Сергей Самаров

Бикфордов час

© Самаров С., 2016

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2016

Пролог

Операция была простейшей. Из тех, что не требуют особых навыков в подготовке. Просто не оказалось под рукой у штаба антитеррористического комитета Дагестана ни полицейского спецназа, ни спецназа ФСБ, ни спецназа внутренних войск, которые на таких делах и специализируются, хорошо натасканы, и потому на «дело» послали спецназ ГРУ, отдельный сводный отряд которого стоял неподалеку, в расположении батальона мотопехоты. Еще, по сути дела, не стоял, а только прибыл, и начал устраиваться после того, как убыли к месту постоянной дислокации подразделения другого сводного отряда. Были в антитеррористическом штабе высказывания, что это действие по сути своей – стрельба по воробьям высокоточными ракетами. Но, в самом-то деле, не мотострелков же посылать!

Обычно спецназ ГРУ использовался в более серьезных антитеррористических мероприятиях, и, как правило, за пределами жилых кварталов, где есть возможность проявить свою полевую выучку. Но наша выучка охватывает разные уровни боя, и в городских условиях воевать нас тоже учат, хотя там нам развернуться во всю мощь, случается, невозможно. Но вообще-то подобная операция – узкая специализация спецназа внутренних войск, спецназа ФСБ или спецназа полиции. Но приказ обсуждать в армии не полагается. Командир сводного отряда послал на операцию только мой взвод, посчитав, что этого даже больше чем достаточно. Дел-то – на час работы… От того же батальона мотопехоты в усиление взводу была выделена боевая машина пехоты, поскольку наша родная бронетехника застряла где-то на железной дороге, хотя была отправлена загодя, а мы прибыли к месту дислокации раньше – военно-транспортными вертолетами летели. И задача была поставлена почти смешная. В жилом доме частного сектора засело пятеро бандитов. Девять полицейских дом окружили и не позволяли бандитам скрыться. Десятого полицейского бандиты подстрелили. Но на штурм остальные полицейские идти не решались. Это были простые сотрудники местной патрульно-постовой службы, не обученные вести боевые действия. К счастью, никаких заложников, что обычно усложняет ситуацию, бандиты не захватили. Кроме них, в доме вообще никого не было. Требовалось полицейских сменить и бандитов уничтожить. Пленных, естественно, рекомендовалось не брать. И желательно, как попросили, а не приказали напрямую, действовать предельно аккуратно и не допустить в доме пожара. Поскольку рядом – всего-то в метре от дома – расположены деревянные дворовые постройки, которые от пожара тоже загорятся, и огонь обязательно перекинется на дворовые постройки соседнего двора, а оттуда, с большой вероятностью, и на соседний дом. Сложность состояла в том, что по стене соседнего дома, обращенной в сторону хозяйственных построек и соседей, проходила труба газификации, которая при пожаре могла бы и взорваться. И вообще допустить пожар в этом, соседнем, доме было, как нам сказали, нельзя. Об этом командиру сводного отряда в ФСБ конкретно повторили трижды. Кому дом принадлежал, бойцам спецназа ГРУ не сообщили. Просто предупредили, чтобы не допустили пожара и по возможности не стреляли в ту сторону, и все. Но дом принадлежал, видимо, человеку не бедному и солидному, и местной властью основательно уважаемому. Или даже саму местную власть олицетворяющему. Так можно было подумать, судя по дому. Я лично такие только на фотографиях в Интернете видел. Голливудские звезды в похожих живут. В подражание, наверное, построен.

Я со взводом не стал ждать, когда нам подадут грузовик. Расстояние от ворот воинской части до места происшествия, как говорила планкарта поселка, около пяти километров. Для нас это пустяк. Солдаты даже промокнуть от пота не успеют, тем более погода стояла прохладная, предзимняя, хотя и бесснежная. Мы побежали строем. Я сделал знак механику-водителю БМП, чтобы следовал за нами. Он один был в машине и ехал с откинутым назад передним люком[1]. Нам пытались навязать еще и оператора-наводчика, но я отказался, поскольку любой мой командир отделения, да и большинство солдат тоже были в состоянии исполнять эти обязанности почти профессионально. Можно было бы, конечно, поместить в машину часть взвода, но у нас как-то было так принято, что трудности делились на всех, а как иначе выделить одиннадцать человек, которые могут поместиться на место командира БМП, на место оператора-наводчика и на места десанта? Одних посадишь, другим будет не то чтобы обидно, но как-то не по себе. Это будет нарушать сложившиеся во взводе отношения между солдатами. А я этого не желал. И потому всех погнал бегом, и сам возглавил колонну. Я тоже не пожелал ехать под прикрытием брони, хотя командира за это никто не осудил бы. Да и расстояние было такое, что забираться в БМП и выбираться из нее дольше, пожалуй, чем добежать. Да и бег, когда знаешь, что тебя впереди ждет, дает настрой. Сразу вписываешься в контуры боя. Особенно если услышишь стрельбу с расстояния.

А стрельбу мы услышали за несколько кварталов. Правда, кварталы в частном секторе были небольшими. Между поперечными улицами обычно располагалось по три, реже – по четыре двора и, соответственно, дома. Заборы были одинаковыми – из красного кирпича, высотой в два с половиной метра. Так здесь, в Дагестане, принято строить. Некоторые, доводилось мне видеть, поднимают заборы и в три, и в три с половиной метра. Это, естественно, выглядело смешным с русской точки зрения. От взглядов со стороны и два с половиной метра прикроют, а от того, кто пожелает за забор проникнуть, никакой не спасет. Кому будет необходимо, тот через забор переберется без труда. И смысла в строительстве средневековых крепостей в черте поселка городского типа я не видел. Не буду даже говорить о танке, но любая БМП или бронетранспортер с легкого разгона такой забор проломит. И там, куда мы бежали, кто-то уже проломил. БМП у ментов патрульно-постовой службы не было. Не было даже БТРа, но кто-то для них постарался и свалил стену. Впрочем, это могло бы быть и следствием выстрела из гранатомета – разбираться не было ни времени, ни смысла. Но к моменту нашего прибытия по обе стороны пролома стояло по менту, прячущемуся за уцелевшим куском стены и стреляющему по окнам дома. Стреляли причем вслепую, не высовываясь за стену. А ментовские автоматы, в отличие от наших, собственного зрения не имели.

Я привычно сделал знак, забыв, что на мне сейчас шлем из параарамидной ткани[2], а в шлем интегрирована арматура от системы коммуникации «Стрелец», входящей в оснастку «Ратник». Солдаты моего взвода привыкли воспринимать жесты как громкую команду, обучен был этому и механик-водитель БМП. Может быть, именно ему знак и предназначался, поскольку он был единственным из всех, кто оказался не охвачен нашей системой связи. Но механик-водитель все понимал и без того. И поэтому нужное действие было выполнено четко и профессионально. БМП проехала вперед и встала против пролома в стене. Сразу трое бойцов по моему знаку заняли позицию у пролома в заборе, оттеснив мента, радостно наблюдающего за нашим прибытием. И выставили за стену стволы, предварительно опустив на шлеме «наглазник». Прицел передавал на «наглазник» то, что он видел. Таким образом, моим солдатам высовываться необходимости не было. И раздавшаяся очередь из окна дома в сторону боевой машины пехоты замолкла, как только все трое моих солдат дали по прицельной очереди. В отличие от ментов они имели возможность прицеливаться, не высовываясь.

– Попали? – поправив микрофон около рта, спросил я.

– Из окна вывалился…

Значит, бандитов осталось только четверо. Взвод сразу успешно включился в бой.

Другие солдаты взвода тем временем перебежали под прикрытием БМП, специально закрывшей пролом в стене, мимо этого пролома на другую, безопасную сторону, и заняли позицию там. Так освободили от дел и второго мента.

– Нафаня! – тихо позвал я командира третьего отделения младшего сержанта контрактной службы. Это не кличка, я не люблю, когда офицеры солдат зовут по кличкам. Такое обращение допускает некоторую долю панибратства, что мне не кажется обязательным в отношении солдат и их командира. Нафаня – это фамилия младшего сержанта.

– Я! – отозвался Нафаня чрезмерно громко, и я убавил звук в своих наушниках.

– Оператором-наводчиком пошел…

Я дал команду и тут же увидел, как Нафаня сделал знак БМП. Механик-водитель уже опустил свой люк и наблюдал за происходящим или просто через «перископ», или через монитор, и знак младшего сержанта увидел. БМП сдвинулась вперед, командир отделения тут же ловко забрался на броню и нырнул в командирский люк, который ему открыли как ближний. Перебраться на место оператора-наводчика внутри машины несложно, да и необходимости нет, поскольку все функции стрелка дублируются с командирского места. Так и переговоры с механиком-водителем вести легче. Основное действие началось, как только я дал команду:

– Из двух пушек осколочными по окнам…

Боевая машина пехоты сразу «попятилась», одновременно развернулась башня, и тут сразу шесть автоматов начали «плеваться» короткими очередями. Бойцы, занявшие позицию по обе стороны пролома в заборе в три этажа с каждой стороны – в положении «лежа», «с колена» и «стоя», прицеливались через «наглазник» и били в шесть стволов хлесткими, как удары плеткой, очередями. Причем, как и полагается при таком «раскладе», с одной стороны стреляли абсолютные правши, с другой только левши. «Наглазник» умел работать на любой глаз. А сама необходимость стрельбы для меня, даже не выглядывающего в пролом, была очевидной. Кто-то из бандитов понял, что пушка БМП сейчас начнет стрелять, и решил на опережение сделать выстрел из гранатомета.

– Готов! – сообщили солдаты, подтверждая мое мнение. – В оконном проеме повис. Гранатомет наружу выронил.

Солдаты моего взвода знают, что им делать, не дожидаясь команды.

Если бы они докладывали мне, если бы ждали моего решения, то бандит мог бы успеть сделать выстрел. С такого расстояния промахнуться из гранатомета невозможно. А боевая машина пехоты – это не танк, и броня у нее недостаточно сильная, чтобы выдержать такой удар.

– Молодцы… – похвалил я.

И тут же все шесть автоматов заговорили снова.

– Что там? – спросил я.

– Кто-то изнутри пытается снять со спины бандита «подсумок» с гранатами для «РПГ».

