в кафе за очередной чашкой чая, Камелия подсчитала деньги. У нее остался всего один фунт и сорок семь пенсов. Ее так и подмывало пойти в Вест-Энд и украсть у кого-нибудь кошелек.

— Нет, — прошептала она, обхватывая чашку руками и стараясь не замечать того, как урчит в животе. — Должен быть другой выход.

Вспоминая время, проведенное с Дуги, Камелия с иронией подумала о том, что в то время любой уважающий себя хиппи предложил бы незнакомцу ночлег, даже если бы ему пришлось спать на полу. Но времена изменились: выражение «любовь — это все, что тебе нужно» в семидесятых потеряло свое значение. Люди стали подозрительными и эгоистичными.

В восемь часов того же вечера Камелия была в отчаянии и очень замерзла. Она прошла от Чарльз-Хаус к Хаммерсмит, хотела зайти к старой подруге Сьюзан, но ее семья переехала в Ватфорд еще два года назад. Возможно, если бы Камелия была лучшей подругой и поддерживала бы связь со Сьюзан, она знала бы об этом. Гордость не позволяла ей даже подумать о том, чтобы пойти в Арчвей-Хаус. Камелия понимала, что мисс Пит ей не посочувствует. Другие адреса и телефоны знакомых остались в квартире у Денис вместе с остальными вещами.

Именно тогда, когда Камелия стояла на Хаммерсмит-Бродвей, она вспомнила о Маелзе, одном из любовников матери. Холланд-парк был недалеко.

Камелия хотела иметь хорошую работу, приличный дом и сногсшибательно выглядеть, прежде чем представиться любому из этих мужчин. Но сейчас она была в отчаянии и готова на все.

Было мало шансов на успех. Но Маелз писал, что уважал ее отца. Возможно, он видел Камелию маленькой. Ей нечего было терять. Самое худшее, что он мог сделать, — это захлопнуть дверь перед ее носом. Если повезет, он предложит ей чай и сэндвич. Если он окажется хорошим человеком, то, возможно, поймет ее затруднительное положение и пустит ее переночевать.

Камелия знала, что Холланд-парк был районом, в котором жили одни богачи. Дом Маелза казался маленьким по сравнению с домами соседей. Мужество покинуло Камелию, когда она стала всматриваться в сад через чугунные прутья ворот.

Все было так изысканно. Свет над входной дверью освещал медный дверной молоточек и два лавровых дерева в горшках по обе стороны от входа. Внезапно Камелия испугалась и чуть не убежала. Шестое чувство подсказывало ей, что тут ей будут не рады, но, несмотря на это, она открыла ворота и подошла к двери.

Звонок эхом раздался по всему дому. В коридоре зажегся свет, а потом послышалось шарканье ног — кто-то шел открывать.

Дверь открыл маленький сморщенный старичок в черном костюме. Он осмотрел Камелию с головы до ног.

— Да?

— Вы Маелз? — проговорила она. — Простите, я не знаю вашу фамилию.

Он сморщился от неприязни.

— Это лондонская резиденция сэра Маелза Гамильтона.

Камелия с изумлением смотрела на старика. Даже в самых смелых видениях она никогда не думала, что письмо пришло от титулованной особы. Этот старик, который смотрел на нее с таким презрением, наверное, был дворецким или слугой. Теперь она поняла, что допустила ошибку. Ей надо было хорошенько подготовиться, прежде чем приходить сюда.

— Я не… — Камелия внезапно замолчала, судорожно пытаясь подобрать правильные слова, чтобы представиться. — Я прошу прощения за то, что пришла без предупреждения, но я только что вернулась из Европы. Мне надо поговорить с сэром Маелзом. Могу ли я его увидеть?

— На данный момент сэр Маелз отсутствует, — коротко ответил слуга. — Если вы хотите оставить свою визитку, я с удовольствием ее передам, как только он вернется.

Камелии захотелось повернуться и убежать.

— У меня нет визитной карточки, — слабым голосом ответила она. — Мое имя Камелия Нортон. Я знаю, что сэр Маелз был хорошим другом моего отца. Я нашла его письмо после смерти матери и хотела бы с ним познакомиться.

Мужчина на секунду отвернулся, взял небольшой листик со столика у двери и передал его Камелии. Выражение его лица оставалось невозмутимым.

— Напишите свое имя и адрес, — сказал он.

Камелия оторопела.

— На данный момент у меня нет постоянного адреса, — произнесла она, запинаясь. — Я приехала в Лондон и сейчас ищу новую работу. Я оставлю только свое имя и, возможно, напишу сэру Маелзу позже.

Камелия написала свое имя и вернула листочек.

— Простите, что побеспокоила вас, — она попыталась улыбнуться, но на самом деле готова была расплакаться. — Спокойной ночи.

В Испании и Франции Камелия спала на улице, но там было тепло и рядом всегда были люди. Но сейчас у нее не оставалось другого выхода. Она бродила по улицам до часу ночи, а потом пошла в Холланд-парк и легла под кустом, положив рюкзак под голову.

Камелия была голодна, очень замерзла и не могла уснуть. Она страдала из-за своего глупого решения зайти к сэру Маелзу Гамильтону. Что он подумает, когда вернется домой и узнает, что она заходила к нему с рюкзаком за спиной? Да, этот вариант она провалила. Камелия решила никогда не встречаться с этим человеком.

Ночь была долгой. Иногда она слышала странный шелест в кустах, отчего по спине бежали мурашки. Холод пробирал до самых костей, а Камелия лежала и обдумывала план действий на завтра.

Она решила обзвонить рестораны и отели Вест-Энда, чтобы устроиться на какую-нибудь работу. Но ей все равно будет негде ночевать. Потом, чуть не всхлипывая от отчаяния, она вспомнила, как Пит Холт на Ибице рассказывал о базе отдыха «Бутлинс» в Богнор-Риджис. Он проводил там генеральную уборку в конце летнего сезона и говорил, что условия на базе суровые. Но, тем не менее, он заработал достаточно денег, чтобы попасть на Ибицу, причем его кормили и у него была крыша над головой.

С первыми лучами солнца Камелия встала и пошла прочь из парка, опасаясь, что гуляющие с собаками люди могут увидеть ее и вызвать полицию. Шагая по пустынной Кенингстон-Хай-стрит, она все еще думала о «Бутлинс».

Ей хотелось уехать из Лондона, где люди были такими злыми и недоверчивыми. Даже если случится худшее и ее не примут на работу в «Бутлинс», возможно, люди в организации социальной помощи будут там более сговорчивыми. В Богнор-Риджис были и другие преимущества. Этот город находился возле Литлгемптона, неподалеку от которого был гараж Джека Истона, и недалеко от Амберли, где жила тетя Лидия.

На Ибице Камелия очень много думала о детстве своей матери. Она знала, что ее эвакуировали во время войны в Сассекс. Бонни всегда говорила, что это был подарок судьбы, что тетя Лидия дала ей такие возможности, которые никогда не появились бы, живи она со своими родителями. Камелия размышляла о том, были ли ссоры Бонни с матерью обусловлены этой вынужденной разлукой. Было бы хорошо встретиться с Лидией и больше узнать о детстве матери.

Если бы только удалось устроиться на работу и продержаться до тех пор, пока Денис не вернется из Италии! Камелия навестила бы и Джека, и Лидию, а потом уже вернулась бы в Лондон.

Повинуясь инстинкту, она пошла по улицам Челси вместо того, чтобы идти прямо к реке и выйти на главную дорогу Саус Лондон. Сейчас она никого не знала в Челси, но этот район все равно притягивал ее, несмотря на печальные воспоминания.

На Окли-стрит она остановилась у ворот с номером 14 и заглянула в подвал. Ее переполняли противоречивые чувства — ностальгия по хорошим временам и глубокая скорбь. Люди, которые жили сейчас в их квартире, перекрасили дверь в темно-синий цвет и повесили на стену медное бра.

Через окно Камелия увидела мебельный гарнитур и стеклянный журнальный столик. Она улыбнулась, вспомнив, как Би мечтала о букете маргариток в белой солнечной комнате. Сейчас там не было никаких цветов, только бездушная дорогая мебель.

Повинуясь инстинкту самосохранения, Камелия поспешила в сторону Альберт-Бридж. Ей надо было найти ночлег на сегодня. Если она хотя бы еще одну ночь проведет на улице, то это станет заметно. Тогда никто не возьмет ее даже на самую тяжелую работу.

У ворот базы отдыха «Бутлинс» Камелия оказалась только в шесть часов вечера. В начале пути ей везло. Один водитель грузовика подбросил ее сначала до Батерси, потом до Гилфорда, а потом завез в Милфорд и посоветовал голосовать на трасе А286, откуда ее довезли до Чичестера. Но там удача отвернулась от нее, и Камелии пришлось пройти пешком до самого Богнор-Риджиса. От голода у нее кружилась голова, и было так холодно, что от отчаяния она хотела просить помощи у полиции.

Но все-таки она дошла. Подойдя к будке охранника, Камелия была полна решимости получить работу, даже если ей придется за это лечь костьми или переспать с самим дьяволом.

Раньше Камелия никогда не видела базу отдыха «Бутлинс». Ребенком она слышала, как люди рассказывали о ней. Тогда она думала, что это райское место. Она должна радоваться, что наконец побывает на одной из баз. Но Камелия слишком устала, проголодалась и замерзла, чтобы оценить все увиденное. Справа от нее находился смешной паром, украшенный огнями. Когда заиграла музыка Рекс «Надень это», которую Камелия постоянно слушала на Ибице, она поняла, что это счастливый знак.

— Я хочу устроиться на работу, — сказала она твердо, улыбаясь охраннику и спрятав рюкзак. — Я знаю, что вам нужны люди для генеральной уборки.

Охранник в зеленой униформе с золотыми эполетами напоминал бывшего военного. Это был дородный мужчина с усами. У Камелии было особое отношение к усатым мужчинам, которое основывалось на ее жизненном опыте, начиная с отца. Она считала, что усы носили только добрые и мягкие мужчины. Усы были нужны им для того, чтобы казаться грозными.

— Я впервые об этом слышу, — удивился охранник, но его голос был добродушным. — Я уверен, что у нас достаточно рабочей силы.

Камелия была в отчаянии, и он это заметил.

— Но я приехала из самого Лондона, — воскликнула она, хватаясь за окошко будки. — Мне сказали, что в это время года вам всегда нужны люди.

Мужчина знаком попросил Камелию подождать.

— Я свяжусь с персоналом и узнаю насчет тебя, — произнес он.

Камелия подумала, что надо надавить на чувства этого мужчины. Его рука была недалеко от окна, и она положила на нее свою руку.

— Пожалуйста, воспользуйтесь своим влиянием, — стала упрашивать она, заглядывая ему прямо в глаза. — Мне очень нужна работа, правда, я готова работать за троих.

Джон Анвин был не из доверчивых. В «Бутлинс» каждый день приходили люди, которые хотели поплавать в бассейне, крали сумочки и другие вещи. Но что-то в загорелом лице этой девушки ему понравилось. Она выглядела уставшей, и на ней не было пальто, хотя было уже прохладно. Но лицо у нее было добрым и оно показалось Джону честным.

— Это может быть только временная работа, — ответил он. — Ты же знаешь об этом, правда?

— Мне нужна работа на две-три недели, — сказала Камелия и, не сдержав слез, рассказала о том, как она потеряла деньги. — Я в отчаянии, — закончила она.

— Хорошо, я посмотрю, что можно будет сделать, — ответил он резко, но Камелия знала, что он уже на ее стороне.

Она терпеливо ждала в сторонке, пока он говорил с кем-то по телефону.

Положив трубку, он улыбнулся.

— Похоже, тебе повезло, — проговорил он. — Им не помешает еще одна пара рук, но не влезай ни во что, иначе мне из-за тебя влетит.

Камелия его чуть не расцеловала.

Через два часа Камелия лежала на кровати в комнате для прислуги и слушала, как Джанис, ее соседка по комнате, рассказывает о том, как ужасно работать в «Бутлинс».

Джанис была невысокой девушкой восемнадцати лет с рыжими волосами и в очках с толстыми линзами. Она все еще была в униформе — нейлоновом полосатом халате, на запястьях у нее остались темные следы, как будто она весь день провозилась в грязной воде. Не докурив одну сигарету, она уже начинала следующую. Даже на ее лице были желтые пятна, как будто в него въелся никотин.

— Надсмотрщица миссис Виллоус — дракон. Мы должны драить каждый сантиметр комнат, она не дает нам спуску. На следующей неделе мы будем драить кухни и столовые. Если бы не премия, я уехала бы хоть сейчас.

Камелии было не важно, насколько тяжелой будет работа. Она заполнила анкету, ей рассказали о ее обязанностях и правилах компании, после чего отвели в кафетерий, где она съела самую большую в своей жизни порцию картошки с рыбой, запеканку с изюмом и заварным кремом и выпила несколько чашек чая. Она поняла, что комнатки для служащих с деревянными стенами и тусклым освещением очень отличались от апартаментов, занимаемых отдыхающими, но сон там был прекрасный.

— Джанис, — засмеялась она, вытягиваясь на узкой железной кровати. — Я так рада здесь оказаться, что вытирала бы задницы людям, если бы меня попросили. Все, что мне нужно для полного счастья, — это горячая ванна и мягкая кровать.

— Через пару дней ты заговоришь по-другому, — мрачно ответила Джанис. Затем добродушно улыбнулась и протянула Камелии пачку сигарет. — Возьми, Мэл. Мне будет приятно с тобой жить, одной по ночам тут жутковато.

Джанис была права: работа оказалась адской. Миссис Виллоус, надсмотрщица-экономка, была тираном в юбке. Ничего не ускользало от ее орлиного взора — ни пятнышко на окне, ни жевательная резинка, приклеенная к стулу. Домики, в которых Джанис, Камелии и другим девчонкам надо было убирать, освободились еще в прошлую субботу. Простыни и шторы отправляли в прачечную, матрасы относили в кладовую, мебель выносили на улицу, чтобы продезинфицировать, а стены и пол тщательно вычищали. Потом все заносили обратно. В первый день Камелия не поняла, насколько большой была эта база отдыха. Очень скоро она перестала думать, что попала в рай.

В какой бы части базы они ни находились, им всегда было слышно, как миссис Виллоус отчитывала какую-нибудь несчастную за то, что та недостаточно тщательно убрала домик. В первое же утро Камелия увидела, как надсмотрщица тащила какую-то девушку за ухо в комнату. Можно было подумать, что она закует несчастную в кандалы.

На второй день работы руки Камелии покраснели и покрылись мозолями, спина болела, а вместо крови у нее по жилам, казалось, текла жидкость для мытья. Камелии приходилось носить бесформенный нейлоновый халат, в котором от нее пахло потом. Но в работе были и приятные моменты. Девушки, с которыми работала Камелия, были совершенно разными. Жизнь окольными путями свела их в одном месте, и они приветливо встретили новенькую.

Летний сезон почти закончился. Среди отдыхающих на базе остались только престарелые пары и семьи с детьми до пяти лет — они отдыхали по договорной цене. Работники находились в возбужденном состоянии из-за физического истощения и предвкушения хорошего вознаграждения, которое они должны были получить после двух недель работы. Джанис жаловалась на то, что развлечения были не такими интересными, как в разгар сезона, а еда стала невкусной. Но Камелии нравилось и то, и другое. В определенные часы, днем, она могла поплавать в закрытом бассейне, покататься на роликах и посмотреть вечером кабаре-шоу. Иногда, когда миссис Виллоус куда-то уходила, Джанис и другие девчонки сплетничали о солдатах.

Во вторник, когда у Камелии был выходной, она решила отправиться на поиски Джека Истока и тети Лидии. В субботу ей выдали зарплату, и теперь она спокойно могла купить себе дешевый билет на поезд до Литлгемптона.

Папка со старыми письмами лежала в квартире у Денис. Камелии оставалось надеяться только на свою память. Номер гаража, в котором жил Джек, она не помнила, но была уверена, что стоит ей посмотреть на карту города, и он сразу всплывет в ее памяти.

Когда Камелия вышла на станции Литлгемптон, то подумала, что у нее дежа вю. Она могла только предположить, что уже была здесь с матерью и отцом. На улице висела большая карта города. Пробежав по ней глазами, Камелия остановилась на названии Терминус-роуд. К своему удовольствию, она заметила, что стоит на этой дороге.

Сразу через улицу, напротив станции, стоял гараж, но на нем не было надписи. Это было ветхое сооружение из дерева, крытое ржавым железом. Гараж выглядел неприметно на фоне маленьких магазинчиков. Внутри Камелия увидела мужчину в маске, который красил машину, и подошла к нему.

— Простите, — сказала она громко, чтобы он услышал.

Мужчина прекратил работу, обернулся и поднял маску с лица. Он был примерно такого же возраста, как и Камелия, и у него было темное загорелое лицо.

— Вы можете мне сказать, кто владелец этого гаража? — спросила она.

Парень изучающе на нее посмотрел.

— Мистера Стэна Велса, — ответил он. — А зачем вам это?

— Я думала, что это гараж Джека Истона, — объяснила Камелия. — Я его ищу.

— Хотите купить новую машинку? — Он осмотрел ее с ног до головы своими темными глазами и задержал взгляд на ее груди.

— О нет, — проговорила она быстро. — Мне нужен сам мистер Истон.

— Когда-то он на самом деле был владельцем этого гаража, только это было очень давно!

У Камелии опустилось сердце.

— А вы знаете, где он сейчас? — спросила она. — У него есть другой гараж?

Мужчина с удивлением посмотрел на нее.

— У него уже не гараж, — ответил он, улыбаясь и обнажая ряд удивительно белых зубов. — Сейчас у него шикарный автомобильный магазин. Он находится на Арундел-роуд. Тут недалеко.

Арундел-роуд начиналась сразу за поворотом, но, прошагав пятнадцать минут от центра, Камелия пожалела, что не уточнила, что значит это «недалеко».

Но, как только она подошла к знаку «Вик» и увидела выставочные залы, смелость покинула ее. Не было ни пятен от бензина, ни грязных смотровых ям, ни работников в комбинезонах. Это было двухэтажное здание с пластиковыми окнами, а комната осмотра была такой солнечной, словно она сделана из стекла. На подъемниках стояли сверкающие «Мерседесы». Снаружи были такие же сверкающие подержанные автомобили. Светящийся голубой знак гласил: «Машины Джека Истона».

От испуга ладони Камелии стали влажными, а сердце застучало с бешеной скоростью. Хотя она знала, что отлично выглядит благодаря загару и выгоревшим на солнце волосам, но все же сомневалась, что джинсы — подходящая одежда для такого места. Возможно, Джек Истон не захочет говорить о прошлом. А может, он вспомнит неприятные моменты и захлопнет дверь перед ее носом.

Сначала Камелия прошла мимо, собираясь с духом. Внутри она заметила двоих мужчин — типичных торговцев машинами. Они были в строгих костюмах и хорошо начищенных туфлях, обоим было чуть больше тридцати. Ни один из них не мог быть Джеком, Остановившись там, где бы никто ее не увидел, Камелия посмотрелась в маленькое зеркало, поправила волосы и подкрасила губы. Затем, глубоко вдохнув, она направилась прямо к двери и вошла внутрь.

— Доброе утро, мадам, — бросился к ней один из мужчин. — Я могу вам чем-нибудь помочь?

— Я хотела бы поговорить с мистером Истоном, если это возможно, — ответила Камелия, выдавив из себя улыбку. — Могу я его увидеть?

Мужчина с подозрением посмотрел на нее.

— Мистер Истон никого не принимает без записи. — Он посмотрел вниз, на джинсы и кроссовки Камелии. — Вы что-то продаете?

Камелия изо всех сил старалась обезоружить этого мужчину.

— Я что, похожа на торговку? — засмеялась она. — Я только что приехала, чтобы увидеться с ним. Я дочь его давней подруги.

— Скажите мне ваше имя, и я посмотрю, свободен ли он, — ответил мужчина. Его коллега тоже подошел, чтобы узнать, что происходит.

— Это может испортить сюрприз, — поспешила возразить Камелия. — Не могли бы вы просто пропустить меня, чтобы это было для него неожиданностью.

Камелия видела лестницу сквозь стеклянную дверь за машинами и догадалась, что кабинет мистера Истона был наверху.

— Мистер Истон не любит сюрпризов, — решительно ответил первый мужчина. — А также не любит, когда его прерывают.

— Да ладно вам, — подбодрила она их. Пока они решали, что делать, Камелия придумывала, что бы им такое сказать, если они откажутся ее пропустить. Она не хотела представляться. Джек Истон скорее всего откажется с ней говорить. Назваться вымышленным именем — тоже не выход. Если к нему так трудно пробиться, то вряд ли он клюнет на незнакомое имя. — Послушайте, я могу сказать ему, что проскользнула мимо вас, пока вы обслуживали клиента.

Мужчины переглянулись. Казалось, удача сама протягивала руку Камелии. Двери салона открылись, и вошла пара, которая походила на потенциальных владельцев «Мерседеса».

— Вы меня не видели, — милым голосом проговорила Камелия и, прежде чем мужчины успели возразить, открыла стеклянные двери и стала подниматься по лестнице.

Страх охватил Камелию, когда она стояла в коридоре у двери с табличкой «Директор Джек Истон». Соседняя дверь дальше по коридору была открыта, оттуда доносились женские голоса и стук печатной машинки. Это будет так унизительно, если ее выгонят.

Но, взяв себя в руки, Камелия постучала в дверь.

— Входите, — послышался низкий голос.

Внешность Джека поразила ее. У него были жесткие рыжие волосы и черты лица, как у бандита. Если бы он был в рабочей одежде и Камелия говорила бы с ним, пока он обслуживал машину, она чувствовала бы себя увереннее. Но сейчас на мистере Истоне была белоснежная рубашка и галстук, он сидел за широким офисным столом. Камелия сразу поняла, что такой необразованный человек, как он, к тому же с таким отталкивающим видом, должен быть таким же грубым и непробиваемым, как и его внешность, чтобы достичь такого успеха.

— Простите, что беспокою вас, — проговорила она вполголоса. — Пожалуйста, не сердитесь, что я пришла без предупреждения, но мне надо было с вами увидеться.

— Вы из школы? — спросил Джек, поднимаясь на ноги. — Аманда опять что-то натворила?

Он был ненамного выше Камелии, коренастый и мускулистый. Он говорил с акцентом.

— Нет, я не из школы, — сказала Мэл, входя и закрывая дверь. — Понимаете, я Камелия Нортон.

Последовала неловкая пауза. Джек даже рот открыл от удивления.

— Я дочь Бонни, — продолжала Камелия, подходя ближе. — Я знаю, что когда-то вы были другом моей матери. Я надеялась, что вы сможете пролить свет на некоторые события. Дело в том, что несколько лет назад мама умерла.

— Бонни умерла? — спросил он удивленно, раскрыв глаза. Они были янтарно-карими и очень выразительными для такого крепкого на вид парня. — Да, мы дружили, когда были детьми, — добавил Джек и замолчал, задумавшись над тем, как продолжить. — Нас обоих эвакуировали сюда из Лондона во время войны. Но я уже несколько лет с ней не общался.

Мистер Истон выглядел спокойным. Но когда он пригласил Камелию сесть и предложил ей виски, она подумала, что он поступает так, потому что потрясен, а не проявляет настоящую гостеприимность.

Она с благодарностью выпила виски, чтобы успокоиться, а затем начала рассказывать о смерти Бонни.

Джек прервал ее, когда она упомянула о реке.

— Утонула? Бонни боялась воды, даже близко к ней не подходила.

Кому-нибудь другому это замечание показалось бы слишком резким, но для Камелии оно послужило объяснением того, насколько Бонни была ему близка. Камелия отреагировала так же, когда Берт Саймондз рассказал ей о смерти матери.

— В свидетельстве о смерти написано, что она погибла в результате несчастного случая, — объяснила Камелия. — Полиция решила, что это самоубийство. Но я никогда в это не верила.

Джек покачал головой.

— Бонни до смерти боялась воды. Однажды в Амберли она упала в реку и чуть не утонула. После этого мы и стали друзьями — это я ее спас.

Камелия улыбнулась.

— Почему ты улыбаешься? — бесцеремонно спросил Джек.

— Потому что мама много раз рассказывала мне эту историю. Она говорила о вас как о герое. Мне очень приятно узнать, что это правда, и я счастлива с вами познакомиться. Мама, к сожалению, мало рассказывала мне о том, как она жила, когда меня еще не было на свете. Понимаете, для меня это все равно что заполнить наконец пустой лист.

Джек снова на нее уставился. Камелия начала нервничать. Она не могла понять, о чем он думает. Но, по всей видимости, он не читал о Камелии в газетах, иначе уже сказал бы об этом. С ее души упал камень. Возможно, ее страхи о том, что люди запомнят ее имя, были беспочвенными.

— Прошу прощения, у меня в голове все перепуталось, — наконец произнес Джек. Он провел рукой по волосам и облизнул губы. — Я должен был сказать, что сожалею о смерти Бонни. Ты, наверное, думаешь, что я грубиян.

— Я пришла сюда не за соболезнованиями. И я вовсе не думаю, что вы грубый, — спокойно ответила Камелия. — Я здесь потому, что сразу после смерти матери нашла пачку писем. Тогда мне было пятнадцать лет, и я была в шоке. Я сохранила их и решила не отдавать полиции, потому что все, что я там обнаружила, меня расстроило.

Джек стиснул зубы, его взгляд помрачнел, когда он услышал слова Камелии.

— Полагаю, ты хочешь сказать, что некоторые письма были от меня? — Его голос внезапно стал жестким. — Я надеюсь, что ты здесь не для того, чтобы меня шантажировать?

— Вот сейчас вы действительно грубите, — сказала Камелия. — Возможно, моя мать и была склонна к шантажу, но у меня и в мыслях такого не было. Поэтому будьте так добры, позвольте мне закончить!

Истон выслушал ее, не перебивая.

— Когда я нашла эти письма, то была совсем еще ребенком. Смерть матери была для меня большим горем. Но еще хуже мне стало, когда я узнала, что Джон не мой отец. Я обожала его, считала его самым лучшим отцом на свете. Он был единственным близким человеком, которым я гордилась. Поэтому я очень долго ненавидела мать за такой жестокий поступок по отношению ко мне. Но сейчас все позади. Я просто хочу знать правду. Скажите мне, мистер Истон, только между нами. Может ли быть так, что вы мой отец?

Джек Истон сглотнул. Он был не из робкого десятка. Детство, проведенное в трущобах Саус Лондона, закалило его. В молодости ему приходилось тяжело работать и обдумывать каждый шаг, чтобы достичь успеха. Бонни была единственным человеком, из-за которого Джек полностью терял контроль над собой, и он ненавидел себя за это. Она так часто его использовала. И вот сейчас она пыталась досадить ему из могилы.

Но у этой девушки не было ничего общего с Бонни. Ее нельзя было назвать «шикарной». Камелия не была блондинкой, глаза ее не были голубыми. Джек заметил, что она не унаследовала хитрость матери.

Он встал, обошел стол, взял Камелию за руки и подвел ее к зеркалу.

— Посмотри, — проговорил он, став рядом с ней, чтобы можно было сравнить их лица. — Могу ли я быть отцом такого милого создания, как ты?

Было что-то смешное в том, чтобы сравнивать их лица. У Камелии было загорелое лицо овальной формы, идеально прямой нос и миндалевидные глаза. А Джек был рыжеволосым, со светлыми глазами и курносым носом. Они были абсолютно не похожи. Камелия невольно улыбнулась.

— У моей жены волосы такого же цвета, как и у тебя, — добавил он, заводя разговор о семье. — Но у всех моих троих детей волосы рыжие. Они все невысокие и коренастые, и хотя у Аманды глаза карие, они круглые, совсем не такие, как у тебя. Неужели ты на самом деле думаешь, что Бонни и я могли произвести на свет такого темноволосого ребенка, как ты? — Истон замолчал и глубоко вздохнул. — Камелия, ты дочь Джона Нортона, и не думай иначе.

— Тогда почему мама сказала такое? Вы, должно быть, виделись с ней, примерно в день моего зачатия?

Джек некоторое время колебался. Он не хотел признаваться ни в чем, за что мог бы понести ответственность, но он также чувствовал, что ничего, кроме правды, не удовлетворит эту девушку.

— У нас с Бонни была только одна ночь, — признался он. — Но ради моей семьи прошу тебя хранить это в секрете. Бонни вернулась в Сассекс в мае, чтобы обсудить с тетей Лидией приготовления к свадьбе. Я отвез ее обратно в Лондон, потому что она опоздала на поезд. Ситуация вышла из-под контроля.

— В мае? — повторила Камелия.

— Да, в мае, когда Джинни гостила у матери. — Джек с опаской посмотрел на Камелию.

Камелия быстро подсчитала в уме. Бонни всегда говорила, что у нее были преждевременные роды. После смерти матери Камелия узнала, что ее родители поженились в начале июня. Следовательно, заявление Бонни о преждевременных родах было придумано только для того, чтобы пустить пыль в глаза другим людям. Бонни хотела, чтобы никто не догадался о том, что она забеременела до свадьбы. Она могла зачать ребенка за месяц до свадьбы. Но, возможно, это произошло и за два месяца. Камелия догадывалась, что Бонни уже была беременной во время последней встречи с Джеком.

— Я не понимаю, зачем женщине, которая вот-вот собиралась выйти замуж, совершать такое? — Камелия серьезно посмотрела на Джека. — Может, она поняла, что на самом деле любила только вас?

— Я знаю, почему я позволил себе это, — тихо произнес он, немного покраснев. — Но что касается мотивов Бонни, я не могу ничего сказать. Я думаю, что она знала, что беременна, поэтому так торопилась со свадьбой. Ты должна кое-что понять о своей матери, Камелия. Бонни была очень коварной, она любила держать мужчин в кулаке. В ту ночь она опутала меня своей шелковой паутиной, а для чего, я и сам не знаю. Возможно, так она прощалась со всеми своими любовниками примерно в одно и то же время.

Камелия видела боль в его глазах. Она догадывалась, что эта последняя ночь любви принесла ему чувство вины и сожаления на долгие годы.

— Ни на одном из ваших писем нет даты, — продолжала Камелия осторожно. — Вы можете вспомнить, в каком году Бонни сообщила в письме о том, что хочет с вами увидеться?

Джек снова сел за стол. Он нахмурился, как будто что-то вспоминал.

— Это были летние каникулы. Эприл, моя старшая дочь, должна была пойти в школу. Скорее всего, это было в 1954 году. Я запаниковал, когда получил первое письмо. Я подумал, что Бонни может появиться у гаража в любую минуту, а со мной там очень часто бывала Эприл.

— Снова 1954, — задумчиво произнесла Камелия. — Как бы мне хотелось знать, что случилось с мамой в то лето. Вы простили ее после того, как умер Джон? Может быть, она извинилась?

Джек рассмеялся грудным мягким смехом.

— Бонни! Извиниться! Она никогда ни за что не извинялась. Она просто больше не писала и не приезжала, и слава Богу. А что касается меня, я просто не мог не написать ей после смерти твоего отца! Мы же были старыми друзьями.

Камелия чувствовала, что Джек устал от вопросов о личной жизни. Она решила расспросить его о другом, пока ему не надоел этот разговор и он не попросил ее уйти.

— Вы что-нибудь знаете о сэре Маелзе Гамильтоне? — спросила она.

Джек пожал плечами и скорчил гримасу.

— Не очень много. Он был среди гостей на свадьбе твоих родителей, думаю, он был старым другом Джона.

— А Магнус Осборн? Что вы о нем знаете?

Джек снова пожал плечами.

— Никогда о нем не слышал, — сказал он, и Камелия поняла, что он говорит правду. — Бонни не называла мне имена своих любовников.

— Была еще какая-то женщина, которая подписалась «X», — продолжала Камелия. — Вы что-нибудь о ней знаете?

Джек нахмурился.

— Я не могу припомнить никого, чье имя начиналось на букву «X». У Бонни была подруга, которую звали Элли, она тоже танцовщица. Но я никогда с ней не встречался. Она была подружкой невесты у Бонни на свадьбе.

Камелия не торопилась задавать вопросы. Она подумала о том, что видела все фотографии своих родителей, но на снимках не было подружки невесты.

Они еще немного поговорили. Джек рассказал о том, какой была Бонни в детстве, как весело им было вместе, вспомнил о танцевальных конкурсах. Он сказал, что Бонни разбила ему сердце, заявив, что между ними все кончено. Это случилось как раз тогда, когда он вернулся из армии. Джек издалека наблюдал за карьерой Бонни, а потом женился на Джинни.

— Как бы мне хотелось узнать, почему она берегла ваши письма, — с недоумением произнесла Камелия. — Я могла бы понять, если бы она берегла старые любовные письма, открытки, полученные на день рождения, и тому подобное. Но зачем она выбросила все письма, за исключением самых неприятных?

— Твоя мать была непредсказуемой. — Джек печально улыбнулся. — Логика была ее слабым местом. Бонни не гналась за истиной.

Камелия не хотела упоминать о долгах, в которые влезла ее мать в последние годы своей жизни, но она чувствовала, что обязана сказать правду. Она рассказала, как после смерти Джона Бонни прокутила семейные деньги, как они потеряли дом, о пьяных мужиках.

Разговаривая с Камелией, Джек был поражен ее способности сопереживать и умению разбираться в людях. Только когда Истон стал расспрашивать о том, что она делала и где жила, он понял, что недавно они оба пережили душевную травму. Девушка явно не хотела рассказывать, как она жила после смерти матери, а свою теперешнюю работу в лагере называла временной. Камелия мягко перешла к расспросам о Лидии.

Джек был шокирован тем, что Камелия не знала, какую роль Лидия Винтер сыграла в жизни Бонни. Лидия была для нее гораздо больше, чем приемная мать во время эвакуации. Эта женщина любила Бонни и заботилась о ней, как о собственном ребенке. Благодаря Лидии, во время войны Бонни не пришлось тяжело работать. Бонни переняла у Лидии все: восторженность, уверенность в себе, ораторское мастерство и выдержку. Все это она затем использовала, чтобы загонять богатых мужчин в ловушку.

— Лидия умерла, милая. — Голос Джека взволнованно дрогнул. Он любил Лидию так же, как и своих приемных родителей — Берта и Берилл Бейкер. — Она умерла от рака в 1961 году.

— Мама никогда не говорила об этом, — сказала Камелия, напрягая память. — Я не помню, чтобы она ездила на похороны.

— Это я позаботился о том, чтобы она ничего не узнала. — Лицо Джека исказилось, как будто воспоминания приносили ему боль. — Ты должна признать, Камелия, что иногда твоя мать была алчной, эгоистичной и жестокой сучкой. Лидия была больна два года. Бонни об этом знала, но ни разу не приехала ее проведать, даже не позвонила и не написала. Однажды Лидия поехала в Рай, перед тем как окончательно слечь. Они с Бонни тогда очень сильно поссорились. Когда Лидия вернулась, то позвала меня и обо всем рассказала. Ее сердце было разбито. Она любила твою мать, как родную дочь, а тебя считала своей внучкой. Через несколько недель Лидия умерла, и я решил не сообщать об этом Бонни. Я не хотел, чтобы она примчалась в Амберли — вся такая шикарная, в черном платье. Я не хотел, чтобы она играла роль скорбящей дочери, этим она только всех расстроила бы.

— Я не виню вас, — тихо произнесла Камелия. После того как Истон рассказал об отношениях между Лидией и Бонни, о своей любви к пожилой женщине, его решение было понятно. — Я просто очень хотела бы встретиться с Лидией и поговорить с ней.

Джек посмотрел в грустное милое лицо напротив и почувствовал прилив отцовской нежности. Казалось, она разбередила душевные раны, которые нанесла ему Бонни.

— Можно дать тебе совет? Я ведь тебе почти как дядя, — сказал Джек. Лицо его горело от нахлынувших эмоций.

Камелия кивнула.

— Забудь свою мать, детство, забудь обо всем, — сказал он нежно. — Думай о завтрашнем дне, люби и не вспоминай о прошлом. Я так любил Бонни, помоги же мне! Было время, когда я ради нее был готов пойти босиком на край света. Но это уже в прошлом. Даже мертвая, она манипулирует нами, словно марионетками. Не позволяй ей этого делать, Камелия. Подумай о себе.

— Можно мне прийти к вам еще, перед отъездом из Сассекса? — спросила Камелия. Она еще так много хотела узнать.

— Нет, милая. — Джек покачал головой, при этом глаза его стали грустными. — Не потому, что я не хочу тебя видеть. Это только ради Джинни и детей. Моя старшая, Эприл, немного старше тебя. Аманде четырнадцать, она настоящая егоза. Я был таким же в ее возрасте. Маленькой Лидии восемь. Я не хочу, чтобы они стали жертвами сплетен.

— Конечно, я понимаю. Мы могли бы встретиться за пределами Литлгемптона?

Джек печально улыбнулся. Камелия совсем не походила на свою мать — ни внешностью, ни характером. Но он вспомнил, как то же самое в 1949 году предложила ему Бонни. Камелия приехала только из-за той ночи, из-за той слабости, которую он себе позволил. Он несколько лет уже живет с чувством вины. И он не хотел повторять собственные ошибки.

— Люди здесь так любят сплетничать, — сказал он мягко. — Некоторые до сих пор вспоминают Бонни. Если они узнают, что ее дочь была здесь и говорила со мной, то быстренько сочинят историю.

Камелия встала.

— Мне пора. — Она хотела улыбнуться, но ее губы задрожали. — Спасибо, что уделили мне время, Джек.

На лице Джека отразилась грусть, которая терзала его изнутри, все неоправданные ожидания и разбитые мечты.

— Береги себя, — проговорил он, крепко обнимая Камелию. Затем он достал из кармана тридцать фунтов и протянул ей.

— Не думай, что я решил от тебя откупиться. Просто я хочу хоть немного облегчить твою жизнь, так же я поступил бы с дочерью. Обещай, что будешь писать мне и сообщать, как у тебя дела и где ты.

Джек смотрел из окна своего кабинета, как Камелия шла к станции. Высокая стройная девушка с блестящими волосами, разбросанными по плечам. Если бы Лидия была жива, она удивилась бы, узнав, что ее любимица — смешная маленькая девочка — стала красивой женщиной.

Он жалел, что не сказал Камелии ничего, что могло бы облегчить ее грусть. Он мечтал о многом. О том, чтобы они с Бонни любили друг друга. О том, чтобы Лидия никогда не рассказала ему, как во время своего последнего визита в Рай она увидела пьяную полуголую Бонни, развлекавшую двух мужиков, пока Камелия была в школе. Джек хотел быть искренним с Камелией до конца и сказать, что именно из-за того дня Лидия оставила им с Джинни Биар Банк — ее красивый дом в Амберли.

Истон тяжело вздохнул и налил себе большой стакан виски. Зал в подвале, где когда-то репетировала Бонни, стал теперь комнатой для игр. Джинни ухаживала за прекрасным садом с такой же нежностью, как и Лидия. Иногда Джек смотрел на большой диван в гостиной и вспоминал, как впервые занимался любовью с пятнадцатилетней Бонни.

Лидия хотела, чтобы они с Джинни были счастливы в этом доме, чтобы их дети пользовались всеми благами, которые были у нее, и чтобы Джек смог открыть салон, о котором так мечтал. Она всегда заботилась о нем так же, как и о Бонни. Именно Лидия впервые рассказала ему о машинах, когда он, худой, маленький бродяга, в 1939 году приехал из Лондона. Во время войны она старалась привить ему хорошие манеры, утешала, когда Бонни его отвергла, поддерживала и помогала ему в первые тяжелые годы, когда он только-только открыл свой гараж.

Но больше всего Джеку хотелось сказать Камелии, что Лидия оставила ей несколько тысяч фунтов, которые лежали в банке. Но Лидия сказала Джону и адвокатам, чтобы они передали эту сумму Камелии, когда ей исполнится двадцать пять лет, при условии, что девочка не станет такой же, как ее мать. Он жалел, что не сказал об этом Камелии, хотя бы для того, чтобы доказать: до последнего дня Лидия считала ее своей внучкой. Но тогда он нарушил бы свое обещание. Джек надеялся, что Камелия будет ему писать. Иначе найти ее будет сложно.

Через две недели после визита к Джеку Камелия навсегда уехала с базы отдыха. Работа была ужасной, а плата еще хуже. Денис все еще не вернулась из Италии, но у Камелии появился новый план, и он был намного интереснее решения вернуться в Лондон и найти работу. Она собралась ехать в Бат, чтобы встретиться с Магнусом Осборном и покончить с прошлым раз и навсегда.

Деньги Джека Камелия отложила на черный день. Она решила ехать автостопом, чтобы не тратить деньги на проезд. Она обзавелась длинным серым плащом, двумя толстыми свитерами и парой теплых ботинок. Будь одежда более яркой, Камелия была бы полностью счастлива.

Пару дней у нее болело горло. Когда она ложилась спать, у нее ныло все тело и она вся дрожала. А утром стало еще хуже.

Машина остановилась почти сразу, как только Камелия вышла из ворот лагеря. Днем она была уже за Зализбури и ловила четвертую машину. Ей надо было попасть в Бат к трем или четырем часам дня. Но после того как она почти милю прошла под дождем и при этом никто не обратил на нее внимания и не остановился, Камелия заподозрила, что удача от нее отвернулась.

Сейчас она почувствовала, что действительно заболела. Горло болело настолько сильно, что Камелия едва могла глотать. Она дрожала так, как будто на улице был сильный мороз. Через час ее плащ промок, а ботинки натерли ноги. Она зашла в сельский магазин, купила аспирин и пластырь и узнала, идет ли автобус на Бат.

— Только в пять тридцать, милая, — ответила приветливо с вилширским акцентом розовощекая женщина. — И я не знаю, ходит ли он в такое время года.

У Камелии не было другого выбора, как только идти дальше. Дождь лил как из ведра, ветер усиливался. Машины проносились мимо, обдавая ее водой. Примерно в половине шестого ее подобрал фермер на грузовике, полном свиней, но он ехал в Род — другой район Варминстера. Из-за грохота его старой машины, шума дождя и ненастроенного радио Камелия не сказала ему, что ей очень плохо. Она даже не смогла спросить, далеко ли до ближайшего мотеля.

Когда они приехали в Род, было совсем темно. Камелия высчитала, что до Бата осталось примерно пятнадцать миль. Она побрела дальше, уверенная в том, что никто не повезет ее дальше в такую темную жуткую ночь. Она надеялась, что скоро дойдет до мотеля.

Было страшно идти в темноте. Камелия отчаянно пыталась остановить мотоциклистов, каждый раз отступая в лужи, чтобы ее не сбили. Она не помнила, когда последний раз была так больна и когда ей было так холодно.

Камелия зашла в два паба, в которых выпила виски, но ни в одном из них не подавали ром. Идти стало невыносимо тяжело. Ветер шатал ее из стороны в сторону. Несколько раз проезжающие машины ей сигналили. Камелия расплакалась. У нее болели ноги, она промокла до нитки, грязные расклешенные джинсы хлопали ее по голеням.

Спускаясь с крутого подъема, Камелия увидела паб, который светился у подножия. Ей казалось, что слева она видит реку с мостом, но в такой темноте, под дождем и в таком болезненном состоянии ей было сложно что-нибудь различить.

Камелия собрала оставшиеся силы, желая во что бы то ни стало дойти до паба. Там должен быть хоть кто-то, кто сможет ей помочь. Она больше не волновалась из-за того, что не попадет в Бат. Она просто хотела лечь там, где тепло и сухо.

Как только Камелия открыла дверь, ее бросило в жар. Она сделала несколько шагов к бару. Тело горело так сильно, что она не могла сосредоточить взгляд. Камелия видела только яркий свет. Потом все поплыло перед глазами. Девушка почувствовала, как почва уходит у нее из-под ног.

— Она промокла, — услышала Камелия мужской голос, — промокла и промерзла до костей. Вызовите «скорую»!

Страх перед властями заставил ее открыть глаза.

— Со мной все в порядке, — вымолвила она. — Просто тут очень душно.

Камелия лежала на полу в окружении мужчин. Это были обычные деревенские парни с грубыми лицами, одетые в твидовые куртки.

— Ей нужен воздух, — сказал кто-то.

— Куда ты шла? — услышала она другой голос.

Камелия почувствовала, как кто-то поднял ее и усадил на стул.

— Я шла в «Окландз» — в отель, который находится в Бате, — проговорила она.

Она не хотела начинать поиски Бата прежде, чем найдет место для ночлега. Но слова сами слетели с губ.

— «Окландз», ага! Так ты почти пришла. — Мужчина, который помог ей встать, склонился над ней и дотронулся до ее лба. — Ты горишь, девочка. Тебе лучше пойти туда прямо сейчас.

Камелия не могла собраться с мыслями, голова шла кругом. Когда мужчина помог ей подняться на ноги, она была рада тому, что ей больше не надо решать, что делать дальше.

Двое парней помогли ей выйти на улицу. Она смутно помнила, как ее рюкзак закинули в кузов, накрыли пассажирское место, чтобы не намочить его ее мокрой одеждой, а затем втащили ее внутрь.

Холодный ветер привел Камелию в чувство. Машина ехала по крутой горе, по обе стороны от дороги росли густые кусты и деревья.

— Ты издалека? — спросил водитель. На нем были габардиновая куртка и кепка. Голос у него был резкий и очень грубый.

— Из Сассекса, — ответила Камелия, с трудом ворочая языком.

— Горло болит? — проговорил он сочувствующе. — Ты долго шла под дождем?

Она хотела ответить, но из уст вылетели только невнятные звуки. Она взялась за горло и посмотрела на мужчину беспомощным взглядом.

— Магнус вызовет тебе врача, — сказал водитель. — Ты хочешь устроиться там на работу?

Камелия кивнула. Она была уже не способна на большее. Но девушка приободрилась, когда машина повернула и остановилась, осветив деревянную доску с большой надписью: «Окландз». Вывеска была прикреплена к старой каменной стене над открытыми чугунными воротами.

Сердце Камелии замерло. Она думала, что «Окландз» — это большой дом, переделанный в отель. Но сейчас они ехали по густому лесу. Вдоль дороги росли старые высокие деревья, верхушки которых уходили в самое небо. Камелия еще не видела дом, но уже догадывалась, что это не был обычный отель, в котором останавливаются заурядные туристы. Такую грязнулю, как она, там вряд ли встретят с распростертыми объятиями.

— Магнус очень предусмотрительный человек, — говорил водитель. — Он купил это место, когда здесь были одни руины. Мы и не думали, что он сможет чего-нибудь добиться. Чего только стоит ухаживать за землей.

Когда машина выехала из тени деревьев, Камелия увидела освещенный прожекторами дом внушительных размеров, построенный в георгианском стиле. Ей захотелось очутиться где угодно, только не там.

Машина еще не остановилась, но Камелия уже решила, что ей нельзя называть свое имя. По крайней мере, не сегодня. Ей нужно время, чтобы все обдумать.

Навстречу ей вышла высокая брюнетка. Камелия уже еле держалась на ногах.

— Быстрее посадите ее в кресло, — закричал мужчина, поддерживая Камелию, — и позовите Магнуса.

Должно быть, она опять потеряла сознание. Следующее, что почувствовала Камелия, была сильная мужская рука, державшая ее голову. Мужчина задавал вопросы.

— Эта девушка сказала, кто она и почему сюда пришла? Я никого не ждал.

— Она из Сассекса, — ответил водитель. — Сказала, что хочет узнать насчет работы, но потом у нее пропал голос.

Камелия подождала минуту. Она не хотела показывать им, что пришла в себя. Справа от себя она слышала мужские голоса и стук стаканов.

— Полагаю, она шла целый день. Она промокла до костей и, наверное, ничего не ела. У нее лихорадка. Будем надеяться, что это не пневмония. Я оставлю ее на ночь и вызову врача, а ты возвращайся в паб.

Камелия пошевелилась и стала размахивать руками, давая понять, что ей сдавило горло.

— Она приходит в себя, — сказал незнакомец низким громким голосом. — Ну, девушка, вы можете сказать, кто вы такая?

Камелия выпрямилась, а он присел перед ней на корточки. Это было все равно что встретиться нос к носу со львом. На голове у него была грива светлых волос. Нос был широким, возле него пролегли две морщины. Брови были густыми, а проницательные глаза неопределенного цвета. Камелия ожидала увидеть мужчину с фотографии, который стоял рядом с Бонни и еще одной девушкой. Но незнакомец был слишком молод, он выглядел максимум на пятьдесят пять лет. Мужчина на снимке был галантным и изысканным, а этот был более суровым и грубым, как будто всю жизнь провел на улице. Инстинкт подсказывал Камелии, что его сложно обмануть.

— Мэл, — с трудом вымолвила она. — Амелия Корбет, — добавила она, подумав. Так звали одну девушку на Ибице, имя было очень похоже на ее собственное. — Я слышала, что вам нужен… — Голос пропал, и Камелия почти прошептала последние слова «работник на кухню». Это был не самый лучший ответ, но в тот момент она смогла придумать только это.

— Хорошо, Мэл. Не пытайся говорить, если тебе больно. — На этот раз его голос был более мягким. После этих слов водитель, который привез Камелию, попрощался и ушел. — Ты кивай или качай головой, — продолжал он. — Тебе больно?

Камелия покачала головой.

— Ты долго шла?

Камелия кивнула.

— Тогда давай снимем с тебя все эти мокрые вещи. Тебе надо принять горячую ванну.

Магнус отвел ее вниз, в подвал. Он завел ее в маленькую ванную, подал махровый халат и сказал, чтобы она снимала одежду.

— Тебе надо выпить чего-нибудь горячего и съесть суп перед тем, как искупаться, — сказал он. — Я не хочу, чтобы ты опять упала в обморок.

Камелия испытала огромное облегчение, сняв с себя мокрую одежду и завернувшись в теплый халат. Когда она вышла, Магнус возвращался по коридору с миской супа и чашкой чая на подносе.

Он усадил ее за маленький столик в прихожей. Камелия жадно выпила суп, не обращая внимания на больное горло. Магнус снова ушел, но она слышала, как он раскладывал что-то в комнате, которая находилась за ванной. Из кухни доносились голоса — мужской с французским акцентом и женский, но никто не вышел, чтобы посмотреть на нее.

— Я вызвал врача и наполнил ванну, — произнес Магнус. Он вернулся, когда Камелия уже доела суп. — Не закрывай дверь. Это на тот случай, если ты упадешь в обморок. Я буду здесь, если понадоблюсь.

Пока Камелия лежала в ванне, ее переполняло чувство огромной благодарности. Она была слишком больна, чтобы думать о завтрашнем дне, когда ей придется все объяснить. А сейчас Камелии было просто приятно наконец согреться. Но когда она выбралась из ванны, ее стошнило.

Это было ужасно. Рвота шла из носа и рта. Томатный суп вместе с виски еще больше расстроили желудок. Магнус быстро вбежал в ванную, когда Камелия нагнулась над унитазом, у нее даже не было времени прикрыться. Он поднял халат и накинул ей на плечи, убрал с ее лица мокрые волосы.

— С супом я, конечно, погорячился, — сказал он. — Ты, наверное, несколько дней голодала и спала под открытым небом.

Ей было больно говорить. Она не могла объяснить ему, что это было не так. Ей кое-как удалось всунуть руки в рукава и обернуть халат вокруг голого тела. Магнус поднял с пола ее мокрые вещи, брезгливо взяв их двумя пальцами.

— Мне некогда возиться с хиппи, — промолвил он, бросив сердитый взгляд на бусы из бисера. — Я осуждаю идею о переездах автостопом, не терплю попрошаек, лентяев и тех, кто забивает голову наркотой. Несмотря на все это, я и собаку не выгнал бы на улицу в такую ночь, не говоря уже о больной девушке. Но как только тебе станет лучше, ты должна будешь уйти. Даже не думай подниматься наверх. Если у тебя есть наркотики, то лучше сразу смыть их в унитаз.

Вскоре Камелия оказалась в теплой постели. Ее укрыли несколькими одеялами. Но, несмотря на усталость и изнеможение, она не могла спать из-за стыда и мучившей ее совести.

Камелия чувствовала, как по щекам текли слезы. Комната походила на тюремную камеру. Высоко под потолком было маленькое окно с решеткой. В комнате ничего не было, кроме простой вешалки и обычного стула.

Она опять все испортила. Если бы она позволила тем людям вызвать «скорую помощь», то давно уже была бы в безопасности, в больнице. Она не скажет Магнусу, кто она на самом деле. Пусть думает, что она всего лишь грязная хиппи, которой нужна подачка. Она останется до тех пор, пока не выздоровеет, потом возьмет таблетки, которые пропишет врач, и уйдет. Ей не нужен такой ограниченный и фанатичный отец, как Магнус Осборн.

Глава тринадцатая

Камелия вышла из подвала, обошла дом, затем пошла по выложенной камнем террасе к ступенькам, которые вели на лужайку.

Она остановилась там, спрятавшись за кустами, и посмотрела на «Окландз». Скоро Магнус Осборн вызовет ее к себе. Это была единственная возможность осмотреть все, пока ее не выгнали.

Камелия уже шесть дней находилась в отеле. В первые два дня она была слишком больна, чтобы волноваться о том, что подумают о ней другие. Она смутно помнила, как Магнус заходил к ней вместе с врачом. Но как только температура спала, он больше не приходил. За ней ухаживали экономка миссис Даунис и француз, шеф-повар Антони. Они говорили, что Магнус каждый день справлялся о ее самочувствии. Но Камелия поняла: это значило, что он хочет избавиться от нее как можно скорее.

Даже находясь в подвале, Камелия понимала, насколько великолепно здание отеля. Но сейчас, когда она наконец оказалась снаружи, красота дома превзошла все ожидания.

Разглядывая дом со стороны лужайки, при свете мягкого осеннего солнца, Камелия увидела его лучшую сторону. Как и большинство деревенских домов, построенных в георгианском стиле, это здание было сконструировано так, что фасад являлся самой красивой его частью. Несомненно, во всей Англии не было дома прекраснее!

Отель гордо возвышался над роскошной зеленой долиной. Внизу протекала речка Эйвон, находился канал и маленькая деревушка Лимпни-Стоук, в которой жила миссис Даунис. За зданием высились горы. Отсюда Камелия увидела дорогу, по которой добрела до паба, где ее и спасли.

Она оглянулась и снова посмотрела на дом. Дикий виноград во всей красе окутал золотистый камень. Камелии казалось, что осенью виноград превращается в какое-то другое растение. От миссис Даунис Камелия узнала, что за большими элегантными окнами справа находилась столовая, крайние окна слева — это гостиная, а комната посередине, дверь которой выходила в сад, была баром.

Миссис Даунис рассказала, что в двух из десяти шикарных комнат для гостей стояли кровати с пологами на четырех столбах. Она также рассказывала о кардинальных переменах в комнатах для прислуги. Камелия надеялась, что ей подробнее расскажут о внутреннем обустройстве дома, но миссис Даунис молчала. Камелия могла только догадываться о том, что в комнатах было так же красиво, как и в шикарном холле, который она мельком увидела в день своего приезда.

В первую же ночь она убедилась, что простые люди в этом заведении не останавливаются. Это место предназначалось для очень богатых и знаменитых людей. Магнус явно гордился тем, что в его отеле могли найти пристанище люди, которым хотелось скрыться от прессы. Камелия слышала, что раньше персонал увольняли за несоблюдение конфиденциальности.

Отель был также и местным клубом, члены которого могли прийти сюда и выпить чего-нибудь в баре, шикарно поужинать, погулять в парке или просто посидеть вечером в оранжерее за чашкой чая.

Камелия стояла и смотрела на «Окландз». Порывистый ветер развевал и спутывал ее волосы. Ее переполняли чувства. Она знала, что мечтает о невозможном. Через несколько минут Магнус вызовет ее к себе, попросит собрать вещи и уйти. Но все равно Камелия хотела остаться здесь.

Возможно, одной из причин было знакомство с доброй миссис Даунис. Внешне ее можно было принять за грубую, упрямую, вспыльчивую и сварливую женщину. Но это была лишь маска, за которой скрывалась добрая и чувствительная натура.

Миссис Даунис вместе с мужем жила в деревне. Каждый день она приходила в отель на работу. Камелия думала, что ей лет пятьдесят пять. Миссис Даунис была коренастой, седые волосы всегда были аккуратно уложены, на носу сидели очки с толстыми стеклами. Именно она все время приносила Камелии таблетки, кормила ее медом и лимоном, давала журналы и успокаивала ее в те первые два дня, когда девушке было так плохо.

Камелия продолжала называть себя Амелией Корбет, но в других вопросах старалась придерживаться правды, насколько это было возможно. Она сказала, что ее родители умерли и что она выросла в Лондоне. Чтобы не отвечать на вопросы о том, чем она занималась последние два года, Камелия сразу сообщила, что путешествовала и работала в Европе, в том числе и на Ибице.

В последние два дня, когда Мэл почувствовала себя лучше и смогла подняться с постели, она стала помогать с работой в подвале, сортировала белье для стирки, утюжила, чистила серебро и складывала салфетки. А вчера вечером она сама приготовила все салаты для ужина, при этом Антони не спускал с нее глаз.

Антони был эксцентричным темпераментным мужчиной: высокий, худой, с виноватым выражением лица, которое давало неверное представление о его жизнерадостной натуре. Миссис Даунис проболталась, что ему сорок лет, и, несмотря на то что он провел в Англии уже двадцать лет, он нарочно звал гостей обедать с французским акцентом. На кухне его речь была экстраординарной: смесь лондонского сленга и западного говора с обаятельным рыцарским акцентом. Антони заинтриговал Камелию. Он был прекрасным поваром и единственным работником, который жил в отеле. В его комнате, находившейся в подвале, царил беспорядок. Похоже, его личная жизнь не сложилась. Камелии было интересно, почему он так и не женился, — у него была привлекательная внешность, шелковистые темные волосы и сверкающие черные глаза. Она подумала, что, наверное, он гей, но он не делал и не говорил ничего такого, что могло бы это подтвердить.

Кроме экономки и шеф-повара Камелия познакомилась еще с одним работником. Это была Салли — девушка, которая приходила по вечерам и работала официанткой. Но вообще в отеле было еще много прислуги: садовники, уборщики и персонал для обслуживания клиентов.

— Мэл! — услышала Камелия.

Она обернулась и увидела, как миссис Даунис машет ей из дверей бара.

Камелия в последний раз жадно вдохнула чистый, сладостно свежий воздух и пошла вверх по ступенькам. Стоит ей встретиться с Магнусом Осборном лицом к лицу, как ей уже будет не до красоты пейзажа, — скорее всего, придется покинуть это место. Может, миссис Даунис и Антони считают своего хозяина самым мудрым и честным человеком во всей западной Англии, но грубые слова, произнесенные Магнусом в первую ночь, все еще звучали в ушах Камелии, и сейчас она не ожидала услышать от него ничего хорошего.

— Тебе уже лучше? — спросил Магнус, когда Камелия вошла к нему в кабинет.

— Да, спасибо мистер Осборн, — сказала она, опустив глаза. Вряд ли он на самом деле интересовался состоянием ее здоровья. Скорее всего, он имел в виду: «Надеюсь, вы готовы наконец убраться отсюда». Камелия взглянула на него: — Вы были очень добры, позволив мне здесь остаться. Я оказалась в ужасной ситуации.

Сейчас он так же походил на льва, как и в первую ночь. Последние два дня Камелия наблюдала за ним из окна подвала, когда он целеустремленно шел куда-то через лужайку. При этом его светлые волосы развевались, как грива, подбородок был приподнят, а глаза смотрели вдаль, выискивая что-то на горизонте. Он был высокий, примерно два метра ростом, у него был здоровый цвет лица, вероятно, из-за того, что ему долгое время приходилось работать на свежем воздухе. Камелия удивилась, когда миссис Даунис сказала, что Магнусу шестьдесят шесть лет. В нем чувствовалась бодрость и сила пятидесятилетнего мужчины. Двадцать лет назад он, наверное, был парнем хоть куда.

— Садись, — произнес он нетерпеливо, указывая на стул у окна. Его кабинет был выдержан в строгом стиле, стены оклеены темно-красными обоями, обстановку составляли стол из махагони, два коричневых кожаных кресла и шкаф. Окна кабинета выходили на крыльцо и на старую конюшню. Внутри было темно. — А теперь рассказывай правду. Зачем ты сюда пришла?

Его прямая резкая манера общения, как и его проницательный взгляд, заставили Камелию занервничать. Его глаза были непонятного цвета: преобладал голубой оттенок, но был также зеленый и карий. На мгновение Камелия решила, что Магнус каким-то образом узнал ее настоящее имя.

— На самом деле в ту ночь я не хотела к вам приходить, — искренне ответила она. — Я шла в Бат, чтобы снять комнату. На Ибице я познакомилась с девушкой, которая приехала из Вест-Кантри. Она сказала, что работала в отеле «Окландз». Я решила заглянуть сюда, раз уж была неподалеку. Я зашла в паб, который находился по пути сюда, и упала в обморок. Когда я пришла в себя, меня спросили, куда я направляюсь. Не знаю, почему я назвала ваш отель. У меня голова шла кругом, я запуталась. А потом меня посадили в машину и отвезли сюда.

Магнус приподнял густую бровь.

— Как звали девушку, с которой ты познакомилась?

— Сьюзи, — спокойно ответила Камелия, — ее фамилии я не знаю.

— Ты очень интересный феномен, Амелия, — сказал Магнус, поднимая со стола ручку и играя ею. — Я чувствую, что у тебя была веская причина, чтобы прийти сюда, но ты ее почему-то скрываешь. Говорила ли тебе твоя подруга-хиппи, что это уединенное место и что здесь останавливаются в основном богатые люди?

Камелия возмутилась этому невежливому вопросу.

— Вы меня оскорбляете, — сухо проговорила она. — Если бы я хотела обокрасть ваш отель, я вряд ли заявилась бы сюда как мокрая курица и с температурой. Я разоделась бы, подъехала на такси и вошла сюда в качестве дорогого гостя.

— Но у тебя нет ни одной приличной вещи, разве не так? — ухмыльнулся Магнус. — Все вещи в твоем рюкзаке воняют этими протухшими духами хиппи. Джинсы такие поношенные, удивительно, как они еще не разошлись по швам. Все лето ты провела, загорая на пляже и забивая себе мозги травкой. Ты не могла придумать ничего умнее, чем предложить себя в роли посудомойки.

Камелия не на шутку разозлилась. Она встала, ее ноздри раздувались от гнева.

— Я очень благодарна вам за то, что вы дали мне крышу над головой и вызвали врача, — выпалила она, сверкая глазами. — Но я не провела лето, лежа на пляже и покуривая, как вы это назвали, «травку». Я работала. Причем на трех работах. Что до моих вещей, которые пахнут маслом пачули, то мне очень жаль, но рюкзак — это подарок моей подруги, и я, похоже, скоро стану с ним одним целым. На самом деле у меня есть красивая одежда, но она осталась у подруги в Лондоне. Ладно, допустим, вы не одобряете того, что люди путешествуют и работают по пути, ну, тогда вы нудный старик. Полагаю, всю молодость вы провели, раздумывая над тем, как стать миллионером! Но я не презираю вас за это! По крайней мере, я знаю, что не все идут по одной дороге!

— Трогательно, — сказал Магнус. К удивлению Камелии, его глаза заблестели. — Очень приятно слышать, что к тебе вернулся голос, а еще приятнее осознавать, что ты не маленькая потаскушка, за которую я тебя принял в первый вечер. А теперь, может, поговорим о работе?

Камелия была так поражена, что не могла вымолвить ни слова. Она молча упала на стул.

Магнус Осборн не был добряком. В молодости он был альтруистом, но с годами понял, что большинство людей пользуются чужой щедростью. Он научился быть подозрительным, не проявлять симпатию и дружелюбие до тех пор, пока люди не докажут, что им можно доверять. Каждое лето сотни студентов приходили к нему в поисках работы, и каждый четвертый из них пытался его обмануть.

Джоан Даунис понравилась эта девочка. Магнус знал, что экономка разбирается в людях. Она хвалила Мэл за инициативу, говорила, что та утюжила и выполняла другую работу, даже если ее никто об этом не просил. Джоан решила, что девушка пережила серьезную душевную травму, причем недавно. Отчасти из-за этого Магнус ее разозлил. Эта девушка его заинтриговала: она не походила ни на кого.

У нее была гордость, что ему нравилось. В хорошем костюме, с макияжем и с прической она будет эффектно выглядеть. У нее хорошая речь и есть достоинство, что удивительно. И если она сможет здесь работать, то скоро он разузнает о ней все.

— Да, работа, — произнес Магнус, наслаждаясь выражением искреннего удивления на ее лице. — Тебя устроит работа помощника с предоставлением жилья?

— Н…н…но, — пробормотала Камелия, — вам же не нравлюсь ни я, ни моя одежда, вы же не доверяете мне.

— Я не говорил, что ты мне не нравишься, — улыбнулся он, приподнимая бровь. — Нам надо лучше узнать друг друга, прежде чем я смогу об этом судить. А что касается одежды, то ты уже сказала, что в Лондоне у тебя есть кое-что получше. Ты можешь поехать и забрать свои вещи. А доверие… Ну, боюсь, что это надо заслужить, моя дорогая. Давай начнем с того, что ты привезешь свои вещи.

— У меня нет страховки, — тихим голосом сказала Камелия. Она была в шоке и почти надеялась, что Магнус изменит свое решение. — У меня никогда не было нормальной работы.

Магнус был почти уверен в том, что стоит Мэл уехать в Лондон, и он ее больше не увидит. Но он надеялся, что ошибается.

— Ну вот я тебе только что и предложил нормальную работу, — спокойно ответил он. — Завтра можешь идти в страховую компанию. Там тебе оформят страховку. А теперь иди, и чтобы я больше не видел этого красного носа. Как только привезешь свои вещи, мы поговорим о более приятных моментах.

Девушка, севшая на станции Педингтон в шестичасовой поезд, идущий в Бат, совсем не походила на ту, которая приехала в Лондон в одиннадцать утра того же дня. Джинсы, свитер и мокасины Камелия оставила в мусорном ведре Денис. Она надела темно-красную шерстяную юбку макси, вязаный свитер такого же цвета, широкий коричневый кожаный пояс и тщательно начищенные коричневые ботинки. В своей длинной белой шубке из кролика и с новой прической Камелия выглядела как фотомодель.

Ей было приятно держать в руках чемодан, а не рюкзак. Она снова хотела стильно одеваться, носить туфли-лодочки, юбки и ботинки на высоких каблуках. По совету Денис Камелия немного изменила свой гардероб: вызывающие вечерние платья, которые она носила в «Дон Жуане», остались в шифоньере у подруги, а в чемодане теперь лежали темно-синий строгий костюм, кашемировый костюм-двойка и плиссированная юбка. Консервативный классический стиль никогда не нравился Камелии, но на этой работе он был необходим.

Больше всего ее радовало то, что скоро у нее будет собственный страховой полис. Денис отвела Камелию к адвокату, который помог ей официально изменить имя и фамилию. Теперь она была Амелией Корбет. Осталось только отнести этот документ в страховую компанию вместе со своим старым идентификационным кодом, и тогда ей дадут новый. Камелия исчезла окончательно и бесповоротно. Амелия Корбет, девушка с незапятнанным прошлым, была готова начать новую жизнь. Камелия хотела стереть старые воспоминания вместе с именем. Она будет Мэл, простой, скромной девушкой, какой в глубине души она всегда оставалась.

Магнус ждал ее на Бат Спа Стейшн уже пять минут, когда через проходную, таща за собой чемодан, прошла привлекательная девушка в белой длинной шубе. Он инстинктивно бросился к ней навстречу, чтобы помочь. И только потом понял, что это Амелия.

— Ну! Я никогда бы!.. — воскликнул он, широко улыбаясь. — Вид у тебя что надо!

Камелия была удивлена не меньше, когда увидела его.

— Вы приехали меня встретить?

Магнус выехал из «Окландз» с мыслью о том, что эта поездка напрасна. Но ему очень хотелось ошибиться.

— Конечно, я приехал встретить тебя, Амелия, — произнес он, поднимая тяжелый чемодан. — Мои работники для меня так же важны, как и семья.

— Спасибо, — улыбнулась в ответ Камелия. — Только, пожалуйста, называйте меня Мэл. Так меня называют миссис Даунис и Антони.

Когда они вернулись в «Окландз», Камелию ждали новые сюрпризы. Магнус сказал, что для нее приготовили комнату на третьем этаже.

— Это последняя комната направо, единственная, на двери которой нет номера. Поднимайся туда и распаковывай вещи. — Магнусу нравилось ее искреннее восхищение. — У тебя есть час. Потом спускайся, и мы обсудим обязанности, время работы и зарплату.

Впервые Камелии разрешили подняться наверх. Она готова была бежать туда, несмотря на тяжелый чемодан. Но она шла медленно, наслаждаясь широкой изысканной лестницей, высокими узорчатыми окнами и толстым голубым ковром под ногами. На первом этаже находились светло-зеленый шезлонг и комод из орехового дерева, такой же старый, как и сам дом. Мэл поднялась на последний этаж. Здесь потолок был скошен, а окна коридора выходили на старую конюшню. Камелия остановилась на минутку, чтобы полюбоваться свежими цветами на маленьком столике, на фарфоровые ручки на белых крашеных дверях, а потом медленно, смакуя каждый миг, пошла к своей комнате.

Как только Мэл открыла дверь, слезы хлынули из ее глаз. В этой комнате не было ни одного изъяна. Девушке показалось, что она в раю.

На полу лежал мягкий ковер цвета зеленой травы. На стенах были цветастые обои. В комнате стоял старый сосновый туалетный столик и диван с мягкой зеленой спинкой. В последний раз Камелия была в такой красивой комнате еще девочкой, в доме на Мермайд-стрит. Стеганое одеяло гармонировало с цветом штор. У кровати стояла маленькая лампа, еще одна была на столике. В комнате был даже переносной телевизор. Камелия открыла гардероб. С одной стороны там находились полочки для одежды, внизу была полка для обуви. Полная восторга, Мэл открыла другую дверь. Там оказалась ее собственная маленькая ванная, отделанная в бело-розовом цвете.

Ее радости не было предела. Еще на станции Педингтон Камелия чувствовала, что родилась заново, но сейчас она точно это знала!

Пройдя в другой конец комнаты, она открыла шторы и посмотрела в окно. Уже стемнело и ничего нельзя было рассмотреть. Но завтра утром она проснется, и взору откроется долина. Сейчас Камелия видела только свет фар. Машины проезжали по той дороге, по которой она когда-то брела. Мэл посмотрела на звездное небо и молча с благодарностью помолилась. Она чувствовала, что там есть кто-то, кто руководит ее поступками и направляет ее.

— Ты плакала? — воскликнул Магнус, когда позже Камелия спустилась к нему в кабинет. В комнате она разложила одежду, украшения и косметику. Но большую часть времени она ходила и трогала все руками.

— Это пустяки, — засмеялась Мэл. Прежде чем спуститься, она умылась и сделала макияж, чтобы скрыть следы слез. — Просто у меня раньше никогда не было такой красивой комнаты.

— Тогда следи за ней хорошенько, — проговорил он угрюмо. Магнус считал комнату обычной. Софи, его дочь, никогда не выказывала большого восхищения, когда в ней спала. Судя по реакции Мэл, ее прежние комнаты были мрачноваты.

Магнус сразу приступил к делу. Рабочее время Камелии было с семи утра до двенадцати дня, потом с семи вечера до одиннадцати ночи, выходной день — вторник.

— В будни по вечерам ты не всегда будешь занята, — сказал он. — В основном ты будешь бесцельно слоняться или сидеть на телефоне, если будет необходимо. Но на выходных всегда полно работы. У меня есть дополнительный персонал. Я хотел бы, чтобы ты отвечала за все, как только познакомишься со спецификой работы.

Магнус хотел, чтобы Камелия познакомилась со всеми особенностями работы в отеле, поработала официанткой, экономкой, в приемной, в баре, а иногда помогала бы в кухне.

— Конечно, ты будешь делать не все сразу, — улыбнулся он. — Будешь привыкать постепенно. Всему свое время.

Когда Мэл узнала, что будет получать двадцать пять фунтов в неделю, она чуть не подпрыгнула до потолка от удивления. Она была бы рада получать и пятнадцать.

— Ты отработаешь эти деньги, — предупредил Магнус, хитро улыбаясь. — А сейчас мы поговорим о правилах и условиях. Твой испытательный срок — три месяца. Каждую неделю я буду оценивать твою работу, и если ты не справишься, тогда, боюсь, мне придется попросить тебя уйти. Для работы официанткой ты должна будешь надевать простое черное платье. Фартук тебе выдадут. Когда будешь работать в баре или в приемной, я хотел бы, чтобы ты была одета так же стильно, как и сейчас. С гостями и членами клуба ты должна разговаривать крайне вежливо, даже если они ведут себя оскорбительно по отношению к тебе. Никому за пределами отеля ты не должна называть имена приезжих. Если к тебе подойдут репортеры, притворись, что ничего не знаешь, и сразу иди ко мне. Ты не должна обсуждать механизм работы отеля с кем бы то ни было. Я не хочу, чтобы ты ходила на свидания с людьми, которые останавливаются в отеле. И наконец, если я узнаю, что ты принимаешь наркотики или общаешься с наркоманами, ты будешь немедленно уволена. Твоя комната только для тебя. Я не потерплю, если в нее войдет мужчина.

Мэл посмотрела в его необычные глаза и пообещала придерживаться правил. Она хотела сказать, что нет необходимости волноваться насчет наркотиков или мужчин. В прошлой жизни у нее было предостаточно и того, и другого.

Звонкий смех заставил Магнуса оторваться от письма, которое он писал. Смеялась Мэл, которая украшала в гостиной рождественскую елку.

Со дня приезда Мэл смех то и дело раздавался по всему отелю. Прошло только десять недель, а она уже стала абсолютно незаменимой. Если не считать Джоан, у Магнуса еще никогда не было такого инициативного и быстрого работника. Мэл была очень жизнерадостной, гости наперебой расхваливали ее за то, что она всегда доброжелательно к ним относилась. Она задавала вопросы относительно вина и еды, спрашивала, как правильно выполнять то или иное поручение. По вечерам она блистала за стойкой бара, прекрасно чувствуя разницу между интересом и дерзостью. Мэл умела так сочетать дружбу и флирт, что мужчины приходили в отель каждый вечер. Но она никогда не переступала черту.

Но больше всего Магнусу нравился ее смех. Он все время думал о том, что он понравился бы и Рут.

Магнус знал, что ему пора уже смириться со смертью жены, но не мог этого сделать. Возможно, он не мог забыть ее из-за чувства вины. Он никогда не был таким мужем, которого она заслуживала. И все еще грустил о своей жене.

В двадцатые годы, когда Магнус познакомился со скромной дочерью врача и женился на ней, он думал, что будет сильной, доминирующей половиной их пары. Он был занят строительством дома, завоевывал себе имя и заключал контракты. Он забыл, что Рут сидела дома в Йоркшире, занималась хозяйством и воспитывала детей. Она никогда не жаловалась на то, что он проводил дома мало времени. Она всегда его поддерживала, помогала и была незаменимой как для него, так и для детей. Тогда он любил ее и думал, что ценит. Но только когда Рут тяжело заболела, Магнус понял, какой на самом деле была его жена.

Это была женщина, для которой счастье других было выше ее собственного благополучия. Она видела сильные и слабые стороны людей и никогда их не осуждала. Она могла смеяться наперекор проблемам, не боялась боли, грустила о других, но ни разу не плакала о себе. Кровать без нее до сих пор казалась слишком большой.

Магнус замечал отдельные штрихи, которыми Рут дополнила интерьер отеля. Без нее он никогда бы не понял, что первоклассному отелю недостаточно иметь дорогую красивую мебель, толстые ковры и хорошего шеф-повара. Рут говорила, что отель надо строить с любовью, а гостей встречать так, как будто они друзья их семьи. И персонал должен быть подобран и воспитан на таких же принципах.

Рут выбрала бы Мэл, Магнус это знал. Она уже давно узнала бы, почему у этой девушки временами такой грустный, отрешенный взгляд.

Но Магнус не обладал талантом своей покойной жены. Он докапывался до истины, приводя людей в ярость. Иногда он силой заставлял их соглашаться с его желаниями. Каким-то образом ему удалось выяснить, что Софи холодная и расчетливая женщина, а Стефан оказался невыносимо высокомерным и ленивым. А Николас!

— Может быть, ты и преуспел в бизнесе и добился положения в обществе, — пробормотал под нос Магнус, — но как отец ты неудачник.

Еще один взрыв смеха отвлек его от мрачных мыслей. Он встал, открыл дверь кабинета и посмотрел через холл в гостиную.

Он увидел, что Мэл стоит на лестнице. На ней были джинсы и красный свитер, волосы она завязала в два хвостика, как школьница. Она держала ангелочка — елочную игрушку — и безуспешно пыталась прицепить его на вершину двухметровой рождественской елки.

Джоан держала лестницу. Она тоже смеялась, ее грудь тряслась под синим платьем. Магнус вернулся в кабинет за фотоаппаратом.

Потом он незаметно пробрался в гостиную, остановился у открытой двери, поднял фотокамеру и стал выжидать подходящий момент, глядя в линзу фотоаппарата.

— Мы уже несколько лет не вешали ангелочка на елку, — сказала Джоан. — Маргарет, которая пришла после смерти миссис Осборн, считала, что звезда выглядит более стильно, к тому же ее гораздо легче вешать.

— Но ангелочки — это традиция, — ответила Мэл, глядя сверху вниз на пожилую женщину. — А этот такой красивый. Посмотрите, у него даже есть атласные чулочки.

У Магнуса сжалось сердце, когда он наблюдал за происходящим. Ангелочка одевала Рут. Он вспомнил, как она шутила: «Ни один ангелочек в моем доме не будет ходить без чулочков!»

У Мэл было такое же выражение лица, как и у Рут, когда та держала кукол: материнское и одновременно детское, как будто они хотели вернуться в волшебную сказку детства. Мэл, с трудом удерживаясь на лестнице, поправляла платьице и крылышки ангелочка.

— Вот так, — сказала она строго, обращаясь к кукле. — Ты будешь сидеть здесь, наверху. До двенадцати ночи спускаться нельзя.

Когда она наклонилась вперед, Магнус приготовился сделать снимок. Мэл сосредоточенно высунула язык, ее гибкое тело осторожно наклонилось к дереву. Джоан смотрела вверх, на ее круглом лице застыло любопытство, глаза за толстыми стеклами очков часто моргали.

Магнус нажал на спуск, щелкнула вспышка. От неожиданности Мэл вздрогнула и отклонилась назад.

— А-а-а-а, — закричала она и упала с лестницы.

Елка задрожала, когда Мэл приземлилась на спину. На пол полетело несколько стеклянных украшений и дождик.

Магнус не удержался и сделал еще один снимок, когда ноги Мэл были в воздухе, а в руках она все еще держала ангелочка.

— Вы хам! — воскликнула она, затем встала, отряхнулась и разразилась смехом. — Спорим, что вы сделали бы снимок, даже если бы я сломала спину. Я всерьез подумываю над тем, чтобы подать иск о травмах на работе.

— Прости, — проговорил Магнус сквозь смех. — Я просто не смог удержаться!

— Тогда попробуйте удержаться на этой лестнице, — ответила Камелия, — и повесьте этого ангелочка!

Через час, когда елка была украшена огнями, стеклянными шарами и ангелочек был на месте, Магнус разжег огонь в камине. Мэл убирала с пола блестки и елочные иголки. Джоан пошла наверх по делам.

— Эта комната такая красивая, — нежно произнесла Мэл. — Вы когда-нибудь приходите сюда, просто чтобы посмотреть?

Магнус повернулся. Ему хотелось ответить, как обычно, что у него нет времени разглядывать что бы то ни было, но в вопросе Мэл не было праздного любопытства.

У нее было восхищенное выражение лица, темные глаза светились от любопытства, хотя и были немного грустными. Полные губы дрожали, как будто она вот-вот заплачет. Она была такой красивой.

— Да, разглядываю, — признался Магнус, — и во всем вижу руку моей жены, Рут. Ты знаешь, что она вручную сшила эти шторы? Она сказала, что, если их строчить на машине, они никогда не будут выглядеть так, как надо.

Комната являла собой один из ярких образцов георгианского стиля: высокие потолки, красивый карниз и старинный камин. Окна доходили почти до пола, из них открывался вид на террасу и долину. С одной стороны были два окна и стеклянная дверь, которая вела во двор. В интерьере преобладали голубые и зеленые тона. Тяжелые атласные шторы были подвязаны шелковыми лентами и украшены собранными в нежные складки ламбрекенами. В комнате стояли три дивана с пуховыми подушками, два бледно-голубого цвета и один зеленый. За одним из диванов был небольшой столик из орехового дерева, сделанный в стиле чиппендель[2]. На нем стояла большая фарфоровая лампа такого же цвета, как и вся комната.

— Тут, должно быть, сотни метров ткани, — сказала Мэл, нежно касаясь штор. — Наверное, ваша жена была очень терпеливой женщиной.

Чем больше Мэл узнавала о Рут Осборн, тем печальнее ей становилось от того, что Магнус ее обманывал. Похоже, Рут была прекрасной женой и матерью, о которой можно только мечтать. Она была совсем не такой, как Бонни. По опыту Камелия знала, что изменяли в основном те мужчины, у которых были идеальные жены. Она вспоминала посетителей клуба «Дон Жуан», перечислявших добродетели своих жен и тем не менее пытавшихся ее обнять, если она целовала их в щеку.

— Да, она была терпеливой. — Магнус встал, потирая затекшие колени. — Доброй и милосердной. Я надеюсь, что наши дети больше похожи на нее, чем на меня. Терпение — это не мой конек.

— Иногда дети не похожи ни на одного из родителей, — ответила Мэл. Прошло уже два с половиной месяца, и Магнус нравился ей все больше и больше. Она все еще не находила у себя сходства с ним, как ни старалась. — Я совсем не похожа на свою мать.

— Из-за чего она умерла? — спросил Магнус.

— Самоубийство, — ответила Мэл. Несколько недель назад она решила говорить правду, насколько это было возможно. Она ни о чем не рассказывала, но когда ее спрашивали, отвечала искренне.

Магнус был поражен ее ответом. Он пододвинулся поближе.

— Мне очень жаль, Мэл. Ты, наверное, очень переживала?

— Да, — ответила она, слабо улыбаясь. Ее тронули его грустное выражение лица и искренние слова. — Но сейчас уже все позади. Она была не самой лучшей матерью: пила, обманывала, к тому же была эгоисткой. Одно время я очень злилась на нее. А сейчас я просто стараюсь вспоминать только приятные моменты, связанные с ней.

— Какой она была? — спросил Магнус. — У тебя есть фотография? Можно ли посмотреть?

— Фотографий нет, я их уничтожила, — сказала Камелия. Это было полуправдой: большинство она уничтожила, но не все. Оставшиеся снимки она спрятала наверху, там, где их никто не сможет найти. Мэл повернулась к рождественской елке. — Мама была очень похожа на того ангелочка вверху: красивая блондинка, которую сложно заставить усидеть на месте.

Магнус посмотрел на ангелочка. Кукла со светлыми волосами и яркими голубыми глазами тоже кого-то ему напоминала. Того, кого хотелось забыть.

— Я рад, что эта куколка в этом году снова на елке, — проговорил он. — Ее одевала Рут. Было бы плохо, если бы ангелочек пылился в коробке на чердаке.

Мэл почувствовала, как после слов Магнуса по ее спине пробежал холодок. Она вспомнила слова Джека Истона о том, что Бонни даже из могилы играет ими, как марионетками. Даже при помощи рождественского ангелочка.

Глава четырнадцатая

Мэл сидела в кухне и думала о том, что сегодня исполнился год, как она пришла в «Окландз».

Миссис Даунис вошла с улицы.

— На улице кошмар что творится, — сказала она. — Хорошо, что Фрэд приедет за мной. Меня сдуло бы, если бы мне пришлось идти по холму Брасс Нокер Хилл.

— Все так же, как и в прошлом году, — произнесла Мэл, выглядывая в окно. Дождь стучал по стеклу, рамы дрожали от ветра. Она пришла в кухню, чтобы посмотреть, не нужна ли Антони помощь, но он в ней не нуждался. — Знаешь ли ты, что я сюда приехала ровно год назад?

— Вот это да! — воскликнула миссис Даунис, снимая очки и вытирая с них дождевые капли. Без очков она выглядела такой же доброй, какой и была на самом деле. Ее лицо раскраснелось от ветра. — Как по мне, так ты и пяти минут здесь не пробыла.

— Что касается меня, так ты пробыла тут целых пять лет, — сказал Антони с французским акцентом, уперев руки в бока. — Как говорим мы, французы, только вино становится лучше с годами. Я считаю, что молодую Мэл не следовало пускать в эту дверь.

Мэл засмеялась. Антони всегда подшучивал над ней, выражаясь по-французски. Она подождала, пока миссис Даунис ушла из кухни, а потом ответила:

— Как говорим мы, англичане, с присущим нам тактом: «Чепуха!»

— Мон дью! — Антони приподнял бровь и с ужасом отстранился от Мэл. — Мне придется сообщить миссис Даунис о том, что ты сказала. Уверен, она будет не в восторге.

— Да перестань издеваться, — засмеялась Мэл, — лучше найди мне какую-нибудь настоящую работу. Или я пойду к себе в комнату, включу «Перекресток» и буду смотреть, что делают в других отелях.

Первый год в «Окландз» был очень счастливым для Мэл. Она гордилась тем, что работает в таком хорошем отеле. Ей нравилось встречать гостей, обслуживать их за стойкой бара, работать официанткой. Она получала прекрасную зарплату и хорошие чаевые. По ночам она с наслаждением любовалась роскошью своей прекрасной комнаты. Мэл чувствовала себя здесь в безопасности.

Но иногда ей было очень тяжело, так как приходилось следить за каждым словом и жестом. Ей ведь только двадцать два года, а одеваться и общаться приходилось как взрослой женщине. Было бы хорошо, если бы у нее появилась подруга, с которой иногда можно было бы выйти куда-нибудь погулять, выпить чего-нибудь, пофлиртовать с мужчинами. Мэл все еще вспоминала Би. Она скучала по девичьей болтовне, по тому, как они менялись одеждой и смеялись без причины дни напролет. Мэл знала, что всегда будет тосковать о Би.

Иногда было пыткой скрывать прошлое. Часто в баре Мэл слышала, как обсуждали какие-то сплетни со страниц газет. В такие моменты ей больше всего хотелось топнуть ногой и сказать людям, чтобы они не верили всему, что пишут в газетах. Камелия узнала, что среди богатых и успешных людей встречается очень много подлых и низких личностей. Богатство не всегда приходит вместе с мудростью и терпением. Иногда ей очень хотелось завести с кем-нибудь оживленную беседу, хотелось, чтобы кто-нибудь такой же непочтительный, как Айден Мерфи, вошел и рассмешил ее. Но когда Мэл посещали такие мысли, она прогоняла их и думала обо всем хорошем, что было в «Окландз».

В прошлом году, в декабре, Антони приготовил пирог на ее двадцать второй день рождения. Это был первый пирог с тех пор, как она отмечала семь или восемь лет. Утром на Рождество на ее двери висел маленький, набитый подарками носок. Когда Камелия поблагодарила Магнуса, он сказал, что ничего об этом не знает. При этом он шутливо пристыдил ее за то, что она не верит в Санта-Клауса.

Среди подарков для персонала Камелия нашла под елкой подарок от Магнуса. Это были духи Эсте Лаудер «Юная роса». Но, несмотря на такой дорогой подарок, носок ей все-таки понравился больше. Она почувствовала себя его дочерью.

Ей было жаль Магнуса, так как никто из его детей не пришел на Рождество. Софи и ее муж Майкл приезжали на Новый год, а Стефан и Николас не смогли навестить отца из-за каких-то неотложных дел.

Были такие времена, особенно зимой, когда Камелия думала о любви и гадала, появится ли кто-нибудь в ее жизни еще. Даже если бы ей разрешалось ходить на свидания, ей не нравился никто из мужчин, приходивших в бар.

Когда Камелия прочитала в газетах о «кровавом воскресенье» в Лондондерри и о первых случаях терроризма, которые еще часто будут попадаться в новостях 1972 года, она была рада, что, находясь в «Окландз», она оторвана от реального мира.

В марте она наблюдала за тем, как весенняя зелень окутывает сад и долину. Каждый вечер она надевала шубку и исследовала местность, поражаясь огромному количеству маргариток. Вспоминая о Би, Камелия собирала букет, несла его в комнату и ставила на подоконник.

Весна плавно перешла в лето. Большие кусты глицинии раскачивались от теплого ветерка прямо за открытыми окнами. Цвели розы, их аромат заполнял весь дом. Открыли плавательный бассейн. Ежедневно все больше людей обедали на террасе или спали на солнышке, словно ящерицы. Но даже в пасмурные дни «Окландз» был неповторим. По вечерам Камелия гуляла в лесу, слушала, как дождь стучит по листьям, и вдыхала запах чистой свежей земли.

Но сейчас снова наступила осень. Дикий виноград, ползущий вверх по дому, стал ярко-красным, деревья по обе стороны от дороги оделись в золотые, коричневые и ярко-желтые одеяния. Камелия прожила в этом месте год абсолютного счастья. Но главным было то, что она все больше верила тому, что Магнус — ее настоящий отец.

В тот день, когда Камелия наряжала рождественскую елку и упала с лестницы, она поняла, что у них с Магнусом одинаковое чувство юмора. На Рождество, когда она нашла полный подарков носок на двери, она увидела нежные стороны его характера. Зимой и весной Камелия стала еще больше его уважать, наблюдая, как тяжело он работал, как вежливо общался с персоналом, как внимательно относился к гостям. Однажды теплым июльским вечером все чувства — симпатия, уважение, восхищение и почтение — слились воедино, и Камелия поняла, что любит этого упрямого прямолинейного человека.

Мэл надела шорты и футболку. Она собиралась пойти на почту в деревню. Магнус работал в лесу с десяти утра. Он не взял с собой даже воды, и тогда Мэл решила принести ему домашний лимонад Антони и пару бутербродов с курицей.

Пробираясь сквозь густые заросли на звук пилы, Камелия увидела Магнуса сквозь листву. Он работал в одних шортах защитного цвета и ботинках. Несмотря на возраст, у него было загорелое, цвета старой сосны, мускулистое тело молодого человека. Из-за шума пилы он не слышал, как подошла Мэл. А она улыбалась, наблюдая за тем, как он сражается с густыми зарослями, то и дело останавливаясь, убирая срубленные ветки и отбрасывая их назад.

— Я подумала, что вам не помешает освежиться, — закричала Камелия, подойдя поближе. — Вам, должно быть, жарко.

Магнус удивленно обернулся, по его лицу стекал пот.

— Спасибо, Мэл, — сказал он, откладывая пилу в сторону и доставая из кармана платок, чтобы вытереть лицо. — Я уже час умираю от жажды, но не хотел возвращаться домой до тех пор, пока не закончу этот участок.

Магнус сел на пенек и взял бутылку лимонада. Он пил так быстро, что напиток стекал по его подбородку прямо на грудь.

— Вам не стоит так много работать, — проговорила Мэл с упреком, — с этим бы справились садовники.

— У тяжелого труда есть свои плюсы, — возразил он, молодо улыбаясь, — он приносит гораздо больше удовлетворения, чем бумажная работа.

Его лицо, грудь, руки были покрыты маленькими царапинами, в волосах запутались опилки и маленькие листочки. Но глаза у него были ясными, он выглядел счастливым.

Мэл села рядом с Магнусом, когда он ел бутерброды. Они говорили о людях, которые должны были прийти на ленч, и о гостях, которых ожидали к ужину. Как только он доел, Камелия встала.

— Я лучше пойду, вам надо работать.

— Не уходи пока, — неожиданно попросил он. — Мы так редко разговариваем. Я хотел спросить, счастлива ли ты здесь и что ты хочешь делать в будущем?

Мэл снова села.

— Еще никогда я не была так счастлива, как здесь, — ответила она искренне, — я не думаю о будущем, но сейчас у меня есть все, о чем я мечтала.

— Странная ты девушка, Мэл, — улыбнулся Магнус, в его глазах светилась нежность. — Я думал, что тебе станет скучно, как только ты узнаешь, что все наши клиенты — нудные старики. Ты разве не скучаешь по своим ровесникам?

— Не особо, — рассмеялась Мэл, подумав о своих друзьях на Ибице. На самом деле она скучала по общению и веселью, но знала, что все это было поверхностным. — Здесь мне спокойно.

— Как бы мне хотелось, чтобы мои дети обладали твоим спокойствием, — сказал Магнус, глубоко вздохнув. — Может быть, это странно, Мэл, и неправильно с моей стороны, но иногда я чувствую, что ты мне ближе, чем они.

— Моя мать всегда с сожалением говорила о том, что мы не можем выбирать себе родителей, — задумчиво произнесла Мэл. — Она мало думала о своих. Наверное, ваши дети чувствуют то же самое. Вы можете их любить, но это не значит, что они вам нравятся.

Магнус рассмеялся, как будто это ему о чем-то напомнило.

— Рут всегда говорила: «Нам не повезло с родственниками, Боже, спасибо за друзей». Я думаю, это то же самое. Я был совсем не похож на своих старших братьев. Стефану и Софи они нравятся.

Он встал и начал собирать спиленные ветки в кучу. Мэл стала помогать ему. Она собирала ветки покрупнее, чтобы потом отнести их в дом, для камина. Она не хотела становиться между ним и его детьми, но если она останется и будет работать, возможно, он ей в чем-то признается.

Во время коротких визитов Софи и Стефана Мэл не замечала в них ничего такого, что могло бы вызвать симпатию. Так как Николас вообще не приезжал в «Окландз» за все время работы Камелии, она решила, что он ей понравится еще меньше.

Софи, похоже, затаила в душе какую-то обиду. В свои тридцать восемь лет она была похожа на женщину среднего возраста, носила бесформенные вещи и закалывала черные волосы в пучок. Она была очень угрюмой. Мэл никогда не слышала, чтобы она смеялась, она только вежливо, натянуто улыбалась. С ней было тяжело разговаривать. Сложно было поверить, что ей вообще кто-то может понравиться.

Майкл, ее муж-банкир, был почти таким же неприятным: тихим, спокойным и послушным мужчиной, который позволил жене загнать себя под каблук. Он то и дело вздыхал, как будто жизнь была для него сплошным разочарованием.

Стефан, старший сын, был ненамного лучше. Он управлял фамильными поместьями в Йоркшире и постоянно жаловался отцу на то, как плохи там дела. Его жена, Джун, была похожа на маленькую серую мышку, она казалась еще более непримечательной, чем ее муж.

Магнус работал некоторое время молча. А затем, когда Мэл уже решила, что разговор окончен, остановился на минуту и, подбоченясь, стал наблюдать, как Камелия собирает ветки.

— Я покупал «Окландз» для того, чтобы превратить его в семейный бизнес, — сказал он. — Я никогда не пытался навязать детям эту идею. Но когда Стефан занялся управлением поместья, а Софи продовольствием, я решил, что они тоже работают в этом направлении. Николас в то время был маленьким, я даже и не думал тогда о его роли. Но со смертью Рут умерла и эта мечта.

Мэл присела на бревно.

— Все равно из этого ничего не вышло бы, — проговорила она осторожно.

Магнус усмехнулся и сел рядом.

— Это уж точно. Представляешь, что было бы, если бы отелем управляла седовласая Софи, а рядом с ней ходил бы самодовольный Стефан. Это была бы катастрофа.

— Я никогда не подумала бы о таком, тем более не осмелилась бы сказать, — возмущенно воскликнула Мэл.

— Да ладно тебе! — улыбнулся Магнус. — Я видел твое лицо, когда ты смотрела на них. Иногда оно словно открытая книга. Даже Рут, несмотря на то что она была любящей матерью, говорила, что индивидуальности в них меньше, чем в карандаше.

Мэл рассмеялась.

— Судя по вашим словам, Рут была такой веселой и милой. Как бы мне хотелось с ней познакомиться.

— Ты тоже ей понравилась бы, — ответил, улыбнувшись, Магнус. — Она давно уже выпытала бы у тебя все секреты. Когда ты расскажешь о себе все?

— Мне нечего рассказывать, — ответила Мэл.

Несколько раз она порывалась сказать Магнусу о том, кто она на самом деле. Но чем лучше она его узнавала, тем больше понимала, что тогда он окажется в ужасной ситуации. Он все еще грустил о своей жене, и Мэл не хотела напоминать ему о прошлых ошибках. Его дети приходили к нему только тогда, когда им что-то было нужно. Камелия не хотела, чтобы на нее смотрели как на еще одного претендента на наследство. К тому же у нее и так было все, о чем она мечтала: хорошая работа, великолепный дом и внимание этого важного мужчины. Она ничего не приобретет, если откроет правду, а потерять может все, что имеет.

— Я так не думаю. — Магнус по-дружески обнял ее за плечи. — Я подозреваю, что твоя история намного интереснее и насыщеннее, чем вся моя жизнь. Я не пытаюсь совать свой нос не в свое дело, Мэл. Я просто старик, который думает, что наконец-то нашел настоящего друга, а настоящие друзья рассказывают обо всем.

В лесу было очень тихо и спокойно. Пахло чистотой и свежестью.

— Магнус, если я что-то недоговариваю, то это не потому, что я вам не доверяю. Просто мне стыдно, — тихим голосом произнесла Мэл. — Примерно два года назад я сполна заплатила за все свои ошибки в прошлом. Моя лучшая подруга умерла от передозировки наркотиков. Тогда я решила остановиться. Я перевернула лист и начала все сначала. Пожалуйста, не заставляйте меня вспоминать о былом.

Магнус крепче обнял ее за плечи.

— Хорошо, — проговорил он угрюмо. — Я тебя понимаю. Я тоже совершал в жизни такое, о чем лучше забыть. Но я хочу, чтобы ты знала — ты мне очень нравишься, Мэл.

С того дня Мэл часто по вечерам ходила в лес работать с Магнусом. С каждым днем они становились все ближе. Они обнаружили, что обоим нравятся школьные пудинги, оба не любят мрачные книги Харольда Робинза и старые душещипательные фильмы. Магнус рассказывал истории о студенческих годах, проведенных в Оксфордском университете, о поездке в Канаду и о подвигах во время войны, когда он служил в ВВС Великобритании. Он рассказывал о строительстве в послевоенные годы, о первом участке в Стейнс. Мэл слушала его и мысленно вставляла эти сюжеты в скрытое прошлое своей матери. Она надеялась, что однажды Магнус упомянет Бонни. Но хотя он и говорил о времени, когда он пренебрегал Рут, он не упоминал о том, что с кем-нибудь встречался.

Однажды Мэл достаточно осмелела и призналась в том, что работала в ночном клубе «хозяюшкой». Она даже рассказала Магнусу самые смешные истории о Би. Было такое чувство, что они ходят вокруг да около своих секретов. Каждый день приближал их к тому моменту, когда упадут последние преграды.

Но снова наступила осень. Большую часть времени Магнус проводил в своем кабинете. Когда-нибудь они, возможно, опять будут вместе работать на улице, но, судя по всему, к разговорам они вернутся только весной.

Миссис Даунис, застегивая плащ, вошла в кухню. Она отвлекла Мэл от мыслей.

— Еще два отказа от ужина на сегодня, — сообщила она Антони. — Не могу сказать, что не понимаю их. Любой подумал бы прежде, чем выходить на улицу в такую погоду. Сегодня будет спокойный вечер, Мэл. Магнус уехал играть в шахматы с викарием. Я думаю, что вряд ли кто-то придет пропустить стаканчик. Работай потихоньку и иди спать пораньше.

— Раньше спать! Что это означает? — засмеялась Мэл. Она редко ложилась спать до часу ночи, а вставала каждый день в семь. Миссис Даунис волновалась, но, похоже, у Камелии не было потребности много спать.

— Как-нибудь на днях мы с тобой поговорим, — предупредила ее миссис Даунис, погрозив пальцем. — В моем возрасте ты станешь такой же сморщенной, как чернослив.

Миссис Даунис оказалась права — вечер выдался на редкость спокойным. В половине восьмого в бар пришли двое мужчин, выпили пару стаканчиков и вышли. В столовой ужинало четыре человека. Как только их обслужили, Салли, официантка, ушла работать в отдел приемной.

Мэл воспользовалась свободным временем, натерла до блеска стеклянные полки за баром и проверила товар. На улице завывал ветер, дождь стучал в окна — все это вызывало воспоминания не только о той ужасной ночи, когда Камелия приехала сюда, но и о том годе, когда она скрывалась в маленькой комнатушке на Еарлс-корт, несчастная и подавленная смертью Би.

Для нее было уже не важно составить жизнь Бонни по кусочкам. Джек сказал мудрые слова: «Вчерашний день не имеет значения, завтра — вот что важно».

Примерно в девять часов вечера Мэл услышала мужской голос в приемной. Она предположила, что один из гостей разговаривает с Салли, но через несколько минут в бар вошел молодой человек в мокром кожаном пиджаке.

Мэл уже успела познакомиться со всеми членами клуба, но этого человека она видела впервые. Если бы она не слышала, как он говорил с Салли, то попросила бы предъявить членский билет: он был в джинсах и свитере с высоким воротом, в то время как по правилам все должны были приходить сюда в вечерних костюмах. Но, учитывая погоду, Мэл лишь вежливо улыбнулась.

— Такая ночь, — весело сказала она. Мэл была рада, что наконец-то появился кто-то, с кем можно поговорить. — Что вам налить?

— Виски, чтобы согреться, пожалуйста.

У незнакомца был красивый голос, который отвлекал внимание от его неопрятной одежды. Это был глубокий низкий голос, такой Би называла голосом «ВВС». Но потом Камелия заметила, что мужчина очень красив: светлые волосы ниспадали на лоб, темно-синие глаза сияли в обрамлении густых темных ресниц.

— Вы, должно быть, новенькая девушка Мэл? — спросил он, когда Камелия передала ему виски.

— Уже не такая и новенькая. Сегодня исполнился год, как я здесь, — ответила она.

— Мне стоит поздравить или посочувствовать? — проговорил незнакомец, при этом его глаза лукаво заблестели.

— Поздравить, конечно, — засмеялась Мэл. — Чтобы доказать это, я вас угощаю.

За целый год в «Окландз» Мэл не встретила ни одного мужчину, который бы ей понравился. Большинство членов клуба были известными личностями. Они носили золотые часы и кольца. Их волосы всегда были тщательно уложены, шитые на заказ костюмы отутюжены. Они приходили сюда только для того, чтобы утвердиться на социальной ступеньке. Но этот мужчина был совсем на них не похож.

Мэл чувствовала, что собственная внешность его не особо заботила. Волосы над воротником пиджака торчали, у них был запущенный вид, говоривший о том, что когда мужчина решит подстричься, то пойдет к обычному парикмахеру и сострижет волосы по бокам и сзади. Ростом он был примерно метр восемьдесят, очень стройный, с выступающими скулами. На вид ему было лет двадцать пять. Чувствовалось хорошее воспитание, как и у большинства молодых студентов, которые работали здесь летом.

Мэл присоединилась к нему, положив деньги в кассу, несмотря на то что Магнус не возражал, если персонал хотел выпить с гостями.

— Как тебе Бат? — спросил мужчина. — Он всегда казался мне немного скучным.

Мэл влюбилась в Бат с первого раза, но она поняла, что гость подразумевал под словом «скука».

— Сам город мне нравится, — сказала она. — Но должна признать, это рай для снобов. Немного «ла-ди-да», как любила говорить моя мать.

Некоторое время они болтали, рассказывая друг другу анекдоты о самых ужасных жителях Бата. Мэл вспомнила о том случае, когда она зашла в ювелирный магазин, чтобы спросить, сколько стоят часы на витрине. Она чуть сквозь землю не провалилась, когда узнала, что их цена пятьсот фунтов.

— Продавец сказал, что это «Ролекс», — со смехом добавила Мэл. — Но это ничего для меня не значило. Когда я спросила, есть ли у них что-нибудь стоимостью десять фунтов, он посмотрел на меня так, будто у меня было две головы, и сказал: «Я могу вам посоветовать X. Самюэль». Я хотела спросить, зачем тратить так много денег на часы, если они все равно показывают одинаковое время, но не посмела. Я просто выбежала оттуда с красным лицом.

Собеседник Мэл упомянул о том, что он работал официантом в Бате. Он описал несколько неприятных случаев, когда старушки приходили пообедать.

— Одна дама захотела сесть за стол, который я еще не успел убрать. Я подумал, что это из-за того, что он стоял у окна. Но оказалось, что она покушалась на чаевые, которые лежали слева и предназначались для меня. Представляешь, она набила свою крокодиловую сумку кубиками сахара! Старушка съела суп, заказала жареного ягненка, съела половину, а потом сказала, что мясо холодное, заплатила за суп и ушла. Только потом я узнал, что эта леди — владелица величественного замка в Брадфорд-апон-Эйвон. По-видимому, она проделывает такое во всех ресторанах.

Когда они выпили по второму стаканчику, Мэл рассказала о времени, проведенном на Ибице, и о том, как она проработала все лето в баре на юге Франции.

У Камелии было такое чувство, что она знала этого мужчину целую вечность. Они перескакивали с одной темы на другую, смеялись и сочувствовали друг другу. Если бы Мэл встретила его не в «Окландз», она, вероятно, рассказала бы ему и более откровенные истории. Она чувствовала, что они были на одной волне. Каким-то образом Мэл догадалась, что он побывал в тех же темных местах, что и она, — не из его слов, а в основном по его манере и понимающему взгляду.

Когда по внутреннему телефону позвонил Антони и попросил зайти в кухню, Мэл заметила, что была уже почти половина одиннадцатого.

— Это ненадолго, — сказала она. — Если вы захотите еще выпить, попросите Салли, она в приемной.

Антони порезал палец и не мог его перебинтовать. Рана оказалась глубже, чем ожидала Камелия, — очень сильно шла кровь. Мэл замотала палец, вытерла кровь, которую он разбрызгал повсюду, и сложила еду в холодильник.

Она вернулась в бар, когда было уже почти одиннадцать часов. Она удивилась, увидев, что мужчина ушел. Салли выключила в баре свет, развесила полотенца и закрыла заведение.

Мэл чувствовала себя глупо. Она надеялась, что мужчина будет ее ждать. Когда она подумала об этом, то поняла, что весь вечер флиртовала с ним.

Хуже всего было то, что он действительно ей понравился, и она была уверена, что тоже ему понравилась. А сейчас она осознала, что, должно быть, он был просто вежлив с ней. Как бы Мэл ни старалась, она не могла не вспоминать его лицо и голос.

На следующее утро Мэл сервировала столы к завтраку, когда Магнус вошел в столовую. Он был явно доволен собой, его лицо сияло.

— Как тебе мой Ник? — спросил он.

— Ник? — переспросила Мэл, уставившись на него.

— Ну, я слышал, вчера ты весь вечер проговорила с ним. — Магнус от души рассмеялся. — Ему не понравится, если я скажу, что ты о нем уже забыла.

В душе у Мэл все перевернулось.

— Так это был ваш сын?

— Конечно, а ты не догадалась?

— Нет, он не представился, — сказала Мэл, опускаясь за стол, который убирала. — Я подумала, что он член клуба.

— Я никогда не предоставил бы членство в клубе такому нечесаному, как он, — фыркнул Магнус, но в его голосе прозвучали гордые нотки. — Ты так ловко улизнула. Спать пошла? Я вернулся и увидел, что Ник сидит один. Он сказал, что ты пошла в кухню. Я закрыл бар и повел Ника наверх. Потом я вернулся, хотел предложить, чтобы ты присоединилась к нам, но ты уже ушла спать.

— Я не знала, что вы вернулись. Я подумала, что Салли закрыла бар, — проговорила Мэл, покраснев при воспоминании о том, как она всю ночь пролежала без сна и думала об этом парне.

— Ну, это не так уж и важно. Если он пройдет прослушивание, то останется еще, по крайней мере, на две или три недели. У тебя будет еще много времени, чтобы познакомиться с ним поближе.

Мэл попыталась собраться с мыслями.

— Странно, что я не догадалась, — сказала она. — Я даже не подумала, что это может быть ваш сын.

— Зато он обо всем подумал, моя малышка, — хмуро ответил Магнус, но улыбнулся при этом так, как будто ему было приятно об этом думать. — Он хочет знать о тебе все. Впервые я вижу, чтобы он так интересовался девушкой.

Когда Магнус вышел из столовой, Мэл осталась неподвижно сидеть за столом. Она была потрясена до глубины души.

Такого поворота событий она ожидала меньше всего. Она ни на минуту не задумывалась о том, что младший сын Магнуса может ей понравиться. После всего, что о нем говорили, Мэл решила, что он еще хуже Стефана. К тому же он целый год не приезжал к отцу. Миссис Даунис обожала его, но она была ему второй матерью после смерти Рут. Но даже она говорила, что он был испорченным избалованным мальчишкой. Она считала, что ему надо найти нормальную работу и не тратить время на актерскую карьеру, выпрашивая деньги у Магнуса. Судя по внешности, нельзя было сказать, что он сын Магнуса, — он не походил ни на отца, ни на брата с сестрой.

Мэл больше не убеждала себя в том, что не понравилась ему. Слова Магнуса только подтвердили ее интуицию. Она не была наивной и хорошо разбиралась в мужчинах. Мурашки, пробегающие по ее спине, говорили об опасных взаимных чувствах.

— Взаимные чувства с братом, — сказала она себе и вздрогнула. — Ты должна была знать, что все не может быть так хорошо. Что ты будешь делать теперь?

Глава пятнадцатая

— Мэл!

Мэл проигнорировала крик Ника и продолжала идти по склону, притворившись, что не услышала его из-за шума листьев.

— Мало того что ты задавака, так ты еще и глухая, — пошутил он, догнав ее и запыхавшись. — Все это время ты читала по губам, а я этого даже не понял.

— Ты меня звал? — спросила она, надеясь, что ее резкий тон его охладит. — Я задумалась и не услышала тебя.

За последние несколько дней Ник все больше беспокоил Мэл. Она была напугана.

Он не получил роль в королевском театре Бата, и Мэл знала, что это из-за нее он не возвращается в Лондон. Он пробыл в отеле уже четыре с половиной дня и пользовался любой возможностью, чтобы ее очаровать.

И ему это удалось. Мэл была не только очарована — она была околдована. Ни один мужчина еще ни разу не оказывал на нее такого влияния, как он. С ним она чувствовала себя легкомысленной и веселой, но когда оставалась одна, опять становилась раздражительной и подавленной. Мэл все время говорила себе, что принимает все слишком близко к сердцу, пыталась выбросить его из головы, но не могла. А он не оставлял ее в покое.

Когда Камелия работала в баре, Ник ей помогал. Вместе с ней он сервировал столы для завтрака. Если она шла в кухню, он шел за ней, разговаривал, смешил ее, подшучивал и флиртовал.

В «Окландз» только о них и говорили. Все ожидали, что это будет роман века. Миссис Даунис не переставая рассказывала о том, каким хорошеньким мальчиком Ник был в детстве. Магнус прямо светился от счастья и предложил Мэл дополнительный выходной в воскресенье, чтобы они с Ником сходили в кино.

Мэл отклонила предложение Магнуса и призналась, что Ник ей нравится, но она не думает с ним встречаться. Но Магнус только рассмеялся и сказал, что она просто набивает себе цену.

Камелия думала, что достаточно настрадалась за все прошлые ошибки, что счастье и чувство собственного достоинства останутся с ней навсегда. Но сейчас Ник был еще одним наказанием для нее. Она не знала, что делать.

Внутренний голос подстрекал ее пойти к Магнусу и все ему рассказать. У Мэл не было прямых доказательств того, что он ее отец. Возможно, он покончил бы с ее мучениями раз и навсегда. Сейчас Мэл не представляла себе, как она признается в том, что прожила под его крышей целый год под чужим именем. Он решит, что она обманщица. А что, если он на самом деле ее отец? Что тогда? Он попросит ее уйти или будет вынужден публично ее признать? Насколько Мэл знала, Магнус никогда не поступит трусливо. В таком случае это будет катастрофой для его семьи.

Все это время не переставая шел сильный дождь, как бы подыгрывая угнетенному состоянию Мэл. Но сегодня утром она проснулась и увидела голубое небо и солнце, хотя и слабое. Она решила, что во время вечерней прогулки все обдумает и, возможно, сможет вернуть себе прежнее душевное равновесие.

Дул сильный ветер, на земле лежал ковер из опавших листьев, которые скрывали лужи на дороге, но на Мэл были удобные ботинки, кожаный пиджак и теплый шарф на шее. От непогоды она была надежно защищена, вот только не знала, как защитить себя от Ника.

Она резко остановилась и оглянулась.

— Я просто решила прогуляться. Не хочу обижать тебя, но лучше мне сейчас побыть одной, — сухо сказала она.

Ник даже рот открыл от удивления и из-за этого стал выглядеть еще моложе. Как всегда, на нем были джинсы и кожаный пиджак. От непогоды его защищал только шарф, свободно обмотанный вокруг шеи. Ник напомнил Мэл медвежонка Руперта. Его замшевые туфли совсем не подходили для прогулки по грязи и лужам.

Все эти дни Камелия старалась не обращать внимания на его внешность, но потом сдалась. Его узкие бедра и упругий зад возбуждали ее, а темно-синие глаза в момент выбивали из колеи. Над его правой бровью был шрам, иногда Мэл так хотелось до него дотронуться. Но именно его губы ее околдовали. Они были такими нежными, полными, глядя на них, Мэл вспоминала о том, как давно она не целовала мужчину.

— Нам надо поговорить, — проговорил он, пожимая плечами. — Я знаю, тебя останавливает то, что я сын босса, но это глупо. Отец не возражает против наших отношений.

Мэл ухмыльнулась, но ее сердце чуть не растаяло. Она решила обидеть Ника.

— Ты еще более невежлив, чем твой брат Стефан, — произнесла она едким голосом. — Я не прислуга в королевском доме. У меня есть голова на плечах. Как я уже говорила, ты мне нравишься. Но это все. Мужчины меня не интересуют, и точка. Будь ты хоть Полом Ньюманом или Стивом Маккуином, я все равно ответила бы «нет». Неужели такого не может быть?

Мэл ожидала, что Ник ответит ей так же дерзко. В конце концов, он был пупом земли и к тому же очень красноречивым, но он просто посмотрел на нее глазами, полными упрека.

— Прости, но я тебе не верю, — сказал он тихо. — Не потому, что я эгоистичный придурок, который думает, что каждая девушка должна валяться у его ног. Просто я почувствовал, что между нами что-то есть. Я знаю, это может прозвучать банально, но я почувствовал это с первых секунд нашего знакомства.

Мэл рассмеялась. Она слышала, как миссис Даунис говорила о том, что Ник был донжуаном. Такой себе перелетной птицей, которая каждую неделю летает с новой девушкой.

— Я думала, что актер может придумать что-нибудь пооригинальней, — заявила Камелия.

— Это у меня хорошо получается в обычной беседе, если я не серьезен, — ответил Ник, — но сейчас я не шучу. Я говорю тебе то, что лежит у меня на сердце.

Его искренность смутила Мэл.

— Послушай, Ник, — начала она, с трудом глядя ему в глаза. — Я не знаю, как много ты знаешь обо мне, но у меня было очень богатое прошлое. Я работала в ночном клубе «хозяюшкой». Во флирте я спец. Я со всеми веду себя так, как вела себя с тобой в тот вечер, когда мы познакомились. Если ты подумал о чем-то другом, тогда прости. А теперь могу ли я продолжить свой путь?

— Я иду с тобой, — заявил Ник, взяв ее за руку. — Мне надо сказать тебе еще очень много.

— Я не хочу ничего слышать, — взмолилась Мэл.

— Я не собираюсь весь вечер распевать серенады о нас, — сказал он. — Я просто хочу побольше о тебе узнать. Теперь я понимаю, почему отец так много о тебе думает. Может быть, Софи и Стефан считают, что ты намеренно втерлась к нему в доверие, но запомни: я знаю, что они ошибаются.

— Я рада это слышать, — проговорила Камелия с сарказмом, вырывая свою руку и засовывая ее в карман пальто. — Запомни: мне тоже очень нравится твой отец. Он дал мне работу и возможность начать все сначала. Я перед ним в большом долгу. И я считаю, что твои брат и сестра совсем не знают своего отца, если думают, что к нему можно «втереться в доверие намеренно». Магнус самый проницательный мужчина из всех, которых я когда-либо встречала.

— Ты напугала моих родственников, — произнес Ник. — В тебе есть то, чего нет в Софи: красота, веселье, живость и ум. Что касается Стефана, то он думает, что место женщины у плиты. У него не хватает воображения даже на то, чтобы представить ее в постели.

Мэл заставила себя рассмеяться.

— У твоих брата и сестры «пунктики», я ничего не могу с этим поделать, — ответила она. — Можешь передать им, что я не ухлестываю ни за твоим отцом, ни за тобой. Если хочешь, можешь сказать им, что я лесбиянка.

— Никто из них не знает значения этого слова, — проговорил Ник, снова хватая ее за руку и поворачивая так, чтобы видеть ее лицо. — Ладно, хватит об этом, давай поговорим серьезно. Может, я смогу тебе понравиться?

— Каким образом? — спросила Мэл, приподняв бровь. — Я хотела бы быть тебе другом, Ник, и давай договоримся об этом прямо сейчас, хорошо?

— Давай, — улыбнулся он, показывая белоснежные зубы. — Как скажешь.

Они спустились по Брасс Нокер Хилл туда, где река раскинула свои берега, затопив поля с обеих сторон. Дорога вдоль канала, хотя и была грязной и покрытой листьями, все же была закрыта от ветра густым кустарником.

— Жаль, что ты не получил роль, — сказала Мэл. Сейчас ей стало немного легче. Возможно, между ними может быть дружба или платоническая любовь. — Ты не знаешь, почему тебе ее не дали?

— Нашли лучшего актера, — признался он.

— Честный ответ, — произнесла Мэл.

Ник пожал плечами.

— Мне пришлось научиться быть честным и скромным.

Мэл почувствовала, что задела его потаенные струны.

— Ты не всегда был таким?

— Нет, я был королем Брэтом, — вздохнул Ник, но потом рассмеялся, как будто не привык к таким признаниям. — Видишь ли, я не ходил в школу «РАДА» или какую-нибудь другую театральную школу. Я думал, что и так хорошо выступаю в школьных спектаклях, и решил, что учеба мне ни к чему. Я подрабатывал, а потом устроился через знакомых. Я не думал о том, что мне просто повезло, — я считал, что у меня талант.

— И ты получил по заслугам? — спросила Камелия. Магнус пару раз упоминал о том, что в прошлом у Ника не все было гладко. Мэл надеялась, что сейчас он расскажет ей об этом.

— Это было позже, — ответил он, ухмыльнувшись. — Все изменилось с тех пор, как я получил главную роль в сериале. Тогда мне было двадцать лет. Все вокруг кричали, что я преемник Джеймса Дина, говорили, что я достигну вершин, и я верил каждому слову. Это была одна из мыльных опер. События разворачивались в одном из поместий на юге Лондона. Я играл парня по имени Джек, который только что вернулся из мест лишения свободы в Борстале.

— «Поместье Ханнисрофт»? — спросила Мэл.

— Слава Богу, хоть кто-то помнит! — сухо проговорил Ник. — Тебе понравилось?

Мэл было стыдно признаться, что они с Би выключили этот сериал, не досмотрев даже первый эпизод. Единственным воспоминанием о фильме было то, что там все ругались матом, а молодые парни дрались цепями от мотоциклов.

— Такие фильмы мне не очень нравятся, — сказала Мэл. — В те дни я вообще редко смотрела телевизор.

— Такие фильмы никому не нравятся, раз сериал перестали показывать, — засмеялся Ник. — Его транслировали в неподходящее время, это был слишком жестокий фильм. Люди звонили на телевидение и жаловались на то, что в фильме слишком много бранных слов и насилия. Через шесть недель после начала показа сериал закрыли.

— А что потом?

— Для меня ничего, — уныло ответил он, пиная ногой камень. — У меня было амплуа деревенщины. Все мои мечты растаяли как дым. Тогда мне не хватило здравого смысла, чтобы затихнуть и терпеливо ждать второго шанса.

Мэл задумалась о его словах. Ник, наверное, был хорошим актером, если ему удавалось играть деревенского парня. В жизни он не был похож на него ни разговором, ни внешностью.

— Что же ты сделал?

— Я изображал из себя большую звезду. Каждую ночь ходил по клубам «У Анабель», «Простой разговор», «Скотч св. Джеймса». Если я встречал пару куколок, которые узнавали меня, то оставался в клубе и напивался до такой степени, что не мог ходить. Заработанные деньги очень быстро исчезли. От пятиминутной славы у меня остались только шикарные фотографии и пара модных костюмов.

Мэл была тронута его искренностью. Она сама бывала во всех этих клубах и много раз встречала таких мужчин в Челси. Но тогда она была одной из «куколок», которые пили и танцевали с ними ночи напролет и раздували самомнение этих неудачников, пока они платили. Ей хотелось признаться во всем Нику, но о некоторых эпизодах лучше было молчать.

— Звучит так, как будто ты стыдишься, — вместо этого произнесла Мэл. — Я знаю это чувство. У меня есть такие воспоминания, о которых лучше забыть.

— Я был негодяем, — продолжил Ник исповедь. — Я использовал людей до тех пор, пока они меня не бросали. Я пал настолько низко, что уже не думал, что смогу когда-нибудь подняться. К счастью, я встретил женщину, которая протянула мне руку помощи. Она на время приютила меня, чтобы я мог собраться с мыслями, и настояла на том, чтобы я пошел работать барменом. Она уговорила меня пойти на курсы актерского мастерства.

— Поэтому ты целый год не приезжал к отцу?

— Да, получается, что так, — ответил Ник. Ему было немного стыдно. — Мой отец нетребовательный человек, он не рассчитывает на то, что я буду приезжать к нему каждый месяц. Мне надо было все как следует обдумать, прежде чем вернуться домой. Ну вот, я достаточно о себе рассказал, теперь твоя очередь.

Мэл чувствовала, что Ник не привык к таким разговорам. Его история была для него так же болезненна, как для Мэл ее собственная. Она знала, что такая честность заслуживает ее откровенности.

— Я тоже была пустоголовой дурочкой, которая думала, что всегда можно усидеть на двух стульях, — призналась Мэл, робко улыбнувшись. — Иногда становится смешно из-за того, как долго можно жить иллюзиями, обманывая себя и притворяясь, что все хорошо. Но однажды ты просыпаешься и видишь, как отвратительна жизнь.

Мэл рассказала Нику о Би. Тот же вариант истории, какой она рассказывала Магнусу, опустив эпизод с порнографией.

— Мне очень жаль, — сказал Ник. В его глазах было такое же сострадание, что и у его отца. — Я не мог понять, почему ты так счастлива в скучном «Окландз», а теперь понимаю.

— Я люблю чистоту здешней жизни, — ответила Мэл, оборачиваясь. «Окландз» не было видно из-за деревьев, но покатые холмы, поля, осенние краски и долина были такими красивыми. — Я знаю, что гости не такие, какими они хотят казаться, в этом смысле я отстала от реальной жизни. Но когда я выглядываю из окна своей спальни, то словно возрождаюсь, в душе появляется покой. Вот почему я так благодарна твоему отцу, Ник. Он, словно заботливый друг, взял меня под крыло и помог отбросить весь бред хиппи, в который я когда-то верила. Сейчас мне нравится тяжело работать, мне нравится быть частью этой жизни.

Возможно, Мэл не была до конца честной, но она искренне верила в то, что Магнус очень сильно на нее повлиял и сыграл большую роль в ее жизни.

Позже, этим же вечером, Ник сидел у окна в спальне своего отца. Стемнело. Комната Магнуса находилась на первом этаже, сразу под комнатой Мэл. Из его окон открывался такой же вид на долину, только окна отца были больше. Рядом со спальней находилась личная гостиная Магнуса.

В этой спальне многое напоминало Нику о матери: вышитые картины, атласные подушки, сделанные руками Рут, которые износились и потускнели. Одна стена была полностью увешана детскими фотографиями. На туалетном столике стояло еще больше снимков в серебряных рамочках. В тех редких случаях, когда Ник приезжал домой, он спал в соседней гостиной. Он всегда говорил, что не стоит ради него захламлять одну из комнат для гостей, но на самом деле он хотел быть поближе к отцу.

Когда Рут была жива, у родителей были отдельные комнаты с другой стороны дома. Ник резко осуждал отца, когда тот после смерти матери переехал в эту комнату. Но время и возраст сделали свое дело, и теперь Ник понимал Магнуса.

Рут любила пастельные тона, элегантную мебель и картины, написанные акварельными красками. Когда она умерла, Магнусу стало тяжело жить в комнате, в которой так много напоминало о жене. Его новая гостиная была обставлена в строгом стиле, как джентльменский клуб: темно-зеленые стены, кожаные кресла и книжные полки на всю стену. Кроме фотографии, на которой были Магнус и Рут, ничего не напоминало о прошлом.

Ник неотрывно смотрел в окно, наблюдая за темнеющим небом. Он знал, что ему следует побриться, надеть костюм, представиться гостям и быть на ужине рядом с Магнусом. Несмотря на то что ему нравилось встречать гостей и членов клуба и играть перед ними роль блудного сына, сегодня ему хотелось остаться наверху.

Он не мог выбросить Мэл из головы. Момент их первой встречи четко отпечатался в его воображении, как фотография.

Тусклый свет играл в ее темных волосах, завязанных у основания шеи черной вельветовой ленточкой. На ней было узкое красное платье. На любой другой женщине оно выглядело бы безвкусно, но Мэл обладала яркой, почти средиземноморской внешностью, и платье сидело на ней великолепно.

Когда он увидел ее за стойкой бара, его как будто подменили. Софи описала Мэл как какую-то потасканную девку, которая только и ждет, как бы запустить свои зубки в отца. Ник догадывался, что Софи преувеличивает, и ему самому захотелось посмотреть, что из себя представляет эта гарпия. Он ожидал увидеть просто полноватую женщину, бесцеремонную, может быть, даже с начесом на голове. Но эта девушка — а она была именно девушкой, а не женщиной, как заявляла Софи, — была настоящей красавицей. Впервые в жизни Ник наслаждался тем, что собеседник не знает, кто он.

Год или два назад Ник даже не взглянул бы на нее и не стал бы слушать, что она рассказывает, — настолько его голова была забита самолюбованием и осознанием важности собственной персоны. Но сейчас он замечал каждую деталь: чувственность немного более полной нижней губы, форму глаз, изящный изгиб бедра, когда она потянулась, чтобы налить ему выпивку.

Все прежние девушки Ника были блондинками, сам себе он честно признавался, что выбирал их как аксессуары. В восемнадцать лет ему нравились девушки невысокого роста с большой грудью, позже он перешел на длинноногих и худощавых. Но Камелия никогда не смогла бы стать чьим-то модным аксессуаром. У нее была голова на плечах и собственные взгляды на жизнь.

Мэл чем-то напоминала Кейт, сорокалетнюю разведенную женщину, которая два года назад помогла Нику стать на ноги. Внешне они были разными: Кейт была роскошной женщиной с фиалковыми глазами. Возможно, их сходство заключалось в доброте, в интересе к другим людям и, может быть, в страстности. У Ника с Кейт были платонические отношения, но он видел в ее глазах такую же страсть, как и в глазах Мэл.

Именно об этом он думал тогда ночью, лежа на кровати отца. Мэл — горячая штучка, в этом он был уверен. У этой девушки был большой опыт общения с мужчинами. Ник вспоминал смешные, колкие замечания, которыми она описывала друзей с Ибицы. И то, как обольстительно она на него смотрела.

Проведя в компании Мэл четыре дня, Ник совершенно запутался. Он отверг предположения Софи. Мэл ничего не испытывала к отцу, кроме восхищения и симпатии. Пообщавшись с Джоан Даунис и Антони, Ник понял, что Мэл не стремилась к легкой наживе. Если она уйдет из «Окландз», они будут подавлены. На самом деле она почти управляла отелем.

У них было так много общего. Они смеялись по одному и тому же поводу, легко и естественно общались. Ник был искренен, когда говорил о прошлом, хотя мог бы рассказать еще о многом. Мэл тоже до определенной степени ему открылась. Почему же тогда она его отвергает?

Возможно, он все еще был немного высокомерен? Ник знал, что понравился Мэл. Он чувствовал это так, как уловил бы аромат изысканных духов. Почему она сопротивляется своему влечению?

Позже, ночью, Мэл лежала в постели и плакала в подушку. Это был один из самых невыносимых вечеров, которые ей когда-либо приходилось проводить в этом отеле. Несмотря на ее протесты, Магнус настоял на том, чтобы она поужинала с ним и Ником. Мэл сидела за столом, окруженная вниманием двух мужчин, ковыряла вилкой тушеного лосося. Внезапно ей захотелось собрать вещи и уехать навсегда.

— Завтра я возвращаюсь в Лондон, — сказал Ник, наливая вино ей в бокал. — Но я буду постоянно приезжать, пока не покорю тебя.

Магнус только блаженно улыбнулся, как будто уже обдумывал, какой будет свадьба.

— Это правильно, сынок, — проговорил он добродушно. — Слабый сердцем никогда не завоюет благородную даму. Мэл просто не хватает опыта, я слишком долго держал ее взаперти.

Камелия лишь слабо улыбалась и краснела. Ник был таким красивым в черном костюме и светло-голубой рубашке. Она безумно желала этого мужчину. Но Мэл не могла предать Магнуса, который окружил ее отцовской любовью, даже не подозревая о том, что они на самом деле родственники.

При свете свечей Мэл поражалась тому, как много между ними сходства. Как можно было не замечать этого раньше? У нее были такие же высокие скулы, как и у Ника. Овал лица и мягкая кожа Магнуса скрывали раньше такие же скулы, но сейчас они стали отчетливо видны. Их волосы и цвет глаз были совсем не похожи, но все же у Софи были темные волосы и глаза, у Магнуса глаза были золотисто-карие, иногда зеленые, а у Ника ни на кого не похожие, чисто голубые.

Цвет кожи — это особый случай. Днем был виден загар Магнуса, который появился во время работы на улице. По сравнению с ним Ник казался бледным. Но сейчас было видно, что у обоих одинаковый оливковый цвет лица. Хотя у Ника была светлая кожа, Мэл вспомнила, как он говорил о том, что когда вернулся из Греции, то был почти черным. Даже форма губ выдавала сходство. У всех троих были полные, мясистые губы.

Когда-то Мэл доставляло удовольствие искать у себя сходства с Магнусом, но сейчас от этой мысли ей становилось плохо. Ей так хотелось быть просто работницей и ломать голову только над тем, как потратить зарплату.

Разговор перешел к планам на будущее. Магнус хотел построить спортивный зал и крытый бассейн в старой конюшне. В шутку он предложил Нику стать инструктором по фитнесу, на тот случай, если его актерская карьера окончательно провалится.

Ник раньше упоминал о том, что в Лондоне работал как-то в спортивном зале, но сейчас, когда об этом заговорил Магнус, Мэл представила Ника обнаженным. Она сразу выпила вина, чтобы скрыть смущение.

Магнус сказал, что хотел бы, чтобы она научилась водить машину.

— Это смешно, что у тебя до сих пор нет водительских прав, — заявил он прямо. — Ты могла бы вести банковские дела намного лучше меня. Завтра же я организую курсы.

Дальше становилось только хуже. В каждом из своих далеко идущих планов Магнус видел Камелию в главной роли. Было понятно, что он подумывал о пенсии и надеялся, что Мэл займет место управляющего.

— Я хочу расширить отель, — сообщил Магнус, улыбнувшись Мэл, а затем посмотрел на Ника, как будто они уже все обсудили в деталях. — Я хочу построить флигель рядом с конюшней, туда войдут еще двадцать комнат. И не мешало бы обустроить зал для конференций, чтобы здесь можно было проводить совещания и заключать сделки.

Неделю назад Мэл с энтузиазмом отнеслась бы к этим планам. Она предложила бы праздновать в отеле свадьбы. Но сейчас она молча пила вино и слушала обоих мужчин, мечтая о том, чтобы в кухне произошло что-то серьезное и она смогла бы сбежать отсюда.

Ник рассказывал о школьных годах, описывал, как здорово было возвращаться домой на праздники, когда Рут еще была жива. Мэл было горько слушать о том, как эти мужчины с такой нежностью рассказывают о жене и матери, и одновременно знать, что примерно тогда же Магнус писал Бонни любовные письма. Казалось, у Ника было счастливое детство. В лесу на дереве у него был деревянный домик, у него неделями гостили школьные друзья, а с местными детьми они ставили на конюшне пьесы.

Но Ник ни разу не упомянул о том времени, когда умерла его мать. Мэл чувствовала, что в переходном возрасте он был так же несчастлив, как и она. Может, тогда он и научился играть, изображая из себя упрямого и беззаботного подростка, в то время как его отец замкнулся в своем горе. Одинокому мальчику пришлось слишком быстро повзрослеть.

— Тебе пора в отпуск, моя девочка, — сказал Магнус. Наверное, он был поражен ее молчанием. — Ник бредит Грецией. В такое время года там все еще тепло и красиво. Как насчет того, чтобы вам съездить туда вдвоем на недельку?

Мэл понимала, что Магнус просто о ней заботился. Он беспокоился из-за того, что она молчала весь вечер, и боялся, что слишком завалил ее работой. Но тогда Мэл восприняла его предложение как попытку ее использовать.

— Если мне потребуется отдых, я сама его попрошу, — выпалила она, не подумав.

Она заметила, как мужчины переглянулись, и поняла, что опьянела. Чтобы не выглядеть еще большей дурой, Мэл решила уйти якобы для того, чтобы поговорить с Антони. Прежде чем ей успели возразить, она встала и вышла из гостиной.

К счастью, Антони действительно была нужна помощь — сломалась посудомоечная машина. Мэл вытащила всю посуду, вымыла и вытерла ее, пока Антони раскладывал десерты.

Когда она вернулась в столовую, Магнус и Ник уже перешли в гостиную, прихватив бутылку бренди.

Салли подмигнула Мэл, передавая оставленную для нее информацию.

— Они попросили, чтобы ты к ним присоединилась, — неохотно произнесла она.

Салли была единственным человеком среди персонала, с которым Мэл чувствовала себя неуютно. Это была высокая худощавая девушка, которая днем училась в университете Бата. Раньше Мэл догадывалась, что Салли ей завидует, но сейчас по тону ее голоса стало понятно, что официантке нравится Ник.

— Я не очень хорошо себя чувствую, — вялым голосом ответила Мэл. — Наверное, пойду спать. Сможешь передать им об этом?

Она уже повернула к последнему пролету ступенек, как вдруг дверь гостиной распахнулась и появился Ник. Когда он попросил Мэл войти, она повторила ту же отговорку, что и Салли, и пошла по ступенькам наверх. Ник побежал за ней, перепрыгивая через две ступеньки.

— Что случилось? — спросил он, догнав Камелию возле ее комнаты.

— Я же сказала, что не очень хорошо себя чувствую, — солгала Мэл. Она немного отрезвела после мытья посуды.

— Сегодняшний вечер был слишком тяжелым для тебя? — спросил Ник. — Отец иногда похож на бульдозер, когда войдет в раж.

Сочувствие в его голосе тронуло Камелию до глубины души. На ее глазах выступили слезы. Нежные слова Ника, казалось, залечивали ее душевные раны. Он увидел слезы Мэл и притянул ее к себе.

— Тише, тише, — говорил он, пытаясь ее успокоить. — Ты не должна обращать внимания на отца. Он просто боится постареть раньше, чем достигнет своих целей. Он забывает, что иногда нельзя опережать события.

Так хорошо было в объятиях Ника. На мгновение Мэл забыла свои страхи. Ник ладонями обхватил ее лицо.

— Тебя стоит добиваться, — прошептал он, целуя ее в нос. — Иногда я могу быть самым терпеливым на свете.

Он коснулся губами ее губ. Мэл потянулась к нему, забывшись в сладости его горячих чувственных губ.

Но реальность отрезвила ее, вызвав ужас в ее душе. Камелия с силой оттолкнула Ника.

— Больше никогда не делай этого! — воскликнула она, вытирая рот тыльной стороной ладони. — Я же сказала тебе, что мне это неинтересно. Разве это так сложно понять?

Ник отступил на несколько шагов, его лицо покраснело.

— Я хотел бы сказать, что сожалею, но это не так, — проговорил он, поворачиваясь к ступенькам. — Я не знаю, что с тобой такое, Мэл, но я обязательно это выясню. Ты так же сильно желала этого поцелуя, как и я. Ты меня не обманешь.

Позже Мэл лежала на кровати и плакала. Она поняла, что попала в ловушку. Весь вечер она замечала доказательства того, что Ник упрям и решительно настроен. В детстве он заявил, что будет актером. Несмотря на протест семьи, он долго взбирался наверх, пока его высокомерие не сыграло с ним злую шутку. Возможно, в прошлом он и был плейбоем, но сейчас он стал совсем другим. Ник решил, что Мэл его судьба, и она знала, что он не отступит.

— За что мне это? — прошептала она в темноте, обращаясь к тому же, кого однажды поблагодарила за эту комнату. — Что я сделала, раз заслужила такое?

Глава шестнадцатая

Мэл сидела в гостиной Магнуса и смотрела в окно на сильный дождь. Еще не пробило и четырех часов, а уже было темно. Сильный ветер сорвал с деревьев красивые осенние одежды, усыпав ими лужайку и террасу. Такая погода напоминала Камелии о том дне, когда она приехала в «Окландз» два года назад, и о дне, когда она впервые познакомилась с Ником Осборном.

— Когда же ты скажешь мне, что тебя мучает?

Мэл испугалась, услышав низкий голос. Она задернула тяжелые шторы и повернулась к Магнусу. Он выздоравливал после пневмонии. Все началось в прошлом месяце. Магнус сильно простудился после того, как целый вечер проработал под дождем. Простуда перешла в бронхит. Магнус отказался ложиться в постель, и все закончилось пневмонией.

Магнус сидел возле камина в кожаном кресле с высокой спинкой. Он был в старых фланелевых штанах и пиджаке. Рядом с ним на маленьком столике стоял поднос с чаем. Раньше он никогда не болел и поэтому был очень плохим пациентом. Он постоянно вставал с постели, тем самым отодвигая выздоровление на неопределенный срок. Но сейчас ему стало лучше, и на следующей неделе Ник собирался отправить его на Канары погреться на солнце.

— Ничего меня не мучает, — солгала Мэл. — Я думала о том, какой депрессивной может быть осень.

— Может быть, я стар, но пока еще не ослеп и не ослаб умом, — ответил Магнус, недоверчиво ухмыльнувшись. — Иди сюда, сядь рядом.

Магнус давно заметил, что Мэл была сама не своя. Он объяснял это тем, что она устала. Все лето в отеле было полно людей, персонала не хватало. Но, лежа в постели во время болезни, Магнус понял, что Мэл требовалось что-то гораздо серьезнее отпуска. Она была очень взволнована.

Улыбка больше не сияла в ее глазах, хотя она по-прежнему болтала и шутила. Она не утратила ловкости, со всеми была так же приветлива, как и раньше, но огонек внутри нее погас. Сейчас, когда Мэл прошла по комнате, направляясь к креслу у камина, Магнус заметил, что в ее походке больше не было легкости. Все тело девушки было напряжено.

Магнус налил чай в чашки, добавил молока и передал одну Мэл.

— Ну? — Он внимательно посмотрел на нее, вызывая на откровенный разговор. — Что такое, Мэл? Только не лги мне. Мне нужна только правда.

Камелия сделала глоток. Уже несколько недель она чувствовала, что ей придется уйти из «Окландз». Но она надеялась, что сможет сохранить свою тайну до тех пор, пока Магнус не выздоровеет окончательно. Она знала, что он на нее рассчитывал. За время его болезни они еще больше сблизились. Мэл слишком сильно его уважала, чтобы снова придумывать фальшивое оправдание.

Целый год она жила как неваляшка: поднималась, как только уезжал Ник, и падала, когда он возвращался. Она хотела его видеть и одновременно паниковала, когда к дому подъезжал его красный автомобиль. Она молилась о том, чтобы ему разонравиться, чтобы он нашел работу на другом краю света и больше никогда не вернулся в «Окландз».

В ноябре прошлого года Ник присоединился к театру в Бирмингеме и несколько месяцев не появлялся в отеле. Мэл уже решила, что он встретил другую девушку. Но на Пасху Ник переехал в театр «Плейхаус» в Уэстон-сьюпер-Мэр на весь летний сезон и приезжал в Бат, по крайней мере, раз в неделю.

Магнус хотел видеть все пьесы с участием Ника и всегда приглашал на них Мэл. Ей приходилось соглашаться, так как отказ оскорбил бы его. Магнус даже не подозревал, каких мучений ей это стоило.

Иногда они втроем гуляли и ели мороженое, но стоило Нику коснуться ее руки или поцеловать ее в щеку, как сердце Мэл выскакивало из груди. Она была в западне, в безнадежной, отчаянной ситуации. Камелия каждый раз вела себя озлобленно и раздраженно, когда разговор заходил о ее личной жизни.

Но, несмотря на ее притворное безразличие, влечение между ними становилось все сильнее. Ник все время искал ее глазами так же, как и она его. По ночам, когда он оставался в «Окландз», Мэл чувствовала его сердцебиение за закрытой дверью, ощущала его тело рядом со своим, представляла поцелуи так живо, что ей становилось стыдно.

Камелия была в безопасности, когда вокруг были гости или персонал. Она боялась именно случайных встреч, когда они с Ником оставались наедине. Она приходила в ужас при мысли о том, что может позволить себе минутную слабость. Ник опять уехал в Бирмингем, но скоро вернется и заберет отца. Мэл знала, что после этого он собирался искать работу в Бате.

— Расскажи мне, Мэл, — взмолился Магнус. — Ты для меня уже давно не просто работница, и ты это знаешь. Не держи от меня секретов.

Мэл сделала глоток чаю, вспоминая все объяснения, которые она придумывала. Сейчас она пыталась сочинить еще одно наиболее подходящее.

Всем, что Камелия знала, она была обязана «Окландзу». Здесь она научилась вести бухгалтерские дела, готовить, водить машину, многое узнала о вине. Но самое главное, здесь Камелия стала себя уважать. Полученные знания она могла применить где угодно, но нигде больше она не будет чувствовать себя как дома. Она не могла представить свою жизнь без Магнуса.

— Не знаю, как вам сказать, — сказала она, чувствуя, как слезы застилают глаза. — Понимаете, я хочу уйти.

— Почему? — спросил он удивленно. — Софи и Стефан снова начали тебя доставать?

Магнус был потрясен тем, что старшие дети до сих пор не верили в его искреннюю симпатию к Мэл. Они не могут понять, что она это заслужила. Мэл работала за троих, из-за нее гости возвращались снова и снова. Она была словно цемент, который скреплял отдельные части. Мэл была такой же, как Рут.

Как и покойная жена Магнуса, Мэл никогда не выставляла свои чувства напоказ. Она редко высказывала свое мнение, скрывала многие свои способности, предпочитала компромисс спору. Она даже скрывала свою красоту под простой строгой одеждой. Все же Магнус знал, что за изысканными манерами Мэл и ее нежным голосом скрывается трагедия. Никто не сможет так хорошо понимать других, не побывав на самом дне жизни.

Мэл закрыла глаза и сжала кулаки, заставляя себя собраться с мыслями и быть сильной, чтобы сказать все, что она хотела, и настоять на том, чтобы ей дали уйти.

— Нет, это не имеет никакого отношения ни к Софи, ни к Стефану, — тихим голосом произнесла она. — Я просто чувствую, что пора идти дальше.

При свете огня, горевшего в камине, Мэл пыталась угадать черты молодого Магнуса, стоявшего на снимке рядом с ее матерью: стройный романтик с угловатым лицом, который даже в вечернем костюме и в черном галстуке выглядел крепким и всесильным. Но эта грива непослушных волос поседела, волевой подбородок скрывала белая борода, которая выросла за время болезни. Его когда-то сильное, мускулистое тело ослабло, но обаяние, чувство юмора и острый ум остались неизменными.

— Я думал, что ты здесь счастлива, — сказал Магнус, почувствовав щемящую боль в сердце.

— Раньше я была счастлива, но сейчас уже нет, — пробормотала Камелия, зная, что этого объяснения будет недостаточно. — Все дело в Нике. Я больше не могу с ним встречаться. Только не подумайте, что я хочу, чтобы вы велели ему не приезжать сюда. Это не выход.

Камелия ждала всплеска эмоций, но ничего такого не последовало. Магнус сидел, ухватившись за ручки кресла и немного подняв подбородок. В его глазах были гордость и отчуждение.

— Вы меня понимаете? — быстро спросила Мэл. — Я никогда не смогу стать для Ника такой спутницей, которую он заслуживает. Будет лучше, если я уйду из вашей жизни.

— Если ты уйдешь из моей жизни, лучше не будет никому, — ответил Магнус. У Мэл разрывалось сердце, когда она увидела слезу, скатившуюся по его щеке. — Назови мне истинную причину, по которой ты не можешь быть с Ником. Потому что я знаю, что ты в него влюблена, несмотря на все твои утверждения о том, что он тебя не интересует.

Мэл стало плохо. Ей не удалось убедить Ника в том, что они не созданы друг для друга, но она думала, что Магнус уже оставил все романтические иллюзии насчет их будущего.

— Это смешно, — яростно проговорила она. — Ник мне нравится, но не до такой степени.

Магнус пристально, не мигая, посмотрел на нее, внимательно изучая. Когда ответа не последовало, Мэл почувствовала себя еще хуже.

Прошло много времени, пока он ее рассматривал.

— Что ты скрываешь, Мэл? — спросил он наконец. — Ты замужем? У тебя есть ребенок, о котором ты ничего нам не сказала? Или ты больна и боишься признаться?

— Нет, конечно же, нет! — воскликнула Мэл с негодованием.

Магнус вздохнул. В его глазах были печаль и гнев.

— Признаюсь, когда ты сюда приехала, у меня было предчувствие, что ты появилась не случайно. Но все мои теории и предположения не подтвердились. Когда я был болен и думал о том, почему тебя так беспокоит Ник, одна из тех первоначальных идей вновь возникла у меня в голове. Поначалу эта идея казалась мне абсурдной, но чем больше я думал над ней, тем правдоподобней она становилась.

Магнус замолчал, глядя Камелии прямо в глаза.

— Скажи мне, ты дочь Бонни Нортон?

Мэл чуть сознание не потеряла, когда услышала этот вопрос. Два года она надеялась, что Магнус упомянет в своих рассказах о Бонни. Но он ничего не говорил, и Мэл убедила себя в том, что это для него не важно.

Ветер завывал за стенами дома, словно мстительный призрак, пытающийся ворваться внутрь. На этот раз Камелия не могла отрицать.

— Да, — прошептала она. — Я Камелия Нортон.

Магнус побелел и откинулся в кресле.

— Почему ты не сказала мне об этом два года назад?

— Сначала я боялась, а потом, когда узнала вас лучше, не хотела причинить вам боль или опозорить вас.

— Это Бонни прислала тебя сюда? — Страх и ужас звучали в голосе Магнуса.

— Нет, конечно, нет, — быстро проговорила Камелия, — я ведь еще в позапрошлое Рождество сказала вам, что моя мать умерла. Бонни никогда не рассказывала мне о вас. Просто я нашла у нее ваши письма.

У Магнуса было выражение человека, которому разбередили старые раны. Его глаза широко раскрылись, губы дрожали. Он с силой сжал руки, чтобы унять дрожь.

— Тебе надо начать все сначала, Мэл. Понимаешь, когда ты сказала, что твоя мать совершила самоубийство, я подумал, что ты не можешь быть дочерью Бонни. Она была не из тех женщин, которые легко расстаются с жизнью. К тому же я всегда представлял, что ребенок Бонни будет светловолосым. — Магнус замолчал, его щека начала нервно дергаться. — Лучше расскажи мне обо всем по порядку.

Мэл давно отбросила мысль о том, что Магнус мог сыграть какую-то роль в смерти ее матери. Но шок в его глазах, когда он слушал о событиях восьмилетней давности, окончательно подтвердил его непричастность.

— На следующее утро я нашла письма, — объяснила Камелия. — Не знаю, почему я не отдала их полиции. Тогда я была слишком расстроена, чтобы здраво рассуждать.

Магнус кивнул. Он пододвинул кресло ближе к ней и взял ее за руку, слушая ее рассказ о похоронах, о стыде, сплетнях и злословии.

— Я была очень молодой и очень толстой, дочерью шлюхи, известной на весь город. Я просто хотела уехать из Рая и начать новую жизнь. Я спрятала письма подальше в чемодан, и только когда выросла, стала искать ответы на свои вопросы.

Камелия рассказала о своем пути в «Окландз», о решении не говорить ему о том, кто она такая на самом деле.

— Я была счастлива просто быть рядом с вами, Магнус. Но когда в прошлом году я познакомилась с Ником, все изменилось.

Тишина мучила их обоих. Ветер все завывал, а дождь барабанил по стеклам. Мэл пыталась убедить Магнуса в том, что все, что она ему сказала, останется между ними. Магнус смотрел перед собой невидящими глазами, заставляя себя возвращаться в прошлое, которое он давно уже похоронил.

— Теперь вы понимаете, почему я хочу уйти? — спросила Мэл. — Я не могу находиться здесь при сложившихся обстоятельствах. Но прежде расскажите мне хоть что-нибудь о вас и о моей матери. Я соединила некоторые эпизоды из вашей жизни, но еще так много неясного.

— Да, я понимаю твои чувства, — медленно произнес Магнус. — Мне нет оправдания, но я и не стараюсь его найти. Ты достаточно умна, чтобы понять, что даже взрослый, ответственный мужчина иногда может вести себя как ребенок.

Он откашлялся и поморщился.

— Когда я встретил Бонни, я находился на распутье, — начал он осторожно. — Позади осталась молодость и война. Мне было сорок два года, и предо мной открывалось несколько дорог. Я мог вернуться в Йоркшир к Рут и детям, но это означало бы возвращение в Крейгмор — наше фамильное поместье, а я уже говорил тебе, что не особо ладил со старшими братьями. Я мог преподавать английский язык и географию, но во мне взбунтовался авантюрист.

В послевоенные годы все казалось таким серым и мрачным. Все крупные города были разгромлены. Мужчины возвращались с фронта, и оказывалось, что у них больше не было дома. Ничего не хватало — ни еды, ни одежды, ни строительных материалов. Государство еле-еле волочило ноги, политики говорили о возрождении Англии, но ничего не делали для этого.

Меня преследовала голубая мечта, Мэл. Возможно, сейчас это покажется смешным, особенно людям, которые не испытали лишений тридцатых и сороковых годов. Но тогда меня поглотила всеобщая апатия, и я решил использовать те небольшие деньги, что у меня были, свое влияние и строительные навыки на благо общества.

В тот день, когда я встретил Бонни, я только что купил землю в Стейнс. Я поехал в Оксфорд, чтобы встретиться там с сослуживцем. Я не искал любовных приключений. Я был счастлив в браке, к тому же никогда не гонялся за юбками. Но мы с Базилом много выпили и познакомились с двумя танцовщицами.

Магнус замолчал, посмотрел на Мэл и слабо улыбнулся.

— Если бы не Бонни, я организовал бы строительство и вернулся бы к Рут, Софи и Стефану. Но Бонни буквально танцуя вошла в мою жизнь и перевернула в ней все вверх ногами. Тогда ей было семнадцать лет. Она была неотразима, мы провели вместе незабываемые четыре дня. Я наивно полагал, что смогу прожить эти дни, а потом забыть о них. Конечно же, я ошибался. Бонни закружила мою жизнь, внося в нее страсть и краски, о которых я раньше и не подозревал. Я не мог от нее оторваться.

Магнус замолчал, вспоминая месяцы тяжелой работы на стройке в Стейнс. Чтобы заглушить чувство вины, он выбирал себе самую тяжелую работу. Хотя, если бы он выбрал путь полегче, то никогда не достиг бы всего того, что имеет сейчас.

— Вы на самом деле ее любили? — спросила Мэл, наблюдая за тем, как Магнус сражается с болезненными воспоминаниями.

— Я всегда думал, что настоящая любовь должна быть такой, как у нас с Рут, — нежной, теплой, построенной на взаимной привязанности и общих интересах, — сказал он мрачно. — Я никогда не испытывал покоя с Бонни. С ней я всегда находился в опасности, это было как сумасшествие. Она постоянно путешествовала, выступала то в одном, то в другом городе. Наш роман сводился к нескольким часам близости то тут, то там. Но все же, несмотря ни на что, это была любовь. Бонни внесла что-то особенное в мою жизнь, она покорила меня силой своего духа и смелостью. Мне было очень сложно отказаться от нее.

— Это вы прервали связь?

— Да, — вздохнул он. — Когда Рут забеременела Николасом, я понял, что чувства моей жены и безопасность детей гораздо важнее моего эгоистичного удовольствия.

— Но вы не расстались с Бонни окончательно? — спросила Мэл. — Ник на два года старше меня.

— Вот это объяснить сложнее всего. — Магнус взял руку Мэл в свою и сжал ее. Его губы дрожали, в глазах блестели слезы. — Я не виделся с Бонни целый год. К тому времени я построил несколько поместий и домов в Лондоне, заработав на этом кучу денег. Я вернулся в Йоркшир и стал строить дома там. Я был счастлив с Рут и детьми. Я слышал о том, что Бонни начала встречаться с Джоном Нортоном, и больше не надеялся увидеть ее снова.

— Продолжайте, — потребовала Мэл, когда он замолчал.

— По чистой случайности я встретился с ней в одном из лондонских магазинов. Она готовилась к свадьбе с Нортоном, а я приехал в Лондон по делам. Мы пообедали вместе, вспомнили старые времена. До сих пор не понимаю, как я позволил ей себя уговорить. Я пригласил ее в свой номер. — Он с грустью посмотрел на Мэл. — Никогда в жизни я не испытывал такого стыда, как в тот вечер. Я могу во всем обвинить спиртное, но все равно это не оправдает моей слабости. Так, Мэл, ты и была зачата.

Мэл вспыхнула. Она не ожидала, что Магнус ее признает.

Он заметил ее смущение и улыбнулся.

— Сейчас впервые за столько лет я не стыжусь того вечера, — произнес он, нежно дотронувшись до ее щеки. — Я никогда не думал, что встречу тебя, Мэл. Я так хотел бы облегчить твои страдания, но в глубине души я очень горжусь тобой.

Мэл почувствовала нежность к этому честному и доброму человеку. Его последние слова объясняли все. Они были именно тем признанием, которого она желала.

— Расскажите мне, что случилось после. — Мэл думала рассказать ему о страстной ночи Джека Истона и Бонни, но сначала решила дослушать историю.

— Позже Джон и Бонни поженились. По-моему, они переехали в фамильный дом Джона в Сомерсете. Я слышал, что они жили очень счастливо и что у них родилась дочь. Вскоре я купил «Окландз», тогда Рут с детьми переехали ко мне. Это был очень счастливый период нашей жизни. Мы словно начали все сначала. Я ни разу не подумал о том, что ты можешь быть моим ребенком, и навсегда вычеркнул Бонни из памяти. Но судьба вновь свела нас. Мой друг пригласил меня и Рут на открытие отеля в Сассексе. К моему ужасу, Джон и Бонни тоже были в числе приглашенных. По всей видимости, они несколько лет назад продали дом в Сомерсете и переехали в Рай. В тот вечер Бонни сказала мне, что ты мой ребенок.

Мэл помнила каждое слово из письма, в котором описывалась вечеринка.

— Это было в 1954 году. Вы написали, что Бонни была пьяна и вы ей не поверили. Почему вы изменили свое мнение?

Магнус нахмурился и продолжил свой рассказ:

— Я кое-что узнал о Бонни. Несмотря на то что она была искусной лгуньей, иногда в ее истории проскальзывала правда. К тому же она могла быть очень мстительной. Игнорировать ее было все равно что махать красной тряпкой перед быком. Неохотно, но я все же согласился с ней встретиться.

У нее были неопровержимые доказательства — результаты анализов крови вас троих. Судя по группе крови Джона, он не мог быть твоим отцом, Мэл. Как только я увидел эти результаты, то все понял. Твоим отцом мог быть я. Удивительно, но Бонни ничего не требовала и не угрожала. Она даже извинилась за то, что выпалила эту новость прямо на вечеринке. Она оправдывалась, говоря, что хотела разделить чувство вины. У меня сложилось впечатление, что это бремя камнем лежало на ее плечах.

— Но когда умер отец, она не испытывала угрызений совести за то, что досаждала вам? — спросила Мэл.

— Это было не совсем так, — мягко ответил Магнус. — Я выразил ей свои соболезнования. Если ты помнишь, я достаточно хорошо знал Джона. Он не был моим другом, но я уважал его и заботился о том, чтобы вы с Бонни ни в чем не нуждались.

— Так и было, — сказала Мэл. — Вернее, так и было бы, если бы Бонни следила за собой, но она прокутила все деньги, и мы потеряли дом.

Магнус глубоко вздохнул и приподнял бровь.

— Так вот что случилось?

Мэл вкратце рассказала ему обо всем, что происходило в то время.

— Разве вы об этом не знали?

Магнус покачал головой.

— Ты, наверное, думаешь, что мы с Бонни часто в те годы встречались. Но это не так, Мэл. Я не виделся с ней и не звонил ей. Я общался с ней только через моего адвоката, — сказал Магнус. — В одном письме она написала, что Джон не оставил денег на твое обучение. Я согласился оплачивать каждый семестр. Я всегда присылал больше денег, чем требовалось, чтобы покрыть другие расходы. Это было похоже на коммерческую сделку. Бонни не требовала встреч, и я тоже не хотел ее видеть. Я даже не знал точной даты твоего рождения. Честно говоря, я обрадовался, когда Бонни больше ничего не требовала.

— Но она забрала меня из частной школы, — проговорила Мэл. — Мне тогда не исполнилось и одиннадцати лет. После этого от вас не было писем. Что случилось?

Магнус задумался.

— Я не знал о том, что ты ушла из школы. В начале 1962 года Бонни написала мне и попросила о встрече, чтобы мы смогли обсудить твое будущее. Я не хотел встречаться с ней наедине, и потому мы договорились встретиться в Лондоне в кабинете моего адвоката. В тот день мы заключили сделку, после которой Бонни больше меня не беспокоила.

— В чем заключалась сделка? — спросила Мэл.

— Твоя мать сказала мне, что ты собираешься пойти в сентябре в среднюю классическую школу и больше нет необходимости оплачивать обучение. Нужно только оплатить школьную форму и канцелярские принадлежности. Бонни предложила, чтобы я выдал ей окончательную сумму, после чего мы с ней расстанемся навсегда. Мой адвокат посоветовал мне согласиться, и после небольших переговоров мы договорились о сумме. Бонни подписала бумаги.

— Но я не пошла в классическую школу. Мне пришлось пойти в обычную, — воскликнула Мэл. — Я сдала бы экзамен, если бы осталась в колледже, но после перехода в новую школу я стала плохо учиться.

Магнус был поражен.

— Как бы я хотел знать об этом тогда. Но я не сомневался в словах Бонни. Тогда меня очень удивило то, что она не попросила послать тебя в дорогую школу-интернат.

— Ей требовались наличные, — угрюмо объяснила Мэл.

Теперь некоторые события из прошлого прояснялись. Бонни была по уши в долгах. В кратчайшие сроки ей надо было выудить как можно больше денег. Она растратила все деньги Магнуса, потому что уже через год им пришлось переехать с Мермайд-стрит. С ее стороны было подло лишить ребенка хорошего образования, променяв его на выпивку и гулянки. Зная Бонни, можно было предположить, что она верила в то, что за углом ее ожидает еще один лакомый кусочек.

— Если бы я пришла к вам сразу после того, как умерла мать, как бы вы ко мне отнеслись? — спросила Мэл.

— Я не знаю, — искренне ответил Магнус. — Рут недавно умерла, Ник был трудным подростком. Может быть, если бы ты мне написала, я придумал бы что-нибудь для тебя. Если ты биологический отец, то это не значит, что ты будешь вести себя с состраданием, особенно если что-то угрожает твоей семье.

— Зачем мама оставила эти письма для меня? — произнесла Мэл с горечью в голосе. Она вспомнила все плохое, что успела натворить в своей жизни. — Я уже и так наказана за свои ошибки, а теперь мне приходится расплачиваться за неблагоразумие матери. Разве это справедливо?

— Нет, это несправедливо, — слабым голосом проговорил Магнус. — Как бы мне хотелось все исправить. Вряд ли тебе станет от этого легче, но я тоже тяжело расплачиваюсь за свои прошлые ошибки. Я не уверен в том, что ты моя дочь. Я чувствую, что это так, но знать и чувствовать — это ведь не одно и то же? Но если ты на самом деле моя дочь, тогда вместе с тобой я потеряю и сына, когда расскажу ему обо всем.

Эти слова вернули Мэл к реальности. Внезапно Магнус побледнел и осунулся. Она и не думала, что он захочет рассказать обо всем кому-то из своих детей.

— Магнус, вы должны мне пообещать, что ничего не скажете своим детям. — Мэл с силой сжала его руки. — Я не вынесу этого. Пусть все останется между нами.

— О Мэл, — вздохнул Магнус. — От кого ты унаследовала такое доброе сердце?

Камелия посмотрела на часы. Была уже половина шестого. Она еще так много хотела узнать, поговорить о Джеке Истоне и сэре Маелзе. Но она видела, что Магнус устал, а ее ждала работа.

— Мне пора идти, — сказала Камелия тихо, взяв поднос. — Почему бы вам не вздремнуть? Позже я принесу вам ужин, и мы с вами договорим.

— Скажи мне еще одно, пока ты не ушла. Бонни была хорошей матерью? Я имею в виду то время, когда она не пила?

Комок подступил к горлу Камелии, когда она увидела нежность в глазах Магнуса.

— Она не была плохой. Иногда она была прекрасной матерью, — ответила Мэл, улыбнувшись. — Мама была похожа на ребенка, вы же знаете. Она была такой веселой, живой. Мы вместе ходили на пикники, гуляли по берегу моря. Она была скорее старшей сестрой, а не матерью.

— А когда она перестала быть хорошей матерью? — Его глаза потемнели, заставив Камелию высказать все.

— Было время, когда она меня игнорировала, — призналась Мэл, опустив глаза в пол. — Я ненавидела ее за то, что она тратила деньги на красивую одежду для себя, в то время как у меня ничего не было. Но я была толстая и некрасивая. Возможно, мама думала, что мне это не нужно.

Магнус пожал плечами, лишь догадываясь о том, как много горечи Камелия все еще носила в себе.

— Но сейчас ты не толстая и не уродливая, — почти прошептал он.

Камелия улыбнулась ему.

— Я похудела. Но за все хорошее, что есть во мне, я благодарна вам. Иногда я ненавидела мать за все, через что мне пришлось из-за нее пройти. Но я не буду жалеть ни о чем, если вы окажетесь моим отцом. Что бы со мной ни случилось.

Уже открыв дверь, она обернулась и посмотрела на Магнуса. Он сидел неподвижно, положив руки на подлокотники, и пристально смотрел на огонь. В эту минуту Магнус снова напомнил ей льва — надменного, гордого и высокомерного. Но больше никогда он не будет казаться ей грозным.

Мэл остановилась на последней ступеньке широкой лестницы и посмотрела на кресло из красного дерева с парчовой обивкой. В этом кресле она сидела в свой первый вечер в «Окландз», перед тем как упасть в обморок. Тогда она лишь краем глаза заметила красоту отеля: зелено-голубой китайский ковер, канделябр, шелковые моющиеся обои. Сейчас же Камелия знала каждый угол и все трещины в этом доме. Если грабители похитят какую-нибудь вещь, Мэл сможет описать ее полиции так, как будто она собственноручно ее выбирала.

Камелия спустилась в холл, прошла через гостиную, по привычке проверяя, все ли готово к приезду гостей. Окна были зашторены, свет зажжен. Весело потрескивал огонь в камине, рядом стояла корзина, полная поленьев. На красном столике в стиле шератон стояла ваза с белыми хризантемами. За окном было пасмурно, холодно и мокро, а внутри был оазис тепла и уюта.

— Как себя чувствует Магнус? — спросила миссис Даунис.

Экономка вышла из бара и посмотрела на Мэл. Миссис Даунис собралась уходить, она уже надела ботинки, накинула на плечи зеленый плащ, в руках у нее была зюйдвестка.

— Сегодня ему намного лучше, он почти пришел в норму, — сказала Мэл. Миссис Даунис постоянно беспокоилась о Магнусе. — Сегодня я отнесу ему ужин, но завтра, наверное, он уже сможет спуститься к завтраку сам.

— Я попросила Антони приготовить для Магнуса куриный суп. — На лице экономки застыла взволнованная улыбка, как будто она говорила о своем внуке, а не о работодателе. — Это его любимый.

— Вы же не пойдете домой пешком? — спросила Мэл, посмотрев на ботинки миссис Даунис. — Там очень мокро! Я отнесу этот поднос и отвезу вас.

— Ни в коем случае! — запротестовала миссис Даунис. — Я не сахарная, не растаю. К тому же мне не помешает глоток свежего воздуха. Скажи Магнусу, что завтра я забегу, чтобы узнать, как у него дела. Нам надо обсудить отделку голубой комнаты. Стены там уже немного потускнели.

Мэл усмехнулась.

— Вы имеете в виду потертость у двери? — спросила она, приподняв бровь. — Сомневаюсь, что кто-нибудь кроме вас это заметит.

— Здесь люди платят за то, чтобы все было идеально, — ответила миссис Даунис. — Мой дом разваливается из-за недостатка внимания, но я же не беру королевскую плату за ночь, проведенную в нем.

Она внимательно посмотрела на Мэл.

— Кстати, о сне. Я думаю, тебе тоже следует пораньше лечь спать. В последнее время ты неважно выглядишь.

— Это все осень. — Мэл заставила себя улыбнуться. В этом году она несколько раз хотела во всем признаться этой доброй пожилой женщине, но не решалась. — Я не люблю октябрь, вокруг все замирает. Иногда мне тоже хочется залечь в спячку.

— Тебе надо куда-нибудь выйти, моя девочка, развлечься, потанцевать, — сказала миссис Даунис. — В твоем возрасте меня ничего бы не удержало.

— Я уже натанцевалась.

— Это тактика побежденного, — заявила миссис Даунис, надевая зюйдвестку и глядя в зеркало. — Если бы я была лет на двадцать пять моложе и джиттербаг был бы все еще в моде, я вытащила бы тебя куда-нибудь и показала бы несколько па.

Мэл засмеялась. Она не могла себе представить, что Джоан Даунис умеет танцевать что-то быстрее фокстрота.

Когда экономка открыла дверь, в дом ворвался ледяной ветер, который чуть не задул свечи.

— Увидимся завтра, — крикнула она через плечо. — И запомни: ложись спать пораньше.

В семь тридцать вечера Мэл снова поднялась наверх. На этот раз она несла на подносе суп для Магнуса.

Из бара доносился смех: четыре бизнесмена приехали на выходные со своими женами. Шестеро гостей спустились к ужину, но это были постоянные клиенты, и поэтому, если Магнус захочет поговорить, Камелия может оставить все на других служащих. Она хотела взять письма и обсудить вместе с ним каждое из них. Она все еще надеялась найти какие-то доказательства, которые помогут заглянуть в прошлое и все изменить. Если бы только он вспомнил, в каком месяце состоялась их последняя встреча с Бонни, возможно, тогда все встало бы на свои места. Они смогли бы проверить записи в родильном доме, в котором родилась Камелия, чтобы узнать, действительно ли роды были преждевременными. Может быть, ей следовало сделать это еще два года назад.

Когда Магнус не ответил на стук, Мэл открыла дверь и вошла.

— Это я, — тихо сказала она, предположив, что он еще спит. — Я принесла вам ужин. Вы хотите поужинать здесь или там?

Ответа не последовало. Мэл поставила поднос и вошла в спальню. Она удивилась, не увидев Магнуса в постели. Покрывало было смято, свет горел с двух сторон, на кровати лежала книга. Все выглядело так, будто он хотел почитать и уснул в кресле.

Дверь в ванную была слегка приоткрыта. Золотистый свет пробивался сквозь щель, падая на зеленый ковер.

— Магнус! — позвала Мэл. Она не решалась войти, боясь застать его обнаженным.

Он не ответил.

— Магнус! — крикнула Камелия, бросившись к ванной. Она хотела распахнуть дверь, но та не поддалась.

— Ответьте мне! — взмолилась Мэл. Сердце учащенно билось в ее груди, на лбу выступили капли пота.

Пробравшись в ванную через узкую щель, Мэл закричала раньше, чем успела опомниться.

Магнус лежал, свернувшись, на полу. Его глаза и рот были открыты, в одной руке он держал пузырек с таблетками. Содержимое пузырька было разбросано по всему полу. Его бледное лицо и белые волосы резко контрастировали с пиджаком каштанового цвета.

Мэл сидела в больнице, в комнате ожидания. Она прислушалась к шагам, раздавшимся в коридоре, затем вскочила со стула и открыла дверь.

Это была сестра Коллинз, одна из медсестер отделения интенсивной терапии.

— Какие новости? — Мэл уже несколько раз за ночь задавала этот вопрос.

Днем в больнице было довольно шумно, но ночью из-за тишины здесь казалось особенно жутко. Слабый стук оборудования, негромкие голоса и шаги — все говорило о напряженной обстановке, которую не было заметно днем.

— С ним все по-прежнему, — сказала сестра Коллинз, вытирая лоб платком. В тусклом свете, падавшем из коридора, ее некрасивое лицо приобрело зеленоватый оттенок, словно она выбилась из сил и была измучена. — Человек после удара может пролежать в коме сорок восемь часов, дорогая. Почему бы вам не поехать домой и не отдохнуть? Вам позвонят, если что-нибудь изменится.

— Я не могу, — ответила Мэл. Слезы вновь побежали у нее из глаз. — До тех пор, пока сын мистера Осборна не приедет сюда.

Как только Мэл увидела Магнуса, лежащего без сознания на полу, она первым делом вызвала «скорую» и сопроводила его в больницу. Салли и Антони Камелия приказала связаться с миссис Даунис, Ником, Софи и Стефаном. Из телефонного разговора с Салли Мэл поняла, что миссис Даунис приехала в «Окландз» и взяла все в свои руки. Нику оставили сообщение в Бирмингеме, Стефан собирался приехать из Йоркшира завтра утром, но от Софи все еще не было вестей. Стефан передал, что обо всем ей сообщит.

— Если бы только я зашла к нему раньше! — произнесла Мэл сквозь слезы. Она была подавлена. Мысль о том, что Магнус может умереть, пугала ее. Она считала, что виновата в том, что случилось.

— Послушайте меня, мисс Корбет, — сухо проговорила сестра Коллинз, положив руку на плечо Камелии. — Люди в возрасте мистера Осборна могут быть подвержены ударам. Даже если бы вы были рядом с ним в тот момент, когда это случилось, вы ничем не смогли бы ему помочь. Но он сильный, и я уверена, что он выкарабкается. А вы лучше идите и отдохните немного.

Дверь в конце коридора открылась, и вошел Ник.

— О Ник, — подбежала к нему Мэл. — Слава Богу, ты приехал! Я так волнуюсь!

— Как он? — Ник взял ее за руки и немного сжал их. Его голубые глаза были широко открыты от волнения, лицо и кожаный пиджак промокли под дождем. — Мне сказали обо всем только тогда, когда я вернулся с репетиции. Я тут же выехал. Что случилось?

Сестра Коллинз рассказала о том, как лечат его отца. Она повторила только что сказанные слова утешения и сказала, что через час Ник сможет на несколько минут войти в палату интенсивной терапии.

— Сестра права, тебе надо ехать домой, Мэл. — Ник провел рукой по волосам. Он зарос, ему надо было побриться, к тому же от него пахло табачным дымом, как будто он всю дорогу не выпускал сигарету из рук. — Я благодарен тебе за все, что ты сделала, но сейчас я тебя заменю. Бери мою машину, — сказал он, передавая ей ключи.

— Нет!

— Иди, — прикрикнул Ник нетерпеливо. Но потом, увидев грусть в ее глазах, нежно добавил: — Послушай, Мэл, тебе надо выспаться, к тому же в «Окландз» от тебя будет гораздо больше пользы, чем здесь. Я позвоню, если что-нибудь изменится. А если мне надо будет вернуться, я вызову такси.

Когда Мэл вернулась в «Окландз», она была слишком взвинчена, чтобы спать. Деревья раскачивались от сильного ветра, дождь барабанил по крыше, а из соседней комнаты доносился храп. Но эти звуки не волновали ее, они лишь подтверждали то, что она не одна. Ей не давало уснуть невыносимое чувство вины.

Как она сможет смотреть в глаза детям Магнуса и персоналу «Окландз», если он умрет?

Эта мысль мучила ее уже четыре часа.

В половине девятого, когда Мэл уже не могла лежать, она спустилась в кухню.

— Не надо было вставать, — с упреком проговорила миссис Даунис. — Мы можем справиться без тебя.

— Я не могла уснуть. Есть какие-нибудь новости? — Она налила себе кофе и села за стол.

Лицо Антони, как всегда, было тщательно выбрито и блестело. Он спокойно стоял у плиты и жарил яичницу с беконом, как будто это был обычный день. Несмотря на то что Магнус мог умереть, миссис Даунис, как и раньше, протирала каждый нож и вилку и сервировала подносы для тех гостей, которые хотели позавтракать в постели.

Но Мэл знала, каково им было на самом деле. Они были так же взволнованы и напуганы, как она. Но сохранить высокий уровень обслуживания было делом их чести — таким образом миссис Даунис и Антони справлялись со страхом.

— Недавно звонил Ник, — сообщила миссис Даунис, при этом ее нижняя губа задрожала от надвигающихся слез. — В состоянии Магнуса никаких изменений. Ник скоро приедет, чтобы принять душ и поесть.

Целых пятнадцать лет Магнус был близким другом Джоан Даунис. Она знала, что если он умрет, то она будет грустить о нем так же, как о члене семьи. Но когда Мэл вошла в кухню, ее взволнованное лицо напомнило Джоан о том, что дома ее ждут дети, внуки и муж. А у Мэл никого не было, она жила, дышала «Окландз». Магнус и этот отель были ее жизнью.

Мэл снова стала похожа на бродягу, прямо как в тот вечер, когда она впервые появилась в «Окландз». Она уже приготовилась к работе, надев темно-синее платье с воротничком, но ее лицо оставалось бледным, а глаза были полны боли.

— Ник, наверное, узнал, что большой опасности нет, иначе он остался бы в больнице. — Миссис Даунис пыталась улыбнуться. Она расставляла гвоздики в вазы, стоявшие на подносах. Ей так хотелось успокоить Мэл, которая смотрела как затравленный зверь. — Магнус старый крепкий орешек, мы все об этом знаем.

Джоан хотела обнять девушку, но в это время раздался резкий скрип тормозов. Мэл подскочила.

— Это Ник, — сказала она.

— Какое облегчение. — Миссис Даунис взяла подносы с завтраком из рук Антони и накрыла их крышкой. — Я только отнесу это в голубую комнату и сразу вернусь, чтобы услышать новости.

Миссис Даунис вернулась в кухню еще до того, как спустился Ник. Он выглядел спокойным и держал себя в руках. Казалось, он только что встал с постели. Ник поцеловал миссис Даунис в щеку, поздоровался как обычно с Антони, сказав ему: «Бонжур, Антони». Только сероватый оттенок кожи и красные глаза говорили о том, что Ник не был таким спокойным, каким хотел казаться.

— Ну, как Магнус? — спросила миссис Даунис, теряя терпение. — Он пришел в себя?

— Он выглядит не очень хорошо, — голос Ника дрожал. — Даже если отец переживет этот удар, он может остаться инвалидом.

Ник говорил Мэл о том, что миссис Даунис заменила ему мать после смерти Рут. Но только сейчас, когда Ник и Джоан потянулись друг к другу, Мэл поняла, как они любили друг друга. Миссис Даунис была низкорослой и коренастой, Нику пришлось согнуться, чтобы положить голову на ее плечо. Но несмотря на это, Джоан похлопывала его по спине, как будто он был еще маленьким.

— Ну же, Ник, — успокаивала она его. — Ты же знаешь, что Магнус боец. Я знаю многих людей, которые пережили удары. Я уверена, что он тоже сможет. Садись, я приготовлю тебе завтрак.

Мэл подошла к раковине и стала мыть посуду. Она чувствовала, что Ник смотрит на нее, но не могла повернуться — она боялась встретиться с ним взглядом.

— Наверное, это было ужасно — найти его вот так, Мэл? — нежно спросил Ник.

— Да, я была потрясена. — Она медленно повернулась и опустила глаза, заметив тревогу в его взгляде. Камелия видела Ника в разных проявлениях: разъяренный мужчина, который ссорился у бара, обаятельный джентльмен, разговаривающий с дамами, талантливый актер. Но сегодня в его лице Мэл заметила что-то новое. Он казался таким уязвимым, почти как ребенок, и это болезненно задевало струны ее души. — Я почувствовала себя такой беспомощной. Я не знала, что мне делать.

— Могу себе представить, — проговорил Ник, сочувственно кивнув головой. — Я думал, что отца невозможно сломить. Я не мог смотреть на то, как он лежит там со всеми этими трубками и проводками, подключенными к его телу.

Миссис Даунис поставила еще один поднос на стол и стала накрывать его к завтраку.

— Предлагаю отнести это в кабинет твоего отца, — сказала она Нику настойчивым тоном. — А Мэл пойдет с тобой.

— Я не могу, у меня слишком много дел, — выпалила Мэл. Меньше всего ей хотелось оставаться с Ником наедине, прежде чем он разберется со всем случившимся.

— Нет никаких дел. Я уже позвонила сестре и попросила ее о помощи. — Миссис Даунис по-матерински хлопнула Камелию ниже спины. — К тому же нехорошо оставлять Ника наедине с самим собой. Есть еще много работы, которую Магнус выполнял, сидя у себя в кабинете. Вы вдвоем могли бы этим заняться.

Мэл поняла, что ей придется согласиться. Стелить кровати и убирать в спальнях было для нее гораздо приятнее, чем сидеть с Ни ком. Но она знала, что этого нельзя говорить, иначе ее неправильно поймут.

— Я все еще вижу Магнуса на полу в ванной, — тихим голосом сказала она, как будто это было достаточным объяснением. — Что, если бы я к нему не зашла? Он пролежал бы там всю ночь!

— Ничего подобного, — твердо проговорил Ник. Он взял тарелку с яичницей и беконом из рук Антони и поставил ее на поднос. — Ты же слышала, что сказала Джоан, — ты должна мне помочь. А позже, когда я поеду в больницу, тебе лучше поспать. Ты ужасно выглядишь.

Когда они поднялись наверх, Мэл вдруг ощутила, как спокойно ей было с Ником. Он был очень похож на своего отца и, видимо, не особо хотел разговаривать, как и Камелия. Он сел за стол Магнуса, перечитал список персонала и позвонил некоторым служащим, работавшим неполный день. Ник решил освободить Мэл для того, чтобы она могла заниматься делами, которые обычно выполнял его отец. Затем Ник составил заказы на вино и напитки.

Дождь наконец прекратился. Слабое солнце пробивалось сквозь облака. Было слышно, как работали люди, и от этих звуков становилось спокойнее. Мэл сидела за другим столом и проверяла почту, отделяя счета от рекламных буклетов и банковских документов. Как только она вставила лист бумаги в печатную машинку, чтобы напечатать ответ на один из запросов, Ник наконец заговорил.

— Я думаю о том, что лучше бы отец умер сейчас, чем стал калекой в инвалидном кресле.

Мэл удивленно подняла голову.

— Боже, это звучит так бессердечно, — воскликнул Ник, обхватив голову руками. — Я не это имел в виду.

Мэл посмотрела на его взволнованное лицо и почувствовала, как что-то сжимается у нее в груди.

— Я знаю, что ты имеешь в виду, — нежно сказала она. — Я просто надеюсь, что даже если Магнус умрет, у меня будет хотя бы один шанс с ним поговорить.

Ник понимающе кивнул.

— Мне тоже так много надо ему сказать. — Он грустно покачал головой. В его глазах заблестели слезы. — Я бы хотел поговорить о маме. Спросить, что он почувствовал, когда я сошел с правильного пути. А что ты хочешь ему сказать?

Мэл покраснела.

— Ну, ты же знаешь. О том, как я ему благодарна!

— Он и так об этом знает.

Ник пристально на нее взглянул. Иногда он был таким же проницательным, как и его отец. Внезапно ладони Мэл вспотели.

— Ты хочешь поговорить с ним обо мне, не так ли? — спросил Ник прямо.

— О тебе? — переспросила Мэл в надежде на то, что сарказм пополам с правдой поможет ей выбраться из этой ситуации. — Если хочешь знать, вчера вечером я сказала ему, что хочу уйти из «Окландз». Сейчас я хотела бы сказать, что не уйду, пока ему не станет лучше.

— Ты не можешь уйти! — от удивления Ник широко раскрыл глаза. — Твое место здесь, рядом со мной.

— Ник, именно из-за этих слов я и хочу уйти, — быстро ответила Мэл. — Я сотни раз говорила тебе, что в этом смысле ты меня не интересуешь. Я больше так не могу.

Даже не глядя на Ника, Мэл знала, что в его глазах застыла боль, а рот был приоткрыт. Он не принимал ее отказа.

— Разве ты не знаешь, что я люблю тебя? — спросил он.

Его слова ударили Камелию прямо в сердце, словно нож.

— Я же сказал, что люблю тебя! — повторил Ник.

Она смутилась и растерянно посмотрела на него.

— Возможно, тебя кто-то обидел в прошлом, — продолжал Ник, вставая из-за стола и направляясь к ней. — Может быть, ты боишься, что это произойдет снова. Но я знаю, что ты чувствуешь то же, что и я, Мэл. Я вижу, я чувствую это. Может быть, сейчас не время для таких слов, но ты мне нужна.

Он подошел еще ближе, протянув руки. Мэл вжалась в кресло, но он дотянулся до ее плеч, крепко схватил ее и наклонился, чтобы поцеловать.

— Нет! — закричала Мэл, толкая его в грудь, но его губы продолжали тянуться к ней.

Камелия поняла, что только правда сможет его остановить. Она больше не могла придумывать отговорки.

— Не надо, Ник. Я твоя сестра!

От ее слов он замер на месте. Его губы были в сантиметре от нее, когда он остановился.

Их глаза на секунду встретились. Ник медленно выпрямился и поправил волосы, упавшие на глаза.

— Это глупая шутка, — прошептал он.

— Ник, это не шутка. — Мэл встала со стула и отошла на безопасное расстояние. — Я никогда не сказала бы тебе об этом, если бы ты меня не вынудил. Но только так я могла тебя остановить.

Ник побледнел. На мгновение Камелии показалось, что он упадет в обморок. Спотыкаясь, он отошел назад и оперся о край стола.

— Ты не можешь быть моей сестрой! — Его глубокий голос странно звучал, кадык напряженно двигался.

— Скорее всего, это именно так, — прошептала Мэл. — О Боже, Ник! Я не хотела тебе об этом говорить.

— Но почему? Ты хочешь сказать, что мои родители отдали тебя, когда ты была маленькой?

— Мы можем сесть и спокойно поговорить? — взмолилась Камелия. — Я не могу продолжать, когда ты так на меня смотришь!

Такой была вся ее жизнь: обрывки фальшивого счастья, за которые приходилось тяжело расплачиваться. Теперь вместо грусти в глазах Ника появились злоба и гнев. Широкие плечи напряглись от возмущения.

— Ты всегда была странной, — выпалил он. — Я не хочу с тобой разговаривать. Я хочу, чтобы ты забрала эти ужасные слова назад и убралась отсюда.

— Я уйду, если ты этого хочешь, — защищаясь, Камелия подняла голову. — Но сначала я расскажу тебе всю правду.

Ник слушал ее, стоя спиной к окну и скрестив руки на груди.

— Если бы ты не стал приставать ко мне, я никогда не сказала бы об этом ни тебе, ни Магнусу. Два года назад я приехала в «Окландз», чтобы узнать правду, но сразу поняла, что от этого пострадает слишком много людей. Вчера я сказала Магнусу, что хочу уйти, и он выудил из меня правду.

— Ты сучка! Это ты стала причиной его удара! — Ник бросился к ней, словно хотел ее ударить.

Мэл попятилась.

— Разве ты не видишь, как я люблю Магнуса? — закричала она. — Если бы не ты, я ничего ему не сказала бы!

— Ты со мной флиртовала. Ты обманула меня!

— Только в первую ночь. Тогда я не знала, кто ты. Как ты думаешь, почему я избегала тебя, отказывалась выпить с тобой и даже прогуляться? Ты даже не представляешь, сколько мне пришлось вынести!

— Почему ты не сказала мне правду?

— А как я могла? — Слезы разочарования текли по ее щекам. — Я делала все, чтобы держать тебя на расстоянии. Я молилась о том, чтобы ты потерял ко мне интерес.

— Почему же ты не исчезла так же внезапно, как и появилась? Ты сучка! Ты околдовала старика, а потом, когда устала от этого, подложила ему свинью, из-за чего у него случился удар!

— Ты несправедлив! — Она хотела ударить Ника по лицу, чтобы заставить его выслушать. — Я хотела сделать так, чтобы всем было хорошо. Как только ты мог подумать о том, что я намеренно ему об этом сказала?

— Он был расстроен из-за того, что его шлюха умерла? Он, наверное, почувствовал себя древним стариком, когда узнал, что пережил и жену, и любовницу.

— Прекрати! — Камелия бросилась на него, размахивая кулаками. — Ты перекручиваешь факты, превращая все в жестокий фарс.

Ник схватил ее за запястья и стал выкручивать ее руки до тех пор, пока она не закричала от боли. Потом он наклонился и прошипел:

— Вот это жестоко. Это ты убедила его в том, что его законным детям нет до него никакого дела? Ты оказалась такой умной! Моя сестра была права. Если отец умрет и я узнаю, что ты получила хоть один пенни, то я позабочусь о том, чтобы тебе ничего не досталось.

Сейчас в глазах Ника не было ничего, кроме ненависти. Они были такими же темными и холодными, как вчерашний шторм. Другая сторона его натуры, на которую он не раз намекал, была раскрыта. Теперь перед Мэл стоял мужчина, который издевался над женщинами, высокомерный эгоист, получающий все, что он хочет.

Камелия вырвалась из его рук и отступила назад.

— Неужели тебя волнуют только деньги? Мне ничего не нужно от тебя, Ник Осборн. Со дня нашей встречи моя жизнь превратилась в пытку. Если бы ты любил своего отца хотя бы наполовину так же, как и я, ты молился бы о его выздоровлении, а не раздумывал о завещании.

— Убирайся! — закричал Ник, снова бросаясь на нее. — И если я хоть раз услышу, что ты сказала это еще кому-нибудь, то я тебя из-под земли достану.

— Можешь быть спокоен, — сказала Камелия, проходя мимо него к двери. — Я никому не признаюсь в том, что у меня есть такой брат, как ты.

Она распахнула дверь и побежала наверх. Слезы бежали по ее лицу. Она должна была исчезнуть из «Окландз» навсегда.

Не будет прощания с теми людьми, которых Мэл так полюбила. Любые объяснения лишь ухудшат и без того отвратительную ситуацию.

Камелия сняла рабочее платье, надела джинсы и свитер и собрала необходимые вещи в одну сумку. Она не решилась оглянуться, когда в последний раз закрыла за собой дверь. Здесь она прожила два года счастья, на которое она имела полное право. И теперь ей придется расплачиваться за него жизнью изгнанницы.

Глава семнадцатая

Отдельная палата на втором этаже больницы Бата напоминала цветочный магазин, и пахло в ней так же. На подоконнике стояли вазы с цветами. Маленький шкафчик у койки Магнуса был почти не виден из-за огромной корзины с фруктами. На стене висела большая лента, на которой было примерно тридцать открыток с пожеланиями выздоровления.

Магнус пролежал в коме тридцать шесть часов. Хотя врач и медсестры постоянно убеждали его детей в том, что это вполне нормально, сами они были очень удивлены, когда Магнус пришел в себя. Последствия удара оказались не так уж серьезны. Левая нога была парализована, он медленно говорил. Но, тем не менее, через пять дней после того, как Магнус пришел в себя, он чудесным образом пошел на поправку.

За время болезни Магнус сильно постарел. Кожа пожелтела и мешками висела под глазами. Медсестра сбрила его бороду. Без волос его сильный подбородок выглядел костлявым. На руках, словно веревки, выступили вены.

Ник сидел у его кровати и читал газету. Он заметил, что отец внимательно на него смотрит, и приготовился ответить на его вопрос.

— Мне так надоели эти скандалы вокруг «Уотергейта», — сказал Ник, закрывая газету. — Сколько ты еще будешь об этом говорить?

— Я волновался, когда Ричарда Никсона признали серийным убийцей, но проблемы Белого дома меня не интересуют, — с трудом ответил Магнус. — Перестань говорить со мной как со слабоумным, Ник, и скажи, почему Мэл до сих пор не пришла со мной повидаться?

Ник с трудом перевел дыхание. Всю неделю он был на грани нервного срыва: боялся, что отец может умереть, ненавидел его за то, что он предал мать, и стыдился того, как повел себя с Мэл. Сложнее всего было хранить это в себе, посещая больницу и поддерживая дела в «Окландз» на должном уровне.

Пока Магнус болел, было довольно легко не упоминать о Мэл. К нему впускали только по одному посетителю на несколько минут. Этими посетителями были в основном Софи, Стефан и Ник. Все трое по разным причинам решили не говорить об уходе Мэл до тех пор, пока отцу не станет лучше.

Одна часть Ника хотела рассказать отцу обо всем, назвать его всеми теми именами, которые Ник бормотал себе под нос бессонными ночами. Но лучшая его половина радовалась тому, что отец выздоровел настолько, что стал интересоваться делами отеля.

— Мэл ушла, пап. — Ник старался говорить спокойно. — Она ушла в тот же день, когда тебя привезли в больницу.

— Ушла! — Глаза Магнуса, казалось, вот-вот вылезут из орбит, когда он попытался подняться с кровати. — Она не могла уйти, пока я болен.

Ник поднялся, положил руки на плечи отца и снова его уложил.

— Не расстраивайся, пап. Мы прекрасно справляемся без нее.

Софи приехала в «Окландз» через час после ухода Мэл. Нику было приятно выслушивать злобные предположения сестры по отношению к Камелии. Софи решила, что Мэл сбежала, испугавшись того, что раскроются ее истинные намерения. Теперь, когда Магнус был в больнице, Софи решила проверить бухгалтерию вместе со Стефаном, который тоже приехал. Они были уверены, что смогут найти доказательства того, что Мэл постоянно обворовывала их отца, заставляя выдавать огромные суммы денег.

Ник находился в подавленном состоянии, и ему было легче согласиться с мнением сестры, чем поведать правду Стефану и ей. Иногда он даже верил словам Софи.

Прошло не очень много времени, и все, даже Софи, поняли, каким ценным работником была Мэл. Без нее «Окландз» не работал так же безупречно, как раньше, несмотря на все старания Джоан Даунис, которая пыталась руководить дополнительным персоналом. Мэл работала тихо и незаметно, но только сейчас стало понятно, как много обязанностей она брала на свои плечи. Именно она выполняла всю необходимую работу: подготавливала комнаты для гостей, работала на кухне, готовила бутерброды и чай для только что прибывших, проверяла наличие товара в баре. Никто никогда не видел, как она обновляла цветы. Все заметили это только тогда, когда после ее ухода букеты стали вянуть. Никто не замечал, как она полировала мебель. Теперь на окнах и зеркалах были пятна, и каждый говорил о том, что это не входит в его обязанности.

Гнев Ника не могли заглушить съедающие его изнутри грусть и страх из-за того, что сделает отец, когда обо всем узнает. Ник заметил, что злобные замечания Софи разделили персонал на две группы: Антони и миссис Даунис отказывались верить в то, что во всем виновата Мэл, а Салли и другие работники наслаждались скандалом и сплетнями.

Магнус посмотрел на сына, его глаза были полны ярости.

— Она обо всем рассказала тебе, да? И ты ее выгнал?

— Да, — признался Ник. Он был рад, что ум отца остался таким же острым. Но Магнус взглянул на сына так, что тот почувствовал себя самым подлым человеком на свете. — Если бы ты не был так болен, то я ударил бы тебя. Как ты мог это допустить? Ты ни на миг не задумался о чувствах своих детей, о том, какое оскорбление ты нанес маме.

Магнус отвернулся. Впервые в жизни он боялся смотреть кому-то в глаза. Всего несколько лет назад он говорил Нику о том, что к женщинам надо относиться с уважением и нежностью, а теперь ему приходится признаваться в собственных ошибках.

— Мне очень жаль, — прошептал Магнус. — Это случилось так давно. Если бы не болезнь, я сел бы рядом с тобой и все объяснил.

— Так это правда? — Ник повысил голос на октаву. Он еще хватался за последнюю соломинку, надеясь, что Мэл солгала.

— Как бы я хотел это отрицать! — сказал Магнус. Ему было сложно говорить, но он знал, что должен все объяснить. — Но я не могу, Ник. У меня на самом деле есть ребенок от другой женщины, и я вовсе не горжусь тем, что был нечестен по отношению к твоей матери. Я не могу сказать, что стыжусь того, что этим ребенком оказалась Мэл. Но ты должен понять главное: Мэл пришла в «Окландз» не для того, чтобы провернуть аферу. Она просто хотела со мной познакомиться. Если бы я не остановил ее, она бы уехала, не сказав ни слова. Теперь я понимаю, почему она хотела уйти. Она влюбилась в тебя, и эта тайна разрывала ее сердце.

Ник даже рот открыл от удивления. Всю эту неделю он представлял себя и отца в роли жертв, а Мэл была для него паразитом, прижившимся на их теле. Сейчас он впервые задумался о том, что она страдала так же, как и он.

Магнус снова закрыл глаза от усталости. Ему надо было собраться с силами, чтобы рассказать сыну, как все происходило на самом деле, даже если после этого между ними вырастет пропасть.

В тот злополучный вечер, после разговора с Мэл, Магнус сел за стол, чтобы записать свои мысли и попытаться с ними разобраться. Тогда он не знал, что правильнее — отпустить Мэл и дать ей возможность начать все сначала или сказать правду своим детям.

Его охватило какое-то тревожное чувство. Он помнил, как пошел в ванную, чтобы принять таблетки и прилечь отдохнуть.

Магнус был немного сбит с толку, когда пришел в себя. Тогда он смутно помнил то, что произошло до того, как он попал в больницу. Все было словно в бреду. Но проходили дни, и он постепенно вспомнил о том, что в «Окландз» не все гладко. Открытка, которую прислали с букетом цветов от персонала отеля, была надписана чужим почерком. Было странно, что Мэл до сих пор не пришла его проведать, хотя бы на пару минут. Софи и Стефан выглядели, как обычно, самодовольными, но Магнус не верил им, когда они утверждали, что в отеле все в порядке. Ник был очень странным. Он был слишком добрым и заботливым, как всегда, когда что-то его беспокоило. К тому же он ни слова не говорил о Мэл.

— Расскажи мне, что случилось? — попросил Магнус. Ему становилось не по себе от одной мысли о том, что Мэл никогда бы не призналась, если бы ее не загнали в угол. — Это дело рук всех троих?

— Нет, это только моя вина. Все произошло еще до приезда Софи и Стефана. Я ничего им не говорил. — Губы Ника задрожали. — Мэл уехала еще до того, как они прибыли. Они думают, что она нас обманула. Но я не хочу подробно рассказывать тебе о том, как все произошло. Просто скажу, что у нас была ссора и в какой-то момент все вышло на поверхность.

Магнус вздрогнул. Он представлял себе эту сцену. Магнус потянулся пальцами через простыню к руке Ника, которая все еще была сжата в кулак. Он был не из тех мужчин, которые плачут, но сейчас он чувствовал, что слезы застилают его глаза. Какой жестокой может быть судьба! Одно семя, брошенное несколько лет назад, угрожает счастью его сына.

— Ты поверишь, если я скажу, что сделал все возможное, чтобы уберечь тебя от страданий? — проговорил он.

Ник посмотрел на большую руку, которая обхватила его кулак, и почувствовал, как ярость отступает. В свое время отец был почти легендой. Он купил разрушенный дом, стоявший среди диких зарослей, работал по восемнадцать часов в день вместе с рабочими. Многие думали, что он сдастся и не осилит эту ношу. Но Магнус Осборн не знал слова «неудача». Многие медсестры в больнице, улыбаясь, рассказывали Нику о том, как их матери вспоминали о высоком красивом мужчине, сразившем своей смелостью весь Бат. Старые друзья отца говорили о его отваге и гордости. Но никто из них не знал, каким Магнус был на самом деле.

Отец был идеалом, с которым Ник сравнивал всех мужчин, и ни один не походил на Магнуса. За этими седыми волосами и морщинистым лицом скрывались прежняя чувственность, юмор, страсть, преданность и воображение. Когда-то он преодолевал любое препятствие, благодаря одной лишь силе характера превращал врагов в друзей. А сейчас ему угрожала смерть. Как мог Ник отвернуться от него, не попытавшись даже понять?