– Не позволять! У них, похоже, еще одна туба есть… Нафаня! Ну…

И в ответ на мой подгоняющий окрик сразу заговорили пушки. Главное орудие БМП сделало один выстрел, автоматическая пушка дала короткую проверочную очередь, за ней вторую, уже более основательную. После такого обстрела дома внутри можно было, я думаю, собрать несколько ведер осколков. В живых там остаться не мог никто. Из дома повалили дым и пыль, но открытого огня видно не было.

– Вперед! – дал я команду. – Если будет пожар, сразу потушить. Так приказали.

Взвод перебежками, под прикрытием автоматных очередей, устремился к дому. Здесь было не такое расстояние, чтобы одна группа перебежала, потом залегла и начала прикрывать перебежку второй. Здесь первая группа сразу, без остановки, оказалась у стен, и бойцы один за другим, помогая один другому, забирались в окна. Изнутри никто не стрелял. Некому было…

Я подошел уже неторопливо. Остановился около дома, и в этот момент в метре от меня взорвалась граната в упавшем «РПГ-7». Я как раз этот гранатомет и рассматривал. Заряжен он был кумулятивной гранатой «Луч» девяносто третьего калибра. БМП, без сомнения, столкновения с такой гранатой не выдержала бы. Это было последнее, что я осознал в тот момент…

* * *

Как долго я находился без сознания, осознать сам я не мог. Граната была кумулятивной, и хотя бы в этом мне повезло. Осколочной гранатой мне просто оторвало бы ноги, не защищенные бронежилетом. Как и все, что ниже бронежилета и что порой бывает необходимым каждому мужчине. Приятного мало. А так меня только жутко швырнуло и ударило о стену взрывной волной. Мой шлем выдержал удар, а вот голова – нет. Но это я узнал уже от врача, который сидел рядом со мной, когда я на медицинской «каталке» лежал и, несмотря на жуткую боль во всем теле, и особенно в голове, сумел сообразить, что я лечу в вертолете. Я слишком много для своих молодых лет летал в вертолетах, чтобы не осознать это, чтобы не узнать характерный, слегка хлопающий звук, издаваемый то ли винтами, то ли вертолетным двигателем. Кстати, так получилось, что и в сознание я уже во второй раз возвращался в вертолете. В первый раз чуть больше года назад. Тоже с Северного Кавказа вывозили. И потому, проводя аналогию, я спросил врача:

– В Краснодар?

– В Краснодар, – подтвердил он. – Откуда знаете?

– Уже вывозили раз.

– Тоже контузия?

– Пулевое. В бедро. Пуля артерию задела, но не порвала. И потому какие-то сложности были. В Махачкале оперировать не стали. У них хорошего специалиста не было.

– Вы разговорились. А у вас сильный ушиб черепа как раз в зоне речевой активности мозга.

– Это еще не ушиб мозга… Слава Богу…

– Тем не менее сотрясение сильнейшее. Боялись, что вы речь потеряете.

– Я вообще-то всегда немногословным был. Привык с солдатами знаками общаться.

– Я не солдат. Со мной можете говорить. Только уловите момент, когда голова уставать начинает, и тогда молчите.

Я замолчал, потому что голова у меня от разговора начала просто разваливаться на осколки. Врач сопровождения моего молчания не оценил, несмотря на свой же совет.

– Вы меня поняли?

Я опять промолчал. Тогда только и врач понял.

– Хорошо, отдыхайте. Лучше было бы вам заснуть. Из шокового состояния лучше выходить медленно. Хотите, я укол поставлю?

– Не хочу, – просто ответил я, не объясняя, что с детства терпеть не могу всякие уколы. Заснуть я всегда могу просто по приказу собственной воли. Я приказал себе, закрыл глаза, и то ли в самом деле уснул, то ли снова потерял сознание. Не знаю…

Скорее всего я сознание терял, потому что иначе я проснулся бы, когда меня из вертолета выгружали, когда везли в госпиталь. А так, в бессознательном состоянии, я проспал до того, как проснулся в палате, где меня не на кровать выгружали, а с кровати перегружали на «каталку», чтобы отправить куда-то. Я предположил, что в операционную, но одна из трех медсестер, что занимались моей нелегкой персоной, меня успокоила:

– На томографию. Будем делать снимок всего скелета и мозга.

Я улыбнулся и подумал, что тот врач в вертолете меня, видимо, все же не послушал и поставил какой-то хитрый укол, вводя в искусственное коматозное состояние, потому что у меня глаза снова слипались. Я поддался благотворному соблазну и добросовестно снова уснул. И, похоже, сонному мне «влупили» следующий укол, в результате чего проснулся уже тогда, когда мое плечо было загипсовано «на вертолет»[3]. Для меня это было очень неудобно, поскольку в нормальном сознании я не могу спать на спине, а в любом другом положении гипс будет мешать. Но уговаривать медиков, насколько я знал, дело абсолютно бесполезное. Они традиционно не умеют чувствовать чужую боль. И абсолютно равнодушны к неудобствам своих пациентов. Это у них профессиональное качество, своего рода самозащита – иначе не выдержать на такой работе. У меня уже был однажды подобный перелом на другом плече, и точно такой же гипс наложили. Промучившись только одну ночь, я гипс просто разломал на несколько частей. Но тогда я не лежал в госпитале, а находился дома. Но собственную уловку я запомнил. В том случае, когда пришел в санчасть на осмотр к хирургу, он, естественно, возмутился сломанным гипсом. Я же, памятуя, что наделен природой простоватым и абсолютно честным лицом, вяло пожаловался, что сломал его во сне. И даже собственную вину глазами показывал. Долго, дескать, мучился, не умея уснуть с гипсом, потом уснул, а когда проснулся, он мне уже не мешал. Новый гипс наложили сразу, но и его постигла участь первого. Причем еще до наступления времени сна. В третий раз хирург уже гипс накладывать заново не стал. Понимал, что это бесполезно. Хотя и предупредил меня, что плечо будет болеть лет пять. Но потом мышцы все же стянут скелет и вправят то, что не сумел вправить гипс. Или просто привыкнут к старому перелому. И я привыкну. И он перестанет мне мешать. Только сразу нельзя сильно нагружать плечо, иначе возможны рецидивы. Какие такие рецидивы, хирург не объяснил. Мне показалось, он сам не знал. Просто припугнул на всякий пожарный случай.

Но хирург представить себе не мог наших обычных нагрузок, хотя санчасть и принадлежала бригаде спецназа ГРУ. Он же не занимался вместе с солдатами и офицерами на бригадной спортивной площадке. Я принял к сведению его сообщение о болях в течение пяти лет и, чтобы избежать боли, значительно увеличил нагрузки на мышцы плечевого пояса. И уже через два месяца полностью забыл о переломе. Только изредка при каком-нибудь необходимом круговом движении в плече что-то одиночно похрустывало, словно кость задевала о кость. Но боли при этом я не ощущал. А потом и похрустывания прекратились…

* * *

В этот раз выздоравливал я долго и мучительно. Наверное, сказывалось отсутствие нагрузок, которые всегда помогают мне быстрее прийти в себя. И неявно проявлялся пресловутый мобилизующий момент, который всегда заставляет в кратчайшие сроки почувствовать себя здоровым и боеспособным. Дело в том, что после заключения врачей, которое прочитали в штабе батальона, мой взвод уже успели передать другому командиру, а меня, не спросив моего согласия, как часто бывает в армии, перевели на службу в сам штаб батальона, куда я не особенно спешил, не имея склонности к бумажной работе. Какая уж тут мобилизация внутренних сил организма! Поскучать можно и в больничной палате. И ничуть не хуже, чем за письменным столом. Никакой разницы… И здоровье без мобилизации внутренних сил не особенно быстро возвращалось. Сказывались и три с половиной месяца, проведенные в гипсе, пусть и «сломанном во сне» – конец осени и полностью всю зиму. Мышцы под гипсом не то чтобы совсем атрофировались, но потеряли эластичность и стали словно бы чужими. Плохо меня слушались. Пытаясь себя уважить, интенсивную физическую подготовку я начал еще в госпитале, вследствие чего был досрочно выписан за его стены с какой-то нехорошей припиской в медицинской карточке военнослужащего – «за нарушение больничного режима». Какого режима, точно сказано не было, и это давало возможность досужим языкам потрепаться на ветру. Но это не помешало мне вернуться в бригаду, где я сразу по собственному желанию включился в прежний, нормальный ритм жизни и в подготовку солдат. То есть лез уже в дела не свои, чем слегка раздражал и нового командира взвода, и командира роты, своего бывшего непосредственного начальника. Командиру взвода казалось, что я подрываю его авторитет. Командир роты нового командира взвода поддерживал. Но я сам себя готовил, по сути дела, с чистого листа к полноценному возвращению в строй, надеясь в глубине души получить под командование как раз эту роту, поскольку командиру моей роты пора уже было идти на повышение. Очередное звание ему уже было обещано, а должность под новое звание еще подыскивали. Однако командование бригады посчитало, что я еще недостаточно восстановился после госпиталя, и потому мне был срочно оформлен очередной отпуск. Не отпуск по состоянию здоровья, а именно очередной. И я вынужден был проводить восстановление своего подорванного лечением здоровья уже в домашних условиях. Бригада наша стояла в Краснодарском крае, а семья у меня жила в Подмосковье, куда я и уехал на время отпуска. Но и там я здоровье восстанавливал интенсивно и, кажется, успешно.

Так в каждый отпуск было – половину отпуска я проводил с семьей, потом ехал к родителям в Донецкую область, в родной свой поселок городского типа Терриконовку. Впрочем, обстановка в Донецкой области ко времени моего отпуска была такая, что мое появление там могло вызвать нежелательные последствия. Тем более мои родители оказались в настоящее время на территории, занятой украинскими войсками. Мне в родном поселке Терриконовка показываться было просто опасно, а родителей, с которыми я уже не виделся больше года, могли просто не выпустить в Россию. Да и средств на дорогу у них могло не найтись.

У родителей не было ни домашнего телефона, ни трубок сотовой связи. Жили они в бедности, и та материальная помощь, что время от времени высылалась им мной, пользы не приносила. Появлялось что-то в доме только тогда, когда я приезжал и сам что-то покупал. Чтобы как-то обсудить возможность и вероятность или же, наоборот, невозможность и невероятность встречи с родителями, я позвонил Сашке Александровскому, своему товарищу детства, в поселок, пообещал перечислить ему необходимую сумму на телефонный номер и попросил его купить моему отцу самую простую трубку и sim-карту, научить трубкой пользоваться и сразу загнать в память трубки мой номер.