— Расскажи мне о матери Мэл. — Ник пододвинул кресло и сел рядом с отцом, взяв его руку в свою. Ничто не могло бы облегчить его угнетенное состояние, но правда должна пролить хоть какой-нибудь свет. — Расскажи все, с самого начала.

Магнус на мгновение закрыл глаза. Он до сих пор помнил улыбающееся лицо Бонни, ее золотистые волосы, персиковую кожу и бирюзовые глаза. Было странно, что за столько лет он ничего не забыл.

— Все началось в 1947 году в Оксфорде, — начал он, запинаясь, с трудом вынося свой голос и медленную речь. — Я был вместе со своим сослуживцем, Базилом.

Магнус рассказал Нику ту же историю, что и Мэл, но только с мужской точки зрения. Два старых приятеля встретились и решили погулять, потому что знали, что пройдет несколько лет, прежде чем они увидятся снова. Они познакомились с двумя танцовщицами, которые околдовали их, смеялись, танцевали, немного выпили. А потом пригласили девчонок к себе в номер.

— Бонни предложила встретиться на следующий день за обедом. Я не могу объяснить, почему я пошел. Я знал, что это безумие.

— Я понимаю все это, — тихо сказал Ник. — Я не понимаю одного: если ты так любил маму, почему тогда вовремя не остановился?

— Я думаю, что, если бы ты увидел Бонни, ты бы меня понял. Я знал, что поступаю глупо, — прошептал Магнус, при этом слезы катились по его щекам. — Мне было за сорок, а ей всего семнадцать. Я любил твою мать и не хотел ее оставлять, но Бонни была как наркотик, от которого я не смог отказаться.

— Эта женщина любила тебя? — спросил Ник. Он сам не знал почему, но для него это было важно. Возможно, потому, что он не хотел считать своего отца круглым дураком.

— Полагаю, в какой-то мере да. Я никогда не был уверен в этом полностью. Бонни была и дьяволом, и ангелом. Она подняла меня на вершину такого счастья, о котором я раньше даже не подозревал, но она же сделала меня самым несчастным. Я тогда работал как сумасшедший, пытаясь выбросить ее из головы, но у меня ничего не получалось. Наконец я разорвал с ней отношения, когда Рут забеременела тобой. Только тогда я понял, что Бонни действительно любила меня настолько, насколько она вообще была способна на настоящую любовь.

Магнус рассказал о том, как через четыре года после их последней встречи Бонни заявила, что он отец ее ребенка. И наконец, он сообщил о последней сделке с Бонни, состоявшейся после смерти Джона Нортона.

— Но как ты можешь утверждать, что Мэл твой ребенок, основываясь только на анализе крови? — спросил Ник раздраженно, отбрасывая волосы с раскрасневшегося лица. — Ты знаешь не хуже меня, что по группе крови можно установить, что Джон Нортон не является отцом Мэл. Но как можно утверждать, что ее отец ты! Несомненно, были еще мужчины, с которыми Бонни встречалась. Мэл ни капли на тебя не похожа.

— Лежа здесь, я много об этом думал. Мэл очень похожа на членов нашей семьи, — медленно проговорил Магнус. — Если Софи распустит волосы, они будут такими же, как и у Мэл. У моей матери были темные волосы и миндалевидные глаза. Если ты поедешь домой и найдешь старый альбом, ты сам сможешь в этом убедиться. Твои скулы, Ник, такие же, как и у Мэл.

Ник пытался спорить. Он все еще отказывался верить этому, но вспомнил, какой была Софи, когда ей было двадцать. У нее были длинные, темные, прямые и блестящие волосы. Пока она не стала носить эту старческую одежду, ее фигура была такой же стройной, как у Мэл.

Ник не выдержал. Он положил голову рядом с отцом, крепко обнял его и заплакал.

За последний год он думал только о Мэл. В его жизни было много женщин, но ни одна их них не поглощала все его мысли. Дело было не только во внешности Мэл, хотя ее темные глаза преследовали его по ночам. Больше всего Нику нравился ее характер. Она искренне заботилась о людях и всегда была готова помочь. Тем не менее Мэл не была пай-девочкой. В ее глазах иногда светился задорный огонек, она была не прочь добродушно поспорить и обладала чувством юмора. Она могла одним словом осадить мужчину, иногда очень язвительно произносила фразы. Больше всего Ник скучал по другу, каким Мэл стала для него. «Окландз» без нее опустел.

— Что мне теперь делать? — прошептал он. Честность отца усмирила его гнев, и теперь ему было стыдно. — Целый год я страстно ее желал. Ни к одной другой женщине я не испытывал таких чувств. Я ненавижу себя.

— Ты не сделал ничего плохого. — Магнус провел рукой по волосам сына. По его щекам катились слезы. — Я хочу, чтобы ты знал: Мэл может быть твоей сестрой, и вторая половинка, которая ее желает, просто исчезнет сама собой.

— Может быть, но мне надо ее найти, — прошептал Ник, при этом его голос дрожал от переполнявших его эмоций. — Мне становится плохо при мысли о том, что она где-то сейчас одна, после всего того, что я ей наговорил.

Магнусу показалось, что внезапно в комнате появилась Рут. Ник всегда был трудным подростком, его совсем не интересовали другие люди. Магнус думал, что его младший сын не унаследовал доброты матери. Но только что сказанные слова доказывали, что в нем жила частица Рут.

— Это будет сложно, — сказал Магнус. — За те два года, которые Мэл работала у меня, она редко рассказывала о прошлом. Я даже не знаю, с чего начинать поиски. К тому же Мэл горда. Я думаю, она спрячется так, чтобы мы ее никогда не нашли.

— Тогда ты должен рассказать мне абсолютно все, что тебе о ней известно. О друзьях, о которых она упоминала даже вскользь. Мэл, должно быть, сейчас с кем-то, кто ей дорог. Люди всегда возвращаются к близким, когда им больно.

Магнус дотронулся до щеки сына и сжал ее, как он всегда делал это в детстве. Он видел черты Рут в лице Ника, ее спокойствие и невероятную внутреннюю силу.

— Будет ли это правильно? — мягко спросил он. — Мэл не рассказывала о прошлом, потому что ей было слишком больно о нем вспоминать. Подумай, тебе может стать еще больнее.

— Я должен, — произнес Ник, пряча лицо на груди отца. — Это не только ради меня. Я сделаю это для тебя, потому что знаю, как много Мэл для тебя значит.

Магнус задумался. Ему становилось грустно от мысли, что Мэл где-то одна и ей не к кому обратиться. Но, несмотря на любовь, которую он испытывал к Мэл, на первом месте для него всегда будет счастье его сына. Ник никогда не рассказывал, почему его карьера актера так круто пошла вниз, что случилось с той огромной суммой денег, которую он заработал, почему очаровательная Белинда его бросила. Магнус догадывался обо всем, но никогда не интересовался подробностями.

Возможно, если бы на пути Ника не было препятствий, он вернулся бы к прежнему образу жизни. Вопрос был в том, возникнут ли в его жизни еще более сложные препятствия, если он будет искать Мэл? Может быть, Ник просто растратит энергию, которую следует вложить в работу, на поиски, которые ни к чему не приведут и разобьют ему сердце?

— Мэл уехала на такси? — спросил Магнус.

Ник покачал головой.

— Она ушла с одной маленькой сумкой. Все остальные вещи лежат в ее комнате. Может быть, она пришлет адрес, куда их отослать? — добавил он с надеждой.

Магнус покачал головой.

— Сомневаюсь в этом, сынок, — сказал он с грустью в голосе. — Она не материалистка. Думаю, она взвалила всю вину на свои плечи и решила навсегда уйти из нашей жизни для нашего же блага. Но когда я вернусь домой, мы осмотрим ее комнату. Может быть, мы найдем что-то, что даст нам подсказку.

— Софи хочет убрать в ее комнате, — вздохнул Ник. — Что мы скажем ей и Стефану?

Магнус слишком устал, чтобы принимать скоропалительные решения.

— Пока ничего, — проговорил он слабым голосом. — Скажи Софи и миссис Даунис, чтобы комната Мэл оставалась запертой до тех пор, пока я не вернусь домой. Тогда мы решим, что делать дальше.

Когда Ник ушел, Магнус заплакал, вспоминая тот день, когда родился его младший сын. Тогда он взял этот маленькой сморщенный комочек и молча поклялся, что будет прекрасным отцом и мужем. Когда Софи и Стефан были маленькими, Магнус всегда был занят работой. Потом началась война, и он не мог проводить достаточно времени ни с Рут, ни с детьми. Но тогда он давал клятву в основном из-за чувства вины, которую испытывал из-за связи с Бонни.

Сейчас, спустя десятилетия, он дорого поплатился за несколько часов страсти. Ник страдал, Мэл была где-то одна, а сам он прикован к постели и не в состоянии помочь никому из них.

Глава восемнадцатая

В течение двух месяцев после приступа отца Нику не удавалось осмотреть комнату Мэл. В первые недели он не мог этого сделать, не вызвав подозрений у Софи. Потом, когда Магнус выздоровел настолько, что она смогла вернуться в Йоркшир, Нику дали роль в пьесе в Лидс и ему тоже пришлось уехать из «Окландз».

От Мэл не было никаких вестей, она даже не просила прислать ей остальную одежду. Ник слышал, как персонал шутил по поводу ее комнаты. Они называли ее «клеткой для певчей птички», потому что она была все время заперта. Но миссис Даунис, которая все еще любила Мэл, несмотря на слухи и сплетни, строго придерживалась инструкций. Если экономка и задавала себе вопрос о том, почему Магнус запер комнату Мэл и не разрешает приготовить ее для нового работника, она ничего не говорила по этому поводу.

Но сейчас Магнус вернулся из больницы. Ник тоже приехал, чтобы ему помогать. Приближалось Рождество. И отель, и ресторан были забиты. Ник нужен был здесь, потому что Магнус был слаб и не мог ходить. Персонала не хватало. Сегодня Ник собирался найти хоть какую-нибудь зацепку, по которой можно было бы узнать, куда поехала Мэл.

Сначала Ник открыл шкаф, и его окутал знакомый запах ее духов. Инстинктивно он потянулся к красному платью из крепа, в котором Мэл была в вечер их знакомства. Пальцы дотронулись до нежной ткани, и Ник прислонил ее к щеке, как ребенок, который ищет утешения.

— Прости меня, Мэл, — пробормотал он. — Я не хотел тебя обидеть.

С того времени, как Мэл уехала, Ник уже дважды заходил в эту комнату. Сначала он пришел сюда один, чтобы посмотреть, что она сделала со своими вещами, так как видел, как она выходила с одной сумкой. Второй раз он вошел сюда, когда заметил, как Софи что-то искала. Она была удивлена порядком, царившим в комнате, и аккуратностью Мэл. Конечно, его подозрительная сестра предположила, что это еще одно доказательство того, что Мэл профессиональная аферистка и умела заметать следы. Но Софи всегда думала о худшем.

Сам Ник был неряшливым, его вещи валялись где попало. Аккуратность Мэл его поразила. Платья были повешены в ряд, молнии и пуговицы застегнуты, внизу стояли туфли. У Мэл было не очень много одежды: всего пять платьев, два костюма, несколько строгих юбок, блузки и простое черное платье, в котором она подавала завтрак. Ник обыскал их все, посмотрел в карманах, но не нашел ничего, кроме пуговицы. Вся одежда была в стиле семидесятых годов, ни одной мини-юбки или прозрачной блузки из шестидесятых. Мэл не хранила ничего ради воспоминаний. Женщины, которых Ник знал, всегда сохраняли что-нибудь из прошлого. Но, казалось, в тот день, когда Мэл превратилась в Амелию Корбет, она выбросила все, что связывало ее с прошлой жизнью.

Затем Ник перешел к ящикам и пробежался пальцами по полкам. Все было аккуратно сложено. Мэл носила красивое белое белье из специальных магазинов, а не экстравагантное, как предполагала Софи. Содержимое нижнего ящика немного отличалось от остальных вещей. Там было белое боа в хлопчатобумажной сумке, миниатюрное бикини, джинсовые шорты и красивый розово-бирюзовый саронг[3].

В ящиках туалетного столика не было ничего интересного: косметика, бижутерия и разноцветные заколки для волос. Ник нашел письма и стал их читать. Он разочаровался, когда узнал, что эти письма были адресованы в «Окландз». Их писали студенты, которые работали здесь летом. Они описывали вечеринки, время, проведенное вне учебы. Это были ностальгические письма, ничего не говорящие о дружбе. Все письма приходили из общежития, но ни один из студентов не приглашал Мэл к себе. Вряд ли она могла поехать к кому-то из них.

Когда Ник нашел ее сберегательную книжку под подкладкой ящика, то удивленно вздохнул. На счету Мэл было примерно шестьсот фунтов. Он посмотрел на записи. Каждую неделю ей выплачивали по десять фунтов. Мэл снимала только на рождественские подарки. Нику стало еще хуже, когда он представил, что она где-то совсем одна, даже без своих сбережений.

Он просмотрел все книги, поражаясь ее вкусу. На полках стояло несколько книг Харольда Роббинса, роман Джордж Элиот «Мельница на Флоссе», биография Флоренс Найтингейл, книга о картофельном голоде в Ирландии, «Великие ожидания», «Джен Эйр», несколько поэтических сборников и кулинарные рецепты. Между страницами не было ни писем, ни записей.

Ник сел в обитое розовой тканью кресло у окна. По тому, как оно стояло, было понятно, что это было любимое место Мэл. Отсюда открывался прекрасный вид на долину. День выдался мрачный и пасмурный, в такие дни все кажется таким же серым, как и небо. Ник был разочарован поисками. Ему не верилось, что у кого-то может быть так мало вещей и никаких намеков на воспоминания. Если бы он не нашел сберегательную книжку, он подумал бы, что Мэл специально убрала все улики. Но если бы она была такой расчетливой, она забрала бы свои деньги.

Когда Ник сидел и размышлял над тем, какими будут его следующие действия, он заметил, что угол ковра в углу комнаты был приподнят. В те дни, когда Ник нюхал кокаин и курил травку, это место было его любимым тайником.

Он вскочил и бросился в тот угол. Ковер удалось поднять без труда, под ним Ник увидел зеленую папку.

Его сердце забилось чаще, когда он открыл ее и нашел письма, о которых говорил отец. Это было еще одно доказательство того, что Мэл была очень расстроена, когда уходила.

Среди писем была фотография ослепительно красивой блондинки. Ник сразу догадался, что это была Бонни. Она выглядела точно так, как описал ее отец. На ней было короткое кружевное платье в стиле двадцатых, но снимок был сделан в начале шестидесятых. Ник определил это только потому, что Бонни танцевала твист, ее волосы были начесаны и уложены в пышную прическу, глаза были подведены черным, как у Клеопатры, а губы накрашены светлой помадой, которая была модна в то время.

— Ты прав, отец, она просто великолепна, — пробормотал он, внимательно изучая снимок.

За фотографией шли письма Магнуса, которые были соединены скрепкой для бумаг. По знакомому почерку стало понятно, что это не подделка. Кроме писем отца, были письма от другого мужчины. Ник только начал их читать, как вдруг услышал за дверью шаги миссис Даунис. Она разговаривала с Бетти, убиравшей комнаты для гостей. Испугавшись, что экономка может зайти в комнату, Ник закрыл папку, засунул ее за пояс, спрятал под свитером и вышел из комнаты.

Миссис Даунис передавала Бетти чистое белье, когда Ник вышел из комнаты Мэл. Она тревожно взглянула на него и улыбнулась.

— Проверил, все ли в порядке, — проговорил он, краснея. Ему было неловко скрывать от нее правду. — Надо собрать ее вещи, Дауни, но мы с отцом хотим подождать до Рождества. Может быть, Мэл нам напишет.

Джоан Даунис давно ждала возможности поговорить с Ником. Ей было обидно, что он не рассказывал ей о том, что случилось с Мэл. Было время, когда он сообщал ей обо всем. Она не верила словам Софи о том, что Мэл обманывала Магнуса. Он был слишком умен, чтобы позволить себя одурачить, а Софи всегда любила позлословить.

Джоан решила, что Мэл забеременела либо от одного из гостей, либо от кого-то из Бата, и в тот вечер она сказала об этом Нику.

Джоан было жаль их обоих. Любому мужчине сложно было бы смириться с тем, что женщина, которую он любит, носит под сердцем чужого ребенка, особенно тогда, когда он до смерти напуган болезнью отца. Она могла понять, почему Мэл ушла, не сказав никому ни слова. В ярости Ник иногда напоминал самого дьявола.

— Думаю, что это она вчера звонила, — произнесла Джоан, подходя ближе к Нику и понизив голос так, чтобы Бетти их не услышала. — Венди, девушка из приемной, сказала, что звонила женщина и интересовалась, есть ли свободные места, а потом спросила, как чувствует себя мистер Осборн. Венди сказала, что это был странный звонок, потому что женщина ничуть не расстроилась из-за того, что отель будет забит до Нового года, и не захотела оставить свой номер телефона на тот случай, если какой-нибудь номер освободится.

— Что Венди ей ответила? — спросил Ник. Ему хотелось верить в то, что это звонила Мэл.

— Она сказала, что мистер Осборн недавно вернулся домой и что он еще не скоро сможет по-прежнему управлять отелем. Когда Венди спросила ее имя, чтобы передать наилучшие пожелания Магнусу, женщина назвалась миссис Смизерс. Магнус не вспомнил это имя, а Венди не нашла его в списках гостей, которые когда-либо останавливались в отеле.

Одна из медсестер в больнице сообщила Нику, что им несколько раз звонила женщина, которая называла себя другом семьи, но не называла своего имени.

— Надеюсь, что это была Мэл, — сказал Ник. — По крайней мере, это говорило бы о том, что она до сих пор думает о нас.

Джоан положила руку на его плечо.

— Почему ты не расскажешь мне, из-за чего ушла Мэл? — взмолилась она. — Я знаю, что это не мое дело, но я очень по ней скучаю и волнуюсь за нее.

— У нас вышла небольшая ссора, Дауни, — ответил Ник. Его лицо стало грустным, когда он решил рассказать ей всю правду. Он нежно похлопал экономку по плечу. — Я невольно оскорбил ее, и она ушла. Сейчас я очень сожалею об этом. Мы с отцом надеемся, что она скоро вернется. Если ты вспомнишь хоть кого-нибудь, о ком она упоминала, друзей, родственников, к кому она могла бы пойти, сообщи нам.

Джоан подумала о том, как это похоже на Ника: накричать, вспылить, а потом, успокоившись, попытаться исправить все одним лишь извинением. Она чувствовала, что если бы он знал истинную причину, по которой ушла Мэл, он отбросил бы подлые предположения Софи и не позволил бы слухам распространиться. Ей так хотелось сказать об этом Нику. В конце концов, она знала его с детства. Но Ник был слишком непредсказуемым, а она была всего лишь наемным работником.

— У нее никого не было, — пожала Джоан плечами, кусая губу. Мысль о том, что беременная женщина совсем одна, приводила ее в ужас. — По крайней мере, она ни разу не говорила о своих близких. Она расспрашивала о моей семье, но никогда не упоминала о людях из своего прошлого.

— На Рождество все обычно вспоминают приятные моменты, — сказал Ник, успокаивая скорее себя, чем экономку. — Даже если Мэл не свяжется со мной или с отцом, она может прислать тебе открытку. Ты ведь сообщишь мне, если это произойдет?

Затем он спустился в гостиную своего отца.

— Как у нас сегодня дела, мистер Осборн?

Магнус сидел за столом в инвалидном кресле и смотрел на разложенные пазлы, на носу были очки.

— Хорошо, как и предсказывали, — ответил он со смехом в голосе. — Но будет еще лучше, если вы перестанете обо мне беспокоиться.

Ник привык видеть своего отца в больнице в пижаме и халате, но здесь, в его комнате, они, казалось, подчеркивали его возраст и слабость. На предположение Ника о том, что отцу, возможно, будет удобнее в обычной одежде, медсестра, которую они наняли, сказала, что переодеть его будет большой проблемой. Ник решил оставить ее на пару дней, чтобы посмотреть, как она будет работать. Если она и дальше не будет считаться с его пожеланиями, он сам переоденет Магнуса и наймет другую медсестру, которая не будет относиться к отцу как к старому бесчувственному бревну.

— Я и не беспокоюсь, — заверил его Ник, вытаскивая из-под свитера папку. — Я нашел более интересную головоломку, чем твои пазлы. Хочешь посмотреть?

Лицо Магнуса загорелось, глаза заблестели.

— Ты что-то нашел в комнате Мэл?

Он заметно шел на поправку. Левая сторона все еще была парализована, из-за чего он не мог поднимать левую руку и пока не ходил. Но его речь почти нормализовалась, в памяти не было провалов. Врачи надеялись, что с помощью физиотерапии он скоро сможет шевелить рукой и ходить.

— Это письма. Большинство из них написал ты, но есть послания и от других мужчин. Там есть и фотографии, — сказал Ник, собирая пазлы и передавая папку отцу. — Я еще не читал их. Ты не против, если я прочитаю твои письма?

— Нет, вовсе нет, — неуверенно ответил Магнус, покраснев. Он снял очки и, поддерживая их больной рукой, вытер о халат.

Ник заметил, как часто отец пытался использовать больную руку. Даже глядя в телевизор, он сжимал в руке резиновый мячик, чтобы разработать мышцы.

— Мы оставим твои письма напоследок, — предложил Ник, — в конце концов, мы знаем, о чем они.

Они не проронили ни слова, читая письма от Джека Истона. Сначала их просмотрел Ник, а потом передал отцу. К удивлению Ника, Магнус никак не отреагировал на сообщение Бонни о том, что Джек — отец Мэл.

— Ты знал о нем? — спросил Ник, когда Магнус пытался соединить письма скрепкой.

— Да, Бонни часто вспоминала о парне по имени Джек, который был ее первой любовью, — проговорил Магнус мрачно. — Его эвакуировали из Лондона, как и Бонни, они дружили с самого детства. Бонни посылала ему открытки, когда он служил в армии, и подписывала их «Дорогому Джеку». Но это было до того, как она встретила меня. Похоже, она не рассталась с ним окончательно.

Ник взял фотографию, на которой были дети.

— Она когда-нибудь показывала тебе этот снимок?

Магнус улыбнулся.

— Да, показывала. Эта фотография всегда лежала у нее в сумочке. Вот это она, конечно же, — показал он на маленькую блондинку с двумя хвостиками. — Этот худощавый парень, который обнял ее за плечо, и есть Джек. Во время эвакуации он жил в семье автомеханика, Бонни поселили у преподавателя танцев, которую она звала тетя Лидия. Других детей Бонни называла «моя банда».

— Джек говорит в письме: «Такие волосы, как у меня, передаются по наследству», — процитировал Ник. — Бонни когда-нибудь рассказывала о том, какого цвета у него волосы?

— Ярко-рыжие, — усмехнулся Магнус. — Она говорила, что Джек был некрасив. Но, несмотря на это, он был ее лучшим другом. Она очень живо его описала, и он мне понравился. Такой решительный парень, отчаянный и безрассудно храбрый.

— Разве тебе не больно узнать, что Бонни продолжала с ним встречаться? — спросил Ник с ненавистью в голосе. — Почему ты не был с ней так же груб, как и он, когда Бонни сообщила тебе, что Мэл — твоя дочь?

Магнус пожал плечами.

— Сейчас уже не имеет смысла об этом говорить, Ник.

— А что с этой тетей Лидией? Как ты думаешь, Бонни поддерживала с ней связь? Могла ли Мэл к ней пойти?

— Стоит попробовать это выяснить, — согласился Магнус, рассказывая сыну о том, что он знал о Лидии. — Ты должен запомнить, Ник: Бонни лгала направо и налево. Она утверждала, что ее родители умерли, а я уверен, что тогда это было не так. Она всегда говорила мне, что тетя Лидия была красивой и благородной, но может оказаться, что это нищая и злобная женщина.

Они вместе прочитали письмо от Маелза. Ник смотрел через плечо отца.

— Вот это поворот событий! — удивился Магнус.

— Почему? Ты его знаешь?

— Ты тоже его знаешь, но только по фамилии, — ответил Магнус. — Это сэр Маелз Гамильтон!

Ник присвистнул и опустился на стул. Сэр Маелз Гамильтон был известным меценатом, театральным продюсером и членом жюри нескольких кинокомпаний. Ник читал о нем много статей в журнале «Сцена». Несмотря на то что сэру Маелзу было уже восемьдесят с лишним лет и он давно ушел на пенсию, он все равно появлялся на многих премьерах и церемониях награждения.

— Думаешь, Маелз тоже был ее любовником? — спросил Ник. Сэр Гамильтон годился Бонни в дедушки.

— Не могу себе этого представить, — нахмурился Магнус. — Маелз не был моим другом, но однажды я вращался в тех же кругах, что и он. Он показался мне порядочным человеком, и, насколько я знаю, он был предан своей жене, Мэри. Странно, но я посодействовал тому, чтобы Бонни познакомилась и с Маелзом, и с Джоном Нортоном. Я сделал Бонни и ее подруге Элли небольшой номер-кабаре на благотворительном балу в «Савое». Там оказались и эти джентльмены.

— Ты тоже там был? — спросил Ник.

Магнус прикусил губу и отвернулся.

— Продолжай, — настаивал Ник. — Сейчас уже нет смысла скрывать.

— Это был ужасный вечер, — вздохнул Магнус. — Я пожалел, что рекомендовал этих девушек в комитете. Но я знал, что на балу должны присутствовать бизнесмены, которые могли предложить работу девушкам. Вместе девушки были неповторимы: Бонни великолепно танцевала, а у Элли был прекрасный голос и выдающиеся актерские способности. Если бы ты их только видел! Они были просто сногсшибательны!

Ник присел на край стула. Отец впервые намекнул ему на то, что в свое время мир развлечений был ему не чужд.

— Во-первых, твоя мать была на том вечере, — мрачно продолжал Магнус. — Я предупредил девушек, чтобы они сделали вид, что незнакомы со мной. Они так и поступили, но мне все равно было не по себе. В первой части вечера девушки вели себя пристойно. Выглядели они просто великолепно! Когда они исполнили свой номер, зал взорвался аплодисментами. После концерта начался банкет. Рут, увидев, как Бонни с подругой высматривают свободное место, по доброте душевной пригласила их за наш столик.

Ник присвистнул. Он сам несколько раз попадал в неловкие ситуации с женщинами и мог представить, каково было отцу, когда его жена и любовница встретились за одним столом.

— Меня спасла Элли, — снова заговорил Магнус. — Она утащила Бонни к Джону Нортону, подходившему к ним раньше. К счастью, Рут ничего не заподозрила. Но позже пришел мужчина, у которого не было приглашения. К моему ужасу, он пьяной походкой подошел к девушкам и устроил скандал.

— Кто это был? Еще один любовник?

— Вряд ли. Это был известный гомосексуалист по имени Амброуз Дингл. Когда-то он был импресарио и директором сцены, на которой выступали девушки, пока не познакомились со мной. Как бы то ни было, Маелз вмешался. В следующее мгновение Дингл собирался опрокинуть пунш на сэра Гамильтона. Все сбежались, чтобы посмотреть, что происходит. Рут была напугана. Она думала, что такое бывает только в деревнях Йоркшира. А я боялся, что Бонни подбежит ко мне! Но сэр Маелз очень быстро со всем разобрался, выгнал Дингла и взял девушек под свою опеку. Бонни, маленькая ломака, была в восторге! Она села рядом с леди Гамильтон, положила голову ей на плечо, чтобы вызвать у нее жалость, и строила глазки сэру Гамильтону. Она уж точно знала, как воспользоваться положением маленькой обиженной девочки!

Ник попытался во всем этом разобраться.

— Могли они встретиться после этого случая?

Магнус вздохнул.

— Все возможно. Я уверен, что Бонни не обратила внимания на возраст сэра Маелза, отдав предпочтение его титулу и богатству. Но сэр Маелз не походил на похотливого кобеля. Позже девушки все же прошли в его агентство. Кстати, сэр Маелз был продюсером того шоу, после которого я сказал Бонни, что между нами все кончено. Но когда через год Элли получила главную роль в спектакле «Оклахома», который тоже был одним из его проектов, а Бонни не попала даже в хор, я понял, что сэр Маелз заинтересовался только Элли.

— Это она? — Ник поднял фотографию, на которой Магнус в смокинге стоял между Бонни и другой танцовщицей. Девушки были в сценических костюмах и в шляпах с перьями.

— Да, это Элли. Фото было сделано за кулисами театра в Уэмбли. Я не могу вспомнить точное название представления. Это был 1947 год — незадолго до того, как мы с Бонни расстались. Мне нравилась Элли. Я был очень рад ее успеху. Она заслужила его больше, чем кто-либо другой.

— Как ее полное имя? — спросил Ник, нахмурившись и разглядывая фотографию. — Она кажется мне очень знакомой.

Он удивился, когда услышал, что Магнус рассмеялся.

— «Кажется мне очень знакомой», — повторил он. — Еще бы! Это Хелен Фостер. Ты с ума от нее сходил.

— Не может быть! — Ник открыл рот от удивления. Хелен Фостер была известной голливудской звездой. В пятидесятых и шестидесятых годах ее имя знали в каждом доме. В детстве Ник видел все мюзиклы с ее участием. — Почему ты ни разу не сказал мне, что знал ее? — спросил Ник сердито. — Как ты мог молчать об этом? Я же собирал ее фотографии и читал все статьи о ней.

Магнус виновато посмотрел на сына.

— Мне много раз хотелось сказать тебе об этом. Но тогда я не смог бы удержать в секрете все остальное.

Потом Ник взял письмо от женщины, написанное на голубой бумаге.

— Это могла быть она? — спросил он. — Подписано «X».

Магнус взял письмо и прочел его, Ник читал через плечо отца.

— Похоже на то, — задумчиво проговорил Магнус. — Конечно, после стольких лет я не помню, какой у нее был почерк. Даже не припоминаю, видел ли я его когда-нибудь. Но, похоже, это писала она.

— Это ты «М», о котором она пишет? — спросил Ник.

— Нет. — Магнус отрицательно покачал головой. — Последний раз я видел Элли в 1947 году, в тот вечер, когда попрощался с Бонни. Это может быть Маелз. Первый фильм с участием Хелен «Сохо» был сделан одной из его компаний.

— Очень странное письмо, — сказал Ник и прочитал вслух. — «Скажи мне, что мы поступили правильно? Иногда по ночам меня охватывает панический страх». Все так запутано. Ты не догадываешься, о чем идет речь?

Магнус снова отрицательно покачал головой и взял лист бумаги, на котором Мэл делала заметки.

— «Долгая дружба, — читал он. — Вместе выступали? Или вместе кого-то шантажировали? «М» — это Маелз или Магнус? Почему ее волосы как проволока?» — Магнус положил записи и посмотрел на сына. — Похоже, Мэл ничего не знала, так же как и мы. Она была права насчет долгой дружбы — Бонни и Элли были почти как сиамские близнецы. Но я думаю, Мэл не знает, от кого это письмо. Это на самом деле странно. В пятидесятых люди выстраивались в длинные очереди, чтобы попасть на фильм с участием Хелен. Не может быть, чтобы Бонни не сказала Мэл о том, что такая известная актриса была ее лучшей подругой! Бонни была такой хвастливой!

— Наверное, они поссорились, — предположил Ник. — Интересно почему?

— Ревность, полагаю, — задумчиво произнес Магнус. — Может быть, Бонни не смогла смириться с тем, что Элли так популярна.

— Расскажи мне об Элли. Какой она была?

— У них с Бонни не было ничего общего, — улыбнулся Магнус, вспоминая. — Элли отдавала, а Бонни брала. Это не было похоже на дружбу. Отец Элли умер до ее рождения. Она выросла в Лондоне, в Ист-Энде. Ее мать работала костюмершей в театре, она погибла во время войны. Как и Бонни, Элли нелегко жилось в военное время. Она жила с тетей-алкоголичкой, поддерживала ее, пока беднягу не ранило при бомбежке. Тетя умерла в тот же вечер, когда мы с Элли познакомились. Элли была подавлена, ведь, несмотря ни на что, она ее обожала.

— Элли действительно тебе нравилась? — Ник заметил, с какой теплотой отец вспоминает о ней. О Бонни он говорил совсем другим тоном.

— Да, нравилась, — сказал Магнус, глубоко вздохнув. — Иногда мне хотелось посоветовать ей, чтобы она держалась от Бонни подальше и не растрачивала свой талант по пустякам. Бонни не понимала, почему подруга так предана сцене. Элли была прекрасной характерной актрисой.

— Вышла ли она замуж? Я никогда не читал об этом в статьях о ее личной жизни.

Магнус покачал головой.

— Нет. Ну, если только это не стало причиной, из-за которой она оставила сцену. В дни нашего знакомства у нее был друг Эдвард, но Элли никогда не интересовали любовные романы. Бонни говорила, что Элли все еще пылает страстью к пожарному, с которым она познакомилась во время войны. Элли стояла перед выбором — выйти замуж или заняться актерской карьерой.

— Ты знаешь полное имя этого Эдварда?

— Нет, я никогда с ним не встречался. Я только запомнил его имя, потому что Бонни часто его упоминала. Он участвовал в их первом шоу, потом они втроем отправились в турне. Бонни его ненавидела.

— За что?

Магнус улыбнулся.

— Словам Бонни нельзя верить! Она говорила, что Эдвард чудак-аристократ и что он одержим Элли. Я видел несколько его фотографий. Это был высокий симпатичный парень, у него был нордический тип внешности. Элли проводила с ним много времени.

— Она была инициатором того, что их дуэт распался?

— Нет, — сказал Магнус. — Я думаю, они перестали выступать из-за того, что Элли получила роль в «Оклахоме», а Бонни начала встречаться с Джоном Нортоном. Судя по письму, никто из них не расстроился из-за такого поворота событий. В следующем, 1950 году был снят фильм «Сохо», и Хелен Фостер покорила Англию.

Ник несколько раз видел этот фильм. Он ему нравился. Это была история о девушке, которую во время войны поймали в оккупированном Лондоне. Многие критики утверждали, что британским кинокомпаниям надо хорошо постараться, чтобы удержать такую актрису в Англии. Музыкальные комедии, в которых Хелен снималась в Голливуде, были ничто по сравнению с «Сохо».

— Мэл говорила что-нибудь об этом письме? — спросил Ник, размахивая голубым листом.

— Нет, но у нее не было времени рассказать мне ни об одном из писем. Она собиралась прийти ко мне позже, в тот же вечер. Но у меня случился припадок.

— Значит, ты не знаешь, была ли она у сэра Маелза и Джека Истона?

— Нет. От этого не легче, правда?

Ник замолчал. В руках он все еще держал письмо от Хелен Фостер. Он надеялся, что в конверте могут быть письма, адресованные Мэл. И разочаровался, когда узнал, что все послания были для Бонни.

— Пап, — сказал он наконец. — Все это как-то странно. Ты не против, если я съезжу к Джеку Истону и сэру Маелзу Гамильтону? Возможно, они прольют свет на это дело.

— Очень жаль, что я не могу поехать сам, — проговорил Магнус, хитро улыбнувшись. — Но ты должен быть очень тактичным, особенно с сэром Маелзом. Леди Гамильтон умерла несколько лет назад, но мужчины в его возрасте и положении очень вспыльчивы.

Ник улыбнулся.

— Я буду сама осторожность, если потребуется. Я думаю, мне надо поехать в Рай и самому узнать о том, что же на самом деле случилось, когда погибла Бонни.

— Когда ты хочешь поехать? — спросил Магнус.

— Я освобожусь только после Нового года, — ответил Ник. — Здесь очень много дел, тебе нужна помощь до тех пор, пока ты сможешь передвигаться в этом кресле. Но сможешь ли ты без меня потом?

Магнус потрепал сына по голове и произнес:

— Конечно, смогу. Найди мне более приветливую медсестру, и со мной все будет в порядке. Боже, как же я скучаю по Мэл, сынок! Если бы она была здесь, она рассмешила бы меня, а не обращалась бы со мной как с дряхлым стариком.

— Я верну ее, — твердо пообещал Ник. — Вот увидишь.

Ник уехал из «Окландз» 3 января. Магнус махал на прощание из окна гостиной до тех пор, пока красная машина Ника не скрылась в клубах дыма и пыли. Слеза скатилась по его щеке, когда он отодвинулся в кресле от окна и пододвинулся к камину.

Это было очень грустное Рождество. Магнус впервые ощутил, что такое старость и беспомощность. Он сидел один в своей комнате, из бара и ресторана до него доносились звуки веселья, отделяя его от всего, ради чего он работал, и заставляя вспоминать лучшие времена.

Когда Рут была жива, Рождество было просто волшебным. Она любила делать людям сюрпризы. Она набивала подарками маленькие носочки для каждого из гостей, не говоря уже о том, что она осыпала подарками всех детей. Рут наряжала елку, украшала дом и организовывала все веселье. Любой, кто находился на Рождество в отеле, на один день становился членом их семьи. Каким-то чудом ей удавалось совмещать роли прекрасной хозяйки, жены и матери, причем она никогда не уставала и не жаловалась. Обед обычно длился часами. Дети бегали, а взрослые вели неторопливую беседу и спокойно пили чай.

Но после смерти Рут Рождество в «Окландз» стало таким же, как и в других отелях. Накрывались отдельные столики для разных компаний, персонал держался на расстоянии. Магнус и те члены семьи, которые приезжали на праздники, обедали в кухне, в то время как гости отправлялись в гостиную. Магнус хотел бы обвинить кого-нибудь в этих изменениях, но дело было в том, что у него не было такой сердечности и доброты, как у Рут. Он не мог объединить десять или двенадцать незнакомцев и дать каждому из них почувствовать себя нужным и особенным.

Ник предложил отцу свою помощь на Рождество, но Магнус отказался. Они позавтракали наверху, а позже он слушал, как Ника хвалили, говоря, что он прекрасно заменяет отца.

Магнус всегда чувствовал угрызения совести из-за того, что младшего ребенка он любил больше старших. Но сегодня, отпраздновав Рождество в одиночестве, он понял почему: Ник нуждался в нем больше, чем другие его дети.

При этом Ник был более талантлив, чем Софи и Стефан, и к тому же очень обаятельным, красивым и веселым парнем. Он без труда заводил знакомства и умел расположить к себе людей. От обоих родителей он унаследовал лучшее: от Рут — классический нос и полные губы, от Магнуса — крепкое тело и высокий рост. Стефан был низкорослым, как Рут, а угловатые черты его лица были как у отца. У Софи были такие же узкие губы и вздернутый носик, как у бабушки.

Магнус не винил себя ни в бедах Софи, ни в неудачах Стефана. У них было идеальное детство, а когда Рут умерла, они были уже взрослыми. Когда-то жена сказала: «Магнус, Софи и Стефан — истинные йоркширские Осборны. Они никогда не опозорят нас и не поступят неосмотрительно. Мы должны быть благодарны Богу за то, что у них есть ум и уравновешенный характер. Не следует волноваться из-за их угрюмости».

Но за неудачи Ника Магнус чувствовал ответственность. Когда умерла Рут, он был так поглощен своим горем, что забыл о том, что его младший сын еще ребенок.

— Надо было забрать его из школы еще перед смертью Рут, — пробормотал Магнус. — Что я за отец, если директору школы пришлось сообщать Нику о том, что мать умерла? Тогда сыну было всего тринадцать, а я ожидал, что он примет это как мужчина!

Магнус глубоко вздохнул и потянулся к полке за альбомом. Там были фотографии, рисунки, школьные аттестаты и письма. Так он пытался компенсировать утрату внимания, которое Рут уделяла детям.

Он медленно переворачивал страницы альбома, с грустью вспоминая события, которые скрывались за снимками. Вот Ник во Франции, через месяц после смерти Рут — высокий худой мальчик в одних шортах, волосы выгорели на солнце. Магнус провел это время в баре, заливая грусть вином, вместо того чтобы плавать с сыном. Это первая роль Ника в школьной постановке «Гамлета», но Магнус на нее не пришел. На следующем снимке Ник выиграл кубок на школьных соревнованиях. После смерти Рут прошло два года. На лице сына наметились черты будущего красавца. В этот день он был счастлив вдвойне, потому что отец разделил с ним его торжество. Было еще много школьных фотографий: Ник — капитан крикетной команды, регби, плавание, атлетика. В то время Магнус так гордился своим сыном, что не обращал внимания на его плохие оценки и на замечания директора о том, что Ник был слишком высокомерным.

— Что с тобой произошло? — спросил Магнус, взяв фотографию Белинды. На него смотрела девушка с длинными светлыми волосами, большой грудью и невинным лицом. Магнус видел ее один раз, когда Ник привозил ее в отель на выходные. Тогда они были помолвлены. Магнус считал, что они слишком молоды для женитьбы, хотя девушка ему очень понравилась. Ник никогда не рассказывал, почему они расстались. Возможно, он просто потерял к ней интерес, когда решил, что станет большой звездой. Магнус жалел о том, что не спросил об этом у Ника.

Он перешел к профессиональным фотографиям, сделанным в студии для рекламы сериала «Поместье Ханнисрофт». Это были агрессивные, мрачные фотографии. На одной из них Ник сидел на мотоцикле, он был раздет до пояса, грязные джинсы разорваны. Рядом лежали вырезки из газет, в которых Ника называли будущим Джеймсом Дином.

В альбоме появился большой пробел, когда сериал закрыли. В это время от Ника приходили письма с просьбами о деньгах. Магнус хранил повестку из суда и квитанцию штрафа за превышение скорости, но он не вставил эти памятки в альбом.

— Почему я не поехал в Лондон, чтобы узнать, что случилось? — спросил он себя. — Может, боялся узнать правду?

Рут знала бы, что делать, но Магнус, несмотря на свою общительность, растерялся.

Он любил своего сына. Он всегда был рад видеть Ника, слышать его голос. Ник напоминал Магнуса в молодости, когда Рут была еще невестой. Этот веселый малыш помог отцу забыть Бонни и возродить любовь к жене, тем самым сделав эти несколько лет самыми счастливыми в их семейной жизни.

А сейчас он, словно рыцарь, отправился в крестовый поход, чтобы узнать правду о любовнице отца!

Магнус поставил альбом на полку, и вдруг ему стало очень стыдно.

— Если он готов сделать это для тебя, то наименьшее, что ты можешь сделать для него, — это снова научиться ходить, — сказал он себе сердито. — Перестань себя жалеть и вставай с этого кресла.

Магнус подкатил кресло к окну, нажал на тормоз, оперся о подоконник здоровой рукой и поднялся. Левая нога задрожала, но он перенес тяжесть тела на здоровую, правую ногу и смог сдвинуть с места левую, а затем, держась, передвинул правую ногу.

— Ты сможешь, — повторял он себе, стараясь держаться ровно. — Шаг за шагом, немного силы воли — вот и все, что нужно.

В половине девятого вечера улицы Литлгемптона были уже пустынны. С моря дул сильный ветер.

В баре в Кингс-Хед Ник улыбнулся темноволосой барменше и спросил:

— Можно вас угостить кружкой лучшего пива? Какое вы хотите?

Литлгемптон был одним из самых мрачных городов, какие Ник когда-либо видел. Он не хотел бы оставаться здесь дольше, чем потребуется. Он снял комнату в небольшом мотеле, поужинал гамбургером и чипсами. Теперь он надеялся, что ему помогут в поисках Джека Истона.

— Спасибо большое, — улыбнулась барменша ему в ответ. — Мне бы хотелось полкружки этого.

— Бурная ночь сегодня, — сказал Ник. Он оглядел бар, там было всего лишь восемь посетителей. Трое стариков играли в углу в карты. — Я впервые в Литлгемптоне. Наверное, мне следовало приехать летом.

— А мне больше нравится зима, — проговорила женщина, подвигая ему пиво. — Летом здесь не протолкнешься. Воруют стаканы, гадят в туалетах. Мы просто с ног сбиваемся. Откуда вы приехали?

Ник сразу догадался, что понравился ей. Она была похожа на тех женщин, у которых дома угрюмый муж и пара ребятишек, а работа в баре — это развлечение. Барменша была привлекательной, но немного полноватой тридцатилетней женщиной. На ее лице было много косметики. Такая могла понравиться коммерсанту, путешествующему в одиночестве.

— Из Бата, — ответил Ник, облокачиваясь о стойку. — Летом там тоже толпы народа. У нас мало хулиганов, но много иностранных туристов, которые бродят по улицам, занимают места в ресторанах и создают очереди в магазинах.

— Приехали сюда по делу? — спросила барменша, с подозрением глядя на его потертый кожаный пиджак.

— Что-то вроде этого. На самом деле я ищу гараж. У меня небольшие проблемы с машиной. Мне посоветовали заехать к Истону. Вы не знаете, где это?

— У вас «Мерседес»? — спросила женщина, ее глаза при этом загорелись.

Ник не знал, что ответить.

— Он же не только такие машины чинит?

Женщина засмеялась:

— У Истона автомагазин, а не гараж. Он продает только «Мерседесы».

* * *

На следующее утро Ник понял, почему барменша так удивилась. Очевидно, Джек Истон уже много лет не держал в руках отвертку. В сияющем выставочном зале стояли новенькие «Мерседесы». Возраст подержанных машин был не больше двух-трех лет, все машины были в идеальном состоянии.

— Красивая, правда? — Мужчина средних лет в сером костюме уверенным шагом шел к Нику, когда тот остановился у серебристого автомобиля. — На чем вы сейчас ездите, сэр?

Ник внимательно посмотрел на продавца. Это не мог быть Джек, волосы у мужчины не были рыжими.

— У меня старенький «MG», — ответил Ник. — Честно говоря, я даже и не мечтаю иметь такую машину. На самом деле я пришел к мистеру Истону.

— У вас назначена встреча? — Продавец перестал улыбаться.

— Нет. — Ник пожалел, что не подумал об этом, прежде чем заявиться сюда. — Не могли бы вы спросить, не уделит ли он мне пару минут? Я в Литлгемптоне всего на один день, у меня к нему срочное дело.

— Как ваше имя, сэр? — спросил мужчина, оглядывая Ника с головы до ног.

— Осборн. Но это ни о чем ему не скажет. Просто передайте, что я пришел от нашего общего друга.

Продавец скрылся за дверью в конце выставочного зала. Через пять минут он появился с хмурым выражением лица.

— Если вы что-то продаете, моя жизнь не будет стоить и гроша, — произнес он в сердцах. — Поднимайтесь по ступенькам. Дверь в конце коридора.

Ник громко постучал в дверь, а потом открыл ее.

Ник ожидал, что Джек Истон будет похож на неотшлифованный бриллиант, но удивился увиденному. Волосы Джека были не просто рыжими, они напоминали горящий факел. Джек Истон был коренастым, у него была толстая шея, передний зуб сломан. Строгий серый костюм и галстук ему абсолютно не шли.

Он откинулся в кресле, закинул руки за голову и высокомерно посмотрел на Ника.

— У нас с вами общие друзья? Если вы имеете в виду кого-то из дистрибьюторов, то лучше убирайтесь.

— Могу заверить вас, что я не торговец. Я пришел к вам по личному вопросу. — Ник протянул руку, несмотря на то что Истон не поднялся с места. — Ник Осборн.

Джек проигнорировал протянутую руку.

— Я сказал, что у нас общие друзья, — продолжал Ник, — но на самом деле я не знаю, были ли вы другом этой женщины. Но я надеюсь, что наш разговор приведет меня к ее дочери.

Джек разразился неистовым смехом.

— Все ясно как божий день, — прорычал он. — Надо было придумать что-нибудь получше.

— Бонни Нортон, — быстро проговорил Ник, пока у Джека не лопнуло терпение.

Лицо Истона напряглось, смех сразу прекратился. Он подскочил и сел, опершись руками о стол.

— Бонни уже несколько лет мертва, — быстро добавил Ник, заметив, что коснулся больного места. — Как я и говорил, я хочу поговорить о ее дочери, Камелии.

— Кто вы такой? — Глаза Истона злобно прищурились. Наверное, он решил, что Ник — частный детектив.

Ник испугался. Он был уверен, что этот мужчина легко сможет выбросить его в окно.

— Простите, я начал немного некорректно. Понимаете, я запутался. Два года назад на работу к моему отцу устроилась девушка, назвав себя Амелией Корбет. Недавно выяснилось, что ее настоящее имя — Камелия Нортон и что у нее есть доказательства того, что я ее брат. Но прежде чем мы с отцом успели поговорить с ней об этом, она исчезла.

— Какое это имеет отношение ко мне? — Джек снова расслабился.

— Потому что доказательствами, которые она хотела нам предоставить, были письма, написанные ее матери разными мужчинами. Мой отец, Магнус, был одним из них. Там были и ваши письма.

На лице Джека Истона не дрогнул ни один мускул, но Нику показалось, что он осел на стуле.

— Послушайте, мистер Истон. Я приехал сюда не для того, чтобы устраивать скандал или заново раскапывать эту историю. Я читал ваши письма и понимаю, каково вам было. Я очень хочу найти Мэл, а сделать это я смогу, только заглянув в прошлое.

Джек внимательно посмотрел на Ника, при этом его лицо приняло враждебное выражение.

— Зачем она вам нужна? — спросил он наконец. — Если у вашего отца была связь с Бонни Нортон, он должен знать, что она была лгуньей. Камелия — дочь Джона Нортона.

— Я хотел бы, чтобы так оно и было, — сказал Ник. — Я не хочу, чтобы Мэл оказалась моей сестрой.

— Почему? Боитесь, что придется делить наследство?

— Как бы я хотел, чтобы все было так просто, мистер Истон. Понимаете, я влюбился в эту девушку. В тот миг, когда я пытался ей в этом признаться, Камелия сказала, кто она на самом деле. А потом она убежала.

Ник удивился, увидев, что враждебность исчезла с лица Джека. Он снова откинулся на спинку кресла.

— О Боже, — проговорил Истон, тяжело вздохнув. — Ну и чертовка эта Бонни! Даже из могилы она строит козни.

— Мой отец сказал то же самое. — Ник подошел ближе, но не решался сесть. — Мне надо узнать правду, я хочу разыскать Мэл. Я решил, что вы сможете мне в этом помочь.

Истон потер лицо руками.

— Я не ее отец, — медленно сказал он. — Вы сами это видите. У светловолосой матери и рыжего отца не может родиться темноволосый ребенок.

— Значит, вы видели Мэл? Когда? Недавно? — Сердце Ника замерло.

— Да, я ее видел, — признался Истон. — Но вряд ли это вам поможет. Это было два года назад. Она появилась из ниоткуда, прямо как вы. Я дал ей тридцать фунтов и сказал, чтобы она убиралась.

Ник был шокирован.

— Ну что, где же гнев? — Истон встал. — Вы, современная молодежь, все одинаковы. Вы никогда не теряете самообладания, даже когда заносите кулак над чьим-то лицом.

— Сомневаюсь, что я смог бы вас ударить, — яростно ответил Ник. — Представляю, как обхитрила вас Бонни. Вы, наверное, были шокированы, когда увидели ее дочь?

— Откуда ты знаешь? — Лицо Джека исказила злобная гримаса.

— Потому что мой отец любил ее и рассказал мне о ней все. Он тоже был женатым человеком.

— Тогда почему он оказался таким дураком и поверил в то, что Мэл его дочь? — спросил Джек, повысив голос. — Бонни была замужем за Нортоном. Я видел свадебные фотографии, Камелия — вылитый отец.

В душе у Ника затеплилась надежда.

— Группа крови Нортона не совпадает с группой крови Камелии. Но это не доказательство того, что вы или мой отец несете за это ответственность. Как только я разыщу Мэл, мы сделаем анализ крови.

— Будьте так любезны. — Джек тяжело опустился в кресло, как будто у него иссяк запас энергии. — Послушай, прости, что не очень хорошо справляюсь с чувствами, как я делал это тогда, когда приходила Камелия. В тот день я защищал свою семью, то же самое я делаю и сейчас. Садись.

Неожиданная искренность Истона воодушевила Ника. Он был рад, что ему наконец-то предложили сесть.

— Я не представляю для вас угрозы, — проговорил он. — Я пришел сюда, чтобы проверить факты и разгадать некоторые тайны. Вы не знаете меня, и у вас нет никаких причин мне доверять.

— Я всегда определяю по лицу, можно ли доверять человеку, — проворчал Истон. — Меня терзает чувство вины. Как только эта девушка сюда вошла, я догадался, что ей пришлось пройти через ад. Но я просто не хотел вмешиваться.

Ник придвинулся ближе.

— Что она сказала вам? Почему вы так подумали?

— Ничего. Я это почувствовал. Наверное, из-за спокойствия, с которым она обо всем рассказывала. Люди обычно становятся такими, когда пройдут огонь и воду.

Ник кивнул. Истон был таким же проницательным, как и Магнус. Похоже, Бонни нравился определенный тип мужчин.

— Камелия не рассказывала вам о своих друзьях, откуда она приехала? Хоть что-нибудь?

— Я только хотел, чтобы она поскорее отсюда ушла, — быстро ответил Истон. — Все время, пока она была здесь, я боялся, что все станет известно Джинни. Я имею в виду, что ко мне в кабинет редко приходят молоденькие девушки. Люди могли бы обо всем рассказать моей жене. Мы говорили о нашей с Бонни дружбе, когда мы были детьми. Камелия хотела как можно больше узнать о своей матери.

За стаканом виски Ник услышал все, что Истон рассказал Камелии, и о Лидии Винтер, которая умерла, а он не сообщил об этом Бонни.

Они обсудили, почему Бонни сообщила о Камелии и Джеку, и Магнусу.

— Зачем она так поступила? — спросил Ник. — Это бессмысленно.

— Полагаю, ей нужно было внимание, — заключил Джек. — Бонни делала все для того, чтобы люди ее заметили. Но я не клюнул на ее удочку. Она несколько раз звонила мне в гараж, писала. Она была очень решительно настроена. Однажды Бонни сказала, что боится, что ее жизнь пойдет под откос. Я спросил ее, может, ее старик завел роман на стороне, может, возникли проблемы с деньгами? Но ничего такого не было.

— Странно! — нахмурился Ник.

— Интриганка! Вот как бы я ее описал, — сказал Истон, скорчив гримасу. — Она узнала от Лидии, что в то время я едва сводил концы с концами. Если бы у меня тогда было это место, все произошло бы по-другому. Но это было давно, и с прошлым покончено. Странно то, что Бонни утопилась. Она не прыгнула бы в воду, даже если бы за ней гналась стая волков. По правде говоря, эта мысль долго вертелась у меня в голове, после того как Камелия обо всем мне рассказала. Я даже поехал в Рай и просмотрел все старые газеты, чтобы это проверить.

— Вы что-нибудь нашли? Я собирался поехать туда после визита к вам.

Истон покачал головой.

— Возможно, вам повезет больше, чем мне. Я хочу сказать, что я не мог пойти в полицию и открыто заявить о своем интересе. А вы можете, если ищете Камелию.

Ник поднялся.

— Мне пора идти, — произнес он. — Спасибо, что уделили мне время. Могу ли я оставить вам свой номер телефона на тот случай, если Камелия снова с вами свяжется? — Ник достал из кармана визитку «Окландз» и положил ее на стол.

— Конечно. — Джек тоже встал. Он остановился на мгновенье и схватил руку Ника.

Они молча посмотрели друг на друга, а затем Истон похлопал Ника по плечу.

— Надеюсь, у вас все получится, — сказал он угрюмо. — Мне понравилась Камелия. Она не похожа на свою мать. Вы мне тоже понравились, Ник. Сообщите мне, как только что-нибудь узнаете.

Глава девятнадцатая

Сержант Берт Саймондз подошел к «Мермайд Инн» с черного хода и остановился на пороге, чтобы стряхнуть хлопья белого снега с куртки. Он огляделся вокруг, высматривая человека, которого описала библиотекарь. Она сказала, что этот мужчина похож на журналиста: молодой, хорошо говорит, у него небрежно зачесанные светлые волосы и коричневый кожаный пиджак.

Гостиница «Мермайд», которая стояла на одной из самых известных улиц в Рае, когда-то была любимым местом Берта. Она не изменилась с пятнадцатого столетия: черные трещины на деревянных стенах, старинные деревянные скамейки, огромные резные камины, такие большие, что в них можно зажарить быка. Берт все еще любил это место, но за последние годы гостиница стала привлекать слишком много гостей. Берту нравилось, что туристы приезжают в Рай, но все же, когда у него выпадала свободная минутка, он любил посидеть в баре с простыми людьми. В эти дни в «Мермайд» было много шумных американцев, но хуже всех были гонщики из Лондона, приехавшие на спортивных машинах.

Из-за снежной бури, которая разыгралась вечером, местные жители сидели по домам. В баре было несколько приезжих. Там расположилась элегантная парочка и одинокий мужчина, сидевший у двери. Ему было лет сорок, он сильно набрался, а это было несвойственно журналистам. У камина сидели две парочки, через всю комнату был слышен их американский акцент.

Берт уже собирался уходить, как вдруг увидел молодого человека, сидевшего в углу. Его было почти не видно из-за деревянной балки. Молодой человек изучал какие-то записи в блокноте. На нем был темно-синий свитер, а не кожаный пиджак, но Берт знал, что в январе в Рае не могло быть двух красивых незнакомцев.

Берт подошел к нему и улыбнулся.

— Угостить вас пивом? — спросил он, поднимая пустой бокал.

Молодой человек удивился такой щедрости со стороны незнакомца.

— Я сержант Саймондз из местной полиции, — объяснил Берт. — Я слышал, что вы наводите какие-то справки, и хотел бы поговорить с вами об этом, если вы не возражаете.

Молодой человек вскочил и протянул руку.

— Ник Осборн, — представился он. — Сейчас я принесу что-нибудь выпить.

Берт возразил и сам заказал два горьких пива.

— Кто вам сказал, что я наводил справки? — спросил Ник, когда сержант вернулся с пивом. Ник подумал, что ему следовало бы догадаться, что этот человек полицейский, хотя бы по униформе. Выглядел он на сорок пять лет. Это был крепкий мужчина с мужественным лицом, голубыми глазами и коротко стриженными волосами. У него был приятный голос, слишком мягкий для такого большого мужчины. Он говорил с небольшим сассекским акцентом.

— Скажем так, у меня свои источники информации, — ответил Берт, дружелюбно улыбнувшись. — Полагаю, вы мне скажете, почему вас заинтересовала эта утопленница.

Ник был захвачен врасплох. Он приехал в Рай в два часа дня и сразу пошел в библиотеку. Он почувствовал враждебность со стороны библиотекаря, когда попросил номера местной газеты за 1965 год, но списал это на ее лень.

— Копаться в прошлом считается в Рае преступлением? — спросил Ник, стараясь сохранить спокойствие.

Две пары, сидевшие у камина, встали и ушли, скорее всего, в соседний зал на ужин. Ник уже съел пару бутербродов, так как меню в этом ресторане было слишком дорогим для него.

— Может, было что-то странное в смерти Бонни Нортон и вы не хотите, чтобы все об этом узнали?

— Давайте пересядем в огню, — предложил Берт. Теперь они были практически одни в баре, не считая одинокого мужчину и бармена, которые о чем-то оживленно беседовали.

— Вот так-то лучше, — вздохнул Берт, когда они удобно устроились у камина. Он достал сигареты и предложил одну Нику. — Я буду с вами откровенен. Жителям Рая до смерти надоели журналисты, которые раскапывают эту историю. Ради Бога, оставьте нас в покое.

Ник взял сигарету. Он был смущен. В статьях, которые он прочитал, не было ничего сенсационного, скорее это было даже скучно.

— Я думаю, вы меня неправильно поняли. Я актер, а не журналист, — пояснил Ник.

— Только не говорите, что кто-то решил снять об этом фильм, — сказал полицейский, тяжело вздохнув.

— Я не пишу статью и не снимаю фильм, — произнес Ник. — Я просто пытаюсь найти Камелию Нортон, дочь той женщины. Я надеялся, что кто-то мне сможет помочь в ее родном городе, но, похоже, я ошибался.

— Камелия? Вы ее знаете?

— Конечно, — кивнул Ник. — Иначе я не стал бы ее искать. Последние два года она работала у моего отца.

Ник достал из бумажника визитку «Окландз» и передал ее Берту. А затем показал фотографию, на которой были он с Мэл. Магнус сфотографировал их прошлым летом в Уэстон-сьюпер-Мэр.

— Этого достаточно? — спросил Ник с сарказмом. — Надеюсь, вы мне скажете, была ли она здесь последние три-четыре месяца?

Берт внимательно посмотрел на снимок. Темноволосая стройная девушка с темным загаром в простом хлопковом платье показалась ему незнакомой.

— Это Камелия? — удивился он.

Раздражение Ника возрастало.

— Похоже, вы никогда ее не видели?

— Ну, тут-то вы ошибаетесь, — сказал Берт строго. — Я знал Камелию, когда она была еще ребенком. Просто я не узнал ее на фотографии. А была ли она здесь? Сомневаюсь, чтобы кто-нибудь из жителей Рая узнал бы в этой девушке дочь Бонни Нортон. Что она сделала?

Ник нахмурился.

— Сделала? Что вы имеете в виду? Какую должность она занимала в нашем отеле?

— Нет, я хочу спросить, она обокрала вас? Или обманула?

— Почему вы так думаете? — воскликнул Ник. Он был готов устроить скандал. — Мэл на такое не способна!

На какой-то момент полицейский смутился. Он был сконфужен так же, как и Ник.

— Простите. Просто о ней такое писали в газетах, что я превратился в циника, как и все.

Нику стало не по себе, по спине побежали мурашки.

— Мне кажется, мистер Саймондз, — сказал он, — что мы с вами говорим о разных вещах. Вы меня для чего-то разыскали, к тому же вы дольше знакомы с Мэл. Я думаю, вы должны рассказать мне все, что о ней знаете.

Берта охватило странное чувство. Сегодня он пришел сюда, чтобы удостовериться в том, что больше не будет никаких сумасшедших статей, появившихся в газетах три или четыре года назад. Толпы журналистов рыскали по городу в поисках грязных историй о Камелии, после того как на нее напали в Челси, а потом после смерти ее подруги. Так они разузнали о смерти Бонни Нортон.

Власти города, торговцы и рабочие были возмущены, когда их красивый город стали связывать с наркотиками, порнографией и проституцией. Жители запаниковали, когда журналисты начали фотографировать старый дом Нортонов на Мермайд-стрит и реку, в которой нашли тело Бонни. Когда Берт узнал, что сегодня опять задавали вопросы о Камелии, он подумал, что она стала героиней очередного скандала.

Целью Саймондза было предотвратить антирекламу города, но ему хотелось узнать, что случилось с Камелией, так как когда-то он относился к ней как к дочери. Шестое чувство подсказывало ему, что этот молодой человек влюблен в Камелию. Берт понимал, что если он не скажет Нику правду, то это сделает кто-то другой. Но чужая версия может быть не столь точной и аргументированной, как его.

Берт рассказал обо всем — чистые, неприукрашенные факты. Но Ник все равно побледнел.

— Мне очень жаль, что именно мне пришлось вам все это выложить, — проговорил Берт, осторожно коснувшись руки Ника. Ему хотелось бы сейчас сидеть дома у камина. — Понимаете, мне очень нравилась Камелия, когда она была маленькой. Именно я нашел тело Бонни и рассказал об этом девочке. Никто в Рае не знает историю их семьи лучше, чем я. Должен сказать, что, учитывая пример ее матери, несложно поверить в то, что Камелия на какое-то время могла сойти с правильного пути.

— Меня беспокоит не это. — В горле Ника застрял ком. — Мэл предупреждала меня, что у нее тяжелое прошлое. Она сказала, что работала в ночном клубе, она даже сообщила мне о том, что ее подруга умерла от передозировки наркотиков. Я поражен тем, что не связал тот случай из газет с ее рассказом. Я хорошо помню о нем.

Берт пошел к бару, а Ник стал вспоминать. В 1970 году он тоже жил в Челси и часто выпивал в «Элм» — в пабе, который находился за углом Бифорт-стрит. Тогда ходило много шуток о случае с американцем и «хозяюшкой» из ночного клуба.

«Как бы ты назвал связанную проститутку?» — «Легка и доступна». — «Какая любимая песня связанной проститутки?» — «Извивайся на работе».

Ник ужаснулся оттого, что тогда эти шутки казались ему смешными. В нем не было ни капли жалости к той девушке. Он даже не обратил внимания на ее необычное имя. Он думал только о том, что она, наверное, это заслужила.

Берт вернулся с двумя стаканами виски. Он посмотрел на потрясенное лицо Ника, и ему стало его жаль. Он был так же шокирован, когда узнал о том, что произошло с Камелией. Ему стало грустно, что жизнь была к ней так жестока.

— Угощайся, — сказал Берт, передавая Нику один стакан с виски. — Я не могу забрать слова обратно и не могу сказать, где она сейчас. Но, возможно, я могу сообщить кое-что, что может тебе пригодиться. Но сначала расскажи мне свою историю. Зови меня просто Берт, меня все так зовут.

Несколько минут Ник собирался с мыслями. Он не хотел говорить, что Мэл скрыла улики, оставшиеся после смерти матери, и заботился о репутации своего отца. Но полицейский казался честным человеком, к тому же он испытывал глубокую симпатию к Мэл. Придется довериться ему, чтобы узнать больше.

Ник сделал большой глоток виски и рассказал все, что знал. Берт внимательно слушал, при этом на его лице отразилось сочувствие.

— Во-первых, — сказал Берт, когда Ник закончил, — мне трудно поверить в то, что Камелия не дочь Джона Нортона. Она такая же темноволосая, как он, и такая же серьезная. Они были настоящие отец и дочь. Джон обожал ее. В пятидесятых годах казалось странным, если мужчина был сильно привязан к детям, но Нортон был именно таким. Он часто ездил в командировки, в каких только странах он не побывал, но когда бывал дома, то часто гулял с Камелией, водил ее на качели в Салтс. Она была воспитанной девочкой. Он научил Камелию читать задолго до того, как она пошла в школу.

Берт рассказал, как Нортоны развлекались в то время, когда он молодым констеблем приехал в Рай, как он разговаривал с Камелией, когда она сидела на ступеньках. Он покраснел, когда заговорил о Бонни. Ник догадался, что Берт тоже был к ней неравнодушен.

— Все были потрясены смертью Джона, — продолжал Берт. — Вы, вероятно, уже проходили по Мермайд-стрит и заметили, как близко дома стоят друг к другу? Сейчас в них живут богачи, но в пятидесятых годах там жили обычные люди. Все друг друга знали. Нортонов любили, несмотря на то что они были новичками и жили намного лучше соседей. Смерть принять легче, когда умирает старый или больной человек. Но Джону было только сорок лет, к тому же он оставил красавицу жену и шестилетнюю дочь.

— Бонни оплакивала его? — спросил Ник.

— Да, около месяца она была в трауре. Думаю, Бонни так и не оправилась после смерти Джона. Она не смогла найти мужчину, который бы занял его место. — Берт замолчал, словно разрывался между собственным мнением и мнением других людей. — Некоторые считают, что Бонни грустила недостаточно долго. Тебе могут сказать, что не успел Джон Нортон остыть, как она надела розовое платье. С годами Бонни стала притчей во языцех. Сложно было найти хотя бы одного человека, который бы не считал, что она была рада овдоветь.

— А Камелия, как она приняла все это?

— Внешне довольно спокойно. Но она всегда была тихим ребенком. Трудно сказать, что на самом деле происходило в ее душе. Мне было сложно тогда, я был еще молод. Я хотел заходить к ним так же, как и при жизни Джона, но маленький городок — это маленький городок, и мне приходилось держаться на расстоянии.

Ник молча сидел, обдумывая только что услышанное и сопоставляя все это с историями Магнуса и Джека.

— У меня есть причины полагать, что в 1954 году Бонни попала в неприятную ситуацию, — наконец проговорил он. — Примерно в это время она снова встретилась с моим отцом и двумя другими мужчинами. Вы можете вспомнить, что произошло в тот год?

Берт нахмурился, пытаясь вспомнить.

— Роджер Банистер пробежал милю за четыре минуты, все перестали есть сладости, — припомнил он. — Первое я помню, потому что сам в то время был бегуном, но он опередил меня ненамного. Что касается второго. Однажды я пришел к Нортонам, а Бонни ела большую плитку шоколада, которую только что купила. Она рассказала мне историю о том, как заставила своего друга украсть такую шоколадку в деревенском магазине, а потом шантажировала его, требуя, чтобы он сделал ее членом мальчишеской банды. Затем она рассказала историю о том, как она тонула.

— Я тоже об этом слышал, даже встречался с парнем, который ее спас, — улыбнулся Ник. Он был рад, что старые истории подтверждались. Картина становилась яснее. — Но можете ли вы вспомнить что-то относительно Нортонов?

Берт задумался.

— Да! — воскликнул он, внезапно оживившись. — Хелен Фостер, голливудская актриса, приехала к ним в гости. Все только об этом и говорили. Тогда она была очень популярна, на ее фильмы выстраивались огромные очереди. В Рай впервые приехала звезда такого масштаба. Я видел ее вместе с Бонни в большом черном «Даймлере». Они ехали в сторону Гастингса. Камелия сидела на заднем сиденье и махала рукой, как член королевской семьи.

Ник наклонился вперед и внимательно слушал.

— Бонни рассказывала вам об этом визите?

— Говорила ли она? — засмеялся Берт. — Во всем Рае не было ни одного человека, который не знал бы о том, что приехала Хелен Фостер.

— Я имею в виду после, — уточнил Ник.

— Нет, она не рассказывала, — покачал головой Берт. — Более того, она не сказала ни слова. Это действительно странно, учитывая то, как много Бонни рассказывала раньше о том, как они с Хелен вместе выступали и как Бонни отказалась от роли в фильме, чтобы выйти замуж за Джона.

Ник улыбнулся. Своими рассказами Бонни сделала из себя легенду. Сейчас он впервые слышал о роли в фильме!

— Как вы думаете, почему она ничего об этом не говорила?

Берт пожал плечами.

— Кто знает! Может быть, они поссорились. Я не помню, чтобы Бонни упоминала о Хелен после ее отъезда. Я только сейчас об этом подумал. Хелен больше не приезжала в Рай. Я бы это запомнил.

— Мне сказали, что в то лето она написала Бонни, заявив, что ее жизнь распадается на части. Вы ничего об этом не знаете?

Берт понимающе посмотрел на Ника.

— Мне Бонни никогда не говорила ничего подобного. Иногда женщины становятся очень скрытными. Нам, мужчинам, этого не понять. Бонни всегда любила быть в центре внимания. Может быть, после визита Хелен она почувствовала себя неудачницей.

Ник подумал о том, что в то лето Бонни потребовала к себе внимания не потому, что почувствовала себя неудачницей. Причина была гораздо серьезней. Так как Берт больше ничего не мог сказать по этому поводу, они перешли к тому, что случилось после смерти Джона.

— С каждым днем поведение Бонни становилось все ужаснее, — грустно продолжал Берт. — Она тратила деньги на одежду с такой скоростью, как будто сорвала джекпот. Она устраивала здесь большие вечеринки и не оплачивала счета. Иногда она уезжала в Лондон и останавливалась в шикарных отелях. Тогда мы думали, что Джон оставил ей целое состояние. Мне казалось странным, что все их лондонские друзья, которые часто приходили к ним в гости при жизни Джона, внезапно забыли о ней. Ходили слухи, что любой мужчина рядом с Бонни был в опасности. А потом она сильно запила. Я видел ее настолько пьяной, что она не держалась на ногах. Она шутя говорила о том, как хорошо, что она жила рядом с баром!

— Бедная Камелия, ей пришлось все это вытерпеть!

— Это был ужас. — Берт глубоко вздохнул. — Бедная девочка толстела с каждым днем и замыкалась в себе. У нее не было друзей. Матери не разрешали своим детям играть с ней.

Берт продолжал, и Нику стало плохо. Все было намного хуже, чем Мэл рассказывала его отцу. Он слушал о работниках, которые приехали забрать мебель с Мермайд-стрит, о пьяных вечеринках на Фишмаркет-стрит, о мужчинах, которые приходили и уходили. Когда Берт описал тот вечер, когда Камелия шла пешком из Гастингса, слезы навернулись на глаза Ника.

Ему тоже было стыдно за свое поведение после смерти матери. Магнус какое-то время держался в стороне и посещал не все спортивные соревнования, но если сравнить это с тем, через что прошла Мэл, его годы юности были похожи на радостный пикник.

— После того случая моя мать подружилась с Камелией, — продолжал Берт. — Она научила ее готовить, утюжить, шить и вязать — всем тем вещам, которым должна была научить ее Бонни. Несмотря ни на что, Камелия никогда не жаловалась на свою мать, она просто говорила, что Бонни такая, какая есть. Как только Камелия повзрослела, на летние каникулы она устроилась работать в булочной. Именно тогда и умерла Бонни. Я сказал вам, что никто не узнал бы Камелию, если бы она вдруг появилась в городе, потому что тогда она была совсем не такой, как на фотографии. Она была очень толстой, Ник. В пятнадцать лет она весила, по крайней мере, килограммов восемьдесят.

— Правда? — Ник не мог представить Мэл полной. Он вспомнил, как Камелия посоветовала одной из официанток сесть на диету и составила для нее график потери веса. Вспомнил, как Мэл подбадривала девушку каждый раз, когда та сбрасывала килограмм. Теперь он понимал, почему она принимала все это так близко к сердцу.

— Что же мне теперь делать? — спросил Ник. — Я даже не представляю, где ее искать.

— Мне хотелось бы вам помочь, — растерянно произнес Берт. — Но я по собственному опыту знаю, что люди, которые убегают, остаются ненайденными до тех пор, пока сами не захотят появиться. Не имеет значения, как далеко мы зайдем в поисках. На вашем месте я поехал бы домой и стал ждать.

Но Ник не мог так поступить.

— Можете ответить еще на один вопрос? — спросил он. — Вы хоть на миг усомнились в том, что смерть Бонни была самоубийством?

— Да, я сомневался в этом, — ответил Берт, тяжело вздохнув. От виски его голубые глаза немного затуманились, но в них была решимость. — Если бы Бонни хотела покончить жизнь самоубийством, она сделала бы это как Мэрилин Монро — умерла бы на шелковых простынях, и при этом на ней были бы только духи «Шанель № 5». В то утро она даже сделала прическу. Одно время я вел тщательное расследование. Я постоянно ходил в тот дом на Фишмаркет-стрит, читал каждое письмо, каждый клочок бумаги, но так ничего и не нашел. Я был уверен, что в этом замешан мужчина. Камелия сама сказала мне, что слышала, как Бонни разговаривала поздно ночью с кем-то по телефону, а потом несколько недель была в приподнятом настроении, как будто она ожидала, что судьба улыбнется ей с минуты на минуту. В тот вечер кто-то привез Бонни в Рай. Но я не поверю в то, что даже в состоянии опьянения она могла подойти к реке, не говоря уже о том, чтобы в нее прыгнуть. Это было не похоже на Бонни. Но я был одинок в своем предположении, никто не хотел меня слушать. Если бы я нашел хотя бы одну улику, все могло бы быть по-другому. Но я ничего не нашел.

Когда бар закрылся, Берт и Ник вышли на улицу. Они нетвердо стояли на ногах, долгий откровенный разговор их сблизил.

Под слоем снега Мермайд-стрит казалась просто волшебной. Ник сдерживал детское желание пробежать и оставить следы на снегу.

— Вот здесь они жили, — сказал Берт, показывая на дом № 12, который стоял прямо напротив. За окном горел свет. Ник представил, каким был этот дом, когда Джон Нортон был жив. — Летними вечерами Камелия любила сидеть на тех ступеньках, играя в куклы.

— Будьте осторожны, — произнес Ник, схватив Берта за руку. — Не упадите в снег.

— У меня ноги настоящего полицейского, — ухмыльнулся Берт. — Я могу споткнуться, но не упаду. Учти, что мне хорошенько влетит, когда я приду домой. Я сказал, что приду не позже чем через час.

Они поняли друг друга без слов и испытывали друг к другу чувство благодарности, понимания и взаимного уважения.

— Спасибо, — сказал Ник.

Берт повернулся и пошел своей дорогой, но остановился через несколько метров и оглянулся. В пальто он казался большим и грозным.

— Дай мне знать, чем все закончится, — крикнул он. — А если найдешь Камелию, передай ей от меня большой привет.

Через два дня, сидя в мотеле в Фулхем, Ник впал в уныние. Номер был довольно обычный, но очень холодный. Это была маленькая комнатка, напоминающая коробку. На кровати лежало оранжевое покрывало, на потолке висела некрасивая люстра, имитирующая свечи, а на стене был плакат с изображением Лу в Корнуолле. Ник спрашивал себя: была ли Мэл сейчас в такой же комнате где-то в Лондоне? Может быть, она сидела и с горечью вспоминала о прошлом. Возможно, как и Ник, Мэл была сейчас очень расстроена.

Обойдя на следующий день заснеженный город, останавливаясь у тех мест, о которых ему рассказывал полицейский, Ник много узнал о детстве и юности Мэл. Возможно, если бы было тепло и солнечно, картины, которые рисовало его воображение, были бы не такими мрачными. Ник прошел мимо ее первого дома на Мермайд-стрит, потом спустился ко второму дому на Фишмаркет-стрит. Под ногами скрипел снег, ветер дул в уши, и он представил, каково было Камелии, когда ее забрали из красивого дома, в котором прошло ее детство, в такое мрачное место.

Дом номер двадцать два был таким же заброшенным, каким описал его Берт: окна потрескались, краска облупилась. Рядом была проезжая часть, узкий разбитый тротуар, на ступеньках и даже на окнах лежали талый снег и песок. Ник прошелся к школе и представил, как Мэл, толстая, одинокая девочка-подросток, возвращается в пустой дом.

Потом он поднялся по крутым ступенькам прямо на Хай-стрит и купил в булочной сосиску в тесте. Он подумал, была ли эта полная розовощекая женщина за прилавком миссис Роландз. Он не пытался заговорить с ней, а заглянул в кухню за прилавком и представил, как Мэл там работала.

И наконец, перед тем как поехать в Лондон, Ник спустился к заливу и посмотрел через реку на то место, где Берт нашел тело Бонни. Был прилив, река стала мутной и бурной. Над головой кружились чайки, их крики были такими же печальными, как и серое небо. Ник обрадовался, когда снова оказался в машине. Может быть, Рай и был самым красивым городом на южном побережье, но Нику показалось, что это место пропитано горем и одиночеством маленькой Мэл. Он больше не хотел сюда возвращаться. Ник был уверен, что так и произойдет.

Приехав в тот же вечер в Лондон, Ник решил назначить встречу сэру Маелзу Гамильтону на следующее утро. Вечером он хотел покопаться в архивах периодики и потом вернуться домой, в Бат. Но сэр Маелз мог с ним встретиться только через день, поэтому пришлось остаться в Лондоне на две ночи. У Ника было достаточно времени для того, чтобы обдумать не только прошлое Мэл, но и свое.

Раньше ему нравились газетные сенсации не только об известных лицах, но и об обычных людях. Но сегодня он понял, как больно читать такое о том, кого любишь. После официальной информации, которую предоставил Берт, Ник воспринимал статьи о нападении американца совсем по-другому. Он видел, что факты были перекручены. Но когда Ник прочел о смерти Беатрис Джаррет, в глазах у него стояли слезы жалости и сострадания. Для журналистов, которые сухо описали эту историю, Би была всего лишь еще одним последствием распущенности шестидесятых годов. Потом по ее стопам пошли Джими Хендрикс, Дженис Джоплин, Джим Моррисон и Брайан Джонс. Но если известные люди были представлены как народные герои, которые прожили короткую и насыщенную жизнь, то Беатрис, а с ней и Камелию, изображали как врагов общественной морали. Они были символом больного общества.

Ник разделся до майки и трусов и лег спать. Ему хотелось выпить чего-нибудь согревающего, он знал, что сон не придет к нему просто так. В голове было слишком много живых и грустных картин.

Они могли бы встретиться с Мэл еще четыре или пять лет назад. Она жила на Окли-стрит, а он жил на Онслоу-сквер в десяти минутах ходьбы от ее дома. Возможно, он встречал ее и Би в 1969 году. Тогда он посмотрел бы на них как на обычных девушек, которых он называл «пташками». В те дни он считал себя частью «золотой молодежи» Челси, куда входили рок-звезды, актеры и дети богатых, титулованных родителей.

Песня «Роллинг Стоунз» «Honky Tonk Woman» отражала нравы того времени. Ник ходил на вечеринки, на которых бывали Мик Джаггер, Марианна Фейсфул, Брайан Джонс, Пол Гетти и многие другие известные люди. Свою одежду он покупал в бутиках на Кингс-роуд: шелковые рубашки, вельветовые штаны, пестрые пиджаки как у денди.

Челси и наркотики были неразделимы, на многих вечеринках они были неотъемлемой частью крутого имиджа, как и туфли, сделанные на заказ в Челси-Корбел, старинные кружевные платья с Кенингстон-Маркет, подносы Харрода с закусками и музыка «Смоки Робинзон», Отис Реддинг и «Крим». Повсюду лежали маленькие зеркала со следами кокаина, в пунш часто подмешивали кислоту, а благовонные палочки только усиливали запах конопли.

Но сейчас Ник стыдился не наркотиков и распутной жизни, которую он вел тогда в Челси. Все сильнее его мучили воспоминания о том, как он поступил с Белиндой.

Он познакомился с ней в 1966 году, когда ему было восемнадцать лет. Белинда работала в кафе «СКР», которое находилось возле станции метро Саус-Кенингстон. Это место пользовалось успехом у местных жителей. Ник тогда жил в маленькой комнатке на Фулхем-роуд, сидел на хлебе и воде, работал в баре и ходил на прослушивания. Белинда, похоже, догадалась, что он голоден, когда Ник вошел в кафе и заказал чай с тостом. Она подала ему полный завтрак за счет заведения и заговорщицки подмигнула.

Милее девушки Ник еще не встречал. Белинда была невысокой голубоглазой блондинкой, к тому же у нее была пышная грудь. Когда Ник пришел в кафе в следующий раз, настроение у него было значительно лучше. Он только что закончил дополнительную работу, в кафе было тихо, и он пригласил Белинду за свой столик, чтобы выпить чай и съесть бутерброд с беконом.

Белинде было семнадцать лет, она жила в Фулхеме со своей семьей. Ее родители были рабочими, их дом находился через несколько улиц от мотеля, в котором Ник сейчас остановился. Ник и Белинда сразу прониклись друг к другу симпатией. Ник редко приглашал ее куда-нибудь, тогда у него не было денег, но Белинда приходила к нему после работы с готовым ужином, который они вместе съедали. Иногда они ходили в «Элм» или в кинотеатр «АБК».

Белинда была девственницей и хотела оставаться ею до замужества. Но она отступила от своих принципов, когда влюбилась в Ника, а он пообещал, что они поженятся, как только он получит достойную роль в пьесе или фильме. Тогда Ник говорил искренне, он считал себя пупом земли. Он заходил за ней в кафе и едва сдерживался до тех пор, пока они оказывались у него в комнате. Они были не только любовниками, но и друзьями и родственными душами. Ник разговаривал с ней так, как не говорил ни с одной девушкой, и чувствовал, что только она одна его понимает. Белинда стирала и гладила его вещи, поддерживала его, когда он шел на прослушивание, сочувствовала, когда он не получал роль, радовалась вместе с ним, когда его приглашали участвовать в массовке, давала ему деньги, когда у него не было ни гроша. Взамен Ник дарил ей только мечты о красивой жизни, которая их ожидает, как только он станет большой звездой.

Ник натянул покрывало и попытался уснуть. Он представлял себе, как волны бьются о берег. Но сегодня это не помогало. Мыслями он все возвращался в 1969 год. Тогда он жил в новой просторной квартире на Онслоу-сквер. Он четко представлял, как сидит на голом полу в пустой гостиной и разговаривает по телефону, и вдруг Белинда возвращается с работы.

Прошла неделя после первой серии фильма «Поместье Ханнисрофт». Белинда уже три года была его девушкой, поддерживала его, и вот у Ника наконец-то появились деньги. Родители Белинды не хотели, чтобы они «жили во грехе», поэтому она не переехала к нему. Но они решили обручиться, как только будут сняты несколько серий, и собирались через год пожениться. Ник купил двуспальную кровать, шкаф и печку, но так как почти все время он проводил на съемочной площадке, у него не было времени обставить и облагородить квартиру.

Белинда оставила сумки с покупками у двери, сбросила белые туфли на высоких каблуках и побежала к нему через всю комнату. Она обняла его, обдав запахом жареной картошки, не обращая внимания на то, что он с кем-то разговаривал. По ее возбужденному, раскрасневшемуся лицу Ник понял, что Белинда хочет ему что-то рассказать.

Ник прервал разговор и повесил трубку.

— Сегодня я была у Питера Джонса, — сказала она, задыхаясь от волнения. — У меня есть много рекламных буклетов. Думаю, нам лучше взять бежевый ковер и большой стол кофейного цвета с тремя зеркалами. На стене мы повесим полочки из тика.

Ник не слушал, его мысли были далеко. Все изменилось, когда он начал сниматься. Актеры и актрисы, которые раньше и знать его не хотели, теперь добивались его дружбы, приглашали на обеды и вечеринки. Он вдруг понял, что помимо уютного маленького мирка, в котором они до сих пор жили с Белиндой, существовал большой мир, интересный, загадочный и шикарный. У Ника возникли сомнения насчет обручения, он не был уверен даже в том, что Белинда достойна быть его девушкой.

— Я сделаю большие подушки, по всей квартире расставлю цветы, — продолжала Белинда.

За ужином Ник со своим агентом выпили несколько бутылок вина и выкурили несколько косяков. Это была еще одна привычка, которую он приобрел с того момента, как начал сниматься в фильме. Он осадил Белинду, которая мечтала о том, как лучше обустроить его квартиру. Внезапно все те мелочи, которые раздражали в ней Ника, вышли на поверхность.

— Разве ты не видишь? — Она босиком протанцевала по комнате, не замечая его угрюмого молчания. — Мой брат с приятелем придут сюда на выходных и покрасят стены. У меня в сумке есть образцы красок. Сегодня вечером мы выберем цвет. Завтра у меня выходной, и мы сможем купить их и договориться, чтобы мебель привезли в понедельник.

Ник пристально смотрел на Белинду. Она была такой же, как всегда. Розовое короткое платье было слишком узким, оно подчеркивало ее большую грудь и выделяло линию трусов. Длинные прямые волосы не мешало бы помыть, форма ног не подходила для мини — они напоминали бутылки с молоком. Нику не нравилось даже то, что она наклеивала нижние ресницы. Возможно, Твигги это шло, но Белинда походила на дешевку. Но больше всего его раздражал ее голос, его высокие нотки и простонародный акцент. Ник мог бы одеть ее в красивую, стильную одежду, мог бы ходить с ней на вечеринки и премьеры, но как только она откроет рот, то сразу же себя выдаст.

— Идем в постель! — потребовал он. Он догадался, что она вот-вот вытащит буклеты и образцы красок из большой пластиковой сумки. Этого он уже не вынесет.

— Я хотела приготовить тебе чай, — произнесла Белинда, ее светло-голубые глаза потемнели. — Я принесла с работы сосиски.

Если бы она принесла отбивную и салат, Ник, возможно, не взорвался бы. В конце концов, он был голоден. Но сосиски из кафе снова напомнили ему о той пропасти, которая пролегла между ними.

— Мне не нужны твои дурацкие сосиски! — крикнул он. — По вечерам люди обычно ужинают, а не пьют чай!

Ее лицо исказилось.

— О Ники, — сказала она, протягивая к нему руки, как маленький ребенок. — Не надо со мной так разговаривать. Я устала и хочу есть. Я работала с шести утра.

Ник по привычке обнял ее, потрепал волосы и попытался ее успокоить. Но внутреннее раздражение лишь нарастало. Он не хотел обидеть Белинду, но у него из головы не выходила Лаура — высокая стройная модель, с которой он познакомился несколько дней назад. Она придет сегодня в клуб «Вилладж Гейт» на Кингс-роуд. Ник хотел, чтобы Белинда поскорее ушла домой, тогда он сможет незаметно уйти.

Белинда подняла голову и поцеловала его, прижимаясь к нему грудью. Несмотря ни на что, Ник ответил на ее поцелуй.

— Люби меня, — прошептала она. — Забудем о еде.

Секс с Белиндой был ни с чем не сравнимым удовольствием. Он всегда поддерживал Ника тогда, когда он думал, что в его жизни ничего не изменится, а в счастливые дни любовь лишь добавляла радости. Ник встречался до Белинды с несколькими девушками, но ни одна из них не была настолько чувственной, отзывчивой и страстной, как Белинда. Даже теперь, когда его сердце не принадлежало ей полностью, она вызывала у него желание.

Белинда села на него, волосы упали на ее большую грудь. Ник дотронулся до ее груди и слегка помассировал ее, Белинда громко застонала. В это время он представлял, как выглядит Лаура обнаженной.

Она была высокой, примерно метр восемьдесят, и стройной как березка. Тазобедренные кости были такими острыми, что, казалось, врезались в его плоть. Темные волосы развевались по бронзовой коже. У нее были белоснежные зубы и полные, чувственные губы.

Представив, что он с Лаурой, Ник притянул Белинду к себе, чтобы поцеловать. Как только ее волосы коснулись его лица, запах жареной картошки вернул его в реальность и эрекция моментально пропала.

— Что случилось? — спросила Белинда, возвращаясь в прежнее положение.

— Дело в тебе, — ответил Ник, отталкивая ее и усаживаясь на кровати. — От тебя пахнет жареной картошкой.

Ник удивился, когда Белинда не расплакалась, а спрыгнула с него и схватила одежду.

— От меня пахнет едой, — сказала она, убирая волосы с лица. Ее глаза сверкали, такой Ник ее еще не видел, — потому что последние двенадцать часов я провела в кухне. Если бы ты не предложил сразу пойти в постель, я сходила бы в ванную, а затем приготовила бы тебе вкусный ужин. У меня в сумке даже есть бутылка вина.

Она быстро надела черные трусики и лифчик. Ник был поражен.

— Куда ты? — спросил он.

— Домой, — грубо ответила Белинда. — В последнее время ты стал придирчивым. Может быть, я и не ходила в элитную школу, как ты, но я достаточно умна, чтобы понять, из-за чего ты стал таким.

— Не глупи, я просто задумался, — возразил Ник слабым голосом. На самом деле он не жалел о том, что спровоцировал эту ссору. В конце концов, теперь он сможет пойти в клуб «Вилладж Гейт».

— Ты решил, что стал звездой, — проговорила Белинда сквозь слезы, натягивая розовое платье. — Ты считаешь, что я недостаточно хороша для тебя. Ну, тогда, Ник Осборн, я не буду тебя позорить. Надеюсь, что твоя следующая девушка полюбит тебя, а не твои деньги.

— Ты меня не позоришь, — сказал Ник, осознавая, что эти слова звучат как приговор. — Просто я немного устал. Возможно, мне надо побыть одному, чтобы во всем разобраться.

— Ну, теперь у тебя будет такая возможность. — Белинда собрала волосы на затылке, открыла шкаф и стала собирать те немногие вещи, которые хранила в квартире у Ника.

— Зачем ты их забираешь? — спросил Ник, вставая, когда Белинда стала заталкивать одежду в сумку.

— Потому что я не вернусь, — выпалила она, даже не взглянув на него. — Я знаю, что тебе нужно, Ник, и это не я. Давай, делай все, что ты задумал. Подбирай этих высокомерных девушек, которые выползут к тебе, как только ты появишься на большом экране. Пусть какая-нибудь модель гладит твои рубашки. Только помни о том, что я любила тебя, когда ты был никем.

Ник был поражен.

— Не глупи, — проговорил он вяло.

— Я глупая? — Белинда резко повернулась к нему на каблуках. — А знаешь, кто ты? Самодовольный мальчик-переросток. Ты попал на телевидение и решил, что особенный. Но я хочу, чтобы ты знал: есть много актеров гораздо талантливее тебя, просто тебе больше повезло.

От охватившей ярости Ник вскочил с кровати и ударил Белинду прежде, чем успел опомниться. Когда она ударилась о стену и посмотрела на него, ужас в ее голубых глазах заставил Ника остановиться.

— Я не хотел. — Он протянул руку, чтобы вытереть кровь с ее губ. — Прости, Белинда, я сам не знаю, что на меня нашло.

Она попятилась назад. Ник с удивлением заметил, что девушка не была напугана. Она была в ярости.

— Я знаю, что на тебя нашло, — закричала она ему в лицо. — Вот это настоящий Николас Осборн, собственной персоной. Даже не пытайся со мной связаться, ты, неблагодарный ублюдок!

Белинда ушла с гордо поднятой головой. Ник даже не подозревал, что у нее есть гордость. В квартире сразу стало холодно и пусто.

Ник привстал, взбил подушку и снова лег. Он не понимал, почему так четко помнил самые ужасные моменты своей жизни, а номера телефонов запомнить не мог.

— Бедняжка Белинда, — прошептал он. — Ты заслуживаешь лучшего мужчину, чем я.

Ник старался не думать о том периоде своей жизни, но его мысли все равно возвращались в прошлое, и он вспоминал о том, каким он был.

Ему некогда было скучать по Белинде. В тот вечер, как и во все последующие вечера, он изображал из себя восходящую звезду. Через неделю Ника пригласили на телевизионное игровое шоу и на два интервью на радио. Потом он пошел на вечеринку в Чейне-Волк, на которой познакомился с Донованом и Стивом Марриотом из передачи «Маленькие лица». Тогда Ник решил, что достиг пика своей карьеры.

Он начал принимать наркотики, как это делали все звезды. С ними жизнь казалась гораздо веселее. Кислота расширяла сознание, а косяки его расслабляли. Ник купил в кредит «Лотус-Элан», наполнил гардероб вызывающей одеждой. Каждую ночь он проводил с новой девушкой. И совсем не навещал отца.

Его агент советовал ему остановиться, говорил, что роль в сериале еще не означает, что его актерская карьера удалась. Но Ник этому не верил. Не проходило и дня, чтобы журналисты не напрашивались на интервью. Больше всего ему хотелось быть частью тусовки в Челси. Новые друзья приглашали его в Париж или за город на выходные. Они уже стали богатыми и знаменитыми и знали, что Ник тоже скоро будет таким.

Но сериал «Поместье Ханнисрофт» сняли с эфира. У Ника до сих пор стояли перед глазами те ужасные отзывы, словно они все время были напечатаны на его ладони. «Пошлые пустые сцены», «мусор». Отзывы о игре Ника были помягче, особенно те, которые печатались в сомнительных журналах об «искусстве». Как бы то ни было, телефон больше не звонил, а агент стыдился, когда Ник приходил к нему в офис.

Если бы Ник доказал тогда продюсерам, что он серьезный актер, и не пропускал ни одного прослушивания, он смог бы спасти положение. Но он был слишком высокомерным. Вместо прослушиваний он ходил каждый вечер в клубы «Блейзис», «Анабелз», «Спик Изи». Ник думал, что если будет изображать из себя большую звезду, то каким-то чудом станет ею. Он принимал снотворное, когда приходил домой рано утром, целый день валялся в постели, а вечером пичкал себя транквилизаторами, чтобы вновь уйти на ночь.

Иногда, когда он просыпался по утрам, во рту у него было как на дне птичьей клетки, а руки тряслись так, что он не мог держать чашку. Тогда Ник с тоской вспоминал о Белинде. Но как только он глотал очередную таблетку, то сразу убеждал себя в том, что скоро ему обязательно предложат главную роль.

Примерно тогда он услышал о девушке, которую связали на Бифорт-стрит и пытались изнасиловать. Он частенько заходил в «Элм» выпить пару стаканчиков перед тем, как отправиться на Кингс-роуд, чтобы поболтать с девушками в бутиках, а потом заходил к агенту.

Когда Ник приходил, агента обычно не было на месте. Деньги заканчивались. Сначала забрали «Лотус-Элан», когда Ник не смог больше выплачивать кредит. Потом отключили телефон. А затем Ника попросили съехать с квартиры на Онслоу-сквер за неуплату.

Несколько недель он жил у друзей, притворяясь, что ищет квартиру, хотя у него вряд ли хватило бы денег на то, чтобы снять угол. Скоро у него уже не было друзей.

Ему предлагали рекламировать корм для собак, пригласили на второстепенную роль в пьесе, которая закрылась, не успев начаться. Но все равно Ник отказывался смотреть правде в глаза. Один за другим друзья его бросили. Когда он звонил в двери, на окнах задвигались занавески, но никто не открывал. Когда Ник входил в «Элм», его прежние товарищи поворачивались к нему спиной, как будто не замечали его. Его принимали только те девушки, которые готовы были переспать с каждым, кто пережил когда-то хоть пять минут славы. Они верили, что он вот-вот подпишет крупный контракт. Они стирали его одежду, кормили его и занимали деньги, но он тратил их на наркотики и никогда не возвращал долги. Когда умнела одна, подворачивалась другая дурочка. С ролями Нику не везло, но он всегда мог найти доверчивую девушку.

В 1971 году, отчаявшись, Ник попытался пройти на вечеринку в Хаммерсмит без приглашения. Он подслушал разговор о вечеринке в Сант-Питерс-сквер, там, где жила Ванесса Редгрейв. Будучи навеселе, Ник предположил, что вечеринка состоится у нее дома и там будет много актеров, агентов и кинопродюсеров.

Ник ни на минуту не задумался о том, что его могут выгнать. Но, даже одурманенный наркотиками, он понимал, что у него появились проблемы. У него не было постоянного адреса и не было денег, чтобы поселиться на одном месте. Он воровал еду в супермаркетах, а девушки все реже верили в его искренность. Если бы только ему удалось заинтересовать какого-нибудь агента, он мог бы поехать домой и в последний раз попросить отца о помощи.

Ник потратил последние пять фунтов на прическу и пообещал некрасивой девушке из прачечной, что проведет с ней ночь, если она погладит его вельветовый пиджак и постирает его лучшую рубашку.

Когда он, обкуренный, приехал на Сант-Питерс-сквер, у него не было денег даже на метро, не говоря уже о такси. Ник почти поверил в то, что его пригласили на вечеринку. Это была теплая весенняя ночь, из больших окон доносилось пение Берта Бахары.

Дверь открыл коренастый мужчина в смокинге.

— Добрый вечер, — произнес Ник. — Николас Осборн.

Он удивился, когда охранник преградил ему дорогу.

— Ваше приглашение, сэр? Вас нет в списке гостей.

Ник порылся в карманах и сказал, что он, наверное, потерял приглашение, а затем опять попытался войти.

Кто-то сильно схватил Ника за шиворот, и, не успев возразить, он оказался на тротуаре.

— На вечеринке у мистера Соамса не должно быть незваных гостей, — сказал мужчина, тряся Ника, как тряпку.

— Что ты делаешь, Роланд? — послышался сзади женский голос.

Ник и охранник обернулись. На верхней ступеньке стояла женщина, напоминавшая дикую орхидею. Ей было примерно сорок лет. У незнакомки были черные волосы, ниспадавшие на длинное фиалковое вечернее платье.