Сашка ответил вечером того же дня. Сообщил, что поручение мое выполнил, и, слегка стесняясь, назвал цену своих услуг. Я пообещал оплатить, попробовал перевести деньги через мобильный банк со своей пластиковой зарплатной карточки, но не получилось. Оператор связи был украинский и платежи принимал только в гривнах, долларах или евро. Пришлось позвонить Александровскому и объяснить ситуацию. И пообещать уже завтра с утра отправиться в банк и перевести деньги. Сашка был человеком сговорчивым и согласился.

Отец сам позвонил мне уже на следующий день, с утра, хотя я ко времени его звонка уже встал, и даже вернулся с обязательной утренней пробежки. Бегаю я достаточно долго, но не потому, что не могу бежать быстрее. Я-то могу, но я всегда бегаю со своей собакой. Большой тяжеловесный ньюфаундленд может бежать сколько угодно, не ведая усталости, но при этом недостаточно быстро. От быстрого бега он задыхается и устает. Он же все-таки не служит в спецназе ГРУ…

* * *

– Валька! Ты, что ль? – знакомым скрипучим голосом спросил отец. Голос его изобиловал множеством мелких трещин. Хорошо знакомый мне голос. Знакомые интонации. Но отец как-то невнятно спросил, словно не верил, что это могу оказаться в действительности я. Он плохо понимал, как далеко зашла техника.

Мне показалось, что отец был по обыкновению, как всегда в последние годы, не совсем пьян, но основательно выпивши. Хотя время было еще, как мне подумалось, слишком раннее. Пил отец стабильно и все, что имело хоть какое-то процентное содержание спиртного. Иногда вместе с ним пила и мама. Меня это всегда, с самого детства, злило, и потому я, с этого самого детства насмотревшись на пьяных, сам запаха спиртного во взрослой своей жизни не переносил. Не пил вообще принципиально и другим не советовал. Голос отца, несмотря на шахтерскую хрипотцу, несмотря на неуверенность, звучал все же почти оптимистично и, при всех моих подозрениях на его состояние, меня радовал – все-таки родной человек, давший мне жизнь. И сам отец, как я помню, всегда рад был встрече со мной.

– Я, пап, я это… Как у вас дела? Как мама?

– Да хреново дела, – весело завопил вдруг отец. – А ты чего это трубку решил нам купить… С чего такого вдруг?

– Да меня вот в отпуск отправили. Я же всегда в отпуск к вам приезжал, проведать, а как теперь? Мне теперь к вам не проехать? В Америке проще встретиться, чем в Украине! Может, вы ко мне? Я бы денег на дорогу выслал… Как там у вас обстановка? Выпустят вас?

Говоря по правде, высылать деньги на дорогу можно было бы только через того же Сашку Александровского. Чтобы он втайне от отца передал деньги маме. Иначе отец все пропьет. А если на маму выслать, он, узнав, все равно у нее заберет и пропьет. Мама ему перечить не посмеет. Побить может. Но предложение я сделал. Может быть, даже неожиданно для себя. Однако обратного пути не было. Но отец сразу и резко отказался.

– Бесполезно. Чтобы к вам попасть, надо в Донецк проехать, а нас туда не пропустят. У нас здесь особый режим.

Хорошо зная своего отца, его всегдашнее желание показаться значимым и из мухи раздуть слона, я не обратил особого внимания на слова об особом режиме.

– Да и как уедешь? У нас ведь не лучше, чем у вас. Зимой-то на одну пенсию не проживешь. Огород, хозяйство только и спасают. Весна началась… Столько забот по хозяйству. Мать не сможет дом оставить.

Я не стал объяснять, как у нас люди живут, зная, что и у нас старики не живут, а только выживают. И пенсии хватает только на покупку веревки, чтобы повеситься, а на мыло для веревки пенсии не хватает. У отца, правда, была еще и инвалидская добавка к шахтерской пенсии – он ушел на инвалидность по причине непонятно откуда взявшейся эпилепсии. Но и некогда большой шахтерской пенсии, и инвалидной добавки к ней ни на жизнь, ни на лекарства не хватало. Да и то выплачивались они нерегулярно. А что выплачивалось, большей частью оседало в магазине.

Но я не о том разговор хотел вести.

– Мама как? Где она?

– Вон… Лежит…

Я знал, что мама всегда вставала с рассветом. Она не из тех, кто любит бока пролеживать.

– Болеет? – переспросил я обеспокоенно, хотя в голове сразу мелькнула нехорошая мысль, что мама с отцом с вечера сильно выпили. Так сильно, что отец до сих пор не протрезвел, а мама встать не может. Такое еще на моей мальчишеской памяти бывало.

– Болеет… Избили ее…

– Как? Ты!..

– Не-а… Эти… У нас тут, в Терриконовке стоят… Войска… Национальная, чтоб им сдохнуть, гвардия…

– Как? За что?

– А ни за что. Просто приходят в дом и забирают, что хотят. Вот понадобился кому-то холодильник наш. Приехали за ним на машине. Сказал кто-то, сука, что холодильник у нас хороший. Тот, что ты нам купил, корейский. Большой. Сказали, им для лаборатории надо. Забрали вместе с продуктами. Меня дома не было, я бы за вилы схватился. А мама что… Она в руки им вцепилась, хотела хотя бы продукты из холодильника забрать. Какой там… Ее избили так, что до моего прихода с пола подняться не могла. Два с лишним часа валялась. Вот так у нас тут… А ты приедешь, и тебя, и нас совсем убьют… Все одно кто-то скажет, что ты русский офицер… Значит, для них – враг…

– Как же так, папа? – растерянно спросил я.

– Не переживай сильно. Я с ними сам рассчитаюсь. Мне не нравится, когда мою жену чужие бьют. С одним уже рассчитался. И с остальными тоже разберусь… А это что? Извини-ка…

Я хотел еще попросить маме трубку дать, если она говорить может, но разговор тут прервался, и папа ничего больше сказать не смог.

А я в растерянности опустил руку с трубкой…

* * *

– Что там у них случилось? – спросила, выходя из спальни и завязывая на ходу пояс на халате, Ольга, моя жена. Она, рафинированная горожанка, преподаватель в музыкальном колледже, мягко говоря, слегка недолюбливала моих родителей и спрашивала явно только для проформы. Но я начал объяснять, возбужденно жестикулируя при этом. Ольга, привычная к моему обычному немногословию, смотрела на меня с легким удивлением. Ее же еще в госпитале, когда приезжала ко мне, предупредили, что у меня с большой долей вероятности могут возникнуть «речевые проблемы». А тут все наоборот получается…

– Трубку не урони… – посоветовала, прервав меня. – Убери в чехол.

– Разговор прервался. Сейчас сам перезвоню. Наверное, у отца деньги на трубке кончились. Звонок-то международный…

Ей слушать мои возмущенные объяснения было малоинтересно, и потому я объяснять не стал и отошел к окну, чтобы на свету позвонить отцу. На окнах были задернуты плотные теневые шторы, и в квартире стоял полумрак. Но трубка «подала голос» раньше, чем я до окна дошел. Думая, что это снова папа, я не посмотрел на определитель и сразу ответил:

– Слушаю…

– Старший лейтенант Наскоков? – спросил незнакомый голос. Строго спросил, с откровенными командными нотками.

– Я! Слушаю, – отозвался я привычно.

– Вы в Москву когда собираетесь?

– Я вообще-то не собирался. А кто это спрашивает?

– Полковник Росомахин. Диверсионное управление ГРУ.

– А что, товарищ полковник, есть во мне необходимость?

– Есть.

– Мне доехать недолго. Через два часа буду в Москве.

– На чем добираться будете?

– Думаю, на машине жены.

– На дорогах – час пик… Значит, три с лишним часа. Короче говоря, старлей, я жду вас через четыре часа. Пропуск вам будет заказан. Из бюро пропусков позвоните дежурному по управлению. Он пошлет за вами посыльного солдата.

– Понял, товарищ полковник. Ровно через четыре часа буду у вас…

* * *

Посыльный был не солдатом, а сержантом контрактной службы. Но полковнику ГРУ было простительно не знать, кто является помощником дежурного по управлению в каждый конкретный день. Спустившись в подвал бюро пропусков, сержант громко назвал мою фамилию. Я отделился от стены, где почти сидел на батарее отопления, и подошел к нему.

– Веди, Сусанин…

– Вы меня знаете, товарищ старший лейтенант? – удивился сержант.

– Нет.

– А фамилию откуда знаете? А… Дежурный сказал…

Я не стал ничего объяснять. Пусть думает, как ему думается, только бы, несмотря на свою фамилию, довел меня до места. Он довел и передал, что называется, с рук на руки дежурному по управлению подполковнику, который не нашел необходимым себя назвать и сразу отвел меня, только услышав фамилию, в кабинет, где сидели объемный, если не сказать, что необхватный полковник и майор.

– Товарищ полковник, старший лейтенант Наскоков по вашему приказанию прибыл.

Полковник поднял от каких-то бумаг внимательные холодные глаза, слегка обжег меня льдом своего взгляда и кивнул на стул:

– Присаживайся, старлей…

Я послушно сел. Строго, как и полагается старшему лейтенанту из провинциальной бригады перед полковником из головного управления. И даже руки на колени положил, чтобы они мне не мешали. В кабинетах большого для меня начальства я обычно начинаю понимать фразу об актерах на сцене, которым «некуда руки девать». У меня всегда было такое же ощущение.

Я глянул на стол полковника, увидел фотографию и понял, что он так внимательно читает. Это было мое личное дело. Личное дело офицера военной разведки – это то, что самому ему удается увидеть крайне редко. Там содержатся не только все документы о прохождении службы, там все рапорты командования об участии офицера в конкретных боевых действиях, там и оценка способности офицера проявить себя в тех или иных обстоятельствах, там и предположения об использовании его в каких-то особых мероприятиях.

Поскольку в особых мероприятиях, кроме уничтожения бандитов на Северном Кавказе, я участия не принимал, в моем личном деле могли быть предложения по моему использованию в дальнейшем. То есть командование выставляло мне оценку за то, что я уже сделал, и высказывало предположения, на что я способен. Не знаю, как другим, но мне было бы не просто интересно, но и полезно со своим личным делом ознакомиться, чтобы знать, какие моменты мне следует дополнительно проработать и какие направления требуется в своей службе развивать. Это естественное желание, хотя и невыполнимое.

– А скажи-ка мне, Валентин Иванович, за что тебя из госпиталя выгнали? – поинтересовался полковник Росомахин.

– За «нарушение больничного режима», товарищ полковник, – коротко ответил я известной мне формулировкой, поскольку медицинская книжка военнослужащего не является настолько же секретным документом, как личное дело офицера разведки, и я имел возможность туда заглянуть.

– Режим можно нарушать по-разному. Для кого-то это запой, для кого-то постоянные отлучки по ночам. Что у тебя было? Не «квасил»?

– Никак нет, товарищ полковник. Я не пью принципиально. В детстве насмотрелся на пьяного отца и решил, что никогда не буду пить. И не пью…

– А в госпитале? Что там было?

– По большому счету пустяки. Но они чем-то унижали, видимо, врачебный персонал… Короче говоря, я просто начал интенсивно тренироваться, чтобы привести себя как можно быстрее в боевую форму. Все-таки три с половиной месяца в гипсе – это для меня слишком много. Тело одрябло. И я взялся приводить себя в порядок. А потом лечащий врач застал меня на турнике во время выполнения сложных силовых упражнений.

– Откуда в госпитале турник? – не понял Росомахин. – Его что, в операционной установили?

– Никак нет. Я заплатил госпитальным слесарям-сантехникам, они сварили металлический турник и вкопали его во дворе госпиталя. Прямо в газоне. Две трубы и лом между ними.

– И что, турник вместе с тобой, старлей, «выписали»? – весело спросил майор из-за соседнего стола.

– Никак нет, товарищ майор. При убытии я видел, как сами молодые врачи на этом турнике червями извивались. Ни один, кажется, подтянуться не сумел…

– Ладно. – Полковник закрыл мое личное дело и прихлопнул ладонью по папке, словно точку в каком-то вопросе поставил. – Нас вариант с турником устраивает. Хорошо бы, ты в моем кабинете турник устроил. А то толстею не по дням, а по часам.

– Могу, товарищ полковник, хорошую диету предложить.

– Много я диет видел. Но ни одной дельной, – сбоку подсказал майор.

– Моя – чрезвычайно действенная. Стакан воды за три дня до еды. И все…

– Шутник, – поморщился полковник. – Двинемся в нашем собеседовании дальше.

Я промолчал. Я знал, что собеседование обычно проводится с офицером, когда ему планируется поручить какое-то персональное задание. Несколько раз доводилось слышать, как кого-то вызывали в Москву на собеседование. Затем этот офицер на какое-то время исчезал из бригады и потом появлялся только через какой-то промежуток времени, если вообще появлялся, уже в новом качестве и с новым, очередным, а то и внеочередным, званием. Любой из нас, офицеров спецназа, всегда ждет момента, когда его смогут использовать не просто как командира взвода или роты. Существует в системе спецназа ГРУ такая система, как отдельные мобильные офицерские группы, куда попадают только избранные единицы. Таких групп мало, и встречаться с ними приходится редко. Но еще реже возникает возможность получить индивидуальное задание. И это всегда праздник для спецназовца, который много лет готовился, тренировался, чтобы иметь возможность проявить себя с лучшей стороны. Я надеялся, что собеседование со мной является первым шагом в этом направлении. Конечно, решение будет принято не сразу. Сначала ко мне присмотрятся, постараются понять мою сущность и мои возможности, потом будут что-то планировать, и только потом начнут привлекать исполнителя. Заранее объяснять и что-то обещать не будут. Если только нет существенной оперативной необходимости работать «с колес».

– Итак. Вы, если не ошибаюсь, родом с Украины? – Росомахин говорил то на «ты», то на «вы», и никак не мог, мне показалось, найти нужный подход.

– Так точно, товарищ полковник, – ответил я мрачно потому, что вспомнился разговор с отцом и представились события, происходящие в нашем поселке.

– С Терриконовки…

– Так точно.

– Это очень хорошо. А как попали в Россию?

– Я уехал в Россию, чтобы жениться. С будущей женой познакомился в Харькове. Она там у родственников гостила. Около года переписывались. Но свадьбу играли уже в Подмосковье. Я принял российское гражданство. Меня сразу призвали в армию. Отслужил срочную службу. После этого поступил в военное училище…

– Это все мы знаем. Когда в последний раз был в Терриконовке?

– Год с небольшим назад. Родителей навещал.

– Там тогда уже было неспокойно?

– Уже шли бои. Мне даже предлагали вступить в ополчение. Терриконовка тогда была в составе ДНР. От ополчения я отказался, поскольку у меня есть собственная служба. Потом ополчение отступило, и наш поселок оказался уже на украинской территории.

– И какие вести оттуда? Есть вести?

– Есть. Сегодня утром отец звонил. Мать лежит избитая, не может встать. Приехали солдаты, забрали холодильник. Сказали, им нужен для лаборатории. Забрали вместе с продуктами. Отца дома не было. Мама не хотела отдавать. Ее избили так, что осталась валяться на полу до прихода отца. Два с лишним часа встать не могла…

Я вкладывал всю свою боль в слова. Мне было просто физически больно это представлять, словно меня били, а не маму. И злость брала, что не могу я маму с отцом защитить.

– А поехать туда желания нет? – спросил майор из-за другого стола.

Я, кажется, понял предмет собеседования. И сразу попытался ухватиться за осторожно произнесенное предложение.

– Есть, товарищ майор. Если только это возможно.

– Это не только возможно, Валентин Иванович, это необходимо, – за майора ответил полковник. – Причем поехать следует с особым заданием. И задание это напрямую касается холодильника твоих родителей.

А тут уже я догадался. Лаборатория! Холодильник забрали для нужд лаборатории… Вероятно, именно она интересует ГРУ. И я сразу задал вопрос:

– Лаборатория?

– Лаборатория, – подтвердил полковник.

– А чем она занимается? Или это предстоит выяснять?

– Лабораторий в Украине много. И нам вовсе не обязательно знать, какая из них чем занимается. Эта вот конкретно, что расположена в Терриконовке, занимается разработкой и изготовлением взрывных устройств и взрывчатых веществ повышенной мощности. И испытывать им есть где – в Донбассе. Кроме того, есть данные, что там планируется изготавливать боевые отравляющие вещества. Но нас больше интересует не деятельность самой лаборатории. Таких лабораторий у украинской армии много, финансируются они чаще всего с Запада, и мы часто контролируем их деятельность. Если возможность появляется, армия ДНР или ЛНР, а иногда, честно говоря, и наши специалисты подобные лаборатории ликвидируют. Но здесь – особый случай…

Полковник с майором ждали от меня вопроса, но я его не задал, я ждал продолжения. И Росомахин вынужден был сам продолжить.

– Эта лаборатория финансируется совместно Украиной и ИГИЛ. И работают в ней специалисты и с Украины, и с Ближнего Востока. По крайней мере, у нас есть сведения, что три специалиста там работают точно. А руководит лабораторией некий выходец из Турции, полковник украинской армии. У него в подчинении граждане Саудовской Аравии – майор Абу Саид Хайят, человек, окончивший в свое время Кембридж, молодой, говорят, чрезвычайно талантливый профессор-химик, разработавший очень мощное жидкое взрывчатое вещество, и второй химик, выпускник Принстонского университета в США, некий лейтенант Амин эль-Габари, специалист по отравляющим веществам. Нас конкретно интересует связь Украины с ИГИЛ. Необходимо добыть подтверждение. Это должно стать вашим главным заданием. И выяснить, чем заняты химики с Ближнего Востока на Украине. Это вторая часть задания.

– Работать будете, возможно, не в одиночку, – снова вступил в разговор майор. – Пока вы осядете на месте, мы подберем вам группу. Постараемся, по крайней мере, найти освободившуюся от задач ОМОГ[4]. Вы должны будете обеспечить группе прием, проживание, питание и возможность работы. И в дополнение закажете для себя необходимых специалистов. Работа группы – это помощь вам. Главное теперь – группу свободную найти…

Я слышал, что ОМОГ может состоять полностью из старших офицеров. Это значило, что я автоматически попадаю под чье-то командование и теряю самостоятельность. Это было не совсем то, что я уже надумывал в своей голове. И потому сразу возникло предложение:

– Можно и солдат моего бывшего взвода. Я на них всегда могу положиться. У меня там есть надежные парни.

Но это пока не обсуждалось. Люди из головного управления обычно недооценивают солдат. И это не только к москвичам относится. На местах, в штабах, к солдатам тоже относятся не так, как они того заслуживают.

– Вам предоставляется возможность отказаться, – сообщил полковник Росомахин. – Поскольку в случае провала мы от вас откажемся. Никто, скажем, его не посылал. Он сам решил так отпуск провести. Постарайтесь все взвесить и обдумать. Суток на размышление вам хватит?

– Я готов, – твердо произнес я. – Согласен!..

Глава первая

А неба-то вообще не видно! Тучи сплошняком…

Даже если на спину ляжешь, чтобы все стороны одновременно взглядом охватить, все равно ничего не увидишь. И сколько ни поднимай взгляд кверху, никакого просвета в вышине. И кажется, что вот-вот на землю упадет мощный снегопад, которым пугали еще дома. Это для Абу Саида Хайята непривычно и даже слегка неприятно. Его глаза привыкли смотреть в раскаленное добела небо родной ему Аравийской пустыни. Говаривали разные люди, что пару раз снег и там, бывало, выпадал, и даже ссылались на какие-то фотографии, выставленные в Интернете, но Хайят за свои тридцать четыре года жизни с таким явлением не встречался. А фотографиям в Интернете он верил мало, поскольку хорошо знал, как такие фотографии делаются. Сами снимки могли сделать и на Северном полюсе, а снизу подписать, что это Саудовская Аравия. Никаких проблем с уровнем современных технологий. Да и кто разбираться будет, кому это нужно…

Раньше Абу Саид Хайят вообще считал, что любой снег может лежать только на Северном полюсе. В его голове вообще не укладывалось, как могут люди длительное время жить среди снега и морозов. Однако потом убедился, что живут люди и среди снега, и морозов не боятся. И даже сам начал понимать, что это такое, когда смотрел на столбик термометра. Температура воздуха уже несколько дней вертелась вокруг десяти градусов в плюсе. Для жителя Саудовской Аравии это было почти заморозками. Ночами Абу Саиду казалось, что стоят небывалые холода. И даже пришлось надеть на себя непривычные теплые одежды, которые мешали даже ходить, не то что жить. А потом красный столбик термометра уверенно стал опускаться к нолю и прочно застрял где-то поблизости на несколько дней. Все вокруг говорили, что скоро выпадет снег, хотя прогноз метеорологов и не слышали. Абу Саид Хайят подумал, что теперь-то он хорошо знает, что такое русская зима, хотя по календарю зима только недавно кончилась, и наступила весна. Да и находился он не в России, а намного юго-западнее. Но его пугали, что и здесь зима еще далеко впереди – почти настоящая зима. Весь первый месяц весны, который еще не кончился, вероятны сильные снегопады и заморозки. Зима всегда перед уходом злится и срывает свое зло на людях. Таковы местные условия. Хотя бывают годы, когда весна приходит необыкновенно рано и уже в марте зеленеют поля. Но пока знающие местные условия люди тепла не обещали. Значит, возвращения зимы ждать стоило. Это ожидание радости не приносило, тем не менее и не сильно угнетало, потому что Абу Саид Хайят хорошо знал, что люди любят преувеличивать предстоящие трудности, и тем самым пугают друг друга, и даже радуются чужому испугу.