— Это один из моих гостей, Роланд, — проговорила она с негодованием. — Что ты делаешь?

Ник был настолько удивлен такому волшебному вмешательству, что не смог сказать ни слова.

— Его нет в списке гостей, мадам, — ответил Роланд.

— Я забыла его добавить, — сказала женщина, спускаясь по ступенькам к Нику и беря его под руку.

Ник позволил отвести себя наверх, потом оглянулся и улыбнулся бедному Роланду.

Но как только они вошли в холл, женщина повернулась к Нику, поправила воротник его рубашки и понимающе улыбнулась. Глаза у нее были фиалкового цвета, такие же, как платье. Она с любопытством смотрела на него.

— Ах ты непослушный мальчишка, — прошептала незнакомка. — Эта вечеринка — настоящая скука. Мне стало интересно, почему ты так хотел на нее попасть.

Нику никогда не нравились женщины старше его, но у этой кожа была кремового цвета, пышные формы выглядели соблазнительно, а низкий мелодичный голос задел какие-то струны в его душе.

— Я думал, что это дом Редгрейвов, — прошептал он в ответ.

Незнакомка задумалась на минуту, а потом отступила назад и оценивающе посмотрела на Ника.

— Это не их вечеринка, и они вряд ли придут, — улыбнулась она. — Меня зовут Кейт Харди. Мне тут уже все осточертело, и, если ты все еще хочешь остаться, я буду рада тебя видеть.

На вечеринке не было звезд. Там были художники, коммерсанты, банкиры и адвокаты вместе со своими женами. Кейт взяла Ника под руку и представила его как своего друга-актера. Если бы не она, он ушел бы и не было бы ничего интересного.

Дом был почти так же идеален, как и «Окландз»: китайские ковры, дорогая мебель, коллекция картин импрессионистов в гостиной.

— Вот почему Харри Соамс так осторожен с выбором гостей, — тихо проговорила Кейт. — Ты что-нибудь знаешь об искусстве?

— Нет, — признался Ник. — Ничего.

— Слава Богу, — рассмеялась она. Это был самый сексуальный и заразительный смех, который Ник когда-либо слышал. — Большую часть моей жизни меня окружали нудные люди искусства, и мне до смерти надоела эта тема.

Кейт рассказала, что иногда она играет роль хозяйки в доме Харри Соамса, который был холостяком. Она указала на высокого худого мужчину, похожего на ястреба. Он разговаривал в углу с гостем средних лет.

— Уже несколько лет Харри мой адвокат и друг, — добавила она. — Но мое терпение уже лопается. Он окружает себя самыми скучными людьми на свете.

Ник почувствовал, как серьезный лысеющий мужчина с любопытством рассматривал его. Некоторые женщины неодобрительно поглядывали на Кейт, думая, что Ник ее альфонс. Он пил джин-тоник бокал за бокалом и думал над тем, как извлечь выгоду из этой случайности. Последнее, что Ник помнил, была песня Тома Джонса «Люби меня сегодня». Он танцевал с Кейт в почти пустой гостиной, от нее пахло лилиями, а ее пышное тело, казалось, само льнуло к нему.

На следующее утро Ник проснулся в розово-белой спальне. Рядом спала Кейт. Без макияжа она была такой же красивой, как и вчера вечером, одна большая грудь вывалилась из розовой ночной рубашки.

Ник встал с постели, подошел к окну и отодвинул тяжелые шторы. Солнце заливало зеленую лужайку. Между деревьями было видно, как блестит Темза.

Сад и дом говорили о том, что Кейт была богатой. Судя по небрежно брошенным на туалетном столике бриллиантовому кольцу и золотому колье, она к тому же была наивной. Ник почувствовал, что взял след.

— Что с тобой случилось? — спросила Кейт.

Ник оглянулся. Он не ожидал услышать такой проницательный вопрос так рано утром. Кейт сидела на кровати, обхватив колени руками. Ее темные волосы спутались, а фиалковые глаза были еще сонными.

— Почему ты спрашиваешь? — проговорил Ник, защищаясь. Он взял штаны со стула и быстро их натянул.

— Я знаю, что ты вчера был очень пьян, но я почувствовала, что ты хочешь спрятаться от гнева и разочарования, — произнесла Кейт, вопросительно приподнимая бровь. — Почему бы тебе не рассказать об этом?

Впервые в жизни Ник не смог быстро ответить. Вопрос в глазах Кейт напоминал ему о матери. Ему было интересно, переспал ли он с ней и было ли это ужасно.

— Мы не переспали, — сказала Кейт, как будто прочитав его мысли. — Я показала тебе, где ванная, а потом ты крепко заснул на моей кровати. Послушай, Ник, я не богатая женщина, которая ищет развлечений. Я привезла тебя к себе, потому что догадалась, что тебе больше некуда идти. Если ты не хочешь со мной говорить, то можешь брать свою одежду и уходить прямо сейчас. Но если ты хочешь остаться и быть моим другом, я жду от тебя искренности.

Сначала он рассказал ей столько, сколько надо было для того, чтобы остаться у нее. Ее дом напоминал ему дом его матери: нежные пастельные тона, изысканный фарфор и цветы — все это очень успокаивало. Первое впечатление было обманчивым, Кейт не была богатой. Она жила в обычном доме, обставленном и отделанном с любовью. Она зарабатывала на жизнь, работая бухгалтером. Позже она рассказала Нику, что ее бывший муж оставил ей дом после развода.

После первой ночи она выделила Нику отдельную спальню — желто-белую комнату, напоминавшую его детскую. Она дала ему денег ровно столько, сколько стоит дорога в Челси и обратно, чтобы он смог забрать свои вещи, и заставила его стать на учет по безработице. Ник согласился на все это, потому что у него не было другого выбора, но в первые дни он все же подумывал о том, чтобы украсть у нее что-нибудь и сбежать.

Но Кейт повела себя с ним мудро. Она заставляла его делать что-нибудь по дому, не закрывала дверь кабинета, когда работала, и всегда появлялась с чашкой чая в нужный момент. Время шло. Голова Ника очистилась от наркотиков, которые чуть не стали частью его жизни. Он начал наконец понимать, как низко он пал и как ему повезло, что он встретил Кейт.

Ник давно уже питался кое-как, а у Кейт были прекрасные кулинарные способности. Она заставляла его помогать ей готовить еду, мыть посуду, а по вечерам они вместе смотрели телевизор, слушали музыку и разговаривали. С ней было весело и интересно, но она не была шумной. Кейт заботилась о Нике и никогда не перегибала палку. Это было похоже на реабилитацию. Постепенно он стал рассказывать Кейт о себе. Сначала он говорил о печальных моментах своей жизни, сваливая вину на других. Кейт внимательно слушала и сочувствовала. Потом он начал рассказывать ей о своем детстве, о старших брате и сестре, о том, как его родители восстановили «Окландз», о счастливых временах, которые закончились, когда умерла его мать. Осторожные вопросы Кейт словно поворачивали ключ в давно запертой двери.

Ник никогда никому, даже Белинде, не рассказывал о том, как он ненавидел отца за то, что тот не привез его домой из школы, чтобы попрощаться с матерью перед ее смертью, но поведал об этом Кейт. Он рассказал ей, каким пустынным казался «Окландз» летом, вспомнил о том, как специально плохо учился в школе, чтобы привлечь к себе внимание отца.

И наконец, рассказал о Белинде, о том, что между ними произошло. Впервые в жизни Ник понял, что он сам виноват во всем, что с ним случилось.

— Ник, — сказала Кейт. Ее красивые глаза смотрели на него с сочувствием. — Еще не все потеряно. Ты просто вернулся на старт. Ты все еще красив и молод, у тебя все еще есть актерский талант. У тебя есть отец, который тебя любит. Ты здоров и силен. Этого более чем достаточно, чтобы начать все сначала.

— Но мое имя в грязи, — возразил Ник и, к своему стыду, заплакал. — Я сделал другим так много зла. Как я могу начать все сначала?

Кейт обняла его и притянула к своей большой груди, как будто он был совсем маленьким.

— Загляни глубоко в себя и попытайся понять, почему ты все это сделал. Я думаю, что все началось со смерти твоей матери, — произнесла она, нежно гладя его по щеке. — Наверное, ты таил в душе гнев и грусть. Но такие чувства не могут оставаться взаперти всю жизнь, а когда они выходят на поверхность, то мы не всегда их распознаем. Тебе станет легче, как только ты получишь свою первую роль, — продолжала Кейт. — Может быть, ты проверял, любит ли Белинда тебя настолько, чтобы остаться с тобой навсегда, независимо от того, как бы жестоко ты с ней ни обращался.

— Но тогда она была мне не нужна, Я хотел свободы, — ответил Ник.

— На самом деле? — Она подняла его голову двумя руками и посмотрела ему в глаза. — Тогда почему ты связался с наркотиками? Потому что без них ты чувствовал себя так же, как тогда, когда умерла твоя мать, — тебе было одиноко и грустно. Ты должен научиться быть сильным, Ник, и отвечать за свои поступки.

Кейт во многом была права. Она ничего не знала о наркотиках, дикость шестидесятых ее не коснулась, но она много знала о человеческих слабостях.

Ник устроился работать барменом в пабе на Баренс. Кейт познакомила его с преподавателем актерского мастерства, который занимался с ним каждый вечер по нескольку часов. Каждую неделю они вместе изучали журнал «Сцена» и выбирали для Ника прослушивание.

Семь месяцев спустя, в ноябре, Ник пришел домой и сказал Кейт, что получил роль в телевизионном сериале об армии.

— Правда, она очень маленькая, — сказал он, обнимая Кейт в кухне и приподнимая ее. — Я один из рядовых, не герой, и мне надо будет коротко остричь волосы. Но это ведь только начало, разве не так?

— Только начало, — улыбнулась она. — Я так горжусь тобой, Ник. А теперь позвони отцу и все ему расскажи, пусть он тоже тобой гордится.

Ник перестал бороться со сном, сел на кровати и закурил сигарету. Он подумал о том, как поживает Кейт. Он слышал, что она выходит замуж и переезжает в Саффолк. Если бы она все еще жила в Чисвик, он мог бы заехать к ней завтра перед тем, как вернуться домой. Он был уверен, что она посоветовала бы ему что-нибудь насчет Мэл.

Осталось только поговорить с сэром Маелзом Гамильтоном. Но сможет ли такой старик вспомнить события двадцатилетней давности?

Пожилой мужчина, сутулый, в очках открыл дверь дома сэра Маелза в Холланд-парк.

— Входите, — сказал он, ведя Ника через холл с отполированным деревянным полом в библиотеку, которая находилась в дальнем конце дома. — Сэр Маелз спустится через несколько минут, мистер Осборн.

В библиотеке было тепло и уютно. Угли трещали в камине, книги стояли на полках вдоль всей стены До потолка. Ник слишком нервничал, чтобы сесть в одно из изысканных кресел, которые стояли у камина. Он пробежался глазами по полкам с книгами, пытаясь понять вкус мужчины, имя которого так часто упоминалось в журнале «Сцена».

На полках стояли произведения классиков, тома в кожаных переплетах, сборники стихов, книги по юриспруденции, но больше всего Ник удивился, увидев большое количество триллеров в бумажном переплете. Почему-то он не ожидал, что титулованная особа может читать такие книги, не говоря уже о том, чтобы выставлять их напоказ.

Услышав шаги, Ник собрался с мыслями. Когда дверь открылась, он застыл от удивления. Черно-белые фотографии, которые он видел в прессе, не подготовили его к тому, что сэр Маелз окажется таким огромным.

Хозяин дома был в темно-синем смокинге, во фланелевых штанах и в светло-голубом галстуке, который был повязан поверх рубашки с открытым воротом. У него было несколько подбородков, большой живот и крупный красный нос. Ник знал, что Маелзу около восьмидесяти лет, но выглядел он на шестьдесят пять.

— Спасибо, что согласились со мной встретиться, — сказал Ник, протягивая руку.

Сэр Маелз крепко ее пожал.

— Должен признаться, что был немного заинтригован вашим звонком, — проговорил он низким голосом. Под складками кожи практически нельзя было разглядеть глаз, виднелись только темные зрачки. — Вы сказали, что пришли по деликатному вопросу.

— Да, сэр, это так. Я все еще не знаю, с чего начать.

— Здесь нас никто не услышит. — Сэр Маелз указал Нику на кресло, а сам сел в другое. — Начинайте.

Если бы Ник был лучше знаком с сэром Маелзом, он, возможно, сказал бы ему, что тот похож на В. С. Филджа. Но вместо этого он достал письмо сэра Маелза к Бонни и передал его.

— Вот о чем я хотел бы с вами поговорить, сэр, — начал он. — Об этом и еще о некоторых письмах от других мужчин, включая письма моего отца, которые нашла Камелия Нортон после смерти матери.

— Бонни мертва? — воскликнул сэр Маелз к удивлению Ника. — Какое облегчение для всего человечества!

Ник невольно улыбнулся — он любил оригиналов.

Сэр Маелз мельком взглянул на письма и вернул их Нику.

— Глупая пустоголовая женщина, — сказал он. — Только Небу известно, почему Нортон на ней женился. Она очаровала мою жену, но у меня на нее не было времени.

Старик вел себя безразлично, и Ник подумал, что его визит оказался напрасным. Но ради того, чтобы получить хоть какую-то информацию, он стал вкратце рассказывать о том, как нашел эти письма.

— Мой отец Магнус хотел бы встретиться с вами лично, но сейчас он болен, — закончил Ник свой рассказ.

— Так вы сын Магнуса Осборна? — Сэр Маелз пристально посмотрел на Ника и нахмурился. — Я уже несколько лет его не видел. Мы не очень хорошо знали друг друга, но иногда встречались по общественным делам. Он порядочный человек.

Ник не был уверен, что Маелз его понял. Старик никак не отреагировал на то, что Джон Нортон, возможно, не является отцом Камелии. В конце концов, это длинная запутанная история, а сэр Гамильтон уже очень стар.

— Я знаю, что вы были гостем на свадьбе у Нортонов, — сказал Ник. — У вас есть причины сомневаться в том, что Джон Нортон — отец Камелии?

— Ни одной! — воскликнул Маелз. — Мне было жаль Джона, он был просто околдован этой женщиной. Но я видел его несколько раз, даже за несколько месяцев до его смерти. Все, что он говорил о ребенке, доказывало лишь то, что Камелия — его кровь и плоть.

— Вы можете мне сказать, что написала Бонни в письме? — осторожно спросил Ник. — Вы упоминаете о «скандале» в ответном письме, и оно носит яростный характер. Я не хочу совать нос в ваши дела. Я просто хочу понять, что тогда случилось.

— Это была западня. Бонни придумала абсурдную, развратную историю, которую я не собираюсь разглашать. Но вы можете мне поверить: Магнус — не отец той девочки.

Сэр Маелз повысил голос. Нику показалось, что он надоел старику и это были его последние слова на эту тему. Но Ник не собирался так легко сдаваться.

— Заходила ли к вам Камелия? — Он надеялся подобраться к вопросу о письме с другой стороны.

— Мне передавали пару лет назад, что приходила какая-то девушка. В то время я был за границей.

— Значит, вы ни разу с ней не встречались?

— Конечно, я видел ее, когда она была маленькой девочкой. Но с тех пор нет.

— А после письма Бонни? — выпалил Ник.

— Конечно, нет! — Лицо Маелза еще больше покраснело, голос был полон гнева. — Особенно после того ужасного случая в Челси! — сказал он и замолчал.

— Так вы об этом узнали? — Ник не мог сдержать улыбку. — Тогда, должно быть, вы знали и о смерти Бонни?

— Послушайте, молодой человек! — вспылил сэр Маелз. — Как вы смеете приходить ко мне в дом и задавать такие вопросы? Мне не нравится ваш тон!

— Простите, сэр, я не хотел вас обидеть, — произнес Ник осторожно. — Вы же видите, что я стараюсь собрать все по кусочкам. Поступая таким образом, я уже многое узнал. Очевидно одно — Камелия стала жертвой обстоятельств, которые начались еще до ее рождения. Даже этот случай в Челси, как вы его назвали, произошел не по ее вине. Ее нельзя ни в чем обвинять.

— Чушь, она была проституткой!

Нику было больно слышать такие слова, но он решил во что бы то ни стало вытащить информацию из этого старика.

— Сэр Маелз, — проговорил он тихо. — У вас большой жизненный опыт. Я уверен, что вы, так же как и я, знаете, что не все, что пишут в газетах, является правдой. Камелия работала «хозяюшкой» в ночном клубе, она никогда не была проституткой. Пожалуйста, задумайтесь хоть на минуту о том, через что ей пришлось пройти. В шесть лет она потеряла отца, когда ей было пятнадцать, умерла ее мать. И за эти годы, между двумя потерями, их покинули все друзья, которые могли хоть немного ей помочь. Более того, она стада свидетелем того, как толпы мужчин приходили к ним в дом и растрачивали деньги ее отца. Когда Камелия приехала в Лондон, у нее не было ни друзей, ни семьи, ни образования. Ночной клуб был не лучшим вариантом работы, но тогда некому было ей посоветовать, как поступить. Она получила жестокий урок.

— Она была проституткой! — настойчиво повторил старик.

— Нет, она не была проституткой. Два дня назад я разговаривал с полицейским, который знал все об этом случае. Она просто работала в ночном клубе.

— Это одно и то же, — упорствовал сэр Маелз.

— Вы же знаете, что это не так. Я уверен, что вы часто бывали в клубах и видели «хозяюшек». Можете ли вы сказать, что каждая из них была проституткой?

— Да, большинство из них распутные женщины.

В этой ситуации попахивало черным юмором. Сэр Маелз сидел напротив, разодетый как плейбой, вся его жизнь прошла в театре, и все же он упрямо хотел заставить Ника поверить в то, что ночные клубы — это вместилище разврата.

Сэр Маелз достал из кармана большой платок и вытер лоб.

— Но есть же доказательства, — сказал он. — Она с трудом оправилась после нападения, а ее подруга умерла от передозировки. Полиция нашла много порнографических снимков этой девушки.

— Но не Камелии, — твердо возразил Ник. Он хотел похвалить отменную память старика, но не посмел. — Ее даже не вызвали в качестве свидетеля, когда судили фотографа.

Сэр Маелз фыркнул и замолчал.

Ник выждал пару минут, прежде чем продолжить.

— Давайте не будем об этом, — предложил он. — Это все равно уже не имеет смысла. Два года Камелия работала у моего отца. Она ему очень понравилась. Камелия практически сама управляла отелем. Посмотрите на эту фотографию, сэр. — Ник достал из кармана фотографию, где они с Мэл были в Уэстон-сьюпер-Мэр.

— Вот такая она сейчас, — объяснил он. — Разве она похожа на дешевую шлюху? Разве ее нельзя простить за все ошибки, которые она совершила в прошлом?

Когда сэр Маелз посмотрел на фотографию, его лицо приняло странное выражение. Ник не мог понять, что именно на нем отразилось. Было удивление, но и что-то большее. Старик очень долго рассматривал фотографию Камелии. Большинство людей мельком смотрели на нее и сразу отдавали обратно.

— Нет, она не похожа на шлюху, — согласился Маелз уже не так грозно. — Но я не могу помочь вам, Николас. Я знаю, что Магнус не ее отец, я уверен в этом. Этого вам должно быть достаточно.

— Почему вы в этом уверены? — Ник изучающе смотрел на старика, который явно знал еще что-то.

— Глаза, — выпалил сэр Маелз. — У вашего отца глаза голубые, и, насколько я помню, у Бонни тоже. Я уверен, что у родителей со светлыми глазами не может родиться кареглазый ребенок.

Ник почувствовал облегчение.

— Мы об этом не подумали, — сказал он. К его стыду, слеза скатилась по его щеке.

— Да ладно вам, — произнес сэр Маелз, похлопывая Ника по руке. — Не стоит воспринимать все так близко к сердцу.

Ник смахнул слезу тыльной стороной ладони и рассмеялся. Вся эта беседа была такой странной.

— Вот так-то лучше, — усмехнулся сэр Маелз. — Если бы я знал, что только так смогу от вас отделаться, я сразу сказал бы это.

И тогда Ник увидел глаза старика. Когда Маелз засмеялся, они широко открылись. Несмотря на морщины вокруг глаз, было видно, что у него карие глаза такой же миндалевидной формы, как у Мэл.

— Нам обоим не помешает бренди, — сказал Маелз шутливым тоном, глаза опять скрылись под морщинами. — Давайте сменим тему. В какой картине вы сейчас снимаетесь?

Ник рассказал ему о себе и о том, чем он был занят в последнее время. Стыдясь, он упомянул «Поместье Ханнисрофт». Он знал, что в последнее время это интересовало агентов и продюсеров. Прошло довольно много времени, и этот сериал стал культовым.

— Так вы играли головореза? — Сэр Маелз налил бренди и передал бокал Нику. — Я очень хорошо помню тот сериал. Сценарий был ужасным, но вы хорошо справились со своей ролью.

— Вы смотрели его? — Ник глотнул бренди, не веря такому повороту событий.

— Я всегда смотрю новые сериалы, особенно когда они вызывают споры. А этот уж точно был таким. Ужасная лексика! Если бы я знал тогда, что вы сын Магнуса, я мог бы вам помочь. Раз так, я могу упомянуть ваше имя в нескольких местах. Кто знает? Может быть, что-то и выйдет.

Ник не знал, что сказать. Ему показалось, что старик его задабривает, чтобы он поскорее уходил и не задавал больше вопросов. Ник допил бренди.

— Думаю, мне пора идти, — проговорил он, вставая. — Я и так отнял у вас много времени. Хочу спросить только об одном, если вы не возражаете. Вы были на свадьбе у Нортонов. У вас осталась фотография? Можете считать это наглостью, но я никогда не видел фотографию Джона Нортона.

Ник заметил облегчение на лице старика.

— Была где-то одна, — сказал он с улыбкой. — Простите, я был немного груб с вами, Николас. Это все из-за той ужасной женщины. Я не желаю зла ее ребенку. Надеюсь, вы найдете эту девушку.

Маелз открыл шкафчик и достал оттуда три толстых альбома с фотографиями. Пролистав первый, он перешел ко второму.

— Ах, вот она! — Он протянул фотографию, на которой были невеста и жених, окруженные гостями. — Это любимая фотография моей жены.

Ник сразу понял, почему мужчины волочились за Бонни. Она была так красива в белом атласе, что просто дух захватывало. На этой фотографии она, смеясь, стряхивала конфетти с пиджака Джона. Нортон был таким же, каким Ник его себе и представлял, — высоким, стройным, с аристократическим носом и маленькими усиками. Все же, если не считать цвета волос, они с Мэл не были похожи.

— А кто все эти люди? — спросил Ник. На снимке было три женщины, одна высокая, стройная и очень привлекательная, ей было лет сорок, две другие постарше. Все трое были в шляпах с широкими полями. Рядом с Бонни стоял сэр Маелз. Со снимка на Ника смотрели глаза точно такие же, как у Мэл. У него закружилась голова, и он снова посмотрел на фотографию. Нет, он не ошибся — это были глаза Мэл.

— Вот эта очаровательная дама — леди Линда, или Лорна, как ее все звали, — сказал Маелз, показывая на самую молодую из трех женщин. — Это моя жена, Мэри. А это крестная Джона, леди Пенелопа Бишамп. Она умерла от рака через год после смерти Джона.

— Это Лидия Винтер? — поинтересовался Ник, возвращаясь к привлекательной женщине. Магнусу будет приятно узнать, что Бонни не солгала о ней. У этой женщины был благородный вид, и она была очень фотогенична.

— Да, так ее звали. Она была учительницей танцев. Она стала для Бонни второй матерью, бедняжка. Вы с ней встречались?

— Она тоже умерла, — тихо сказал Ник. Он вдруг подумал, что сэр Маелз был старше всех на снимке и единственным, кто еще жив.

Сэр Маелз забрал фотографию и спрятал ее в альбом. Ник понял, что на этот раз ему на самом деле пора уходить.

— Спасибо, что согласились со мной встретиться, — произнес он. — Вы мне очень помогли.

— Выше нос, — самодовольно улыбнулся старик. — Я не сомневаюсь, что Камелия найдется. Что касается вашей карьеры, то она может пойти в гору. Идите домой и перестаньте волноваться о прошлом. Пусть ваш отец сделает анализ крови — это вас обоих успокоит.

Ник на мгновение задержался в дверях.

— Еще один вопрос, и я уйду. Вы не знаете, почему Бонни поссорилась с Хелен Фостер?

Сэр Маелз прятал альбомы в шкаф, но, когда услышал вопрос, резко повернул голову.

— Хелен не имеет к этому никакого отношения, — отрезал он, при этом его лицо покраснело. — Она серьезная актриса. Их с Бонни связывала только сценическая постановка.

Покинув дом сэра Маелза, Ник пошел в Холланд-парк и сел на скамейку. Он не был уверен в том, что два светлоглазых человека действительно не могут иметь ребенка с карими глазами. Как бы то ни было, глаза Магнуса не были голубыми, они были золотисто-зеленого цвета. Но это можно проверить.

Последние слова сэра Маелза казались самыми важными из всей беседы. Почему он сказал, что Хелен не имеет к этому никакого отношения? За весь разговор он ни слова о ней не произнес. Было бы естественней, если бы он сказал что-то вроде: «Я не знаю, может быть, Бонни завидовала?» или «Они отвыкли друг от друга».

Допустим, у сэра Маелза был роман с Хелен Фостер, а Бонни отбила его на некоторое время, полагая, что он тоже поможет ее карьере. А потом она от него забеременела?

Это могло стать причиной, по которой девушки перестали дружить, особенно если Хелен была в близких отношениях с Маелзом. Возможно, Бонни написала ему со злости, угрожая рассказать его жене о ребенке.

Хотя Ник и не представлял, как такие молодые красивые женщины могли поссориться из-за старика, все же это был наиболее правдоподобный вариант. Это также объяснило бы враждебность Маелза по отношению к Бонни, и то, почему он читал в газетах о Мэл каждое слово. Зачем еще этому мужчине так следить за ней?

Глава двадцатая

Мэл вышла из автобуса на Вандсворс-Брайд-роуд, в Фулхеме, и, не останавливаясь, пошла в сторону Стивендейл-роуд в свою комнату. Прошло полгода с тех пор, как она покинула «Окландз», и она только что получила отказ от сети отелей «Гранд Метрополитан», потому что у нее не было рекомендаций с прошлого места работы. Работник по кадрам разговаривал с ней так, как будто она только что вышла из тюрьмы. Она жалела, что пошла туда и вытерпела это унижение.

Камелия спрашивала себя, что заставило ее вернуться в ту часть Лондона, которая навевала так много грустных воспоминаний. Она сняла комнату, потому что плата была невысокой, стала работать поваром в кафе на Ворлдз-энд только потому, что Пегги и Артура, работодателей, не интересовали страховка, идентификационный код и даже то, что она делала до этого. Но ей не нравилась ни комната, ни работа.

Поначалу Камелия с удовольствием работала с восьми утра до шести вечера в многолюдном кафе. Она так уставала, что у нее не была ни сил, ни времени размышлять о том, что она потеряла. Но ей уже надоел постоянный запах жареной пищи, горы грязной посуды и отсутствие благодарности со стороны работодателей.

Когда Мэл ехала на автобусе из Кенингстона, она готова была расплакаться — не из-за того, что ей не дали работу и теперь придется задержаться в «У Пегги» дольше. Мэл все еще скучала по «Окландз». Если бы она была в своей комнате, то смотрела бы сейчас из окна на зеленые деревья, на овечек на полях и на золотистое море нарциссов. В Лондоне времена года были выражены не так четко, как в деревне. В городе на окнах висели ящики с весенними цветами, в витринах красовались костюмы пастельных тонов, но здесь невозможно было увидеть, как трава пробивается из земли, или найти первоцветы на живой изгороди. С каждым днем Камелия все сильнее ненавидела серые улицы. Ей хотелось почувствовать, как ветер развевает ее волосы, услышать пение птиц вместо шума автомобилей, хотелось стоять на холме и, оглядывая просторы, ощущать себя частью большого замысла. Хотелось иметь цель в жизни, а не бороться за выживание.

Камелии казалось, что вся страна впала в депрессию вместе с ней. В декабре Эдвард Хит издал смехотворный указ о трехдневной неделе в связи с забастовкой шахтеров. Сейчас Хит уже давно был в отставке, а его место занял Гарольд Вильсон. Но все равно обстановка оставалась напряженной.

Когда Мэл вышла на Стивендейл-роуд, то увидела, что хозяйка квартиры, миссис Смитвик, убирает площадку у входной двери. Издалека она была похожа на жену Энди Каппа: на ней был красно-розовый халат, волосы подвязаны нейлоновым шарфом, с губ свисала сигарета, и к тому же у нее был большой зад.

Миссис Смитвик ежедневно убирала эту площадку, в основном для того, чтобы следить за жильцами. Она вытаращенными глазами смотрела на молодых менеджеров, которые то въезжали, то выезжали, не найдя дом № 47 привлекательным местом.

Соседние дома были построены в викторианском стиле. Над террасами висели почтовые фонари, сады были вымощены камнем, а вокруг стояли вечнозеленые растения в горшках. Агенты по недвижимости называли такие здания «типичными городскими домами» или «коттеджами ремесленников». Но даже они с трудом смогли бы подобрать слова, чтобы сказать что-то воодушевляющее о доме миссис Смитвик. Территория от тротуара до дома была заставлена открытыми мусорными баками. Одинокое старинное кресло стояло снаружи даже зимой. Оконные рамы были расшатаны, краска слезла, водосточная труба была сломана, по внешней стене от самой крыши тянулся мрачный зеленый след.

Когда Мэл подошла ближе, миссис Смитвик выпрямилась и улыбнулась. Вместо переднего зуба у нее во рту зияла дыра.

— Ты получила работу, голубушка? Почему ты такая невеселая?

— Это не то, что я хотела, — ответила Мэл, вежливо улыбаясь, несмотря на то что она ненавидела эту женщину. — Откуда вы узнали, что я пошла на собеседование?

— Сложила два плюс два, — ответила миссис Смитвик, при этом в ее глазах сверкнула гордость за свои дедуктивные способности. — Я видела у тебя газеты, и потом ты ушла вся такая расфуфыренная.

Мэл захотелось написать что-нибудь ужасное этой женщине и положить послание в почтовый ящик. Когда-нибудь она это сделает, но не сейчас. Ей нужна дешевая комната.

Проходя к себе на первый этаж, Камелия зажала нос. В доме всегда ужасно пахло: вареной капустой, котами, пеленками и испражнениями из горшков соседей.

В объявлении жилище Мэл описали как «обслуживаемую квартиру для делового человека». На самом деле это была небольшая комната три на два с половиной метра, на кровати лежал ужасный матрас, в углу стояли электрическая плитка и раковина. «Обслуживание» заключалось в том, что миссис Смитвик выносила мусор, раз в две недели выдавала чистое белье и пылесосила. Мэл обратила внимание, что среди шестерых постояльцев она одна ходила на работу. Иногда в доме было очень шумно, как в лондонском аэропорту.

На Рождество Камелия весь день лежала в постели, представляя, что это еще одно обычное воскресенье. Когда она вспоминала рождественскую елку в гостиной «Окландз» или серебро в столовой, накрахмаленные белые салфетки, хрустальные бокалы с вином, то натягивала простыню на голову и плакала.

Мэл бросила монетку в счетчик, включила чайник и обогреватель. Наверху кто-то готовил карри, и к вечеру весь дом будет пропитан этим запахом. Если бы не было так холодно, Камелия пошла бы погулять, чтобы не сидеть здесь.

Не было никаких удобств — ни радио, ни телевидения, ни даже лампы у кровати. Все в этой комнате принадлежало миссис Смитвик, начиная от разнокалиберной посуды из толстого фарфора и заканчивая картиной с лебедями, которая прикрывала пятна на обоях. Мэл чувствовала, что зашла в тупик.

Как долго она еще будет мыть грязную посуду и сдерживать крик? Сколько она еще будет приходить по вечерам уставшая и плакать до тех пор, пока ее не одолеет сон?

Ее преследовало лицо Ника. Он не выходил у нее из головы с раннего утра до поздней ночи. Каждый день Камелия обвиняла себя в том, что сделала в то последнее утро в «Окландз». Она проклинала себя за то, что не уехала оттуда на шесть месяцев раньше. Она вспоминала Магнуса, и ей становилось еще хуже, мало того что она очень скучала по нему, она еще и не знала, в каком он сейчас состоянии. Может ли он ходить? Была ли его речь повреждена, как у большинства после удара? Камелия знала, что перед Рождеством он вернулся в «Окландз»: она позвонила в отель, но девушка в приемной сказала, что Магнус прикован к инвалидному креслу. С тех пор, когда бы она ни звонила, отвечали миссис Даунис или Салли, и Мэл приходилось бросать трубку.

Она очень скучала по своей комнате, по красивым пейзажам и по служащим, которые стали ее друзьями. Иногда она чувствовала себя такой одинокой, что смерть казалась ей лучшим средством от душевной боли.

— Ты просто устала, — прошептала она, глядя в зеркало, потом сняла темно-синий костюм и повесила его на крючок. Волосы потускнели, глаза стали мрачными, кожа пожелтела. Она похудела, плечи опустились. Даже лифчик стал слишком велик для нее.

Осенью Камелия хотела написать Магнусу, чтобы рассказать ему, почему она ушла так поспешно и почему не может вернуться. Но она не знала, сможет ли он самостоятельно прочитать письмо. А если оно попадет в чужие руки, у него будут неприятности. Теперь Мэл знала, что никогда ему не напишет. Она навсегда покинула Магнуса ради его же семьи.

Ей хотелось собрать вещи, купить билет и улететь куда-нибудь, но она понимала, что побег — это не выход. Необходимо начать новую жизнь. Надо только найти достойную работу и постоянное жилье.

Мэл разбудило шипение сбежавшего молока. По серому утреннему свету она догадалась, что проспала с четырех вечера до шести утра.

Дрожа от холода, она встала с кровати, включила обогреватель, поставила чайник и залезла обратно под одеяло. Она ждала, пока закипит чайник, а в комнате станет немного теплее.

Выпив вторую чашку чая, Камелия почувствовала, что успокоилась. Ей стало гораздо лучше. Может быть, это был знак, что она наконец-то начинает забывать Ника?

Кафе «У Пегги» находилось в захудалой части улицы Кингс-роуд, там, где в больших домах сдавались комнаты, которые занимали странствующие художники, музыканты и большое количество беженцев шестидесятых, все еще цеплявшихся за философию, астрологию, коричневый рис и свободную любовь. В этом районе по-прежнему находились магазины для хиппи, в которых продавались свечи ручной работы, благовонные палочки, индийские одежды и карты Таро. Кафе «У Пегги» втиснулось между магазином осветительных приборов и магазином подержанных вещей под названием «Бизаре». Это было единственное кафе, в котором продавали дешевые домашние блюда с шести утра до девяти вечера.

Переходя Кингс-роуд, Мэл вздрогнула. Через закопченное окно она увидела Пегги, изо рта которой торчала сигарета. Камелии уже удалось отучить Артура совать пальцы в чашки, она убедила своих хозяев в том, что бутылки с соусом будут выглядеть гораздо привлекательнее, если вытереть их горлышко. Но ей все не удавалось победить их привычку курить за прилавком!

— Привет, милая, — весело поприветствовала ее Пегги. — Ты сегодня рано!

Пегги было далеко за сорок, но у нее было тело двадцатилетней девушки и пышные крашеные светлые волосы. Несмотря на неряшливость, она очень гордилась своей внешностью. Сегодня она была в узких розовых брюках и коротком топе, который выгодно подчеркивал ее талию и узкие бедра. Жаль только, что лицо Пегги не соответствовало телу — вокруг глаз залегли глубокие морщины, а розовый тональный крем еще больше их подчеркивал. Мэл несколько раз видела, как дальнобойщики щипали или хлопали Пегги по заднице, но с ужасом смотрели на ее лицо, когда она поворачивалась.

— Я сегодня полна энергии, — улыбнулась Мэл, проскользнула под прилавком, повесила пальто и повязала фартук поверх джинсов.

Для нее было делом чести никогда не показывать Артуру и Пегги того, как она расстроена и одинока. Из-за того, что Камелия была уверена в себе, умела хорошо говорить и знала рецепты шикарных блюд, они решили, что она принадлежит к знатному роду. Мэл охотно им подыгрывала. Пегги насмехалась над каждым, кто, по ее мнению, относится к высшим слоям общества, но, тем не менее, не задавала вопросов. Если она думала, что Мэл таскается по трущобам в знак протеста, пусть так и будет. Лучше слушать саркастические замечания, чем слова сочувствия или нескромные вопросы.

— Какое сегодня дежурное блюдо? — спросила Мэл, становясь за прилавок.

— Как насчет гуляша? — предложила Пегги, наливая себе чашку чая. Как всегда, играло радио, доносился голос Слейда «Послушаем, как шумно».

— Его долго готовить, — задумчиво произнесла Мэл. — Я лучше сделаю его завтра. Как насчет лазаньи?

— Не знаю, что покупатели делали бы без тебя, — ухмыльнулась Пегги. — Ты изменила наш имидж, милая.

Мэл улыбнулась. Пегги разочаровалась бы, узнав, что изысканный вкус у Камелии выработался не во время обедов в шикарных ресторанах и учебы в элитной школе, она просто помогала Антони и заглядывала в его рецепты. Полгода назад Пегги и Артуш неодобрительно фыркнули, когда Мэл стала использовать травы, специи и чеснок, но интерес покупателей к ее запеканкам и специальным блюдам из лапши смягчил хозяев.

— Как пошло вчера карри? — поинтересовалась Мэл, усаживаясь за столик. Сейчас было только два посетителя, которые поглощали гигантские сэндвичи с беконом и пили чай, не отрываясь от газеты «Дейли миррор».

— Была только одна жалоба на то, что блюдо слишком горячее, но всем остальным понравилось, — ответила Пегги, протирая грязной тряпкой стекло витрины для пирогов. — Арт съел вчера на ужин последний кусочек.

Мэл заметила, что стекло стало грязнее, чем раньше. Она забылась и предложила Пегги взять чистую тряпку.

— Придираешься? — огрызнулась Пегги.

Мэл многое здесь не нравилось: сырые отбивные лежали целый день в душной кухне, жареное и нежареное мясо складывалось вместе в холодильник. Всю ночь на полу лежали объедки, привлекая мышей. Но Мэл приходилось быть терпеливой и дипломатичной, потому что веселая добродушная Пегги, какой она в основном и бывала, могла наброситься на нее, словно змея, брызгая ядом и дрожа от ярости.

Пегги и Артура сложно было понять. Они тратили огромные суммы на одежду, их квартира над кафе была обставлена шикарной мебелью. Но они не хотели покупать новый холодильник или постелить новый пол, который было бы легче мыть. Им нравилось, что за блюдами Мэл в обеденное время выстраивается очередь, но, несмотря на это, они не повышали ей зарплату. Чем больше Мэл брала на себя, тем меньше они работали. Они смеялись над новым меню и никогда ее не хвалили. Мэл несколько раз слышала, как Пегги спрашивала у покупателей:

— Вы хотите изысканный навоз или вам поджарить мясо?

Кафе быстро наполнялось. Сюда приходили позавтракать рабочие, водители и студенты.

— Рад, что ты вернулась, Мэл, — крикнул в окошко кухни Тони, один из постоянных посетителей. — Вчера мой завтрак плавал в жиру!

Только после обеда Мэл смогла присесть. Она налила себе кофе и взяла кусочек лазаньи. Камелия ела и лениво просматривала объявления. Одна вакансия ее заинтересовала. «Требуются шеф-повар, повар и посудомойка для нового ресторана «Конрадз Саппер Румз» на Фулхем. Обязательные требования: сообразительность, работоспособность и умение адаптироваться к любой ситуации. Если необходимо, предоставляется жилье. Хорошая зарплата и премиальные».

Мэл записала номер и сунула бумажку в карман. Стоило попробовать. Она могла бы обойтись без рекомендаций, если они пришлют кого-нибудь, чтобы попробовать ее стряпню.

Было уже довольно поздно. Вот-вот повалит народ. Камелия сказала, что ей нужно купить колготки, и пошла позвонить из телефона-автомата.

— Вы можете подойти сегодня вечером? — спросил мужской голос, когда Камелия объяснила ему, где работает. — Я знаю кафе «У Пегги». Я был там несколько раз, и мне очень понравились некоторые блюда. Вы и есть та темноволосая девушка?

Мужчина назвался Конрадом Дили. Мэл было приятно с ним разговаривать. У него был почти такой же низкий голос, как у Магнуса, и ирландский акцент. Если его заведение приличное (не важно, в какой степени) и он возьмет ее поваром, Мэл согласится. Не могло быть ничего хуже, чем кафе «У Пегги».

— Да, это я, — ответила она. — Меня зовут Камелия Нортон, но вы, наверное, знаете меня как Мэл. — Она не знала, почему вдруг назвалась своим прежним именем. Возможно, ей просто надоело притворяться. — Я могу прийти прямо отсюда, — проговорила она быстро, испугавшись, что кто-то может ее опередить. — Но должна вас предупредить, что не одета для собеседования и от меня пахнет жареной картошкой.

— Здесь вы будете пахнуть чесноком, — рассмеялся Конрад. — Просто нажмите на кнопку звонка у входной двери. Мы еще не готовы к открытию.

В автобусе Мэл представляла Конрада Дили шестидесятилетним мужчиной, большим и лысеющим. Она думала, что его ресторан находится в подвале. Но она ошиблась.

Окна и двери высокого узкого здания были чем-то завешены, и Мэл не смогла рассмотреть, что находилось внутри, но фасад и вывеска были выкрашены в темно-зеленый цвет. Здание кафе было зажато между бакалейной лавкой и аптекой. Мэл догадалась, что, как и у соседей, там была одна длинная комната, а кухня располагалась в конце и направо. Сверху было еще два этажа, верхний — мансарда с маленькими окнами. Камелии понравилось бы здесь жить. Фулхем-Бродвей был шумным районом, здесь целый день работал рынок и жили разные люди: рабочие с семьями, иммигранты и молодые работники исполнительной власти, которые купили здесь дома во время бума 1972 года.

Душа Камелии ушла в пятки, когда дверь открыл молодой худощавый мужчина в кардигане и в очках с толстой оправой.

— У меня назначена встреча с мистером Дили, — проговорила Мэл. — Он у себя?

— Я мистер Дили. А вы, должно быть, Камелия. Входите же, — сказал он. По голосу Мэл поняла, что он и был тем мужчиной, с которым она говорила по телефону. Его глубокий голос не соответствовал его тощей фигуре. Он вздрогнул от холодного ветра и быстро закрыл за Мэл дверь.

— Наверное, ветер развеял запах жареной картошки. Вы пахнете как после стирки.

Мэл была разочарована. Все в Дили было неаккуратно, от жидких невзрачных волос до испачканных краской туфель. Он не был похож на человека, который может управлять рестораном. Если бы не его мягкий голос и приятные манеры, Камелия сразу развернулась бы и ушла.

— Здесь такой хаос, — сказал он, дружелюбно улыбаясь. — Надеюсь, у вас хорошее воображение и вы сможете представить, как все это будет выглядеть после окончания работ. Я быстро покажу вам кухню, а потом мы поболтаем за чашкой чая и я все подробно вам расскажу.

В узком коридоре сильно пахло краской и новым пластиком. Дили повел ее наверх по голым ступенькам, а потом они прошли еще две ступеньки вниз. Как только они зашли в кухню, Мэл сразу оживилась.

Если не обращать внимания на разбросанные по полу инструменты, куски древесины и пару листов пластика, кухня была великолепной. Взглянув мельком, Мэл сразу поняла, что Конрад разбирался в том, что делал. Он тщательно продумал дизайн кухни. Двойная раковина, огромная плита, холодильник и большой рабочий стол были расставлены максимально функционально, а светло-зеленая кухонная утварь придавала кухне очень симпатичный вид. От пола до потолка стены были обложены кафелем, чтобы их легче было мыть. Когда Мэл пришла, Конрад распаковывал новый набор сковородок с медным дном, предназначенных для профессионалов.

Снаружи было темно, но благодаря большому окну, стеклянной двери, ведущей на задний двор, и прекрасному освещению здесь было светло, как днем. Мэл представила, как приятно тут будет работать, и была готова закричать от радости, настолько ей надоела темная, неудобная, грязная кухня в кафе «У Пегги».

— Я ищу того, кто будет работать со мной, а не на меня, — заметил Дили. — Моя цель — сделать «Конрадз Саппер Румз» особенным местом, которое привлечет посетителей со всей юго-западной части Лондона. Здесь будут подавать вкусное мясо, лучшую рыбу и свежие овощи. Это будет простая еда, но хорошо приготовленная и красиво оформленная. Пока я не увижу результат, я не смогу набрать много работников. Поначалу нам придется все делать самим.

Камелии понравилось, что он сказал «нам». Когда он открыл шкафчики и стал рассказывать о тех принадлежностях, которые он заказал, Мэл напрочь забыла о его внешности. Она была очарована его энтузиазмом и поражена его познаниям в приготовлении пищи.

Затем Дили повел ее наверх, в комнату, до потолка забитую столами и стульями, и начал рассказывать свою историю. Когда-то он работал учителем в школе для мальчиков, но потом ушел, потому что хотел стать писателем. Он устроился работать в ресторан, чтобы не умереть с голоду.

— Когда я начал работать, я не знал, как чистить картофель, — засмеялся он. — Я мыл посуду, потом стал официантом и понял, что это мое призвание.

Рассказывая с молниеносной скоростью о ресторане в Хемпшире, о семье, которая осталась в Ирландии, и о том, каким бездарным учителем он был, Дили успел сделать чай. Он придвинул к камину стул для Мэл и задал ей несколько вопросов. У него было бледное лицо, маленький рот и острый подбородок, но за толстыми стеклами очков весело поблескивали большие карие глаза.

Конрад, или Кон, как он просил себя называть, родился в Лимерике в большой семье.

— Если бы я был щенком или котенком, — весело сказал он, — родители меня утопили бы, — и, не останавливаясь, стал объяснять почему.

— Видишь ли, я не вписывался в обстановку, всегда был больным и бестолковым. Поэтому, как только мне исполнилось девять, они отослали меня в Галвей к старенькой тетушке Бриджит. К счастью, мы с ней поладили. Она была такой же странной, как и я, понимаешь? Если я не хотел идти в школу, она оставляла меня дома. Я читал книжки, или мы вместе гуляли по пляжу. Она умерла, когда мне было тринадцать. Я ненадолго вернулся домой, но не смог устроиться в школу, в которой учились мои братья, поэтому меня отправили в Англию к дедушке, брату тетушки Бриджит. Дедушка мне понравился. Он был старым развратником, свои деньги он заработал, занимаясь строительным бизнесом. Ему было далеко за семьдесят, но он все так же ухлестывал за женщинами. К тому же он мог бы стать капитаном ирландской команды пьяниц! Он отослал меня в школу в Вейбридж, где я наверстал упущенные знания. Мы с ним очень сдружились. Когда дедушка умер, я уже учился в университете, и он оставил мне все свои деньги.

— У вас не жизнь, а сказка, — засмеялась Мэл.

— Сказка началась сразу, как только меня отправили из семьи, — согласился он. — Каждый день я благодарю Бога за вмешательство. Я даже рассказывать не буду о том, какие подлые, низкие и лицемерные люди мои родственники. К счастью, они так разозлились, когда я унаследовал дедушкино состояние, что совсем перестали со мной общаться.

Дили объяснил, что деньги хранились в банке до тех пор, пока ему не исполнилось тридцать. Этот возраст дедушка называл «разумным». После того как Конрад описал ненавистные ему пять лет работы в школе, он снова заговорил о своей писательской деятельности и ресторане.

— Целый день я писал, а по ночам работал, — продолжал он. — Два коротких рассказа опубликовали. Я подал на рассмотрение книгу, думал, что стану вторым Джеймсом Джойсом. Но все издательства мне отказывали. Тогда я решил бросить книгу в печь и всерьез заняться карьерой повара.

Мэл улыбалась, когда он рассказывал ей о том, как с появлением наследства стали сбываться все его мечты. Сейчас ему было тридцать два года, и он был гораздо проницательнее и умнее, чем можно было предположить, судя по его внешности и доверчивости.

— Я сразу купил это место, — откровенничал Дили. — Я подумал так: если мой бизнес не будет успешным, деньги деда не пропадут — теперь они в виде кирпича и мрамора. У меня будет дом, уютный ресторан — такой, какой я хочу. А днем я смогу писать.

Полгода назад Мэл сочла бы подозрительным то, что совершенно незнакомый человек рассказывает так много о себе первому встречному. Если бы такое случилось в то время, когда она работала в клубе «Дон Жуан», она решила бы, что Конрад дурак. Но сейчас Мэл почувствовала, что этот непрерывный поток слов свидетельствовал об одиночестве.

Энтузиазм Дили был заразителен. Оглядываясь вокруг, Камелия уже представляла, как эта комната превратится в прекрасную гостиную, когда из нее вынесут столы, стулья и коробки с кофе и сахаром. На столе у окна стояла печатная машинка и лежала небольшая стопка бумаги.

— Это та самая книга? — спросила Мэл.

Конрад кивнул.

— Я переписываю ее заново. Я знаю, что у меня в сердце она прекрасна, только надо подобрать нужные слова. Кстати, писанина меня терзает, я ею одержим.

— Можно будет почитать?

Конрад зарделся и опустил голову.

— Мне бы очень этого хотелось. Никто еще не проявлял к ней интерес.

Мэл догадалась, что он хотел сказать: «Никто никогда не интересовался мной». Ей было знакомо это чувство.

— Меня интересует все, что связано с вами, — сказала она, вдруг осознав, что на самом деле хочет у него работать. — А сейчас покажите мне здесь все.

— Придется напрячь воображение, — предупредил он Камелию еще раз. — Я буду очень рад любым предложениям насчет того, чтобы сделать это место более уютным.

В квартире было все необходимое. Кон сказал, что бывшие владельцы дома продавали ее отдельно от магазина. За большой комнатой находилась маленькая кухня. Рядом с ней были две небольшие комнаты, одна служила кабинетом, а вторая спальней. На полу не было ковра, везде валялись коробки.

— Это тебя вряд ли впечатлит, — сказал он, указывая на старые вещи и мебель. — Но, поверь мне, я наведу здесь порядок. — Он прошел вперед и открыл еще одну дверь, за которой была ведущая наверх лестница. — Там еще две комнаты и ванная. Вот там ты и будешь жить!

Мэл комнаты наверху сразу понравились, несмотря на то что они еще пустовали. Это были маленькие комнатки со скошенным потолком, с выкрашенными в белый цвет стенами.

— Я не хочу, чтобы мой ресторан был шикарным, — кричал Дили из кухни, наливая чай. — Я хочу, чтобы здесь царила веселая, теплая атмосфера, такая, как в Дублине. Ты понимаешь, что я хочу сказать?

Мэл никогда не была в Дублине, но она понимала Конрада. Хотя он и прожил в Англии много лет, все же у него был чисто ирландский характер. Он напоминал ей Айдена своим веселым нравом и неординарным чувством юмора. Но вряд ли Конрад был сердцеедом. Было невозможно представить, что у него есть жена или уголовное прошлое. Мэл могла вообразить, как он танцует, даже играет на скрипке, но знала, что приставать к ней он точно не будет.

Может быть, ей придется выполнять львиную долю работы, может быть, она потеряла голову от этого места, но Камелия чувствовала, что все дороги вели ее к Конраду и к его ресторану.

Дили почти не спрашивал ее о том, что она делала до того, как начала работать в кафе Пегги. Он просто показал меню, которое составил сам, и спросил, знакома ли она с блюдами.

— Я могу себе все это представить, — заверила его Мэл, про себя отметив, что в его десертах отсутствует разнообразие и что скоро она ему все равно об этом скажет. — Мне очень нравится эта работа.

— Но я же еще не показал ресторан! — воскликнул Кон, удивившись. — И ничего не сказал о зарплате.

За два часа, проведенные с Конрадом, Камелия успела изучить его характер и вкусы, поэтому могла в точности предсказать, каким будет результат. Ей понравились зеленые, в разводах, стулья и столы, сложенные до потолка, и кухня была первоклассной. Но больше всего ее подкупило обаяние Дили. Он со своей стороны старался угодить ей в зарплате, чтобы она получала не меньше, чем у Пегги, а она, в свою очередь, готова была рискнуть.

По тому, как он смеялся, рассказывая о своей семье, Мэл поняла: он долго привыкал к тому, что родные не любили его и не нуждались в нем. Он был совершенно не сексуален, но благодаря этому с ним будет легче жить. В глубине души они уже стали братом и сестрой.

— Кон, я просто чувствую, что это мне подходит, — сказала Камелия. В ее душе появилось радостное чувство, почти такое же, как тогда, когда Магнус предложил ей начать все сначала. — Я знаю, что ты еще не сделал свой выбор, но надеюсь, что ты выберешь меня.

— Тогда эта работа уже твоя, — улыбнулся Конрад. — Двадцать фунтов тебя устроит? Когда откроемся, можно будет пересмотреть зарплату и договориться о премиальных.

Столько же Мэл зарабатывала у Пегги, но ей еще приходилось платить за квартиру.

— Прекрасно! — проговорила она, широко улыбаясь.

— Тогда завтра же увольняйся и позвони мне, чтобы сказать, когда ты сможешь переехать, — произнес Кон, при этом его глаза заблестели от удовольствия. — Как только ты позвонила, я понял, что ты подойдешь.

Три недели спустя Мэл, стоя на коленях, мыла пол в кухне. Конрад сидел на стуле в ресторане и составлял список покупок.

— Нам нужно средство для мытья плиты, — крикнула Мэл.

— Подожди, ее еще надо запачкать, — рассмеялся Конрад, подходя к двери и глядя на Мэл. Ее волосы выбились из-под резинки и упали на раскрасневшееся лицо, руки были по локоть в грязной воде. На джинсах виднелось пятно от краски, на футболке была грязь, а из кроссовки выглядывал большой палец. Но выглядела она счастливой. Ее взгляд уже не был потерянным, как в тот вечер, когда она пришла на собеседование.

Мэл присела на корточки, держа тряпку в покрасневших от воды руках.

— Надо думать наперед, — объяснила она. — Если мы будем ждать, пока загрязнится плита, то окажемся в затруднительном положении. Надо купить еще моющее средство для кафеля, его надо будет мыть ежедневно.

— Какой источник мудрости! — подшутил Дили. — Тебе известна ирландская пословица: когда по кухне бегают цыплята, бесполезно мыть каминную решетку, не говоря уже о плите? Это будет веселое место, запомни это!

— У инспекторов здравоохранения нет чувства юмора, — парировала Мэл. — Ты, мой сказочный гном, будешь застигнут врасплох!

— У Пегги ты тоже так хамила? Кстати, я купил резиновые перчатки для такой работы. Твои руки похожи на руки моей матери!

— Скоро у нас будут рабы для того, чтобы делать грязную работу, — крикнула Камелия, когда Кон направился к выходу. — Не забудь средство для плиты!

Снаружи, на темно-зеленом фасаде, мужчина выводил золотыми буквами «Конрадз Саппер Румз». Завтра, 15 апреля, состоится открытие.

Мэл думала, что у Пегги тяжело. Но последние три недели она работала еще тяжелее: распаковывала стаканы, фарфор и ножи, убирала за рабочими, двигала мебель, готовила блюда про запас и складывала все в морозилку. Приготовления подходили к концу.

Камелия вымыла пол в кухне, потом в ресторане. Пока он высыхал, она села на стул возле бара и с удовольствием осмотрела их совместную с Конрадом работу.

Кон был гением. В эту узкую, длинную, обычную комнату он вселил свой характер. Белые, обшитые пластиком стены, зеленые стулья и ковер создавали ощущение света, а большое зеркало в конце комнаты увеличивало пространство. Медные бра с зелеными узорами делали ресторан похожим на деревенскую кухню, но современные картинки естественных тонов облагораживали помещение. Бар, находившийся прямо за дверью, был очень маленький и придавал заведению интимный, уютный вид. Оставалось еще повесить белые кружевные шторы на медный карниз. Завтра на каждом столе будут стоять цветы и свечи.

Пегги и Артур разозлились, когда Мэл на следующий день после собеседования написала заявление об уходе. Они то и дело говорили, что она их подвела, называли ее неблагодарной. Все утро Камелия выслушивала их злобные нападки, а в обед ушла от них, не взяв обещанную зарплату.

Пегги ее сильно обидела. Миссис Смитвик тоже была недовольна, когда узнала, что ее лучший жилец съезжает, но Мэл не было до нее никакого дела.

Когда Камелия увидела восторг Конрада по случаю ее переезда, она позабыла обо всем. На следующий вечер он постелил в ее комнате ковер, купил на распродаже шкаф и гардероб с ящиками. Эта комната совсем не походила на ту, которая была у Мэл в «Окландз», но она собиралась купить что-нибудь, чтобы здесь стало уютнее.

— Не волнуйся насчет Пегги, — сочувственно сказал Конрад. — Теперь это твой дом, Мэл, я буду тебя уважать. Это будет прекрасное приключение.

Кон был прав, на самом деле все это было похоже на приключение. Мэл казалось, что все, что она делала раньше, готовило ее к этой работе. Кон нанимал рабочих, чтобы закончить ремонт в ресторане, и готовился ко дню открытия, а Мэл превращала квартиру наверху в настоящий дом и работала по своему усмотрению: раскладывала кухонную утварь по ящикам, подготавливала кухню и покупала оборудование, которое присматривал Кон. Вместе они строили планы, слаженно работали до поздней ночи, набивая морозильник запеканками и десертами.

Сейчас, когда с самой тяжелой работой было покончено, Мэл знала, что здесь ей никогда не будет так тяжело, как у Пегги. Здесь ее будут ценить. Летними вечерами она будет сидеть на заднем дворике, обдумывая, какие посадить цветы. У нее появится время для чтения, она будет следить за собой так же, как в «Окландз». Здесь она готовила не спеша. Она скорее создавала произведения искусства, а не стряпала в спешке для людей, которые не понимали разницу между консервированным горохом и свежим.

Но лучше всего было то, что она снова могла вести себя естественно. Не надо было притворяться, что за плечами у нее богатый опыт в высшем свете. Кон не будет презрительно, как Пегги, усмехаться, если Мэл захочет разнообразить меню, он не станет ворчать, если она будет соблюдать правила гигиены.

У Мэл осталась только одна проблема — ее недавнее прошлое.

Она уже рассказала Конраду о Магнусе, Нике и «Окландз». Во второй вечер в этом доме она рассказала ему всю свою историю. Кон был настолько искренним с ней, что Камелии захотелось отплатить ему тем же. Кон был очень добрым и внимательным. Как писатель, он был поражен загадкой ее матери. Камелия почувствовала, что взаимная откровенность их сблизила.

Но до сих пор Мэл не решалась рассказать ему о своей жизни в Челси. Завтра откроется ресторан, в любой момент может войти кто-нибудь, кто знал ее раньше. Кафе Пегги было ближе к Челси, но люди, которых знала Камелия, не ходили в такие заведения. Надо будет обо всем рассказать Кону, чего бы ей это ни стоило. Будет хуже, если он услышит это от кого-то другого.

В день открытия, к одиннадцати вечера, любопытство Мэл все возрастало. Весь вечер раздавался смех, иногда заглушая музыку, но когда Кон поставил ирландскую жигу, вежливый, мягкий смех сменился диким хохотом.

Пришли все, кому были посланы приглашения. Мэл немного опасалась того, что люди придут на бесплатный вечер и больше никогда не вернутся, но Кон ответил ей строчкой из Библии о том, что надо «отпускать хлеб свой по водам». Судя по царившему веселью, он отпустил достаточно.

В основном пришли люди среднего класса, те, кто жил поблизости. Пришел хозяин местного паба с женой, а также два дизайнера из Челси и две женщины, у которых были собственные магазины дорогой одежды. Кон, может быть, и походил на книжного червя, но он умел распознавать людей. Он выбрал этих людей не только потому, что они были влиятельными. Каждый из них был в первую очередь яркой личностью. Если им здесь понравится, они всем вокруг расскажут о том, какое это прекрасное место.

Так как это была вечеринка, меню было не слишком большим. Для начала подали креветок с чесноком и домашнее пате. «Буф бургигнон», или запеканка с курицей и грибами, была главным блюдом. Судя по пустым тарелкам и количеству заказанных добавок, еда понравилась.

Когда Мэл выглянула из-за двери, она поразилась, увидев, что Кон танцует ирландскую жигу на доске. Она никогда не видела такого раньше, и по лицам гостей было понятно, что они удивлены не меньше. Торс и руки Конрада были абсолютно неподвижны, но ноги от колена до ступни жили, казалось, отдельной жизнью. Кон быстро и четко подпрыгивал, отстукивая ритм носками и пятками.

В начале вечера, когда Кон появился в новом темно-зеленом костюме, в галстуке и с аккуратной прической, Мэл была приятно удивлена, увидев, что он может превратиться в джентльмена. Сейчас, когда Конрад танцевал без очков, он был вылитый гномик. Карие глаза мигали так же быстро, как и передвигались его ноги.

— Конрад, вы сокровище, — сказала пышногрудая рыжеволосая женщина в темно-зеленом атласном вечернем платье. Когда закончилась музыка, она поднялась с места и поцеловала Кона в раскрасневшуюся щеку. — Вы и ваш ресторан — это что-то!

Раздались аплодисменты и крики, подтверждавшие то, что все присутствующие в зале согласны с рыжеволосой женщиной. Мэл вернулась к плите и, улыбаясь, стала готовить ирландский кофе. Женщина в зеленом платье была похожа на Марсию Хелмс — журналиста из местной газеты. Ник пригласил ее, потому что она писала о ресторанах. Она была язвой, но могла написать и прекрасный отзыв, если заведение ей понравилось.

Только в час ночи Кон закрыл дверь за последним посетителем. Он вошел в кухню с сияющим лицом.

— Все прошло отлично, Мэл, — сказал он, крепко ее обнимая. — Марсия пообещала написать хороший отзыв, а парень из «Браунс Адвертайзинг» заказал столик на шесть часов на следующую субботу. Я знаю, что еще рано говорить о том, что люди будут к нам ломиться. Но я уверен, что так и будет!

— Я не знала, что ты умеешь танцевать жигу, — проговорила Мэл, вытирая помаду с его щеки. — Ты темная лошадка!

— В детстве я был гвоздем программы, — признался Конрад, смутившись. — Тетка Бриджит посылала меня на курсы в Галвей. Мне до сих пор не верится, что я сегодня танцевал, должно быть, я выпил слишком много виски.

В ту ночь Конрад лег спать очень счастливым. Его мечты сбывались. Радуясь тому, что ресторан получился таким, каким он его и представлял, что вечер удался на славу, Кон понимал, что во многом такого успеха он добился благодаря Мэл.

Со дня их знакомства, когда она пришла на собеседование, Кон понял, что встретил настоящего друга. После того как Мэл ушла, ему стало стыдно, что он так на нее накинулся. Это был его недостаток — он не умел держать язык за зубами. Конрад знал, что многие этим пользовались. Но за те три недели, что Мэл провела здесь, Конрад понял, что она была не такой. Чужую откровенность она воспринимала как подарок. Они очень хорошо сработались. За всю свою жизнь Конрад не смеялся столько, как за эти три недели.

— Да благословит тебя Бог, Мэл, — прошептал он в темноте.

В воскресенье вечером Мэл решила серьезно поговорить с Коном. В субботу было все спокойно, к ним заходили поесть обычные люди. Ресторан получил на следующую неделю несколько заказов от фирм. Сегодня был выходной. Кон поднялся на рассвете и ходил туда-сюда. Он был крайне возбужден.

— Мы можем поговорить? — спросила Камелия, протягивая ему кружку с чаем. Стулья из гостиной спустили вниз, и теперь оставалось сделать комнату более уютной. Сейчас там стоял подержанный диван, который Кон купил в ближайшей лавке старьевщика, на стенах висели книжные полки, на полу лежал ковер, но все равно надо было сделать небольшой ремонт, хотя бы поменять отвратительные обои рыжевато-розового цвета.

— Только не начинай! Это будет что-то! — сказал Кон, усаживаясь в кресло напротив. — Я ничего не могу поделать, Мэл. Я всегда такой возбужденный, это все ирландская кровь.

— Нет, дело не в этом, — возразила Мэл. — Я хочу рассказать о том, что произошло со мной три года назад. Я боюсь, что кто-то из посетителей узнает меня и сообщит тебе обо всем. Я хочу, чтобы ты знал правду, просто так, на всякий случай.

Кон отложил бумаги и пересел на стул. На нем опять были джинсы и кардиган, а на подбородке темнела щетина. Он больше походил на подростка, чем на тридцатидвухлетнего мужчину. Мэл надеялась, что ее история его не расстроит. Его жизнь была намного спокойнее, чем у нее.

Было очень сложно снова вернуться в прошлое и объяснить, какой она была тогда и почему вела себя так. Камелия оглянулась на то время, когда она жила на Окли-стрит, и все показалось ей намного хуже, чем было на самом деле. Но говорить об этом было легко. Мэл словно открыла окно и впустила свежий воздух.

— Это все? — спросил Кон, приподнимая бровь. Он ни разу ее не прервал. Камелия даже засомневалась, что он вник в историю.

— Да, — ответила она и опустила голову. — Вот почему я поехала на Ибицу. А потом ты знаешь, что случилось.

— Мэл, не переживай так из-за этого, — сказал Конрад. Он наклонился и дотронулся до ее руки. — Мы все совершаем поступки, о которых потом жалеем. Если бы я признался тебе в том, что делал в молодости, тебе страшно было бы со мной тут находиться.

Камелия сомневалась, что он совершал что-то ужаснее, чем кража конфет в Вулворсе, но его благородство ее тронуло. Когда Конрад был зол, он ругался и кричал, когда был счастлив, то смеялся. Она знала: что бы он ни сказал сегодня, это будет его последним словом.

— Скажи мне, что ты на самом деле об этом думаешь? — спросила Мэл.

Кон посмотрел на нее своими невинными детскими глазами.

— Я думаю о том, как мне повезло, что ты работаешь со мной и считаешь меня своим другом, — наконец ответил он. — Я думаю, что ты давно не выходила из себя. К тому же ты слишком волнуешься о том, что подумают о тебе другие. На свете так много людей, которые совершают действительно ужасные вещи, а ты была просто молодой, уязвимой и, возможно, глупой. Вот и все.

— Что мне делать, если кто-то меня узнает? — спросила Мэл. — Мне называться Амелией Корбет? Имя Камелия легко запоминается.

Конрад мягко улыбнулся ей.

— Для меня ты просто Мэл, и это все, что надо знать людям, приходящим сюда. Но я думаю, что ты должна называться своим настоящим именем, для своего же спокойствия и блага. Прячась под чужим именем, ты накличешь на себя еще больше неприятностей. А самое главное — перестань волноваться о прошлом. С ним покончено. Смейся, если кто-то тебя узнает, даже не думай оправдываться.

— А как насчет Магнуса и Ника? — проговорила Мэл, и слезы потекли по ее щекам. — Я пыталась убедить себя в том, что они меня больше не волнуют, но это не так, Кон. Мне все еще больно, и я знаю, что так будет всегда.

Кон задумался. Они с Мэл не любили вспоминать детские годы. Когда ему исполнилось четыре или пять лет, он понял, что мать не любит его так же, как других детей. Ему стало легче, когда его полюбила тетушка Бриджит, а дедушка сделал его своим наследником. Но все же в глубине души он знал, что ему было бы гораздо приятнее услышать от своей матери слова любви, чем получить деньги.

— Тебе надо верить, — сказал наконец он, глубоко вздыхая. — В Бога, в судьбу, все равно. Лично я верю в то, что каждому из нас что-то предначертано, и мы не можем управлять своей судьбой, так же как и погодой. Если ты тоже в это поверишь и позволишь себе плыть по течению, то однажды поймешь, что искать ответы на все вопросы не обязательно. Может быть, однажды ты встретишь Магнуса и Ника и все выяснишь, а может быть, в одно прекрасное утро ты проснешься и поймешь, что тебе уже все равно, — с этими словами Конрад улыбнулся Мэл. — Конечно, это легкий, ленивый ирландский путь — позволить судьбе завести тебя туда, куда ей надо. Но в моем случае это срабатывает.

— Откуда в тебе столько мудрости? — спросила Мэл.

— Оттуда же, откуда и в тебе, — ухмыльнулся Кон. — В детстве я слишком много времени проводил, наблюдая за другими людьми и размышляя о том, почему я не вписываюсь в этот мир. Мне очень нравятся женщины, но я их не люблю. Тетя Бриджит говорила, что мне надо было стать священником. Возможно, она была права.

Мэл сжала его руку. Она не стала думать о том, что так Кон хотел сообщить о своей нетрадиционной ориентации. Камелия не собиралась его об этом спрашивать. Но его тетя была права — из него действительно получился бы хороший священник.

— Раньше у меня еще никогда не было такого друга, как ты, — тихо произнесла Мэл. — Я думаю, что ты прав насчет судьбы и подобных вещей. Именно судьба привела меня сюда, и я этому очень рада.

Глава двадцать первая

— История становится такой же невероятной, как старые фильмы ужасов Эдгара Вилласа, — сказал Магнус, опираясь на вилы и хитро улыбаясь сыну.

Был июнь. Прошло полгода с тех пор, как Ник отправился сначала в Литлгемптон, а потом в Рай и в Лондон. Хотя он работал в Лондоне, большую часть своего времени он посвящал разгадыванию тайны рождения Камелии. Сегодня, работая с отцом в саду, Ник говорил о сэре Маелзе, выдвигая версию о том, что именно тот приказал убить Бонни, чтобы заставить ее замолчать.

Ник вонзил вилы в почву, перевернул пласт земли и наклонился, чтобы собрать сорняк.

— Не смейся надо мной! — проговорил он пылко. — Может быть, меня заносит, но мы застряли. Ты не можешь сделать анализ крови без Мэл. Даже если бы мы наняли частного детектива, чтобы ее найти, я не думаю, что она захотела бы вернуться. Если только мы не найдем веские доказательства.

— Я отдохну, — произнес Магнус, снимая старую панамку и вытирая лоб платком. — Ну и жара!

Май был холодным и дождливым, но в начале июня выглянуло солнце, и последние три дня становилось все жарче. Температура сегодня поднялась до семидесяти градусов по Фаренгейту. В солнечном свете долина казалась особенно прекрасной и цветущей.

Ник внимательно посмотрел на отца, проверяя, нет ли опасных признаков усталости. Магнус полностью оправился после удара. Он снова начал ходить, лишь слегка прихрамывая, восстановил функции левой руки, но, несмотря на это, Ник все еще волновался.

Стало намного легче, когда в январе Магнус взял на работу управляющую. Жаин Суливан, сорокалетняя вдова, имела большой опыт работы в отельном бизнесе. Она была квалифицированным работником с хорошими личными качествами. Персонал обожал ее, а она была рада получить работу в «Окландз» примерно на год, чтобы решить, хочет ли она остаться здесь на постоянную работу. Ник думал, что Жаин послана им Богом. С ней Магнусу было легче смириться с частичным отходом от дел. Начиная с весны он почти все время проводил в саду. Свежий воздух и несложный физический труд практически вернули ему прежний, суровый вид. Мало кто из гостей узнавал в гуляющем по саду широкоплечем загорелом седом мужчине хозяина отеля «Окландз».

Магнус подошел к стоящей в тени скамье, взял бутылку с водой, сделал большой глоток и сел.

Ник продолжал копать в одиночестве. Он думал об отце. Магнус всегда очень любил этот сад. Но сажать цветы и убирать сорняки — это одно, а строить парк с фонтанами — это совсем другое. Ник чувствовал, что разработка нового проекта была попыткой отвлечь мысли от Камелии. Он знал, что не сможет остановить отца. Магнус становился самым упрямым человеком на свете, когда брался за что-то. Нику оставалось только следить за тем, чтобы отец не очень уставал.

Нику нравилось наблюдать за отцом. Магнус сливался с природой в одно целое. Поношенная рубашка и вылинявшие шорты цвета хаки больше соответствовали его характеру, чем строгий галстук и пиджак. Каждая черта его лица — широкий нос, большой подвижный рот — говорила о том, что он честно прожил жизнь. Может быть, с возрастом поредеют волосы на его голове, а тело станет дряхлым и старым, но каким-то образом Ник знал, что рассудок не покинет отца до последнего вздоха.

Исчезновение Камелии расстроило их обоих, но в то же время оно их сблизило. Ник знал, что Магнус снова начал ходить, потому что был уверен, что Мэл скоро вернется.

— Давай дадим другое объявление, — крикнул Магнус. — Не все читают личные колонки в «Телеграф».

Они поместили в газету два объявления с обращением к Камелии. Они просили ее вернуться, но ответа не было.

Ник воткнул вилы глубоко в землю и пошел к отцу, сминая траву под ногами.

— Я не думаю, что Мэл в Англии, — произнес он, взяв бутылку с водой. На нем были только шорты, загар у него был темнее, чем у отца, волосы выгорели на солнце и стали золотистого цвета. Ник открыл бутылку и сделал глоток. — Могу поспорить, что она вернулась на Ибицу.

— Она в Англии, — с уверенностью ответил Магнус. — Я знаю ту личность, которую вы все называете «фантомом». Это она. Проверяет.

— Думаешь, это Мэл?

— Конечно она, — проговорил Магнус и сердито вытер глаза. — Почему, как ты думаешь, она звонит до тех пор, пока я не отвечу? Я специально выждал, чтобы в этом убедиться. Стоит мне ответить, и звонки прекращаются недели на две. Мэл просто проверяет, все ли со мной в порядке.

Ник стал рассматривать свои ноги, лениво стряхивая землю с кроссовок. Он доверял интуиции отца. Если Магнус прав, то это доказывало, что Камелия все еще о них помнила.

— Если ты вообще не будешь поднимать телефонную трубку, — задумчиво сказал Ник, — она так разволнуется, что сразу сюда примчится.

— Я не хочу прибегать к эмоциональному шантажу, — ответил Магнус. — Это неправильно при любых обстоятельствах. А ты, сын мой, впадаешь в крайности!

Ник знал, что отец был прав. Интуиция подсказывала ему, что Магнус заботился о Камелии как о дочери. Он беспокоился о ее безопасности, скучал по ней, а Ник позволил Камелии полностью поглотить свои мысли. Он уже выучил найденные письма наизусть и часами раздумывал над ними, выискивая что-то такое, что он пропустил. Он сделал много заметок о том, что услышал от Джека и Маелза, и ставил под вопрос любой инцидент.

Ник был уверен, что у Хелен Фостер были ответы на все вопросы.

В феврале Ник присоединился к театральной труппе в Бомли, в Кенте, и нашел квартиру на Хизер-Грин в Саус Лондон. В Лондоне ему было гораздо проще, особенно во время работы в театре, разузнать что-нибудь о Хелен Фостер. Представляясь ее поклонником и биографом, Ник собрал много вырезок из газет со статьями о ней и ее фотографиями. Он знал название ее любимых духов, какие актеры и актрисы ей нравились, у него даже были фотографии ее дома в Голливуде. Но Хелен была очень скрытным человеком, можно сказать, затворницей. Она редко давала интервью, не ходила на супермодные вечеринки и не была в. Англии почти двенадцать лет. В пятидесятых годах и в начале шестидесятых она пользовалась бешеной популярностью, сейчас же она практически исчезла с экранов. Ее последний фильм, вышедший в 1967 году, потерпел фиаско. Чем больше Ник узнавал о Хелен, тем яснее понимал, как сложно к ней подобраться.

В 1958 году в одном интервью она рассказывала о своем детстве, проведенном в Степни, еще до того, как ее эвакуировали в Саффолк. Она так живо описала узкие темные улочки, две маленькие комнатки, в которых она жила вместе с овдовевшей матерью, разнообразных своих соседей. Нику показалось, что он улавливал запахи и звуки Ист-Энда. Мать Хелен еле-еле сводила концы с концами, получая зарплату театрального костюмера. По дороге домой она собирала гнилые овощи и фрукты на рынке Ковент-Гарден, из старых театральных костюмов шила дочери платья, но, несмотря на все это, Хелен была счастливым и любимым ребенком. Она с ностальгией вспоминала о поездках в Саутенд и Эппинг-Форест с матерью и тетей, о вечеринках под открытым небом, о пикниках в парке и о солидарности между жителями трущоб.

Ник просматривал театральные архивы до тех пор, пока не нашел старые выцветшие фотографии и программки театра «Феникс», в котором Хелен выступала после окончания войны. Он нашел фотографию молодой Хелен, на которой она была в форме служанки. Они вместе с другом Эдвардом Манингом ставили небольшую комическую пьесу. Ник также обнаружил фотографию и статью об Амброзе Дингли — продюсере, который испортил Магнусу вечер в «Савое». Он был изображен со своей танцевальной группой «Колокольчики». Одной из этих девушек с голыми ногами была Бонни.

Карьера Хелен с того момента пошла на спад. Ник не мог понять, почему Хелен, Эдвард и Бонни уехали из Вест-Энда и стали гастролировать в провинциальных городах. Магнус вспомнил: Бонни рассказывала о том, что Амброз Дингли выгнал ее, когда она отравилась пищей, а двое других танцоров ушли из солидарности. Ник не верил в эту историю. Он предполагал, что все было гораздо сложнее.

Театральная постановка «Оклахома», в которой Хелен участвовала в 1949 году, была хорошо освещена в прессе. Критики восторженно отзывались о ее игре: «…прекрасно, великолепно, незабываемо…». Но все же она пробыла там недолго — в октябре 1949 года она ушла из постановки. В феврале 1950 года начались съемки фильма «Сохо». Ник счел интересным то, что в обеих постановках принимала участие компания сэра Маелза Гамильтона.

На рынке Портобело-роуд Нику удалось найти голливудские журналы пятидесятых годов. В них Хелен была представлена как замкнутая, скромная и загадочная личность. Магнус же говорил о ней совсем другое. Сплетничали в основном о ней и Эдварде Манинге, который переехал с ней в Голливуд. И Хелен, и Эдвард отрицали, что являются любовниками.

Было еще очень много фотографий и статей, посвященных скорее Эдварду, чем Хелен. Он был очень красив — загорелый блондин с очаровательными голубыми глазами, которые могли бы сделать его кумиром многих. Но, судя по газетам, ему давали только второстепенные роли в неизвестных фильмах, и не более. На одной из фотографий он был на трамплине в одних плавках, на другой в темных очках и в рубашке с расстегнутым воротом стоял рядом со своим «Кадиллаком». Были также снимки, где он в шикарном белом смокинге держал в руках бокал шампанского.

Ник был поражен тем, что Хелен ни разу не упомянула Бонни, когда рассказывала о годах, проведенных в Англии. Даже если бы они поссорились, все равно было бы естественно, если бы она упомянула партнершу по танцам, пусть даже мельком.

В Хелен Ника больше всего удивляло то, что она не стремилась к светской жизни. После фильма «Сохо» и голливудских мюзиклов было сделано огромное количество студийных фотографий. На них Хелен всегда была в костюме на съемочной площадке. Были и случайные снимки, но за всю ее карьеру не было ни одной фотографии на вечеринке, на премьере или на отдыхе в экзотическом месте.

Изучая старые фотографии Хелен, Ник был поражен ее красотой: большие темные глаза были полны огня и страсти, у нее были полные губы и стройное тело. Нос и подбородок были маленькими, но хорошо очерченными, они как будто специально были созданы для того, чтобы снова и снова притягивать внимание к ее глазам. С годами ее красота не увядала, а, наоборот, расцветала. Даже на последних фотографиях, которые Нику удалось достать, Хелен было сорок, но она все еще была прекрасна.

Нику не давала покоя мысль, что у нее есть ответы на все его вопросы, но, тем не менее, с ней невозможно встретиться. Даже если бы он поехал прямо в Голливуд, вряд ли она согласилась бы с ним говорить. Его письма будут сразу же отправлены в мешок с посланиями от фанатов, а на телефонные звонки никто не ответит. А если Бонни все-таки обидела Хелен, то вполне вероятно, что актриса не захочет ничего слышать о Мэл.

— Послушай, сынок, — проговорил Магнус, положив руку на колено Ника. — Я не говорю, что надо забыть Мэл, но я настаиваю, чтобы ты собрался с духом. Ты актер, по-моему, об этом ты твердил мне все эти годы. Направь свою энергию на эту новую роль.

Ник понял, что это приказ. Когда отец настаивал на чем-то, надо подчиняться. Если он возьмет себя в руки, ему станет легче. Ник понимал, что нельзя гадать над этой тайной вечно.

Две недели назад он ушел из театральной труппы в Бромли и теперь ждал начала съемок фильма «Правонарушители», которые должны были происходить через несколько дней в Лек Дистрикт. Ник возлагал на эту экранизацию большие надежды, именно о такой роли он мечтал. Ему досталась роль решительного, мужественного инструктора, который перевоспитывает молодых преступников. Даниел Маккинли — актер, о котором все говорили, снимался в главной роли. Он играл жестокого сорвиголову, подопечного Ника. Это будет стопроцентный успех. Но больше всего Нику понравился сценарий — динамичный сюжет, живой энергичный диалог, одновременно смешной и вдохновляющий. Он чувствовал, что эта роль станет переломной в его карьере.

Посмотрев на отца, Ник почувствовал к нему огромную благодарность за то, что он был рядом, несмотря ни на что.

— Ты можешь попробовать связаться с Хелен? — попросил Ник.

Магнус хитро улыбнулся.

— Хорошо, Ник, я попробую. Но не надейся напрасно — Хелен, должно быть, каждый день получает тонны писем от поклонников. Возможно, она вообще не захочет меня видеть. Давай работать. Я хочу до вечера поставить камни на место.

Месяц спустя Ник стоял на берегу озера Виндермеер и наблюдал, как устанавливают оборудование. Небо было угрожающе черным, а сильный ветер поднимал волны на озере. Через несколько минут Нику надо будет снять теплый свитер и нырнуть с лодки в ледяную воду, чтобы спасти Дэна. Остальные актеры сидели в теплой передвижной столовой, пили кофе и курили. Оттуда доносился смех, и Ник догадывался, что все шутки сегодня были о том, сколько дублей придется сделать для этой сцены. Он же отчаянно надеялся, что выполнит все с первого раза. Было слишком холодно, чтобы нырять больше. Но, несмотря на волнение, Ник был счастлив. Роль в «Правонарушителях» была самой лучшей ролью, которую он когда-либо играл.

Дэн играл Гарри, семнадцатилетнего парня из Гласвегии, которого надо было спасти. Ник смотрел на него и вспоминал себя несколько лет назад: высокомерный малый, который, если не расхваливал свой талант, курил травку или болтал с девчонкой, следившей за съемками. Наверное, потому, что Ник хорошо понимал Дэна, они сразу подружились.

По сценарию у Гарри была только одна цель — стать самым авторитетным и сильным преступником из всех, с которыми он встретился за несколько лет пребывания в исправительной колонии. Ник играл Алана — преданного своему делу учителя физкультуры. Он тренирует Гарри и других подростков, отбывающих срок, чтобы показать им, как можно направить их энергию в нужное русло.

— Готов? — спросил режиссер Тим Харгривс, дотронувшись до плеча Ника. Обычно он подготавливал актеров при помощи крика, но сегодня на его большом лице было беспокойство.

— Готов как никогда, — ухмыльнулся Ник. — Надеюсь, что Дэн плавает лучше, чем я!

— Постарайся! — Тим надел капюшон, крепко пристегнул спасательный жилет к своему большому телу и вместе с оператором ступил на моторную лодку. — Лучше ты, чем я!

Дэн уже сидел в лодке на веслах. Он был в шортах и майке, на голых руках выделялись мышцы. Он был единственным из всей команды, кто не дрожал.

— Мне на самом деле надо выглядеть таким придурком? — спросил он Ника, когда тот забирался в соседнюю лодку. — В школе я был хорошим гребцом.

— Придурка сыграть сложнее, чем сделать эту сцену правильно, — ответил Ник с улыбкой, поднимая весла. Дэна нельзя было назвать красивым. Черты его лица были грубыми, но выразительными. — Просто смотри на меня. Я специалист по придуркам!

Несмотря на высокомерие, Дэн был хорошим актером. После того как он мастерски проплыл на лодке от берега ни много ни мало тридцать метров, он стал размахивать веслами как новичок.

Нику было сложнее. Ему надо было грести так, как будто он был рожден в лодке, и выкрикивать инструкции Дэну.

Дэн стал на нос лодки и начал яростно размахивать руками, бросая реплики. Лодка покачнулась, он споткнулся и упал прямо в воду.

У Дэна очень хорошо получалось играть парня, не умеющего плавать. В какой-то миг Ник подумал, что он на самом деле в опасности. От волнения он стал грести сильнее, позабыв о сильном ветре. Когда Дэн скрылся под водой, Ник поднялся в лодке и без малейших колебаний нырнул.

Он недооценил вес костюма и мокасин Дэна, когда вытаскивал его на поверхность. Вода была очень холодной. Она парализовала все тело, но все равно Нику надо было произнести свои реплики, дотянуть восьмидесятикилограммового парня до лодки и затащить его туда без посторонней помощи.

— Снято! — услышал Ник волшебную команду с моторной лодки и лег на дно рядом с Дэном.

— Ну ты даешь, Ник! — воскликнул Дэн, когда Ник лежал рядом и задыхался, как пойманная рыба. — Я и не думал, что ты такой сильный!

Как только Ник прочитал сценарий, он понял, что роль инструктора по физическому воспитанию подходит ему идеально. Но он не ожидал, что проникнется симпатией к молодому Дэну или что Дэн будет им восхищаться. Когда Ник впервые увидел молодого актера, он ужаснулся: тот ходил по съемочной площадке как петух, хвастался, унижал других и вел себя как испорченный мальчишка. Но как только начались съемки, между ними стали складываться дружеские отношения. С каждым днем они становились все ближе. Ник когда-то лазил по скалам и научил этому Дэна. В ответ этот парень учил Ника тому, что знал сам. Однажды, через десять съемочных дней, Дэн, вместо того чтобы поехать в Виндермеер выпить стаканчик и подцепить какую-нибудь девушку, ждал, пока освободится Ник. Дэн сказал, что хотел обсудить следующий день съемок, но на самом деле его интересовал сам Ник. Дэн видел все серии фильма «Поместье Ханнисрофт». Это удивило Ника. Дэн не понимал, почему Ник неизвестен.

— Потому что я был законченным идиотом, — ответил Ник. Он рассказал парню о том, как превратился в ничтожество. — Будь осторожен, не попади в ту же ловушку, — закончил он свой рассказ. Дэн внимательно слушал каждое слово. — Ты самоуверенный шельмец, такой же, каким я был тогда. Тебе нужны друзья в кинобизнесе. Если ты станешь известен после этого маленького фильма, не думай, что это произошло благодаря твоему таланту. Это просто удача.

После этого вечера Дэн всегда приходил в перерывы к Нику. Он перестал хвастаться и кричать свое имя на каждом углу. За дерзкой внешностью скрывался ребенок, которому требовались внимание и забота.

История подходит к драматической развязке, когда Алан начинает учить своих подопечных скалолазанию. Он падает в ущелье, так как его страховка была ненадежно прикреплена. Все мальчишки хотят воспользоваться этой возможностью для того, чтобы сбежать с изнурительных работ и вернуться в Глазго.

Им это удается. Но как только они спускаются с горы к дороге, в Гарри просыпается совесть. Дэн прекрасно сыграл эту сцену: его герой разрывается между собственной свободой и жизнью человека, к которому он проникся симпатией.

Другие парни расценивают его храбрость как предательство, но Гарри удается убедить их в своей правоте, используя ум и лидерские качества, которые ему помог развить Алан.

Послав несколько ребят за помощью, Гарри поднимается к Алану. Последняя сцена полна напряжения. Когда Гарри сантиметр за сантиметром пробирается к раненому инструктору, Алан понимает, что в парне действительно есть положительные качества, на которые он так рассчитывал.

— Отлично! — радостно воскликнул Тим, когда был снят последний дубль. — Если эта картина не получит несколько наград, я уйду на пенсию.

У Ника было странное чувство после возвращения в Лондон. Он должен был торжествовать, так как все вокруг утверждали, что на них с Дэном теперь посыплются предложения о съемках, или грустить, потому что он попрощался с друзьями. Но он ничего не чувствовал. Казалось, он был лишен эмоций.

Когда Ник приехал в свою маленькую квартиру на Хизер-Грин и увидел беспорядок, оставленный месяц назад, он сразу вышел из оцепенения. Кровать была не застелена, везде лежал толстый слой пыли. В кухне было еще хуже: в раковине возвышалась гора немытой посуды, над парой гнилых почерневших бананов кружились мухи, муравьи длинным строем маршировали по стене к шкафу. Ник сразу спустился с небес на землю.

— Фу! — воскликнул он, открывая окно, чтобы впустить свежий воздух и развеять затхлый запах. Окна его квартиры выходили на железнодорожные пути к станции Хизер-Грин. Из-за шума поездов Ник постоянно держал окна закрытыми, но сейчас шум был менее неприятен, чем вонь. — Так вот как живет звезда! Даже и не думай сегодня куда-то идти. Все это надо убрать!

Ник домывал кухонный пол, когда зазвонил телефон.

— Слава Богу, ты дома! — раздался низкий голос отца на другом конце провода.

— Я вернулся домой пару часов назад, — сказал Ник. — Почему ты звонишь? Что-то случилось?

— Наконец-то что-то случилось! — усмехнулся Магнус. — Угадай, кто приезжает к нам в «Окландз»?

— Мэл? — Это имя просто слетело с его губ.

— Нет, сынок, — ответил Магнус, немного понизив голос. — Но мы на полпути к этому. Приезжает Хелен. Она будет здесь через две недели.

— Что? Ты шутишь? — удивленно проговорил Ник.

— Конечно, нет, — сказал Магнус. — Я лучше расскажу по порядку, — начал объяснять он. — Недавно в местной газете я прочитал статью о том, что кинокомпания ищет место в Вест-Кантри для съемок. Они искали уютный домик в сельской местности. Я решил, что можно предложить им «Окландз», и отослал несколько фотографий. Они прислали мне ответ, поблагодарили и сказали, что «Окландз» им не подходит — они искали что-то более зловещее. Они также вложили афишу с описанием фильма «Сожженные мосты», который они собирались снимать, и я увидел, что в нем снимается Хелен Фостер.

— И ты ничего мне не сказал? — гневно воскликнул Ник.

— А ты сконцентрировался бы тогда на своем фильме? — спросил Магнус. — Нет, ты сразу оказался бы в офисе той кинокомпании и пристал бы к ним с вопросами.

Ярость Ника исчезла так же быстро, как и появилась. Его отец был прав.

— Ну, продолжай!

— Когда ты был здесь, я ей написал. Я не ожидал ответа, так как думал, что письмо, отправленное в «MGM» студию, никогда не дойдет до Хелен. Но я все равно написал и пригласил ее погостить у нас в «Окландз».

— Она приняла приглашение? Это точно?

— Да. Сначала я получил ответ от ее секретаря. Меня благодарили за приглашение, а дальше сухо сообщалось: «Мисс Фостер свяжется с вами» и т. д. Но сегодня я получил письмо от нее лично. Прочитать тебе?

Ник еле сдерживался.

— Давай, — сказал он, садясь на стул.

— «Дорогой Магнус, — начал читать отец. — Я была очень приятно удивлена, получив от вас письмо после стольких лет. Я часто думала о вас, о том, где вы сейчас, как думала о многих людях, которых я знала в те времена.

Мне очень жаль, что ваша жена умерла, но приятно знать, что дети живут хорошо. Наверное, это является для вас утешением.

Я очень счастлива принять ваше приглашение и с удовольствием остановлюсь у вас на пару дней, пока привыкну к жизни в Англии и найду себе подходящий дом. Судя по рекламным буклетам и вашему описанию, «Окландз» — самое лучшее место на свете. Мне приятно осознавать, что я могу рассчитывать на конфиденциальность. Я бы очень хотела поговорить с вами о былых временах. Последнее время меня нелегко развеселить, но я просто в восхищении от того, что после стольких лет снова увижу вас и Англию. Мой секретарь свяжется с вами, чтобы обсудить подробности.

Искренне ваша, Хелен».

Ник присвистнул.

— Это замечательно, пап! Ты уверен, что она не шутит?

— Конечно, — рассмеялся Магнус. — Надеюсь, ты понимаешь, что нам надо держать это в секрете?

— Разумеется, — ответил Ник. — Ты дашь мне знать, когда она приедет, чтобы я успел с ней встретиться?

Магнус замялся.

— Лучше будет, если я встречу ее один, — медленно произнес он, прикидывая что-то в голове. — Во-первых, мы не хотим ее напугать, а во-вторых, я не хочу, чтобы она подумала, что я пытаюсь пристроить своего сына с ее помощью.

Ник был разочарован тем, что не сможет встретить известную актрису, но промолчал.

— Как выглядит фонтан? — спросил он вместо этого.

— Он закончен, — ответил Магнус. Ник представил, как он улыбается. — Я установил помпу. Водопад работает отлично, вокруг растут прекрасные растения. С фонтаном весь сад выглядит по-другому. А как ты, Ник, как фильм?

— Я думал, ты никогда об этом не спросишь. Все было великолепно. Я думаю, что мои дела наконец-то пойдут на лад. Но сейчас я убираю в квартире. Ты мне скажешь, когда приедет Хелен?

— Я дам тебе знать, когда тебе надо будет вернуться, — хриплым голосом сказал Магнус. — Я горжусь тобой, сынок!

Накануне приезда Хелен Магнус начал нервничать. Все было готово: меню составлено, персонал предупрежден о приезде очень важного гостя. Отель всегда гордился тем, что давал возможность своим гостям оставаться неузнанными, но в этом случае Магнус хотел быть твердо уверен в том, что утечки информации не будет. В отеле отдыхало только две пары. Адвокат с женой из Лондона были слишком заняты друг другом, чтобы обратить внимание на то, что «старый друг семьи» на самом деле известная актриса. А другая пара, ботаники из Австралии, очень много времени провели в путешествиях. Они не узнали бы даже саму королеву, если бы она вошла в дверь.

Магнус выпил большой стакан виски в баре, пожелал спокойной ночи персоналу и пошел наверх.

Он собирался поселить Хелен в голубой комнате. Он пошел туда, чтобы еще раз все проверить. Это был номер люкс, обычно его сдавали особо важным гостям. Когда была жива Рут, это были их личные апартаменты.

Магнус ступил на светло-голубой ковер, и по его спине побежали мурашки. Он вспомнил о том, что Рут очень любила эту комнату. Он четко представил ее — маленькую, полную, с вьющимися волосами. Она шила у этого окна и постоянно любовалась открывавшимся отсюда видом, который никогда ей не надоедал.

Несмотря на ремонт и новую мебель, Магнус постарался сохранить первоначальный вид этой комнаты. Рут выбрала голубой цвет, потому что окна комнаты смотрели на юг. Зимой возле изысканного камина ставили два маленьких розово-голубых кресла, а вместо занавесок вешали тяжелые темно-розовые вельветовые шторы. Но сейчас кресла стояли у окна, в камине была большая корзина с цветами, а на окнах висели легкие занавески. Письменный стол стоял все еще здесь. Вместо образцов меню, дневников и обрезков ткани на нем лежали бумага для писем, буклеты о Вест-Кантри и телефон.

Когда-то уэльский шкаф, заполненный старинными безделушками, стоял справа. Тогда голубые стены служили лишь фоном для картин и фотографий. Это была комната для воспоминаний о прошлом. Но все эти вещи давно забрали Софи и Стефан, которые молча осуждали отца за то, что ему это все уже не нужно. Как он мог им объяснить, что после смерти Рут он чувствовал ее присутствие сильнее, чем при ее жизни? Эти аккуратно расставленные безделушки были лишь вехами их совместной жизни, сейчас они были ему не нужны. Магнус мог вернуться в прошлое в один миг — для него это было так же просто, как посмотреть в окно. Ему не нужны напоминания, все навеки отпечаталось в его сердце.

Комнату довели до совершенства шелковые обои на стенах и белые фарфоровые голуби на каминной полочке. Магнус знал, что Рут одобрила бы это.

Он распахнул окно и облокотился о подоконник. Ночной воздух был словно поцелуй любимой на щеке. Где-то вдалеке раздавался крик филина, чуть ближе слышался шум воды из фонтана, который находился с другой стороны здания. Сегодня вечером гости сидели на террасе. Многие оставались там до тех пор, пока не стемнело, пили напитки и наслаждались почти средиземноморской летней ночью. Магнус видел пары, гулявшие по лужайке рука об руку. Ему было приятно узнать, что есть еще романтики, которые любят смотреть на звезды, ощущать под босыми ногами влажную траву и целоваться в тени красивого сада.

Однажды, когда Мэл проводила здесь первое лето, Магнус увидел, как она смотрела из этого окна. Голубая комната была тогда свободна, и он почему-то решил, что туда забрался вор. Магнус пробрался туда, не включая свет.

Мэл сидела, облокотившись о подоконник, так же как и он сейчас. Магнус стоял рядом, не решаясь заговорить, и вдруг понял, что она плачет. Из-за толстого ковра Мэл не услышала его шагов. Когда Магнус положил руку ей на плечо, она подпрыгнула от неожиданности.

— Что случилось, Мэл? — спросил он. — Почему ты плачешь?

Магнус не видел ее лица, но в комнате было достаточно светло, чтобы он смог заметить слезы на ее щеках.

— Здесь так красиво! — ответила Мэл.

— Но зачем же плакать? — Магнус нежно взял ее за подбородок и посмотрел в глаза. Они были похожи на щелочки на бледном лице.

— Просто я подумала, что недостойна жить в таком красивом месте, как это, — сказала она. — Каждый день я просыпаюсь и чувствую, что начинаю жизнь заново, а мое прошлое — лишь дурной сон. Но в такие вечера, как этот, я, наоборот, думаю, что вижу сладкий сон, а завтра я проснусь, и все исчезнет.

Тогда Магнус ее обнял, давая ей выплакаться на его плече. Ему надо было сделать тогда гораздо больше.

Почему он не расспросил ее обо всем в тот вечер? Почему не докопался до правды?

Тогда Магнус уже полностью доверял Камелии. Он поручал ей забирать деньги в банке, все больше привлекал ее к управлению отелем и был благодарен за помощь в саду, которую Мэл оказывала в свободное время. Оглядываясь назад, Магнус недоумевал, почему он не понимал того, какой ценный у него работник. Мэл наблюдала, как готовил Антони, читала книги о еде и вине, училась работать в баре, составлять букеты. Она хотела знать все и постоянно задавала вопросы. Из дома она выходила только для того, чтобы прогуляться. Мэл была любезна с гостями, во всем им помогала и ни разу не вела себя фамильярно.