Вообще-то он зиму видел. И снег видел. Но не в России и не в Украине, а в Англии, когда учился в Кембридже. Правда, там зима запомнилась больше туманами и холодными дождями, а снег в памяти бывшего студента-химика отложился только кратковременным покровом, который вскоре смывало очередным дождем. Однако и английская слякоть Абу Саиду Хайяту была не больше по душе, чем украинский снег. Тем не менее приходилось терпеть, как терпел он годы учебы в Кембридже. Климат Восточной Англии очень мало похож на климат Аравийского полуострова. Но в Абу Саида Хайята вложили деньги, как могли бы вложить в банк, чтобы со временем и он, как банк, приносил проценты. И он сам был с этим полностью согласен. Выходец из бедной семьи, у которой из ценного имущества было только три верблюда, Абу Саид по прихоти какого-то богатого и знатного знакомого своего отца получил сначала приличное образование в своем королевстве. А потом, когда определилась его склонность к химии, был отправлен на учебу в другое королевство, которое сам он называл «Королевством туманов». Уже по возвращении, получив в Англии ученую степень магистра, юный Абу Саид, так ни разу и не встретив лично своего покровителя и благодетеля, был отправлен на учебу в королевскую военную школу в пригороде Эр-Рияда. Этот пригород по сути своей являлся элитным кварталом города и носил название Эд-Дери’ййа. Большинство курсантов военной школы проживало именно в этом пригороде, и эти курсанты часто отлучались домой. Иногда они брали с собой и Абу Саида. Так он приобретал влиятельных знакомых, чаще всего из числа военных, потому что курсанты военной школы, как правило, продолжали дело своих предков и намеревались посвятить свою жизнь службе в королевской армии. По окончании военной школы Абу Саид получил младшее офицерское звание и должность в королевских инженерных войсках. С таким денежным содержанием, которое никогда и не снилось его отцу. Королевство Саудовская Аравия – страна богатая и услуги своих защитников имеет возможность оплачивать щедро. Но прослужил в этих войсках Абу Саид меньше трех месяцев и, как магистр химии, был переведен в лабораторию, принадлежавшую Генеральному штабу королевских вооруженных сил. Там платить стали столько, что оклад армейского лейтенанта казался молодому магистру тем же, чем казались раньше заработки отца. А скоро и повышение по службе подоспело. Уже через три года работы в лаборатории Абу Саид Хайят стал носить капитанские погоны. Но это его в первой лаборатории не задержало. Сразу после получения нового звания его перевели уже в другую лабораторию, которая курировалась королевской службой безопасности. Абу Саиду поручили работу над новым перспективным проектом. Необходимо было создавать новые взрывчатые вещества, причем разрабатывать такие технологии изготовления, чтобы сами взрывчатые вещества производить не на заводах, а чуть ли не на кухне в собственной квартире.

При этом командование молодого химика не хотело выпускать в «большой мир» такие технологии, прекрасно понимая, какая опасность может возникнуть, в том числе и для самого королевства, в котором более-менее спокойно до тех пор, пока кто-то не бросит горящий окурок в отношения между салафитами и шиитами, которых в королевстве тоже немало. И потому было поставлено обязательное условие: изготовление взрывчатых веществ должно быть исключено без участия специалиста – химика высокой квалификации. Такого, к примеру, как сам Абу Саид Хайят или хотя бы ненамного скромнее. При этом с восточной вежливостью намеком было сказано, что Абу Саид, без сомнения, единственный в своем роде специалист. Но не единственный в мире химик. И без присутствия химика изготавливать взрывчатые вещества должно быть опасно и вообще невозможно. То есть, описывая технологию, Абу Саид должен был пропускать такие вещи, которые понятны химику, но непонятны человеку со стороны. Конечно, такие меры безопасности настоящей безопасности, как понимал сам Абу Саид, не давали. Только мелкие гарантии. Поскольку даже спецслужбы всего королевства не могли держать под контролем всех химиков государства. В королевстве, которое на протяжении многих лет живет в основном за счет добычи и переработки нефти и газа, специалистов этого профиля, естественно, громадное множество. Их даже сосчитать невозможно, как верблюдов в пустыне.

Как руководителю группы, Абу Саиду снова повысили оплату труда. И опять в три раза. Он уже даже не представлял, как такими деньгами распоряжаться. И первым в своем большом семействе завел банковский счет, чем очень удивил своих родителей, не слишком хорошо понимавших, что это такое. Ислам запрещает давать деньги под проценты. А вложение денег в банк по сути своей это и есть давать деньги под проценты. И потому родителями банковский счет не одобрялся. Тем не менее, как человек современный, Абу Саид понимал, что с его доходами без банковского счета не прожить. Тем более этот банковский счет регулярно пополнялся, но Абу Саиду Хайяту уже казалось, что пополняется он непростительно медленно. Появилось желание стать не просто обеспеченным человеком, каким он к тому времени являлся, а богатым, и даже очень богатым. Хотя, если бы его спросили, он не сумел бы ответить на простой вопрос – зачем ему это нужно? Просто хотелось, и все… А потом ему предложили по завершении проекта платить еще в два раза больше, но для этого он должен был перейти на другую работу. Ему даже откровенно не сказали, на какую работу. Сначала прозрачно обмолвились, что есть место с хорошей оплатой труда. Но произнесена сама фраза «место с хорошей оплатой труда» была таинственным полушепотом. И добавлено, что трудиться на новом месте придется как раз по теме, над которой Абу Саид Хайят работал в настоящее время. Только уже в практической плоскости. То есть из разработчика стать производителем.

– Какое место? – наивно спросил молодой руководитель проекта, когда впервые прозвучало предложение. Он еще не понимал того, что не все можно спрашивать. Вернее, не на все вопросы услышать обязательный ответ.

Абу Саиду, естественно, и в тот раз не ответили, но стали сильно интересоваться его отношением к религии. Причем спрашивали про это многократно, и разные люди. Он привычно отвечал то, что от него хотели услышать, хотя по жизни все обстояло не совсем так, как он говорил. Абу Саид был, как и большинство его сограждан, приверженцем государственной религии королевства[5]. Но никогда не был религиозным фанатиком. Однако, как всякий восточный человек, он обладал естественной жизненной хитростью, помогающей выжить в сложных ситуациях, и умел вести себя адекватно этой ситуации, которую он умел прочитать без проблем. Или хотя бы считал, что умеет прочитать. Но когда начались такие расспросы, он и вести себя начал иначе. Если раньше Абу Саид Хайят считал для себя обязательным посещать только пятничный намаз в мечети, да и то лишь дома. А в Кембридже, где по пятницам шли занятия, он посещал университет и о молитве забывал, хотя мечеть в городке тоже была и действовала, то сейчас спешил в мечеть по первому зову муэдзина[6]. И сам себя научился уверять, что является истинно верующим. Это, кстати, помогало стать таким в самом деле.

Именно там, в мечети, к нему подошел незнакомый человек и позвал его на собрание в королевский Фонд помощи изучающим ислам. Собрание должно было состояться на следующий день. Об этом фонде Абу Саид Хайят слышал, еще когда был армейским офицером, и потом много раз слышал, когда работал в лаборатории, принадлежащей спецслужбам. Фонд тоже относился к системе спецслужб королевства и финансировался государством, хотя и не являлся официальной государственной структурой. Молодой химик не отказался от приглашения, но, поскольку он был руководителем секретного проекта, он обязан был докладывать о всех новых знакомствах своей службе безопасности. Естественно, Хайят позвонил и доложил. Был выходной день, но в службе безопасности абсолютных выходных не бывает. Его выслушали и пообещали все узнать, а потом перезвонить.

Ему перезвонили через час. Причем не сотрудник службы безопасности, а сам начальник лаборатории. И сказал, что только что разговаривал с человеком, который Хайята пригласил в фонд. Начальник лаборатории назвал этого человека полковником и сказал Абу Саиду, что приглашение отменяется. Полковник был просто не в курсе настоящего положения вещей и потому пытался продублировать работу других людей. И вообще ему ни к чему знать, какие планы относительно своего руководителя проекта есть у службы общей разведки и контрразведки[7]. Голос начальника лаборатории, с которым Абу Саид Хайят до этого встречался только дважды или трижды, показался довольным. Видимо, он радовался, что его руководитель проекта оказался таким верным и перед важным событием позвонил в службу безопасности лаборатории. Начальник сам так сказал – «перед важным событием». А ведь Хайят не посчитал это важным событием. Он сам не знал, зачем позвонил в службу безопасности лаборатории. Просто вспомнил, что так положено делать, и позвонил. Звонить каждый сотрудник обязан, даже если отправляется в гости к родителям любимой девушки. И капитан Хайят, естественно, понятия не имел, что пригласивший его на собрание фонда человек носит высокое в понимании Аба Саида звание полковника. Такое же звание, как и начальник лаборатории. Говоря честно, Абу Саид Хайят всегда помнил, что происходит он из бедной семьи простолюдинов, и стал относительно заметной фигурой только благодаря чьей-то помощи. А для простолюдина воинское звание полковника – это величина значительная. Для простолюдина даже звание капитана в обычной жизни недоступно. Сам Хайят и не предполагал, и не мечтал, что когда-нибудь может стать полковником и даже вообще старшим офицером.