Магнусу нравилось беседовать с ней о жизни, о гостях, о планах на будущее. Он даже рассказал ей о Рут и детях. Мэл была так всем заинтересована, что заполнила ту часть его души, которая уже давно опустела. Когда она познакомилась с Ником, Магнус почувствовал, что между ними пробежала искра. Тогда он был на седьмом небе от счастья. Если бы только он задумался о том, почему Мэл держит Ника на расстоянии! Но вместо этого он мечтал о большой свадьбе и о внуках, которые будут играть в саду.

Каким слепым и глупым он был тогда!

Магнус закрыл окно и направился в спальню. Мэл сама выбирала ткань цвета морской волны для покрывала на кровать с пологом. Он вспомнил, как она тщательно готовила эту комнату и кровать: покрывало подходило идеально, края свисали до пола со всех сторон, едва касаясь ковра, подушки аккуратно лежали наверху.

— О Рут, — пробормотал Магнус, взяв с туалетного столика маленькую аппликацию из засушенных цветов, которую сделала его покойная жена. — Что мне теперь делать?

— Магнус! — позвала его Жаин Суливан, стоя внизу у лестницы. Ее голос был таким же жестким, как и накрахмаленные рубашки, которые она носила. — Подъехала машина. Это она!

Было четыре часа дня, но Магнусу казалось, что уже часов десять вечера. Прошлой ночью он так и не смог заснуть, а встал в шесть утра. Полдня он работал в саду, стараясь отвлечься от мыслей о Хелен и прогнать воспоминания о Бонни.

Когда Магнус вышел на крыльцо, чтобы поприветствовать гостью, шофер открыл заднюю дверь серого «Даймлера». Как только Магнус увидел блестящие черные волосы и стройные ноги, прошедших лет как не бывало.

— Элли! — крикнул он и подошел к машине, раскинув руки. — Как я рад тебя видеть!

Хелен была настоящей звездой. Она выглядела намного моложе своих лет. Магнус знал, что ей сейчас сорок восемь. Большие карие глаза, упругая, как у молоденькой девушки, кожа, черные волосы, волнами ниспадающие на белый костюм.

— Магнус, это ты, старый черт! — воскликнула она, подбегая к нему. — Ты выглядишь просто великолепно!

Позже, когда они пили чай в голубой комнате, Магнус заметил, что годы все-таки изменили Хелен. Теперь она двигалась медленнее, и, если присмотреться, можно было увидеть маленькие морщинки под глазами. Слегка обозначился второй подбородок, и смех был уже не таким радостным, как раньше.

Когда он впервые познакомился с ней в театре в Оксфорде, ему понравилась ее женственность, большие карие глаза были полны страсти. А сейчас в них была грусть. Даже когда Магнус рассказывал смешные истории о строительстве отеля, он чувствовал, что она сдерживает смех или, хуже того, вообще позабыла о том, как смеются от души. Она даже попросила не называть ее «Элли», ссылаясь на то, что давно отвыкла от этого имени.

— Мы так и будем обходить все деликатные темы? — вдруг спросила она. — Вспоминая о прошлом, мы не можем не говорить о Бонни!

Магнус покраснел. Они уже час говорили об отеле, о фильмах, о жене и детях, но он все не решался зайти дальше. Хелен больше не нравилось хранить секреты, как много лет назад. В ее голосе была прежняя жесткость и появился американский акцент, а манеры стали более резкими.

— Я не хотел затрагивать эту тему, — проговорил Магнус. — Ты ведь знаешь, она умерла.

Хелен сильно побледнела. Магнус подумал, что она упадет в обморок.

— Прости, — сказал он, поднимаясь со стула и садясь рядом с ней на диване. Он взял ее руки и сжал их. — Это было бестактно с моей стороны. Я думал, что ты знаешь об этом.

— Я не знала, — тихо произнесла Хелен. — Это так неожиданно. Когда это случилось?

— В 1965 году.

— Но как же Камелия? Ей же тогда было всего пятнадцать. О Магнус, как это ужасно! Как Джон пережил это? Он, должно быть, был в отчаянии, ведь он так любил Бонни.

Сердце Магнуса учащенно забилось.

— Джон умер за несколько лет до смерти Бонни, — сказал он, — я думал, что ты об этом знала.

— О нет! — Она закрыла лицо руками. — Почему? Когда? О Магнус, расскажи мне!

Магнус рассказал обо всем. Он удивился, увидев, что Хелен заплакала.

— Я не верю, — всхлипнула она, и тушь потекла по ее щекам. — Почему Бонни ничего не написала мне о Джоне? И маленькая Камелия осталась одна! Почему ты ничего мне не написал?

— Я сам узнал об этом только в прошлом году, — ответил Магнус.

По расстроенному лицу Хелен и по ее бурной реакции Магнус понял, что ее сердце не ожесточилось по отношению к Бонни. Он коротко рассказал о смерти Джона и Бонни. Сейчас он не мог сообщить о том, как сам узнал об этом, — он не мог рассказать ничего о последних событиях.

— Я могу побыть одна? — слабым голосом проговорила Хелен, когда Магнус закончил свой рассказ. — Это тяжелое потрясение для меня, мне надо отдохнуть.

Магнус тоже нуждался в отдыхе — он выбился из сил. Ему требовалось время для того, чтобы обдумать, как рассказать остальное.

— Ты будешь ужинать внизу? — спросил он. — Или со мной в моей комнате?

— С тобой, если можно, — ответила Хелен. В ее глазах все еще были слезы. — Я не готова к встрече с другими гостями.

Она была очень бледной. Магнус заволновался.

— Хочешь немного бренди? — спросил он.

Хелен покачала головой.

— Я больше не пью, Магнус.

— Если тебе что-то понадобится, можешь позвонить в приемную, не стесняйся, сказал он, выходя из комнаты. — Увидимся за ужином.

По дороге в свою комнату Магнус думал о словах Хелен «я больше не пью». Это прозвучало так, будто у нее были проблемы с алкоголем. Может быть, поэтому она исчезла с экранов десять лет назад?

Магнус не мог себе представить, что Элли, которую он знал, может стать алкоголичкой. У нее была для этого слишком большая сила воли, к тому же она покорила Англию и весь мир. Но может ли быть, чтобы слава и богатство не принесли ей счастья?

В половине восьмого Хелен постучала в дверь его кабинета. Сон восстановил ее силы. Она выглядела сногсшибательно в длинном просторном пурпурном платье с глубоким вырезом, который слегка открывал ее пышную грудь. Пурпурный цвет гармонировал с ее яркой внешностью и придавал ей королевский вид.

— Годы не изменили тебя, — сказал Магнус, целуя ее в обе щеки. — Ну, открой секрет, ты делала себе подтяжку?

Хелен засмеялась, при этом ее глаза блеснули.

— Нет, не сделала, ты, щекастый дьявол! Просто мне повезло, что у меня смуглая кожа, — она сохраняется лучше, чем кожа блондинок.

Джоан Даунис пододвинула маленький столик к окну и красиво сервировала его, украсив цветами и свечами. Хелен пришла в восхищение от открывающегося вида на долину. Ее манера общения стала такой же непринужденной, как и раньше.

Хелен была в восторге от того, что вернулась в Англию и получила роль в новом фильме. Она призналась, что утратила былую популярность.

— Когда по Голливуду экскурсоводы водят туристов, показывая дома знаменитостей, знаешь, о чем они говорят: «Кто-нибудь помнит Хелен Фостер? Она была мегазвездой пятидесятых. Вот сюда она переехала, когда ушла на пенсию». Я думаю, лучше уйти на пенсию, чем выйти из моды. Но тогда я почувствую себя такой старой!

— Расскажи мне о фильме «Сожженные мосты», — попросил Магнус. Он обрадовался, что Хелен сохранила свою искренность.

— Этот фильм идеально подходит для того, чтобы вернуться на экран. Это история о женщине средних лет, которая влюбляется в молодого парня, а потом пытается покончить с собой, когда он ее обманывает. — Хелен усмехнулась, при этом ее глаза сладострастно блеснули. — Со мной играет Руперт Хендерсон. Как я поняла, он настоящий бабник. Режиссер Стенли Кубрик. Не знаю, видел ли ты его работы, но он известен тем, что его актеры получают «Оскар». Должна признать, я тоже хотела бы получить хоть один, прежде чем навсегда уйти в тень.

Когда Хелен рассказывала Магнусу о сценарии и других актерах, у него было такое чувство, что не было никакой долгой разлуки. Перед ним опять была прежняя Элли, которую он знал, — веселая, дерзкая, но скромная.

— Только не говори, что ты на диете, — воскликнул Магнус, когда заметил, как мало она ест.

— Нет, хотя не мешало бы. — Хелен похлопала себя по животу и довольно улыбнулась, при этом ее чувственная нижняя губа нежно изогнулась. — Полагаю, это связано с переменой климата. Курица очень вкусная, а соус божественный, но я уже больше не могу.

Магнус налил себе в стакан воды, представляя, что это вино. Обычно он не ужинал с людьми, которые в прошлом злоупотребляли спиртным, но на этот раз пришлось. Он собирался расспросить Хелен о Бонни.

— Ты не рассказал мне о том, как ты узнал о смерти Бонни, — произнесла Хелен, словно читая его мысли. — Это как-то связано с тем, что ты пригласил меня сюда?

Магнус и забыл, что, помимо всего прочего, Элли нравилась ему за ум и прямоту. Она не утратила ни одного из этих качеств.

Магнус теребил салфетку, думая над тем, на какой вопрос сначала ответить.

— Я пригласил бы тебя сюда, даже если бы Бонни была жива, — осторожно начал он. — В память о прежних временах. Но ты права, я хочу с тобой кое о чем поговорить. После того как я поверг тебя в такой ужас, мне неприятно опять начинать этот разговор.

— О Магнус, — засмеялась Хелен и похлопала его по руке. — Я уже собаку съела на неприятностях и плохих новостях. Давай же, выкладывай.

— Бонни заявила, что я — отец Камелии, — быстро сказал Магнус, боясь передумать. — Это случилось в 1954 году.

Хелен широко открыла глаза от удивления.

— Это смешно! — воскликнула она. — Ты ведь не поверил ей?

— Поверил, — ответил Магнус, смущенно улыбаясь. — К тому же я в течение нескольких лет давал ей деньги. Но когда Камелия приехала сюда…

— Камелия была здесь? — оборвала его Хелен. — Ты ее видел? Как она? Где она?

Магнус встал.

— Давай пересядем в более удобные кресла, и я расскажу тебе все по порядку.

Как только они сели, Магнус стал рассказывать о том, как Камелия приехала в «Окландз» под вымышленным именем и как он разгадал, кто она на самом деле. Он упомянул о письмах, которые нашла Мэл, но ничего не сказал о Джеке и о Маелзе Гамильтоне.

К его большому удивлению, Хелен снова заплакала, когда он рассказал о том, как Мэл убежала и как его хватил удар.

— Чертовка Бонни, — яростно воскликнула Хелен, — я думала, что она перестала лгать, но это не так! Конечно же, ты не отец Камелии, Магнус.

— Ты уверена в этом?

— Да. Я была вместе с Бонни у врача на Харли-стрит, чтобы подтвердить беременность.

На лице Хелен было столько отчаяния и искренности, что Магнус понял: ей можно верить.

— Когда это было? Ты помнишь?

— В начале мая 1949 года. Она была тогда на шестой неделе беременности.

— Это точно? — спросил Магнус, потирая подбородок. Если Хелен говорила правду насчет даты, то он не мог быть отцом Мэл.

— Да. Понимаешь, тогда начались репетиции пьесы «Оклахома». Бонни пришла в театр и попросила меня сходить с ней к врачу, в тот день мы и узнали о ее беременности. Вот почему она так быстро вышла замуж. Зачем она все выдумала?

— Я встречался с ней перед свадьбой. Встреча была неожиданной. Мы случайно встретились в Лондоне, — признался Магнус, краснея.

— О Магнус, это был июнь. — Хелен покачала головой и понимающе посмотрела на него.

— После той встречи я не видел ее до сентября 1954 года, — продолжил Магнус. — Когда мы с Рут были на вечеринке в Сассексе — там, кстати, был и Джон, — Бонни подошла ко мне и сказала, что я отец Камелии и что ребенок родился недоношенным.

— Магнус, какой же ты простак! — воскликнула Хелен. — Не могу поверить, что ты на это клюнул! Я была рядом с Бонни, когда родилась Камелия. Ребенок был маленьким, всего два килограмма, но доношенным.

— Ты присутствовала при родах? — Магнус не ожидал этого.

— Я первая взяла Камелию на руки, и это я дала ей имя.

Глаза Хелен уже высохли. В них было такое же выражение, как у Рут, когда та говорила о детях.

— Джон был за границей. Он приехал только через месяц после рождения Камелии.

— Бонни была хорошей матерью?

Хелен ответила не сразу. Она откинулась на спинку кресла и закрыла глаза.

— Она была похожа на маленькую девочку с куклой, — сказала она нежно. — Она была удивительной матерью, любила одевать, купать и кормить ребенка. Я думала, что ей это надоест, но этого не произошло. Ты удивишься, Магнус, но Бонни была создана для материнства.

Вдруг Хелен выпрямилась.

— Потом она тоже была хорошей матерью? Я имею в виду, после того как умер Джон? Когда я в последний раз приезжала в Англию, Камелии было четыре года.

Магнуса удивила страсть, прозвучавшая в ее голосе. Он думал, что годы, проведенные в Голливуде, лишили ее отзывчивости, присущей молодой Элли.

У него не было выбора. Пришлось рассказать все, что он знал о детстве и юности Камелии. Он хотел сыграть на чувствах Хелен, чтобы она помогла ему и Нику. Но когда он рассказал о том, что происходило в Рае, и снова увидел слезы в ее глазах, то подумал, что зашел слишком далеко.

— Камелия веселая, добрая и отзывчивая девушка, — добавил он, пытаясь вспомнить слова, которые он все время повторял в больнице и после того, как оттуда вышел. — Я не думаю, что она могла бы стать такой без любви и внимания. Несмотря на то что Мэл пришлось вытерпеть из-за Бонни, она любила свою мать и все еще любит.

Хелен вытерла глаза. Ее лицо стало бледным. Магнус чувствовал, как внутри нее нарастает напряжение.

— Есть что-то еще? — спросила она. — Рассказывай мне все, Магнус, не скрывай.

— Сначала расскажи мне, почему вы расстались с Бонни? — спросил Магнус.

— Зависть, — выпалила Хелен, при этом ее рот превратился в тонкую линию. — Бонни выходила из себя, когда мое имя появлялось на афишах, не могла читать статьи обо мне. В день нашей последней встречи она сказала мне жестокие, злые слова, а потом выгнала меня и просила больше не возвращаться.

— Она сказала это сгоряча?

— Нет, Магнус. Она была холодна как лед. — Хелен отвернулась в сторону. — Я много раз ей звонила, но она не хотела со мной разговаривать и возвращала все подарки, которые я присылала для Камелии. Наверное, поэтому она не сообщила мне о смерти Джона.

Магнус подумал, что пришло время рассказать о Джеке и о сэре Маелзе Гамильтоне.

Хелен никак не отреагировала, когда он упомянул Джека. Но очень разволновалась, услышав о сэре Маелзе, и отвернулась, чтобы Магнус не увидел ее лица.

Магнус обнял ее за плечи и повернул к себе.

— Что у Бонни с ним было, Хелен? Он был вашим общим любовником?

Хелен снова широко открыла глаза, но на этот раз не от удивления, а от страха.

— Скажи мне, Хелен, это останется между нами.

— Ты все неправильно понял, — сказала Хелен. Несмотря на то что она пыталась успокоиться, ее голос дрожал. — Он не был ничьим любовником. Он был слишком стар.

— Насколько я помню, у Бонни не было антипатии к взрослым мужчинам. — Магнус решил, что хватит уже ходить вокруг да около. — Мой сын Ник считает, что сэр Маелз — отец Камелии. Он также подозревает, что Бонни не покончила жизнь самоубийством. Ее убили, чтобы заставить замолчать. У сэра Маелза были для этого веские причины. Что ты на это скажешь?

Несколько секунд Хелен с ужасом смотрела на Магнуса.

— Нет, Магнус. — Она яростно покачала головой. — Ты не прав. Сэр Маелз — не отец Камелии, и он не станет убивать кого-то, чтобы заставить его замолчать.

Магнус был уверен в том, что Хелен что-то скрывает. Она не смотрела ему в глаза, и ему захотелось ее встряхнуть.

— Я понимаю твое отношение к сэру Маелзу, он так помог твоей карьере. Но Камелия сейчас одна, она подавлена и расстроена. Я уверен, что ты знаешь что-то, что может ей хоть как-нибудь помочь. Почему ты стала алкоголичкой, Хелен? Из-за непосильных секретов?

Хелен так быстро встала с кресла и направилась к двери, что Магнус не успел перевести дыхание.

— Как ты смеешь, — произнесла она, гневно сверкая глазами. — Я не алкоголичка, и я приехала сюда как гость, Магнус, а не на допрос. Если не принимать во внимание тот факт, что ты был женат, когда стал любовником Бонни, я всегда считала тебя человеком чести. Я хотела увидеть тебя снова, потому что восхищалась тобой. А сейчас я вижу, что ты пригласил меня только для того, чтобы вмешиваться в мою личную жизнь и выпытывать о прошлом. Ты такой же, как и все!

Она приподняла подол длинного платья и открыла дверь.

— Я уезжаю завтра же, — сказала она. — Я сказала все, что тебе нужно знать. Твой сын может жениться на Камелии, она не твой ребенок.

Она оставила дверь открытой и быстрым шагом пошла в голубую комнату. Магнус постоял у двери, чувствуя, как внутри закипает гнев. Затем он вернулся в комнату и налил себе выпить.

— Ты все испортил! — сказал он себе. — Старый дурак!

В три часа ночи Магнус ворочался и никак не мог уснуть. В его душе бушевали противоречивые эмоции: облегчение из-за того, что теперь можно сказать Нику о том, что Камелия не его дочь, стыд, потому что он так низко повел себя с Хелен, и разочарование из-за того, что правда была так близка и одновременно недостижима. Он накинул на пижаму клетчатый халат и вышел в гостиную.

Джули пришла собрать посуду примерно в половине одиннадцатого. Магнус чуть не ударил бедную девушку, когда она спросила, как прошел вечер. Что подумают служащие, если Хелен уедет завтра утром?

Но что он мог поделать? Хелен вряд ли передумает — она всегда была очень решительной. А он оскорбил ее, назвав алкоголичкой.

В подавленном состоянии Магнус открыл дверь. Он решил спуститься на кухню и приготовить себе горячее молоко. Это было средство, которое Рут рекомендовала против волнения.

Проходя мимо голубой комнаты, Магнус услышал слабый звук. Он остановился и прижал ухо к двери. На какой-то миг ему показалось, что это призрак Рут: так плакала она, когда переживала последний, мучительный этап своей жизни. Но это был не призрак. Плакала живая женщина, из плоти и крови. Магнус осторожно подергал дверь. К его удивлению, она оказалась незапертой. Немного приоткрыв дверь, он заглянул внутрь.

Магнус увидел знакомую картину. Свет лампы у кровати протянул золотистый луч по ковру в гостиной. Сколько раз Магнус подкрадывался так, как он сделал это сейчас. Рут вытирала слезы, когда видела его, и пыталась улыбнуться, притворяясь, что ей совсем не больно.

Он осторожно зашел в комнату. Хелен лежала, повернувшись к стене. Черные волнистые волосы были разбросаны по подушке. На фоне белой постели руки и плечи казались золотистыми. Хелен вздрагивала от рыданий. На ней была бежевая кружевная ночная рубашка с тоненькими бретельками, пеньюар такого же цвета лежал на полу.

— Прости, Хелен, — прошептал Магнус, обходя кровать и садясь рядом с ней. — Я не хотел тебя обидеть. На самом деле я радовался как школьник, когда думал о том, что ты приедешь. Я расспрашивал тебя лишь для того, чтобы ты помогла мне найти Камелию.

Она не ответила, но Магнус видел, что она больше не сердится, скорее грустит.

Он лег с ней рядом и обнял ее. В тот момент он смог придумать только такой способ, чтобы ее утешить, — так же он успокаивал Рут.

Хелен замолчала. То, что она не протестовала, говорило о том, что она в нем нуждалась.

— О Магнус, как бы я хотела все исправить, — прошептала она, пряча лицо у него на груди. — Но ты не знаешь, как это сложно.

— Не сейчас, — прошептал он в ответ. — Сейчас я просто друг, а не инквизитор. Что бы тебя ни волновало, это может подождать. Засыпай.

Магнус еще долго лежал без сна, в то время как Хелен уже спала. Магнус так давно не держал в объятиях женщину, что сейчас наслаждался каждым моментом. Ему нравилось ощущать, как Хелен прижимается к нему своей мягкой грудью, чувствовать ее волосы на своем лице, вдыхать ее цветочный запах. Он подумал о том, что познал все виды любви: невинное томление по любимой, тепло домашнего очага, страсть к любовнице и нежность отцовства. Последние дни с Рут были особо насыщенными, он испытал все: любовь и гнев, нежность и горе, ярость и спокойствие. Нежная Рут все знала и все видела. Она встретила смерть с той же храбростью, которая помогла ей пережить измену мужа. И в последние минуты своей жизни она пыталась освободить его от чувства вины.

— Не грусти обо мне, — сказала Рут. Она стала такой худой и маленькой, что напоминала ребенка, лежащего на большой кровати. — У нас было столько счастливых моментов, я помню только об этом. Если бы я могла повернуть время вспять и мне снова было бы восемнадцать, я все равно выбрала бы тебя. Я постаралась бы понять, что тебе нужен весь мир, а не только я. Тогда, когда ты завоевывал бы его, я была бы рядом с тобой. Но я любила бы тебя так же и ничего в тебе не изменила бы.

Утреннее солнце разбудило Магнуса. Хелен мирно спала рядом. Она лежала на животе, накрыв лицо рукой. Магнус тихонько отодвинулся на край кровати, стараясь не разбудить ее.

Получится некрасиво, если он будет здесь, когда она проснется. Успокоить ее ночью — это одно, а днем его присутствие может быть понято неправильно. Какие бы секреты ни таила Хелен, ей надо самой с ними справляться. Ему же следует набраться терпения.

Глава двадцать вторая

Магнус, стоя на коленях, пропалывал клумбу, на которой росли розы. Он вышел в сад в восемь утра, чтобы полить цветы, пока было еще прохладно. Сейчас, в одиннадцать часов, стояла невыносимая жара, но он все еще возился с клумбой. Ему следовало бы радоваться: Жаин сказала, что до октября все места в отеле будут заняты. Ник прислал ему анонс фильма «Правонарушители». Но все мысли Магнуса были заняты воспоминаниями о прошлой ночи. Он все думал о том, простила ли его Хелен и расскажет ли она еще что-нибудь перед тем, как уехать из «Окландз».

— Нет ничего прекраснее английского сада, не правда ли?

Магнус не ожидал услышать ее хриплый голос так близко, особенно тогда, когда думал о ней. Он резко повернул голову. Хелен была в платье без рукавов, волосы она собрала сзади в пучок. По ее лукавой улыбке было понятно, что она нарочно к нему подкралась.

— Утром ты еще красивее, — произнес Магнус галантно. — Но подкрадываться к старику и заставлять его подпрыгивать от неожиданности не стоит — это может плохо кончиться.

Грудной мелодичный смех Хелен был таким же привлекательным, как ее лицо.

— Годы не уменьшили твой шарм, — сказала она, придерживая его за локоть и помогая подняться.

— Ты хорошо спала? — спросил Магнус.

— Ты прекрасно знаешь, что хорошо, — ответила Хелен, снова рассмеявшись. — Я надеюсь, что утром ты ушел в целях конспирации, а не из-за того, что увидел меня без боевой раскраски?

Магнуса успокоила ее искренность.

— В целях осторожности, конечно. Мне очень жаль, что твоя первая ночь в моем доме была такой печальной. Я вел себя непростительно.

Вчера ему было интересно, искусственные ли у нее ресницы. Но сегодня на Хелен было мало макияжа и было хорошо видно, что ресницы настоящие.

— Старые друзья могут иногда быть надоедливыми, но это простительно. — Хелен наклонилась и вдохнула аромат розы.

— Ты разоделась так, чтобы уехать? — засуетился Магнус. — Ты не передумала?

— Мне не нужны никакие уговоры, — улыбнулась Хелен. — Я останусь еще на ночь или больше. А разоделась я так потому, что позже пойду смотреть коттедж. Я надеялась, что ты пойдешь со мной.

— С удовольствием, — сказал Магнус, улыбаясь и вздыхая с облегчением. Он был рад, что Хелен не обиделась. Должно быть, сегодня хороший день. — Где он находится?

— В деревне Келстон, — ответила она. — Мне только что звонили насчет него из кинокомпании. Ты знаешь это место?

— Да, это недалеко отсюда. Там очень красиво, — ответил Магнус. — Кстати, мы с Ником часто ездим туда в «Кроун», чтобы посмотреть на старинную Англию. Если не считать пабов, там очень пустынно. Может, тебе лучше остановиться в Бате?

Хелен посмотрела на него сияющими глазами.

— Магнус, — сказала она. — Ты только что произнес мое любимое слово «пустынно». Звучит великолепно. Хозяева уезжают за границу. Они хотят пока только сдать коттедж, а потом, может быть, продадут. У тебя есть минутка, чтобы сесть и поговорить, или мне лучше опуститься на колени и помочь тебе с сорняками?

Несколько дней назад Магнус перенес качели в сад возле фонтана, потому что это место было самым уединенным во всем саду. Здесь можно было спокойно посидеть вдали от шумной террасы и бассейна. Он повел сюда Хелен и по дороге вымыл руки в водопаде.

Магнусу понравилась ее реакция на качели. Она радостно, как ребенок, вскрикнула, подбежала к ним и села, болтая ногами.

— Мне так нравятся качели! — воскликнула она весело. — Я всегда хотела повесить на дерево обычную веревку и положить на нее планку, но если сделать такое в Голливуде и если при этом в доме нет ребенка, то люди подумают, что ты сошла с ума.

— Я достаточно чист, чтобы сесть рядом с тобой? — спросил Магнус, стоя напротив Хелен и показывая руки, как школьник на проверке.

— Конечно! — Она взяла его руки в свои и усадила его рядом. — Руки могут многое рассказать о характере, — задумчиво проговорила она, проводя идеальным ногтем по его коротко стриженным ногтям. — Сильный, опытный и романтичный. — Хелен перевернула его руку ладонью вверх. — У тебя длинная линия жизни, один большой роман и два маленьких. — Она дотронулась до холма Венеры. — Это знак хорошего здоровья. Много страсти и доброта. Рут была счастливой женщиной.

— Она заслуживала лучшего мужа, чем я, — вздохнул Магнус. — Зачем я связался с Бонни? Ты можешь найти ответ на это вопрос на моей ладони?

— Для этого нам надо сравнить наши руки, нет ли у нас одинаковых линий, — ответила Хелен, лукаво улыбнувшись, при этом ее нижняя губа интересно загнулась. — Я сотни раз задавала себе этот вопрос. Бонни была сплошной головной болью, таких людей я больше не встречала. Но я любила ее, как и ты. Если бы она была рождена несколько веков назад, то стала бы как минимум любовницей самого короля. Но давай пока не будем о ней. Я хочу побольше узнать о Камелии.

Магнусу было приятно сидеть на мягких подушках и говорить о Мэл. Шумел водопад, и они даже не услышали, как члены клуба начали съезжаться на ленч. Магнус мог говорить откровенно, потому что Хелен хорошо понимала его чувства к Бонни. С Ником ему всегда приходилось сдерживать эмоции и воспоминания.

— Я понял, как много значит для меня Мэл, только когда заболел пневмонией, — объяснил он. — Она мне очень нравилась, я никогда не испытывал такого к своим подчиненным. Я доверял ей и чувствовал, что мы стали близкими друзьями. Но обычно мы не задумываемся над тем, что мы чувствуем к другим людям. По крайней мере, пока не поймем, что они нас могут покинуть.

— Ты не догадывался, что Камелия — дочь Бонни? — спросила Хелен. — Даже подозрений не было?

Магнус тяжело вздохнул.

— Я всегда думал о том, что однажды ко мне придет девушка и скажет, что она Камелия Нортон. Если дело шло о таком непредсказуемом и вредном человеке, как Бонни, можно было ожидать, что она нарушит обещания, данные много лет назад. Однажды вечером Мэл приехала сюда. Она была больна, вся промокла, и меня вдруг осенило. Не только потому, что она назвалась Амелией, что очень похоже на Камелию. Она еще и по возрасту подходила. В тот вечер я ей нагрубил. Оглядываясь назад, я думаю, что сделал это, потому что был напуган.

— Ты расспрашивал ее о прошлом? — спросила Хелен. — Я имею в виду то время, когда ей стало лучше и ты предложил ей работу?

— Немного. В основном этим занималась экономка. Она разговаривала с Мэл, когда та была больна. Мэл рассказала, что выросла в Лондоне, что ее родители умерли, а она путешествовала и работала в Европе. В этом не было ничего подозрительного, в то время много молодежи шаталось так же, как и она. К тому же я всегда думал, что ребенок Бонни будет похож на нее. Что касается характера, я предполагал, что она будет такой же, как мать.

Хелен понимающе усмехнулась.

— Ты ожидал, что Мэрилин Монро войдет и споет тебе «Мое сердце принадлежит тебе, папочка»?

Магнус вздохнул.

— Полагаю, что да. Я только один раз видел фотографию Мэл: Джон показал мне ее, а через пару часов Бонни заявила, что я отец ее ребенка. Если бы мне показали фотографию после этих слов, возможно, я был бы внимательней. Но люди обычно невнимательно смотрят на чужие фотографии.

— Магнус, неужели ты поверил словам Бонни? — сказала Хелен, качая головой. — Ты же знал, какая она выдумщица. На твоем месте я потребовала бы доказательств.

— Даже если бы боялась, что об этом может узнать жена? — спросил Магнус, приподнимая одну бровь. — К тому же Бонни не просила денег, она лишь хотела разделить со мной чувство вины. Разговор о деньгах зашел тогда, когда умер Джон, и я согласился. Возможно, какая-то часть меня хотела верить в то, что Камелия — мой ребенок. Не забывай, Бонни оставила глубокий след в моем сердце, а такие чувства не исчезают. Знаешь такую пословицу: «Седина в бороду, бес в ребро»?

Хелен некоторое время молчала, тщательно обдумывая сказанное.

— Магнус, Камелия жила здесь два года, наверняка она говорила о прошлом: вспоминала о детстве, о местах, в которых побывала. Я избегаю разговоров о прошлом, но иногда что-то невольно проскакивает.

— Все, что Мэл показала, так это свой характер — она была честной, смелой, доброй и работящей, — ответил Магнус. — Она рассказала мне накануне первого Рождества о том, что ее мать покончила жизнь самоубийством, сказала о том, что в детстве она была толстой и некрасивой. Если соединить эти два факта, то ни один из них не вел к Бонни. Любое подозрение сразу же развеивалось. Когда Ник влюбился в Камелию, я снова был озадачен. Они так подходили друг другу!

— Расскажи мне о Нике, — попросила Хелен. — Ты говорил, что он актер. Он похож на тебя?

— Он стал хорошим человеком, — сказал Магнус с гордостью. — К тому же он гораздо симпатичнее, чем я был в его возрасте. В нем нет ни капли моего практичного ума или терпения матери, но за последние пару лет он очень повзрослел. Ник много работает, серьезно относится к карьере актера, и с ним всегда весело. Он очень хочет с тобой познакомиться — когда-то он был твоим фанатом.

Хелен покраснела.

— Что ты думал, когда Мэл не подпускала его к себе? — спросила она, слегка раскачиваясь на качелях.

Магнус пожал плечами.

— Сначала подумал, что она изображает из себя недотрогу или боится связываться с сыном босса. Мэл не любила говорить о себе, а я не думал, что имею право расспрашивать о ее чувствах к Нику. К тому же тогда он почти все время здесь жил. Только заболев пневмонией, я стал размышлять над тем, что мешало их отношениям. Я придумал два объяснения. Первое — у нее есть ребенок, второе — жестокий муж. Но ты уже знаешь, чем все обернулось, об этом я рассказал тебе вчера.

Магнус оглянулся и увидел, что Хелен вытирает глаза.

— Для девушки, которая покорила Голливуд, — произнес он с улыбкой, — ты слишком сентиментальна.

— Просто я так расстроена всем этим, — всхлипнула она. — Если бы я только знала, что Джон умер! Я приехала бы повидать Бонни, даже если бы она снова выгнала меня и накричала, как раньше. Я думаю, что, может быть, она пыталась тогда связаться со мной, но ее письма просто не доходили.

Глаза Магнуса хитро прищурились.

— Хелен, ты знаешь не хуже меня: если бы Бонни хотела с тобой связаться, она нашла бы способ, как это сделать.

Он думал, что она рассмеется, но вместо этого она еще сильнее расплакалась.

— У тебя есть фотография Камелии? — всхлипнула она.

— Я покажу ее тебе, только если ты перестанешь плакать, — сказал он. — Если кто-то пройдет мимо, то подумает, что у нас любовная ссора.

Хелен улыбнулась и вытерла глаза.

— Прости, Магнус. Представляю, что ты обо мне думаешь.

— Я думаю, что у тебя доброе сердце, — произнес он, доставая из заднего кармана снимок. — В кабинете у меня много других фотографий. — Он улыбнулся и передал ее Хелен. — Это моя любимая, я сделал ее специально, чтобы носить с собой.

Этот снимок Магнус сделал тогда, когда Мэл наряжала рождественскую елку, а кадр был снят еще до того, как она свалилась с лестницы и упала спиной на пол. На снимке Камелия тянулась к дереву, чтобы прикрепить ангелочка на верхушку, при этом она высунула язык и ее лицо приняло серьезное выражение. Она была в джинсах и красном свитере, волосы были завязаны в два хвостика.

Хелен изучала фотографию.

— Она совсем не такая, какой я ее представляла! — наконец сказала она.

— Совсем не похожа на мать! — согласился Магнус. — Но она милая, правда? Немного выше Бонни, может быть, метр семьдесят. Несмотря на то что Мэл худенькая, у нее женственные формы, красивые бедра. Представляешь, я даже нашел у нее сходство со своей дочерью Софи.

Их прервала Джули, которая хотела спросить насчет ленча. Магнус быстро спрятал фотографию в карман.

— Что тебе больше по душе, Хелен? — спросил Магнус. — Пойти в дом или пообедать здесь?

— Давай останемся здесь, — произнесла она и улыбнулась официантке — маленькой блондинке. — Вы Джули, да? — спросила она.

Джули покраснела.

— Да, мисс Фостер, — сказала Джули и воодушевленно добавила: — Моя мать водила меня на ваши фильмы. Мне они так нравились! Надеюсь, вы хорошо проведете время в Англии. Мы с нетерпением ждем новый фильм с вашим участием.

— Он скоро выйдет, — проговорила Хелен. — Но вы с матерью можете прийти как-нибудь на съемочную площадку и посмотреть, как снимается фильм. Я договорюсь с мистером Осборном, он пришлет за вами машину.

Магнус подумал, что Джули вот-вот сделает реверанс. Она покраснела как морковь, а глаза чуть не вылезли из орбит.

— Спасибо вам большое, — с трудом произнесла Джули. — Что принести вам на ленч, мистер Осборн?

— Пикник-сюрприз, — сказал Магнус. Он не был уверен, что Джули сможет доработать до конца обеда. — Просто попроси Антони положить что-нибудь в корзину.

Как только Джули ушла, он повернулся к Хелен.

— Очень мило с твоей стороны, — проговорил он.

— Я очень ценю своих фанатов, — мягко ответила она. — В моей жизни были такие времена, когда без их поддержки и помощи я бы пропала.

— Рут тоже была твоей поклонницей, — сообщил Магнус и улыбнулся, вспоминая. — По-моему, она четыре раза смотрела «Сохо». Она запомнила тебя на том вечере в «Савое» и была в восторге от того, что у тебя получилось пробиться. Иногда я думаю, что Ник решил стать актером из-за тебя. Они с Рут вырезали твои фотографии и вставляли их в фотоальбомы. Мне всегда хотелось признаться, что я с тобой знаком.

— Рут знала о Бонни? — спросила Хелен.

Магнус помрачнел.

— Она не знала, кто это, но знала, что кто-то есть, — сказал он грустно. — Она не говорила мне до самого конца. Такой была Рут. Счастье семьи и мое счастье было для нее важнее собственного. Я так по ней скучаю, Хелен.

Она молча пожала его руку.

— Расскажи о себе, — попросил Магнус хриплым голосом. — Почему ты не вышла замуж? Была ли в твоей жизни большая любовь?

— Очень большая, еще задолго до того, как мы с тобой познакомились. Самая большая, первая и единственная. Его звали Чарли Кинг. Это пожарный, который выкопал мою тетушку Марлин из-под завалов, когда бомба попала в многоэтажный дом. Я потеряла кров, Марлин ослепла и сломала спину. Чарли отвез меня к своей матери на Кинг-кросс.

— И почему же вы расстались?

Хелен тяжело вздохнула.

— Мне нужна была слава и деньги, а ему — семья и дети. Возможно, я была слишком молодой, эгоистичной и упрямой. Я не знаю, почему все так получилось. Единственное, что могу сказать: если бы я начала жизнь заново, то вышла бы за Чарли замуж, родила бы десять детей и жила бы обычной жизнью.

— Что с ним случилось?

— Он уехал в Австралию. Некоторое время я поддерживала связь с его матерью, но потом она уехала у нему, его жене и детям. Я все время спрашиваю себя, видел ли он мои фильмы? Простил ли он меня? Надеюсь, что он счастлив, он этого заслуживает.

Хелен напомнила Магнусу то время, когда в 1947 году после шоу он приглашал их с Бонни на ужин. В те дни она была просто Элли, участница шоу. Тогда он был поражен ее отзывчивостью, и сейчас ему было приятно осознавать, что на пути к славе она не утратила это качество. К сожалению, сейчас она уже не была той веселой девушкой, которая всегда была готова рассмеяться. Хелен полностью заслужила свой успех, но Магнусу было больно оттого, что слава не сделала ее счастливой.

— Что пошло не так в твоей жизни? — спросил Магнус. — Можешь рассказать об этом своему старому другу?

Она не решалась начать. Магнус боялся, что она вспылит так же, как вчера вечером.

— Мне не надо было ехать в Голливуд, — ответила она наконец. — Надо было остаться в Англии и сниматься в таких фильмах, как «Сохо». Но я позволила манипулировать собой и потеряла свою цель. Когда я осознала, что произошло, было уже поздно. Я позволила загнать себя в ловушку — подписала контракт, а потом не смогла выбраться из тех банальных мюзиклов. — Хелен замолчала, ее глаза были полны горечи.

— Продолжай, — подбодрил ее Магнус.

— Магнатов на том берегу океана не интересует талант, — произнесла она. — Они находят золотую жилу и используют ее до последней капли. Они не дали мне расти как актрисе, они забили меня. Когда последний фильм потерпел фиаско, они обвинили меня, а не себя, таким образом меня заставили уйти на пенсию. Они сказали, что у меня невыносимый характер.

— Когда ты закончишь работу над этим фильмом, ты вернешься в Америку или останешься в Англии?

— До сегодняшнего утра я думала, что у меня нет выбора, — сказала Хелен задумчиво, сдвинув тонкие брови. — Я думала, что уже слишком срослась с Америкой, чтобы вернуться в Англию.

— Неужели это возможно?

— Сегодня все мои корни кажутся мне простыми привязанностями, — ответила Хелен, нахмурившись. — У меня нет настоящих друзей, только психоаналитик, которому надо заплатить, чтобы с ним поговорить.

— У тебя есть психоаналитик? Зачем он тебе, ради всего святого?

Хелен с подозрением посмотрела на Магнуса.

— Ты теперь в Англии, — напомнил он ей. — Здесь журналисты не прячутся за деревом с микрофонами, а я не разглашаю чужие секреты.

— Как говорят янки, мне все осточертело, Магнус. Я пряталась за гримом и таблетками несколько лет. Когда ты предположил, что я была алкоголичкой, ты ошибся — у меня не было проблем с выпивкой. Судьба тети Марлин послужила для меня хорошим уроком. Но я страдала от хронической депрессии. Я была в тяжелом состоянии, когда мне предложили эту роль. Я не могла ничего понять, я даже не знала, кто я. Но каким-то образом мне удалось увидеть в этом фильме спасательный плот. А твое письмо, мой друг, было да: я меня словно теплое одеяло и бутылка воды на этом плоту.

— А я его чуть не перевернул?

Она взяла Магнуса за руки.

— Мой психоаналитик сказал, что меня здесь ждут серьезные испытания. Может быть, если бы ты не пришел ко мне вчера вечером, я бы уехала. Ирония судьбы, не правда ли? Я отдала целое состояние врачам за долгие годы лечения, рассказывала незнакомцам страшные истории из прошлого, и все было напрасно. Но несколько вопросов от старого друга и его объятия сделали больше, чем дорогостоящий курс терапии.

— У тебя в Америке точно никого нет? — Магнусу не верилось, что такая фантастическая женщина, как Хелен, одна. — Даже друга нет?

— Есть, Эдвард, — ответила она. — Не знаю, помнишь ли ты, он был со мной с 1945 года.

Магнус кивнул.

— Он скоро ко мне приедет.

Магнус напрягся. Он удивился, когда понял, что его чувство похоже на ревность.

— Он тоже снимается в фильме? — спросил он.

Наверное, Хелен уловила иронию в его голосе, потому что улыбнулась.

— Нет, он не снимается, и мы не любовники, Магнус.

— Это не мое дело, даже если это и так, — проговорил он быстро. — Я просто надеюсь, что ты будешь считать меня своим другом.

Джули вернулась, прервав их разговор, и принесла большую корзину и складной столик для пикника.

— Эдвард назвал бы это вершиной блаженства, — сказала Хелен полчаса спустя, забираясь обратно на качели, поглаживая живот и довольно улыбаясь. — У меня еще никогда не было такого пикника.

Для Магнуса в их ленче не было ничего необычного: тосты, курица, ветчина, сыр и салат.

— У тебя, наверное, были пикники и получше, — сказал он недоверчиво.

— Американцы не любят пикники, — возразила Хелен. — Они любят барбекю и всякое такое, но не понимают, что значит есть обычную пищу в необычном месте. Мы с матерью часто ходили в парк Викториа в Безнал-Грин, брали хлеб, топленый жир в вощеной бумаге, по яблоку для каждой и бутылку имбирного пива. Это был настоящий пир!

Магнус прекрасно ее понимал. Он вспомнил, как делился едой в лесу в Крайгморе с детьми, жившими в фамильном поместье. Шикарные обеды, на которые он ходил со своими родителями и их друзьями, никогда не получались такими веселыми.

— Эдвард тоже любит пикники с хлебом и говяжьим жиром? — спросил он.

— Нет, — сказала Хелен. — Кстати, его раздражает то, что мне нравится так много «простых» вещей, особенно британских.

— Он похож на сноба!

Хелен вздохнула.

— О Магнус, он и есть сноб. Я люблю его как брата, мы много пережили вместе, и я многим ему обязана, но иногда мне хочется расстаться с ним навсегда.

— Тогда зачем он к тебе приезжает?

— Потому что он присматривает за мной, Магнус, — ответила она тихо. — Мне стыдно говорить тебе об этом. Тем более после того, как я сказала, что он мой хороший друг. Но я уверена, что это правда, а я слишком бесхарактерна, чтобы это остановить.

— Ты никогда не была бесхарактерной, — уверенно сказал Магнус. — Я помню, как Бонни говорила об этом парне, что он не очень хороший актер и пианист. Но тогда она немного завидовала. Как же так вышло, что он начал присматривать за тобой?

— Я познакомилась с Эдвардом раньше, чем с Бонни, — пояснила Хелен. — Мы были партнерами в комической сценке в «Фениксе». Бонни была одной из «колокольчиков». Эдвард был на несколько лет моложе меня, правильный строгий молодой человек, который, как оказалось, был тоже одинок. Моя дружба с Бонни началась на День ветеранов, когда мы вместе с другими девчонками попали в одну переделку, но с Эдвардом мы уже тогда были хорошими друзьями.

Она замолчала на минуту, думая, что сказать дальше.

— Нас с Бонни потянуло друг к другу как плюс и минус, но с Эдвардом мы во многом были родственными душами. Как и у меня, у него не было семьи, и мы оба страстно любили театр. С Бонни было весело, каждую минуту происходило что-то новое, а Эдвард был голосом разума, он был очень уравновешенным и спокойным. Я любила их обоих.

— За годы выступления с Бонни наша дружба только окрепла, несмотря на ее характер. Но и Эдвард всегда был рядом со мной. Даже когда мы находились в разных городах, на расстоянии нескольких миль, я поддерживала с ним связь. Я очень хорошо знала и Бонни, и Эдварда. Я часто бежала к нему, когда Бонни меня подводила. А после того как она вышла замуж, а я снялась в фильме «Сохо», мы с Эдвардом стали еще ближе. Когда в 1951 году я наконец очутилась в Голливуде, все были такими злыми. Люди хмурились при виде меня. Я не могла определить, кто хороший человек, а кто просто меня использует. Мне нужен был кто-то, кому я могла бы полностью доверять, поэтому я попросила Эдварда приехать ко мне.

Магнус кивнул. Он мог поверить в то, что прежняя Элли помогла кому-то подняться по карьерной лестнице, но он до сих пор не мог представить ее под присмотром.

— Когда приехал Эдвард, мне стало намного легче. Он очень скоро стал чем-то вроде амортизатора между мной, киностудией и прессой. Он был отличным организатором, помог мне найти дом, оформить страховку, помогал вести денежные дела. Я представляла его всем как своего менеджера, потому что именно этим он и занимался — управлял моими делами.

— Ты платила ему? — спросил Магнус.

Она замолчала и нежно сжала его руку.

— Возможно, это было моей главной ошибкой. Мне надо было с самого начала расставить точки над «i» и определить границы наших отношений. Но с близким другом сложно так поступать, не правда ли? У Эдварда был личный доход — наследство от бабушки, он не нуждался в работе как таковой. Я, конечно же, возмещала ему все расходы, у него была отдельная квартира в моем доме. Иногда он получал небольшие роли в фильмах, в основном тогда, когда требовался типичный английский джентльмен. Как я говорила, он занимался денежными делами вместо меня, оплачивал счета, выполнял обязанности секретаря и делал многое другое. Если ему надо было купить машину или костюм, на это уходила часть моих денег.

Магнус медленно покачал головой.

— Это похоже на путь к катастрофе.

— Не в том смысле, в котором ты думаешь, — поправила его Хелен. — Эдвард отчитывался за каждый истраченный цент. Если бы он не следил за моими деньгами, я растратила бы их так же быстро, как и заработала. Он вкладывал деньги вместо меня, и делал это довольно мудро. Но я не подумала о том, что могу стать зависимой от него. Понимаешь, мне не приходилось принимать решений. Я вставала утром, и служанка уже приносила одежду, которую выбрал Эдвард. Подъезжала машина, чтобы забрать меня на студию, а после съемок отвозила домой. Эдвард решал, с кем мне встретиться вечером, и снова говорил служанке, что мне надеть. Очень часто он сопровождал меня на вечеринки и встречи. Парикмахерская, маникюр, массаж — это все организовывал Эдвард. У него был безупречный вкус. Потом он стал ходить со мной по магазинам, выбирая одежду для меня и вместо меня.

— Это ужасно! — воскликнул Магнус.

— Я и сама сейчас это понимаю, когда сижу здесь с тобой, свободная как птица, — сказала Хелен, слегка улыбнувшись. — Но в то время я была этому очень рада. Ежедневные съемки так утомляли, и я боялась тех властных людей, которые меня окружали. С Эдвардом я выкладывалась на все сто и ни о чем не волновалась. Я не знала тогда, что мне надеть на ужин, но была очень рада, что он в этом разбирался.

— У него были женщины?

Она ответила не сразу, и Магнус повторил вопрос. Он вспомнил, как Бонни говорила о том, что Эдвард был гомосексуалистом.

— Да, но это нельзя было назвать романами, — осторожно ответила Хелен. — Я хочу сказать, что время от времени он встречался с кем-то, но никогда не приводил никого домой. Он всегда очень странно вел себя с женщинами, Магнус. Я думаю, что я единственная представительница слабого пола, которая ему нравилась.

Магнус кивнул. Похоже, Бонни была права. Ему не нравился этот мужчина.

— Когда же началась твоя депрессия и почему? — Магнус решил, что лучше сменить тему.

Хелен задумалась.

— Я запаниковала еще тогда, когда снималась в «Сохо», — сказала она. — Но тогда я была на родной земле, меня окружали порядочные люди. Но когда я переехала в Голливуд, мне стало намного хуже. Я чувствовала себя оторванной от мира, боялась всего. Я пошла к врачу, который выписал мне транквилизаторы. Может быть, я и стала спокойнее, но иногда выпадала из реальности.

Магнус начинал понимать. Он представлял, как молодая, красивая, талантливая женщина попадает в мир гиен и акул, которые только и ждут, чтобы найти ее слабое место и напасть.

— Но ведь о тебе заботился Эдвард. Он не пытался помочь?

Хелен кивнула.

— Да, пытался. Он записал меня на курсы релаксации. Он старался отучить меня от таблеток, говорил, что лучше пить, чем сидеть на транквилизаторах. Мне стало лучше на некоторое время, ко мне вернулись аппетит и сон, но побочным эффектом было то, что я начала набирать вес, а студии это не понравилось. Наконец в 1961 году я нашла врача, который прописал мне таблетки для похудения, и они подействовали. Я пила только апельсиновый сок, похудела и чувствовала себя так, словно была на вершине мира. Но эти таблетки вызывают привыкание, Магнус. Скоро мне было недостаточно одной таблетки в день. Я стала пить по три, четыре, шесть, а иногда и десять. Я была так взвинчена, что не могла спать по ночам. Я стала принимать барбитураты, чтобы уснуть, и другие таблетки, чтобы проснуться. Эдвард остановил бы меня, если бы понял, что я делаю, но он не знал, пока не стало уже слишком поздно.

Магнус был в ужасе от ее слов, от того, по какому лезвию ножа ей пришлось подниматься наверх: потеря памяти, приступы крайнего возбуждения, которые потом перешли в депрессию, Эдвард, который все решал за нее.

— В середине шестидесятых работы больше не было, но Эдвард оставался со мной, — продолжала Хелен, понизив голос. — Благодаря ему я была финансово независима и могла позволить себе посещать лучшего психоаналитика в городе.

Магнус не верил в психоанализ. Он не понимал, как такой умной девушке, как Хелен, могло понадобиться такое шарлатанство.

— Это помогло? — спросил Магнус.

— В какой-то степени да. Психоаналитик заставил меня заглянуть внутрь себя. Но так как он постоянно твердил мне, что я должна сама принимать решения, я поняла, что долгое время именно этого я и не делала. В те годы я вела жизнь отшельницы. Я редко выходила из дома и ни с кем не хотела встречаться. Я читала книги, плавала в бассейне, немного занималась физкультурой, но я была на грани самоубийства и очень часто напивалась просто для того, чтобы забыться. Если бы не постоянная забота и поддержка Эдварда, я стала бы горькой пьяницей. И наконец, когда я потеряла всякую надежду получить еще одну роль, ко мне пришел Стенли Кубрик и принес сценарий фильма «Сожженные мосты».

— И это помогло тебе собраться с силами?

— Да. Когда я прочитала сценарий, то сразу поняла, что эта роль написана для меня. Такое же возбуждение я ощутила, когда прочитала сценарий «Сохо». Уже несколько лет ничего так не вдохновляло меня. Но я удивилась, когда Эдвард воспротивился этому. Он сказал, что если я вернусь в Англию, то почувствую себя еще более несчастной, но тогда я впервые не послушалась его. Я просто знала, что должна вернуться домой и сняться в этом фильме. Я согласилась на роль. А потом появился ты. — Хелен замолчала и посмотрела на Магнуса. — Как я скажу Эдварду, после всего что он для меня сделал, что здесь он мне не нужен?

Магнус не знал, что сказать. Хотя и было похоже на то, что Эдвард был настоящим другом Хелен, почти святым, но все же он знал, что этот мужчина ему не понравится, так же как и Бонни.

— Я думаю, тебе надо снова стать хозяйкой своей жизни, — осторожно произнес он. — А если Эдвард тебе друг, он будет только рад за тебя.

— Помоги мне с ним разобраться, Магнус, — внезапно взмолилась она, сжимая его руку так сильно, что ее ногти впились в его кожу.

— Ты его боишься? — спросил Магнус. — Почему, Хелен?

Она сразу отпустила руку.

— Прости, — сказала она, краснея и опуская глаза. — Не дай бог, Магнус, ты еще подумаешь, что я тебе навязываюсь или, хуже того, хочу добавить к твоим неприятностям свои.

— Ничего подобного я не думаю, — возразил он. — Но я хочу заключить с тобой договор.

— Договор? — переспросила Хелен, нахмурившись.

— Ты поможешь мне и Нику разыскать Мэл и сама все расскажешь ей о тайне ее рождения, а я помогу тебе собраться с силами, а если понадобится, даже выгоню Эдварда.

Хелен засомневалась.

— Ну, давай, — сказал он твердым голосом. — Ты сможешь это сделать.

— Я еще так много должна тебе рассказать, Магнус, — проговорила Хелен почти шепотом.

Магнус подумал, что она имеет в виду себя и Эдварда.

— Ты можешь рассказать мне это, когда захочешь, — согласился он. — Но поиски Мэл мы можем начать прямо сейчас.

— Ты не понимаешь, — сказала Хелен, при этом ее глаза наполнились слезами. — Я имею в виду Камелию. Понимаешь, я не могу увидеться с ней до тех пор, пока не буду готова рассказать ей всю правду. Я даже не знаю, хватит ли у меня на это смелости.

Магнус резко повернулся, чтобы полностью увидеть Хелен. Он видел страх в ее темных глазах, ее нижняя губа тряслась.

— Правда настолько ужасна? — спросил он, поднимая ее лицо за подбородок и глядя ей в глаза.

— Да, — прошептала она.

— Неужели Камелии лучше прятаться в чужом городе и верить в то, что она причина всех несчастий? — произнес он. — Неужели она должна отказываться от мужчины, который ее любит, от дома, где о ней заботятся?

— Нет, — ответила Хелен шепотом. — Я хочу, чтобы Камелия была счастлива. Она ни в чем не виновата.

— Тогда тебе надо собраться с силами, Хелен, — сказал он, — иначе у нас ничего не выйдет.

Хелен сидела молча и абсолютно не двигаясь. Магнус мучился вопросом, насколько ужасна может быть правда, если она ее скрывает.

— Хорошо, — проговорила она наконец. — Но эта правда только для ушей Камелии. Я не хочу, чтобы ты меня расспрашивал. Если Мэл решит держать все в секрете, тогда тебе придется с этим смириться.

— Справедливо. — Магнус встал и протянул руку Хелен. — Может, пойдем, посмотрим на коттедж?

Она взяла его за руку и встала. Она улыбнулась, и прошедших лет как не бывало. Хелен снова стала той девушкой, которую он запомнил в день их последней встречи — в костюмерной ипподрома в Катфорде в 1947 году. Она штопала сценические костюмы, на ней была обычная твидовая юбка и свитер. Магнус приехал, чтобы забрать Бонни на ужин, и готовился сообщить ей, что это их последняя встреча, так как Рут ожидает ребенка. Как он потом жалел, что не посоветовал в тот вечер Элли бросить Бонни и продолжать собственную карьеру. И все же он знал, что Хелен была так предана подруге, что оставалась бы с ней несмотря ни на что.

— Ты совсем не изменилась, Элли, — нежно сказал он, наклоняясь и целуя ее в щеку, так же как прошлой ночью.

— Ты тоже, бес-искуситель, — рассмеялась она, при этом ее темные глаза заискрились. — Но прежде, чем мы отправимся к коттеджу, мне надо сделать несколько звонков.

— Могу я спросить, кому ты будешь звонить? — поинтересовался Магнус, когда они, держась за руки, шли через лужайку к дому.

— В несколько газет, — ответила Хелен, повернулась к нему и лукаво улыбнулась. — Я думаю, многих заинтересует то, что закатившаяся голливудская звезда хочет разыскать дочь своей бывшей партнерши по танцам.

— Постарайся, чтобы они клюнули на это, и я угощу тебя обедом, — сказал Магнус. — Если они не поведутся, тогда я брошу тебя в бассейн прямо в одежде.

В половине третьего утра Магнус все еще не мог заснуть. Он прокручивал в уме события прошедшего дня. Завтра Хелен поедет в Лондон на интервью с «Ньюз оф зе ворлд». Она сняла коттедж в Келстоне на полгода, с тем условием, что сможет выкупить его в будущем.

Коттедж был построен двести лет назад и был достаточно просторным, чтобы нанять экономку, если Хелен захочет. А если нет, она спокойно сможет справиться сама. Вокруг дома был красивый сад, из которого открывался волшебный вид на окрестности. Мебель, ковры и шторы, оставленные владельцами, уехавшими за границу, были выдержаны в одном стиле. Вдобавок ко всему там были все удобства, к которым Хелен привыкла в Америке.

Магнусу понравилась идея разыскать Мэл при помощи объявления. Будет гораздо лучше, если Хелен свяжется с Камелией сама, без него. Тогда Мэл не будет думать, что ее выследили.

Но сейчас он не мог заснуть, раздумывая над тем, почему ему нельзя задавать вопросы. Хелен боялась Эдварда, несмотря на то что он заботился о ней все эти годы. Магнусу казалось нездоровым то, что мужчина так привязан к женщине, с которой у него платонические отношения. Ради чего Эдвард все это делает? И что такого Хелен знает о прошлом Бонни? Наверное, это довольно шокирующие эпизоды, если Хелен так расстроена. Он надеялся, что ее рассказ не сделает Мэл еще более несчастной.

Но больше всего его беспокоили собственные чувства к Хелен. Он мог называть себя старым дураком и отрицать то, что может ей понравиться, но все же, когда они вдвоем осматривали коттедж, Магнус был абсолютно уверен, что их чувства были взаимными.

Они стояли в кухне, слушали объяснения агента о том, как пользоваться колонкой, и вдруг Хелен рассмеялась.

— Что такого смешного в колонках? — спросил Магнус, когда агент отошел в сторону.

— Совершенно ничего, — сказала она, — я просто подумала о том, какой это хороший предлог. Можно будет вызвать тебя сюда для того, чтобы ты зажег колонку.

— Тебе не нужен предлог, чтобы меня позвать, — проговорил он. — Тебе пора придумывать предлог для того, чтобы не подпускать меня к себе.

— Магнус, — произнесла она, кокетливо наклонив голову и улыбаясь, — похоже, судьба снова свела нас вместе. Может быть, это наш шанс испытать немного счастья?

Глава двадцать третья

— Мэл! Просыпайся!

По команде Конрада она открыла глаза, увидела, что он стоит у кровати, и снова зажмурилась.

— Сегодня же воскресенье, — сказала она сонным голосом. — Я не встаю так рано по воскресеньям, особенно если за окном сентябрь и слякоть.

— Ради такого ты встанешь, — проговорил Конрад и распахнул шторы. — Кстати, сегодня будет тепло и сухо.

Окончательно проснуться Камелии помог скорее его возбужденный голос, а не солнце. Она подняла голову с подушки, застонала, увидев, что было только восемь часов утра, и снова опустилась на нее, вопросительно глядя на Конрада. Он был в джинсах и рубашке. Он раскраснелся и задыхался, как будто только что бежал по ступенькам.

— Лучше, если это будут хорошие новости, — предупредила она, протирая глаза.

— Они не только хорошие, они потрясающие, — ответил он, протягивая газету. — Прочитай!

— Что-то опять про Ника? — Мэл сразу проснулась, села и стала застегивать пуговицы на пижаме. Пару месяцев назад она прочитала статью в журнале о фильме «Правонарушители», в котором Ник снимался вместе со звездой Даниелем Маккинли, молодым актером, фотографии которого пестрели во всех газетах. Она надеялась, что эта роль поможет Нику себя проявить.

— Нет, это не о Нике, — улыбнулся Конрад, — я думаю, это даже лучше.

Ресторан «Конрадз Саппер Румз» был открыт уже полгода. Он стал чем-то вроде Мекки для людей искусства из Челси, на что Конрад и рассчитывал. Его заведение было также популярно среди простых людей, которые переехали в Фулхем в 1972 году во время бума на недвижимость. Конрад считал этих меркантильных людей невероятно скучными. Казалось, они не могли разговаривать ни о чем, кроме инвестиций. Он смеялся над тем, во что они превратили свои дома, сделав из них выставочные залы Лауры Эшли, с натертыми воском полами и мебелью из сосны. Но какими бы мрачными ни были эти люди, они любили вкусные блюда и вино, платили хорошие чаевые и приходили в ресторан снова и снова.

Конраду нелегко было смириться с тем, что не все посетители ресторана будут неординарными людьми и что не каждый вечер здесь будут устраивать вечеринки, как он рассчитывал. Но он успокаивал себя тем, что, по крайней мере, он хорошо зарабатывает. Он мог позволить себе нанять уборщицу — студентку, которая приходила раз в неделю, и официантку. К тому же у него была Мэл, а она была на вес золота.

Не проходило и дня, чтобы Конрад не подумал о том, как ему повезло, что он нашел такую жемчужину. Мэл всегда сохраняла спокойствие и хладнокровие, как бы они ни были заняты, всегда все планировала и думала о завтрашнем дне. Это его поражало. Они работали вместе и не ссорились при этом. Они знали положительные и отрицательные стороны друг друга. Конрад был идеальным хозяином. Используя свой шарм, он следил за тем, чтобы даже самым трезвым посетителям этот вечер показался незабываемым, чтобы они выпили и съели гораздо больше, чем рассчитывали. Но у него не всегда получалось хорошо и быстро обслуживать людей, и он часто ошибался, когда выписывал счет. Мэл очень помогала ему в этом. Она заходила в зал и, пока он очаровывал и развлекал посетителей, убирала столы, накрывала заказанные столики и готовила счета, не прерывая его ни на минуту.

Но больше всего Конрад ценил дружбу Мэл. Несмотря на то что он был очень общительным и у всех вызывал симпатию, у него никогда раньше не было таких отношений ни с женщиной, ни с мужчиной. С Мэл он мог быть самим собой. Только она знала обо всех его странностях, неудачах с женщинами, все грустные эпизоды его жизни, а он, в свою очередь, знал все о ней. Они были очень похожи: у обоих было трудное детство и беспокойная юность, оба жаждали любви и внимания, и, хотя и Мэл, и Конрад были общительными и веселыми, иногда им требовалось одиночество.

Тянулись однообразные дни, проходили месяцы. Утром, пока Мэл готовила блюда на вечер, Конрад подготавливал бар и делал необходимые покупки. Днем он работал над книгой, а Мэл сажала цветы на заднем дворике, читала или загорала.

Воскресенье по обоюдному молчаливому согласию превратилось в особенный день. Если было тепло, они выезжали на машине Конрада за город или в Брайтон. Иногда они навещали друзей, которые появились у них благодаря ресторану. Если было пасмурно, они ходили в музей, картинную галерею или просто обедали в одном из пабов у реки, а вернувшись домой, смотрели телевизор.

Сегодня Конрад проснулся, когда еще не было семи, увидел солнечный свет, появившийся после сентябрьского дождя, который лил несколько дней, и решил, что сегодня им надо повеселиться. Возможно, это была последняя возможность в этом году провести день за городом.

Он встал, оделся и вышел за газетой. Он хотел вернуться, приготовить еду для пикника, разбудить Мэл и за чашкой горячего чая обсудить с ней, куда им лучше сегодня поехать.

Он искал глазами газету «Обзервер» и вдруг заметил фотографию Хелен Фостер на обложке «Ньюз оф зе ворлд». Кон поддался ностальгии и купил еще и эту газету.

Лицо Хелен Фостер напоминало ему о том, как он ходил в кино, будучи студентом и потом, когда стал школьным учителем. Мюзиклы были его слабостью. Друзья-студенты и преподаватели в Маршфилд смеялись над его страстью к такой бессмыслице, но Конраду нравились красивые костюмы, незатейливые сюжеты и танцы. Это была невинная страсть, он наслаждался ею гораздо больше, чем одинокими прогулками или чтением в комнате. Но больше всего ему нравилось лицо Хелен Фостер и ее прекрасное контральто. Иногда он думал о том, что именно из-за ее сладостных губ и темных глаз он не обращал внимания на других женщин. Ни одна женщина не могла с ней сравниться.

Конрад медленно шел домой, читая по пути статью. Он огорчился, когда узнал, как давно она последний раз снималась. Кон был ее фанатом, но не помнил, когда она ушла с экрана. Но сейчас Хелен снова будет сниматься в фильме «Сожженные мосты» в Британии, в Вест-Кантри.

Ему было приятно узнать, что Хелен рада вернуться в Англию после стольких лет отсутствия. Она скучала по жареной рыбе с картошкой, по стихийным рынкам и даже по английскому дождю. Говорила она так же красиво, как и выглядела.

Конрад почти дошел до дома, но вдруг остановился, когда прочитал: «С тех пор как я была здесь в последний раз, многое изменилось. Маленькие театры, в которых я когда-то играла, превратились в огромные залы, маленькие магазины стали супермаркетами. Сейчас редко увидишь очередь за билетами в кино, потому что люди смотрят фильмы по телевизору. Но печальнее всего то, что несколько лет назад умерла моя партнерша по танцам, а ее дочь Камелия осталась сиротой. Я надеюсь, что она прочитает эту статью и свяжется со мной. Я о многом хотела бы с ней поговорить».

— Почему ты думаешь, что мне понравится эта новость? — Мэл, ничего не понимая, просматривала газету.

— Не здесь, внизу. — Кон нетерпеливо указал на фото шикарной женщины рядом со статьей в правой колонке. — Ты знаешь, кто она?

Лицо показалось Камелии знакомым.

— Почему ты думаешь, что я ее знаю? Она очень красивая. Кто она? Кинозвезда или певица?

— О Мэл, это же Хелен Фостер! Она была так же популярна в пятидесятые, как Дорис Дэй, — проговорил он раздраженно. — Ты должна была видеть ее фильмы!

Имя было знакомым, но Мэл все еще ничего не понимала.

— Не думаю, чтобы я когда-то ее видела, в детстве я не ходила в кино. О чем тут пишут?

— Прочитай всю статью, — настаивал Конрад. — Самое главное на третьей странице. А я пойду приготовлю чай.

Когда Конрад вернулся с двумя чашками, Мэл только что закончила читать статью. Она сидела нахмурившись, как будто была не в состоянии осмыслить все, что только что прочитала. Она посмотрела на Кона, ее глаза молили о помощи.

— Не может быть, чтобы это была я! Разве такое возможно?

— Сколько Камелий ты встречала? — спросил Конрад, протягивая ей чашку.

Мэл пожала плечами.

— Ни одной, но должны же быть еще девушки с таким именем.

— У которых мать была в прошлом танцовщицей и потом умерла?

— Танцовщицы любят давать своим детям необычные имена, — ответила Мэл первое, что пришло ей в голову. Сделав глоток, она снова прочитала статью.

— «X», — прошептала она, и ее лицо побледнело. — В той папке было письмо от женщины, которая подписалась «X». Там еще была фотография мамы, Магнуса и ее. Может ли Хелен Фостер быть той женщиной?

— Где фото? — Конрад направился к шкафчику, готовый перевернуть все его содержимое.

— Оно не здесь, Кон. Я оставила его в Бате, — сказала Мэл.

Конрад разочарованно опустился на кровать.

— Это, должно быть, одна и та же женщина. Чем больше читаешь статью, тем больше замечаешь важность этих нескольких строчек. Такое впечатление, что Хелен специально давала интервью, чтобы тебя найти. Она говорит, что остановилась в Бате. Скорее всего, она в «Окландз»!

Мэл закрыла глаза. Она четко увидела старую фотографию, как будто держала ее в руках. Две красивые молодые девушки ослепительно улыбаются, на них шляпы с перьями и сценические костюмы, Магнус стоит между ними, обняв их обеих за плечи. Камелия не могла сказать, была ли эта красивая сорокалетняя актриса с темными волосами той второй девушкой.

Может, Магнус все это придумал? Может, он нашел письма в ее комнате и все выяснил?

Сердце Камелии замерло. Ей хотелось думать, что это послание адресовано ей, что Магнус, Ник и подруга ее матери пытаются ее найти. Но все же Мэл не верилось, что судьба может быть так добра к ней.

— Но тогда почему она не упоминает подробностей? Почему она не называет имя своей покойной подруги?

— Может, боится, что у ее двери окажутся самозванцы? — предположил Конрад. Его разочаровала реакция Мэл. Он ожидал, что она подпрыгнет на кровати и закричит от счастья. — Может быть, когда Хелен узнала о том, как умерла твоя мать, она испугалась того, что пресса захочет копнуть глубже. Кто знает? Звони в газету прямо сейчас! Скажи им, кто ты, и пусть они передадут твое сообщение Хелен.

— Не сейчас. — Мэл снова легла на кровать. — Сначала мне надо подумать.

— Подумать! — В ярости Конрад вскочил на ноги. — О чем тут думать? Ты измучила себя, пытаясь разузнать, кто твой отец, а сейчас, когда кто-то знает правду, ты отступаешь?! Иисус, Мария Богоматерь!

Мэл улыбнулась. Ее забавлял его ирландский темперамент.

— Что-то ты много командуешь, — сказала она, подражая его акценту. — Будь добр, иди вниз, а я пока соберусь с мыслями.

Конрад сердито взглянул на нее.

— А еще говорят, что это ирландцы толстокожие! — выпалил он, хлопая дверью. — Я даю тебе ровно час, и не больше, — крикнул он, спускаясь по ступенькам.

Мэл лежала на кровати и слушала, как Конрад в кухне стучит сковородками. Одна ее половинка хотела вскочить и подбежать к телефону, как сделал бы Кон, но другая требовала осторожности. Камелия счастливо и спокойно прожила последние полгода, работая с Конрадом. У нее снова появилась своя жизнь, спокойствие и любимое дело. Она опять научилась смеяться, подружилась с девчонками, которые работали на Фулхем-Бродвей, ходила в гости с Конрадом. Даже белая комната-келья стала для нее родной. Мэл перестала оглядываться на прошлое. Будет ли правильно сделать шаг, который может привести ее к еще большей боли и унижению?

Через час, когда Конрад осторожно постучал в дверь, Камелия уже встала и оделась. Его любопытство победило деликатность.

— Я принес тебе чашку чая, — сообщил он. — Если ты не хочешь меня видеть, я поставлю ее у двери.

— Что за глупости! — рассмеялась Камелия и открыла дверь. — Тебе будет приятно узнать, что я решила связаться с Хелен, но только не по телефону. Я не хочу, чтобы пресса была в курсе моих дел. Я лучше ей напишу.

Улыбка Конрада почти разделила его лицо на две половинки.

— Что ты сказала? — Он вошел в комнату и сел на кровать. Мэл взяла запечатанное письмо и помахала им перед его носом.

— Здесь только голые факты. Дата и место моего рождения. Подробности о смерти родителей. Я сообщила о том, что нашла письмо с подписью «X» в маминых вещах, и спросила, не она ли его написала. И наконец, я написала, что хочу встретиться с ней, оставила наш телефон и адрес. А сейчас я собираюсь отправить его в «Ньюз оф зе ворлд».

— Я не думаю, что Хелен получит его раньше следующей субботы, пока в газете рассортируют и отправят все письма. — Конрад выглядел немного подавленным. — Давай пойдем сегодня в Гайд-парк и доплывем на лодке до Серпентина. По крайней мере, это нас отвлечет.

Казалось, эта неделя никогда не закончится. К тому же внезапно испортилась погода, в саду теперь было темно, мокро и холодно. В четверг днем Мэл поехала на Кенингстон-Хай-стрит, чтобы купить себе новое платье — так, на всякий случай. В воздухе пахло осенью, именно в это время с Мэл происходило все самое непредсказуемое.

Наступила суббота, а новостей все еще не было. Мэл решила, что это было просто совпадение. В конце концов, если бы у Бонни была такая известная подруга, она бы кричала об этом на каждом шагу.

Вечером Конрад и Мэл чуть с ног не сбились. Компания из десяти человек была очень требовательной и шумной, и остальные столики тоже были заняты. Хотя у Мэл было полно дел в кухне, она то и дело бегала в ресторан, чтобы помочь Джону, новому официанту, и Конраду.

Около десяти вечера, когда они уже убирали со столов, Камелия увидела, как какой-то мужчина заглядывает в окно через кружевные шторки. Шел сильный дождь, мужчина весь промок. Он был похож на немца, у него было угловатое и костлявое лицо, светлые волосы и живые голубые глаза.

Она улыбнулась ему, и он вошел, вытирая с лица капли дождя.

— Слишком поздно для ужина? — спросил он, закрывая за собой дверь.

Акцент у него был английский, а не немецкий. Он выглядел старше Мэл. На первый взгляд ему можно было дать лет сорок. Он был очень высоким и держался чрезвычайно прямо.

Обычно Камелия не обслуживала клиентов в столь поздний час, но ей не хватило наглости выгнать его обратно на улицу в такую погоду.

Незнакомец был похож на фашистского офицера: белоснежные волосы, проницательные голубые глаза, широкие светлые брови. По его загару и атлетическому телосложению можно было подумать, что он работает на улице, но, в то же время, в дорогом светло-сером костюме и рубашке с накрахмаленным воротником он выглядел очень элегантно. Несмотря на правильные черты лица и белоснежные зубы, его нельзя было назвать красивым. Его губы были тонкими, а глаза холодными. Но все равно он был необычайно привлекательным.

Камелия осмотрела ресторан. Большинство клиентов все еще сидели над главным блюдом, разговаривали и смеялись так, как будто у них еще вся ночь была впереди. Этот мужчина успеет поесть и уйти, прежде чем другие перейдут к десерту.

— Нет, не поздно, если только вы подождете, пока я уберу этот стол, — ответила Мэл, приветливо улыбаясь. — Присядьте пока у бара.

Она налила ему стакан вина.

— Это за счет заведения, — сказала она, пощадив его кошелек. — К сожалению, вам не очень повезло, у нас остались только отбивные и куриная запеканка.

— Милое у вас место, — проговорил незнакомец, когда Мэл проходила мимо него с полным подносом. — Вы хозяйка?

— Нет, — улыбнулась она, останавливаясь и придерживая поднос у бедра. — Я всего лишь повар. Ресторан принадлежит Конраду Дили. Он сейчас в кухне, но выйдет к вам через минуту.

— Мэл! — крикнул Конрад из кухни. — У нас закончился шоколадный мусс.

— Он в холодильнике, — крикнула Камелия в ответ, а затем посмотрела на незнакомца и пожала плечами. — У него много талантов, но поиски — это не его конек. Я лучше пойду.

— Мэл — это сокращенное от Мелани? — спросил он.

— Нет, меня зовут Камелия. — Мэл уже давно перестала скрывать свое имя. Кон был прав: у людей слишком короткая память и никто с Окли-стрит сюда не приходил.

— Очень красивое имя, — произнес он, оглядывая ее с головы до ног. — Оно вам подходит.

Мэл пошла в кухню, нашла мусс для Конрада и вручила ему чистую скатерть, чтобы он застелил стол, который она только что убрала.

— Я сказала «нацисту» в баре, что у нас есть только отбивные и куриная запеканка, — прошептала она, — поэтому не уговаривай его ни на что другое. Уже слишком поздно.

Конрад улыбнулся, щелкнул каблуками, отдал честь и пошел в зал.

Через несколько минут он вернулся в кухню и взял два десерта.

— Думаю, ты ему понравилась, — прошептал он. — Он спросил, не моя ли ты жена. Но я все испортил — сказал, что ты всего лишь спишь со мной.

Мэл улыбнулась. Она знала, что он не мог такое сказать, потому что был джентльменом.

— Он что-нибудь заказал? — спросила она.

— Я еще до него не дошел. Четвертый столик скоро освободится, мне надо принести им счет. Но с ним все в порядке — не похоже, чтобы он спешил.

Из-за большого количества заказов на десерты Мэл больше не возвращалась в зал. Только через двадцать минут она выглянула из двери и удивилась, увидев, что блондин ушел.

— Думаю, ему надоело ждать, — сказала она Конраду, который даже вспотел, убирая четвертый столик. — В следующий раз я никому не буду наливать вино бесплатно.

— Я ему не понравился, — улыбнулся Конрад. — Кстати, о вине. Давай выпьем, нам надо взбодриться.

Прошла еще одна неделя, но от Хелен Фостер не было ни слова. Конрад был уверен в том, что скоро у двери остановится лимузин и из него выйдет она. Но когда ничего такого не произошло, он поник духом.

— Я убежден, что она получила твое письмо, — несколько раз повторил он. — Может быть, она не отзывчивая и заботливая женщина, как я думал, а эгоистичная и высокомерная?

Всю неделю шел дождь. Мэл пыталась отогнать от себя мысли о Магнусе и Нике. По вечерам она красила стены гостиной. Новый вид зеленых стен и белой двери немного поднял ей настроение, а Конрад еще больше развеселил ее, когда купил дорогие шторы в «Хелс» на Тоттенхам-Корт-роуд. Им обоим нравилась яркая, красивая комната, в которой можно было расслабиться, особенно сейчас, когда из-за холода они редко выходили на улицу.

В воскресенье днем зазвонил телефон. Мэл лежала на диване и читала. Конрад взял трубку внизу, в кухне.

По звуку его шагов, когда он с грохотом поднимался по ступенькам, Мэл поняла, что он был возбужден. Она посмотрела на его сияющее лицо и улыбнулась.

— Это была твоя мама? Она простила тебя и приглашает на выходные?

Конрад рассмеялся. Он походил на мальчика не только из-за своей худобы, узкого лица и торчащих волос. Детство светилось в нем даже тогда, когда он хотел казаться взрослым и мудрым. Недавно он купил себе новые очки с толстой оправой. По его словам, в них он выглядел более деловым. К тому же он стал регулярно стричься. Но в его карих глазах все еще искрилось безудержное веселье, а волосы все равно топорщились. Мэл думала, что он останется мальчиком даже в шестьдесят лет.

— Нет, это гораздо интереснее, — сказал он. — Это был парень по имени Майкл Данвуди, владелец ресторана в Брайтоне. Он решил сделать мне интересное предложение.

Мэл застонала. Люди часто что-нибудь предлагали Конраду. Он был очень общительным.

— Какое?

— Выкупить его ресторан. Его заведение находится в шикарном месте, но Майкл оказался в затруднительном финансовом положении. Он спрашивал, не куплю ли я его ресторан, а он будет моим управляющим. Он предложил сделать тот ресторан таким же, как и этот.

Предложение было оригинальным, но Мэл не нравилось, что Конрад так быстро подхватывает бредовые идеи.

— Если он не может навести порядок в собственном ресторане, то вряд ли сможет быть хорошим менеджером, — назидательно сказала Камелия, устраиваясь поудобнее и расстегивая верхнюю пуговицу на джинсах. Она не могла понять, зачем Конраду еще один ресторан, у него едва хватало времени на этот.

— Может быть. Но стоит посмотреть. — Конрад отодвинул ее ногу и сел рядом. — Там уже есть все необходимое оборудование, сделан ремонт, и Майкл продаст мне его дешевле реальной стоимости. Это будет удачное вложение капитала.

Скорее всего, это был надежный способ потерять этот капитал, но Камелия уже усвоила: если отговаривать Кона от какого-то дела, он только больше к нему пристрастится.

— Когда ты с ним встречаешься?

— Не откладывай на завтра то, что можешь сделать сегодня, — улыбнулся Кон. — В конце концов, из-за дождя не будет пробок на дорогах.

— Только пообещай мне, что не будешь принимать скоропалительных решений, — нежно произнесла Мэл. Она знала, что не сможет его отговорить, но попробовала хотя бы умерить его пыл. — Просто смотри и расспрашивай. В ресторане дела идут прекрасно, Кон, но это только потому, что ты все время здесь и лично за всем следишь. Если ты купишь еще один ресторан, у тебя не останется времени на книгу и другие дела.

Не отвечая, Конрад встал, подошел к окну и посмотрел на маленький зеленый сад.

Мэл читала его книгу. Она считала его прекрасным писателем. Его герои были веселыми и живыми, а сюжет стремительно развивался. Ей так хотелось, чтобы Кон полностью сконцентрировался на книге. Она боялась, что их меркантильные клиенты начали на него влиять, как бы он их ни высмеивал. Конрад был в первую очередь художником, а не бизнесменом.

— Прости, что завел тебя насчет Хелен Фостер, — вдруг сказал он. Потом повернулся и посмотрел на Мэл. В его больших глазах была тревога. — Возможно, я слишком размечтался. Я хотел, чтобы в твоей жизни произошло чудо. Ты это заслужила.

Мэл была тронута его заботой. Конрад мог быть неуправляемым, импульсивным и настойчивым, но, несмотря на это, он был нежным, чутким и заботливым.

— Чудо со мной уже случилось, когда я встретила тебя, — ответила Камелия. — Я очень счастлива здесь, Кон. О большем я и не мечтала.

— Но ты все еще думаешь о Нике, разве не так? — проговорил он, подойдя к дивану и проводя рукой по ее волосам почти отцовским жестом. — Иногда я думаю, что в тебе открыт только один клапан, но есть еще один, который ржавеет от бездействия.

— Да, я много думаю о Нике, — призналась она. — Иногда я думаю о том, как бы мне хотелось встретить мужчину, влюбиться, выйти замуж и завести детей. Но я не зациклена на этом. Я рада, что на душе у меня спокойно и у меня есть такой друг, как ты.

Мэл не задумывалась о своих переживаниях и никогда о них не говорила. Но когда она произнесла эти слова, то поняла, что живет словно в зале ожидания, позволяя жизни проходить мимо. В конце концов, Конрад получил то, чего хотел, и имел смелость строить новые планы. Наверное, Мэл надо взять с него пример.

— Ты слишком скромна, Мэл, — сказал он, погрозив ей пальцем, как школьный учитель. — Без тебя я никогда бы не поднял это место. Я прихожу в ужас от мысли, что когда-нибудь наступит день, когда ты захочешь уехать. Я не смогу без тебя. Но, как бы то ни было, я хочу видеть тебя счастливой и спокойной. Я хочу, чтобы заработал второй клапан, чтобы твои глаза засветились от чего-то более возвышенного, чем приготовление ужина и ремонт квартиры.

— У меня глаза светятся при виде твоего воротника. — Мэл встала, схватила воротник рубашки Кона и вывернула его. — Сними это и надень что-нибудь достойное. Иначе этот Данвуди подумает, что это у тебя финансовые трудности.

Конрад ушел двадцать минут назад. Он надел твидовый костюм, в котором напоминал ирландского фермера в воскресный день. Мэл не решилась сказать ему, что в джинсах он выглядит гораздо лучше. Когда Кон уходил, она услышала, как хлопнули ворота и заревел мотор его автомобиля, выезжавшего с заднего двора.

Вздохнув, Камелия снова взяла книгу. Она надеялась, что Конраду не понравится этот Данвуди, — вся эта затея казалась ей сомнительной.

Ее разбудил дверной звонок. Она посмотрела на часы и увидела, что было уже пять часов. Наверное, она заснула сразу после того, как Конрад ушел. Сунув ноги в домашние тапочки, Мэл спустилась вниз.

Она очень удивилась, увидев того блондина, который приходил к ним в ресторан в прошлую субботу. Ей было стыдно, что она встречает такого привлекательного человека в потертых джинсах и старой футболке.

— Вы помните меня? — спросил он. — Я зашел, чтобы извиниться за то, что ушел в субботу. Вы, наверное, подумали, что я грубиян. Но я вдруг вспомнил, что оставил свой кошелек в другом костюме. Хорошо еще, что я обнаружил это до того, как сделал заказ, иначе мне пришлось бы мыть за вас посуду.

Мэл была поражена, но в то же время ей было приятно, что он решил извиниться. Такие хорошие манеры были редкостью. Он был одет не так официально, как в прошлый раз. На нем был обычный замшевый пиджак, рубашка с расстегнутым воротом и бежевые брюки. Но все равно он выглядел так, будто только что вышел из ателье.

— Вы тогда пошли в другой ресторан или легли спать голодным?

— Я нашел одно из ночных мест, где продают гамбургеры. — Он небрежно облокотился о косяк двери и посмотрел на нее.

Мэл покраснела. Если бы он хотел извиниться, то ему достаточно было бы позвонить. Может быть, он хотел пригласить ее куда-нибудь? Она не знала, что ответить, — он был не в ее вкусе.

— В следующий раз вам лучше заранее заказать столик, — сказала она. — Очень мило с вашей стороны, что вы зашли. На самом деле я подумала, что вам просто надоело ждать. В тот вечер мы были очень заняты.

— Думаю, будет лучше, если я открою все карты, — улыбнулся он. — Меня послала Хелен Фостер! Я ее менеджер, меня зовут Эдвард Манинг.

От неожиданности Камелия раскрыла рот.

Она испытывала одновременно радость и стыд и не верила своим ушам. Дорогая одежда, красивый загар, едва заметный американский акцент — все это может быть у человека из мира кино. Но Мэл было неприятно, что он сделал предварительный визит инкогнито.

— Вам лучше войти, — голос Мэл дрожал. — Мне бы очень хотелось выглядеть поаккуратней!

— Хелен получила много писем? — спросила Мэл, угощая гостя чаем. — От Камелий?

— Тридцать четыре письма. И лишь четыре из них были от Камелий, — ответил Эдвард, хитро улыбаясь. — В основном написали подростки, любители кино. В их письмах речь шла о фильмах с участием Хелен, которые они видели. Они писали, что давно подозревали о том, что между ними и Хелен Фостер есть какая-то связь.

— Как вы догадались, что я именно та Камелия? — спросила Мэл.

— Все очень просто. Вы правильно указали дату рождения и фамилию.

— Тогда зачем вы проверяли меня на прошлой неделе?

Он пристально посмотрел на нее своими холодными глазами.

— Я должен быть абсолютно уверен. Хелен очень уязвима. Я не хотел связывать ее с кем попало.

Это было обидное объяснение, но Мэл утешило то, что оно было искренним. С Эдвардом оказалось нелегко разговаривать. Он был сдержанным, и у него напрочь отсутствовало чувство юмора. Камелии показалось, что он не одобряет всю эту затею. Но, с другой стороны, он был менеджером Хелен и его работой было защищать ее интересы. Мэл подумала о том, что надо очаровать его, тогда он станет менее строгим.

— Расскажите мне о Хелен, — попросила она. — Понимаете, я ничего о ней не знаю, моя мать никогда ничего мне не рассказывала. К сожалению, я даже не видела ни одного фильма с ее участием, но Конрад — ее страстный поклонник, и он мне кое-что рассказал. Я встречалась с Хелен, когда была маленькой?

Эдвард ответил не сразу, и Мэл подумала, что спросила что-то не то.

— Хелен Фостер нелегко описать, — наконец произнес он, осторожно подбирая слова. — Ее имидж великой комедийной актрисы современности совсем не соответствует ее характеру. Она очень замкнутый человек, Камелия, и невероятно красива, заботлива и добра.

Мэл подумала, что Эдвард, возможно, не только менеджер Хелен. Его слова напоминали цитату из пресс-релиза и в то же время в его глазах светилась страсть, говорившая о том, как он обожает Хелен.

— Несколько лет назад Бонни Нортон очень ее обидела, — продолжал он, пристально глядя на Мэл, как будто считал ее к этому причастной. — Они расстались, и, наверное, поэтому Бонни ничего о ней не говорила. Насколько я понял, во время их последней встречи вам было три или четыре года, вы были слишком маленькой, чтобы ее запомнить. Но Хелен очень добрая и милосердная женщина. Когда она вернулась в Англию и узнала, что ваши родители умерли, в первую очередь она горевала о вас.

— Как она узнала? Ей сказал Магнус? — Мэл почувствовала сильное возбуждение. — Она остановилась в «Окландз»?

— Магнус? «Окландз»? — У Эдварда был удивленный вид. — Боюсь, что ни одно из этих имен ни о чем мне не говорит.

— Магнус Осборн был другом моей матери. Я думала, что он тоже знаком с Хелен. — Мэл чувствовала себя глупо и была разочарована. Но если Эдвард ничего не знал о Бонни и Магнусе, она не будет его посвящать в подробности. — Я просто предположила. Видите ли, я работала у него в отеле в Бате и подумала, что Хелен остановилась в «Окландз».

— Она сняла дом возле Бата, — проговорил он резко, — потому что фильм будет сниматься поблизости. Насколько я знаю, Хелен ни с кем не знакома в этом городе. Я думаю, она узнала о ваших родителях от знакомых из Лондона. Но вы сами сможете ее об этом расспросить.

— Когда я могу с ней встретиться? — спросила Мэл. Она думала, что не вынесет еще нескольких недель ожидания.

— Я хотел отвезти вас к ней сейчас, — сказал Эдвард. — Если, конечно, вы согласны.

— Сейчас? — Мэл уставилась на него.

— По воскресеньям ваш ресторан не работает, не так ли? — произнес Эдвард. — Это всего два часа езды. Вы сможете у нее переночевать, а утром я посажу вас на поезд или отвезу обратно на машине.

Камелия не смогла придумать отговорку, чтобы не ехать сейчас. События развивались слишком быстро.

Почувствовав ее сомнения, Эдвард достал из внутреннего кармана пиджака конверт.

— Посмотрите на это, — сказал он ласково, вытаскивая фотографии. — Все эти годы Хелен хранила их.

Это были снимки маленькой Мэл. На одном она смотрела на торт с двумя свечками, на другом — голенькая стояла у детского бассейна. На последней фотографии Мэл, полная девочка с серьезным лицом, сидела на крыльце их дома на Мермайд-стрит и держала куклу.

— Это о чем-нибудь вам говорит? — спросил Эдвард.

Слезы обожгли глаза Мэл.

— Не заставляйте ее долго ждать встречи с вами, — внезапно заговорил он нежным, убедительным тоном. — Ей надо так много вам сказать, так многое наверстать. Поехали сейчас, вас ничего здесь не держит.

Мэл задумалась. Ей надо дочитать книгу, и Конрад захочет рассказать о том месте в Брайтоне, когда вернется. Но все это было не так важно и захватывающе, как возможность наконец узнать тайны своей матери.

— Ну нет, — сказала Мэл и поняла, что если бы Эдвард уехал без нее, она начала бы мучиться угрызениями совести через полчаса после его ухода. — Просто я ужасно выгляжу. Я хотела бы быть очень красивой при встрече с Хелен.

Эдвард улыбнулся, как будто наконец понял, что Камелия ему нравится.

— На мой взгляд, вы просто очаровательны, — заметил он. — Но у вас есть время, чтобы переодеться. Так вы будете чувствовать себя более комфортно.

Камелия побежала наверх, а Эдвард остался ждать внизу. Темно-синее платье в белую полоску казалось ей идеальным, когда она покупала его на прошлой неделе, но сейчас, когда Мэл его надела, она уже не была в этом уверена. Белый матросский воротник и длинная расклешенная юбка казались ей теперь старомодными и слишком летними. Но не было времени подыскивать что-то другое. Камелия нашла колготки и белый кардиган, расчесала волосы, заколола их сзади и надела темно-синие туфли на платформе.

Эдвард поднял голову и улыбнулся, когда она вернулась в гостиную с маленькой сумкой, с макияжем на лице и с пальто, переброшенным через руку.

— Хотелось бы, чтобы все женщины умели преображаться так быстро, — сказал он. — Вы выглядите очень хорошо. Думаю, Хелен будет поражена, увидев, что маленькая толстушка превратилась в такую элегантную леди.

— Если бы у меня было больше времени, я выглядела бы еще лучше, — рассмеялась Камелия. Она взяла старый конверт и ручку, чтобы написать Конраду записку.

«Менеджер Хелен, Эдвард Манинг, заехал за мной, и мы поехали в Бат, — написала она. — Я приеду завтра. Люблю, Мэл».

— Вы всегда так немногословны? — спросил Эдвард, насмешливо приподняв белесую бровь и мельком взглянув на записку.

— Не всегда, — улыбнулась она. — Но что бы я ни написала, для Кона этого будет недостаточно. К тому же у меня сейчас нет времени на то, чтобы писать доклад, не правда ли?

У Эдварда был темно-синий «Ягуар». Мэл села на мягкое кожаное сиденье и с облегчением вздохнула. Она никогда еще не каталась на такой шикарной машине. Камелия решила, что в ее жизни начинается новая глава.

— Как давно вы знаете Хелен? — спросила она, как только они выехали из города. Эдвард не проронил ни слова с тех пор, как они выехали из Фулхем. От него исходило какое-то напряжение.

— С 1945 года, — проговорил он. — Мы вместе выступали в шоу в Лондоне. Тогда я был актером, но сейчас я ее менеджер, каковым являюсь уже двадцать лет.

Он начал рассказывать о других шоу, в которых они участвовали вместе, сказал, что иногда аккомпанировал Хелен на пианино. С каждым словом становилось все яснее, как он ее обожал. Мэл тронуло то, что они переписывались, когда не выступали вместе, и что Эдвард работал тапером в том городе, где снималась Хелен, только ради того, чтобы быть рядом с ней.

— Вы знали мою мать? — спросила Мэл.

— Да, знал, — ответил Эдвард. — Она была одной из танцовщиц в том же шоу.

Мэл ждала, что он продолжит, но Эдвард молчал.

— Она не нравилась вам, да?

— Не нравилась, — признался он, поворачиваясь. — Простите, если вам это неприятно, Камелия, но мы с ней не ладили.

— Мне нравится, когда люди говорят искренне, — сказала Мэл, надеясь, что тогда он станет более разговорчивым и открытым. — Но многие мужчины ею восхищались.

Эдвард не ответил. Мэл посмотрела на него. Он так сильно ухватился за руль, что побелели суставы.

— Расскажите, почему Бонни вам не нравилась? — попросила она. Его поведение заставило ее занервничать.

— Она была… — Эдвард замолчал, как бы обдумывая, стоит ли озвучивать свои мысли. — Ядовитая, вот это слово подходит. Я рад, что вы оказались не такой, как она, ни внешне, ни по характеру.

— Чем она вас расстроила? — Мэл едва сдерживала возмущение: Бонни не заслуживала таких отзывов.

— Лично меня ничем, — ответил он, пожав плечами. — Но она разрушала жизни и чувства других людей. Вы ведь знали об этом, моя дорогая. Я уверен, что она не изменилась после того, как вышла замуж за вашего отца.

Мэл чувствовала, что враждебность Эдварда по отношению к ее матери, должно быть, объяснялась ревностью. Она не хотела больше расспрашивать его о дружбе двух женщин или рассказывать ему о найденных письмах. Они стали говорить на общие темы: о ресторане, о Лондоне, о фильмах, которые Камелия видела, но во время беседы она думала о том, кем Эдвард является для Хелен на самом деле.

Мэл была уверена, что они не любовники, но для платонической любви, которая длилась уже почти тридцать лет, все было как-то странно, особенно если учитывать то, что никто из них не обзавелся семьей. Мэл очень нравился Конрад, но она не хотела бы прожить с ним вечно, без любви, романтики и секса.

— Вы всегда так молчаливы? — спросила она, когда они проезжали Ридинг. Уже стемнело, и ей надоело смотреть, как «дворники» смахивают дождевые капли с лобового стекла. Камелия попыталась побольше разузнать о Хелен, задавая вопросы о старых фильмах и об их жизни в Голливуде. Она узнала, что дом Хелен был построен в испанском стиле, что у нее есть плавательный бассейн и красный «Кадиллак», выяснила, что Эдвард играл пианиста в «Мечтателях» — одном из первых фильмов с участием Хелен. Но Камелии не удалось выудить ничего личного. Эдвард был таким скрытным и молчаливым! Он подробно описывал платья Хелен, интерьер ее дома, но ничего не говорил о ее чувствах, увлечениях и друзьях. Но еще более странным было то, что он с неохотой рассказывал о себе.

— Думаю, что я отношусь к тем, кто слушает, — улыбнулся Эдвард, не отрывая глаз от дороги. — Простите, что составил вам плохую компанию. Но Хелен все компенсирует, как только вы ее увидите. Она тоже любит поболтать.

Он включил радио, а Мэл погрузилась в раздумья. Когда она впервые прочитала о Хелен, то много думала о том, что значит для нее эта встреча. Хелен наверняка знает, кто отец Мэл. Если это не Магнус, тогда ничто не сможет помешать ей навестить его в «Окландз». Камелия уже представляла себе, как Ник будет приветствовать ее с распростертыми объятиями, забыв о прошлом.

Приезд Эдварда в Фулхем был таким неожиданным, а поездка такой срочной, что только сейчас, когда они подъезжали к Вест-Кантри, Мэл вновь вернулась к этим размышлениям. Она живо представляла «Окландз»: вдоль дороги стоят золотистые и багряные деревья, долина покрыта осенним туманом. Магнус зажжет свет в гостиной, а в меню будут вкусные острые супы.

Она была абсолютно уверена, что Магнус не держал на нее зла за побег, но ей было интересно, взял ли он кого-нибудь на ее место и что он сделал с теми вещами, которые она оставила. Там осталась ее сберегательная книжка. Это было для нее не так уж важно, но сейчас она могла бы вернуть свои сбережения и купить автомобиль.

Но, думая о Нике, Камелия вздрагивала всем телом. Воспоминания о нем не стерлись, он все еще жил в ее сердце и мыслях. Закрывая глаза, Мэл представляла его скулы, широкий рот и голубые глаза так живо, что, казалось, она вот-вот до них дотронется. Она давно уже простила ему все его жестокие слова. Возможно, он тоже понял, что у нее не было другого выбора. Она была вынуждена так поступить. Мэл про себя взмолилась о том, чтобы Хелен была связана с Магнусом и Ником.

Она отвлеклась от своих мыслей, когда Эдвард повернул и притормозил на перекрестке.

— Где мы? — спросила она.

— Возле Чиппенхама, — бросил он.

Мэл знала, что дорога на Чиппенхам ведет в Бат. Она с нетерпением ждала, когда увидит знакомые места. Но дождь был очень сильный и дальше света фар ничего не было видно.

— Мы едем в Бат? — спросила Мэл. Они только что проехали название города, но ей не удалось его прочитать.

— Нет, мы сворачиваем перед ним, — ответил Эдвард, взглянув на нее. — Жаль, что сейчас так темно и сыро. Здесь очень красиво, но вы и так это знаете.

— Я знаю только Бат и «Окландз», — сказала Камелия. — Вам обязательно надо будет там побывать. Отель расположен на холме, внизу простирается долина, через которую течет речка. Я очень любила это место.

Эдвард не ответил. Он даже не спросил, почему она уехала, если ей там так нравилось. Но в этом не было ничего удивительного — он вообще ни о чем у нее не спрашивал.

— Я говорил вам, что новый дом Хелен тоже расположен у реки? — произнес он через несколько минут. — Я буду жить с ней, пока не найду экономку. Это довольно уединенное место, особенно в такую погоду, и дом нуждается в ремонте. Но вы сейчас сами все увидите, мы почти приехали.

Сказав это, Эдвард свернул с главной дороги и поехал по узкому проезду. Деревья склонялись с обеих сторон дороги. То здесь, то там стояли коттеджи, дорога петляла по фермерским полям то вверх, то вниз, закручиваясь и извиваясь, как змея. Навстречу им выехала машина, и Эдварду пришлось сдать назад, чтобы разъехаться. Они проехали еще пять минут. Дорога пошла круто вниз и превратилась в неровный, покрытый глыбами проезд.

Мэл занервничала. Не было видно огней. Завывал ветер, дождь барабанил по крыше, узкая дорога была совершенно темной, повсюду росли кусты.

— Осталось еще немного, — весело проговорил Эдвард и свернул на асфальтированную дорогу. — Вот мы и приехали наконец.

— Выглядит страшновато, — выпалила Мэл, а потом засмеялась из-за того, как по-детски это прозвучало. Был виден только один фонарь на каменном крыльце. Дом выглядел довольно мило, у него была острая крыша и решетчатые окна. Просто она немного не так его представляла.

— Подождите еще, когда увидите его при дневном свете, — произнес Эдвард. Столько энтузиазма в его голосе не было за весь вечер. — Это красивый старинный дом, и местность просто идиллическая. Сад немного заброшен, но у нас уже есть план, как все исправить.

Как только Камелия открыла дверь, ее лицо обдало ветром. Она взяла сумку и пальто с заднего сиденья и побежала к крыльцу, чтобы укрыться от дождя.

— А где машина Хелен? — спросила она Эдварда, когда он бежал к ней под дождем.

— Она ее еще не купила, — ответил он, вставляя ключ в замок. — Каждый день ее отвозят на съемки и вечером доставляют обратно. Она хочет купить «Мерседес».

Как только Эдвард открыл тяжелую, дубовую дверь дома, оттуда вырвался затхлый запах. Камелия снова занервничала.

— О Боже, неужели она задержалась? — воскликнул Эдвард, увидев темный холл. — Она же сказала, что вернется к семи.

Он включил свет. Холл был таким же странным, как и дом снаружи. Все выглядело каким-то заброшенным. На полу были плиты, и только один старый ковер прикрывал их. Лестница была сделана из дуба, перила резные, но ступеньки были голые, а перила так изношены, как будто их годами не полировали. В холле висели большие старинные часы, стрелки которых остановились на четверти четвертого. Даже маленькие картины с изображением лошадей казались зловещими.

Но больше всего Мэл беспокоил запах. Она узнала его — пахло заброшенностью. Это был запах постоянно закрытых окон, неубранной постели и стариков.

— Здесь очень холодно, — заметила она, набрасывая пальто на плечи.

— Мне очень жаль, что так вышло, — сказал Эдвард и включил электрообогреватель. — Не очень гостеприимно, правда? Но не беспокойтесь, она вот-вот должна вернуться.

Он прошел по коридору и открыл дверь. Мэл пошла за ним, сильнее кутаясь в пальто.

В комнате было темно. Когда Эдвард зашел и включил настольную лампу, Камелии захотелось повернуться и побежать к входной двери.

Она увидела журнал «Вог» и пустую чашку на низком столике. Внутренний голос подсказывал ей, что в этой комнате не было никого уже несколько дней. Комната была довольно уютной. По обе стороны от камина стояли удобные кресла. Здесь был старинный тщательно отполированный столик и традиционный красный узорный ковер на полу. В комнате было все: обгоревшие поленья, кочерга и ведерко для угля, китайский шкаф, полный сувениров, круглый стол. И на всем этом ни единой пылинки. Но Мэл чувствовала, что что-то тут не так.

— Мне здесь не нравится, — произнесла Мэл импульсивно. Высокие стеклянные двери выходили на задний двор, темнота которого ее пугала. — Я не хочу оставаться в этом доме.

Эдвард удивленно оглянулся.

— О, Камелия, простите, что я вас напугал. — Он подошел к ней и нежно опустил руку на ее плечо. — Это очень некрасиво со стороны Хелен, она должна была приехать, чтобы вас поприветствовать. Не волнуйтесь. Я разожгу огонь и приготовлю нам что-нибудь выпить. Она вот-вот зайдет сюда и начнет извиняться.

Дрова уже были готовы. Эдвард взял газовое огниво и поднес его к дереву. Почти сразу заиграло пламя. Мэл села в ближайшее кресло.

— Вот так-то лучше, — сказал он и задернул тяжелые шторы на стеклянных дверях. — Здесь скоро станет очень уютно. Если Хелен решит купить этот дом, надо будет сказать ей, чтобы она провела сюда центральное отопление. Я знаю, что мы, англичане, должны быть выносливыми, но после теплого климата особенно чувствуется холод и влажность.

Замечания Эдварда и его попытки сделать помещение более уютным должны были бы успокоить Мэл, но ей все еще было не по себе. Снаружи бушевали ветер и дождь. Где она? Как близко находится ближайший магазин или дом?

— Вот, она оставила записку, — воскликнул Эдвард, усаживаясь и поднимая со стола, стоявшего в алькове у камина, листок голубой бумаги.

— «Дорогой Эдвард, — прочитал он вслух. — Очень жаль, но думаю, что совещание продлится дольше, чем я ожидала. Выпейте чего-нибудь и о чем-нибудь поболтайте. Я постараюсь приехать как можно скорее. Что вы обо мне подумаете?! С любовью, X».

Он передал записку Мэл, мрачно улыбнувшись.

— Наверное, ее планы изменились после того, как я уехал. Такое часто случается. У режиссеров появляются новые идеи, продюсеры меняют место съемок. Это так надоедает!

Мэл немного успокоилась. Ник часто рассказывал, сколько времени он потерял в театрах и на съемочных площадках по таким же причинам. К тому же Камелии было приятно увидеть записку. Почерк и буква «X» в конце говорили о том, что это писала подруга ее матери.

— Мы ничего не можем сделать, — проговорила Мэл, протягивая руки к огню.

Эдвард посмотрел на нее, он выглядел каким-то заброшенным.

— Сколько раз я договаривался с Хелен о чем-то, а потом приходилось все отменять в последнюю минуту. Вы хотите чего-нибудь выпить? У нас есть джин-тоник, скотч, вино и, по-моему, ром.

— Я бы выпила чаю, — улыбнулась ему Камелия. Он был не виноват в том, что все пошло не так. Она ему, наверное, надоела так же, как и он ей, но все равно он старался быть вежливым.

— Простите, я вела себя сейчас как истеричка. Наверное, это нервы.

— Это вполне понятно, — произнес он и наклонился, чтобы раздуть огонь с другой стороны. — Если бы я знал, что Хелен опоздает, я отвез бы вас в паб. Вам лучше выпить что-нибудь покрепче. Дорога была долгой, вам необходимо расслабиться.

Мэл нравился джин-тоник, но она считала, что лучше подождать, пока приедет Хелен.

— Не сейчас, — ответила Мэл, — я действительно хотела бы чаю.

— Хорошо, — сказал Эдвард, отходя от огня. — Это займет несколько минут — кухня очень старая. Я могу сделать бутерброд, если хотите.

— Это было бы очень любезно с вашей стороны, — улыбнулась Мэл. — Нужна помощь?

— Нет, побудьте здесь, — сказал он. — В кухне холодно.

Когда Эдвард вышел, Мэл посмотрела на часы — было пять минут девятого. Она взяла со столика журнал и стала просматривать статьи, но сразу же потеряла к нему интерес, когда поняла, что это журнал за прошлый месяц и она уже его читала.

Становилось теплее. Мэл встала, чтобы снять пальто, и решила все получше рассмотреть. Владельцы этого дома, должно быть, были очень старыми. В шкафу стояла коллекция викторианских фарфоровых фигурок, на стенах висели мрачные картины, на которых маслом были нарисованы олени и замок Хайланд. На настольных лампах были потускневшие абажуры. Мэл подумала, что на месте Хелен она давно убрала бы это все подальше и повесила бы что-нибудь более веселое и современное. Цветы и растения в горшках сделали бы эту комнату намного уютнее.

В ту же секунду, как только эта мысль пришла ей в голову, Мэл поняла, почему эта комната ей так не понравилась. Все вещи в ней были очень старинными и выдержаны в одном стиле. Хелен привезла бы сюда с собой личные вещи, пару фотографий в рамках, напоминавших о приятных моментах.

Но самым странным было то, что в комнате не было цветов. Актриса, которая привыкла их получать, должна считать их необходимой частью интерьера. Раз она ожидала гостя, она должна была об этом подумать.

Неприятное чувство, которое охватило Камелию, как только она сюда вошла, теперь вернулось с удвоенной силой. Что это за женщина, которая послала незнакомого мужчину за девушкой и была уверена в том, что она проедет сотню миль и окажется в холодном заброшенном доме? И при этом Хелен даже не могла встретить ее?

Через несколько минут вернулся Эдвард с подносом в руках. Он принес бутерброды, фруктовый пирог, белый фарфоровый чайник и чашки, сливки, молоко и сахар.

— Вот это скорость, — произнесла Мэл.

— Хелен, наверное, догадалась, что вы проголодаетесь, она приготовила необходимые продукты для бутербродов, — сказал он, немного смутившись. — Надеюсь, вам нравится ветчина.

Они сели — Эдвард в кресло, а Мэл на диван. Поднос стоял между ними на столе.

— Молоко? Сахар? — спросил Эдвард, наливая чай.

— Только молоко, без сахара, — ответила Мэл и отклонилась назад.

Чай был слишком горячим, его практически невозможно было пить. Но вкус у него был особенный.

— Ой, горячо, — проговорила Мэл, ставя чашку на стол. Эдвард поднял кувшинчик с молоком.

— Наверное, я мало налил, — произнес он. — Я не пью молока, поэтому не знаю, сколько надо наливать.

В другое время Мэл не нашла бы ничего странного в этом замечании. Но в Фулхем она приготовила Эдварду чай с молоком, и он его выпил. Она задумалась и посмотрела на него. Он был напряжен, немного дрожал мускул на его щеке, а когда он наливал молоко, его руки тряслись.

Мэл снова сделала один глоток. Странный привкус стал еще сильнее. Может, он что-то подсыпал в молоко?

Она подумала, что воображение сыграло с ней злую шутку. Зачем он затащил ее сюда?

— Можно позвонить? — спросила она. — Кон будет волноваться. Я должна сообщить ему, где я.

Эдвард нахмурился.

— Телефон не работает, — ответил он, не глядя Камелии в глаза, затем поднялся, подошел к камину и стал раздувать огонь. — Телефонные линии очень старые, похоже, они вышли из строя вчера вечером. Утром придет мастер.

Сама по себе поломка телефона была не так уж и важна. Но добавив это ко всем странностям, Камелия снова испугалась. Зачем известная актриса, которая привыкла жить в роскоши, выбрала такой холодный дом? Как она об этом раньше не подумала? Женщина в таком положении, как Хелен, скорее всего организовала бы встречу на нейтральной территории, где-нибудь в отеле или ресторане.

Мэл настороженно посмотрела на Эдварда, и все странности сошлись в одно. Он был слишком спокойным и осторожным, если не считать Хелен, он не любил женщин. Его долгое молчание, скрытная, сдержанная манера разговора, холодные глаза — все было подозрительным и жутким.

— Эдвард, пожалуйста, не обижайтесь, но я хотела бы, чтобы вы отвезли меня в отель, — сказала Камелия, стараясь не выдавать охватившую ее панику. — Мне здесь совсем не нравится, особенно без телефона. Я уверена, что Хелен очень устанет, когда вернется. Мы лучше встретимся завтра, когда обе отдохнем.

— Это смешно, — заявил Эдвард. По его глазам было видно, что он раздражен. — Хелен очень расстроится, если вернется, а вас не будет. Выпейте чаю и расслабьтесь. На улице льет как из ведра. Не надо уходить в такое время ночи.

Камелия хотела настаивать, но шестое чувство подсказывало ей, что лучше сохранять спокойствие и все обдумать, пока она не оказалась в худшем положении.

— Я подожду еще полчаса, — предложила она в качестве компромисса. — Но если Хелен не вернется, я уйду.

— За это время она вернется.

Мэл почувствовала облегчение в его голосе. Видимо, он обрадовался, что Камелия не будет устраивать скандал. Но в то же время это могло означать, что полчаса ему вполне хватит. Мэл посмотрела на чашку с чаем и увидела беленькие кусочки, плавающие на поверхности. Она подумала, что это снотворное, и твердо решила не рисковать и не пить это.

— Я думаю, что именно из-за тишины у меня мурашки бегают по коже, — сказала она, слегка усмехнувшись. — Кон всегда рекомендует выпить чаю, чтобы успокоиться. — Мэл подняла чашку и притворилась, что пьет, затем поставила ее и откусила бутерброд. — Можно соли? — спросила она. — Я знаю, что соль вредна, но я не могу есть без нее.

Эдвард нахмурился, но встал и пошел в кухню. Камелия быстро огляделась. В углу, возле стеклянных балконных дверей, стояла высокая ваза. Как только он отошел подальше, она вскочила и вылила чай в вазу.

Когда Эдвард вернулся с солонкой, Камелия была уже на диване и делала вид, что допивает остатки чая. Он улыбнулся ей.

— Хотите еще? В чайнике еще много.

— Не сейчас, — ответила она, надеясь, что ее лицо было не очень красным. Она взяла бутерброд и посыпала его солью.

Эдвард начал рассказывать о Руперте — кинозвезде, с которой снималась Хелен. Но Мэл не слушала его. Она пыталась разобраться в ситуации. Зачем он хотел ее отравить? Так он сможет отнести ее туда, куда она сама никогда бы не пошла? Чтобы она замолчала? Для чего?

И вдруг она поняла: он хотел ее убить!

Ее первым желанием было побежать к двери, но она сдержалась. Он поймает ее еще до того, как она добежит до холла. К тому же он догадается, что она разгадала его план. Эдвард был намного больше и сильнее ее. Даже если ей удастся выбежать за дверь, он сможет ее догнать. Если она будет подыгрывать ему, давая понять, что его план сработал, тогда, возможно, она сможет его перехитрить.

— Вам тепло? — Вопрос Эдварда испугал ее, она не слышала ни слова из того, что он ей говорил.

Мэл быстро соображала.

— Сейчас уже очень жарко, — проговорила она, нарочно зевая, — меня клонит в сон.

Он улыбнулся. Мэл поняла, что именно это он и хотел от нее услышать. Она сбросила туфли, поджала под себя ноги и устроилась удобнее на диване.

— Расскажите мне, о чем этот фильм, — попросила она. — Это любовная история?

Она облокотилась о диван и посмотрела на Эдварда, а он, в свою очередь, стал рассказывать, как по сценарию Хелен влюбляется в мужчину, который вдвое моложе ее. Эдвард был очень красивым. Камелии стало интересно, какое у него прошлое и почему он не получал достойных ролей и сам не стал знаменитым. Может, потому, что он все время находился в тени Хелен?

Мэл подсчитала в уме, что сильное снотворное начнет действовать примерно через пятнадцать минут или раньше, если человек устал. Она посмотрела на Эдварда, притворяясь, что закрывает глаза, потом моргнула и снова их открыла.

Кроме треска дров в камине и бушующего ветра за окном, Мэл слышала еще один звук. Она долго прислушивалась, пока не поняла, что это. Она вспомнила слова Эдварда о том, что дом находится возле реки.

Внезапно все встало на свои места.

Не было никаких случайностей, все было хладнокровно спланировано. Хелен хотела ее разыскать не потому, что беспокоилась о дочери покойной партнерши по танцам. Она боялась, что Бонни о чем-то рассказала Мэл.

Эдвард дождется, пока она крепко уснет, а потом отнесет ее к реке и утопит. Он знал, что это сработает, потому что уже делал это раньше — с Бонни. Единственной разницей было то, что Бонни, наверное, была уже пьяна, когда он подсыпал ей снотворное.

Мэл вспомнила последние дни перед смертью матери. Поздние звонки, возбуждение Бонни, паспорта для двоих. Наверное, Эдвард был тем мужчиной, с которым она связывалась. Это с ним она собиралась встретиться в Лондоне.

Сейчас не было времени раздумывать над тем, насколько серьезны были секреты Бонни, если ее за них убили. Мэл поняла, что ей надо бежать, чтобы не закончить так же, как ее мать. Но что же ей делать?

Она снова закрыла глаза, то и дело вскидывая голову, в точности так, как делают люди, когда они отключаются. Эдвард остановился чуть ли не на полуслове. Она чувствовала, что он за ней наблюдает.

Его молчание было лишь доказательством тайных намерений. Любой другой человек продолжал бы говорить, предложил бы выпить чашку кофе или пойти в постель.

Где же Хелен? Может, она сидела где-нибудь в отеле у камина и ждала, когда послушный Эдвард наконец-то разорвет последнюю связь с прошлым? Или он действует по собственной инициативе, чтобы защитить свою богиню от сплетен?

Через несколько минут Мэл сделала вид, что заснула, положив голову на диван. Эдвард все это время молчал. Она чувствовала, как он наблюдает за ней, ожидая своего часа. Камелия воспользовалась этим временем, чтобы разработать план. Она не думала, что он будет топить ее, не переодевшись. Мэл притворилась спящей. Она ожидала, что он оставит ее одну в комнате и пойдет переодеваться. Тогда она сможет выбежать через входную дверь, а если он все еще будет внизу, тогда она откроет балконные двери и выбежит через них. Она надеялась, что сможет воспользоваться входными дверями — ей не хотелось упасть в реку в такую темень.

Минуты казались Камелии часами, когда она лежала на диване. Нелегко притворяться спящей, когда знаешь, что за тобой наблюдают. К тому же Камелия очень боялась, что Эдвард услышит бешеный стук ее сердца. Ветер усиливался, заставляя скрипеть деревья.

Мэл услышала, как Эдвард пошевелился. Это был всего лишь легкий шорох. Его рука коснулась ее щеки. Как ей удалось нежно вздохнуть, а не закричать, она не знала. Наверное, зная о том, что твоя жизнь в опасности, можно стать прекрасной актрисой.

Наконец он отошел. Скрипнула дверь, которую он открыл. Мэл ждала, чувствуя, что он смотрит на нее. Она не открывала глаз.

Мэл разочаровалась, когда услышала, как повернулся ключ в замке. Эдвард закрыл дверь. Мэл не двигалась, она знала, что Эдвард стоит за дверью и слушает.

Но вот он ушел — она услышала звук его шагов на ступеньках.

Она сразу же вскочила и побежала к балкону. Затаив дыхание, она распахнула шторы, бесшумно вытащила верхний болт, потом нижний и толкнула двери.

Они не поддавались. Балкон был закрыт, но ключа в двери не было.

Испугавшись, Мэл посмотрела на каминную полку, провела рукой поверху оконной рамы, даже тихонько открыла шкафчики в поисках ключа. Но его там не было.

Ее парализовал ужас. Она смотрела по сторонам и не могла собраться с мыслями. Потом она услышала, как Эдвард спускается по ступенькам.

Когда открылась дверь и он вошел, Мэл снова была на диване, спрятав под собой единственное оружие, которое ей удалось найти за такое короткое время — медный подсвечник. Он был небольшой, но тяжелый. Мэл надеялась, что этого будет достаточно.

По запаху резины и знакомому шороху Камелия догадалась, что Эдвард надел непромокаемый плащ. Звук его шагов тоже изменился. Она подумала, что он надел резиновые ботинки. Эдвард остановился. Мэл поняла, что он опять на нее смотрит. Потом она услышала, как он раздвинул шторы.

Как и в ту ночь, когда полиция проводила облаву на Дуги, Мэл почувствовала, как в душе у нее все переворачивается. Ей было плохо, казалось, каждый волосок на ее теле стоял дыбом. Но когда она услышала, как он пошел назад и повернул ключ в замке, она незаметно посмотрела.

На Эдварде был непромокаемый плащ и высокие рыбацкие сапоги. Когда он распахнул двери и внутрь ворвался холодный ветер с дождем, Мэл вскочила, сжав в руке подсвечник.

Инстинктивно опустив голову, Камелия замахнулась подсвечником и ударила Эдварда в грудь, как только он повернулся. Он отступил назад, в сад.

— Ты, подонок, — закричала она. — Ты меня не утопишь! — Подняв подсвечник, она опустила его на плечо Эдварда со всей силой. Он в шоке отклонился в сторону, а Мэл, словно ветер, вылетела босиком в сад.

Из-за ветра, дождя и шума реки Камелия не знала, преследует ли он ее. Было слишком темно, невозможно было ничего разобрать, но, похоже, вдоль сада тянулась каменная стена, а река была прямо перед ней, за деревьями. Но когда Мэл обежала клумбу, находившуюся посреди лужайки, перед ней неожиданно появился Эдвард.

— Ты никуда не убежишь, — выкрикнул он, схватил Камелию за руку и развернул ее.

Убегая, Мэл бросила подсвечник. Сейчас она могла защищаться только руками и ногтями. Свободной рукой она царапнула его по лицу, а коленом ударила в пах, когда он притянул ее ближе.

Он вскрикнул, когда понял, что она расцарапала ему лицо, и отпустил ее руку. Она попыталась бежать, но он догнал ее, прыгнул и повалил на землю, навалившись на нее всем телом.

Мэл задыхалась, но страх придал ей силы. Каким-то образом она извивалась под ним. Они покатились по земле, на этот раз она царапала его лицо двумя руками.

Эдвард ударил ее кулаком. Он попал в глаз. Мэл ударилась головой о клумбу, но когда он встал, готовый ударить ее снова, она подняла обе ноги и с силой толкнула его в грудь.

Удар был достаточно сильным. Эдвард упал на спину. Камелия успела подняться. Она побежала к реке, спасая свою жизнь. Ее не волновало, глубоко ли, холодна ли вода. Она знала, что это был ее последний шанс выжить.

Эдвард бежал за ней так близко, что она слышала его дыхание. Мэл пробралась через кусты и увидела небольшой причал, возле которого стояла маленькая моторная лодка. Река была черной, как подземелье, вода в ней текла бурным потоком. Но все сомнения Мэл исчезли, когда она услышала, как Эдвард пробирается через кусты. Камелия, не раздумывая, прыгнула в холодную воду.

Вода в реке была ледяной, она почти парализовала Мэл. Сильное течение пыталось затащить ее на дно, но она плыла, отчаянно сопротивляясь.

Мэл всегда хорошо плавала. Страх Бонни перед водой не передался ей, и к тому же в школе она была лучшей пловчихой. Но плавать в бассейне или летом на море — это совсем не то, что плыть в черной реке под дождем, когда поток так и тянет на дно.

Она надеялась, что ей встретится еще один сад, но не было видно ничего, кроме покрытого кустами берега, который становился все круче. Она ужаснулась еще больше, когда услышала позади звук моторной лодки. Она поняла, что через несколько минут Эдвард ее нагонит.

У Камелии был один выход — переплыть на противоположный берег реки и спрятаться, пока он будет проплывать мимо, а потом выбраться наверх и побежать. Река была не широкой, но течение было очень сильным. Увидев Эдварда, Камелия схватилась за ветку. Белые волны возле моторной лодки и его светлые волосы были хорошо видны в темноте.

Мэл заплыла под свисающие кусты, стараясь придерживать платье, которое расплывалось на поверхности, как парашют. Эдвард проплывал очень медленно, внимательно всматриваясь по обе стороны реки. Камелия задержала дыхание и нырнула под воду, молясь о том, чтобы он не заметил ее полосатое платье.

Под ногами были камни и водоросли, но Мэл оставалась под водой до тех пор, пока легкие не стали разрываться. Когда она вынырнула, жадно глотая воздух, Эдвард уже повернул за небольшой выступ. Было очевидно, что он вернется, когда поймет, что она не могла уплыть так далеко за такое короткое время. Мэл надеялась, что к тому времени она успеет выбраться из реки.

Так тяжело ей еще никогда не было. Сильный дождь превратил берег реки в сплошную грязь, и стоило ей упереться одной ногой, как вторая соскальзывала. Дотянувшись до куста, Мэл схватилась за него и чуть не упала обратно в воду, когда почувствовала колючки. Но, несмотря на боль, она не выпустила ветку из рук. Уцепившись еще за одну ветку, Камелия наконец-то смогла выбраться.

Колючие кусты царапали ей лицо и ноги и разрывали платье. Послышался звук приближающейся лодки. Задыхаясь, Мэл рванулась вперед и спряталась за деревом, когда Эдвард приблизился к тому месту, где она выбралась наверх.

Он выключил мотор. Мэл затаила дыхание. Он был прямо под ней. Может быть, он увидел ее следы, которые она оставила, карабкаясь наверх?

Сейчас ей стало еще страшнее, чем раньше. Мэл не обращала внимания на то, что она промокла, замерзла и что у нее босые ноги. Она знала, что Эдвард не отступит просто так, слишком много было поставлено на кон. Она не могла понять, где находится, куда бежать за помощью. На часах было десять минут одиннадцатого, но они, скорее всего, остановились, когда она прыгнула в реку.

Лодка опять завелась и поплыла в сторону дома. Мэл сняла промокший кардиган, выжала его, свернула и засунула под руку. Она побежала через кусты и деревья, но как только она выбралась оттуда, перед ней оказалось открытое поле, абсолютно лишенное каких-либо укрытий.

Остановившись, она осмотрелась. С другой стороны поле было огорожено. Должно быть, там есть дорога, но если она там, Эдвард об этом знает. Мэл понятия не имела, где ближайший мост через реку, но он должен быть близко, и, как только он сядет в машину, он быстро догонит ее по дороге.

Камелия решила идти вдоль кустов. Она ничего не видела перед собой, но так, по крайней мере, она все дальше отходила от дома Эдварда, а если он будет идти за ней пешком, то у нее хотя бы будет время в запасе. Только сейчас она почувствовала боль от ран. Челюсть и щека горели, на голове была шишка размером с грецкий орех. Мэл ощущала десятки ушибов и царапин на ногах, руках и лице.

Дождь лил как из ведра. От холода болело все тело. Мэл побежала, стараясь согреться, но сразу же споткнулась о глыбу, лежавшую в траве. Пришлось бежать медленнее и внимательно смотреть под ноги. Она добралась до ограды. Было слишком высоко и ничего не было видно. Она решила идти вдоль забора в надежде найти хоть маленькую дырочку, чтобы пролезть. Мэл опять споткнулась. На этот раз она почувствовала сильную боль и поняла, что поранила палец. Увидев небольшую дыру в ограде, Мэл попыталась пробраться через нее.

С другой стороны оказалась колючая проволока. Мэл зацепилась за нее, а когда попыталась выпутаться, услышала треск разрывающегося платья. Послышался какой-то шум. Камелия в страхе бросилась обратно под ограду. Но когда она присмотрелась, то поняла, что рядом с ней был не куст, как она подумала, а корова.

Мэл никогда не боялась коров днем, но пробираться по темному полю, где было целое стадо, — это совсем другое дело. Каждый раз, когда одна из коров шевелилась, Мэл подпрыгивала от страха, а наступая на коровий помет, вздрагивала от ужаса. А потом она услышала шум мотора.

По свету фар она поняла, что была права, когда предположила, что дорога была слева от поля. Машина ехала так медленно, что не оставалось никаких сомнений в том, что это Эдвард. Упав на живот, Камелия поползла обратно к ограде, через которую она только что пролезла. Машина остановилась. Камелия слышала, как открылась и закрылась дверь.

Трясясь от холода и страха, она лежала под оградой, представляя, как Эдвард всматривается в поле. Свет фонаря напугал ее еще больше. Он освещал поле, и лучи света доходили практически до того места, где она лежала. Не осмеливаясь поднять голову и посмотреть, она лежала и ждала. Сердце выпрыгивало из ее груди. Мэл ожидала, что в любую минуту он ее схватит.

Когда напряжение достигло предела, Камелия услышала, как снова хлопнула дверь машины. Она лежала неподвижно до тех пор, пока не завелся мотор и машина не тронулась с места.

Нога болела так сильно, что Камелия больше не могла идти. Она подошла к густым кустам и забралась под них. Обессиленная, она не могла больше сделать ни шагу.

Мэл осталась в безопасности этих кустов. Она промокла, замерзла, и все ее тело болело, но здравый смысл подсказывал ей, что разумнее остаться здесь и подождать, пока взойдет солнце. Она лежала, свернувшись калачиком под кустом, и видела, как снова и снова машина Эдварда проезжала в ста метрах от нее.

Она вспоминала прошлое, специально выбирая приятные моменты, и пыталась не думать о том, что Эдвард в любую минуту Может вытащить ее из кустов. Она вспоминала о том, как они с матерью ели масляные лепешки в чайной «Нораз». Как она подбадривала отца, игравшего в крикет, когда он выходил из павильона, чтобы сделать удар. Выходной, когда они ехали втроем на машине. Мэл сидела сзади и напевала песню «Звери вышли по парам», а Бонни придумывала смешные варианты. Они с Бонни сажали луковицы в саду. Мэл подавала игрушки для рождественской елки… Внезапно хорошие воспоминания победили грусть, они согрели ее. Мэл как будто снова оказалась в доме на Мермайд-стрит, у камина, где она пила какао, перед тем как пойти спать.

Только бы продержаться до утра. Хелен и Эдвард забрали у нее мать. Ей надо выжить не только для того, чтобы позаботиться о том, чтобы они были наказаны. Она должна раскрыть все секреты, из-за которых умерла Бонни.

Когда на небе появился первый луч солнца, Мэл оторвала от платья лоскут, перевязала ногу и выбралась из кустов.

Гнев заставлял ее идти через мокрое холодное поле. Она прислушивалась к звукам, боясь услышать машину Эдварда. Ее руки и ноги тряслись и дергались от боли. Она подумала о Магнусе и Нике. Как далеко она была от них? Ей так много надо им рассказать!

Конрад. Может быть, тот звонок из Брайтона был подставным? Может быть, Эдвард забрал записку, когда она отвернулась? Может быть, Кон лежал сейчас и думал о том, что она сбежала?

На следующей ограде было еще больше колючей проволоки и шипов, повсюду виднелись коровьи лепешки и камни, о которые можно споткнуться. Но небо светлело с каждой минутой.

Наконец тогда, когда Мэл уже была готова свалиться с ног, она увидела вдалеке дом. Это было жилище фермера, построенное из серого камня. Возле дома был сарай, из трубы поднимался слабый серый дымок. До него было еще далеко, и придется сражаться еще с двумя оградами.

Последние два поля казались бесконечными. Камелия шла по ним, уже не думая о том, что Эдвард может вернуться. Она скользила по грязи, разбивала ноги о камни, ветер безжалостно обдувал ее. Она громко плакала, болела каждая клеточка ее тела.

Когда ей осталось пройти последние тридцать метров, залаяла собака. Это была овчарка, при виде Мэл она замерла.

— Молодец, — сказала Камелия слабо, наклоняясь и похлопывая ее по голове. — Залай, пожалуйста, позови на помощь.

Собака, похоже, решила, что с ней играют. Она легла перед Мэл, завиляла хвостом и высунула язык, словно насмехаясь над ней.

— Я знаю, что выгляжу смешно, — прошептала Камелия. — Просто будь хорошим охранником и позови на помощь!

— Ким! — крикнул кто-то из дома. — Ким! Ко мне!

— Давай, приведи его сюда. — Мэл упала на колени, а собака посмотрела на хозяина. Только когда Камелия, шатаясь, поднялась на ноги, собака залаяла и запрыгала вокруг нее, приседая на задние лапы, как будто загоняя овцу.

— Почему ты так шумишь? — Голос мужчины раздался ближе.

— Помогите! — крикнула Мэл, но это скорее было похоже на писк. — Помогите!

Ни один человек не казался ей таким красивым, как большой мужчина, который шел ей навстречу. Он был огромным, широкоплечим, на нем была красная клетчатая рубашка и вельветовые брюки, заправленные в резиновые сапоги. Волосы на голове были взъерошены, как будто он только что встал с кровати.

— О Боже! — воскликнул он, пробегая последние несколько метров.

— Помогите мне, — вымолвила Камелия. — Меня хотят убить.

Глава двадцать четвертая

В понедельник, в семь утра, Конрад заглянул в комнату Камелии.

Вместо спящей Мэл он увидел, что кровать осталась нетронутой. Джинсы и футболка лежали там же, где и вчера. Она не пришла домой.

— Только не еще одна тайна! — воскликнул он. У него болела голова, а во рту было как в сточной канаве, после той бутылки виски, которую он выпил вчера вечером. У него не было сил приготовить завтрак, и он надеялся, что Мэл сходит вместо него за хлебом и овощами.

Вчера, в шесть часов вечера, он был на Брайтоне возле бистро «Фор Сизонз», но заведение открывалось только в семь. Несколько минут он стоял под дождем и барабанил в дверь. Ему открыла девушка с мрачным лицом и сказала, что она работает в кухне, а мистер Майкл Данвуди никогда не приходит раньше семи. К тому же он ничего не говорил ей насчет встречи с кем-то.

Поблизости работал только «Вимпи Бар». Просидев там час и выпив три чашки кофе, Конрад приуныл. Он вернулся в «Фор Сизонз» как раз в то время, когда коренастый пятидесятилетний мужчина вышел из нового «Мерседеса» и открывал дверь ключом.

Тогда ему сразу надо было догадаться, что дело пахнет жареным, особенно когда Данвуди совершенно не изменился в лице, увидев его. Вместо того чтобы удостовериться, что он говорит с тем самым человеком о том самом ресторане, Конрад принялся расспрашивать Майкла о том, почему он отказался от сделки. Через десять минут он уже оказался на улице, краснея от стыда. Данвуди был не слишком благоразумным человеком, после слов «финансовые затруднения» он, грубо выражаясь и поливая грязью Конрада, заявил, что его бистро — самое прибыльное и известное заведение на всем южном побережье и что он никому его не продаст.

Конрад попытался извиниться и объяснить, что произошло ужасное недоразумение, но Данвуди посмотрел на него как на сумасшедшего и выгнал.

Слушая шум дождя по дороге домой, Конрад прокручивал в голове этот случай. Он не мог понять, зачем кому-то так с ним поступать, если только не ради того, чтобы выманить его из дома на несколько часов.

Кон еще больше разволновался, когда позвонил домой, а ему никто не ответил. Он представлял, что его ресторан уже ограбили, Мэл лежит связанная в шкафу, а грабитель поливает ковер керосином.

Вернувшись в Фулхем, он с облегчением вздохнул, когда увидел, что ни дом, ни ресторан не пострадали. Если бы Мэл была дома, он, наверное, посмеялся бы над картинами, которые всплыли в его воображении по дороге из Брайтона. Но она ушла и даже не оставила записку, а Конрад взял бутылку виски и стал думать над тем, кому понадобилось так над ним подшутить.

Он не помнил, как пошел спать. Когда он проснулся, то обнаружил, что был полностью одет, включая обувь. Голова раскалывалась, как будто кто-то ударил по ней молотом.

Но теперь, когда Конрад обнаружил, что Мэл пропала, ему снова стало не по себе. Раньше она никогда не уходила по ночам. А по воскресеньям она никуда не отлучалась без него. Почему она не оставила записку, не позвонила?

Кон спустился в кухню, сделал крепкий кофе и принял аспирин от головной боли. Ему хотелось снова забраться в постель, но надо было ехать за продуктами, и уборщица должна была прийти с минуты на минуту. А она всегда так шумела, что могла бы разбудить мертвого.

Когда он брился, зазвонил телефон. Он вытер лицо полотенцем и спустился по лестнице. Конрад чувствовал, что этот день будет не таким, как обычно.

— «Конрадз Саппер Румз», — проговорил он, надеясь, что это Мэл.

— Я говорю с Конрадом Дили? — На другом конце провода звучал незнакомый низкий голос с деревенским акцентом.

— Да. Чем могу вам помочь?

— Меня зовут Врайан Паркер. Меня попросили позвонить вам и кое-что передать.

Конрад разозлился. Он был уверен, что это еще один обман.

— Правда? Куда вы хотите, чтобы я побежал на этот раз? — произнес он с сарказмом.

— Простите, — ответил мужчина. — Камелия Нортон дала мне ваш номер. Она сказала, что вы будете волноваться, но этого вам все равно не избежать. Я нашел ее в ужасном состоянии.

У Конрада внутри все перевернулось.

— Простите, — сказал он быстро. — Вы застали меня врасплох. Как это в ужасном состоянии? Где она?

— По пути в больницу «Роял Юнайтед Хоспитал», — ответил мужчина. — Я фермер, мистер Дили. Я нашел ее час назад на одном из своих полей. Похоже, ее привезли в один из домов неподалеку отсюда, а потом напали.

— Напалм? — Конрад затрясся. — Но зачем? Почему? — Он нащупал стул, упал на него и стал слушать. Фермер рассказал, как вышел утром, чтобы подоить коров, и нашел Мэл на своем поле. Она была в ужасном состоянии.

— Сейчас она в безопасности, — проговорил мужчина мягко, наверное, осознав, какой шок испытал Конрад. — Я не думаю, что у нее серьезные ранения, но она очень измучена и обессилена. Она убегала от мужчины, упала в реку, а потом шла босиком по полям. Я, конечно же, вызвал полицию.

— Кто это был? — Конрад был вне себя от ярости, догадавшись, почему его обманули.

— Боюсь, я ничем не смогу вам помочь, — сказал мужчина. — Камелия в тяжелом состоянии, как вы и догадываетесь. Все, что она успела сказать, был ваш номер.

— Я еду туда прямо сейчас, — произнес Конрад. — Вы говорите, Бат Дженерал?

— Вы сообщите потом, как она себя чувствует? — спросил мужчина. — Мы с женой очень переживаем за нее.

— Конечно, и большое спасибо за помощь. Простите, что был груб с вами в начале разговора. Я позже объясню почему. Не могли бы вы назвать мне ваш адрес и номер телефона?

Мэл оказалась в холодном густом тумане. Она бросалась в одну сторону, потом в другую, пыталась убежать, но ноги ее не слушались. Страшные искаженные лица преследовали ее в темноте, а длинные руки все норовили схватить.

Она понимала, что одно из этих лиц — это лицо Эдварда, его голубые глаза выделялись во мраке. Мэл чувствовала, что другие лица ей тоже знакомы, но она не могла их узнать, как не могла угадать голоса, которые ее звали. Она ощутила, как что-то, похожее на щупальца осьминога, схватило ее за руку, и пока она с ним боролась, мимо нее пролетело привидение с черными дырами вместо глаз. Оно разразилось злорадным хохотом.

— Не надо было вмешиваться! — крикнуло оно со страшным визгом.

Каким-то образом Камелия догадалась, что это была ее мать. Мэл пыталась убежать от нее, закрывала глаза и уши, но щупальца крепко держали ее, медленно сдавливая горло.

— Нет! — крикнула она, простирая руки. — Я ничего не знаю и не имею к этому никакого отношения!

— К чему ты не имеешь отношения? — прозвучал в тумане хриплый человеческий голос. Щупальца и привидение исчезли. — Тебе приснился страшный сон?

Мэл открыла глаза, увидела медсестру и вспомнила, что она была в больнице.

— Они все были там, они хотели меня схватить, — прошептала она сдавленным голосом.

Медсестра была ненамного старше Камелии, лицо у нее было свежим и румяным. Она положила руку на лоб Мэл и улыбнулась.

— Никто тебя не достанет, — сказала она. — В больнице ты в безопасности. Меня зовут Грейс Повел, я медсестра. Хочешь чаю? А потом, если ты не против, я разрешу твоему другу войти. Он терпеливо ждет, пока ты проснешься.

— Какой друг? — обеспокоенно спросила Мэл.

— Мистер Дили, — ответила медсестра. — Ты не хочешь его видеть?

Мэл облегченно вздохнула.

— Конрад здесь? Когда он приехал? Который час?

Медсестра засмеялась.

— Так много вопросов. Сейчас почти восемь. Мистер Дили здесь с обеда. А сейчас давай поднимемся и посмотрим, как ты себя чувствуешь, а затем я приготовлю тебе чай.

Руки Мэл дрожали так, что она не могла удержать чашку. Медсестра достала ей чашку с носиком и держала ее вместо Мэл.

— Вот так-то лучше, — произнесла она одобрительно. — Как ты себя чувствуешь теперь?

Мэл попыталась собраться с мыслями. Она была одна в комнате. Возле кровати горела лампочка. Свет также падал из коридора через стеклянные двери. Она услышала какие-то голоса и догадалась, что ее комната находилась рядом с общей палатой и сейчас было время посещений.

— Я окоченела, — наконец проговорила она. — Болит каждый сантиметр моего тела. — Она посмотрела на руки, которые были покрыты глубокими царапинами. Нога была забинтована и пульсировала. Мэл осторожно поднесла левую руку к щеке.

— Все не так плохо, как тебе кажется, — нежно сказала медсестра. — У тебя черный синяк под глазом и шишка на голове. Правая нога — это единственное серьезное ранение. Тебе наложили несколько швов. Ты помнишь, как тебя сюда привезли?

— Смутно, — ответила Мэл. Она хорошо помнила большую кухню фермера. Там было тепло, женщина с короткими темными волосами сидела возле газовой плиты. Она укутала Мэл одеялами и напоила горячим сладким чаем. На подоконнике стояли горшочки с геранью, повсюду был запах жареного бекона. Толстый кот пытался забраться к ней на колени. Она чувствовала себя как после кошмарного сна. Мэл хорошо помнила пережитый ужас, но не могла вспомнить события. Она только плакала и просила их позвонить Конраду.

Полиция и «скорая помощь» приехали одновременно. Мэл пыталась все вспомнить. Она смогла назвать имя нападавшего и сообщила, что его дом находится у реки, но не смогла указать, в какой стороне. Позже, в больнице, когда к ней пришел другой полицейский, чтобы расспросить ее, она подумала, что ей стало лучше. Но она была так измучена, что постоянно теряла сознание.

— Насколько я знаю, ты ужасно провела время с тем мужчиной. — Медсестра села на край кровати. — Но тебе не надо больше об этом волноваться. Полиция его ищет, а ты уже в безопасности. Можно войти мистеру Дили? Он целый день ходит по коридору — ждет, когда ты проснешься, а старшая медсестра настаивает, чтобы посетители уходили не позже половины девятого.

— Да, конечно, пусть зайдет, — слабым голосом проговорила Мэл. Она знала, что скоро вернется полиция, чтобы ее допросить, а перед этим Камелии надо было посоветоваться с кем-то, кому она доверяет.

— О Кон! — Мэл протянула руки, когда он вошел. — Ты даже не представляешь, как я рада тебя видеть!

По его внешнему виду Камелия поняла, что в аду побывала не только она. У него был ужасный вид: щетина, глаза красные, пиджак, одетый на футболку. Но он обнял ее с присущей ему теплотой и сдавленным голосом бормотал ласковые слова.

— Ты выглядишь ужасно, — сказала она, откинувшись на подушки.

— Ты тоже бываешь и получше, — ответил он, и его губы задрожали. — Прости, но фермер позвонил тогда, когда я только собирался побриться. Я не успел закончить бритье и как следует одеться. Я сразу выбежал. Обо мне здесь такое подумали!

— Насколько плохо я выгляжу? — спросила Камелия. Ее челюсть сильно болела, нога пульсировала, волосы плохо пахли и на ощупь были такими, как будто их вытащили со дна болота.

Конраду хотелось подобрать шутливый ответ, но он был слишком шокирован ее ранами, чтобы смеяться. Левый глаз был почти закрыт, на щеке была темно-красная масса, все лицо было сильно исцарапано.

Он нежно взял ее за руку.

— Ты жива, и это главное, — произнес он мягко. — Я надеюсь, что когда они поймают того человека, его тоже изуродуют.

— Этот был тот мужчина, который приходил в ресторан и ушел, не дождавшись. Тот, которого я назвала «нацистом».

— Это он? — Конрад удивился. Когда Камелия спала, он объяснил полиции основные моменты, но те никак не могли понять, почему она уехала из Лондона с незнакомцем и какое отношение ко всему этому имела ее мать. Они были еще больше озадачены, когда услышали имя Хелен Фостер, которое Мэл часто повторяла.

Кон слушал, как все происходило на самом деле.

— Это по крайней мере объясняет, зачем меня тогда обманули, — вздохнул он. — Этот человек хорошо подготовился.

— Это он убил мою мать, Кон, — сказала Камелия.

— Полиция озадачена этим, Мэл, — проговорил он взволнованно. — Надеюсь, ты не против, я рассказал им кое-что из твоего прошлого. Они поехали допросить Хелен и Магнуса.

— Ты не сказал полиции, что я считала Магнуса своим отцом? — выдохнула она.

— Нет, не сказал, — успокоил ее Кон. — Это не имеет к нападению никакого отношения. Я просто сказал, что ты у него работала и что он был старым другом твоей матери. Похоже, Хелен сначала остановилась в «Окландз», хотя недавно сняла неподалеку коттедж. По всей видимости, Магнус всегда был с ней рядом.

У Мэл замерло сердце.

— Тогда он тоже в этом замешан?

Конрад был озадачен, его карие глаза мигали под очками.

— Почему ты так говоришь?

Мэл заплакала. Обдумав все за последние двадцать четыре часа, она решила, что Эдвард сам убил Бонни, хотя, возможно, в этом была замешана и Хелен. Но тогда у Магнуса были свои причины заставить Бонни замолчать, что бы он ни говорил. Может быть, он тоже принимал участие в этом заговоре?

— Не знаю, почему я не поняла этого раньше. Они все в этом замешаны, — всхлипнула она. — Я ужасно запуталась и не смогу никому доверять, никогда. Теперь я понимаю, почему у Магнуса тогда случился удар. Он подумал, что все всплывет наружу. Когда он нашел письма, то, наверное, решил, что я знаю гораздо больше, чем ему рассказала. Он связался с Хелен, и они придумали статью, чтобы разыскать меня и избавиться раз и навсегда.

Конрад знал Магнуса только по рассказам Мэл. Он всегда с подозрением относился к ее утверждениям о том, что этот человек — сама добродетель. В конце концов, у него была любовница, хотя он и уверял, что любит жену. Конрад ничего не знал о сэре Маелзе, а о Хелен только читал в журналах. Но он не мог представить, что трое таких известных людей могут сговориться, чтобы убить Бонни или Мэл.

Он высказал свое мнение вслух.

— Я согласен, что все это как-то странно, — добавил он. — Но я не думаю, что Хелен и Магнус несут ответственность за то, что Эдвард на тебя напал.

— Магнус, может, и нет, а она точно замешана, — настаивала Мэл.

Конрад понял, что Камелия была расстроена. Сейчас он мог только утешить ее и сказать что-то, чтобы она успокоилась и почувствовала себя в безопасности.

— Тебе надо выспаться, — проговорил он. — Я полечу в Лондон и вернусь завтра. На дверях я оставлю записку о том, что мы закрыты на несколько дней. Я привезу тебе необходимые вещи и ночную рубашку, тогда поговорим снова.

Мэл продолжала всхлипывать.

— Спи, Мэл, — сказал он, потом наклонился и поцеловал ее на прощание. — Здесь ты в безопасности. Я обещаю, что утром все будет по-другому.

На следующее утро в комнату к Мэл вошла Грейс Повел с подносом, на котором был завтрак. Вчера вечером, когда Конрад ушел, Мэл постоянно плакала. Грейс сидела рядом с ней и успокаивала. Сегодня медсестра была рада увидеть улучшения. Мэл без ее помощи выпила чашку чая и спросила, может ли она встать, чтобы сходить в туалет.

— Мне скоро нечего будет делать, — улыбнулась Грейс. — Но прежде чем я уйду, ты должна все это съесть. Здесь каша, яйца, свежий хлеб и масло. Ешь, не капризничай.

— Я голодна на самом деле, — сказала Мэл, и сама этому удивилась. — Кстати, мне гораздо лучше.

— Тогда тебе будет приятно узнать, что за последние полчаса о твоем здоровье три раза справлялись. — Грейс поставила поднос на столик на колесиках, а потом помогла Мэл подняться. — Ее величество Хелен Фостер, кто-то по имени Осборн с низким сексуальным голосом и, наконец, Ник.

— Ник? — Мэл чуть не выпрыгнула из постели.

— Я знала, что на это имя будет бурная реакция, — засмеялась Грейс. — Голос у него то что надо. Он передавал тебе огромный привет и сказал, что сегодня же выезжает из Лондона. Он многое хочет тебе рассказать.

После долгого глубокого сна Мэл смотрела на все не так предвзято, как раньше.

— А что сказал сексуальный голос Осборна? — спросила она. — Кстати, это отец Ника, — добавила она с улыбкой.

— По голосу было слышно, что он заботится о тебе и волнуется, — произнесла Грейс, улыбнувшись. — Он расспрашивал меня о твоих ранах и просил тебе сказать: «Передайте ей, что я приеду и заберу ее домой».

Глаза Камелии снова стали влажными, к горлу подступил комок.

— Только не начинай снова плакать, — строго предупредила Грейс. — Мне было жаль тебя вчера. Я думала, у тебя никого нет, кроме Дили. Но сейчас я вижу, что у тебя много парней, и больше не буду растрачивать свою жалость.

Мэл хотелось смеяться, но лицо так сильно болело, что у нее получилось только усмехнуться.

— Ты не хочешь узнать, что сказала Хелен Фостер — звезда экрана и сцены?

— Нет, — пожала плечами Мэл. Сегодня утром она поняла, что была не права насчет Магнуса, но для Хелен ее сердце все еще было закрыто.

— Я все равно тебе скажу. Она сказала: «Передайте Камелии, что я подавлена тем, что с ней произошло. Я буду молиться и думать о ней». Она также спросила, не может ли она заплатить за отдельную палату.

Мэл не ответила и приступила к завтраку.

— Я сказала ей, что ты и так в отдельной палате. — Грейс села на край кровати. — Как бы мне хотелось, чтобы ты все мне рассказала. Я знаю, что на самом деле все сложнее, чем ты говоришь.

Мэл оторвалась от каши. Было видно, что медсестра сгорает от любопытства.

— Да, Грейс, но есть такие моменты, которые я сама до сих пор не поняла, поэтому я не могу говорить об этом никому другому. Но пока я не хочу никого видеть, кроме Конрада. Даже Ника. И не хочу, чтобы кто-то загладил свою вину, оплатив палату.

От удивления Грейс широко открыла глаза. Она уже видела утренние газеты. Повсюду было лицо Эдварда Манинга. Всех, кто его увидит, просили связаться с полицией. Имя Мэл не упоминалось, но было указано, что Эдвард — менеджер Хелен Фостер. Одна из медсестер сказала, что Хелен остановилась в «Окландз», и Грейс знала, что Осборн — владелец отеля.

Но почему Мэл говорит, что не хочет никого видеть, кроме щупленького маленького парня, похожего на библиотекаря? Грейс ничего не могла понять.

— Звонили из полиции, спрашивали, как ты себя чувствуешь. Но с ними разговаривала старшая сестра, — продолжала она. — Они скоро приедут, чтобы повидаться с тобой. Хочешь, чтобы я попросила персонал отшивать и полицию тоже?

Мэл взглянула на нее и улыбнулась.

— Полицию нельзя отшить, — сказала она. — Я говорила это о других посетителях. Я не хочу их видеть, как бы они ни возмущались.

— Скажи почему? — взмолилась Грейс.

— Потому что, моя маленькая любопытная медсестра, я запуталась и мне нужно время, чтобы все обдумать.

Грейс подождала, пока Мэл доела, и забрала поднос.

— Я вечером зайду к тебе, — произнесла она, выходя из комнаты. — Не становись на больную ногу.

В начале девятого пришли полицейские в гражданской одежде. Виллиамс, некрасивой женщине-полицейскому, было примерно тридцать пять лет. У нее была плохая кожа и рыжие волосы. Ее напарник назвал себя Прайсом, не указав должности. На вид ему было лет пятьдесят. У него отсутствовало чувство юмора, он выглядел довольно жалко в бежевом пальто, глаза его были светло-голубыми, а волосы заметно поредели. Мэл поняла, что женщину-полицейского взяли в качестве свидетеля, так как во время допроса она не сказала ни слова.

Мэл была собранной и спокойной, пока Прайс не начал выяснять подробности. Через несколько минут она снова была напугана и расстроена. Он вернул Мэл в тот день, когда она впервые увидела Эдварда Манинга, и потом заставил ее вспомнить каждый шаг до того момента, как приехала полиция.

Прайс останавливал ее почти на каждом слове. Во что был одет Манинг, какая у него машина? Что он говорил о поездке в Вест-Кантри? Как он вел себя по отношению к ней, и почему она почувствовала опасность, когда узнала, что они приехали к дому у реки?

Когда Мэл рассказала о своих подозрениях о том, что Эдвард подсыпал ей в чай снотворное, Прайс удивленно уставился на нее. Он останавливал ее и все время спрашивал, почему она не запаниковала, когда поняла, что была в такой опасности. Он приподнял одну бровь, когда Мэл сообщила ему о том, что решила притвориться спящей. Она поняла: Прайс решил, что у нее разыгралось воображение.

— Я просто знала, что он собирался меня убить, — повторила она упрямо. — Я была напугана и поэтому решила его обмануть. Если бы он узнал, что я догадалась о его планах, он сразу бы вырубил меня. Как бы то ни было, он собирался от меня отделаться. Зачем тогда ему надо было возвращаться в комнату в плаще и сапогах?

Когда Прайс не ответил, Мэл разозлилась.

— Вы считаете, что я все выдумала? Разве я похожа на сумасшедшую, которая будет гулять босиком по полям в такую ночь? Почему вы не проверили дом?

Прайс улыбнулся, как будто она была маленьким ребенком.

— Мы нашли дом. Вчера вечером мы его проверили. Пятнадцать лет назад там жила бабушка Манинга. Но мы не нашли ничего, что говорило бы о том, что в доме был кто-то еще, кроме него. Ни туфель, ни сумки, ни пальто. Снотворное мы тоже там не обнаружили. Конечно, он мог вернуться после того, как вы сбежали, и убрать все следы, но это непохоже на правду, особенно после вашего заявления о том, что он напоминает сумасшедшего, и учитывая то, что потом он поехал за вами на машине.

— Он собирался убить меня, как убил когда-то мою мать, — настаивала Камелия. — Наверное, Хелен Фостер убедила вас в том, что я сумасшедшая, что я взбесилась и прыгнула в воду, чтобы сделать свою историю правдоподобной. Конечно, почему бы ей этого не сделать, если она сама в этом замешана!

Прайс опустил голову. Впервые за все время допроса он был обескуражен.

— Почему вы так думаете? Мы допросили вчера мисс Фостер. Мистер Дили рассказал нам о ваших отношениях с ней. Она искренне за вас переживает. Она сказала, что Манинг забрал вместо нее письма из «Ньюз оф зе ворлд», и это подтвердил мистер Осборн. Кстати, они вместе их прочитали. Насколько я понял, они оба были расстроены, что от вас письма не было. Я был удивлен только тем, что она обратилась за помощью к мистеру Осборну. Вы работали у него и ушли очень быстро. Почему, мисс Нортон?

— Спросите у них, — отрезала она. — У них есть ответы на все вопросы.

Конрад приехал в больницу около двенадцати часов. Он привез сумку для Мэл, положив туда ее туалетные принадлежности, ночную рубашку, халат и тапочки, а также цветы и коробку шоколадных конфет. Он выспался и выглядел бодрым. Он даже надел свой лучший костюм. Когда Кон вошел в комнату, улыбка исчезла с его лица. Камелия лежала, свернувшись калачиком, и плакала в подушку.

— Что случилось? — спросил он, бросая сумку на пол и подбегая к кровати. Он звонил в больницу в восемь утра перед тем, как выехать из Лондона, и ему сказали, что Камелия чувствует себя намного лучше и повеселела.

Мэл всхлипывала, рассказывая ему о беседе с полицейским. Кону казалось, что перед ним не двадцатичетырехлетняя потрясенная женщина, а отчаявшаяся девочка. У него было такое ощущение, что Камелия снова вернулась в тот день, когда нашли тело ее матери. Тогда она скрыла факты из-за стыда и гнева, но сейчас болезненные воспоминания, страх, чувство вины и назойливость полицейского вернули ее в прошлое.

— О милая, — нежно обнял ее Кон. Он не мог вынести того, что она была в таком горе. — Я пойду в полицейский участок и все им выскажу.

— Ты не понимаешь, — всхлипнула она. — Те письма испортили мне жизнь, это из-за них я опять в беде. Если ты или я скажем хоть что-то полиции, это лишь ухудшит мое положение. Они запросят мое досье, пройдутся по всем ужасным делам, в которых я была замешана, а у Хелен Фостер они, возможно, узнают день моего рождения. Уж лучше бы Эдвард убил меня, тогда я была бы свободна. Я больше так не могу.

Конрад уехал из больницы с тяжелым сердцем. Медсестра сказала, что Мэл нужен покой, пока она не выздоровеет окончательно. Она говорила это так, как будто Кон был виноват в том, что Камелия расстроена. Медсестра также отметила, что официальные часы визита с половины третьего до четырех днем и с семи до восьми тридцати вечером. Мэл просила его не идти в полицию, поэтому ему надо было убить время до половины третьего. Так как он никогда раньше не был в Бате, он поехал туда, чтобы посмотреть город.

Опять выглянуло солнце. Конрад припарковал машину возле Виктория-парк и решил пройтись пешком. Все его мысли занимала Мэл, но он все равно был околдован тем, что видел вокруг. Парк был просто изумителен. Высокие деревья оделись в золотистые и оранжевые листья, клумбы пестрели цветами, пышные лужайки простирались к террасам, на которых стояли дома эпохи Регенства.

Конрад был околдован еще больше, когда прошел по городу вдоль широкой главной улицы, мимо элегантных больших магазинов, а потом свернул в маленькие узкие переулки. Казалось, цветы росли повсюду: они висели в корзинах, стояли на подоконниках и в горшках возле ресторанов и кафе. Он купил себе пару булок и, спросив у продавца дорогу, пошел в сторону знаменитого Пултни-Бридж, чтобы там их съесть.

Конрад всегда думал, что ни один город не сможет превзойти Дублин по красоте и особой атмосфере, но когда он стоял и смотрел на бурный поток реки, переливающийся через плотину, он понял, что Бат почти так же прекрасен. Дома здесь были выстроены из прозрачного золотистого камня, деревья тянулись к воде, вдоль каналов стояли красивые лодки. Когда Конрад побродил по городу, он понял, что Бат похож на большой амфитеатр. Грациозные дома возвышались на зеленых холмах. Как и говорила Мэл, туристы были повсюду. На шеях у них висели фотоаппараты, в руках они сжимали путеводители и восхищенно вздыхали, глядя по сторонам. Бат скорее всего был похож на живой музей времен Римской империи. Жители очень любили свой город. Старушки ходили, опираясь на палочки, молодые мамы гуляли с малышами, дородные работяги выстраивали леса. Все они были счастливы здесь. В красивом парке у реки было немного туристов. Там в основном сидели рабочие, которые пришли сюда отдохнуть в обеденный перерыв. Теперь Конрад понимал, почему Мэл влюбилась в этот город.

Он вздрогнул, когда посмотрел на реку. Если бы не находчивость и смелость Мэл, ее могли бы выловить из этой реки. Может быть, она никогда полностью не оправится после этого случая.

Был только один способ вылечить подругу — разгадать все секреты и узнать о ней всю правду. Пришло время заступиться за нее тому, кто не был замешан в этой истории.

Конрад отвернулся от плотины и решительно направился к телефону.

В девять часов вечера Конрад выехал на дорогу, ведущую в «Окландз». Весь день он провел с Мэл, а затем вернулся в мотель, находившийся в деревне Вестон, чтобы привести себя в порядок и переодеть рубашку. В половине восьмого он опять был в больнице у Мэл, которая была так же подавлена, как и раньше. Она читала газеты, и новость о том, что Эдварда еще не поймали, расстроила ее еще больше. Конраду не удавалось ее развеселить. Он так нервничал, что едет в «Окландз» без ее ведома, что не мог сказать ничего, кроме нескольких утешительных слов.

Входная дверь открылась прежде, чем он успел припарковать свой «Мини» возле конюшни между большим серым «Даймлером» и черным «Бентли».

Он догадался, что на крыльце стоял Магнус, хотя по его росту, широким плечам и осанке нельзя было сказать, что это семидесятилетний старик, перенесший удар. Когда Конрад вышел из машины, мужчина пошел ему навстречу, и тогда стало заметно, что Магнус хромает на одну ногу.

— Вы, должно быть, Конрад? Добро пожаловать в «Окландз». Я Магнус Осборн. Входите.

Мэл очень часто рассказывала об этом доме. Конраду показалось, что он уже был здесь. Но несмотря на это, холл поразил его своим величием. Здесь не было ни одного дырявого сиденья или потертого ковра, как в деревенских отелях Ирландии. Кон посмотрел на канделябр, на обои и белую краску и почувствовал себя неловко. Он вдруг осознал, как жалко он выглядит в своем дешевом костюме на фоне этой роскоши.

Через приоткрытую дверь ему удалось заглянуть в элегантную, освещенную свечами столовую, из которой доносились голоса и звон бокалов. В баре тоже было много людей, в основном это были бизнесмены в строгих костюмах. Негромко звучала классическая музыка.

— Я подумал, что нам лучше поговорить в моей личной гостиной, — сказал Магнус, провожая Конрада вверх по лестнице. — В отеле много народу, в любую минуту могут войти гости. Сэру Маелзу удалось приехать сюда, несмотря на то, что у него мало времени. Он прибыл час назад.

Когда Магнус ввел Кона в свою гостиную и все люди, сидевшие там, встали, чтобы его поприветствовать, Конрад занервничал.

Он думал, что подготовился, но сейчас испытывал смущение перед такой изысканной публикой. Теперь он думал о том, как ему вообще в голову пришло, что он сможет с ними справиться.

Хелен была в голубом платье, темные волосы струились по плечам. В жизни она была еще более потрясающей, чем на экране. Она оказалась выше и величественнее, чем он ожидал. Увидев Ника Осборна, Кон понял, что описания Мэл было недостаточно, чтобы подготовить его к такой совершенной красоте. Стоило Конраду мельком взглянуть на его рост, выгоревшие на солнце волосы и атлетическое телосложение, как он снова вернулся в школьные годы. Тогда он с завистью рассматривал мальчишек, у которых все это было.

Сэр Маелз Гамильтон был старым и толстым, но выглядел очень благородно. На нем был черный костюм, а под ним — шелковый жилет с золотой цепочкой. У него был двойной подбородок, яркие черные глаза, скрытые под складками кожи, лысая голова, которая блестела при свете настольной лампы. Хотя сэру Маелзу пришлось опереться на трость с серебряным набалдашником, чтобы подняться, он подошел к Конраду быстрым шагом.

Магнус представил всех по очереди, и Конрад пожал всем руки. Хелен и сэр Маелз вернулись на свои места, Ник направился к столику, чтобы налить что-нибудь выпить, а Магнус заговорил:

— Конрад попросил нас всех сегодня здесь собраться, потому что он хочет нам что-то сказать. Я уверен, что вы все сгораете от нетерпения, как и я, но сначала нам всем будет интересно узнать, как чувствует себя Мэл. — Он обернулся к Конраду. — Мы, конечно, звонили в больницу, но, к сожалению, они были очень немногословны.

Конрад знал, что ему лучше говорить стоя, но у него подкашивались ноги, поэтому он опустился в одно из кресел.

— Физически Камелия выздоравливает, — сказал он, наклоняясь вперед и положив руки на колени. — Она порезала ногу, ей наложили несколько швов, все другие раны поверхностные. Но Мэл в тяжелом психическом состоянии. Вот почему я и решил поговорить с вами.

Магнус сел на свободный стул, Ник раздал бокалы, сел рядом с Хелен на диван и посмотрел на Конрада, ожидая, когда он продолжит.

— Мне немного не по себе. — Конрад так разнервничался, что даже покраснел, а его сердце выпрыгивало из груди. — Я не так давно знаю Мэл, и вы можете подумать, что я вмешиваюсь не в свое дело.

— Полицейские сказали, что, когда Мэл нашли фермеры, она первым делом попросила позвонить вам, — проговорил Ник. — Насколько я понимаю, это дает вам право прийти ей на помощь и защитить ее.

Конрад был благодарен Нику за поддержку. Этот парень, наверное, спрашивал себя, был ли Кон для Мэл только работодателем и другом.

— Я сказал Магнусу по телефону, что Мэл обо всем мне рассказала, — произнес Кон и посмотрел на старика, ожидая подтверждения. Магнус одобрительно улыбнулся. — А Магнус, в свою очередь, рассказал мне, что они с Ником целый год пытались найти Мэл. Мне очень хотелось сообщить об этом Мэл сегодня, но я не стал этого делать, потому что ей надо будет сказать сразу обо всем. Такие новости только растревожат ее, а не вылечат.

Он остановился и взглянул на каждого по очереди, так, как он смотрел на своих учеников.

Хелен нервно теребила юбку. Сэру Маелзу было неловко, но это, скорее всего, объяснялось его возрастом и усталостью. Ник наклонился вперед. Он внимательно слушал и с нетерпением ждал развязки. Только Магнус был абсолютно спокоен.

— Я не собираюсь ходить вокруг да около, — продолжал Конрад, стараясь сохранять спокойствие. — Мэл уверена, что это Эдвард убил ее мать, потому что Бонни что-то знала и грозилась об этом рассказать. Эдвард думал, что Бонни передала все Камелии, поэтому он и пытался ее убить. Так как в газете было написано, что Хелен хочет ее найти, Мэл уверена в том, что мисс Фостер замешана во всем этом.

— Большей чепухи я не слышал за всю свою жизнь, — закричал сэр Маелз, прежде чем Конрад успел перевести дыхание. — Эта девушка просто дура, если считает, что Хелен к этому причастна.

— Мэл не дура! — возмущенно возразил Конрад. — Она сейчас очень расстроена, и было бы странно, если бы было по-другому. Она чуть не погибла. Насколько я понимаю, причиной являются те письма, которые Мэл нашла после смерти Бонни. И каждый из вас втянут в это дело из-за них. Кто-то в этой комнате знает секрет, из-за которого Эдвард убил Бонни. Пока вы не расскажете обо всем Мэл, она не сможет доверять никому из вас.

— Она может доверять мне, — выпалил Ник. — Я делал все, чтобы разгадать эту тайну. Как она ко мне относится?

— Страдает, — спокойно ответил Конрад. Если бы он встретил Ника при других обстоятельствах, он засомневался бы, что этот парень способен любить кого-то, кроме самого себя. Но Кон чувствовал, что Ник любит Мэл. Магнус рассказал ему обо всем, что сделал его сын. Голубые глаза Ника были полны искренности, и он так внимательно вслушивался в каждое слово Конрада, как будто так он мог стать ближе к Мэл. — Как только Камелия узнала, что вы сын Магнуса, она потеряла покой. Я думаю, она захочет увидеть вас только тогда, когда вы предоставите ей истинные доказательства того, что она не ваша сестра. Если вы так за нее переживаете, то вы должны вытянуть из людей, сидящих в этой комнате, все, что им известно.

Несколько минут никто не мог произнести ни слова. Ник вопросительно оглядывался по сторонам. Магнус смотрел на Хелен, как бы уговаривая ее заговорить. Сэр Маелз внимательно разглядывал свое колено, при этом его подбородок скрылся в складках кожи.

— У меня есть доказательства, — раздался хриплый голос Хелен.

Все посмотрели на нее. Ник оживленно к ней повернулся, Магнус наклонился в кресле, а сэр Маелз широко открыл глаза и с ужасом взглянул на нее.

Конрад внимательно смотрел на Хелен, ожидая театральных трюков. Но взгляд ее был спокоен, в глазах блестели странные огоньки. Ее полная нижняя губа дрожала от волнения.

— Как бы мне хотелось рассказать вам обо всем этом и покончить с этой тайной, — сказала она, понизив голос. Ее глаза наполнились слезами. — Но то, что я хочу сказать, предназначено только для ушей Камелии. Конрад, вам надо ее убедить, что я дала интервью только ради того, чтобы найти ее и рассказать ей свою историю. Она не должна бояться никого из сидящих в этой комнате.

Конрад оживился. Он хотел пригрозить, что все расскажет полиции. Но теперь такая необходимость отпала.

— Я передам ей, если вы скажете, почему Манинг хотел убить Мэл.

Хелен раздумывала всего секунду.

— Он знал, что, как только я с ней встречусь, его место в моем сердце будет занято.

Конрад удивился такому ответу, но это было похоже на правду. Магнус привстал на стуле, как бы желая к ней подойти. Ник был поражен, как и Конрад. Сэр Маелз немного заволновался.

До этого момента он почти не принимал участия в разговоре. Он сидел в кресле, сложив руки на большом животе, вид у него был непроницаемый, как у судьи. Но сейчас Маелз выказал участие. У него на лбу выступил пот. Он нервно облизывал губы и пристально смотрел на Хелен.

Конрад вздохнул и торопливо спросил, пока смелость окончательно не покинула его:

— А вы, сэр? Вы не скажете мне, какую роль сыграли во всем этом?

— Роль глупца, — ответил сэр Маелз. — Старого глупца, которому надо было несколько лет назад смело признать свои ошибки и послушать чужих советов, а не отмахиваться от них.

Конрад собирался спросить, что он имел в виду, как вдруг увидел то, что когда-то заметил Ник.

Глаза старика были не видны из-за складок кожи, но когда он говорил, они открылись шире, и Конрад увидел в них правду. У сэра Маелза были такие же миндалевидные глаза, как у Мэл. Сходство было несомненным.

— После заявления Хелен я тоже хочу внести ясность в это дело, — продолжал Маелз. Его спокойный голос гремел на всю комнату. Он посмотрел на актрису, как будто ожидая согласия. — Но, как и Хелен, я должен сказать об этом только Камелии. Но я могу вас заверить, Конрад, что никто из присутствующих здесь не связан со смертью Бонни, и никто из нас не знает, почему Эдвард скрыл от Хелен письмо Камелии. К своему стыду я должен признать, что считал Манинга иррациональным и душевно нестабильным человеком, но не буду обсуждать эти инстинктивные чувства. Я твердо могу сказать: я не догадывался, что этот человек способен такое придумать.

Наступила тишина, в воздухе повисло напряжение. Конрад понял, что сегодня у него ничего не получится.

— Я очень благодарен вам за вашу искренность, — произнес он, — завтра я передам Мэл все, что вы сказали, а потом сообщу вам о ее решении.

— Спросите ее, позволит ли она мне забрать ее сюда до полного выздоровления? — озабоченно попросил Магнус.

Конрад вспомнил, что Мэл как-то сравнила этого мужчину со львом. Теперь он понял почему. Не только из-за широкого носа, гривы волос и величественной осанки. В Магнусе чувствовалась гордость и сила.

— Вам лучше самому у нее об этом спросить, — произнес Конрад. — Есть опасность того, что Манинг может прийти сюда. Его ведь не поймали.

Полиция еще не напала на след Эдварда. Хелен думала, что он в Манчестере. Полицейские попросили помощи у общественности в поисках темно-синего «Ягуара», но ни одно сообщение не подтвердилось. Хелен даже не знала, что он все еще владел старым домом своей бабушки. Она думала, что он продал его несколько лет назад.

— Сомневаюсь, что он придет сюда. Но я могу сделать из «Окландз» форт Нокс, если появится такая необходимость, — заявил Магнус таким тоном, что стало понятно: он убил бы Манинга голыми руками, если бы тот переступил порог его дома.

— Подождем, что скажет Мэл. — Конрад поднялся. — Но я бы допросил, чтобы никто из вас не приближался к ней до тех пор, пока она не будет к этому готова.

Ник недовольно ухмыльнулся.

— Даже я?

— Особенно вы. — У Конрада было странное чувство, когда он это произнес. Раньше ему не приходилось отказывать таким людям, как Ник. — Она все еще уязвима. Пусть сначала послушает, что ей скажут Хелен и сэр Маелз. Дайте ей немного свободы.

— Конрад прав. — Хелен повернулась к Нику и положила руку ему на плечо, нежно его сжимая. — Если бы я была на ее месте, меньше всего мне хотелось бы видеть молодого человека, к которому я неравнодушна.

— Наверное, ты права, — пожал плечами Ник. — Все равно мне завтра надо возвращаться в Лондон. Думаю, я перегнул палку, полагая, что смогу пойти в больницу и забрать ее куда-нибудь.

— Самую малость, — улыбнулся Конрад. С одной стороны, он восхищался человеком, который так открыто заявлял о своих чувствах. Но в то же время он помнил о том, как Ник поступил с Мэл, выгнав ее из «Окландз». Нику надо будет хорошенько подумать, прежде чем забирать Мэл куда бы то ни было.

Магнус встал.

— Ну, сынок, — подошел он к Конраду, — я вижу, что сэр Маелз уже выбился из сил. Я уверен, что у вас тоже был тяжелый день. Мы сделали все, что вы хотели?

Конрад чувствовал себя таким маленьким и незаметным рядом с этим мужчиной, но он на самом деле закончил разговор.

— Почти все, — ответил он Магнусу, а затем посмотрел на остальных. — Мне надо вам сказать еще кое-что важное. Последние полгода мы работали с Мэл вместе и стали очень близки. Жизнь была к ней жестока. Любой из нас давно бы уже сломался, но Мэл, несмотря ни на что, осталась добрым, хорошим человеком, не затаив в душе ни капли злобы. Сейчас она находится на грани нервного срыва. Я хочу, чтобы вы запомнили это, потому что тот, кто переполнит чашу ее страданий, будет отвечать передо мной.

Сэр Маелз фыркнул. Это могло означать и согласие, и раздражение по поводу того, что такая мелочь, как Кон, смеет угрожать. Ник был поражен. Но испуганное лицо Хелен смутило Конрада. Судя по ее глазам, его страхи и сомнения не были беспочвенными.

Глава двадцать пятая

Когда машина повернула к «Окландз», Мэл выпрямилась на заднем сиденье, жадно осматривая все вокруг. Тронутый ее нескрываемым восторгом, Магнус замедлил ход, чтобы она смогла все рассмотреть.

— Вон там барсучья нора, — сказал он, указывая в сторону леса, находившегося справа от дороги. — Летом я видел там маму с детишками.

Мэл радостно улыбнулась. Все было в точности так, как и три года назад, когда она увидела все это впервые: золотые, оранжевые и темно-красные листья, запах влажной земли и успокаивающий шелест верхушек деревьев. Даже Магнус был таким же. У него появились новые морщины, и после удара он хромал, но, несмотря на это, он был таким же крепким, как и раньше. Даже от его пиджака пахло древесиной и свежестью, как в тот день, когда он предложил ей работу.

— Иногда я сомневалась, что когда-нибудь увижу тебя снова, — проговорила Мэл, глубоко вздохнув.

Было второе октября. Прошло восемь дней с тех пор, как Эдвард увез ее из Фулхема. Она оставалась в больнице до тех пор, пока зажила нога. Ей нравилось там. Раны заживали, и у нее было много времени, чтобы все обдумать.

Когда Конрад перед отъездом в Лондон рассказал ей о встрече в «Окландз», она была поражена его смелостью. Уверенность в том, что рядом есть преданный друг, помогла ей быстрее выздороветь. Камелия была еще больше шокирована, когда Конрад сообщил ей, как Ник совершил путешествие в ее прошлое. Она думала, что Ник все еще обижен на нее. На следующее утро от него пришло длинное любовное письмо, в котором он подробно рассказывал о деталях поисков. Он писал о том, что сожалеет о тех словах, из-за которых Мэл пришлось уйти из «Окландз». Он надеялся, что они смогут начать все сначала, когда ей станет лучше.

Мэл было интересно, что же хотели сказать ей сэр Маелз и Хелен. В больницу к ней каждый день приезжал только Магнус. Они снова были вместе. Мэл поразилась тому, как быстро Магнус оправился после удара, а он, в свою очередь, был поражен тем, как изуродовано ее лицо. Частично он чувствовал в этом и свою вину. Но с каждой встречей забывались грустные эпизоды прошлого года. С каждым днем Камелия чувствовала, как заживают ее телесные и душевные раны. Тайны прошлого и будущее могли подождать.

— Вот мы и приехали. — Магнус остановился прямо перед домом, чтобы Мэл могла видеть долину. — Я думаю, что там, наверху, знали, что сегодня ты возвращаешься домой, поэтому они устроили солнечную погоду специально для тебя.

Слезы стояли в глазах Мэл. Не только потому, что здесь было гораздо красивее, чем она себе представляла. Скорее всего, ее тронуло то, что Магнус назвал «Окландз» ее домом. Над зелеными пышными холмами оранжевым мячиком висело солнце, готовое вот-вот зайти. Розовые нитки облаков растянулись по ярко-голубому небу. То тут, то там проглядывала река, сияя на солнце, но волшебнее всего была осенняя красота сада. Сильный ливень не повредил большие хризантемы и маргаритки, на клумбах все еще виднелись розы. На стенах дома дикий виноград стал красным, пираканта украсила себя алыми ягодами. Каждое дерево, казалось, выбрало себе разные оттенки желтого, оранжевого или золотистого, чтобы превзойти соседа.

— О Магнус, — прошептала Камелия, — это рай.

— Это прохладный рай, — рассмеялся он. — А Джоан и Антони будут на седьмом небе от счастья, когда тебя увидят.

Магнусу всегда было сложно говорить о своих чувствах. Рут часто смеялась над ним из-за этого, говоря, что у него их вообще нет. Навещая Мэл в больнице, Магнус сообщил ей обо всех недавних событиях. Но ему было сложно рассказать о том, что последние несколько недель он чувствовал себя юношей.

Все началось с приезда Хелен. Они вместе пообедали, потом поехали выбирать коттедж. Магнус ходил на съемочную площадку, чтобы посмотреть, как Хелен работает. Но больше всего их сблизило обоюдное желание найти Мэл. Он не мог объяснить, какой восторг и возбуждение охватило их, когда они раскрыли пакет с письмами из «Ньюз оф зе ворлд». Там были десятки писем, в основном от благоговеющих перед сценой подростков. Грустно было читать письма от бывших танцовщиц, которые утверждали, что участвовали с Хелен в шоу. Но радость быстро перешла в горькое разочарование, когда они не нашли там письма от Мэл.

Дни проходили, и они поняли, что Мэл либо не читала газету, либо, хуже того, не хотела с ними общаться, и тогда они загрустили еще больше. Хелен предложила нанять частного детектива и дать объявления в газеты. Ее решимость поддерживала Магнуса, но в то же время его неприязнь к Эдварду иногда доходила до ненависти.

Внутренний голос подсказывал Магнусу, что он разгадал истинную натуру этого человека, но иногда ему казалось, что это всего лишь ревность. Ему не понравилось, что Эдвард приехал в коттедж Хелен. Манинг принял как должное то, что может остановиться в нем на время съемок, и четко дал понять Магнусу, что ему в этом доме будут не рады. Красивая внешность, безупречная одежда и изысканные манеры — все это раздражало Магнуса, но больше всего в Эдварде его бесило чувство собственника по отношению к Хелен.

Днем, через несколько часов после того, как Мэл нашел фермер, в «Окландз» приехала полиция, чтобы допросить Магнуса. Он был потрясен, узнав, что на Мэл напали и она лежит в больнице Бата. Но когда ему сказали, что в этом замешан Эдвард, Магнус готов был его убить. Когда на следующий день ему передали, что Мэл не хочет никого видеть, он пришел в отчаяние.

Теперь он благодарил Бога за то, что в эту историю вмешался Конрад. Этот парень очень переживал за Мэл, и он был прав, когда настоял на встрече.

Они словно на американских горках пронеслись через грусть, гнев, ненависть и подозрение, а затем наступила радость. Вряд ли что-то могло тронуть Магнуса больше, чем тот момент, когда он увидел Мэл в больнице. Вся в синяках, избитая, она приветливо протянула к нему руки. Тогда он понял: не важно, дочь она ему или нет, она уже стала членом его семьи.

Но Конрад сказал правду — Камелия была на грани нервного срыва, как бы она ни старалась доказать обратное. Магнус надеялся, что Хелен и Маелз, о чем бы они ни сообщили ей, не усилят ее страданий.

— Добро пожаловать домой, Мэл! — послышался голос Джоан Даунис, прежде чем Камелия успела войти в холл, опираясь на руку Магнуса. Экономка бросилась вперед, ее круглое лицо светилось от счастья, глаза сияли под очками. — Ты даже не представляешь, как мы по тебе скучали! Боже, как же я рада, что ты вернулась!

Она крепко обняла Мэл. Потом вышел Антони. Его длинное лицо было, как всегда, печальным, но глаза радостно смеялись.

— Ма шерри, — произнес он по-французски, целуя Камелию в обе щеки, а затем, взяв ее за локти, пристально вгляделся в лицо. — Красива, как всегда.

Мэл засмеялась. Антони всегда осыпал ее комплиментами, даже когда они не соответствовали действительности.

— Ах ты, старый развратник! — воскликнула она. — Я выгляжу ужасно, и ты это видишь. У тебя в кухне не найдется пары старых мешков, чтобы я смогла носить их на голове до тех пор, пока не приму достойный вид?

Отек с глаза и щеки сошел, но на лице все еще оставался желтокрасный синяк, пересеченный маленькими шрамами. И хотя лицо Камелии выглядело ужасно, оно, по крайней мере, больше не болело. Ее беспокоила только нога. Было больно ступать даже на пятку, и Мэл предупредили, что ее надо поберечь.

— В кабинете Магнуса стоит поднос с чаем, — проговорила Джоан. — Мы хотели выпить его в кухне, но решили, что ступеньки ты еще не осилишь. Мы так рады, что ты вернулась, Мэл! Нам тебя очень не хватало.

Через час Магнус помог Мэл подняться по ступенькам в ее прежнюю комнату. Смеркалось. Мэл было приятно поговорить с персоналом, интересно послушать истории о гостях, но она была еще слишком слаба и быстро устала. Она чувствовала себя раздавленной потоком вопросов. Ее старые друзья намеревались услышать гораздо больше, чем им сообщили, но Мэл не могла собраться с мыслями, чтобы хоть что-нибудь им рассказать. Она не знала, появятся ли у нее когда-либо для этого силы.

— Это было для тебя слишком, правда? — спросил Магнус, открывая дверь ее спальни. — Наверное, это так, но от Джоан с Антони очень сложно отделаться. Когда-нибудь мы с тобой поговорим и решим, будем ли мы рассказывать им всю правду. Они, без сомнения, любят тебя и заботятся о тебе. Я думаю, что тебе станет легче, когда исчезнут секреты.

Камелия не ответила. Комок подступил к ее горлу, когда она увидела свою комнату. Шторы были задернуты, свет у кровати приглашал ее войти. Джули распаковала вещи, которые Конрад привез из Фулхема. Она разложила ее ночную рубашку и халат на кровати.

— Здесь все по-прежнему? — Магнус приподнял густую белую бровь.

— Даже лучше. — Камелия вздохнула от счастья и села на кровать. На маленьком столике у окна она заметила вазу с цветами. В кресле сидел медвежонок, а у изголовья кровати стояла ваза с фруктами. Камелии сказали, что некто по имени Жаин Суливан жила в этой комнате, но она уехала, и на полки вернулись книги Мэл, как будто их никогда оттуда не убирали. Камелия знала, что все ее вещи находятся на своих местах — в ящиках гардероба. — Мне все время снилась эта комната, пока меня здесь не было, особенно когда я жила в той ужасной конуре до того, как стала работать с Коном.

Камелия уже успела забыть о том, как лампа отбрасывает розовый свет на потолок, какой мягкий здесь ковер и как изысканно выглядит бело-розовый интерьер. Сейчас она почувствовала почти то же самое, как тогда, когда впервые увидела эту комнату.

— Медвежонок от Ника, — сказал Магнус, поднимая игрушку и передавая ее Мэл. — Он присмотрит за тобой, пока мой сын отсутствует.

Камелия, счастливо улыбаясь, прижалась к медвежонку щекой. Мех игрушки был таким же светлым, как волосы Ника. На медвежонке был красный галстук в горошек. Никто, кроме ее матери, никогда не дарил Мэл мягких игрушек, это придало подарку особую пикантность. — Я не могу дождаться, когда увижу Ника, — произнесла она. — Но мне немного страшно.

— Ты увидишь, как он изменился. — Магнус сел на стул у окна. Он выглядел усталым и задумчивым. — Недавно Ник признался, что, разыскивая тебя, он смог разобраться в себе. Я не совсем понимаю, что он хотел этим сказать, но мне кажется, что ты это знаешь.

Мэл кивнула.

— Он повзрослел, — продолжал Магнус. — Стал нежнее, добрее. Рут называла его бычком. Оглядываясь назад, можно сказать, что она была права: Ник был упрямым, вспыльчивым и очень высокомерным.

— Вы оба, наверное, были потрясены тем, что обо мне узнали, — тихо проговорила Мэл.

— Да, но мы не испытали отвращения, если ты это имеешь в виду, — улыбнулся Магнус, подбадривая ее. — У нас на многое открылись глаза. Мы поняли, какой у тебя сильный характер, если ты смогла пройти через все, что с тобой случилось, и сохранить искренность и доброту. В любом случае, у каждого из нас есть скелет в шкафу.

Мэл усмехнулась.

— Я не могу быть доброй к Эдварду, — сказала она. — И по правде говоря, я все еще не доверяю Хелен, даже после того, что ты мне о ней рассказал. Если она такая заботливая и умная, то почему не расставалась с Эдвардом в течение стольких лет?

— У каждого в жизни бывает период, когда необходима чья-то поддержка, — ответил Магнус, пододвигаясь к кровати. Он хотел рассказать о собственных чувствах к Хелен, но решил, что сейчас не слишком подходящее время для этого. — Но уверен, что Хелен сама расскажет тебе обо всем.

— Я до сих пор не понимаю, как у него оказалась ее записка, если Хелен не имеет к этому никакого отношения, — продолжала настаивать Мэл.

— Это была очень старая записка, — объяснил Магнус. — Хелен сказала, что несколько лет назад перестала пользоваться голубой бумагой и подписываться буквой «X». Это произошло тогда, когда она перестала называть себя Элли. По словам полиции, в доме Эдварда обнаружили целую коллекцию ее вещей. Как барахольщик, он сохранял все, что она ему давала. Хелен лишь однажды приезжала в тот дом, и то много лет назад, когда еще была жива его бабушка. Хелен была уверена, что он давно уже продал этот дом. Я все думаю, какая тайна кроется за всем этим. Любой нормальный человек на месте Эдварда, зная, что Хелен будет сниматься неподалеку, предложил бы ей пожить в этом доме. Кстати, когда мы с письмами из газеты приехали в Бат, Эдвард остался в коттедже Хелен, хотя его собственный дом был рядом.

— Мне все это не нравится, — проговорила Мэл. — К тому же он в нее влюблен!

Магнус улыбнулся ее упрямству. Камелия отказывалась понять то, что Хелен тоже была жертвой. Ему так хотелось рассказать Мэл о том, что он чувствует к Хелен. Впервые после смерти Рут Магнус испытывал страсть к женщине. Он начал надеяться на то, что они и дальше будут вместе. Но пока Хелен не поговорит с Мэл и все не станет на свои места, ему надо держать свои чувства в себе.

— У Эдварда была скорее мания, а не любовь, — произнес он мягко. — Но ты лучше, чем кто-либо, знаешь, как можно попасть на крючок к старому другу, когда он не хочет признавать, что все пошло не так.

Мэл сразу вспомнила о Дуги и о Би. Да, она очень хорошо знала, как люди попадают на такой крючок.

— Хелен все-таки кажется мне странной, — пожала Мэл плечами. — Ты же сам сказал, что она слишком эмоциональна. Эдвард показал мне стопку моих фотографий, которые она собирала. Я думаю, она невротик.

— А я думаю, что ты поймешь свою ошибку, когда ее увидишь, — ответил Магнус. — Когда она может к тебе прийти? Я думаю, что мои нервы скоро не выдержат и я просто умру от любопытства.

Он волновался о Мэл, о Нике и о Хелен. Его беспокоило то, что Эдварда до сих пор не поймали. Но больше всего он переживал за свое здоровье. Магнус знал, что у него может случиться еще один приступ — давление было слишком высоким, он почти не спал. Ему необходимо отдохнуть, но это невозможно, пока многое оставалось невыясненным.

— Я не хочу говорить о Хелен, — покачала Мэл головой. — Расскажи мне лучше о Нике и о его фильме, он мало написал об этом в письме.

Магнус рассмеялся.

— Ты, как всегда, избегаешь споров, переходя на другую тему.

— Ник мне более интересен, чем Хелен, — упрямо проговорила она.

— Он сейчас из тех, кого называют «героем дня», — с гордостью сказал Магнус. — Премьера «Правонарушителей» — подходящее название для фильма — состоится в пятницу. Поэтому все хотят взять у него интервью.

— Фильм настолько хорош? — спросила Камелия, при этом ее лицо снова оживилось.

— Он так хорош, как о нем говорят. Нику больше не придется рекламировать собачий корм, — ответил Магнус.

Он заметил беспокойство на лице Мэл и догадался, о чем она думает.

— Для Ника и для меня не важно, что выплывет наружу, когда поймают Эдварда, — заверил он ее. — Мы беспокоимся только о тебе, потому что любим тебя, Мэл. Но мне пора идти вниз. Расслабься, посмотри телевизор, а позже я принесу тебе ужин.

— Хорошо, — согласилась она. Она устала и больше не смогла бы вынести ни одного вопроса. — Можешь попросить Хелен зайти завтра?

Магнус удивленно посмотрел на Мэл, в его глазах появился озорной огонек.

— Ты сама непредсказуемость! Несколько минут назад ты даже говорить о ней не желала, а теперь хочешь видеть ее!

Мэл покраснела.

— Женщина может изменить свое мнение, разве не так?

— Так часто, как ей угодно, — сказал Магнус, вставая с кровати. — Только не прыгай на больной ноге. Если тебе что-нибудь понадобится, нажми на звонок, и к тебе прибегут.

Когда Магнус вышел, Мэл посмотрела на звонок. Она знала, для чего он его установил — уж точно не для того, чтобы она звонила и просила чаю.

— Как будто Эдвард может сюда пробраться! — произнесла она вслух, но безопасность и комфорт комнаты ее не успокоили. Все избегали разговора о том, что Эдвард еще мог ее схватить. Они, похоже, забыли, что она читала газеты так же, как и все.

Конрад был вчера очень нервным. Он сказал, что беспокоился о ресторане. Он не знал, сможет ли женщина, которую он нанял через агентство, готовить так же вкусно, как Мэл. Но Камелия догадывалась, что он лжет. Он беспокоился о ее безопасности.

Полицейские рассмеялись, когда Камелия предположила, что Эдвард может прийти в «Окландз». Его машину нашли возле Нью-хевена. Полиция была уверена, что он переправился на пароме во Францию. Но Мэл знала лучше. Эдварду больше нечего бояться после того, как он потерял женщину, которую любил. Для него уже не имело значения, посадят его за одно преступление или за дюжину. Такой одержимый человек, как он, обязательно захочет нанести ответный удар девушке, которая является причиной его бедственного положения. Этой девушкой была Камелия Нортон.

На следующее утро Мэл расчесывала волосы, сидя за туалетным столиком, и размышляла. Проснувшись сегодня утром, она попыталась представить, что ее шрамы почти исчезли, но это было не так. Она наложила тональный крем, но это не помогло, как не помогли и волосы, зачесанные на лицо. Мэл выглядела и чувствовала себя ужасно.

Вчера вечером она в девять часов легла в постель, но, несмотря на усталость и на то, что ее кровать была гораздо удобнее больничной койки, не могла уснуть. Она слышала, как кричит филин, как деревья шелестят на ветру. Из соседней комнаты доносился храп одного из постояльцев. К тому же в этой комнате было слишком темно и тихо после яркого света и постоянного шума в больнице.

Ей мешала спать мысль о Нике. Она так долго верила в то, что влюблена в него, что сейчас, когда все преграды были преодолены, она спрашивала себя: может быть, их взаимные чувства — это всего лишь мираж? Как они могут полюбить друг друга, когда все вокруг наблюдают за ними, как хищные птицы?

Наконец Камелия заснула, но ей приснился страшный сон. На этот раз вместо Эдварда был Ник. Он бежал за ней и пытался загнать в угол. Она проснулась вся в поту и поняла, что уже утро. Потом вошел Магнус. Он принес чай и сообщил, что Хелен приедет в десять часов. И Мэл снова испугалась.

Она долго подбирала одежду. Джинсы — слишком просто, платье с оборочками от Лауры Эшли — слишком легкомысленно, костюм — слишком официально. В конце концов она выбрала черные брюки со стрелками, чтобы скрыть больную ногу, и черный шерстяной свитер, дополнив его красной ниткой бус, чтобы выглядеть не так сурово. Мэл распустила волосы, которые, казалось, были единственной неповрежденной частью ее тела, и вдела в уши красные сережки, чтобы отвлечь внимание от лица.

Когда ровно в десять раздался стук в дверь, Мэл подпрыгнула от неожиданности. Она не слышала ни подъезжающей машины, ни голосов на лестнице.

— Входите. — Камелия пересела на кровать. У нее не было времени посмотреть в зеркало еще раз.

Дверь открылась, но Хелен стояла на пороге, не решаясь войти.

Мэл изумленно смотрела на нее. Даже после слов Конрада и Магнуса ее поразила божественная красота Хелен.

Черные волосы мягкими волнами обрамляли ангельское лицо, кожа была медового цвета. Глаза были большими и темными, крупный нежный рот дрожал, как будто Хелен была маленькой девочкой, ожидавшей наказания.

Больше всего Мэл поразила ее скромность. Идеальный маникюр, элегантное простое темно-синее платье и такого же цвета туфли — все это можно было предугадать. Камелия ожидала увидеть в поведении Хелен наглость и самоуверенность, но когда та замерла в дверях, Мэл поняла, что ошибалась.

— Как ты себя чувствуешь, Камелия? — Ее голос — нежное контральто — звучал очень ласково.

— Неплохо, — бойко ответила Мэл. — Я чувствую себя лучше, чем выгляжу. Входите и садитесь.

Хелен вошла в комнату и закрыла дверь, потом остановилась и осмотрелась вокруг.

— Когда Магнус показал мне эту комнату, я представляла тебя в ней, — сказала она. — Это похоже на то, когда фотографию вставляешь обратно в рамку.

Она села на небольшой стул у окна.

— Я не знаю, с чего начать, Мэл, — призналась она, пытаясь улыбнуться.

— Ну, Магнус сообщил мне, что вы хотите открыть мне тайну, из-за которой Эдвард хотел меня убить. Начните с этого, — нетерпеливо произнесла Мэл. Пусть Хелен не думает, что здесь с ней будут обращаться как со звездой.

— Я тоже хочу начать с этого, просто не могу решиться, — ответила актриса дрожащим голосом. — Понимаешь, когда полицейские сказали мне о том, что сделал Эдвард, я была растеряна и подавлена.

— Вам необязательно вспоминать об этом. — Мэл заставила себя улыбнуться. Нервозность Хелен оказалась заразительной. Камелия прикоснулась к кнопке звонка и нажала пальцем на кровать, тренируясь. — Все, с чем вы сегодня ко мне пришли, надо было рассказать давным-давно. Я не считаю вас виновной.

— Но я имею к этому отношение, — возразила Хелен, наклоняясь вперед, как бы для того, чтобы подчеркнуть это. — Это я подлила масла в огонь. Всю мою жизнь Эдвард был для меня как брат, и я знала, каким ревнивым он может быть. Мне надо было подумать об этом и не позволять ему забирать письма из газеты.

— Но я вам никто, — сказала Мэл как бы между прочим. — Вы могли бы предположить, что он хочет навредить мне, если бы подозревали его в убийстве Бонни.

Хелен замолчала. Взгляд у нее был взволнованный и растерянный.

— Когда Магнус рассказал мне, что Бонни утопилась и что это могло быть не самоубийство, я ни на секунду не подумала о том, что это мог сделать Эдвард. Но сейчас, когда стали известны многие факты, я считаю, что мне следовало это предположить. — Она замолчала и тяжело вздохнула. — Эдвард рассказал тебе, как мы познакомились с Бонни в 1945 году?

Мэл кивнула.

— Он очень плохо отзывался о моей матери, — произнесла она хриплым голосом. — Кстати, он назвал ее ядовитой.

— Сначала он так не думал, — проговорила Хелен. — Но позволь мне рассказать все с самого начала. Настроение в стране, тяжелые военные годы, надежды на будущее — все это задавало тон того времени.

Только представь, Мэл! Мне было тринадцать, когда я потеряла мать во время воздушного налета. С четырнадцати лет я работала официанткой и уборщицей. У меня совершенно ничего не было, даже приличного платья. Потом, спев несколько песен в ночном клубе, я получила шанс выступать на сцене Вест-Энда. Бонни тогда было шестнадцать, она уже целый год гастролировала с танцевальным номером по стране. Эдвард участвовал в нескольких пьесах и мюзиклах, мы с ним сразу подружились Он был настоящим джентльменом, очень спокойным, у нас было много общего. С Бонни я познакомилась немного позже, в тот день, когда мы узнали, что Гитлер умер и победа близка.

Мы с Бонни вместе отпраздновали День ветеранов. На нас были смешные матросские кепки, мы махали ленточками, кричали, изображая сирену, и целовали солдат, как делали тогда все. В тот вечер мы оказались на вечеринке, устроенной американскими солдатами военно-воздушных сил. События того вечера и последующих недель крепко нас соединили. Тогда мы бросались на все: на красивую одежду, на блеск, успех, деньги и славу. В то время мы думали, что все это ждет нас за углом, надо лишь протянуть руку.

— А Эдвард, какое он имеет к этому отношение?

— Он считал, что мы с ним будем постоянными партнерами по сцене, — сказала Хелен, слегка улыбнувшись. — У нас очень хорошо получался комический скетч, он все время пользовался успехом. Но судьба над нами жестоко подшутила. Это долгая история, которую я тебе когда-нибудь расскажу. Короче говоря, тогда нам троим пришлось уйти из театра и найти себе другую работу.

Мы стали разъезжать по провинциальным театрам и приморским городам, выступая с пантомимой. Мы с Бонни придумали номер с танцами и песнями, а Эдвард аккомпанировал нам на пианино. Только тогда между Бонни и Эдвардом возникли явные разногласия.

Они всегда кричали друг на друга. Эдвард считал, что Бонни плохо на меня влияет, а она возмущалась из-за того, что не вся моя дружба принадлежит ей. Я любила их обоих по совершенно разным причинам, а они ругались и поливали друг друга грязью. В конце концов я научилась держать их по разные стороны моей жизни.

— Но в основном вы были с Бонни?