Уже на следующий день, когда он пришел в лабораторию, его сразу вызвали в службу безопасности. Там, в кабинете, где Абу Саид когда-то проходил первое служебное собеседование и получал инструктаж, его оставили наедине с незнакомым человеком в непривычном глазу саудовца европейском костюме. Вообще-то, когда Хайят учился в Кембридже, он к таким костюмам привык, и тогда они не казались ему чем-то неприличным. В Эр-Рияде европейцев было мало, и человека в таком костюме можно было чаще увидеть проезжающим в автомобиле, чем на улице. Столица Саудовской Аравии город не туристический, и приезжих здесь бывает мало. В основном это политики и бизнесмены. Мутавва, как официально называется религиозная полиция, строго следит за тем, чтобы местные жители не нарушали нравов своего народа. И даже мужчинам не рекомендуется носить рубашки с коротким рукавом, не говоря уже о шортах или коротких юбках у женщин. Но этот человек, желавший побеседовать с Абу Саидом, казался саудовцем, и разговаривал на привычном саудовском диалекте арабского языка. Представиться он не захотел, и разговор сразу повел в повелительном тоне, словно не имел в жизни никаких сомнений и уверен был в том, что его мнение – единственно правильное.

– Мне сказали, что вы созрели для выполнения задания. И согласны перейти на новую службу. Это так?

– Извините, но меня никто об этом напрямую не спрашивал…

– Или я чего-то недопонимаю, или вы недопонимаете. Так вы что, против того, чтобы послужить своему малику[8] и исламу в целом?

Такое восточное искажение того, что он сказал, Абу Саида не смутило. Он все же окончил Кембридж, человеком был грамотным и умел правильно строить фразы. Да и с логикой дружил.

– Я разве говорил это? Я сказал лишь о том, что меня не спрашивали. Если меня не спрашивали, то я не имел возможности дать ни положительный, ни отрицательный ответ.

Это прозвучало достаточно твердо, на грани резкости.

– Не повышайте на меня голос. Я член королевской семьи!

– Извините, я просто сказал категорично, но голос я не повышал. Кстати, как мне вас правильно называть?

Абу Саиду показалось странным, что член королевской семьи носит европейский костюм, но он ничего об этом не сказал, хотя в душе этим слегка возмутился – какой же пример может подать этот человек. А ведь он просто обязан быть примером для других. Но даже удивления своего Абу Саид не выказал, поскольку не забывал о своем происхождении, которое по большому счету даже не позволяло бы ему в каких-то других условиях разговаривать с представителем королевской семьи. Он только смиренно и покорно, как и полагается простолюдину пред лицом высокого вельможи, опустил взгляд в пол.

– Можете обращаться ко мне просто: полковник-эфенди[9]. Если бы у меня была необходимость, я назвал бы свое имя раньше.

– Я понял, полковник-эфенди.

Знакомство показалось Хайяту не слишком теплым. Из этого можно было сделать вывод, что и будущее его пока достаточно туманно. Но, видимо, у полковника в голове были уже сформированы какие-то свои, уже облеченные в конкретность планы, и менять их было сложно. И потому полковник тяжело вздохнул и, не продолжая прежний разговор, перешел сразу к главному, и сказал уже без строгости в голосе:

– Я больше не буду спрашивать вашего согласия или несогласия. Вы – капитан королевских вооруженных сил и обязаны подчиняться приказу. Пока приказ такой… Сегодня к вам в лабораторию подойдет человек, который будет в вашем подчинении. Он ваш коллега, тоже химик. Вам вместе ехать в командировку и вместе выполнять задания. И вы должны будете друг другу помогать. В выполнении своих профессиональных обязанностей… У вашего подчиненного своя тема работы. Если сможете в силу своей компетентности, поможете ему. Не сможете, он сам справится. Будете вести разработки параллельно. Я не настаиваю на том, чтобы вы подружились. Это уже, как получится. По крайней мере, вражда между вами недопустима.

– Можно задать вопрос, полковник-эфенди? – все так же, не поднимая взгляда на собеседника, спросил Абу Саид.

– Можно. Я слушаю.

– Я в настоящий момент работаю над конкретным проектом. И потому командировка…

– Я понял, – полковник остановил Хайята жестом. – Успокойтесь. Проект продолжается. Командировка во многом зависит от успешности вашего настоящего проекта. Мы будем его рассматривать на пригодность. И испытывать как раз во время командировки. Работайте спокойно…

И последовал жест, словно полковник от мухи отмахнулся. Абу Саид, хотя и в пол смотрел, жест уловил и понял, что относится он к нему. Его отпускают…

* * *

Лейтенант Амин эль-Габари, как звали нового помощника, появился в лаборатории во второй половине дня. Его привел и представил офицер службы безопасности лаборатории. Эль-Габари возрастом был лет на восемь-десять моложе Хайята, но, как сразу выяснилось в разговоре, тоже имел иностранное образование. Только учился не в Великобритании, а в Америке, в Принстонском университете, где, как слышал Абу Саид, готовят неплохих химиков, с той только разницей, что в Кембридже химия выделена в отдельную отрасль науки, а в Принстоне она изучается как составная часть естествознания. Соответственно, и уклон там тоже свой.

Конечно, первое, что требовалось узнать, это тему проекта, которым занимался Амин.

– Яды, которые можно сделать на любой кухне и применять в боевых условиях. В том числе и как вооружение диверсионных групп… – без сомнений признался эль-Габари. – А у тебя? Тоже, как мне сказали, какой-то кулинарный вопрос?

– Тоже кулинарный вопрос, – без сомнений согласился и Хайят. – Приготовление на любой вкус на всякой кухне взрывчатых веществ.

– Значит, работать в дальнейшем нам предстоит на одной кухне, – сделал вывод Амин.

– Поместимся, – согласился Абу Саид. – И друг другу не помешаем.

Ни тот ни другой еще не знали, что на Украине, куда они должны были поехать, в большинстве домов кухни тесные, построенные по стандартам, установленным хрущевской властью. Они вообще еще не знали, что им предстоит поехать именно на Украину…

* * *

Только после рассмотрения того и другого проекта где-то в верхах, причем рассмотрения без участия авторов, лейтенанта и капитана пригласили на собеседование три человека. Один из них – начальник лаборатории, второй, как потом сказал им первый, представлял службу общей разведки и контрразведки, а третьим был уже знакомый Абу Саиду представитель королевской семьи, непонятно, какую должность занимающий. Но и капитан, и лейтенант уже хорошо знали, что в спецслужбах лучше не задавать ненужных вопросов. Все, что нужно, тебе сообщат. Хотя и спросят для проформы, есть ли вопросы. Но вообще вопросы здесь не любят.

Работы химической лаборатории были одобрены теоретическим советом. Это было самым важным, поскольку теоретический совет состоял из ученых-химиков.

После этого предстояло еще получить одобрение у практического армейского совета. Для чего планировалось провести реальные испытания. Армейский совет не изучает химические формулы, он изучает результат практического применения разработки.

– Капитан, вы полностью отвечаете за заявленную силу взрыва вашего состава? – строго спросил полковник королевских кровей.

– Абсолютно, – с уверенностью ответил Абу Саид Хайят. – Сто шестьдесят процентов в сравнении с гексогеном. Если при взрыве композиции «С-4»[10] происходит расширение газов со скоростью восемь с половиной тысяч метров в секунду, то наш состав расширяется со скоростью тринадцать тысяч шестьсот метров. Есть некоторые неудобства из-за того, что вещество представлено в жидкой форме, но, с другой стороны, это можно рассматривать и как удобство. Следует только приспособиться к использованию. Жидкость можно залить в любое углубление, в любую щель, в любую трещину, например, фундамента здания. Это не дает возможности узкой вынужденной локализации участка взрыва. А учитывая взрывную силу нашего состава, можно дать гарантию взрыва большой силы даже при малых дозах распространения на конкретных объектах.

– Хорошо, – кивнул полковник. – Проверка будет производиться в естественных условиях. Если все пройдет так, как вы описываете, вы в тот же день станете профессором. Это я вам обещаю. Документы уже подготовлены, и осталось только поставить подпись короля. Лейтенант… Ваши усилия не носят такого глобального характера, и потому практических испытаний не будет. А химический анализ уже сделан, и он дал подтверждение вашим выкладкам. Вам осталось только дождаться, когда закончатся испытания, скажем так, «произведения» капитана Хайята, после чего оба вы отправитесь на две недели в тренировочный лагерь бригады имени бин-Турки[11]. Там вас кое-чему слегка подучат, а потом вы познакомитесь и со своим командиром, вместе с которым вам предстоит отправиться в дальние края.

О том, что над ними будет еще какой-то командир, и капитан, и лейтенант услышали впервые. Но оба понимали, что командиры в армии бывают всегда, и даже не поинтересовались, кто будет ими командовать. Все равно они скорее всего этого человека не знают…

Глава вторая

Как и было обговорено в плане предстоящей операции, сначала меня отправили одного. На языке разведки это называется «вывели». Но сути этот термин нисколько не меняет. Выходил на ту территорию я сам. Мне только помогали. Конечно, было слегка приятно, что обо мне позаботились, все просчитали и все узнали. Действовали по системе вывода агентуры, ранее, еще в советские времена, применяемой в военной разведке. Перед тем как вывести агента, высылалось несколько «маршрутников»[12], которые узнавали необходимое для моего безошибочного, не вызывающего подозрений продвижения. В частности, «маршрутники» должны были определить, где стоят посты и кто эти посты занимает – армейцы, «Правый сектор», национальная гвардия или добровольческие батальоны. В каких деревнях на моем пути люди еще живут, какие покинули. А если живут, то в каких домах. Вся эта информация была нанесена на карту, а карта была дана мне на двадцать минут, с тем чтобы я ее запомнил. Я справился с задачей за пять минут, поскольку память у меня была тренированная. Полковник Росомахин не поленился и провел проверку. Я не ошибся ни на одном из его десятка вопросов, все пересказал точно.

В любом случае заботу было чувствовать приятно, и при этом такая забота показывала мне, как разведчику достаточно опытному и умеющему анализировать ситуацию, насколько моим действиям придается большое значение. Это, конечно, повышало мою личную ответственность, но ответственность меня не пугала. К ответственности я привык, сам всегда добровольно взваливая на себя тогда, в прежние времена, будучи командиром взвода, ответственность лично за каждого своего солдата. Иначе было нельзя. Они для меня были как младшие братья, о которых старший обязан заботиться.