— О да! В отличие от меня она была прекрасной танцовщицей, а я хорошо пела. Вместе мы были неотразимы и пользовались популярностью. Но я хочу рассказать не о театральной деятельности, а о силе нашей дружбы. Мы были подругами, сестрами и одновременно матерью и дочерью. Мало людей могут похвастаться такими близкими отношениями. Что бы ни случилось потом, я всегда дорожила этими воспоминаниями.

Мэл снова вспомнила Би. Она прекрасно понимала Хелен.

— Как бы я хотела, чтобы мама рассказала мне о вас, — сказала она. — Почему она не сделала этого?

— Я объясню это чуть позже, — ответила Хелен. — Трудно понять, что к чему, если не знаешь все с начала. Когда я улетела в Америку, то продолжала поддерживать связь с Бонни, но потом, когда Эдвард ко мне присоединился, полагаю, я позволила ему думать, что она исчезла из моей жизни.

— Но она на самом деле исчезла. Зачем ему понадобилось ее убивать?

Хелен не решалась продолжить.

— Есть такие вопросы, на которые я не могу ответить, — наконец произнесла она. — В последний раз, когда я здесь была, тебе было четыре года. Мы с Бонни тогда очень сильно поссорились, и после этого, если честно, у меня в Англии больше никого не осталось. Но Эдвард возвращался сюда каждые полгода. После того как меня допросила полиция, мои помощники в Голливуде проверили все дневники и записи Эдварда, чтобы узнать, совпадал ли один из его визитов с датой смерти Бонни. Но пока они ничего не нашли, кроме адреса в Рае, того, по которому ты жила после смерти Бонни. Тогда я предположила, что Эдвард перехватил письмо Бонни ко мне и взял все в свои руки.

— Вы думаете, это был шантаж?

Хелен пожала плечами.

— Может быть. А может, просто просьба о помощи. Но я подумала, что Бонни говорила о нашем секрете.

— Какой секрет? — Мэл больше не могла сдерживать себя. — Ради Бога, скажите мне, кто мой отец, и покончим с этим.

Хелен задрожала, ее глаза наполнились слезами.

— Его нет среди тех мужчин, с которыми ты пыталась связаться. Его зовут Рэймонд Кеннеди. Он был продюсером «Литтл Сиатре» в Хампстеде.

Мэл была так поражена, услышав незнакомое имя, что не заметила, как Хелен встала и подошла к окну.

— Продюсер, — повторила Камелия задумчиво. — Все только усложняется. Он пообещал, что тоже заберет ее в Голливуд? Или все это было ради вас? Он продвинул вас, а не Бонни?

Когда ответа не последовало, Мэл оглянулась. Хелен прижалась лбом к стеклу, опустив плечи.

— Простите, — еле слышно проговорила Мэл. — Я немного перегнула палку? Но вы же видите, как я устала от недомолвок и интриг.

Хелен повернулась, по ее щекам двумя ручейками текли слезы.

— Почему вы плачете? — Мэл удивленно посмотрела на Хелен. — Я вам никто, всего лишь девушка, которая хочет узнать правду. Зачем столько эмоций?

— Я не могу спокойно это слышать, — ответила Хелен, опускаясь рядом с Мэл на колени. — Видишь ли, я твоя мать.

Наступила мертвая тишина. Казалось, даже птицы в саду замолчали.

Мэл сидела неподвижно, как статуя. Она была слишком потрясена, чтобы говорить. Тушь Хелен расплылась от слез, ее влажный рот дрожал.

— Вы сумасшедшая, — выдохнула Мэл. У нее было такое чувство, что она стала героиней мыльной оперы. — Как вы можете быть моей матерью?

— Я твоя мать, — настаивала Хелен. — Я хотела подготовить тебя к этому, но, наверное, после стольких лет разлуки с тобой я стала грубой и неосторожной.

— Вы что, думаете, что я недостаточно натерпелась? — Мэл вскочила с кровати, забыв на секунду о больной ноге, но закричала от острой боли.

— Не становись на нее, — воскликнула Хелен, поддерживая Мэл и усаживая обратно на кровать.

Мэл вздрогнула от ее прикосновения.

— Убирайся, сука! Ты такая же сумасшедшая, как Эдвард.

— Уйду, когда ты сможешь меня понять. — Хелен села рядом с Мэл, которая с ужасом продолжала смотреть на нее. — Посмотри на меня Мэл, посмотри. Мои глаза другой формы, но они такого же цвета, как у тебя. У нас овальные лица, одинаковые скулы и цвет лица. Но больше всего похожи наши губы. Я не понимаю, почему этого никто не замечает.

Мэл отползла на другую сторону кровати подальше от Хелен. Но несмотря на то что девушка была напугана и шокирована, она не нажала кнопку. В глазах Хелен не было безумия, только боль. Камелия посмотрела на ее губы и увидела неопровержимое доказательство. Сколько мужчин отмечали чувственность ее выступающей нижней губы. И сейчас, глядя на Хелен, она понимала, что они имели в виду.

— Ты была моим ребенком, но я ни одной душе об этом не сказала! — прошептала Хелен. — Все эти годы я прожила с этой болью. Слава и деньги не смогли ее заглушить. — Голос Хелен стал очень тихим. — Мы с Бонни заключили договор: я должна была обо всем молчать, а она — опекать и воспитывать тебя. Но если бы я знала, что Джон умер, а Бонни перестала о тебе заботиться, я уже давным-давно признала бы тебя, не важно, что случилось бы с моей карьерой.

— Не могу в это поверить! — Мэл заплакала.

— Тогда посмотри на это! — сказала Хелен, поднимая с пола сумку и доставая оттуда несколько фотографий. Она мельком взглянула на них и передала две Камелии.

Мэл перевела дыхание и стала их рассматривать. На одной ей было примерно четыре года, она сидела в большом отцовском кресле — толстая девочка с серьезным лицом и длинными черными волосами. На ней было красивое платье, белые носочки и узорные кожаные туфли.

Вторая фотография была очень старой. Она выцвела и потускнела, но на ней, казалось, был изображен тот же ребенок. Снимок был сделан в старинной студии, девочка стояла возле искусственной цветочной арки. Мэл перевернула фото и увидела старую запись, имя и адрес: «Абрахам, Майл-Энд-роуд, Ист-Лондон». Фото было датировано 1932 годом.

— Это ты? — спросила Мэл, хотя она и так видела, что это Хелен.

— Да. Я думала, что все мои детские фотографии утеряны во время войны, — сказала Хелен. — Но у славы есть свои преимущества — многие люди присылали мне мои вещи. Наверное, моя мать сшила фотографу две рубашки за этот снимок. Он прислал мне копию после моего первого фильма. Он знал, что моя мать была убита при бомбежке, и, наверное, догадался, что все мои детские снимки пропали.

Она достала еще одну фотографию и передала ее Мэл. На этом снимке Хелен было девять или десять лет, она была гораздо толще и некрасивее, чем на предыдущих фотографиях. Она стояла рядом с невысокой стройной женщиной, у которой были распущенные волосы и приятное лицо.

— Это тоже он мне прислал. Это моя мать, Мэл, Поли Фостер. Видишь, какая я толстая? Я слышала, что ты тоже была полной в этом возрасте.

Мэл показалось, что всех этих лет как не бывало. Хелен выглядела точно так же, как Мэл в таком возрасте: складка жира на животе, толстые ноги, а высокие скулы спрятаны за круглыми щеками.

— Бонни меня удочерила?

— Нет, мы обошли закон. Должна сказать, что мы его даже не нарушали. Это было моральным преступлением. Но по молодости мы опрометчиво думали, что помогаем друг другу.

— Я не понимаю.

— Я должна вернуться к своему рассказу. Потерпи, милая, если тебе кажется все это бессмысленным. Я хочу, чтобы ты знала все и представляла себе полную картину. Все началось в 1946 году, когда Бонни влюбилась в Магнуса. Если бы этого не случилось, мы оказались бы в Голливуде вдвоем, но когда она познакомилась с ним, все ее амбиции испарились. Все, что ей было нужно, — это семья, дом и дети.

— Так она на самом деле его любила?

— О да. Бонни играла со многими мужчинами, как ты, наверное, знаешь, но она искренне любила Магнуса, который был тогда женат. Но ты уже слышала его историю.

Мэл кивнула.

— Тогда ты, наверное, знаешь, как Бонни познакомилась с Джоном Нортоном?

Мэл снова кивнула.

— Она тоже его любила? — Мэл боялась услышать, что такого доброго, любящего человека использовали.

Хелен, наверное, догадалась, о чем думает Мэл, она взяла ее за руку и сжала ее.

— Я не могу сказать, что Бонни любила его с самого начала, но все же она обманом женила его на себе. Но, Бог мне свидетель, в тот день, когда они обменялись клятвами в церкви, Бонни на самом деле была влюблена в него. Я немного забегаю вперед. Я все еще не рассказала тебе, как получился этот брак и что тогда со мной произошло.

Хелен замолчала на минуту, зашла в ванную и выпила там воды. Потом она вернулась и села на кровать рядом с Мэл.

— Когда Магнус оставил Бонни, она очень сильно переживала. Ей даже пришлось на некоторое время поехать к родителям в Дагенхам. Я выступала с пантомимой в Хампстеде, где и встретила Рэймонда Кеннеди, твоего отца. У меня с Рэем был роман, который длился несколько месяцев. Это была веселая, легкая интрижка, которая закончилась, когда я вернулась к Бонни и к гастролям по провинциальным городам. Как бы то ни было, Бонни начала встречаться с Джоном, особенно тогда, когда мы были в разлуке. Она решила во что бы то ни стало выйти за него замуж. В конце нашего тура мы провели выходные в Лондоне. Бонни пошла на встречу с Джоном, а я поехала в Хампстед, чтобы снова увидеться с Рэем. Эти выходные были судьбоносными для нас обеих. Бонни обручилась с Джоном, а мне дали главную роль в театральной пьесе «Оклахома». Через несколько недель я поняла, что беременна.

— Бонни тоже была беременна? — спросила Мэл.

— Нет, но, возможно, из-за меня или потому, что мы больше не могли выступать вместе, Бонни сказала Джону, что тоже ждет ребенка. До сегодняшнего дня я не понимала, зачем она это выдумала. Она сказала, что поступила так, потому что Джон сказал, что женится на ней через два года, а Бонни никогда не любила ждать. Вот такие у нас были дела. Я была беременна и мечтала, чтобы это было не так, а Бонни мечтала иметь ребенка. Джон не назначил бы день свадьбы, не имея доказательств ее беременности. Бонни уговорила меня назваться ее именем во время осмотра на Харли-стрит. Она сказала, что сразу после свадьбы притворится, что у нее был выкидыш.

Мэл открыла рот от изумления. Все это было так странно. Но она все еще помнила, что Бонни получала желаемое любой ценой.

— Свадьба состоялась, и я была подружкой невесты, — добавила Хелен. — Молодожены переехали в дом Джона, Чеснат в Сомерсет.

— А как же ты? — спросила Мэл. — Что ты делала все это время?

Хелен глубоко вздохнула.

— Я играла в «Оклахоме». Я хотела сделать аборт, но не решилась на это. Я продолжала выступать в шоу, носила тугой корсет и надеялась на чудо.

— Но как же Рэй?

— Я не хотела говорить ему по разным причинам, о которых расскажу тебе в другой раз. Тогда Бонни была для меня самым близким человеком. Только ей я могла рассказать о своей беременности. В то время иметь внебрачного ребенка считалось страшным позором. Я каждый день писала Бонни письма, а она присылала мне соболезнования и всегда добавляла, что поможет мне, когда придет время. Я решила, что останусь в шоу до конца октября, а потом перееду куда-нибудь поближе к Бонни, например в Бристоль, сниму дешевую комнату и отдам тебя на удочерение.

— Но меня взяла Бонни?

— Да, но все было не так просто, милая. Когда я приехала в октябре к Бонни, Джон был в Америке, а она призналась, что все еще притворяется беременной. Она всегда была легкомысленной, но на этот раз она рубила сук, на котором сидела. Я старалась ее переубедить, уговаривала сесть и написать Джону всю правду, но у нее были веские причины этого не делать.

— Какие? — спросила Мэл.

Хелен вздохнула.

— Я не собиралась говорить тебе об этом прямо сейчас, но боюсь, что мне придется это сделать. Понимаешь, в 1945 году Бонни делала подпольный аборт. Тогда ей занесли инфекцию, и после этого у нее начались проблемы. После свадьбы она пошла к специалисту, который сказал ей, что она никогда не сможет иметь детей.

Мэл кивнула. Она понимала: любая женщина была бы разбита после таких новостей, тем более Бонни. Она никогда не призналась бы в этом Джону.

— И тогда она придумала план, — продолжала Хелен. — Сначала я была шокирована, но потом согласилась с ней. Бонни нужен младенец, чтобы показать его Джону, а я хотела найти дом для своего ребенка. У меня не было ни денег, ни семьи. У Бонни же было все: любящий муж, красивый дом и безопасность. Мы поменялись именами — в больнице я выдала себя за миссис Нортон, а потом отдала ей ребенка. Никто не знал, что Бонни не рожала, даже Джон.

Мэл была поражена.

— И ты согласилась на это?

Хелен кивнула, в ее глазах снова появились слезы.

— У меня не было выбора, — прошептала она. — Иначе мы жили бы с тобой в дешевой комнатушке, пытаясь свести концы с концами, или мне пришлось бы отдать тебя в приют, чтобы пойти работать. Я по собственному опыту знала, как тяжело было тогда матери-одиночке. Меня саму так воспитывали. Поли была прекрасной матерью, о такой можно было только мечтать. Ради меня она с радостью бросила сцену. Но жилось нам очень тяжело. К тому же тогда ходили слухи, что дети, отданные на усыновление, попадали в переполненные приюты или их отправляли в Австралию. А так я по крайней мере знала, что Бонни и Джон будут любить тебя и заботиться о тебе.

Мэл понимала, что в 1949 году одинокой матери с ребенком пришлось бы несладко.

— Но я не понимаю, как ты это скрыла? А если бы кто-то заподозрил?

— Это оказалось намного проще, чем можно себе представить. Никто не спрашивал подтверждения личности у рожениц. В те годы, сразу после войны, в больницах было мало записей. Дом в Сомерсете был очень далеко. Там никто не знал Бонни, и в последние три месяца мы просто менялись ролями, если было нужно. Мы сделали для Бонни подушку, которую она носила под платьем для беременных. Я осветлила волосы и на приеме у врача представлялась как Бонни. Она купила черный парик и представлялась моей подругой, в нем она провожала меня в больницу, когда меня отвезли в родильную палату.

Мэл вздохнула. Она поняла, что означают волосы, «похожие на проволоку». Сколько раз она читала и перечитывала ту строчку, раздумывая над тем, что за этим скрывалось.

— Но что было после того, как вам удалось провернуть эту аферу? Вы не чувствовали укоров совести?

— Тогда нет. — Хелен подняла глаза, ее красивое лицо исказилось от боли. — Все эти мучения пришли позже. Мы с Бонни были похожи на маленьких девочек, которые играют в куклы. Мы обе были рады, что нашли решение наших проблем. Последние три месяца беременности я была очень счастлива. Мы все с Бонни делали вместе: украшали детскую кроватку, шили одежду, обустраивали твою комнату. Бонни стала матерью еще до твоего рождения.

Мэл разрывалась от противоречивых эмоций. С одной стороны, она знала, что это правда, и пыталась ее принять. Но с другой стороны, она цеплялась за добрые, нежные эпизоды своего детства и не могла поверить в то, что Бонни не была ее настоящей матерью.

— Как бы я ни упрекала себя, но по крайней мере я не отдала своего ребенка незнакомцу, — сказала Хелен хриплым голосом. — Бонни была рядом со мной во время родов, она взяла тебя на руки сразу после того, как ты родилась. С того самого момента она тебя полюбила. Когда мы принесли тебя домой в Чеснат, она полностью ухаживала за тобой. Казалось, что она была твоей настоящей матерью.

— А Джон? Он знал об этом?

— Он вернулся из Америки в начале января. Он так был рад увидеть свою дочь, что не расспрашивал ни о чем. Никогда в жизни я не видела мужчину, который бы был таким замечательным отцом, как Джон. Он души в тебе не чаял.

Мэл знала, что это была правда. Она помнила, как он ее купал, мыл ей волосы. Он был внимателен к ней, и у него всегда находилось для нее время.

— Разве у тебя не было сомнений?

После этих слов Хелен сорвалась. Она закрыла лицо руками и зарыдала. Мэл хотелось обнять ее и успокоить, но она не могла.

— Их было очень много, — всхлипнула она. — Джон и Бонни могли дать тебе все, а у меня ничего не было. Было время, когда мне хотелось схватить тебя и убежать, но тогда я зашла уже слишком далеко. Тебя записали как ребенка Джона и Бонни. Их родители, друзья Джона, родственники — все стояли в очереди, чтобы посмотреть на тебя. Каждый день приходили открытки и подарки. А мне некуда было тебя забрать.

Мэл замолчала, раздумывая над сказанным. Дружба между Бонни и Хелен не вызывала сомнений. Их отношения очень напоминали Мэл их с Би дружбу. Если бы они с Би оказались двадцать лет назад в таком же положении, они могли бы поступить так же.

— Но если вы вместе прошли через все это, почему же вы расстались?

Хелен вытерла лицо кружевным платком.

— Мы договорились. Я буду тетей Элли, подругой семьи, а Бонни должна была каждый месяц писать мне письма, присылать фотографии и обстоятельные доклады о тебе. Тогда я сказала Бонни, что боялась зависти, которая могла прокрасться между нами. И я была права, так и вышло.

— Конрад рассказывал мне, что вы стали большой звездой после фильма «Сохо». Думаю, Бонни это не понравилось?

От ужаса глаза Хелен широко раскрылись.

— О нет, все было не так. Никто не радовался моему успеху так, как Бонни. Она вырезала каждую статью обо мне, сотни раз ходила на мои фильмы. Она была так рада, что я добилась своего. Нет, Бонни не завидовала, завидовала я.

Мэл ожидала, что Хелен будет во всем обвинять Бонни. Но когда она честно призналась, что сама во всем виновата, и лестно отозвалась о старой подруге, Мэл посмотрела на нее совсем с другой стороны. Хелен не пыталась оправдываться. Мэл вдруг поняла, что этой женщине можно доверять.

— Ты же знаешь, какая у тебя была жизнь в первые четыре года, — начала объяснять Хелен. — Несмотря на то что ты была слишком маленькой, чтобы все запомнить, в тебе осталась та любовь, которую Джон и Бонни тебе подарили. Их жизни вращались вокруг тебя. В то время я в основном жила в Америке, но когда приезжала в Англию, я не могла пробыть в их доме больше двух дней. Мне было слишком больно смотреть, как они наслаждаются твоей любовью. Я посылала подарки, писала письма и звонила, но мне всегда приходилось напоминать себе, что ты их ребенок, а не мой.

— Что же случилось?

— В июне 1954 года я приехала тебя навестить. Тогда тебе было четыре с половиной года. Я думала приехать ненадолго, как и раньше, но Джона тогда не было в городе. В его присутствии я всегда боялась себя выдать, потому что терялась, когда видела тебя, Мэл. Мне казалось, что я смотрела на себя в детстве. Ты была толстенькой серьезной девочкой с большими добрыми глазами. Когда ты брала меня за руку, мне казалось, что кто-то вонзает мне нож в сердце. У меня был великолепный дом в Голливуде, большая машина, деньги, дорогая одежда и миллионы фанатов. Но за те два дня, во время которых мы гуляли по пляжу, ходили на ярмарку в Гастингс и ели сладкую вату и мороженое, я поняла, что ради тебя готова бросить все. На вторую ночь Бонни намекнула, что мне лучше вернуться в Лондон, но я проигнорировала ее замечание. Я думала только о себе — я хотела провести с тобой как можно больше времени.

Хелен услышала, как Бонни вздохнула, и повернулась. У нее в руках был журнал, но вряд ли она его читала. Вчера на пляже Бонни была такой же, как в восемнадцать, — ослепительной, взбалмошной, с развевающимися волосами. Она говорила о друзьях и соседях, смеялась без всякого повода, а когда Камелия отошла подальше, отметила красоту мужских тел на пляже. Все было так, как в старые времена. Но сегодня она была другой, стала более замкнутой. Хелен знала, что надо бы спросить, в чем дело, но не стала. Она боялась услышать ответ.

Камелия положила последний кусочек в картинку-загадку.

— Вот так, — пробормотала она, хлопая ручками. — Подойди, посмотри, мамочка, я закончила.

— Я занята, — угрюмо ответила Бонни. — Я посмотрю позже.

Тон матери не показался Камелии странным. Она встала из-за стола, пробежала через комнату к окну, забралась на стул и стала смотреть на улицу.

— Подойди, посмотри, тетя, — сказала она. — Там водопад.

Хелен подошла к окну. Переполненные водоотводы больше не выдерживали сильного дождя и ветра, вода бурной рекой стекала по мостовой, бушуя у ступенек старых домов.

Хелен так скучала по Англии, по таким старым, тихим улочкам, как эта, по жареной рыбе с картошкой, завернутой в газету, по веселью в пабах и по летнему дождю. Во всем мире не было такого дождя, как в Англии, свежего, нежного и чистого, у него даже запах был особенный.

— Боже мой! — засмеялась она. — Хорошо, что есть ступеньки, иначе мы бы уже уплыли.

— Если бы у нас была маленькая лодка, мы могли бы пустить ее по улице, — проговорила Камелия мечтательным голосом, прижимая свой маленький носик к оконному стеклу.

Хелен посмотрела на своего ребенка и вновь ощутила старую боль утраты. За эти два дня она поняла, насколько пустой была ее жизнь.

Хелен взглянула на свое зеленое шелковое платье и туфли в тон.

— Если мы наденем плащи и резиновые сапоги, то сможем пускать кораблики, — предложила она.

Камелия повернулась к ней, в детских глазах зажегся интерес.

— Ты хочешь сказать, сейчас?

— Почему бы и нет? — рассмеялась Хелен. — Давай я расстегну твое платье и ты наденешь что-нибудь старое. Бонни, ты не возражаешь?

Бонни оторвалась от журнала.

— Если ты настолько глупа, чтобы пускать корабли в сточной канаве, то это твое дело, — бросила она.

Хелен, возможно, передумала бы, если бы Камелия не побежала переодеваться. Было нечестно портить радость ребенку из-за того, что взрослые хотят поспорить.

Так Хелен еще никогда не веселилась. Она была в старом плаще и сапогах Джона, Камелия надела желтый дождевик, пальто и ботинки. Они поднялись к «Мермайд Инн», расположенному в начале улицы, и стали бросать в воду бумажные кораблики, которые сделала Хелен.

Корабли кружились, переворачивались и тонули, один наплывал на другой, Камелия бежала за ними и смеялась.

— Мой побеждает, нет, твой! — кричала она Хелен.

Хелена видела, как отодвигались шторы в соседних домах. Людям было интересно, кто создает столько шума. Но ей было все равно, что они подумают. Два первых корабля утонули, наполнившись водой, но они с Камелией быстро сделали еще.

Они совсем забыли о времени, не обращали внимания на то, что промокли, и только тогда, когда дождь стих, а поток воды превратился в тоненький ручеек, они вернулись домой.

Хелен сняла пальто и ботинки в прихожей, а потом повернулась и посмотрела на Камелию. Она упала пару раз и промокла.

— Раздевайся, — сказала Хелен, помогая девочке снять платье через голову, а заодно и нижнюю рубашку. — Снимай носки и колготки.

Увидев пухленький животик и голенькую попку, Хелен не удержалась и схватила Камелию, стала ее щекотать и пощипывать. Она не видела, как к ним подошла Бонни.

— Что ты делаешь? — спросила она. Услышав грубый тон Бонни, Хелен сразу же отпустила ребенка.

— Мы просто играли, — ответила она и покраснела, как будто ее поймали на горячем.

— Это было классно, мам! — возбужденно произнесла Камелия, ее щеки горели. — Тебе тоже надо было пойти с нами.

— Я прекрасно понимаю, когда я лишняя. — Бонни повернулась и пошла обратно в гостиную.

— Иди, переоденься, — сказала Хелен, хлопнув Камелию по голенькой попке. — Поиграй пока с куклами, а я поговорю с твоей мамой.

Когда Хелен вошла в гостиную, она заметила, как Бонни выливает остатки джина себе в стакан.

— Не порть мне радость, Бонни, — попросила Хелен. — Я так редко ее вижу.

Бонни холодно посмотрела на Хелен.

— Что же тогда, лучше отправить Камелию под дождь? Она же может простудиться!

— Не смеши, — нервно засмеялась Хелен и закрыла дверь, чтобы Камелия не услышала. — Сейчас середина лета. К тому же лучше погулять на свежем воздухе, чем сидеть в четырех стенах и смотреть, как ты напиваешься.

Как только эти слова слетели с губ, Хелен сразу же пожалела о сказанном. От гнева глаза Бонни потемнели.

— Ты думаешь, что ты самая умная?! — Бонни подскочила и схватила бутылку со стаканом. — Ты приезжаешь сюда с новой одеждой, игрушками для Камелии, будоражишь ее своим повышенным вниманием. Я не хочу, чтобы ты приезжала.

Хелен сразу поняла, что это не обычная ссора, которую можно будет забыть и позже посмеяться. Бонни выражала негодование всем телом, похоже, она уже давно готовилась к этому разговору.

— Ты же не серьезно это говоришь? Как же наши обещания и наша дружба? — Хелен говорила тихо, ее сердце замерло от страха. — Разве это ничего не значит?

— Я сдержала свои обещания. Я люблю Камелию, забочусь о ней. В ней вся моя жизнь! — выкрикнула Бонни. — Но ты недовольна своим положением, правда? Весь мир упал к твоим ногам, и теперь тебе нужна Камелия.

— Конечно, мне хотелось бы быть рядом с Камелией, — ответила Хелен. — Каждый раз, когда я смотрю на нее, я жалею о том, что сделала. Успех не может заглушить материнский инстинкт. Но я знаю, что вы с Джоном ее любите, вы ее отец и мать. Я не хочу ее травмировать.

— Не хитри со мной! — крикнула Бонни и сильно ударила Хелен по лицу.

Хелен поднесла руку к щеке, которая болела, но сильнее, чем этот удар, ее поразила злоба в голосе Бонни.

— Я не хитрила. Я говорю искренне — я желаю Камелии только добра.

— Тогда исчезни из моей жизни раз и навсегда. Я не хочу, чтобы ты приезжала сюда и напоминала мне, что Камелия на самом деле не мой ребенок. Я чувствую себя ненужной.

— Это глупо, Бонни. — Хелен понизила голос, опасаясь, что Камелия может войти. — Ты очень хорошая мать. Ты хотела семью и дом, ты всего достигла. У тебя много друзей, люди тобой восхищаются. Может быть, я и знаменита, но моя жизнь пуста, Бонни. Ты даже не представляешь насколько.

— Очень плохо, — фыркнула Бонни. — Если твоя жизнь стала пустой, это еще не означает, что ты можешь приходить сюда и калечить наши жизни. Убирайся и больше никогда не приходи.

— Ты же не серьезно, Бонни? — Хелен заплакала, испугавшись решительности, с которой прозвучали эти слова.

— Еще как серьезно! Если ты снова приедешь, я тебя уничтожу. Я пойду в газеты и поведаю столько грязи о тебе и о твоем драгоценном извращенце Эдварде, что Голливуд от тебя тоже отвернется.

— Бонни, послушай себя! — Хелен схватила подругу за запястья. — Все, что ты скажешь обо мне, в первую очередь навредит тебе. Я потеряю только деньги. А ты можешь потерять мужа и ребенка. Я говорила, что твоя ревность когда-нибудь сыграет с нами злую шутку. Я уйду из твоей жизни, если ты этого хочешь, но не смей мне угрожать.

— Это не ревность, — упрямо возразила Бонни. — Я просто хочу, чтобы моя дочь была со мной. Я хочу покоя. У меня все валится из рук, когда я думаю о том, что каждый месяц я должна писать тебе и ждать, что ты появишься с минуты на минуту. Я не могу смотреть на Камелию и видеть, как ты оглядываешься на меня. Ты не нужна мне здесь.

Хелен упала на стул и закрыла лицо руками. Она хотела сказать Бонни, что Камелия — это и ее жизнь, что без нее она погибнет. Но она давно чувствовала, что этот момент когда-нибудь наступит. Наверное, это доказывало то, насколько Бонни любит Камелию.

— Ладно, твоя взяла, — сказала она наконец. — Я уйду из твоей жизни, но не ради тебя, а ради Камелии и Джона, потому что они ни в чем не виноваты, и я не хочу, чтобы они страдали. Я не вернусь, если только ты не передумаешь и не попросишь меня об этом.

— Я не хочу, чтобы ты присылала подарки, — сказала Бонни, становясь в позу. — Ты не нужна нам.

Эти последние слова были самыми жестокими. Хелен посмотрела на Бонни, и слезы вновь потекли по ее лицу. Этими словами она разрушила все, что когда-то было между ними, — любовь, веселье и дружбу. Эдвард был прав: она ядовитая.

— Слава Богу, что ты вышла замуж за Джона, — произнесла Хелен и повернулась к двери. — По крайней мере, он знает, как воспитать в Камелии добрые качества.

Прощание с Камелией было для нее невыносимым. Когда Хелен вошла в комнату, девочка прыгнула ей в объятия и повисла как клещ. Было понятно, что она услышала часть разговора.

— Мама не хотела быть грубой, — сказала она Хелен, при этом в ее темных глазках стояли слезы. — Иногда она сердится на меня, но потом всегда просит прощения.

Хелен ответила, что ничего страшного не случилось, что ей все равно надо возвращаться в Лондон.

Прижимая ребенка к себе, она на минуту представила, как бежит по ступенькам с дочкой на руках. Она могла позволить себе нанять адвокатов, чтобы отобрать Камелию. Она могла бы получить одобрение общественности, если бы рассказала всю историю.

Но она сразу же отбросила эту идею. Джон этого не заслужил, к тому же безопасность и счастье Камелии пошатнутся. Это будет таким же неправильным поступком, как тот, когда они с Бонни заключили договор.

Хелен пододвинулась в кресле вперед и дотронулась до руки Камелии.

— Когда я выходила с чемоданом, ты сбежала ко мне по ступенькам, — продолжала она. — «Еще один поцелуй», — вот и все, что ты сказала. У меня было такое чувство, что мне в сердце воткнули нож.

Мэл тихо плакала на протяжении всей истории, когда стала вспоминать отдельные фрагменты. Она помнила, как они гоняли бумажные кораблики, как вода хлюпала под резиновыми сапогами. Эти воспоминания остались в ней, но она не помнила своего друга, с которым они тогда были вместе. Но Хелен напомнила еще и о тех событиях, которые происходили на протяжении нескольких последующих недель. Бонни плакала, никуда не выходила, очень часто в ее руках была бутылка, а с лица не сходило унылое выражение. И еще одно из самых печальных воспоминаний: Бонни подошла к альбому, достала бумаги и фотографии, разорвала их, бросила в огонь, а потом заплакала.

Теперь Мэл понимала, почему Бонни никогда не говорила о своей знаменитой подруге, почему она пристрастилась к алкоголю и почему она встретилась в то лето с Джеком и Магнусом. На этот раз Мэл не оттолкнула руку Хелен, она позволила ей к себе прикоснуться.

— Я продолжала писать даже после того, как пообещала, что не буду, но письма всегда возвращались. На них была пометка, написанная почерком Бонни: «адресат не принимает от вас писем», — сказала наконец Хелен, вытирая платком расплывшуюся тушь. — Мне очень хотелось узнать, как ты поживаешь, как ты выглядишь, но я ни от кого не могла получить этой информации, не вызвав подозрений. Сейчас я думаю, что мне надо было приехать в Англию, в Рай. Но я думала, что, если не буду вмешиваться, вам всем будет лучше.

— Что Бонни собиралась рассказать о тебе? — осторожно спросила Мэл. Это, наверное, был последний секрет.

— Что сэр Маелз Гамильтон — мой отец, — сказала Хелен.

У Мэл отвисла челюсть.

— Нет, не может быть!

— Не только у тебя неизвестные родители, — произнесла Хелен, улыбнувшись. — До восемнадцати лет я думала, что мой отец Том Фостер, портовый грузчик, который был убит на работе еще до моего рождения. Моя тетя Марлин рассказала мне правду, когда я навещала ее в больнице. Тогда прошло много времени после смерти матери. Секреты, похоже, особенность нашей семьи, не правда ли?

— Это невероятно. Но почему твоя мать не сказала об этом ничего?

— Поли тоже была танцовщицей. Она влюбилась в женатого человека, который, между прочим, был еще и титулованной особой. Когда она узнала, что беременна, то сбежала, чтобы уберечь его от позора. Она воспитывала меня сама, говоря всем, что овдовела. Но Маелз сам хотел рассказать тебе свою историю. Когда Бонни угрожала меня опозорить, Маелз не знал, что я его дочь. Я была только его протеже. Но вскоре он все узнал, когда Бонни написала ему письмо.

— Это объясняет его ответное письмо, — вздохнула Мэл. — Боже, Боже! Он твой отец! Магнус сказал, что Ник заметил сходство между мной и сэром Маелзом и подумал, что он мой отец.

— Я знаю, — улыбнулась Хелен. — В тот день, когда я приехала к Магнусу, все сразу встало на свои места. Я всегда была уверена, что поступаю правильно, умалчивая о тебе и о Маелзе, но на самом деле все это время вы были в опасности, несмотря на то что я была уверена в том, что защищаю вас.

— Все так запутанно, — вздохнула Мэл. — Я не могу собраться с мыслями. Я все еще не понимаю, зачем Эдварду надо было убивать Бонни.

— Мы узнаем это только тогда, когда Эдварда поймают и он во всем признается, — сказала Хелен. — Но я должна тебе еще кое-что сказать, потому что с этим связаны мотивы Эдварда. Я превратилась в ничто, когда вернулась из Англии после того, как поругалась с Бонни и попрощалась с тобой. С того момента, как я покинула тебя, Джона и Бонни, я постоянно страдала от депрессий. В первые четыре года я кое-как справлялась, потому что Бонни писала мне письма и я могла в любой момент позвонить. Но как только я потеряла с вами связь, мне стало очень плохо. Тогда мне помог Эдвард. Он был таким другом, о котором можно только мечтать. Я думаю, что, когда он узнал правду о твоем рождении, он решил, что я стала такой из-за страха разоблачения. Если бы он признался мне, что знает правду, я объяснила бы ему, что мое психическое состояние ухудшилось из-за горя, а не из-за страха. Тогда у этой истории был бы другой конец.

— Бонни сказала Магнусу и Джеку, что они мои отцы, ради того, чтобы привлечь к себе внимание?

Хелен была удивлена и одновременно тронута проницательностью Мэл.

— Да, думаю, да, милая. Понимаешь, именно ко мне она обращалась, когда была в беде или когда ей нужно было подтверждение того, что ее любят. Мне грустно думать о том, что ей пришлось связаться со своими прежними любовниками и поломать их жизни только ради собственного удовольствия, учитывая то, что у нее был муж, который ее боготворил. Бонни — это Бонни, импульсивная, взбалмошная, смешная выдумщица. Но все же я понимаю, почему она это сделала. Надеюсь, ты тоже?

Мэл кивнула. У нее в горле застрял комок. Хелен была такой же, как говорил Магнус, — великодушной, честной и щедрой. Последнее замечание о Бонни говорило о многом: это было доброе и правдивое описание.

— Мы можем стать друзьями? — тихо спросила Хелен. Она смотрела на Камелию так, как будто от ее ответа зависела ее жизнь.

— Я не знаю, кем мы можем стать, — честно призналась Мэл. — Здравый смысл подсказывает мне, что я должна радоваться. У меня есть мать и дедушка, нашей любви с Ником ничего не угрожает. Но я все еще в шоке и немного разбита.

— Еще бы. Новая семья никогда не сможет смягчить боль утраты после смерти Бонни, и мы никогда не сможем ее заменить.

Мэл кивнула.

— Думаю, что да. Я любила ее. Она была не очень хорошей матерью, не считая того времени, когда был жив отец. Но нам было весело вместе, и это было так приятно.

— Я тоже ее любила, — нежным голосом проговорила Хелен и дотронулась до шрама на щеке Камелии. — Я тоже ее любила. Ты и я — мы видели другую Бонни, которая скрывалась под маской алчности и коварства. Он была как бенгальский огонь — слишком горячая для того, чтобы ее можно было успокоить прикосновением, но яркая и красивая. Мы обе страдали, потому что заботились о ней, но, наверное, это поможет нам обеим.

— Она не хотела бы состариться и сморщиться, — вздохнула Мэл. — А если бы она осталась жить, она уничтожила бы всех нас так или иначе.

— Где бы она сейчас ни была, я уверена, что она смеется над всем этим, — улыбнулась Хелен. — Может быть, если мы будем думать об этом, мы сможем это пережить.

Они обе замолчали. Мэл вспомнила ту ночь на Фишмаркет-стрит. Ей было тогда пятнадцать лет, она плакала из-за того, что толстая и некрасивая. Бонни успокоила ее, сказав, что когда-то у нее была подруга, которая тоже была толстой, но потом превратилась в красавицу. Теперь Мэл понимала, что сердце Бонни не ожесточилось по отношению к Хелен. Эдвард, должно быть, убедил ее в том, что поможет им встретиться.

— Я хочу обнять тебя, но не могу, — вымолвила Мэл и отвернулась, чтобы не видеть эти большие грустные глаза.

— Мир был сделан не за один день. Я носила тебя девять месяцев и держала тебя в своем сердце все двадцать четыре года, — сказала Хелен дрожащим голосом. Она встала и отошла от кровати, на которой сидела Камелия. — У нас еще вся жизнь впереди. Но сейчас тебе нужна не новая мать.

— А кто? — Мэл подняла голову. Хелен улыбалась.

— Любовный роман, — ответила она, игриво блеснув глазами. — У моей тети Марлин был сильный характер. Она всегда рекомендовала это средство от всего, начиная выпадением волос и заканчивая мозолью на пятке. Наверное, мать не должна говорить такое своей дочери, но я пока что не заслужила это звание.

Глава двадцать шестая

Сэр Маелз сидел на стуле с высокой спинкой у камина на первом этаже в гостиной, Мэл расположилась рядом с ним на диване, ее забинтованная нога в толстом носке лежала на маленьком стульчике. Похолодало. За окнами ветер гонял осенние листья, поэтому, даже рискуя показаться сэру Маелзу легкомысленной, Мэл надела джинсы и красный свитер.

Вестминстерские часы на каминной полке показывали одиннадцать часов, и хотя сэр Маелз говорил не умолкая уже с половины десятого, по резкой манере его разговора Мэл поняла, как сложно ему давались признания.

— Вы не должны чувствовать себя неловко или стыдиться чего-то, сэр Маелз, — вежливо сказала Мэл. — Я все понимаю.

Камелии было сложно свыкнуться с мыслью, что он ее дедушка. Внешностью и даже голосом он был похож на Уинстона Черчилля — такое же круглое лицо, тяжелый подбородок, отсутствие шеи, не говоря уже о манере говорить, которая требовала внимания. Но Мэл понравился его зеленый твидовый пиджак и желто-зеленый галстук — это говорило о том, что в душе он не конформист.

— Тебе необязательно называть мой титул, — ответил он серьезно. — Можешь называть меня Маелз. Хелен зовет меня Смайли — улыбчивый, но нам пока нечему улыбаться, сейчас это было бы неуместно.

Мэл понравились его слова, они означали, что он тоже хочет перейти к более свободной манере общения. Он вызывал у Камелии симпатию. Маелз ночевал у Хелен в коттедже, и дочь рассказала ему всю историю. Именно тогда подтвердились его сомнения, которые зародились, когда год назад Ник приехал к нему с расспросами. По гордому выражению его лица, с которым он говорил о Хелен, Мэл поняла, как приятно ему было узнать, что он оказался отцом в таком пожилом возрасте. Но ей было непонятно, рад ли он тому, что он еще и дедушка.

Из-за своего возраста и положения Маелзу было сложно говорить о романе с матерью Хелен. Он рассказал историю сухо, без эмоций, но Мэл провела параллели между его романом и романом Магнуса и Бонни. Маелз познакомился с Поли, жизнерадостной маленькой девушкой из рабочего района, в 1925 году, когда она выступала в шоу на «Катфорд Ипподром». Он влюбился в нее, несмотря на брак и социальное положение. Через полтора года она неожиданно исчезла. Маелз был расстроен, но решил, что Поли встретила другого мужчину, который был свободен и мог жениться на ней.

Когда он рассказывал историю о Поли, которую поведала ему Хелен, его голос дрожал. Прошло уже сорок лет, но он все равно был потрясен тем, что его любимая женщина ушла со сцены и воспитывала его ребенка в бедности, чтобы не осложнять жизнь возлюбленного скандалами и позором.

— Ну, давайте поговорим о чем-нибудь веселом, — предложила Мэл. Сегодня у Камелии было хорошее настроение. Вчера они с Ником около часа говорили по телефону, и сегодня вечером он должен приехать из Лондона. В «Окландз» она пробыла всего два дня, но нога болела уже меньше, и Камелии стало легче, когда она обсудила с Магнусом все, что сказала ей Хелен. Прошлое Маелза показалось ей довольно романтичным, оно не шокировало ее так, как исповедь Хелен.

Сейчас Камелия хотела избавиться от призраков прошлого и начать все сначала. С утра она написала длинное письмо Конраду, в котором сообщила ему обо всем, что произошло. Но теперь чувствовала, что ей придется дописывать туда еще и историю Маелза. Это была пикантная история, которая должна ему понравиться, и Мэл знала, что он не расскажет ее никому.

— Новый фильм Хелен обещает быть очень захватывающим, и мне так хочется посмотреть ее коттедж. Магнус сказал, что там очень мило, — произнесла она.

Услышав это, Маелз улыбнулся. Вчера вечером Хелен была уверена в том, что Камелия не примет ее как друга, не говоря уже о том, чтобы признать в ней мать.

— Ты очень милая девушка, — проговорил он искренне. — Такая же, как о тебе говорили Магнус и Хелен. Надеюсь, что я, хоть и сумбурно, но смог передать тебе то, каково нам было тогда. Я бы не хотел, чтобы ты подумала, что я бросил женщину, носившую под сердцем моего ребенка. Я не мог жениться на Поли, но я помогал бы ей и Хелен. Я был очень огорчен тем, что нас с Мэри Бог не благословил ребенком.

— Дети не всегда благословение, — хитро улыбнулась Мэл. — Расскажите мне о моем раннем детстве. Я знаю, что вы были гостем на свадьбе у Бонни и Джона. Наверное, вы с женой приходили к нам после смерти Джона?

— В первые два-три года твоей жизни мы очень часто приходили к вам в гости. Мы даже посещали дом в Сомерсете, — сказал Маелз и впервые искренне улыбнулся. — Это было весной 1950 года, тебе было всего несколько месяцев от роду. Мэри все время сюсюкалась с тобой. Она настояла на том, чтобы мы пошли с тобой гулять. Ты лежала тогда в коляске. Холм был таким крутым, что мне пришлось ее подталкивать. Тогда я впервые катал коляску.

Мэл понравилась такая картина, хотя она скорее представила бы Маелза танцующим в пачке, чем везущим коляску.

— Я была хорошеньким ребенком?

— Мокрым и крикливым, насколько я помню, — ответил он угрюмо. — Но Мэри считала тебя ангелом. Конечно, если бы я знал, что ты моя внучка, я отнесся бы к тебе с большим интересом. Это были очень веселые выходные. Джон и Бонни были очень гостеприимными. Я помню, что на ужин был фазан. Тогда я был поражен тем, что такая вертихвостка, как Бонни, умела так хорошо готовить. Она к тому же любила свой сад, ухаживала за ним. Там росло много весенних цветов, и вообще было довольно мило.

— Так она вам нравилась? — воскликнула Камелия.

Маелз пристально посмотрел на Мэл.

— Да, она мне нравилась, — признался он с неохотой. — Она была взрослым ребенком — веселая, счастливая, полная энергии и жизни. Когда Джон на ней женился, у меня были некоторые сомнения в отношении ее. Понимаешь, у нее была такая репутация, я думал, что ей нужны только его деньги. Но в те выходные я понял, почему Джон ее обожал. Она была великолепна.

— Ваше мнение о ней изменилось, когда она написала вам о Хелен?

— Да, я был шокирован не только содержанием письма, которое выбило меня из колеи, но также его злорадностью. Конечно, теперь, когда я знаю, что привело Бонни к этому, я понимаю, что она писала его в момент отчаяния и горя. Она была расстроена тем, что поссорилась с лучшей подругой, но это ее не оправдывает. Мои чувства, когда я читал то письмо, наверное, схожи с твоими, когда ты узнала о том, что Джон Нортон не твой отец. Все эти годы я думал, что Поли бросила меня ради другого человека. И вдруг я узнаю, что молодая актриса, которой я помогаю делать карьеру, на самом деле моя дочь.

Маелз замолчал, собираясь с мыслями, и вытер платком пот со лба. Он как-то странно посмотрел на Мэл, словно думая о том, стоит ли ему продолжать свои признания. Затем он откашлялся и произнес:

— Бонни не требовала денег. Ее целью было только расстроить меня. Она угрожала передать эту историю в газеты.

— Она не сказала вам, что у Хелен есть дочь?

— Нет. Как бы я хотел, чтобы она это сделала. Она намекала на то, что знает что-то еще более компрометирующее, но я подумал, что Бонни хочет сказать: Хелен замешана в каком-то незаконном деле. Тогда я беспокоился только о своей жене. Мэри была очень доброй, заботливой женщиной, она поддерживала меня на протяжении всей нашей совместной жизни. Было бы несправедливо, если бы кто-то нарушил ее покой и счастье только из-за желания отомстить.

— С вашей стороны было очень смело назвать Бонни обманщицей, — сказала Мэл. — Что бы вы сделали, если бы она не остановилась и заявила обо всем публично?

— Я не знаю, — признался Маелз, снова вытирая лоб. Мэл не хотела причинять ему страдания. Она не хотела, чтобы он нервничал, в конце концов, ему уже было за восемьдесят. — Я провел несколько бессонных ночей, обдумывая все это. Тогда я не был уверен, что это правда. Поли Фостер могла быть не моей Поли. Но даже если бы это была она, Хелен могла быть дочерью другого мужчины. Поэтому я отправился в Америку, чтобы повидаться с Хелен.

— Почему она не рассказала вам об этом раньше?

— Хелен сказала, что она не очень верила той истории, которую поведала ей тетя Марлин. Но я думаю, что она, как и ее мать, боялась причинить мне боль. Мы вместе все проверили, даже сделали анализ крови. Но, прежде чем стали известны результаты, мы оба знали, что Марлин была права. У Хелен такой же цвет кожи, как у всех Гамильтонов, такие же нос и губы. Ты тоже это унаследовала, как и мои глаза, которые передаются у нас по материнской линии. Как бы то ни было, после разговора с Хелен мне стало спокойнее. Она убедила меня в том, что Бонни не осуществит свои угрозы, она просто хотела поссорить нас, и ничего больше. Хелен оказалась права — потом я горько сожалел о том, что поделился своими сомнениями с Манингом. Но тогда я считал, что лучше будет, если мы подготовимся к скандалу, а так как Манинг был менеджером Хелен, я решил, что его стоит предупредить.

Мэл вставила на место еще один кусочек мозаики. Сейчас она понимала, что антипатия Эдварда по отношению к Бонни переросла в ненависть, когда у него появились неопровержимые доказательства ее коварства. Было понятно, что, не зная всей истории, он обвинял ее в несчастьях и депрессии Хелен.

— Как вы думаете, когда Эдвард узнал правду обо мне? — спросила она.

Сэр Маелз глубоко вздохнул.

— Хелен считает, что это произошло до того, как он убил Бонни, но я не думаю, что это так. Основываясь на фактах, мы можем полагать, что он нашел бы способ избавиться от тебя тогда, если бы в этом была необходимость. Должен признаться, что я подливал масла в огонь, предоставляя ему информацию. Я был глупцом.

Мэл улыбнулась, подумав, что Маелзу, наверное, не часто приходилось в этом признаваться.

— Расскажите мне об этом, — попросила она.

— Как ты уже знаешь, я получил то злобное письмо от Бонни за два года до смерти Джона. Ты, конечно, понимаешь, что больше я не ездил в Рай. Я сказал Джону, что стал слишком стар для того, чтобы ездить по гостям, но я два раза встречался после этого с ним в Лондоне. Когда Джон умер, мы с Мэри отдыхали в Кении. Это позволило мне не придумывать объяснение своего отсутствия и не встречаться с Бонни еще раз. Но мы, конечно, послали цветы и соболезнования.

Четыре или пять месяцев спустя ко мне зашел Манинг. Я показал ему статью о смерти Джона в газете «Таймс», и мы не знали, стоит ли говорить об этом Хелен. Она начала сниматься в новом фильме, поэтому мы решили, что для нее будет лучше, если мы промолчим.

— Это было неправильно, — сказала Мэл.

— Сейчас можно так говорить, — согласился Маелз, потирая рукой двойной подбородок. — Но поверь мне, Камелия, тогда мы с Эдвардом пытались защитить Хелен от стресса. Мы подумали, что, узнав о смерти Джона, она захочет встретиться с Бонни, а учитывая то, чем закончился ее последний визит, мы решили, что лучше это скрыть.

Через два года умерла моя жена. Я написал Бонни, потому что Мэри души в ней не чаяла. Она не знала о том, что мои чувства к Бонни изменились, и до самой смерти продолжала присылать тебе открытки и подарки на Рождество.

Бонни проигнорировала мое письмо. Она не приехала на похороны и даже не прислала соболезнования. Тогда я понял, что был прав, когда перестал с ней общаться. Я не хотел, чтобы Хелен опять связалась с этой женщиной.

Мэл помнила, что получала открытки и подарки от друзей родителей, когда была маленькой. Потом неожиданно все перестали приходить к ним в дом. Теперь Камелия спрашивала себя: может, Бонни умышленно обидела всех этих людей и отдалилась от них?

— В эти годы я очень часто видел Манинга, — продолжал Маелз. — Два или три раза мы встречались в Лондоне, но в основном виделись в Голливуде, когда я приезжал к Хелен. Тогда она была в тяжелом состоянии, и мы очень волновались за нее. В один из таких визитов я спросил Манинга, слышали ли они с Хелен о том, что Бонни умерла. Тогда я только что сам узнал об этом из газеты. Я прочитал о тебе и о твоей подруге, которая умерла в Челси от передозировки наркотиков. Я передал Манингу все вырезки из газет.

— Вы знали об этом и показали ему? — воскликнула Мэл.

Маелз покраснел и опустил глаза.

— Прости. Теперь со слов Магнуса и Ника я знаю, что ты не заслужила весь этот бред, который написали о тебе после того инцидента. Я не хочу огорчать тебя, напоминая об этом. Но тогда имя Камелии Нортон было во всех газетах, и я, конечно же, узнал тебя, как узнал бы любой, который когда-то держал тебя ребенком на коленях.

— Как отреагировал на смерть Бонни Эдвард? — спросила Камелия.

— Он был так же удивлен, как и я, когда прочитал об этом, — ответил Маелз, поморщившись. — Он был очень расстроен этой новостью, но ничем не выдал того, что знал о ее смерти. Он настаивал на том, чтобы мы держали это в секрете, так как это могло расстроить Хелен.

Мэл нахмурилась.

— Я знаю, что не имел права играть роль судьи, — сказал Маелз, пожимая плечами. — Но поставь себя на мое место. Моя единственная дочь, которую я даже не могу признать, страдает от хронической депрессии, ее блестящая карьера закончена. За эти несколько лет я понял, что причиной большинства несчастий Хелен была Бонни Нортон. Ты рассказала бы ей при таких обстоятельствах еще более печальные новости?

— Может быть, и нет. Но продолжайте. Как вы думаете, Эдвард догадался обо всем, когда увидел мою фотографию?

— Возможно. Он оставил у себя вырезки из газет, заявив при этом, что расскажет обо всем Хелен, как только ей станет лучше. Может быть, когда Эдвард изучил фотографии, он заметил те сходства, которые я вижу сейчас. Надо отметить, что он знал Хелен лучше, чем кто-либо другой, с тех пор, как ей исполнилось восемнадцать. Как бы то ни было, когда я вернулся в Англию, мой слуга доложил мне о том, что ты заходила. В следующий раз, разговаривая с Манингом по телефону, я рассказал ему об этом. Он немного заволновался, начал задавать мне глупые вопросы. Но так как ты не оставила адрес, я не мог ничего ему ответить.

Маелз откашлялся.

— Как Магнус, наверное, сказал тебе, Хелен согласилась на роль в «Сожженных мостах», не сказав об этом Эдварду. Он был в панике, когда узнал обо всем. Не только потому, что Хелен впервые за несколько лет сама приняла решение. Фильм должны были снимать в Англии. К тому же Хелен ни Эдварду, ни мне не сказала о том, что с ней связался Магнус. Мы оба думали, что «Окландз» — всего лишь деревенский отель, который подыскал для нее секретарь.

Когда Эдвард приехал в Англию, он первым делом пришел ко мне и позвонил с моего телефона Хелен. Но я не слышал, о чем они говорили. Хелен сказала потом, что он ругал ее за то, что она встретилась с Магнусом и сняла отель без его ведома. Такой реакции она и ожидала. Эдвард заметно оживился, когда узнал об интервью в «Ньюз оф зе ворлд». Он предложил заехать за письмами. Надо было догадаться, что таким образом он хотел выследить тебя и похитить.

Мэл подумала, что Эдвард на самом деле был гораздо лучшим актером, чем считали на киностудии.

— Какого вы были о нем мнения? До того, как все это случилось? — спросила Мэл.

— Я полностью ему доверял, зная, с какой преданностью он заботится о Хелен, — твердо ответил Маелз. — Но Эдвард никогда мне не нравился, я считал его странным. Во всех отношениях.

Мэл улыбнулась искренности старика. Она догадалась, что он знает гораздо больше об Эдварде Манинге, но он был старомоден и не стал бы обсуждать такие вещи.

— Будем надеяться, что его скоро поймают, — сказала Камелия. — Тогда мы, наверное, сможем об этом забыть.

Маелз исподлобья вопросительно посмотрел на Мэл.

— Ты сейчас сказала так же, как твой отец, — сказал он.

— Я не знала, что вы были с ним знакомы.

— Это я предложил Хелен на роль Принцессы в театре Хампстеда, — проговорил Маелз, улыбнувшись. — Рэй Кеннеди был веселым и мудрым человеком. Он непорядочно поступил с Хелен, но мне он нравился.

— Что между ними произошло? — Мэл хотела спросить об этом у Хелен, но не помешает узнать точку зрения Маелза.

— Рэй совершил глупость, — ответил Маелз. — Он пытался угнаться за двумя женщинами одновременно. Рэй был прекрасным продюсером, но ему так и не удалось полностью раскрыть свой талант. Я слышал, что он погиб в автокатастрофе несколько лет назад.

Мэл вздрогнула от скрипа тормозов, раздавшихся у входной двери. Было почти четыре часа, примерно час назад она от нечего делать спустилась в кухню. После ленча Мэл не находила себе места. Она не могла читать, не могла даже дописать письмо Конраду. Так как кухня была центральной комнатой во всем доме, а Джоан и Антони были только рады продолжить беседу, Мэл сочла это место наиболее подходящим для того, чтобы убить время, пока не приедет Ник.

Джоан встала на цыпочки и заглянула в маленькое окно на уровне крыльца.

— Это он, — сказала она, предостерегающе погрозив пальцем. — Не смей бежать — не забывай о больной ноге.

Миссис Даунис могла бы этого не говорить. Мэл подпрыгнула, схватила костыли, которые дал ей Магнус, и поспешила по коридору, прыгая на одной ноге.

Постояльцы, стоявшие на верхних ступеньках, удивленно посмотрели на то, как Мэл поскакала к входной двери. Ник выходил из «MG», когда она ступила на порог. Камелия резко остановилась, опираясь на костыли. Она тяжело дышала от волнения.

За тот год, что она не видела Ника, из начинающегося актера он превратился в состоявшегося мужчину. На нем был твидовый пиджак, волосы были коротко острижены и хорошо уложены, и он прибавил несколько килограммов. Когда он захлопнул дверцу машины и посмотрел на Мэл, она сразу поняла, что она ни преувеличивала их чувства, ни надумала их себе.

Ник почти выдохнул ее имя, его глаза светились от радости. Распахнув объятия, он побежал к ней.

Камелия почувствовала, что оказалась в воздухе, когда он подхватил ее и стал кружить. Костыли с грохотом упали на мощеное крыльцо.

— Тебе же надо беречь свою ногу! — сказал он заботливо, взял ее на руки и понес в гостиную. — Тебе даже швы еще не сняли.

— Я не могла сидеть, как королева Виктория, — засмеялась она. — Если бы ты только знал, каким длинным был сегодняшний день!

Мэл мечтала об этом моменте с тех пор, как Конрад сообщил ей о том, что Ник пытался ее разыскать. Она думала, что будет нервничать или испытывать страх при встрече с ним, но она не ожидала, что почувствует странное смущение.

Ник был еще красивее, чем в ее воспоминаниях. Разве могут у человека быть такие яркие глаза, такие волосы цвета спелой пшеницы? Или любовь делает всех особенными?

— Я хочу поцеловать тебя, — прошептал он, оглянувшись вокруг. Он увидел, как двое гостей с интересом смотрят на них. — Я могу затащить тебя наверх?

— Мы можем устроиться в кабинете Магнуса, — предложила Мэл, прижимаясь к нему. От запаха его шеи по ее спине побежали мурашки. — Поставь меня на ноги, мы устроили бесплатное представление.

В кабинете Магнуса они разожгли камин и пододвинули к нему кожаный диван.

Ник посадил Мэл, а сам сел рядом, нежно обхватив ее лицо руками.

— Моя бедняжка, — прошептал он, проводя пальцем по шрамам на щеке и глядя ей прямо в глаза. — Я собственноручно убил бы этого человека за то, что он с тобой сделал.

Мэл почувствовала на щеке его теплое дыхание. Когда он обнял ее, каждый нерв ее тела отвечал ему.

Как только их губы соприкоснулись, два года желания вылились в страсть. Они наслаждались близостью, касаясь друг друга языком, губами, пальцами, прижимаясь друг к другу. Каждая клеточка желала того, о чем они так долго мечтали.

Они забыли о том, что шторы были открыты, что в любую секунду в комнату мог войти кто-то из персонала или Магнус. Время и место не имело значения по сравнению с радостью быть вместе.

— Нам надо остановиться, — наконец выдохнула Мэл.

Тяжело дыша, Ник отстранился. В его лице, на его губах горело желание.

— Это сумасшествие! — Он обнял ее, положив ее голову к себе на плечо, и прильнул губами к ее волосам. — Я не мог думать ни о чем другом по дороге из Лондона. Я хотел поцеловать тебя, но не думал, что это будет вот так!

— Я тоже, — призналась Мэл. — Что мы сейчас будем делать?

— Я не знаю, — ответил он. — Я думал, что все будет довольно пристойно. Мы будем разговаривать, держаться за руки за украшенным свечами столом до тех пор, пока не узнаем друг друга получше. Я собирался быть джентльменом, пока ты не выздоровеешь и мы сможем пойти куда-нибудь на выходные.

— Наверное, так будет лучше, — улыбнулась Мэл. Она была рада, что его слова отражали ее собственные надежды. — Я думала, что обманывала себя все это время. Я боялась, что, когда придет время, я ничего не почувствую.

Ник поднял ее лицо и взглянул на нее с такой нежностью, что все ее беспокойства сразу улетучились.

— Ты чувствуешь то же самое, что и я? — Он целовал ее глаза и касался щеки. — У меня внутри все замирает от желания дотронуться до тебя, прикоснуться к твоей душе.

В последний раз Мэл была близка с мужчиной три года назад, когда работала на Ибице. Все это время она не думала о сексе, как будто позабыла о нем. Но сейчас слова Ника словно повернули ключ и освободили эти чувства.

— Я тоже хочу тебя, — прошептала она, беря его руку и целуя кончики пальцев. — Тело, разум, душу. Но не здесь, это будет неправильно.

Ник засмеялся и притянул ее к себе.

— Смешно, правда? Люди приезжают сюда, чтобы освежить отношения, проводят здесь медовый месяц и выходные. Но мы не можем этого сделать, хотя это место принадлежит нам.

— Завтра мне снимают швы, — сказала Камелия, целуя его нос, губы, глаза. — Мы сможем поехать в Лондон и остановиться у тебя?

— Тебе там не понравится. — Он коснулся пальцем ее нижней губы. — Там убогая обстановка, а соседи очень шумные. Давай проведем пару дней в отеле?

Мэл не знала, что ответить. Магнус устраивал вечеринку-сюрприз в следующую пятницу по случаю премьеры фильма «Правонарушители». В Лондоне также состоится официальный ужин, но Ник отказался от приглашения из-за событий в «Окландз». Магнус считал, что такое важное событие надо отпраздновать. Он пригласил Софи с мужем, Стефана с женой, а также несколько старых друзей Ника в «Окландз».

Маелз предложил, чтобы Мэл с Ником погостили у него в Лондоне, пока будут идти приготовления. К ним собиралась присоединиться Хелен, если она сможет найти время между съемками. Все они должны приехать сюда ровно в семь тридцать, когда остальные гости уже будут в «Окландз». Мэл пообещала Магнусу, что не расскажет о сюрпризе, но сейчас Ник мог все испортить.

— Если мы уедем, то тогда на всю неделю, — сказала она. — Я знаю, что Маелз хотел пригласить нас в Лондон на следующей неделе.

Ник ужаснулся.

— Мне это не нравится, он немного странный.

Он был поражен, когда Мэл рассказала ему о Хелен и Маелзе. Он был рад за Мэл, но в то же время потрясен. Он сомневался в том, что Мэл представляла себе, каково это — иметь такого влиятельного дедушку и такую знаменитую мать.

— Маелз мой дедушка, и ты ему нравишься, — засмеялась Камелия. Полчаса назад она думала, что это прекрасная идея, к тому же представлялась отличная возможность получше узнать Маелза и Хелен. Но с приездом Ника все изменилось. — Должна признать, что я охотнее порезвилась бы с тобой, чем осторожничать в Лондоне.

— Я поговорю с отцом, — пообещал Ник, зарываясь носом в ее шею. — Он должен понять, что нам необходимо наверстать упущенное, чтобы никто не мешал нам и не наблюдал за нами.

Мэл была уверена, что Магнус это поймет. Но она также знала, что он очень переживал из-за того, что Эдварда еще не поймали. Камелия и сама волновалась, но притворялась, что это ее не беспокоит. Она надеялась, что Магнус согласится их отпустить.

Ник помог Мэл выйти из машины возле коттеджа Хелен и поцеловал ее в нос. Он уже два дня был в «Окландз». Хелен пригласила Мэл к себе на ужин.

— Я поздороваюсь и сразу уйду, — сказал Ник. — Я вернусь за тобой в десять.

Было слишком темно, чтобы рассмотреть коттедж, но фонарь на крыльце хорошо освещал узорные окна и густой сад, так что Камелия сразу поняла, что это был один из домиков, изображение Которого можно найти на коробке шоколадных конфет.

Они не успели подойти к дому, как распахнулась дверь и Хелен выбежала им навстречу.

— Я так волновалась! — проговорила она. — Я вернулась со съемок только в шесть вечера и все это время бегала, готовилась. Входите же. Сегодня прохладно.

— Какая милая комната, — произнесла Мэл, оглядываясь по сторонам. Ник вернулся в «Окландз», а они с Хелен сидели у камина и пили вино. Этот коттедж на самом деле напоминал дом известной актрисы. Все, чего не хватало в доме Эдварда, здесь было: цветы, корзины с фруктами, детские фотографии в рамочках и стопки модных журналов. Хелен внесла много дополнений в уже и без того красивую меблированную комнату. На больших удобных диванах лежали разноцветные подушки, на каминной полочке были фигурки фарфоровых котов, а у окна стояла большая комнатная пальма.

— Мне здесь очень нравится, — сказала Хелен, ослепительно улыбаясь. — Я всегда хотела жить в таком доме. Надеюсь, мне удастся убедить хозяев продать мне его. Видела бы ты сад, за такую красоту и умереть не жалко. Я с нетерпением жду смены времен года: я так скучала по этому в Голливуде.

Этот вечер был совсем не таким, как их первая встреча. За бокалом вина Хелен вспомнила много интересных и смешных историй о том, как они с Бонни в сороковых годах гастролировали по стране. Мэл рассказала о своей жизни в Лондоне, о Би и о том, как она пришла в «Окландз» и познакомилась с Магнусом.

Когда Хелен показала ей другие комнаты в доме, Мэл поняла, насколько похожи их характеры. Им обеим доставляло удовольствие обустраивать дом, несмотря на то, что ни у одной не было возможности поселиться где-то надолго. Хелен внимательно слушала советы Мэл по приготовлению пищи, уходу за садом и оформлению интерьера.

— Ты поможешь мне обустроить эту комнату? — спросила Хелен, показывая самую большую спальню. Это была довольно уютная комната с узорными низкими окнами, в которой преобладал темно-синий цвет, из-за чего она казалась прохладной. — Я хотела бы сделать эту комнату своей спальней, потому что она больше, чем та, в которой я живу сейчас. Но я не знаю, с чего начать.

Они сели на кровать, обсудили цветовые гаммы и решили, что одну стену будет занимать гардероб. Мэл предложила наклеить темно-розовые обои.

— Не очень веселые, — сказала она. — Дизайн должен быть выдержан в драматическом викторианском стиле. Может быть, одну стену стоит оклеить розовыми обоями, а остальные — обоями другого цвета. Тебе надо поставить кровать с балдахином, комната достаточно большая для этого. Сюда подойдут тяжелые бежевые занавески и толстый бежевый ковер.

Когда Хелен открыла свой гардероб, Мэл показалось, что ей снова четырнадцать лет и она в спальне своей матери. У Хелен было еще больше одежды, чем у Бонни, в шкафу висели десятки вечерних платьев.

Хелен догадалась, что Мэл хочет их рассмотреть, и стала вытаскивать одно за другим, рассказывая о вечеринках, на которые она надевала эти платья.

Мэл вздохнула, когда увидела изумрудное шифоновое платье. Она прижала его к себе так же, как когда-то прижимала платья Бонни.

— Примерь, — предложила Хелен. — Я поправилась за последнее время, и оно мне теперь тесновато. Но на тебе оно будет смотреться великолепно.

Платье сидело так, как будто специально было сделано для Мэл. Она вертелась перед зеркалом, а Хелен смотрела на нее улыбаясь. Камелия подумала о том, что все вернулось на круги своя.

— Оставь это платье себе, — сказала Хелен. — Сомневаюсь, что я когда-нибудь похудею, если буду и дальше так есть.

— Платье мне очень нравится, но я не могу его принять, — возразила Мэл. — К тому же я никогда не хожу на такие вечеринки, на которые его можно было бы надеть.

— Скоро будешь ходить, — заверила Хелен. — Когда Ник станет большой звездой, а мы с Маелзом наконец сможем похвастаться тобой, тебе понадобится много шикарной одежды.

— Как все прошло? — спросил Ник по дороге домой. Мэл держала на коленях платье.

— Время пролетело очень быстро, — ответила она. — Я думала, что нам будет неловко, но все прошло как по маслу. Хелен мне очень нравится. Мне показалось, что она на самом деле является частью моей жизни.

— Все готовы? — спросил Магнус, спускаясь по ступенькам и помогая Мэл нести чемодан. Ник поехал в гараж, чтобы заправиться. Было субботнее утро. В пятницу с ноги Камелии сняли швы, но нога еще болела, поэтому Мэл не смогла уехать в тот же день.

— Почти все, — сказала она, опираясь на палку. — Мне немного стыдно, что я вас покидаю и вам придется самим готовиться к вечеринке.

— Ты только путалась бы под ногами, — проговорил Магнус, широко улыбаясь. — Обязательно привези Ника в пятницу.

Камелия кивнула и покраснела.

— Все в порядке. — Магнус улыбнулся и потрепал ее по волосам. — Может быть, я и старею, но воспоминания у меня еще сохранились. Любовь — очень важная штука, Мэл, вы оба так долго ждали. Только будь осторожна с ногой. Много не бегай и не ходи босиком по росе.

— Для этого слишком холодно, — рассмеялась Мэл. Сегодня утром она увидела из окна иней, и хотя солнце уже поднялось, все равно было холодно, так что пришлось надевать перчатки и пальто. — Но я все равно пообещаю, если это доставит тебе удовольствие. Я ты пообещай, что будешь себя беречь, организовывая вечеринку.

— Ник! — Магнус крикнул с порога, когда тот уже приготовился уезжать.

— Что ему еще надо? — Ник нахмурился и выключил зажигание. Магнус махнул, подзывая сына.

— Он, наверное, хочет сообщить тебе важную информацию, — пошутила Мэл. — Послушай его, он может дать ценный совет.

Ник вышел из машины и подошел к крыльцу.

— Что на этот раз? — раздраженно спросил он. — У меня достаточно денег, и я проверил масло в машине.

— Я не стал бы тебя звать из-за таких пустяков. — Магнус увел его в холл. — Мне только что позвонили из полиции. Какой-то мужчина остановил машину по дороге в Уэлш, потом вытолкал хозяйку и угнал автомобиль. Женщина сообщила, что это сделал темноволосый мужчина с усами и в очках, но полиция уверена, что это Манинг.

— Со мной Камелия в безопасности, — произнес Ник, но, когда он повернулся, чтобы идти, Магнус схватил его за плечо.

— Есть еще кое-что, — сказал он. — ФБР Соединенных Штатов передало информацию о том, что за последние три года были обнаружены две утопленницы, обе молодые женщины. Обстоятельства смерти такие же, как у Бонни. Обе женщины были связаны с Манингом.

Ник перевел дыхание.

— Но у него ничего не получилось с Мэл. Он не посмеет вернуться, чтобы опять на нее напасть.

— Может быть, и нет, но у него есть пистолет, — произнес Магнус, нервно облизывая губы. Вот почему женщина отдала машину без сопротивления. Он ехал по направлению к Севен-Бридж. Разве это не говорит о том, что он возвращается?

Раздражение Ника сменилось беспокойством за отца. Его лоб прорезали глубокие морщины, а в глазах было волнение. Утром он прекрасно себя чувствовал. А сейчас, глядя на него, Ник опять вспомнил об ударе.

— Может быть, мне отвезти Мэл в безопасное место, а потом приехать сюда и побыть с тобой?

— Нет, сынок, ты больше нужен Мэл, чем мне, к тому же полиция будет патрулировать округу. Просто постарайся, чтобы Камелия не читала газет, и звони мне каждый вечер.

— Я пойду. — Ник обернулся, услышав, как в машине включилось радио. Мэл выбирала радиостанцию. — Я найду способ уберечь ее от Манинга, не беспокойся, пап. Мэл со мной в безопасности.

— Если повезет, его поймают задолго до того, как вы вернетесь, — сказал Магнус, похлопывая сына по плечу. — Береги Мэл, она и так достаточно натерпелась.

— Что он хотел? — спросила Мэл, когда Ник вернулся в машину.

— Ничего особенного, — ответил Ник, поворачиваясь к ней. — Просто попросил привезти крабов и лобстеров, если мы будем проезжать возле Бриксхема.

— А мы туда поедем? — Она была рада, что они наконец тронулись с места.

— Наберись терпения!

— Ты упомянул о Бриксхеме для отвода глаз. Это Лайм-Риджис! — воскликнула Мэл, когда они поздно вечером подъехали к городу. Она была очарована вымощенными камнем улочками, маленькими коттеджами и магазинами с эркерами.

— Мама всегда говорила, что это романтичное место. — Ник посмотрел на Мэл, улыбаясь. — Когда я был маленьким, мы летом часто сюда приезжали. Мы с отцом ходили на рыбалку ловить макрель, а мама лежала на пляже или гуляла по городу. Я думаю, она одобрила бы мое решение привезти тебя сюда.

— Надеюсь, ты не собираешься взять меня на рыбалку, — рассмеялась Мэл. — Запах дохлой рыбы не кажется мне романтичным.

Отель «Бэй Хотел» находился на самом берегу моря, поэтому они оставили машину на стоянке и спустились по ступенькам к отелю. Ник пошел вперед, неся их чемоданы, а Мэл шла, опираясь на перила и осторожно ступая. С моря дул сильный ветер, но соленый привкус во рту, запах морских водорослей и шум прибоя — все это воодушевляло Камелию после того, как она просидела столько времени взаперти.

— Я забыл, что сюда нельзя подъехать на машине, — сказал Ник, поставив чемоданы у ступенек и подбегая к Мэл. — Нога болит? Может, надо было выбрать другое место?

— Нога не болит, — возразила Камелия. — Я хромаю по привычке. К концу недели я буду бегать по этим ступенькам.

«Бэй Хотел» был не таким величественным, каким его помнил Ник, но Мэл понравился его светло-розовый фасад, старинные окна и удобное расположение прямо на берегу моря. На вымощенной площадке перед отелем не было ничего — ни кафе, ни аттракционов, ни магазина. Ничего не портило старинный вид здания. Рядом стояли уютные коттеджи и дома, которые веками оставались неизменными, несмотря на морские волны.

— Вы, должно быть, мистер и миссис Поитер? — Мужчина с румяным лицом бросился им на помощь, когда они вошли в дверь. Это был Джеймс Грант, хозяин отеля. Он радушно пригласил их войти. — Вы хотите сначала выпить чаю, или мне лучше сразу проводить вас в вашу комнату? Там уже все готово.

Ник часто приезжал сюда со своими родителями. Ему было приятно увидеть, что отель оказался еще уютнее, чем в его воспоминаниях. Большой камин в баре, удобные кресла и хорошо ощутимый запах лаванды убедили его в том, что он не зря выбрал это место. Две женщины средних лет читали журналы, они с интересом взглянули на новых гостей.

— Я думаю, нам лучше подняться в комнату. — Ник старался сохранять спокойствие, в то время как Мэл мурлыкала, как чеширский кот. — Моя жена немного устала. Я сообщал вам по телефону, что она недавно пережила автомобильную катастрофу. Мы приехали сюда для того, чтобы она быстро оправилась.

— Почему Поитер? — шепотом спросила Мэл, когда мистер Грант взял их чемоданы и повел гостей по крутой лестнице.

— Я подумал, что это звучит экзотичнее, чем Смит, — прошептал Ник, прикрывая рот рукой. — Я надеялся, что кто-то примет меня за австралийца.

— У тебя волосы не того цвета, — засмеялась она, преодолевая ступеньки.

Улыбаясь, Джеймс Грант поставил их чемоданы, показал им мини-бар, вид на море, который открывался из окна, и пожелал им приятного отдыха.

— Кстати, о Версале, — сказал Ник, проводя рукой по позолоченному изголовью двуспальной кровати, и усмехнулся, заметив атласные покрывала. — Настоящий номер для молодоженов.

— Я считаю его великолепным, не будь снобом. — Мэл игриво прикоснулась к его щеке. — Здесь прекрасная, старинная атмосфера.

Мистер Грант, а может, его жена были явно неравнодушны к золоту. На стенах улыбались золотые ангелочки, мебель кремового цвета украшала золотистая отделка, большое зеркало обрамляла позолоченная рама, а на темно-красном ламбрекене висели золотистые кисточки. Это не очень подходило для гостиницы, которая существовала уже двести лет, но Мэл нашла это романтичным.

Она, прихрамывая, прошла через комнату к ванной, ожидая увидеть там еще больше золота, но там все было белым, если не считать темного красного дерева вокруг ванны, умывальника и застекленных шкафчиков на стене. Если бы она не привыкла к великолепию «Окландз», обстановка этого отеля показалась бы ей величественной.

— Иди сюда, — позвал Ник из спальни. Мэл выглянула из ванной и увидела, что он стоит у окна. — Быстрей, солнце вот-вот сядет.

Оно было похоже на огромный красный шар, который двигался в сторону моря, отбрасывая розовый свет на воду до самого берега. Стая чаек кружилась, как большая змея. Мэл и Ник видели огни рыбацких лодок, которые то потухали, то загорались, когда лодки качались на волнах.

Ник стал позади Мэл. Он обнял ее за талию, положил подбородок на ее плечо и смотрел вместе с ней, как солнце медленно садится за море. Небо было темно-серым, но вокруг солнца оно казалось светлее. Потом, когда солнце опускалось все ниже и ниже в море, оно стало пурпурным. Произошла вспышка, а потом вдруг все исчезло, погрузившись в темноту.

Мэл потерлась щекой о щеку Ника.

— Я никогда раньше не видела, как оно исчезает, — проговорила она задумчиво, — мне никогда не хватало терпения.

Ник развернул Мэл к себе, двумя руками нежно обхватил ее лицо и приподнял его.

Зажглась вывеска отеля, осветив его светлые волосы и изгиб его губ. Внизу в баре включили музыку, заиграла песня «Стилистикс» «С тобой я совершенно другой». Ее звуки сливались с шумом прибоя.

— Они даже нашу песню поставили, — прошептал Ник, улыбаясь.

В жизни Камелии не было момента приятнее, чем этот. Ее сомнения развеялись. У нее было такое чувство, что вот-вот начнется вечное блаженство. Между ними пробежала искра еще до того, как встретились их губы.

Страсть уже не опьяняла их так, когда они знали, что у них еще все впереди. Они касались друг друга губами, языком, их дыхание было горячим и сладким, пальцами они искали нежные места. Ник медленно расстегнул ее платье, провел рукой по спине Мэл, наслаждаясь шелковистостью ее кожи. Мэл подняла его рубашку и стала ласкать пальцами его тело, чувствуя, как его кожа покрывается пупырышками от удовольствия.

Ник провел рукой по ее шее и плечам так нежно, что у Мэл перехватило дыхание и она опустила руки. Платье упало на пол, за ним последовал лифчик. Ник с восхищением смотрел на Мэл.

Она взяла его руки и поднесла их к своей груди.

Он наклонился и поцеловал ее возбужденные соски. Мэл затрепетала от удовольствия, запуская пальцы в его мягкие волосы. От его восторженного взгляда комок подкатил к ее горлу.

— Они такие красивые, — прошептал он, лаская соски пальцами, и снова стал целовать их. — Со мной такого еще никогда не было.

Внезапно их обоих охватила страсть. Срывая одежду, разбрасывая ее в разные стороны, два тела стремились слиться в одно целое. Когда они целовались, Ник сел в кресло у окна и увлек за собой Камелию, усаживая ее сверху.

Окно находилось в нескольких сантиметрах от них. Любой человек, гуляющий у моря, мог увидеть их при свете огней отеля, но они были не состоянии ни перейти на кровать, ни задернуть шторы.

Жажда Мэл была такой же, как и у Ника. Раньше другие мужчины уже держали ее вот так, но она никогда еще не испытывала такого бешеного счастья от близости.

Нежность переполняла ее, когда она прижала Ника к плечу. Он дрожал, задыхался, его пот стал холодным из-за ветра, дующего из окна.

— Я люблю тебя, — прошептала Мэл, поднимая его лицо так, чтобы видеть глаза. — Останешься со мной навсегда?

Его лицо было ярко освещено, кожа отливала золотом и сияла. Его выражение лица еще никогда не было таким нежным.

— Как я могу тебя оставить? — прошептал он в ответ, в его глазах стояли слезы. — Нам суждено быть вместе.

Он поднял ее, отнес к кровати и положил на шелковое покрывало. Затем включил свет у кровати и задернул шторы.

Почувствовав под собой шелк, Мэл чувственно изогнулась. Когда Ник отвернулся от окна, она протянула к нему руки.

Он стоял и смотрел на нее. Он так часто представлял ее обнаженной, но даже в его снах она никогда не была такой прекрасной. Кожа медового цвета, блестящие черные волосы, рассыпавшиеся по кремовому шелку. Приглушенный свет скрывал оставшиеся шрамы и подчеркивал ее длинные ноги, полную грудь и тонкую талию.

Из-за охватившего его чувства нежности Ник стеснялся своей наготы. Он снял с батареи полотенце и повесил его на руку, как официант.

— Мадам что-нибудь желает?

Мэл улыбнулась. Она знала, почему он устраивает клоунаду, и любила его за такую нелепую неожиданную скромность.

— Очень многого, — сказала она, соблазнительно сев на кровати и снова протянув к нему руки, — идите сюда, я вам расскажу подробнее.

Пространство и время перестали для них существовать, когда они лежали, обнявшись, в теплой постели. Мэл казалось, что она родилась заново. Они исследовали тела друг друга, и каждая подавленная эмоция и желание вырывались наружу и накрывали их с головой.

Мэл чувствовала, что Ник в первую очередь хотел доставить удовольствие ей, забыв о себе. Она смотрела, как он ласкает и целует ее грудь, наслаждалась нежностью его прикосновений и таяла от его желания ее удовлетворить. Он заставил ее почувствовать, что ее кожа была девственной, — каждое место, которое он находил, казалось, было новым также и для нее.

Ник медленно целовал и лизал ее тело, двигаясь вниз, его пальцы глубоко вошли в нее. Снова и снова Мэл оказывалась на грани оргазма, тянулась к Нику, пытаясь соединиться с ним, но он продолжал играть с нею.

— Скажи мне, что тебе больше нравится? — прошептал он. Но она не могла ответить. Все, что он делал, его прикосновения — все было волшебным. Она тоже хотела доставить ему удовольствие, но не могла пошевелиться, только стонала и держала его. Мэл жаждала освобождения, но не хотела, чтобы блаженство заканчивалось.

Когда Ник наконец-то опустился вниз, Мэл затаила дыхание. Мысленно она кричала, моля о том, чтобы он лизал ее, но непонятная скромность мешала ей произнести это вслух.

Но он знал, чего она желала. Каждым прикосновением языка он лишь еще больше возбуждал ее. Он ждал, когда она сама этого потребует.

— Пожалуйста, поцелуй меня там, — выкрикнула она наконец, не в состоянии больше сдерживаться. — Пожалуйста, Ник, пожалуйста!

Мэл увидела, как Ник усмехнулся, но все же послушался. Он раздвинул ее половые губы и начал сладострастно ее ласкать.

Дикое горячее чувство поглотило Мэл. Она вцепилась ему в волосы и плечи, былой скромности как не бывало.

— Сильнее! — кричала она, шире раздвигая ноги и крепко его сжимая. — Я кончаю!

Она все еще вздрагивала от оргазма, когда он вошел в нее. О, эти горячие поцелуи, собственный вкус на его губах и его желание владеть ею! Мэл не выдержала и заплакала от любви и экстаза.

Она заплакала снова, когда они лежали, обнявшись, мокрые и липкие от пота. Она хотела сказать ему так много, но ее восторг невозможно было описать словами.

Все прежние мужчины, все низкие грязные поступки исчезли навсегда. Камелия знала, что это начало ее новой жизни. Здесь, в этом отельном номере, прошлые ошибки и несчастья ушли из ее жизни безвозвратно.

— С первого дня нашей встречи я понял, что мы созданы друг для друга, — пробормотал Ник, целуя ее волосы. — Я ждал тебя всю свою жизнь.

Тихие слезы перешли в рыдания после этих нежных слов.

— О Ник, — прошептала Мэл, поднимая голову, чтобы видеть его получше. У него был любящий нежный взгляд. Ни один мужчина раньше не смотрел на нее так. — Как бы мне хотелось сказать тебе о том, что я чувствую. Сказать «я люблю тебя» будет недостаточно.

Он наклонился над ней и улыбнулся. Его губы были красными от поцелуев, свет ночной лампы освещал его скулы.

— Помнишь те истории из Библии о чудесах, которые нам рассказывали в школе? — спросила Мэл. — Одна из них рассказывает о том, как хромой человек встал и пошел.

— Только не говори, что я вылечил твою ногу.

— Может быть, так оно и есть, я еще не проверяла, — улыбнулась Мэл. — Это похоже на то, когда на исповеди очищаешься от грехов. Чтобы забыть о прошлом, я медитировала, давала обет воздержания, даже молилась. Я не знала, что все это может сделать любовь.

Ник не ответил, он просто лег рядом на подушку. Он так долго молчал, что Мэл подумала, что он уснул. Потом он вздохнул и коснулся пальцем ее губ.

— Я думала, что ты уснул, — прошептала она.

— Это не по-джентльменски — засыпать, когда дама не спит, — сказал он. — Я подумал: как я смогу сегодня за ужином притворяться, что я мистер Поитер с выздоравливающей женой, когда мне так хочется спуститься вниз, купить огромную бутылку шампанского и крикнуть всем, что я самый счастливый человек на свете.

— Ужин, — произнесла Камелия задумчиво. — Теперь я поняла, что голодна.

Ник сел на кровати, вынул подушку из-под головы Мэл и накрыл ее лицо.

— Ах ты, неромантичная особа! — воскликнул он притворнострогим голосом. — Я тут излагаю тебе свои мысли, а ты ни о чем другом, кроме еды, и думать не можешь?

— Отпусти меня! — пыталась вырваться Мэл. — Обещаю, что я могу быть еще более романтичной и сексуальной на полный желудок. Я даже смеяться не буду, когда мистер Грант назовет тебя мистером Поитером.

Они выехали из Лайм-Риджиса в пятницу вечером. Раньше у Мэл никогда не было настоящего отдыха, и теперь она понимала, почему люди придавали ему так много значения. Это было ленивое блаженство: они часами занимались любовью, завтракали в постели, принимали воздушные ванны, сидели в старинных пабах, бродили по городу, по вечерам вкусно ужинали. Впервые в жизни она спала рядом с морем. Когда она лежала в объятиях Ника, шум волн казался ей самым блаженным, успокаивающим звуком, который она когда-либо слышала.

В отеле никто не поверил, что они мистер и миссис Поитер. Мистер Грант признался, что узнал Ника по газетам, а по задумчивым взглядам пожилых гостей было понятно, что они узнали в них молодых влюбленных.

Царапины и синяки исчезли с лица Мэл, маленькие розовые линии, оставшиеся после шрамов, можно было легко спрятать под макияжем. Отдых и свежий воздух вернули ей румянец. Даже нога окончательно зажила. Утром в парикмахерской Камелии вымыли голову и подстригли волосы. Она готовилась к предстоящей вечеринке. Ник не догадывался, что по возвращении его ожидал сюрприз.

— Скоро мы опять выберемся сюда, — дотронулся он до нее рукой. Вместе с Мэл он грустил о том, что отдых закончился. — Может быть, скажем сегодня отцу, что мы поженимся?

— Это предложение? — Мэл придвинулась к нему ближе. — Или повод, чтобы еще раз съездить отдохнуть?

— Ты хочешь, чтобы я стал на колени, несмотря на то что за рулем?

— Нет, это может подождать, — пошутила она. — Но какие у вас перспективы, молодой человек?

— Если после сегодняшнего вечера критики будут любезны, тогда дела пойдут отлично, — улыбнулся Ник. — В следующем году у меня будет месяц съемок в Риме. Кто знает, что будет потом.

— Рим! — воскликнула Камелия. — Ты не говорил об этом раньше!

— Я хотел сделать тебе сюрприз, — сказал Ник и нежно похлопал ее по колену. — Если мы поженимся на Рождество, ты сможешь поехать со мной, и тогда будем считать эту поездку медовым месяцем.

— Ты серьезно? — Мэл была приятно удивлена.

— Я никогда еще не был так серьезен. — Ник свернул на заправочную станцию и остановился возле автоматов. — Я не хочу, чтобы мы снова расставались. Но ты должна принять решение, пока я буду наливать бензин. — Он поцеловал ее в нос. — Это срочное предложение.

Наливая бензин, Ник посылал Мэл воздушные поцелуи, а на ее глазах опять выступили слезы.

Он любил баловаться и дразнить. Он шутил, чтобы не высказывать глубину своих чувств, но Камелия была уверена, что насчет брака он говорил абсолютно серьезно. Она знала, что ему хотелось этого больше всего на свете.

Мэл достала из сумочки помаду, нашла в бардачке смятый конверт и большими буквами написала: «Да, пожалуйста». Как только Ник исчез в магазине, она прикрепила записку к лобовому стеклу, чтобы он увидел это, когда выйдет.

Ник взял пару шоколадок и, стоя в очереди, взглянул на столик с газетами.

Статья под заголовком «Вооружен и очень опасен», напечатанная в одной из газет, привлекла его внимание, и он взял ее в руки. Раскрыв газету, Ник вздрогнул от ужаса — он увидел фотографию Эдварда Манинга.

Холодок побежал по спине Ника. Он оглянулся, чтобы удостовериться в том, что Мэл все еще в машине, а потом как можно быстрее прочитал статью, при этом сердце выпрыгивало у него из груди.

— Я могу вам помочь, сэр? — спросила женщина за прилавком, но он не обращал на нее внимания и продолжал читать.

Всю неделю он оберегал Мэл, не давая ей смотреть телевизор и читать газеты. Он объяснял это тем, что хотел отрезать их от реальности. Каждый день он звонил Магнусу, и так как после того случая в Уэльсе больше не было никаких признаков появления Манинга, Ник убедил себя в том, что они с Мэл в безопасности.

Вчера вечером всего в каких-то десяти милях от Бристоля была ранена в плечо одинокая шестидесятилетняя вдова. Ее нашел мальчик, который по вечерам разносил газеты. Она лежала под старым сараем и пришла в сознание, когда приехала полиция и «скорая помощь». Она рассказала, что к ней в дом зашел мужчина и стал требовать, чтобы она отдала ему ключи от машины. Она отдала ему ключи, догадавшись, что он тот мужчина, о котором она читала в газетах, но он забрал все деньги из ее сумки, оборвал телефон и выстрелил в нее. Она пыталась позвать на помощь, но, когда вышла на улицу, упала в обморок. Если бы не мальчик, она истекла бы кровью и к утру умерла.

Ник посмотрел по сторонам. Он не знал, как поступить. Если он настоит на том, чтобы вернуться в Лайм-Риджис, Мэл что-то заподозрит. Но с другой стороны, как он может так рисковать и возвращаться с ней в «Окландз»?

Ник заплатил за бензин и за шоколад. Когда он вышел, то увидел записку на лобовом стекле, а за ним улыбающееся лицо Мэл. Он был сражен наповал. Она была так счастлива. Разве можно все испортить, рассказав ей о Манинге?

Глубоко вздохнув, Ник подошел к машине.

— Значит, ты выйдешь за меня замуж? — спросил он, заставляя себя улыбаться. — Это надо отпраздновать. Давай вернемся в Лайм-Риджис?

— Не будь смешным, — рассмеялась Мэл, играя его волосами. — Сегодня премьера твоего фильма. Магнус очень расстроится, если ему придется смотреть его без тебя.

Ник похолодел. Он вдруг понял, почему она решила сделать прическу и купила на прошлой неделе новое платье: Магнус устраивает вечеринку-сюрприз.

Ник стоял перед выбором: рассказать Мэл правду и увидеть, как страх вновь поселится в этих глазах, не говоря уже о том, что он разочарует всех гостей, или ничего не говорить и поехать домой, надеясь, что полиция будет сегодня особо бдительной.

— Если ты настаиваешь на том, что нам надо вернуться сегодня, тогда завтра утром ты поедешь со мной в Лондон, — проговорил он. — Я хочу купить тебе красивое кольцо.

— Звучит заманчиво, договорились, — улыбнулась Мэл. — Сегодня вечером мы будем пить шампанское в «Окландз», а завтра я куплю новую одежду в Лондоне.

Как только они отъехали от заправки, Мэл заснула. Ник был рад, что ему не пришлось заставлять себя весело болтать. Он снизил скорость и пытался придумать какой-нибудь план. Может быть, сделать вид, что машина сломалась? Нет, Ник знал, что это не сработает. Если Мэл обещала Магнусу, что они приедут, она будет настаивать, чтобы они все равно добрались до «Окландз».

Манинг наверняка знал о премьере «Правонарушителей». Скорее всего, он догадался, что в «Окландз» будут праздновать премьеру и что Мэл тоже будет там. Но ни один человек, находящийся в розыске, не рискнет появиться в том месте, которое находится под наблюдением полиции. Возможно, «Окландз» — самое безопасное место для Мэл.

Когда Мэл проснулась, было уже темно. Вдоль дороги тянулся забор.

— Где мы? — спросила она, взглянув на часы. Была половина седьмого.

Когда Ник не ответил, Мэл посмотрела на него. Он был каким-то странным.

— С тобой все в порядке? Может быть, мне сесть за руль? — спросила она. — Или ты передумал на мне жениться?

— Конечно же нет, — проворчал он. — Я просто подумал: позволит ли мне отец прийти к тебе сегодня ночью.

— Только не спрашивай у него разрешения, — засмеялась Мэл. — А то я умру от стыда.

— Он и так знает, что мы с тобой целую неделю не только за руки держались, — ответил Ник.

Около семи часов вечера, когда они проезжали по Бату, Нику показалось, что на улице было необычайно много полиции — за пять минут он увидел четыре полицейские машины. Ник сразу догадался, что они следят не только за пьяными хулиганами накануне выходных.

Когда они подъехали к «Окландз», Ник увидел еще две полицейские машины, припаркованные с другой стороны дороги в тридцати ярдах от поворота.

— Что происходит? — спросила Мэл, наклоняясь вперед.

Ник быстро соображал.

— Думаю, Магнус пригласил Хелен и попросил проследить за тем, чтобы не проник ни один фанат. Конечно, если пошли слухи об успехе, — добавил он, надеясь, что Мэл ничего не заподозрит.

Когда он притормозил на повороте, двое полицейских подошли к машине и посветили фонарем.

Ник открыл окно и высунул голову.

— Я Николас Осборн, — громко сказал он. — Со мной Камелия Нортон. Нам надо предъявить документы? — Ник взмолился про себя, чтобы полицейские не сказали ничего такого, что взволновало бы Мэл.

— Все в порядке, сэр, — ответил полицейский, отходя и давая знак следовать дальше. — Нас предупредили, что вы приедете. Проезжайте.

— Сурово, — с подозрением проговорила Мэл. Она повернулась к Нику, когда они подъезжали к дому. — Ты точно от меня ничего не скрываешь?

Ник обрадовался, что было так темно. Благодаря этому Мэл не увидела его лица, а также не заметила справа от себя двух полицейских с собакой.

— Я думаю, что это ты что-то скрываешь, — парировал Ник громким голосом. — Кто еще сегодня приезжает, кроме Хелен? И почему ты сегодня сделала прическу?

— Я не знала, что Хелен приезжает сегодня, пока ты мне не сказал. А прическу я сделала для тебя, — мило улыбнулась она.

Ник подумал о том, что Мэл так же хорошо умеет врать, как и он.

Дом был освещен по всему периметру. Ник надеялся, что Мэл забыла о том, что осенью и зимой Магнус освещал только фасад.

— Боже мой! Сегодня полно народу, — воскликнул Ник, поразившись количеству припаркованных машин. — Надеюсь, папа не заставит нас простоять весь вечер за стойкой бара?

Магнус, наверное, ждал их, потому что, как только они вышли из машины, он открыл входную дверь. На крыльце горел фонарь, и Магнуса самого можно было спутать с кинозвездой. Он был в строгом костюме и в галстуке, а его седые волосы были аккуратно уложены назад.

— Папа, ты похож на франта, — крикнул Ник, беря Мэл за руку и ведя ее в безопасность, к дому. — По количеству машин можно подумать, что тебе пора нанимать дворецкого!

— Я услышал, как вы подъезжаете, — сказал Магнус, подходя ближе и обнимая Мэл за плечи. Ник заметил, как отец нервно оглядывается в тень. — Здесь холодно, давайте зайдем в дом.

Ник заметил рассеянность отца и то, как быстро он закрыл дверь. Но Мэл была так же рассеяна, она то и дело озиралась на закрытую дверь бара, откуда доносились голоса.

— Добро пожаловать домой. — Магнус поцеловал Мэл в щеку и похлопал сына по плечу. — К сожалению, у меня очень много неотложных дел, сейчас я не смогу расспросить вас о том, как вы провели выходные. Почему бы вам не подняться и не переодеться? Пока вы спуститесь, я уже освобожусь, и потом мы вместе выпьем перед фильмом.

Мэл пошла вверх по ступенькам, обернулась через плечо и улыбнулась Нику.

— Видишь! — проговорила она. — Я знала, что Магнусу не понравятся твои джинсы.

Магнус подождал, пока Камелия скроется из виду, и схватил сына за руку.

— Впервые в жизни я надеялся, что вы окажетесь безответственными и не приедете сюда, — сказал он, понизив голос. — Вчера Манинг подстрелил женщину в пятнадцати милях отсюда.

— Я знаю, отец, — прошептал Ник. — Мы были на пути домой, когда я прочитал об этом в газете. Мне пришлось бы рассказать Мэл всю правду, если бы мы не поехали сюда. Утром я первым делом отвезу ее в Лондон.

— Полагаю, ты догадался, что у нас вечеринка?

Ник кивнул.

— Да, я понял это, когда Мэл настаивала на том, что надо вернуться. Но она не знает, что я догадался, поэтому я сыграю удивление ради нее. — Он посмотрел на закрытые двери. — Догадываюсь, что они все там сейчас ждут?

— У меня не было времени, чтобы все отменить. — Магнус вздохнул и схватился за голову руками. — Но я сделал все возможное, чтобы обеспечить безопасность. Я отменил заказы, закрыл клуб и вызвал полицейский патруль. Я даже поставил в комнате Мэл двуспальную кровать, чтобы ты защищал ее ночью. Если все будут оставаться внутри и не станут открывать двери и окна, она будет в безопасности. Я не верю, что Эдвард придет сюда, но я все думаю, говорить ли об этом Мэл.

— Нет, пап. — Ник обнял отца за плечи. — Она сейчас так спокойна и счастлива, мы не должны лишать ее этого. Кто-нибудь всегда будет находиться рядом с ней. Полиция охраняет снаружи. Предупреди всех, чтобы были бдительными, но ничего не говорили Мэл. Давай ради нее сделаем эту вечеринку веселой.

Ник поднял чемоданы и поднялся наверх. Мэл стояла в комнате и удивленно смотрела на двуспальную кровать, которая появилась на месте ее старой кровати.

— Отец мне только что сказал, что сегодня ему понадобятся все комнаты, но я думаю, он просто не хотел, чтобы мы ходили ночью по коридору.

— Жаль, что мы не можем обновить ее сейчас же, — засмеялась Мэл, сбрасывая с себя одежду. — Через полчаса начнется фильм, и мне ужасно хочется пить. Спасибо Магнусу — я не хотела бы опять спать одна.

Через десять минут они спустились по ступенькам. Мэл была в узком бежевом платье, Ник в темно-синем костюме и галстуке.

Как только он открыл дверь бара, вечеринка взорвалась шумными криками, в него полетели конфетти и серпантин.

Мэл стояла сзади и тряслась от смеха. Ник выглядел удивленным: глаза широко открыты, челюсть отвисла.