Начало моего маршрута было несложным. До Ростовской области меня доставили на вертолете, там посадили на машину с военными номерами и отвезли в погранотряд, где я выспался на год вперед, пока мне не сообщили, что на другой стороне границы, на территории ДНР, меня готовы принять, всем необходимым обеспечить и проводить в дальнейший путь. И даже готовы выделить в сопровождение диверсионно-разведывательную группу из трех хорошо подготовленных бойцов, лучших диверсантов батальона. Пограничники же предложили мне в попутчики симпатичную белую собачку, по породе – из чистокровных дворян. Собачка была начисто лишена агрессивности, но ее природный нюх, как говорили, не имеет в мире аналогов. Она за десяток метров чувствует, что проводник приближается к взрывчатке, и начинает лаять. Для саперов, думаю, такая собачка – просто находка. Но она же в состоянии выдать и меня, и диверсионно-разведывательную группу своим лаем. Во-первых, мне предстояло проходить через минные поля, во-вторых, я намеревался при необходимости в отдельных местах сам выставлять взрывные устройства. На мой вопрос, как собака отличает свои взрывные устройства от чужих, пограничники просто пожали плечами. У них, не участвующих непосредственно в боевых действиях, просто не возникало такой необходимости. И я, несмотря на свою любовь к собакам, отказался от подарка. С собакой я смог бы подружиться. В этом у меня сомнений не возникало. Еще не родилась, наверное, собака, с которой я не смог бы подружиться. За свою жизнь, с самого детского возраста, сколько себя помню, собаки у меня не было только тогда, когда я в военном училище учился. Но там я дружил с собаками, что подкармливались возле столовой. А так держал собак самых разных пород, от откровенных добряков до суровых сторожевых. И в спутники себе всегда выбрал бы собаку, а не человека. Тем не менее, согласно предупреждению пограничников, я представил себе, сколько проблем может создать собака, натасканная на поиск взрывных устройств, и отказался.

До границы мы доехали на «уазике». Провожал меня капитан, начальник разведки погранотряда. Встали в стороне от дороги, уходящей в сторону границы. Долго рассматривали противоположную сторону. Капитан дважды звонил и оба раза убирал трубку, ничего мне не сообщая. И только после третьего звонка сказал:

– Все. Мы – вне зоны видимости американского спутника. Он – за горизонтом. С Богом! Вперед по дороге. Через два километра вас встретят две машины. Там вас подготовят, вооружат и отправят дальше…

Я прощально поднял руку, поскольку все сказанное напоследок капитаном знал и без него. Вся подготовка выполнялась оперативным отделом диверсионного управления ГРУ. И даже инструкции для пограничников разрабатывались там же, теми же офицерами-оперативниками, хотя на инструкциях и ставилась виза ФСБ. Как ни крути, а погранвойска входят в подчинение ФСБ, где любят контролировать все и всех.

Мне осталось только подправить на плечах лямки стандартного рейдового рюкзака, спуститься с высоты на дорогу и быстрым шагом, таким быстрым, что простой человек рядом со мной вынужден был бы просто бежать, направиться в Украину. Пересечение границы отметилось сломанным шлагбаумом и разваленной кирпичной будкой на той стороне. На нашей стороне когда-то тоже была будка, от которой осталось только бетонное основание, заметное даже в темноте. Но будку пограничники, видимо, по бедности или по привычной бережливости, похоже, увезли. И шлагбаум, по идее, должен был быть с двух сторон, но на нашей его не было даже сломанного. Похоже, тоже увезли. Но, имея собственную задачу, я не стал искать глазами место, где он был установлен. Какое мне было до этого дело!

Углубившись в сопредельную территорию на километр и оказавшись в тени окружающих дорогу деревьев, которые прятали меня от яркой и тонкой молодой луны, я шагнул за ствол дерева, вытащил из поясной кобуры на спине пистолет «СПС»[13] и приготовил его. Соблюдать собственную безопасность я всегда предпочитал сам. Но опасность я ждал не от тех людей, что дожидались меня на двух машинах впереди. Опасность могла появиться откуда угодно, поскольку даже пограничники на нашей стороне многократно слышали, что украинская сторона посылает в мятежные республики одну диверсионно-разведывательную группу за другой. Необученные, плохо подготовленные на скорую руку американскими инструкторами украинские диверсанты на что-то серьезное были способны мало, тем не менее от автоматной очереди из кустов даже бронежилет не всегда спасет. Я на эту операцию выбрал бронежилет от оснастки «Ратник», как самый надежный из всех, которые я знал, а знал я их множество, и из разных государств, умеющих ценить безопасность своих военнослужащих. И к тому же этот металлокерамический бронежилет был самым легким по собственному весу. И камуфлированный костюм я предпочел из того же комплекта. И только по одной причине. Этот костюм умеет скрывать тело бойца от тепловизора. Я сам однажды пытался в тепловизорный прицел снайперской винтовки рассмотреть в темноте человека в оснастке «Ратник». И не мог ничего понять. Я видел какие-то три пятна. Одно побольше, относительно малодинамичное, хотя человек, на которого я смотрел, шел, а два других значительно меньше и динамичные. И только снайпер объяснил мне, что большое светящееся пятно – это лицо бойца, которого я рассматриваю. Два пятна поменьше – незащищенные руки. Неопытный снайпер, не встречавшийся с такими костюмами, не поймет, в чем дело. Я не знал, будет ли кто-то рассматривать меня в прицел или в бинокль. Но куртку для костюма я себе выбирал специально с рукавами подлиннее, чтобы была возможность спрятать руки. Правда, на голову я надел только вязаную шапочку вместо шлема, поскольку шлем считался средством связи внутри подразделения, а я пока был один. А шапочка была привычнее и удобнее. Но в ГРУ у меня была договоренность: когда я выйду на связь и затребую себе группу, которая сейчас для меня подбирается и готовится, группа доставит мне в том числе и шлем. Кроме шлема будет доставлено оружие и необходимое оборудование, которое я отмечу в перечне. Причем с перечнем меня познакомили заранее, чтобы я знал все, что могу затребовать. Сам перечень был сохранен у полковника Росомахина. Я только ознакомился с ним и запомнил наименования оружия и оборудования по порядковым номерам. Росомахин по своей привычке и это проверил. Заставил меня выборочно что-то называть и сообщать номер. Я опять ошибки не допустил. Память не подводила. Из средств связи у меня была только трубка смартфона. Но не моя личная трубка, а выданная в ГРУ трубка «Блекберри» с собственной кодировкой разговоров. Систему кодировки взамен стандартной в ГРУ написали самостоятельно. И, прослушав мой разговор с кем-то, у кого будет такая же трубка, можно было услышать только какое-то бульканье, и больше ничего. Однако ГРУ и это показалось недостаточным. Трубку в дополнение взяли на контроль спутника, и при попытке подключить прослушивание спутник сразу заблокирует разговор. Конечно, перестраховка, но специалистам виднее, где нужно перестраховаться. При необходимости позвонить на любую другую трубку, не имеющую системы кодирования, я эту систему просто должен отключить, иначе меня не поймут. Точно так же необходимо поступать при входящих звонках. Таким образом, не намереваясь слишком часто звонить в диверсионное управление ГРУ, я решил, что буду систему кодирования держать постоянно выключенной и включать ее только при контактах со своим командованием. Sim-карта при этом оставалась моя родная. Значит, не возникало необходимости сообщать всем свой новый номер.

Брать с собой автомат я не стал. Мне его доставит группа поддержки, когда прибудет. Пока я могу обойтись и пистолетом. Тем более что стреляю из него на дистанции до сорока метров, практически, без промаха. Если дистанция больше, уже возможна некоторая неточность, тем не менее процент попадания у меня высокий. На грудь я повесил большой футляр бинокля с тепловизором. Зарядное устройство тепловизора находилось в самом футляре. И еще я предпочел повесить себе на голень под штанину «НРС-2»[14] в ножнах. Люблю это оружие за его тихую работу. Причем одинаково тихую что при выстреле, что при использовании вороненого лезвия, у которого блестит только самый краешек заточки. Затачиваю себе ножи я всегда сам и довожу их специальным бруском с мелким алмазным напылением. Пока это было все мое вооружение, не считая обычного для спецназа ГРУ, спрятанного. К спрятанному относится обычно жила от металлического троса, которая вплетается в боковой шов штанов, а при извлечении оттуда становится опасной удавкой, и два гвоздя в подошве берцев. Один гвоздь заточен под маленький нож, второй под отвертку. В подошве высверливаются два отверстия диаметром чуть меньше толщины гвоздя или даже такого же диаметра, но тогда чуть короче длины самого гвоздя. И туда, в эти отверстия, гвозди вбиваются. За день носки берцев пыль и грязь плотно садятся на шляпки, которые становятся невидимыми. В какой-то сложной ситуации это может сгодиться. Помимо своей заточки, те же гвозди могут играть роль рукояток для удавки. Но я обычно предпочитаю найти хоть какие-то куски дерева для рукояток. Просто две ветки с дерева отломить, и этого хватит. Или две щепки подобрать рядом с дорогой. Или оторвать от двери, или от оконной рамы. С рамы проще всего снять штапик. Это можно сделать даже пальцами, не пользуясь никаким инструментом.

Убрав пистолет в кобуру, я двинулся дальше, но уже не по дороге, а по опушке леса. Пограничники предупредили меня, что здесь, неподалеку от границы, лес не заминирован, как во многих других местах, и пройти здесь можно без опасения. Это сообщение пограничников вызвало в моей голове несколько дополнительных вопросов. Украинская сторона многократно заявляла, что из России через границу с ДНР и ЛНР мятежным республикам поставляется оружие. И требовала возвращения себе контроля над этим участком границы. Сюда, к дороге, казалось бы, должен лежать прямой путь всех диверсионно-разведывательных групп. Так, наверное, в действительности дело и обстоит. И именно потому лес вокруг дороги не минируется. Одна ДРГ сменяет другую. Если первая поставит минное поле, то вторая или третья группы могут на этих минах подорваться. То есть отсутствие минирования на участке, в котором украинская сторона заинтересована, должно не успокаивать, а настораживать. И именно потому пошел я не по дороге, а по опушке леса. До машин оставалось недалеко, и потому я загодя, с дистанции, дважды щелкнул замками крышки моего бинокля с тепловизором. Эти замки мне не нравились тем, что они издавали щелкающий звук при открывании. И избавиться от этого самостоятельно, без помощи специалиста, я не сумел. Пришлось мириться и принимать превентивные меры, то есть открывать футляр заранее…