— Что же здесь такое происходит? — выдохнул он, насчитав по крайней мере тридцать празднично одетых родственников и друзей. Он улыбнулся им. — Не верю своим глазам!

Если Магнус когда-то и сомневался в том, что его сын хороший актер, то сейчас он был поражен, увидев, с каким мастерством Ник изображает изумление. Все поверили ему, включая Мэл.

Несколько раз на этой неделе Магнус хотел отменить вечеринку из-за Эдварда Манинга. Всем — членам семьи, друзьям, персоналу отеля — было интересно, почему Мэл ушла из «Окландз», почему Манинг хотел ее убить, что ее связывало с Хелен. Но Магнус знал, что больше всего их интересовало, какое он имел ко всему этому отношение, откуда он знал сэра Маелза Гамильтона и Хелен и почему полиция их допрашивала. Несколько минут назад все были удивлены еще больше, когда Магнус попросил не говорить Мэл о Манинге и о полиции.

Магнус был честным человеком, ему не нравилось врать или скрывать что-то. Но в данном случае ему досталась второстепенная роль. Пока Хелен и Маелз не будут готовы заявить публично о родственных связях с Мэл, ему придется избегать объяснений и никому ничего не говорить.

Софи и Стефан чуть не лопались от негодования, считая, что они одни ничего не знают. Джоан и Антони были немного обижены, что Магнус ничего им не рассказал, а все остальные работники только шептались об этой тайне.

Магнус видел это по их лицам. Софи сегодня очень постаралась выглядеть красивой. Она сходила в парикмахерскую, где ей высоко уложили волосы, ее черное платье было если не шикарным, то, по крайней мере, модным. Смеясь и разговаривая со всеми, она то и дело злобно поглядывала в сторону Магнуса. Стефан выглядел очень стильно. На нем был черный костюм, в руке он держал бокал, рядом с ним была Джун, его жена. Он все время смотрел на Хелен и Маелза, пытаясь разгадать их тайну. Даже Джоан и Антони, которые были глубоко тронуты тем, что их пригласили на вечер, имели немного отчужденный вид.

Магнус знал, что ему не следует обращать на это внимание. Вечеринка была устроена для Ника, и счастье младшего сына было сегодня на первом месте.

— Я очень горжусь тобой, — сказал Магнус дрожащим голосом. Он подошел к сыну и положил руку ему на плечо. — Я так хотел сказать тебе об этом!

— О папа. — Ник крепко обнял отца. — Мне что, на самом деле надо будет смотреть все это вместе с вами?

— Подожди еще, вот увидишь, какой большой телевизор я взял напрокат, — проговорил Магнус. — А теперь как насчет того, чтобы выпить, прежде чем мы перейдем в наш домашний кинотеатр, расположенный в столовой?

Мэл так внимательно смотрела на Ника, что не заметила, как подошла Хелен и стала возле нее.

— Ты прекрасно выглядишь, Камелия. Надеюсь, что ты чувствуешь себя так же, как и выглядишь.

Мэл удивленно обернулась, когда услышала знакомый хриплый голос.

Сегодня Хелен выглядела как кинозвезда: она была в длинном сине-зеленом шифоновом платье с широкими, почти средневековыми рукавами. На шее, на запястьях и в ушах сверкали бриллианты, темные кудри каскадом спускались по плечам. Ее блеск поразил Мэл, возродив в сердце чувство обиды.

— Со мной все в порядке, спасибо, — ответила она.

Увидев боль в нежных глазах этой женщины, Мэл сразу стало стыдно за грубый холодный ответ.

— Прости, я неправильно выразилась, — добавила она быстро. — Я хотела сказать, что прошлые обиды больше не имеют значения. Важен только сегодняшний день и то, что будет завтра.

— Похвальное заявление, — прозвучал справа низкий голос Маелза. Он с трудом пробрался мимо друзей-актеров Ника. — И, кстати, моя дорогая, ты выглядишь потрясающе.

— Как и вы, Смайли, — сказала Мэл, поправляя его жилет. Это был красный шелковый жилет, обшитый золотой нитью. Мэл почему-то подумала, что он надел его специально для нее. — Жилет великолепен.

Камелия знала, что, назвав Маелза ласковым именем, которым его называла только Хелен, она исправила положение. Они оба довольно улыбнулись.

— Говорят, что мужчины в моем возрасте должны носить более скромные вещи, — проговорил Маелз, сдерживая смех. — Но я всегда считал, что если каждый одет так, как ему нравится, то взаимопонимание придет гораздо быстрее.

— Тогда мне надо было надеть красное, — призналась Мэл. — Это мой любимый цвет. Что бы вы тогда сказали обо мне?

— Ха! — воскликнул Маелз. — Красный цвет — цвет охотника. Но так как ты в бежевом, это говорит о том, что ты нашла то, что искала. Я прав?

Мэл смотрела то на Хелен, то на Маелза. Она видела, что они оба чувствуют себя все еще не в своей тарелке.

Это был странный момент. В комнате находилось много родственников и друзей Ника. Для них, не считая, конечно, Ника и Магнуса, Мэл была всего лишь бывшей работницей, которая стала подружкой сына хозяина. Возможно, она интересовала их из-за недавних событий, но не более того.

Мэл понимала, что ее мечта о семейной жизни не сбылась. Она всегда наблюдала за счастливыми семьями со стороны, иногда завидовала, но в основном относилась ко всему скептично. У нее был выбор: заявить, что эти двое людей ее родственники, или вежливо отойти в сторону и сохранить независимость, которой она так дорожила. Ей было нелегко сделать выбор. Она не была уверена в том, что когда-либо сможет оправдать их ожидания, но если она примет решение, то будет верна ему до конца.

— Да, я нашла то, что искала, — осторожно сказала Мэл. — Себя.

Маелз был немного озадачен таким ответом, но по глазам Хелен было видно, что она все поняла. Она дотронулась рукой до щеки Мэл. Этим жестом она дала понять, что знала: ее дочь таким образом закладывает основу, на которой они втроем смогут строить будущее.

Магнус пробирался с подносом сквозь толпу.

— Ник сказал мне, что ты любишь джин с тоником, — произнес он, передавая стакан Мэл. — Бренди для Маелза, лимонад для Хелен и виски для меня. Мне это сейчас необходимо. Если у меня еще раз возникнет идея устроить вечеринку, закройте меня до тех пор, пока не пройдет этот приступ.

— Но оно того стоило, правда? — спросила Мэл. — Я еще никогда не видела Ника таким удивленным. Я думала, что он догадался, когда мы увидели полицию возле ворот. Неужели она там нужна? Хелен, тебя преследуют фанаты?

Хелен быстро соображала. Поклонники на самом деле каждый день приходили на съемочную площадку, но в основном из-за Руперта Хендерсона, молодого актера, который был ее партнером.

— Люди преследуют не меня, а Ника, — сказала она, широко улыбнувшись. — О нем много писали в местных газетах, пока вас не было. И за последние два дня у Магнуса были проблемы с фанатами, которые бродят здесь в надежде увидеть своего кумира. После сегодняшнего вечера, возможно, будет только хуже.

Магнус с благодарностью посмотрел на нее.

— Кстати, о фильме. Пришло время занять места в зрительном зале, — произнес он и обнял Мэл. — У меня даже не было времени, чтобы сказать тебе, как прекрасно ты выглядишь сегодня. Как твоя нога?

— Намного лучше. Я рада, что снова выгляжу по-человечески. Но ты не рассказал мне, что случилось с Эдвардом. И где Кон? Он говорил, что собирался приехать.

— Кон не смог найти себе замену на сегодня, — ответил Магнус. Он обрадовался, что Мэл задала все вопросы сразу. — Но он сказал, что обязательно приедет в следующее воскресенье. Я думаю, ему сложно без тебя. Ладно, пойдем поищем Ника и отправимся в столовую. Мы еще поговорим после фильма.

Столовую превратили в кинозал. Там стоял такой большой телевизор, какого Мэл в жизни не видела. Вместо столов и стульев Магнус поставил удобные кресла и диваны из оранжереи. Ник, Мэл, Хелен и Магнус сели на самом большом диване прямо напротив экрана. Рядом с ними в кресле сидел Маелз. Все остальные люди расселись по бокам и сзади них.

— Я схожу за льдом, — сказал Ник. Ему было неловко чувствовать себя в центре внимания. Но он был рад, что гости отвлеклись от того, что происходило снаружи. Прежде чем пойти в столовую, он выглянул в окно и увидел, что полиция ходит по саду с фонарями.

Магнус ожидал, что гости, особенно актеры, будут выкрикивать реплики во время фильма. Но история оказалась такой захватывающей, что все были поглощены сюжетом. Магнус и забыл о том, что инструктор, который тренировал малолетних преступников, заставлял их работать до изнеможения, взбирался по скалам, воспитывал их сердца и умы, — это его сын. Каждый раз, особенно когда камера показывала Ника крупным планом, Магнус смотрел на его ясные голубые глаза, угловатые скулы и сожалел о том, что здесь нет Рут.

Мэл сидела между Ником и Магнусом. Она была так увлечена фильмом, что, когда Ник сорвался в ущелье, она вскрикнула от страха.

Во время последней сцены, когда молодой преступник решает не бежать из города и возвращается, чтобы помочь Нику, и Хелен, и Мэл заплакали. Магнус обернулся через плечо и увидел, что Софи тоже плачет. С тех пор как она была подростком, он не видел, чтобы она так эмоционально на что-нибудь реагировала.

Когда пошли титры и на экране появилось имя Ника Осборна, Магнус вскочил на ноги.

— Это мой мальчик! — прокричал он, глаза его были такие же мокрые, как и у Мэл.

— О папа! — Ник крепко обнял отца. Он был слишком взволнован, чтобы сказать что-нибудь внятное. Раздался смех, началось обсуждение, его одобрительно хлопали по плечу. Но больше всего Нику было приятно осознавать, что отец им гордится.

— Ты был великолепен! — Мэл обняла Ника, все еще всхлипывая и вытирая глаза.

— Дэн был лучше, — возразил Ник. — На нем держится весь фильм. Вы видели его лицо, когда он дрался? Он на самом деле крепкий орешек.

— Кто из них был Дэн? — пошутила Мэл. — Я видела в этом фильме только одно лицо.

Потом все перешли в бар. Вошли две официантки, раздвинули шторы, освободили зал от стульев, чтобы можно было устроить танцы, и начали накрывать столы для банкета. Бармен открывал бутылки с шампанским. Все разговаривали и пытались привлечь внимание Ника. Но Ник стоял рядом с Мэл, представлял ее друзьям и улыбался, когда слышал оригинальный комплимент.

— Кто это к нам идет! — прошептал Ник на ухо Мэл. Сквозь толпу к ним пробиралась Софи, таща за собой своего мужа Майкла.

Мэл заметила, что Софи выглядела сегодня очень привлекательно. Было приятно увидеть ее в красивом платье, а не в твидовых юбках и костюмах. Камелия даже и не подозревала, что у Софи такая хорошая фигура и стройные ноги.

— Ты был очень хорош, Ник, — произнесла Софи таким же высокомерным тоном, которым общалась с персоналом «Окландз». — Я очень горжусь тобой. — Она замолчала, как будто поняла, что говорит что-то не то. — На самом деле, Ник, — сказала она более мягко, — ты заставил меня заплакать.

Мэл посмотрела на Ника, надеясь, что в его ответе не будет сарказма. Она была приятно удивлена, когда он нежно обнял сестру.

— Мне очень лестно это услышать, Соф. Мнение моей семьи для меня важнее, чем репортажи в завтрашних газетах. Я очень рад, что ты пришла — из Йоркшира путь не близкий.

Софи искренне улыбнулась, и Мэл в первый раз увидела в ее лице сходство с Магнусом. У Софи не было таких выразительных черт, но зато было его веселое выражение лица.

— Привет, Мэл! — Софи неуверенно повернулась к Мэл. — Мне очень жаль, что с тобой произошло такое. Это, наверное, было ужасно. Но ты хорошо выглядишь. Тебе лучше?

Можно было понять, почему Софи не подпускала шпильки Нику, но Мэл никак не ожидала, что она будет вежлива и с ней.

— Я в полном порядке, — поспешила ответить Мэл, жалея, что не знает о том, что именно рассказал Магнус дочери. — Я очень рада снова видеть тебя и Майкла. — Она улыбнулась мужчине в очках, который стоял с кислым выражением лица рядом со своей женой. — Правда, вечеринка удалась?

Мэл ожидала, что Софи повернется и уйдет — она никогда не умела поддерживать разговор, всегда обмениваясь двумя-тремя предложениями, но к еще большему изумлению Камелии сестра Ника покраснела и опустила глаза.

— Прости, если я грубо разговаривала с тобой раньше, — выпалила она.

— Да? А я и не заметила, — солгала Мэл.

— Да, я грубила. Наверное, я ревновала, потому что отец только о тебе и говорил.

Камелия не знала, что ответить, поэтому она просто улыбнулась. Ей было интересно, поняла ли Софи, что они скоро станут родственниками.

— Папа очень оживился с тех пор, как она здесь. — Софи кивнула в сторону Хелен, которая разговаривала с одним из друзей Ника. — Не могу сказать, что мне это нравится. Я слышала, что она алкоголичка.

— Софи! — воскликнул Ник. — Хелен не алкоголичка. Ты не можешь не судить других людей?

— Прости, — ответила Софи прежним ядовитым тоном. — Но я не могу не беспокоиться об отце, такая уж я.

Софи ушла, за ней поплелся Майкл. Ник улыбнулся.

— Вот тебе и еще один ребенок, которого подменили при рождении. В ней нет ничего от отца или от матери. На болотах Йоркшира много людоедов, вот там ей, наверное, и место. Бедняга Майкл! Интересно, чем он провинился в прошлой жизни?

Шампанское лилось рекой, в баре становилось более шумно. Ник знакомил Мэл со своими друзьями. Некоторых из них она видела раньше в «Окландз», например молодого врача с женой, ювелира и его невесту, но в основном это были актеры.

Когда в баре прозвенел звонок, все повернулись. Магнус стоял за стойкой бара с такой улыбкой, которая освещала всю комнату.

— Я хотел сказать несколько слов, — торжественно произнес он, когда улегся шум. — Спасибо большое вам всем за то, что пришли сегодня и разделили со мной радость и гордость за моего сына. Я был удивлен, узнав, что у него есть талант. Было время, когда я переживал из-за того, что мой сын не справится с таким полезным делом, как кладка кирпича. — По залу прошел смех. — Если вы не против того, чтобы поднять со мной бокалы, я хотел бы сказать тост. Не только за Ника и за успех «Правонарушителей», но за всех актеров и актрис, за то, что они развлекают нас и делают наши жизни более насыщенными. — Он поднял бокал с шампанским. — За Ника, «Правонарушителей» и за мир развлечений!

Каждый повторил его тост, раздался звон бокалов. Выстрелили хлопушки, а Джоан Даунис щелкала вовсю своим фотоаппаратом.

— Твоя очередь, Ник, — крикнул кто-то из бара, и толпа начала скандировать: «Речь!»

Ник подошел к дверям, ведущим в сад, взял бокал и улыбнулся.

— Я не очень хорошо умею говорить экспромтом, — начал он. — Обычно мои слова уже кем-то написаны. Но я хочу поблагодарить всех вас за то, что вы не заснули во время фильма и не вставали, чтобы попить воды. Я хотел бы поблагодарить отца — не за эту вечеринку, а за то, что все эти годы он был прекрасным отцом, за то, что не заставил меня стать строителем или водопроводчиком. Может быть, отзывы завтра будут такими, что мне придется проситься к нему на работу в качестве официанта или садовника, но я сразу должен предупредить его, что я роняю тарелки и у меня не получается делать полосы на газоне. И наконец, пока вы не начали зевать, я хочу поделиться с вами одной новостью. Сегодня я попросил Мэл выйти за меня замуж. Если она не передумала после того, как увидела меня на экране, то мы поженимся как можно скорее.

Раздались аплодисменты и поздравления, а Мэл подтолкнули к Нику, чтобы он поцеловал ее.

Когда Ник отпустил ее и они повернулись к толпе, Мэл поняла, что обрела не только жениха. У нее наконец-то появилась настоящая семья. Все ее сомнения рассеялись, когда она увидела реакцию собравшихся на слова Ника.

По щекам Магнуса текли слезы радости, он даже не пытался их скрыть. Маелз сидел на стуле и улыбался так широко, что выглядел глуповато. У Хелен дрожали губы, а глаза были как два темных колодца. Даже Софи и Стефан смеялись и хлопали вместе со всеми. Что касается Джоан, то она спрятала лицо на груди у Антони и вздрагивала от рыданий.

Среди шумных поздравлений никто не заметил, как Магнус вышел из комнаты. Стефан открывал шампанское, Джоан обняла Ника и Мэл. Даже поцелуи и объятия Софи и Стефана были искренними.

Потом широко распахнулись двери и вошел Магнус. Он улыбался, словно новоиспеченный отец. Все в ожидании посмотрели на него.

— Помолвка не может состояться без кольца, — заявил он. — Я знаю, что Ник собирался завтра выбрать для Мэл кольцо. Но я думаю, что это обручальное колечко Мэл должна надеть сегодня и никогда не снимать.

Он протянул кольцо с бриллиантом.

— Это кольцо Рут. — Его голос задрожал, а глаза снова стали мокрыми. — Софи и Стефан женились, когда Рут еще была жива, а я знал, что она хотела бы, чтобы один из ее детей взял это кольцо. Я не нашел более подходящей руки, чем рука Мэл. Для меня она всегда была дочерью.

На несколько секунд воцарилось молчание. Магнус, Ник и Мэл выглядели очень взволнованными.

— Ты уверен, пап? — спросил Ник дрожащим голосом.

— Просто надень его ей на палец, — ответил Магнус хрипло.

Ник взял кольцо и надел его на левую руку Мэл.

Шампанское выстрелило, словно ружье. Раздались одобрительные возгласы.

— Я люблю тебя, — прошептал Ник, наклоняясь, чтобы поцеловать Мэл.

Через час Мэл покинула вечеринку и вышла в гостиную. Она немного опьянела, сигаретный дым резал глаза, и ей хотелось побыть одной.

Вечеринка была в самом разгаре. Из столовой доносилась песня Лена Заварони «Мама, он строит мне глазки», все молодые гости танцевали и громко вскрикивали. В «Окландз» еще не было такой шумной вечеринки.

Когда Мэл вышла из бара, Ник разговаривал с братом Стефаном, Магнус с Софи, Хелен беседовала с актерами, а Маелз уснул в кресле, опустив голову на грудь.

Это был прекрасный вечер. Сбывались все мечты и надежды, но почему-то Камелии вдруг стало грустно.

Она удивилась, когда увидела, что в камине горел огонь. Магнус, должно быть, разжег его, чтобы гости потом пришли сюда. В гостиной было спокойно и свежо после шумного и прокуренного бара, но немного прохладно.

Может быть, из-за кольца Рут на пальце Мэл вдруг сильнее почувствовала характер матери Ника и огляделась вокруг. Спокойные зеленовато-голубые тона говорили о том, что Рут любила природу. Уют комнаты говорил о ее желании защищать и баловать, а огромные, сшитые вручную шторы указывали на терпение.

Рут, как рассказывала миссис Даунис, не возражала против того, чтобы дети гостей прыгали по мебели, а потом она с любовью трогала царапины, оставленные на красивом кофейном столике из орехового дерева, и ни разу не пожаловалась. Огорчилась бы она сейчас, если бы узнала, что дети теперь редко приходят в ее дом? И что «Окландз» перестал быть семейным отелем?

На полке из орехового дерева все еще стояла коробочка с игрушками и мозаикой. Когда Мэл взяла игрушки, она поразилась тому, что Рут нашла время сшить новый костюмчик для куклы, а не выбросила ее в старом платье, как делали большинство хозяев отелей. Камелия жалела, что не познакомилась с этой женщиной. Судя по всему, что она о ней слышала, они бы подружились.

Мэл вдруг стало жарко. Она подошла к балкону, распахнула шторы и приоткрыла двери, чтобы впустить свежий воздух. Она выглянула наружу. Маленький садик был освещен, но за его низкой узорчатой стеной ничего не было видно, как будто там повесили черную штору. Но она слышала завывание ветра и крик совы вдалеке.

Сад был особенно красив летом. Клумбы пестрели цветами, маленький фонтан журчал в бассейне. Камелия вспомнила, как она срывала бледно-розовые цветы глицинии, когда относила напитки отдыхающим на солнце гостям. Но сейчас бассейн был спокойным и гладким, опавшие листья ковром лежали на земле. Сад был грустным, как и Мэл, поэтому она прикрыла дверь и подошла к камину.

Через несколько секунд вошла Хелен.

— Вот ты где, — сказала она. — А я уже начала волноваться.

— Я просто думаю, — призналась Мэл. — Мне нравятся вечеринки, но я устаю долго быть в центре внимания и отвечать на вопросы.

— Я тебя прекрасно понимаю. — Хелен улыбнулась и присела на край дивана напротив Мэл. — Сегодня нам всем было нелегко, я имею в виду вопросы, но тебе особенно. Ты не привыкла к свету прожекторов.

— Психоаналитик сказал бы, что у меня неустойчивая психика, — застенчиво проговорила Мэл. — Я выискиваю тучи даже тогда, когда небо чистое.

— Я тоже, — засмеялась Хелен, качая головой и сияя глазами. — Я плакала, когда получала один плохой отзыв на девять хороших. В конце концов, надо признать, что в жизни нет совершенства. Но какие тучи ты нашла сегодня?

— Ни одной, — призналась Мэл. — Мне просто стало грустно.

— И мне, — печально улыбнулась Хелен. — В самые счастливые моменты нашей жизни мы всегда жалеем о том, что не можем поделиться радостью с теми, кого с нами нет. Я помню, на открытии в «Фениксе» меня переполняла радость. Но в глубине души я грустила, потому что со мной не было матери. Сейчас Магнус мечтает о том, чтобы Рут была здесь, я уверена, что и Ник тоже. Маелз заметил, что Мэри понравилась бы вечеринка.

— Я никого не хотела бы видеть здесь, кроме Конрада, — сказала Мэл, не совсем понимая, куда клонит Хелен.

— Да? — Хелен подняла свою идеальную бровь. — А как насчет Бонни?

— Я даже не думала о ней, скорее, я думала о ком угодно, только не о ней.

— Все же ты о ней думала. — Хелен посмотрела на Мэл. Ее губы дрожали, растягиваясь в улыбке. — Может быть, ты не сознаешь, что скучаешь по ней, но это так. А я думала о том, как бы Бонни была счастлива сегодня. Она была бы так рада, узнав, что ты помолвлена с Ником.

Мэл была тронута. Она и не думала, что Хелен захочет говорить о Бонни как о ее матери или захочет обсудить мнение Бонни насчет помолвки.

— Ты так думаешь?

— Я это знаю, — сказала Хелен. Она встала с дивана, подошла к Мэл, опустилась перед ней на колени и взяла ее руки в свои. В сине-зеленом шифоновом платье она напоминала орхидею. — Потому что если кто-то умер, то это не значит, что надо о нем забыть. Конечно, если бы Бонни была здесь, пара скандалов была бы обеспечена. Ты же понимаешь меня?

Они рассмеялись, глядя друг на друга. Грусти Мэл как не бывало.

— Бонни сама бы устроила шоу, — согласилась она. — Мама надела бы что-нибудь откровенное и сногсшибательное, флиртовала бы с каждым мужчиной. Возможно, она закатила бы ковер, чтобы станцевать чечетку.

— А я бы к ней присоединилась, — сказала Хелен, ласково улыбнувшись. — Нам было очень хорошо вместе, Мэл, когда-нибудь я расскажу тебе обо всем. Мне ни с кем больше не было так весело, как с Бонни.

Нежный голос Хелен тронул Мэл.

— Почему ты не злишься на нее?

— На что мне сейчас злиться? — спросила Хелен, удивленно открыв глаза. — Тогда я раскаивалась в том, что отдала тебя ей и Джону. Но если бы я этого не сделала, нам с тобой пришлось бы несладко. Я грущу, потому что меня не было рядом, когда ты подрастала. Я была в ярости, когда узнала, как Бонни потом с тобой обращалась. Но я не злюсь.

— Но почему? Если бы я была на твоем месте, я бы разозлилась.

Хелен пожала плечами.

— Я знаю, что Бонни тебя любила. И ты сама тому доказательство. Если бы ты была ей в тягость, она связалась бы со мной еще после смерти Джона. Я думаю, что тогда ты была самым дорогим, что у нее осталось в жизни.

— Она странно это демонстрировала!

— Может быть. — Хелен приподняла лицо Мэл за подбородок. — Не знаю, смогла бы я воспитать тебя лучше? Тогда я пошла по неверному пути! Посмотри на себя, Мэл. Ты добрая и умная. Магнус показал тебе, какой полезной и работящей ты можешь быть. Будешь ли ты утверждать, что все эти качества не были заложены в тебе Бонни?

Мэл тронуло то, как преданно Хелен говорила о своей подруге. Все, кто знал Бонни, затаили на нее обиду, даже Магнус. Мэл было не за что ухватиться. Но Хелен, у которой было больше причин, чем у кого бы то ни было, ненавидеть Бонни, не только имела достаточно сострадания и честности, чтобы простить Бонни, но и чтила ее память.

— Мне надо возвращаться к гостям, — сказала Камелия неохотно. — Нам надо провести вместе некоторое время. Я хочу услышать все твои истории, но сейчас мне надо быть рядом с Ником.

Женщины встали. Хелен обхватила руками лицо Мэл и посмотрела ей в глаза.

— У нас еще вся жизнь впереди, для того чтобы узнать друг друга, — проговорила она нежно. — Я так рада, что снова тебя нашла и что ты именно такая. Этого достаточно.

Что-то дрогнуло в душе Мэл, ей показалось, что в ее груди тает лед. Она нежно прикоснулась к щеке Хелен.

— Ты объявишь во всеуслышание о том, что я твоя дочь? — Это прозвучало как-то по-детски, особенно если учитывать то, что Мэл сама не знала, хочет ли этого. Ей стало немного стыдно.

Но по выражению лица Хелен Мэл догадалась, что ее мать с радостью сделает это признание.

— О дорогая! Я хочу кричать об этом на каждом шагу. Завтра я дам пресс-конференцию, если ты мне позволишь. Но решение должна принять ты. Может быть, ты еще не готова к этому.

Мэл сдалась, услышав эти слова. Ледяной ком в ее душе растаял окончательно, и, когда Хелен обняла ее, Камелия больше не сопротивлялась. Нежные объятия сломали все преграды, которые не поддались бы никаким словам. Два родных человека прильнули друг к другу, испытывая в этом потребность, и плакали друг у друга на плече.

— Очень трогательно!

Мэл широко открыла глаза от неожиданности, услышав в нескольких шагах от себя мужской голос.

Это мог быть рабочий, который по ошибке вошел из сада. На голове у него была темно-серая кепка, он был в темном пиджаке и забрызганных грязью брюках. Мужчина направил на них маленький черный пистолет.

— Эдвард! — выдохнула Хелен и вся сжалась, но, вместо того чтобы отодвинуться от Мэл, она лишь сильнее прижала ее к себе.

У Мэл подкосились ноги. Если бы Хелен не держала ее, она закричала бы от ужаса.

— Ты же не думала, что я сдался? — Он подошел к ним ближе и погрозил пистолетом. — Отойди от нее, Хелен. Сейчас же!

Мэл не могла пошевелиться. Хелен прижала ее еще крепче. Лицо Мэл было повернуто к Эдварду, но тело оставалось защищенным.

— Положи пистолет, Эдвард! — закричала Хелен командным тоном. — У тебя и без этого много неприятностей.

Мэл показалось, что она попала в кадр какого-то странного мюзикла. Из столовой доносились звуки песни «Любимая малышка» в исполнении Дайаны Росс. Она слышала смех в холле, но не могла пошевелиться и отвести взгляд от холодных голубых глаз Эдварда. Хелен, повернувшись к нему спиной, прикрывала ее собой. Взглянув на ее испуганное лицо, Мэл поняла, что Хелен наблюдала за Эдвардом в зеркало над камином и просто хотела выиграть время.

Мэл поняла, почему у ворот стояла полиция. Если бы она не отодвинула шторы и не открыла двери, Эдвард никогда бы не догадался, в какой части дома она находится, и ему не удалось бы войти.

— Отпусти ее, Хелен, и отойди, — сказал он скрипучим голосом и подошел к ним ближе. Его взгляд обдал Мэл ледяным холодом. — Сейчас же. Или я вышибу тебе мозги.

— Нет, Эдвард! — крикнула Хелен в надежде, что их кто-нибудь услышит. — Мэл ничего не сделала тебе. Можешь застрелить меня, но я не дам ее в обиду.

Храбрые слова Хелен подействовали на Эдварда отрезвляюще. Мэл боялась, что откроется дверь и войдет Ник или Магнус. Она посмотрела в сад, надеясь, что мимо пройдет полицейский. Но за окном только ветер гонял листья, а за полоской света была темнота.

— Эдвард! — строго проговорила Хелен. — Подумай о том, что ты делаешь! Сядь и отдай мне пистолет. Давай поговорим.

Мэл спряталась за плечо Хелен и с ужасом смотрела оттуда на Эдварда. Он был совершенно не похож на того шикарно одетого мужчину, который приходил к ним в ресторан. Он выкрасил брови и волосы в черный цвет и наклеил усы. Теперь он напоминал сумасшедшего. Его лицо исказилось и дергалось, стеклянные голубые глаза покраснели, а ноздри раздувались. Вены на шее надулись, как веревки, а кадык двигался то вверх, то вниз. Слова на него вряд ли подействуют.

— Ты предала меня! — крикнул он. — Я заботился о тебе, делал все ради тебя. Я был твоим другом, когда у тебя никого не было. Но ты никогда не доверяла мне настолько, чтобы рассказать о ней! — продолжал Эдвард, размахивая пистолетом. — Ты заставила меня поверить в то, что мы возвращаемся в Англию, чтобы начать все сначала, вместе. Но на самом деле ты хотела найти ребенка, которого отдала этой сучке Бонни!

Мэл чувствовала, как дрожит Хелен, но, несмотря на это, она крепко держала дочь и медленно продвигалась к двери.

— Я никогда не рассказывала тебе о Камелии, потому что не могла об этом говорить — мне было очень больно. Я на самом деле решила вернуться в Англию, чтобы начать все сначала. Ты же знаешь, что я всегда о тебе заботилась. Опусти пистолет, Эдвард. Пожалуйста, прекрати это, ради меня.

— Я все делал ради тебя. Всю свою жизнь я посвятил тебе. Бонни уничтожила бы тебя, если бы я не заставил ее замолчать. Посмотри на себя сейчас. Ты даже не можешь повернуться ко мне лицом. Ты больше беспокоишься о ней, а не обо мне! Что я потеряю, если застрелю вас обеих и того, кто войдет в эти двери?

— О Эдвард! — закричала Хелен. — Пожалуйста, не стреляй!

— Повернись же! — крикнул в ответ Эдвард. — Эта девушка всего лишь мусор. Она была дешевой проституткой, а ты ее интересуешь только потому, что знаменита. Она никогда не будет заботиться о тебе так, как я.

Хелен взяла руку Мэл, прижала ее к груди и глубоко вздохнула.

— Как ты вошел, Эдвард? — спросила она. Голос у нее был спокойным, как будто он просто пришел в гости. Но ее тело, казалось, расширилось, стараясь защитить Мэл. — Как тебе удалось проскользнуть мимо полиции?

— Они все глупцы, все до одного, — прорычал он, но его голос был уже не таким яростным. — Я легко прошел через поле, а потом через сад. Я весь день бегал сегодня вокруг дома. Они так заняты болтовней и перекурами, что сюда могла войти целая армия.

Хелен коленями подталкивала Мэл к двери.

— Эдвард, дорогой. — Она слегка сжала правое плечо Мэл. — Я повернусь, чтобы на тебя посмотреть. Я хочу, чтобы ты еще раз подумал о том, что ты делаешь и к чему это приведет.

Мэл поняла, что задумала Хелен, но ее ноги так дрожали, что она не знала, сможет ли это сделать.

Хелен стала медленно двигаться, поворачивая Мэл так, чтобы та оказалась лицом к двери.

— Эдвард, я прошу тебя, — сказала Хелен. — Мы же столько лет были друзьями. Я не хочу, чтобы полиция тебя поймала. Пожалуйста! Давай!

Дверь была в трех шагах от Мэл, когда прозвучал приказ Хелен.

— Уходи с дороги! — закричал Эдвард.

— Не уйду, — повысила голос Хелен. — Ну же, Эдвард, если ты хоть чуточку меня любишь…

Мэл бросилась вперед, схватила ручку и попыталась ее повернуть.

Одновременно раздался выстрел, и Мэл почувствовала запах пороха. В следующее мгновение она уже лежала на полу.

Послышался звук бьющегося стекла, мужские голоса, но Мэл думала о том, что не может пошевелиться. Ее голова болела, и она ничего не видела перед собой. Она открыла рот, чтобы закричать, и только тогда поняла, что на ее лице волосы Хелен, которая лежит на Мэл всем телом, прижимая ее к полу.

Мэл была так потрясена, что не могла произнести ни звука. Со всех сторон она слышала голоса: крики из холла, громкие мужские восклицания снаружи, женский визг, топот бегущих по террасе людей и еще один выстрел. Но громче всего ей казалось собственное прерывистое дыхание.

— О Боже! Он застрелил их обеих! — услышала Мэл крик Ника на балконе. Вслед за этим пол начал вибрировать — Ник бежал к ним.

— Осторожно, — проговорил незнакомый мужской голос, — поднимай ее осторожно.

Ник и мужчина в униформе подняли Хелен, и свет ослепил Мэл. Она закричала от боли и ужаса, не в силах больше сдерживаться. Одна рука потянулась к ране на голове, другая — к мокрому пятну на груди.

Мэл взглянула на пальцы, увидела кровь и вновь закричала.

В комнате, казалось, было полно дыма, и сквозь него просматривались разные лица.

— Мэл, это я. — Голос Ника немного рассеял туман. — Ты в безопасности, все в порядке. Где болит?

— Я не знаю, — вымолвила она, стараясь сосредоточиться. — Моя голова… — Она приподнялась с пола и увидела большое пятно крови на своем бежевом платье.

Сердце Мэл бешено стучало. Кроме головы, больше ничего не болело. Мэл пошевелила руками и ногами и вдруг поняла: это была не ее кровь, а кровь Хелен!

— Не двигайся, — сказал Ник, опуская ее на пол, но было слишком поздно. Мэл взглянула на Хелен, лежавшую на полу, и ей все сразу стало понятно. Один из полицейских держал платок у груди Хелен, сквозь который просачивалась темно-красная кровь, оставляя пятна на зелено-голубом шифоне. Лицо Хелен было белым, ресницы опущены.

Прежде чем кто-то успел возразить, Мэл на коленях подползла к Хелен.

— О мамочка! — невольно вырвалось у нее. — Нет, мамочка, нет!

Один полицейский попытался ее остановить, но тут губы Хелен зашевелились.

— Тебе больно, милая? — Голос Хелен был таким слабым, что Мэл пришлось наклониться, чтобы услышать, что она говорит.

— Нет, нет. — Мэл покачала головой и убрала волосы с лица матери. — Со мной все в порядке, только шишка на голове.

— Как ты меня только что назвала?

Мэл не ответила. Она видела только полицейского, который тщетно пытался остановить кровь Хелен, и ее затуманенные глаза.

Хелен снова пошевелила губами, и Мэл поняла.

— Мамочка, — повторила она, взяв руку Хелен в свою, и стала отчаянно целовать кончики ее пальцев. — Мамочка!

— Это все, что я хотела услышать. — Губы Хелен раздвинулись в улыбке, а голос стал совсем слабым. — Я хотела, — она замолчала, переводя дыхание, — так много тебе сказать. Думаю, Магнусу придется заполнить пробелы… — После этих слов из ее горла послышались булькающие звуки и у рта выступила кровь. — Я так горжусь тобой.

Мэл видела, как угасал свет в глазах Хелен. Слезы катились по щекам Камелии. Она припала к прекрасному лицу матери.

— Не оставляй меня, — умоляла она. — Я люблю тебя. Пожалуйста, не уходи!

— Это мое спасение, — вымолвила Хелен, едва шевеля губами. — Я тоже тебя люблю, моя милая!

Мэл услышала собственный крик, но он, казалось, доносился откуда-то издалека. Она почувствовала, как ее подняли на руки, Ник и Магнус пытались ее успокоить, но потом словно какое-то черное покрывало накрыло ее, и Мэл наконец успокоилась.

Глава двадцать седьмая

— Я не могу пойти, Ник. Пожалуйста, не заставляй меня, — всхлипнула Мэл. Ник стоял рядом с кроватью и смотрел на Камелию. Он уже был готов к похоронам Хелен — на нем был черный костюм и галстук.

Утром Мэл проснулась и подумала, что готова к этому. Она вымыла голову, надела черное шерстяное платье, но чем ближе стрелка часов пододвигалась к двенадцати, тем большая паника охватывала Мэл.

— Тебе надо пойти, милая, — нежно сказал Ник, беря ее за руку и поднимая с кровати. Камелия была очень бледной. За последнее время она сильно похудела. Черное платье только подчеркивало ее худобу, бледное лицо и темные круги под глазами. Даже ее волосы стали тусклыми. — Я знаю, ты думаешь, что больше не выдержишь, но тебе надо быть там сегодня.

Сразу после выстрела Ник отнес ее наверх. Это произошло десять дней назад. С тех пор Камелия не выходила из комнаты. Доктор Сирл осмотрел ее в ту ночь и дал успокоительное. Она не хотела видеть никого, кроме полиции, Ника и Магнуса. Ужас Мэл сменялся отчаянием, она никому не разрешала открывать шторы. Ее комната была похожа на мрачное убежище, но тут Мэл чувствовала себя в безопасности.

— Ты не понимаешь, — всхлипнула она, споря с Ником. — Это я виновата в том, что погибла Хелен. Если бы я не открыла ту дверь, Эдвард никогда бы не вошел. Я была так напугана, что даже не попыталась ее защитить. Ты смог бы жить после такого трусливого поступка?

В это же время десять дней назад они с Ником сидели в Лайм-Риджисе в пабе «Роял Стандарт» и ели жареную рыбу с картошкой. Мэл тогда подумала, что наконец больше не будет страданий. Но через двенадцать часов все мечты были разбиты вдребезги. Тело Хелен находилось в морге.

Успокоительное ввело Мэл в приятное забвение. Но когда его действие закончилось, вернулась холодная реальность и Камелия снова и снова переживала последние минуты жизни Хелен.

Камелия хотела бы увидеть смерть Эдварда. Полицейские рассказали ей, что он побежал через лужайку к фонтану, преследуемый собаками, а потом застрелился. Ник сказал, что ему пришлось выпустить воду из бассейна, потому что она была красной от крови Эдварда. Как же ей хотелось увидеть это самой! Было бы лучше, если бы в ее памяти была эта картина, а не кровь, льющаяся из груди Хелен, и ее медленно закрывающиеся глаза.

Мэл грустила из-за того, что так мало времени провела с матерью. Осталось много незаданных вопросов. Им так много надо было еще сказать друг другу! Но ярость в душе Камелии была сильнее грусти. Жизнь Хелен была такой сложной: тяжелая работа, трагическая смерть матери и тети. Даже когда она стала знаменитой и богатой, ее жизнь была омрачена не только воспоминаниями о прошлом, но и стаей шакалов, которые наживались на ее успехе.

Мэл не могла понять: почему, когда, казалось, удача повернулась к ним лицом и истинное счастье было так близко, судьба снова должна была их разлучить. Она искренне желала умереть вместо матери.

— Ты не трусиха, не говори глупостей, — возразил Ник. — Если бы ты позволила Манингу себя застрелить, неужели ты думаешь, что он бы на этом остановился?

— Он не хотел убивать Хелен, — всхлипнула Мэл. — Только меня.

— Он уже выстрелил в другую женщину, только для того чтобы забрать ключи от ее машины, сейчас она в больнице с серьезным ранением, — сказал Ник. — Есть сведения о том, что он убил двух девушек в Америке так же, как он убил твою мать. Он сумасшедший, Мэл! Он застрелил бы тебя, а потом Хелен и любого, кто вошел бы в гостиную. Надевай этот пиджак и соберись. Ты достаточно настрадалась, — с этими словами он протянул Камелии ее черный пиджак.

— Ник, ты не понимаешь, — умоляюще проговорила она. — Я приношу несчастье. Где бы я ни была, со мной постоянно что-то случается.

Ник нетерпеливо вздохнул. Ему было очень жаль Мэл, но это была самая длинная и самая тяжелая неделя в его жизни. Пресса целыми днями кружила у дверей, а телефон звонил не умолкая. Нику так много надо было сделать, к тому же он должен был сдерживать свои чувства, успокаивая всех вокруг.

Нику не давало покоя чувство вины. Он должен был догадаться, что отец захочет устроить вечеринку, так как он пропустил официальный вечер в Лондоне. Ник думал, что ему надо было учитывать то, что на свободе гулял сумасшедший, и предотвратить все это. Мало того, он еще привез Мэл в «Окландз» и не предупредил ее об опасности.

В ту ночь Ник верил, что оберегал ее от волнений, но сейчас это казалось ему похожим на эгоизм. Он хотел, чтобы Мэл сияла рядом с ним, а он пользовался бы всеобщим восхищением. Когда застрелили Хелен, Ник наливал себе следующий бокал, размышляя о том, когда начнут поступать предложения о съемках. Он даже не заметил, что рядом не было Мэл, пока не услышал выстрел.

Но больше всего Ник стыдился того, что на следующее утро он сбежал по лестнице, чтобы просмотреть отзывы в газетах. Разве нормального человека будет интересовать то, что скажут критики о его игре, когда случилась такая трагедия? Нику показалось крайне ироничным то, что один из журналистов назвал его игру «чрезвычайно чувствительной»!

К обеду появились новости об убийстве Хелен. В тот день «Ват Кроникл» добавила к своему выпуску несколько страниц. В воскресенье об этом происшествии кричали все газеты страны.

Сначала сообщили о том, что Манинг выкрал девушку и пытался ее убить. Все средства массовой информации сконцентрировали на нем свое внимание. Имя Мэл не упоминалось. Эдвард интересовал прессу из-за того, что был менеджером известной актрисы. Потом о нем стали писать еще больше, когда он угнал машину и ранил вдову возле Бристоля. Но когда Эдвард вернулся в престижный отель Бата, чтобы убить ту первую жертву, но убил Хелен, а потом себя, самые любопытные журналисты страны почуяли, что за всем этим скрывается другая история. Вскоре имя Камелии Нортон тоже появилось в прессе.

Газетчики напали на золотую жилу. В понедельник имя Мэл было на первых полосах газет. Журналисты вспомнили о смерти ее матери в 1965 году и предположили, что ее тоже убил Манинг. Вдобавок они докопались до происшествия, которое произошло в Челси в 1970 году. Они обнаружили, что Бонни и Хелен когда-то вместе выступали, что сэр Маелз помогал Хелен подниматься по карьерной лестнице. Даже Магнусу не удалось избежать их внимания. Газеты намекали на то, что он был любовником Хелен, и обвиняли его в том, что он был хитрым и бессовестным спекулянтом.

Ник, Магнус и Маелз встретились в понедельник вечером, чтобы обсудить дальнейшие действия. Они понимали, что пресса будет сочинять все эти выдумки до тех пор, пока они не предложат им достоверную информацию, которая умерит их пыл.

Ник был поражен смелости Маелза, когда тот сообщил, что опубликует заявление в газете «Таймс». Потеряв Хелен, Маелз был убит горем. Он решил: если он признает, что Хелен была его дочерью, а Камелия Нортон — его внучка, этим он сможет защитить Мэл и убережет Ника и Магнуса от скандала.

В среду утром «Таймс» напечатала заявление Маелза. Там говорилось о том, как, почему и где все это происходило. Он лишь умолчал тот факт, что Джон Нортон считал Мэл своей дочерью. Копии этого заявления были разосланы в другие газеты. В них было указано, что любое отклонение от правды будет расценено как клевета.

Было поразительно, как разные люди могут смотреть на одну и ту же историю. Газета «Миррор» придала истории жалостливый и романтический оттенок, «Скетч» обыгрывала фразу «Трагедия основывалась на тайне». В воскресенье газета «Ньюз оф зе ворлд» описала Маелза как старого развратника — такого донжуана, который соблазнил молодую танцовщицу и бросил ее с ребенком прозябать в трущобах Стефни.

Смелость Хелен, с которой она защищала Мэл, не дала распространиться образу жестокой женщины, отдавшей своего ребенка подруге. Хелен была героиней, ее никто не винил.

Ник внимательно читал каждое слово. Он был убежден в том, что Маелз поступил правильно. Ник был рад тому, что ему больше не придется лгать, как в стенах «Окландз», так и за их пределами, что Камелия и Маелз могут занять свои почетные места на похоронах. Но он сожалел о своем несостоявшемся триумфе и чувствовал вину из-за этого. Чтобы освободить себя от этого чувства, Ник стал тем, кто больше всего был нужен, — утешителем и организатором. Он подставлял свое плечо каждому, кто хотел на него опереться.

Но его терпение было не безграничным. Мэл ни разу не спросила его о том, как он себя чувствует. Может быть, он тоже нуждался в утешении. Камелия отказалась видеть Маелза и, казалось, не понимала, что Магнус тоже был в отчаянии. Если Ник не вернет ее в реальность, она будет жалеть себя всю свою жизнь.

— Чтобы я больше этого не слышал! — Его глаза загорелись, он схватил руку Мэл и вдел ее в рукав пиджака. — Прекрати вести себя как ребенок, возьми себя в руки. Я не думаю, что до тебя дошло: Хелен совершила ради тебя подвиг, пришло время об этом подумать.

Мэл перестала плакать, она была потрясена его злостью.

— Хелен отдала за тебя свою жизнь, — прошипел Ник сквозь стиснутые зубы. — Она думала, что Эдвард не будет в нее стрелять. Но какие бы мысли у нее ни были, она действовала, повинуясь инстинкту. Не преуменьшай значение этого поступка, говоря, что ты не сможешь вынести похороны. Маелз и мой отец тоже сражены горем, не только ты одна, Мэл. Соберись!

Его гневная речь впечатлила Мэл больше, чем что-либо другое за эти долгие дни после смерти Хелен. Она молча всунула другую руку в рукав пиджака.

— Вот так-то лучше, — сказал Ник одобрительно. — А теперь расчеши свои волосы.

Мэл сделала все, что ей говорили: накрасила губы помадой, надела черную шляпу с широкими полями, которую принес Ник. Она послушно выполняла все, что ей говорили, но ее внутренний голос твердил: «Тебе надо вынести это, попрощайся с Хелен. Но тебе не обязательно жить с этим чувством вины. Им всем скоро надоест тебя видеть. Завтра или послезавтра ты сможешь умереть, если захочешь».

— Ты должна поговорить сегодня с Маелзом, — добавил Ник. Он был рад тому, что Мэл хотя бы не сопротивляется. — Ты не представляешь, через что ему пришлось пройти за последние дни. Он не только потерял Хелен, но и сделал заявление в газеты.

Мэл уставилась на Ника.

— Подумай об этом, Мэл. Ему пришлось признаться перед своими младшими братьями и их семьями, обожавшими его покойную жену, в том, что у него был роман с танцовщицей, в результате которого появился ребенок. Он объявил об этом публично, — резко проговорил Ник. — Ему нелегко было это сделать, ведь ему уже за восемьдесят. Нужно также учитывать то, что он был в состоянии шока. Но он сделал это ради тебя: он признал тебя открыто, чтобы защитить от дальнейших страданий.

Губы Мэл задрожали. Всю неделю Ник пытался заставить ее прочитать газеты, но она отказывалась, как отказывалась спускаться вниз, есть больше двух ложек и открывать шторы. Ей стало стыдно. Ник был прав — она вела себя как ребенок.

Как только она вышла из комнаты, ее ослепил яркий свет. Она остановилась на верхней ступеньке и поразилась тому, что все вокруг было таким же, как всегда. Почему-то она думала, что все будет по-другому. Все же Мэл заметила непривычную тишину. Обычно откуда-то доносились голоса, легкий шум машин из кухни, стук печатной машинки или просто музыка.

Ник расценил нерешительность Мэл как продолжение паники. Крепко схватив ее за руку, он повел ее вниз по ступенькам.

— Постарайся спокойно принять сегодняшний день, — нежно предложил он. — Не забегай далеко вперед.

Командный тон Ника раздражал Мэл, особенно после того, как он так грубо разговаривал с ней в спальне. Она косо посмотрела на него, но не посмела дерзко ему ответить. Ник был очень взволнован, по его лицу было видно, что он устал.

Вдруг она осознала, что после того трагического вечера она еще ни разу не касалась Ника и не целовала его. Он поддерживал ее, говорил, что любит. Мэл надеялась, что он будет заботиться о ней, но не подумала о том, что ему тоже нужна ее поддержка.

— Прости, Ник, — прошептала она, взяв его за руку, повернулась к нему и поцеловала. — Я забыла о тебе, правда?

— Я напомню о себе через пару недель. — Он слабо улыбнулся. — Давай просто переживем сегодняшний день.

Когда они дошли до последнего пролета лестницы, их окутал насыщенный цветочный запах. Мэл перегнулась через перила и увидела, что по всему холлу расставлены букеты и венки из цветов.

— В последний раз, когда я считал, их было тридцать пять, — сказал Ник. — Но в церкви цветов в четыре раза больше. Хелен говорила, что фанаты забыли ее, но она ошибалась.

Слезы снова появились на глазах Мэл, но, когда из гостиной вышел Магнус, она быстро их вытерла.

— Хорошая девочка, — произнес он, улыбнувшись, но в его глазах отражалась та боль, которая была у него в сердце. Черный костюм и галстук смотрелись на нем так, словно он надел чужую одежду. — Ты поговоришь с Маелзом? Он здесь, — сказал Магнус, указывая на дверь гостиной.

Мэл побледнела. Она не хотела туда входить.

— Не пугайся, Мэл. — Магнус подошел ближе и положил ей руки на плечи. — Когда-нибудь тебе придется зайти в эту комнату. А что касается Маелза, то он храбрый старик, который потерял самого дорогого человека в своей жизни. И он твой дедушка.

Мэл взглянула в глаза Маелзу и почувствовала себя намного сильнее, увидев в них сострадание. Как всегда, Магнус оказался прав. Маелз нуждался в утешении больше, чем кто-либо другой. Мэл не понимала, почему она раньше об этом не подумала.

Маелз расположился в том же широком кресле, в котором он сидел во время их первой встречи. Когда Мэл остановилась в дверях, он поднялся, опираясь на трость с серебряным набалдашником.

Ковер был тщательно вычищен, на нем не осталось ни следа, который мог бы вызвать воспоминания. Мэл была так поражена, увидев, как сильно изменился Маелз, что даже не заметила, как прошла по тому месту, где умерла Хелен. Казалось, будто вся его плоть растаяла, оставив только складки желтеющей кожи, нависавшей над воротником рубашки.

— Камелия! — произнес он дрожащим слабым голосом и с трудом сделал несколько шагов к ней навстречу. — Как ты, моя дорогая?

— Я… — сказала Камелия и замолчала. Она сняла шляпу и положила ее на журнальный столик.

— Были времена и получше? — попытался улыбнуться Маелз, но его красные глаза оставались грустными, а губы лишь слегка искривились. — Глупый вопрос, да? В моем возрасте пора уже знать слова, которые говорят в такие минуты, но если я и знал их когда-то, то все забыл.

Внезапно все то, что Ник сказал наверху, дошло до Камелии.

— Прости. — Она сделала несколько шагов и крепко обняла дедушку. — Мне давно надо было с тобой поговорить.

— О Мэлли, я понимаю, — пробасил он ей на ухо. — Я тоже боялся с тобой встречаться.

Камелия удивилась тому, что он назвал ее Мэлли. Как бы то ни было, она крепко его обнимала, и ей было все равно, как он ее называл.

— Джон и Бонни называли тебя так, когда ты была маленькой, — объяснил Маелз, нежно поглаживая ее волосы своей старой, жилистой рукой. — Тогда это имя казалось мне странным, потому что было похоже на Элли, но сейчас оно подходит тебе больше, чем любое другое.

На Камелию нахлынули воспоминания. Тогда ей было четыре или пять лет, она гуляла вместе с отцом в заливе Рая. Они смотрели на рыбацкую лодку, и Джон крепко держал ее за плечи. В трюме было полно серебристой рыбы, которая все еще шевелилась.

— Это сельдь, — сказал отец. — Часть рыбы будет продана свежей, а другую часть отвезут в дом для копчения. Она будет там висеть до тех пор, пока не засолится и не станет коричневой. Потом ее назовут «копченая селедка».

— Почему ее называют по-разному, ведь это одна и та же рыба? — спросила Камелия.

Джон взял ее на руки и поцеловал, при этом его усы защекотали ее щеку.

— Например, тебя зовут Камелия, но иногда это имя кажется мне слишком величавым, поэтому я называю тебя Мэлли.

— Маме не нравится, когда ты меня так называешь, — проговорила девочка. — Она говорит, что это звучит слишком просто.

— Мама считает, что копченая сельдь тоже слишком простая, — рассмеялся он. — Но мне нравится называть тебя Мэлли и я люблю копченую селедку. Для меня это особенные имена. Я ем копченую селедку, когда я в командировках, а когда я с тобой наедине, то зову тебя Мэлли.

Теперь Камелия понимала, почему Бонни так не нравилось это ласкательное имя. Дело было не в том, что оно звучало слишком просто. Оно было созвучно с именем Элли. Сейчас все встало на свои места: этот старик — ее единственный родственник, оставшийся в живых, и она должна заполнить в его жизни то место, которое всегда занимала Хелен.

— Я бы тоже хотела называть тебя по-особенному, — пробормотала Мэл, спрятав лицо на груди Маелза. От его черного костюма пахло нафталином. Мэл стало интересно, в этом ли костюме он был на похоронах своей жены. — Я не могу называть тебя Смайли — сейчас это уже неуместно.

Маелз некоторое время не отвечал, только прижимался щекой к волосам Мэл и крепко сжимал ее в своих объятиях.

— Есть еще слово «дед», — произнес он.

Мэл сидела на заднем сиденье катафалка. Справа от нее был Маелз, слева Ник, она крепко держала их обоих за руки. За ними в другой машине ехали Магнус, Антони, Джоан и Джули — горничная. За ними следовали девять или десять личных машин, в которых сидели друзья Хелен по съемочной площадке, а также члены клуба, познакомившиеся с Хелен в «Окландз». Все остальные поехали прямо в церковь, которая находилась в Келстоне. Солнце отражалось от блестящей поверхности машины, едущей впереди, посылая им в лицо яркие лучи и солнечные зайчики. Казалось неправильным то, что оно светило так ярко. Из-за цветов Мэл не видела гроба.

Они медленно тронулись и поехали вверх, мимо крытого плавательного бассейна, леса и через ворота. На деревьях осталось мало листьев, но те, которые опадали, казались последней данью Хелен.

Когда катафалк медленно проезжал мимо Видкломб-хилл, невероятно красивые виды Бата напомнили Мэл о том времени, когда она впервые приехала сюда. У нее даже дыхание перехватило от красоты, открывшейся перед ней. Город, выстроенный из прочного золотистого камня, возвышался над долиной. Он был таким же роскошным, как, наверное, и тогда, когда богачи переехали сюда, чтобы заселить эту долину.

В то первое утро Камелия поняла, что именно здесь ее место. Даже сейчас, после всего, что произошло, у нее было то же чувство.

— Красиво, правда? — грустным голосом спросил Маелз. — Хелен говорила, что, приехав сюда, она почувствовала, что вернулась домой.

Мэл сжала руку дедушки. Он тихо плакал, большие слезы катились по его щекам.

— Хелен вернулась домой, — прошептала Мэл. — И теперь она навсегда останется здесь.

Люди останавливались и склоняли головы, когда кортеж медленно проезжал по городу. Машины поехали по тихим улочкам, мимо Викториа-парк и свернули к деревне Келстон.

Комок подкатил к горлу Мэл, когда они поднимались по крутой, петляющей дороге в Келстон. На каждом повороте открывался невероятный вид: пологие зеленые холмы справа, а слева, внизу, река пробивала свой путь через зеленые поля. Камелия знала, что Хелен хотела поселиться здесь навсегда — если не в коттедже Келстона, то где-то поблизости. Магнус рассказывал, как Хелен, шутя, говорила: так как в этом месте время, казалось, стояло на месте, то, возможно, она никогда не состарится и не станет дряхлой. Тогда у нее будет время научиться всему, что она не успела освоить: печь пироги, варить варенье, отличать цветы от сорняков.

Процессии пришлось остановиться, так как по дороге медленно прошло стадо коров. Фермер тревожно обернулся, когда зазвонили церковные колокола, быстро согнал коров в поле, снял шляпу и замер, склонив голову, пока проезжал кортеж.

В любой другой день в Келстоне удивились бы, если бы в церковь пришло больше двух-трех человек. Но сегодня собралась большая толпа: скорбящие в темных одеждах, местные жители, надеявшиеся увидеть знаменитостей, целые стаи репортеров и полиция, которая пыталась организовать толпу так, чтобы можно было поставить машины.

— Шакалы, — прорычал Маелз, когда один репортер выбежал перед машиной, чтобы сфотографировать их. — Есть в них хоть капля совести?

Все ряды в церкви святого Николая были заняты, еще больше людей толпилось сзади. Огромные букеты отвлекали внимание от серых каменных стен, аромат цветов в воздухе и их красота соответствовали характеру Хелен.

Ник провел Мэл и Маелза в первый ряд. Камелия заметила среди гостей Конрада в одном из задних рядов. Грустные глаза за толстыми стеклами очков, неряшливая прическа и темный костюм Кона напомнили Мэл о том, что он любил Хелен еще задолго до того, как она узнала о ее существовании. Каким-то образом это помогло ей понять то, что все люди в церкви были связаны взаимной утратой.

Коллеги по съемкам внесли на плечах гроб, поставили его на возвышение у алтаря и заняли свои места. Мэл оглянулась. Она была поражена тем, сколько незнакомых людей было в церкви. Все были в темных костюмах и платьях, невозможно было отличить режиссеров, актеров и актрис, прилетевших из Голливуда, от тех, кто знал Хелен еще девочкой, когда она жила в Англии.

Мэл присоединилась к пению гимнов, двадцать третьего псалма и к молитве. Не проронив ни слезы, она скорбела в душе и не видела ничего, кроме гроба, стоявшего в нескольких шагах от нее. Когда священник занял свое место, Маелз взял Мэл за руку.

До этого момента она не замечала ничего, кроме голоса священника — мелодичного, глубокого, с легким акцентом Вест-Кантри. Но сейчас она увидела, что это был пожилой человек небольшого роста, полный, с копной белых волос и светло-голубыми нежными глазами.

— По сравнению со всеми, присутствующими здесь, я знал Хелен очень мало, — начал он, опираясь руками о трибуну. — Я встречался с ней в церкви, два раза заходил к ней домой. После такого короткого знакомства вам может показаться наглостью с моей стороны то, что я попрошу вас забыть о своем горе и почтить в этот день жизнь Хелен. Я думаю, она хотела бы именно этого. — Он замолчал и посмотрел в обращенные на него глаза. — Хелен Фостер была прекрасной актрисой и певицей, своими фильмами она приносила радость миллионам людей по всему миру. Но сегодня я хочу отвлечь вас от сияния Голливуда и поговорить о женщине, а не о звезде.

По рядам прошел шорох, как будто люди устраивались поудобнее, чтобы послушать историю. Они сидели очень тихо. Мэл казалось, что было слышно, как трещат свечи.

— Хелен родилась в Лондоне в Ист-Энде, она была воспитана за кулисами театра, в котором ее мать работала костюмершей. Во время войны Хелен перенесла такое горе, которое многим из нас даже не снилось. Ее мать убили при бомбежке, и четырнадцатилетней Хелен пришлось убирать кабинеты, чтобы заплатить за жилье, которое она делила вместе с тетей. Когда после воздушной атаки тетя ослепла и получила перелом позвоночника, Хелен пришлось заботиться о себе самой.

За последнюю неделю я получил много телефонных звонков и писем от тех людей, которые знали Хелен еще в сороковых годах. Многие из них — это ее коллеги-артисты: комедианты, фокусники, певцы и танцоры. Многие из них очень больны, стары либо находятся слишком далеко, чтобы приехать сюда сегодня. Но все они посчитали необходимым поделиться со мной воспоминаниями о талантливой девушке, выступавшей с ними. Сначала Хелен отдавала дань миру развлечений, выступая с песнями в ночных клубах Сохо. Затем она участвовала в ревю, различных шоу и пантомимах, гастролируя по стране. И только потом она попала в театры Вест-Энда. Среди всех добрых и смешных историй, происходивших на фоне лишений и тяжелой жизни в ужасных условиях, прослеживается одно — характер Хелен.

У нее было доброе сердце. Она была утешительницей, жилеткой, в которую плакались все. Хелен была веселой девушкой с волшебным голосом, она одинаково принимала как радость, так и грусть, никогда не жаловалась, была решительна и тверда в своих устремлениях. Она была верным другом. Многие из вас, присутствующих здесь сегодня, говорили мне о том, что Хелен никогда не нарушила своего обещания и не раскрыла чужого секрета. Но помимо всего прочего, она была смелой Женщиной.

Голос священника проникал во все уголки старой церкви. Луч солнца пробился сквозь помутневшее стекло и осветил статую Девы Марии.

— Эта храбрость была доказана на прошлой неделе, когда Хелен ценой своей жизни спасла свою дочь, Камелию. Смерть Хелен — это ужасная трагедия, мы все будем скорбеть о ней, но ее благородный поступок должен возвысить нас над горем и наполнить наши сердца любовью и восхищением.

В глазах Мэл стояли слезы. Магнус и Ник уже говорили ей об этом, но в этой маленькой церкви слова, прозвучавшие из уст незнакомца, проникли ей в самое сердце.

— Прогоните чувство вины, которое грызет вас, — сказал священник и посмотрел на сэра Маелза и Мэл. — Оно только уменьшит ту жертву, которую Хелен принесла с готовностью. Я прошу вас помолиться сегодня вместе со мной, чтобы почтить память о Хелен. Вспоминайте о ней с любовью и гордостью, благодарите судьбу за то, что были знакомы с ней и стали свидетелями ее храбрости.

Все закончилось. Гроб опустили в могилу, молитвы были произнесены, и постепенно толпа начала расходиться. Одни с влажными глазами молча протягивали руки Мэл и Маелзу, другие говорили сердечные слова утешения.

Полиция держала прессу на расстоянии от маленького церковного сада, но сейчас репортеры уже ушли.

Маелз выглядел уставшим. Сейчас он был не степенным лордом, а утомленным стариком, еле державшимся на ногах. Он открыто плакал все похороны, но затем мужественно вытер слезы и разговаривал с людьми, которые подходили к нему. Ник и Мэл взяли его под руки и повели к ожидающей их машине.

Когда Мэл уже готова была сесть в машину рядом с дедушкой, она оглянулась и посмотрела в сторону церкви. Магнус, склонив голову на грудь и опустив плечи, стоял один у могилы.

— Поезжай с Маелзом, Ник, — сказала Мэл, коснувшись его плеча. — Возьмите с собой миссис Даунис. А я останусь с Магнусом, мы приедем в следующей машине.

Ник оглянулся. Когда он увидел отца, его сердце сжалось. Он вспомнил, что отец был таким же, когда умерла мать. Тогда Ник не знал, что сказать или сделать, чтобы утешить его. Сейчас Ник чувствовал, что Мэл знает нужные слова.

Она тихонько подошла к Магнусу, в руках которого были открытки с соболезнованиями. Как всегда, он был единственным, кто думал наперед, — он собрал открытки вместо Мэл, так как боялся, что дождь испортит надписи. По его щекам катились слезы, из груди вырывался сдавленный крик горя и отчаяния.

Солнце садилось за большое дерево ивы, отбрасывая розовый свет на цветы и венки, лежавшие на холмике земли, готовом накрыть Хелен. Какой-то человек с лопатой в руках стоял на заднем дворе церкви и смотрел в противоположную сторону. Мэл слышала, как вдалеке завелись машины. Но здесь была абсолютная тишина, прерываемая только всхлипываниями Магнуса.

Тогда Мэл поняла, что Магнус был влюблен в Хелен и позволил себе мечтать об их совместной жизни. Он чувствовал ответственность за смерть Хелен точно так же, как Ник и Мэл. Но сейчас, в момент скорби и общей боли, Камелия поняла, что никто не был виноват в случившемся.

— Пойдем, — тихо проговорила она, обнимая Магнуса и прижимая его голову к плечу. Он перестал всхлипывать.

— О Мэл, — вздохнул он. — Что же теперь будет?

Дул холодный ветер. Он обжигал ноги Мэл и трепал подол ее черного платья. Камелия вспомнила, что задавала себе такой же вопрос после смерти Би. Сейчас Мэл уже знала, что время лечит все раны.

— У тебя есть я и Ник, — прошептала она, — Софи и Стефан. Может быть, скоро у тебя появятся внуки. Хелен всегда будет жить в наших сердцах. Она не исчезла.

Магнус выпрямился и вытер глаза рукавом.

— Эти открытки вывели меня из равновесия, — произнес он, протягивая их Мэл. — Там много слов о любви, а я так и не рассказал ей о том, что зарождалось в моем сердце.

— Есть вещи, о которых не обязательно говорить, — сказала Мэл просто. — Самые сладостные воспоминания — это взгляд, прикосновение руки. Хелен знает, что скрывается за нашими слезами и молчанием.

Магнус едва заметно улыбнулся.

— Я просто хотел бы…

— Нет! — Мэл остановила его, коснувшись пальцем его губ. — Никаких «хотел бы» или «если бы». Хелен не одобрила бы этого. Как сказал священник, мы должны чтить память о ней и благодарить за то, что она опять соединила нас вместе. Может, через пару недель мы найдем способ, как сделать это достойно.

— Конечно же, ты права, — пробормотал Магнус и обнял Мэл за плечи. — Знаешь, если бы Хелен не сказала нам, что она твоя мать, в конце концов я бы догадался об этом. С каждой минутой ты все больше становишься похожей на нее. Но нам надо возвращаться в «Окландз», все, наверное, уже там.

После холодного ветра, дувшего во дворе церкви, было приятно снова очутиться в тепле. Миссис Даунис пригласила кое-кого из местных жительниц, чтобы они приготовили все необходимое, пока проходила служба в церкви. Они разожгли камин в гостиной и накрыли стол в баре.

Когда Мэл вошла в дом вместе с Магнусом и Антони, ее охватила паника. Если не считать Конрада, вокруг не было ни одного знакомого лица. Мэл была не готова говорить с этими людьми.

— Все в порядке, — сказал Ник, увидев взволнованное лицо Камелии. Он подошел к ней со стаканом бренди и помог снять пиджак и шляпу. — Это всего лишь люди, которым была небезразлична твоя мать. Они все понимают, что ты расстроена и не можешь много говорить.

Первым подошел Конрад, молча протянув руки. По его грустному выражению лица было понятно, как он переживал за Мэл.

— Моя бедняжка, — произнес он хриплым голосом, обняв ее. — Если бы я знал, что произойдет такое, я вырвал бы себе сердце, но ни за что не показал бы тебе ту газету.

Мэл молча обняла его. Она хотела извиниться, что целую неделю не отвечала на его звонки, что не написала ответ на его прекрасное письмо, но, несмотря на это, она знала, что он хорошо понимал, в какую темную яму она провалилась.

— Пожалуйста, не жалей ни о чем, Кон, — прошептала она ему в плечо. — Ты учил меня принимать судьбу такой, какая она есть. Именно это я и делаю. Я очень рада, что познакомилась с Хелен, даже несмотря на то, что нам было отведено так мало времени. Я также очень рада, что у меня есть такой друг, как ты.

Они поговорили о ресторане, об обручении Камелии и Ника, о его роли в «Правонарушителях». Мэл почувствовала необходимость пойти и поговорить с другими людьми.

— Я подойду к тебе позже, — проговорила она и сжала руку Конрада. — Ты тоже общайся. Здесь много людей, которые любили фильмы Хелен так же, как и ты, особенно Маелз. Ему будет приятно снова поговорить с тобой.

Все оказалось не так страшно, как она ожидала. Ник был прав: здесь были только те люди, которым Хелен была небезразлична. Знакомясь с людьми и общаясь с ними, Мэл наконец начала понимать, кем были все эти люди и какое значение в их жизни сыграла ее мать.

Стройную рыжеволосую женщину, пальцы которой были унизаны кольцами, звали Сюзанна Эшли. Она приехала из Луизианы. В прошлом танцовщица, Сюзанна когда-то работала вместе с Хелен в Голливуде. Она говорила с Мэл с неожиданной теплотой.

— Хелен стала для меня настоящим другом, когда я только приехала в Голливуд, — произнесла она с протяжным южным акцентом. — Я была одной из тех тупых девиц, которых называют старлетками. У меня не было ни намека на талант, только красивое тело и милое личико. Хелен всегда говорила, что я напоминаю ей тетю Марлин. Она любила рассказывать мне истории о любовниках Марлин, которых она называла «Спивс». В этих историях всегда звучал подтекст: «Слушай меня, девочка, или закончишь свою жизнь в каком-нибудь парке трейлеров». Боже, да если бы не Хелен, у меня были бы очень серьезные проблемы! В то время она была одной из самых больших звезд «MGM», но никогда не зазнавалась. Знаешь, когда-то она одолжила мне одно из своих вечерних платьев. Это было прекрасное платье из белого шифона от Мины Лоув, от той самой, у которой одевается Джинджер Роджерс. Тогда я собиралась на большую вечеринку, на которой мне надо было произвести фурор. Так и получилось, но я выпила слишком много мартини и каким-то образом очутилась в бассейне. Платье было безнадежно испорчено. Я думала, что Хелен убьет меня. Отгадай, что она сказала мне, когда я наконец появилась, чтобы отдать платье?

Мэл улыбнулась. Ей понравилась искренность этой женщины.

— Я в последний раз одолжила тебе новое платье?

Сюзанна рассмеялась.

— Черта с два! Она сказала: «Но ты же хорошо провела время?» Я сказала, что да и что мне на самом деле было стыдно из-за платья. На что она ответила: «Это самое главное. Если бы я веселилась столько же времени, сколько у меня платьев, мне не понадобился бы психоаналитик». — Сьюзанна смущенно замолчала. — Мне не надо было это говорить, милая?

— Ничего страшного, — ответила Мэл. — Хелен рассказывала мне об этом, это не было секретом.

— Ну, ей не следовало держать тебя в секрете, — сказала Сюзанна. — Думаю, именно из-за этого она всегда была такой грустной.

У Руперта Хендерсона, молодого партнера Хелен по фильму «Сожженные мосты», не нашлось смешных историй. Когда он говорил о Хелен, то изо всех сил старался не заплакать. У него было ангельское детское лицо, печальные карие глаза и волны светлых волос. Этого было достаточно, чтобы женщине любого возраста захотелось усыновить его.

— Она была прекрасной актрисой, — сказал он, кусая губу и пытаясь улыбнуться. — Кроме того, она была красивой женщиной, щедрой на похвалу, терпеливой и доброй.

Ник много рассказывал Мэл о Руперте. Они много раз пересекались на прослушиваниях. Ник рассказывал, что Руперт был таким же самодовольным, как когда-то был он сам. Но когда Руперт говорил о Хелен, было вовсе не похоже на то, что он был высокомерным. Он действительно был охвачен горем.

— С ней было так легко, — проговорил Руперт задумчиво. — Она объяснила мне все чувства, которые переживает сорокалетняя женщина, влюбленная в парня намного моложе ее. Она описывала мне тот панический страх, испытываемый женщиной, которая старается не потерять контроль над собой или боится быть обманутой; переживания из-за того, что тело утратило былую красоту, и ревность, когда ее любимый смотрит на своих сверстниц.

Мэл догадалась, что Руперт был немного влюблен в Хелен. Она подумала: был ли рядом с ним человек, с которым он мог бы разделить свое горе?

— Что будет с фильмом? — спросила она.

Руперт пожал плечами.

— Я не знаю, еще ничего не решили. История наших отношений уже на пленке, но все равно еще много работы. Нужно снять эпизод, когда героиня Хелен обнаруживает, что у ее любовника есть молодая подруга, и ее месть. Были разговоры о том, чтобы изменить сюжет, что-то вроде того, что она погибла в автокатастрофе. Мы также смогли бы взять замену, но мне это не нравится. — Он замолчал и покраснел, осознав свою бестактность.

— Я думаю, Хелен не возражала бы против этого, — успокоила его Мэл. — Наверное, она даже нашла бы в этой истории повод для улыбки.

— Ты вылитая Хелен! — Руперт оценивающим взглядом посмотрел на Мэл. — Не внешне, скорее в манере общения. Я очень рад, что познакомился с тобой. Может быть, мы могли бы как-нибудь встретиться и поговорить о ней?

Мэл подумала, что Нику это не понравится, хотя Руперт и не приглашал ее на свидание.

— Может быть, — ответила она. — Я еще не знаю, вернусь ли я в Лондон или останусь здесь. Но, думаю, для тебя это не имеет значения.

День близился к вечеру. Мэл почувствовала, как, разговаривая с людьми, она постепенно выходит из депрессии, в которой находилась целую неделю. Многие из присутствующих работали с Хелен. Некоторые, как Сюзанна, чувствовали себя в долгу перед ней, другие рассказывали смешные истории, в которых характер матери представал в ином свете, чем когда рассказывали Маелз и Магнус.

В комнате воцарилась спокойная расслабленная атмосфера, возможно, благодаря напиткам, которые поставлял Магнус, и теплому огню в камине. Женщины сняли шляпы. Одна дама, сидевшая рядом с Маелзом, подогнула под себя ноги. Конрад раскачивался на стуле рядом с пожилой женщиной, которая, по всей видимости, была ассистенткой фокусника и гастролировала вместе с Хелен и Бонни в 1940 году.

Маелз и Ник помогали Магнусу. Они подавали напитки, приглашали людей к столу и заботились о том, чтобы никто не чувствовал себя одиноким. Они то и дело подходили к Мэл, следя за тем, чтобы она не переутомилась. Но в основном они держались подальше от нее, наверное, догадавшись, что ей самой надо было выслушать все эти истории.

У Хелен был твердый характер. Она могла снять сцену за один дубль, в то время как другим актрисам понадобилось бы девять или десять дублей, чтобы сделать ее правильно. У нее была прекрасная мимика, она всегда поражала актеров своим умением пародировать всех, от старлеток до режиссеров. У нее всегда находилось время для поклонников, она никогда не отказывалась дать автограф. Было много актеров и актрис, которые, если бы не Хелен, давно уже распрощались бы со своей карьерой.

Но все же Мэл снова и снова слышала о том, что Эдвард манипулировал Хелен.

— Мне никогда не нравился этот человек, — резко проговорил Стенли Кубрик, режиссер фильма «Сожженные мосты». — Когда Хелен впервые приехала в Голливуд, я еще не был режиссером. Тогда я был оператором, но меня раздражало то, что Хелен взяла себе в менеджеры какого-то парня из Англии, который ничего не знал о киноиндустрии. С самого начала он подавлял ее, убеждая в том, что ей нельзя никому доверять.

— Но у нее же были друзья? — Мэл слышала, как сегодня упоминали человек десять, с которыми Хелен дружила.

— У нее было много друзей на съемочной площадке, — сказал Стенли с грустью в голосе. — Ей нравилось общаться со съемочной группой, с танцовщицами, ей было легко с ними, но вскоре Эдвард позаботился о том, чтобы она не встречалась с ними вне съемочной площадки. Видите ли, в нас не было «класса». Он полностью организовывал ее личную жизнь, принимал приглашения для нее только тогда, когда был уверен, что это поможет ее карьере. Но тебе надо понять, милая, что в те времена такие парни, как я, боялись и слово сказать из-за страха потерять работу. Эдвард был безжалостен. Понимаешь, что я хочу сказать?

Мэл кивнула. Без сомнения, перед Эдвардом в Голливуде открывались многие двери из-за его изысканных манер английского джентльмена и тайной гомосексуальной жизни. Он наслаждался своей властью.

— Наверное, он думал, что если не будет держать Хелен на коротком поводке, то она его бросит, и тогда он снова станет никем, — вздохнула Мэл. — Но, зная Хелен, я могу с уверенностью сказать, что она не бросила бы его ни при каких обстоятельствах. Почему же он просто не наслаждался ее обществом?

— Ему было незнакомо слово «наслаждаться», — ухмыльнулся Стенли, — по крайней мере, он понимал значение этого слова не так, как мы с тобой. Мы называли его «Батлер».

Мэл улыбнулась.

— Я назвала его «нацист»! Все еще не могу понять, почему Хелен так близко подпустила его к себе, — он был у нее на первом месте.

— Я где-то читал, что наши друзья дополняют нас, — проговорил Стенли. — Хелен была необходима семья, и Эдвард стал для нее братом, сестрой, матерью и отцом. Он был симпатичным парнем и, честно говоря, заботился о Хелен, когда у нее были проблемы. Но он всегда меня беспокоил, милая. Пошли слухи о том, что Эдвард стал посещать бары. Мы слышали такое, о чем и говорить не хочется. Ну, ты понимаешь, о чем я?

Мэл кивнула, она обо всем догадывалась.

— Не думай об этом, — сказал Стенли и нежно похлопал ее по плечу. — Священник правильно сказал сегодня: давай чтить талант Хелен, ее обаяние, смелость, а все остальное забудем. Через месяц или два я приглашу тебя посмотреть фильм, который мы уже сняли. Ты будешь плакать, но это будут слезы гордости, я тебе обещаю.

Глава двадцать восьмая

Двенадцатого декабря, через несколько недель после тех ужасных событий, в церкви святого Николая снова было полно народу. Но на этот раз не было ни одного грустного лица или темной одежды. С одной стороны сидели Гамильтоны, с другой Осборны. Пестрели яркие цветные шляпки, зал светился улыбками, то тут, то там раздавался шепот радостного предвкушения.

Ник и Конрад в серых костюмах стояли у алтаря и с нетерпением ждали. Церковь освещали свечи, каждый ряд был украшен гирляндами и плющом, алые гвоздики и запах сосны напоминали о долгожданном Рождестве и свадьбе.

— Готов? — спросил Конрад, когда орган заиграл первые аккорды свадебного марша.

— Как никогда, — ответил Ник, широко улыбаясь. — Кольца у тебя?

Преподобный Мэтьюс, священник из Келстона, посоветовал Нику и Мэл не откладывать свадьбу и пожениться до Рождества, как они и планировали. После похорон он приходил в «Окландз», чтобы навестить Мэл. После они еще несколько раз встречались и разговаривали. Он считал неправильным откладывать свадьбу в память об умерших. Священник неоднократно отмечал, что сэр Маелз становится все слабее, а счастливый праздник должен помочь ему преодолеть горе — тогда он сможет сконцентрироваться на чем-то другом.

Ник очень обрадовался, когда Мэл решила начать приготовления к свадьбе. В первые недели после похорон она была непредсказуемой: иногда исчезала на несколько часов и даже не говорила, куда идет, а иногда была слишком веселой. По ночам она просыпалась и кричала, увидев страшный сон, в котором она снова и снова переживала все, что произошло, и на следующий день она так замыкалась в себе, что Ник не мог до нее достучаться. На несколько дней она ездила к Конраду в Фулхем, чтобы помочь ему, и вернулась оттуда более спокойной, почти такой, как раньше. Именно тогда она согласилась отпраздновать свадьбу.

Но только тогда, когда Камелия стала помогать Магнусу со свадебными приготовлениями, счастье на самом деле вернулось в «Окландз». Однажды Ник услышал, что из кабинета Магнуса доносится смех: это Мэл и отец составляли списки приглашенных. Персонал взбодрился. Антони испек большой трехъярусный торт, а Джоан Даунис организовала генеральную уборку. Веселье вновь царило в их доме, прогоняя грусть и отчаяние.

У Мэл было столько дел, что нервные срывы сразу же прекратились. У Магнуса снова появилась цель. Он, как и раньше, ходил по отелю с записями и отдавал приказы. Маелз был частым гостем в «Окландз»: оставался в отеле на несколько дней, а персонал исполнял каждую его прихоть.

Ник попросил Конрада быть шафером. Хотя они были знакомы недавно, между ними возникла крепкая дружба. И теперь Кон стоял в церкви и ждал, когда Мэл войдет в зал под руку с Маелзом. Он был счастлив и возбужден, как ребенок на Рождество.

Было так приятно видеть родственников по обе стороны от прохода. Гамильтоны приехали, чтобы проявить уважение к Маелзу. Прибыли два его младших брата с женами, детьми и внуками. Со стороны Осборнов были Софи и Майкл, Стефан и Джун и десяток кузин, которых Ник почти не знал.

На дальних рядах сидели друзья: актеры, бывшие работники отеля, друзья Хелен, с которыми Ник и Мэл познакомились на похоронах. Но больше всего Камелии было приятно видеть приземистую фигуру Джека Истона и его огненно-рыжие волосы, а также доброе лицо и широкие плечи Берта Саймондза. И Джек, и Берт написали добрые проникновенные письма после смерти Хелен, в которых предлагали Мэл помощь и поддержку. Для Камелии было очень важно то, что они оба присутствовали здесь. Они имели отношение к Бонни и Джону, и таким образом они пополнили семейный круг.

Услышав сзади восхищенный вздох, Ник оглянулся, и у него даже в глазах закололо, когда он впервые увидел Мэл в свадебном платье. Она стояла на пороге церкви под руку с дедушкой. Конрад посмотрел на Мэл, потом на Ника, и его глаза за стеклами очков замигали.

— Значит, она не передумала, — прошептал он.

Когда Мэл стала у алтаря рядом с Ником, он задрожал. Она никогда еще не была такой красивой. Простое белое вельветовое платье подчеркивало оливковый цвет ее кожи, глаза сияли под нежной вуалью, в волосах был венок из розовых бутонов, нижняя губа дрожала от волнения.

Колокол, так грустно звучавший в октябре, весело звенел, когда Ник взял Мэл за руку и повел ее из церкви, на пороге которой их осыпали конфетти.

Был холодный морозный день. Голые деревья в церковном саду казались мрачными, но зимнее солнце, сияющие лица и веселая свадьба превратили маленький церковный дворик в цветущий летний сад.

— Вы счастливы, миссис Осборн? — спросил Ник, при этом его темно-синие глаза засияли от удовольствия.

— Невероятно счастлива, мистер Осборн, — ответила Мэл, опуская глаза, как невесты времен королевы Виктории. — Я бы даже сказала, что это самый счастливый день в моей жизни.

В семь часов вечера Мэл поднялась наверх, чтобы снять свадебное платье. Гости уже ушли, остались только Маелз и Конрад, которые собирались ночевать в «Окландз». Когда все вернулись из церкви, не было еще двенадцати. Прием гостей длился до пяти, а затем за Осборнами приехала машина, чтобы забрать их в Йоркшир. Вскоре и Гамильтоны уехали в Гемпшир, а затем разъехались все остальные гости.

Завтра Мэл и Ник полетят в Нью-Йорк, на короткий медовый месяц. Настоящий медовый месяц будет у них на Новый год в Риме.

Сидя перед зеркалом, Мэл сняла вуаль и венок. Она была рада, что выдался момент, когда она могла побыть одна. Свадьба оправ дала все ее ожидания, и даже превзошла их. Это действительно был самый счастливый день в ее жизни, невзирая на все нервные срывы, которые у нее случались перед этим.

Мэл улыбнулась. Все было так глупо, но тогда ей казалось, что это предупреждение о том, что нельзя праздновать свадьбу. Все началось со сна. Ник по традиции ночевал в квартире у друга, и Мэл не к кому было обратиться за помощью.

Ей приснилось, что по свадебному торту между фигурками жениха и невесты проходит огромный нож. Рано утром, еще перед тем как рассвело, она села у окна и заплакала. Мэл боялась, что все испытания, через которые они с Ником прошли, создали лишь иллюзию любви. Она плакала о тех людях, о которых заботилась и которых потеряла. А когда она взглянула на фотографию, на которой были они с Би, слезы снова покатились из ее глаз.

Но сейчас, двенадцать часов спустя, тревога и грусть оставили ее. У нее была большая семья — милые, добрые люди, которые радовались за нее от всего сердца. Завтра она отправится в Нью-Йорк, с новой фамилией в паспорте, с новыми вещами в чемодане, а впереди ее ждет целая жизнь рядом с Ником Осборном.

Камелия встала и расстегнула свадебное платье, подумав о том, захочет ли однажды ее дочь надеть это же платье. Мэл улыбнулась, глядя на себя в большое зеркало. У нее был шаловливый вид в белом кружевном корсете и чулках. Этот вид был далеко не девственным, но сегодня она будет играть для Ника роль новобрачной.

Мэл надела длинное красное вельветовое платье, которое она купила специально для сегодняшнего вечера. Цвет и фактура ткани напомнили ей тунику и шорты, в которых она была в свой первый вечер в клубе «Центр Земли». С тех пор она очень сильно изменилась, но сейчас у нее не осталось никаких сожалений. Она пережила гораздо больше, чем любая девушка в ее возрасте: много разочарований и душевной боли, но одновременно и много веселья. Она выходила замуж, осознавая все, что она пережила. Однажды она все это расскажет своим детям.

— Ну, возможно, отредактированную версию, — усмехнулась она себе.

Камелии было очень приятно снова увидеть Берта Саймондза. Она была рада, что ее детские представления о доброте и заботливости этого мужчины оказались правдой. Однажды Мэл приедет в Рай вместе с Ником, они остановятся в «Мермайд Инн», и она вместе с мужем пройдется по Хай-стрит с высоко поднятой головой.

— Мы в «Окландз» умеем отмечать свадьбы, — с гордостью произнес Магнус, растянувшись в кресле. — Даже если это прозвучит нескромно! Всегда найдется кто-то, кто не устраивает остальных, но все гости — хорошо воспитанные люди. Гости высшего класса!

Ник и Мэл рассмеялись. Им было приятно снова видеть Магнуса в таком расслабленном, шутливом настроении. Они сидели на диване. Мэл лежала, положив голову Нику на колени, Маелз сидел в кресле у камина напротив Магнуса, а Конрад расположился рядом в другом кресле.

— Истону было как-то не по себе, — заметил Маелз. — Твоя тетя Гертруда спросила у него, какое он имеет отношение к Мэл, и он не знал, что ответить.

— Ну, «детская любовь приемной матери невесты» — это довольно трудно выговорить, — засмеялся Ник. Он знал, что Маелз считал странным то, что Мэл пригласила Джека, но все же Маелз был уже стар и у него было слишком много предубеждений. Он, похоже, забыл, что Магнус тоже был любовником Бонни. — Это трудно объяснить, особенно такой глухой женщине, как тетя Гертруда. Я был очень рад его видеть, он хороший человек. Ты видел столовые приборы, которые он нам подарил?

— Они прекрасны! — вставила Мэл. — Никогда не думала, что у меня будет настоящее столовое серебро. Но гораздо приятнее было то, что он передал мне письмо от тети Лидии. Подумать только, она завещала мне шесть тысяч фунтов!

Мэл поразил не размер наследства, а теплые слова тети Лидии, а также то, что она так заботилась о Бонни и ее ребенке.

— Ты становишься все богаче и богаче, — улыбнулся Ник, глядя на Мэл и убирая волосы с ее лба. С ними уже связались адвокаты Хелен из Лос-Анджелеса. Мэл унаследовала все имущество матери. — Подумать только, вчера я думал, что женюсь на девушке, у которой лишь несколько сотен фунтов на книжке, а оказывается, она богатая наследница!

— Вы, вероятно, были шокированы, мой дорогой, — мягко проговорил Маелз. — Но это приятный шок. Я встречался с Лидией на свадьбе Бонни и Джона. Она была грациозной, красивой женщиной, у которой, как мне показалось, были высокие моральные ценности. Мне приятно убедиться в том, что я был прав. С ее стороны было очень разумно передать наследство Камелии Истону до тех пор, пока Мэл не достигнет сознательного возраста.

— Теперь прошлое меня не беспокоит, — задумчиво произнесла Мэл. — Я была очень рада увидеть Берта Саймондза. Это было прекрасным завершением всей этой истории.

Камелия посмотрела на Конрада, ожидая его вопросов. Его так интересовали семейные интриги. Все время, пока Мэл разговаривала с Бертом, Кон не сводил с них глаз. Но, к ее удивлению, Конрад их даже не слушал. Было такое чувство, что он витает где-то в облаках.

— Что случилось, Кон? — спросила Камелия. — Я думала, тебе будет интересно узнать о том, какие сплетни пошли по Раю.

Он покраснел до самой шеи, глаза быстро замигали за стеклами очков.

— Ну, давай, выкладывай, — сказала Мэл, внезапно заметив, что Конрад был необычайно тихим на протяжении последних двух часов. — Что-то снова случилось в ресторане?

— Нет, там мрачно и тихо, но дела идут хорошо, — неохотно ответил он. — Простите, что мыслями я был так далек отсюда, но, понимаете, у меня в голове крутится что-то другое.

— Ну, расскажи нам! — попросила Мэл.

— Не могу, не сейчас. Я хочу спросить тебя кое о чем, но это покажется тебе слишком наглым с моей стороны.

Мэл засмеялась и выпрямилась.

— Наглым? Мы с тобой старые друзья, ты можешь просить о чем угодно — в пределах разумного, конечно.

— В самом деле, перестань, — подбодрил его Ник. — Как говорил мне отец, когда я был маленьким: не стоит бояться золотой жилы.

Конрад улыбнулся, но он все еще не был до конца уверен.

— Речь пойдет о Хелен. С тех пор как Маелз рассказал всем о тебе, я слышал, что люди хотели бы узнать подробности этой истории. Ты можешь представить, как тяжело мне было не признаться в том, что я знаю подлинную, неотредактированную версию. Я много думал над каждым эпизодом. — Кон замолчал и взволнованно посмотрел на Мэл.

— Продолжай! — подбодрила она его. — Ты же не собираешься спрашивать разрешения на то, чтобы продать эту версию «Ньюз оф зе ворлд»?

Конрад рассердился.

— Боже, Мэл! Ты же знаешь, что я никогда бы так не поступил. Но чем больше я думаю обо всей этой истории, тем более драматичной она мне кажется.

— Ты хочешь написать об этом? — улыбнулась Мэл. — Да? В самом деле?

— Не газетную статью, — покачал головой Конрад и сморщил нос от отвращения. — Я хочу написать биографию Хелен.

Магнус вскрикнул. Сложно было сказать, был ли это возглас одобрения или протеста. Конрад вновь зарделся.

— Я знаю, что это наглость с моей стороны, тем более что так много знаменитых биографов будут просить у вас на это разрешения. Но вы можете довериться мне: я напишу искренне и с чувством.

Маелз выпрямился на стуле и пристально посмотрел Конраду в глаза.

Магнус улыбнулся и сделал глоток своего напитка. Он знал, что у Маелза были все причины на то, чтобы опасаться репортеров. Так же он, наверное, относился и к биографам.

Ник обнял Мэл за талию и прижал ее к себе, как будто ожидая, что она вот-вот взорвется от негодования.

На какой-то момент в комнате воцарилась полная тишина. Все смотрели на Мэл.

— Я не думаю, что кто-то сможет написать лучше, — наконец проговорила она. — Ты видел все ее фильмы. Ты в деталях знаешь о ее жизни в Голливуде. Но я думаю, что окончательное решение должен принять Маелз, а не я. Дедушка, что ты на это скажешь?

Маелз улыбнулся Мэл, как он делал каждый раз, когда она называла его дедушкой.

— Кто-то все равно когда-нибудь об этом напишет, с моего согласия или без, — сказал он, пожав плечами. — Пусть это лучше сделает этот парень, который обожал Хелен и заботился о тебе, Мэл. В любом случае, когда книгу закончат, мою могилу уже будут украшать маргаритки.

— Не говори так, дедушка. Я рассчитываю еще на несколько лет в твоей компании, — возразила Мэл. — К тому же, если Кон возьмется за это, ему, наверное, понадобится твоя помощь — тебе надо будет рассказать ему о Поли. Как ты думаешь, Ник?

— Хелен считала Кона хорошим парнем, — ответил Ник, притягивая Мэл к себе, пока ее голова не коснулась его груди. — Я думаю, она одобрила бы это. Но нам надо учитывать мнение остальных. Полагаю, Кон будет упоминать и о нас с отцом?

— Я не буду писать о Магнусе и Бонни, — торопливо проговорил Конрад, — я могу просто сказать, что ваш отец был другом Джона Нортона.

— Что ты на это скажешь, Магнус? — спросила Мэл.

— Я верю Конраду, — произнес Магнус, сверкнув глазами. — И считаю, что лучше пусть об этом напишет он, а не какой-нибудь репортер, жаждущий сенсации. Но Хелен была твоей матерью, Мэл. Окончательное решение ты должна принять сама.

Мэл задумалась. Она вспомнила, как они с Бонни бежали по Камбер-Сандз, взявшись за руки. Они смеялись и пели, перепрыгивая через маленькие волны. Сегодня утром, прежде чем уехать из церкви, Мэл положила свадебный букет на могилу Хелен и подумала о том, что не было такого места, куда она могла бы положить цветы для Бонни. Но Бонни больше понравилось бы, если бы ее увековечили в книге, а не положили несколько цветов на ее могилу.

Кон умел изображать при помощи слов такие четкие картины, что герои чуть ли не спрыгивали со страниц. Веселые моменты будут смешить, грустные — хватать за душу. С его тонким пониманием человеческой натуры он воссоздаст каждый характер, каждую личность. Будет прекрасно передать эту книгу детям и внукам.

— Да, Кон. Ты можешь начинать, но с одним условием, — сказала Мэл.

— Как скажешь.

— Бонни ты должен описать с такой же нежностью, как и Хелен.

Ник удивился такой просьбе. Он повернулся, чтобы увидеть лицо Мэл. Оно сияло так же, как и сегодня утром в церкви.

— Она любила меня, — объяснила она. — Забудем о лжи. Перед тем как появился Эдвард, Хелен доказала мне это. Я полюбила Хелен в последние минуты ее жизни, но Бонни я любила с самого рождения.

Магнус нахмурился. Он смотрел то на Ника, то на Мэл.

— Звучит так, как будто ты наконец нашла недостающие части мозаики.

— Помнишь, как Бонни любила красивые обертки? — спросила она Магнуса.

Он хитро улыбнулся.

— У меня никогда руки не доходили до обертки, — произнес он.

— Думаю, что у меня дошли, — сказала Мэл мягко. — Я думаю, что папка с письмами будет последним кусочком в мозаике.

Все удивленно посмотрели на нее.

— Я не понимала, почему Бонни хранила все эти письма, — продолжала Мэл, по очереди глядя на каждого из присутствующих. — Но я разгадала эту загадку, когда дедушка нашел в коттедже письма Бонни к Хелен. Так же, как Хелен не смогла уничтожить доказательства того, что она отдала меня Бонни, Бонни не смогла уничтожить письма от Магнуса, Маелза, Джека и Хелен. Она хотела, чтобы однажды я их увидела. Теперь я в этом уверена. Она хотела, чтобы я обо всем узнала. Она собиралась мне все объяснить и хранила эти письма для меня.

Мэл наклонилась к Нику.

— Бонни не собиралась умирать молодой. Она плыла по жизни, надеясь, что когда-нибудь ей удастся все исправить.

— К смерти нельзя подготовиться, — ухмыльнулся Магнус. — Каждую ночь я ложусь спать с намерением уладить свои дела, но до сих пор ничего не получается.

— Ты прав, в тот день, когда Эдвард за мной гнался, я думала о том, что не успела сказать Нику, Магнусу и тебе, Кон.

Магнус кивнул.

— Я понимаю тебя. Бонни, которую я знал, никогда не думала о том, что она может заболеть или умереть.

Мэл вздохнула.

— У Бонни было много недостатков, но я читала те нежные письма, которые она написала Хелен еще до их разрыва. Она детально описывала меня: каждый зуб, каждое слово, что я носила, что я ела. В одном письме она объясняла, почему они переехали из Сомерсета в Рай. На нее давило чувство вины, она боялась, что встретит кого-то, кто видел ее в родильном доме. Все же в ней было столько сочувствия к Хелен. Женщина, которая превратилась в алкоголичку, промотала деньги и забывала покупать еду, была такой же несчастной, как и Хелен.

— Я уверена, что, когда я подросла, Бонни написала Хелен письмо и объяснила, как обстоят дела, но Эдвард его перехватил. Подозреваю, что он загнал Бонни в угол, так же как и меня. Может быть, он пообещал, что отвезет нас обеих в Америку. Может, именно поэтому она была такой счастливой в последние недели своей жизни: она верила в то, что наконец поставит все на свои места.

— Она доверилась не тому человеку, — задумчиво сказал Ник.

— Когда мне исполнилось пятнадцать лет, у нас с Бонни произошла ссора. Помимо всего прочего я спросила ее, почему она дала мне такое дурацкое имя — Камелия. Другие дети всегда называли меня «Кемел» — «верблюд», или «верблюжьи панталоны». В тот же вечер, когда я вернулась из школы, Бонни настояла на том, чтобы я пошла с ней. Мы прошли с ней по дороге несколько ярдов. Там был сад, в котором рос красивый куст, увешанный белыми цветами.

— Камелиями? — улыбнулся Магнус.

— Да. Бонни сказала, что назвала меня так, потому что эти цветы были самым красивым, о чем она вспомнила, когда я родилась. Она пообещала мне, что однажды люди скажут, что это имя мне подходит.

— Она была права, — сказал Ник, — оно на самом деле идеально тебе подходит.

Мэл пожала плечами.

— Теперь я знаю, что это имя выбрала Хелен, а не Бонни, но это не важно. Сейчас имеет значение только то, что они любили меня. Между ними была такая крепкая дружба. Вот что означает для меня сейчас мое имя.

Все замолчали. У Магнуса снова был вид гордого льва, решительного и благородного. У Маелза глаза были на мокром месте. Лицо Мэл светилось, как будто что-то освещало его изнутри.

Ник с Конрадом переглянулись и улыбнулись.

— Напиши об этом, Кон, — попросил Ник.

— Как вам название «Наследие любви»? — спросил Конрад с огоньком в глазах. — Я думаю, что именно это оставили после себя Бонни и Хелен.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Тадж-Махал — памятник индийской архитектуры (ок. 1630–1652 гг.), находящийся в 2 км от г. Агра. (Здесь и далее прим. ред.)

2

Чиппендель — стиль английской мебели XVIII в.

3

Саронг (сарунг) — мужская и женская одежда народов Индонезии и синегальцев Шри-Ланки: кусок хлопчатобумажной ткани или батика, обернутый вокруг бедер в виде длинной (до щиколоток) юбки.

Content

Лесли Пирс
Камелия

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Примечания