* * *

Голоса я услышал раньше, чем увидел за поворотом сами машины. А потом, когда приблизился точно так же по опушке леса, не покидая тень, и увидел. Их было, как и обещали, две. Четыре человека стояли рядом. Один из них смотрел в бинокль на дорогу впереди. Судя по очертаниям, бинокль был простой, даже без прибора ночного видения, не говоря уже о тепловизоре. Увидеть он позволял мало. Луна светила не всегда, поскольку тучи в небе плыли плотные и тяжелые, грозящие затяжным весенним снегопадом или даже дождем. Пока, слава Богу, не было ни того ни другого. Снегопад мне весьма даже некстати, поскольку мне еще переходить линию разграничения между армией повстанцев и украинской стороной, и следов при переходе лучше не оставлять. Против дождя я ничего не имел. Дождь в дорогу, гласит примета, это к окончательной удаче. Но эти тучи закрывали луну и сильно ограничивали видимость встречающим меня. Выдвинувшись ближе, я вытащил свой бинокль, чтобы лучше рассмотреть их. И только тогда обнаружил, что встречающих не четверо, а семеро, но двое лежат под передней машиной, выставив автоматные стволы в разные стороны от дороги, а один под второй машиной, и ствол его автомата смотрит в сторону леса передо мной. Я сначала не понял такой расклад сил. Если кто-то лежит под машинами, страхует, значит, есть опасность. Почему тогда другие не прячутся от опасности? Почему стоят открыто, если есть возможность спрятаться и залечь? Потом сообразил, что четверо тех, кто остался, просто под машиной не поместятся в силу своих солидных габаритов. Даже серьезный дорожный просвет «уазиков» не даст возможности этим людям залечь. И тогда… Тогда, значит, их не семеро, а больше, потому что и в машине наверняка есть люди, скрывшиеся за занавесками из обычных бронежилетов, как всегда делают в районе боевых действий в небронированных машинах. Но меня через пограничников предупреждали, что этот путь – самый безопасный. Впрочем, пограничники плохо знают обстановку по другую сторону границы. И если ополченцы говорят им, что здесь самый безопасный участок, это вовсе не дает гарантии, что он безопасный. Просто он более безопасен, чем, по мнению ополченцев, другие участки.

Но у меня сработала старая добрая привычка: доверять и при этом проверять, то есть самому заботиться о собственной безопасности. И я, пользуясь благами науки, перевел бинокль с тепловизором на лес. И почти сразу эту опасность обнаружил. Четыре человека прятались в кустах, выставив автоматные стволы в сторону машин. Ждут в нервном ожидании. Чего ждут, почему не атакуют? Предполагают, что на дороге не четверо, а значительно больше? Скорее всего, дело обстояло именно так. Возможно, видели, что там людей больше, и сейчас не знали, где остальные. Иначе атака уже состоялась бы. Четверо против четверых – проблема могла решиться одним залпом. Распределить цели, чтобы очереди двух автоматов не были направлены в одного человека. И стрелять по команде. Что проще! Здесь успех был бы гарантирован. Дистанция в двадцать пять – тридцать метров для стрельбы идеальна. А луна время от времени все же выглядывает и светит достаточно ярко, чтобы прицелиться и не промахнуться. А вот если есть опасения, что ополченцев больше, и нет желания вступить в бой с другими, кто занял более удобную, скрытую позицию, то все становится на свои места, кроме понимания открытости четверых ополченцев на дороге. Этого я не понимал, но выяснить это мог бы уже вскоре, просто спросив этих людей, почему они не прячутся. Возможно, они не подозревают о присутствии этой четверки в засаде. Вернее, подозревают, но уверенности в существовании засады нет. В таком случае это просто недопустимая небрежность.

Мне небрежность допускать было никак нельзя. Заменить, конечно, можно любого. Но меня в моем случае, с моими связями в родном поселке, другой военный разведчик полноценно заменить не смог бы. Как не имел права просто и бездумно наблюдать, как будут расстреливать людей, что меня встречают. При этом я отдавал себе отчет, что любая моя попытка предупредить ополченцев о засаде может быть самими ополченцами воспринята неадекватно, меня могут не понять и начать стрелять в мою сторону, и одновременно бойцы в засаде сразу отреагируют по-своему, и тоже начнут стрелять. Конечно, я могу и спрятаться за какой-нибудь бугорок. Но ведь они, имея численное превосходство, могут и перебежать под прикрытием пары стволов, чтобы атаковать меня с другой позиции. И одновременно будут стрелять уже и в ополченцев с предельно удобной для расстрела дистанции. И потому я, размышляя о том, что увидел, стал скрытно приближаться, но не забыл, что лес есть и на другой стороне дороги. И внимательно обследовал его участок за участком. Но там никого обнаружить не сумел. Значит, засада неразумно засела только с одной стороны дороги. Это означало, что в случае промаха, если люди в засаде начнут стрелять, а промахнуться в ночное время несложно, ополченцы на дороге смогут за машины спрятаться. Усложнила, короче говоря, засада себе задачу. Это от неопытности…

Однако то ли бойцы в засаде мои мысли уловили, хотя я их не выкрикивал на весь лес, то ли сами сообразили. Они обменялись знаками, из которых я сделал вывод, что обучали их американские инструкторы, поскольку американская система знаков слегка отличается от любой другой, и двое тут же скрытно начали смещаться в тыл машинам, чтобы подальше от них перейти дорогу. Для меня это действие прозвучало командой. Я не стал убирать бинокль в футляр, а просто перебросил футляр на ремне под мышку ближе к спине, чтобы не мешал, бинокль, снабженный отдельным ремнем, оставил висеть на шее, вытащил нож из ножен на голени, боковым рычагом на рукоятке взвел стреляющее устройство, а сам патрон уже давно был в стволе. Свой пистолет я даже готовить к бою не стал, удовлетворившись тем, что он частично подготовлен, то есть патрон уже в патроннике, пистолет на взводе, хотя и на предохранителе. Если будет необходимость к нему прибегнуть, моя поясная кобура так устроена, что рука, обхватывая рукоятку, уже саму кобуру расстегивает. И задержки с появлением в руке оружия быть не может.

Я уже приблизился в засаде на такое расстояние, что имел возможность стрелять из «НРС-2». Но тут мне в голову неожиданно пришла еще одна мысль. И очень, как мне показалось, важная, касающаяся меня напрямую. Кажется, я догадался, чего ждали диверсанты в засаде и почему не стреляли сразу. Они ждали меня. А это значило, что была утечка информации. Утечка могла произойти только по трем различным каналам – из ГРУ, из погранотряда и из штаба батальона ополчения, который взялся меня «вывести» на территорию, подконтрольную украинской власти. От такой мысли сразу произошел приток крови к голове. Это существенно осложняло бы мою работу, но в любом случае необходимо было выяснить, что укродиверсанты знают, если они что-то знают. Полная информация была только в ГРУ. В погранотряде информация была частичная, в батальоне ополчения тоже частичная, но уже в другой своей части. И то, что парни из засады знают, могло бы показать, где прошла утечка информации. Следовательно, мне необходимо было захватить живьем хотя бы пару человек. Можно, конечно, и одного, но один, как может оказаться, вообще ничего не знает, или знает слишком мало, или говорить не пожелает. Второй должен быть страховочным вариантом. При этом следует учитывать, что американские инструкторы готовят диверсионно-разведывательные группы из числа бойцов национальной гвардии. А это, как правило, откровенно туповатые, упрямые и упертые «отморозки», идейные украинские фашисты, и с ними не всегда можно найти общий язык. Даже умирая, они будут думать, что умирают за свою идею, и не понимают, что идея их выдумана и выстрадана за океаном. Это тем более говорило о том, что брать следовало двоих. То есть лучше было бы исключить применение огнестрельного оружия. А это задачу осложняет многократно. Но я по опыту знал, что, чем сложнее задача, тем она лучше решается. Тогда сам мобилизуешься и все делаешь четко и правильно.

Я остановился, замер, прислушался, после чего поднял бинокль к глазам и попытался отыскать вторую пару укродиверсантов, что двигалась в обход машин на другую сторону дороги. Но их уже даже тепловизор не показывал. Возможно, стволы деревьев мешали, возможно, они проходили какую-то ложбинку или низменность, и потому скрылись от глаза тепловизора. Удастся ли подобраться ко второй паре незаметно и бесшумно, я не знал. Мне бы лично это удалось. Но кто знает, как поведут себя ополченцы и не спугнут ли они противника. И потому я стал соображать, как мне захватить в плен двоих на этой стороне. Тем более один из них был командиром группы, как я понял из того, что он отдавал приказания жестами. Его послушались сразу. Значит, авторитет у командира есть. А это уже само по себе говорило, что он может знать больше других. С другой стороны, это же предполагало, что он может оказаться самым упертым и вообще откажется разговаривать. То, что командир может отличаться от других своей боевой и физической подготовкой, меня, скажу честно, не особенно волновало. Я был уверен в себе. И не потому, что я умею драться, а мой предполагаемый противник априори дерется хуже меня. Он, возможно, тоже умеет драться, как я предполагаю. Но ни одна боевая система не учит так, как учит система спецназа ГРУ. А заключается она в скрытном приближении и неожиданном нападении. Это, как правило, дает шестьдесят процентов победы, если не все сто. И я перед тем, как продолжить сближение, присел и перевесил из-под штанины поверх штанины специальный резиновый подвес, созданный для ношения на ноге. На подвесе крепился весь комплект принадлежностей ножа, включая подсумок с четырьмя запасными патронами. Правда, в кармане куртки у меня была еще и коробка с такими же патронами «МП-4», дающими эффект бесшумности, а в рюкзаке лежало еще две коробки. И при необходимости я всегда мог добавить в подсумок запасной патрон. Вообще-то, говоря по правде, этот нож мне нравился тем, что он покрыт черным никелем, который не стирается так, как чернота на оксидированных клинках, и не блестит под луной. Блеск режущей кромки настолько незначителен, что его можно даже во внимание не брать. Перевесив нож на ноге поверх штанины, я готов был использовать его при необходимости и собственно как нож, и как пистолет, точно так же, как свой штатный пистолет. И после этого сначала присел, а через пять метров и попросту залег, и пополз, неторопливо. Как обычно, сам к себе прислушивался, не буду ли я издавать каких-то выдающих меня звуков. Нет, все было нормально. Я полз и одновременно присматривался, выбирая такой угол атаки, который скроет меня и моего противника от второго укродиверсанта. Благо березовый лес был в изобилии усеян зарослями молодняка. А молодняк тем и хорош, что растет густо и одновременно бывает гибок даже весной, когда листьев на березе еще нет. Я выбрал как преграду для взгляда со стороны небольшие, но достаточно высокие заросли молодого березняка и полз, выходя на нужный угол атаки.

Расстояние до противника я сокращал быстро. И когда до затылка укродиверсанта осталось не больше двух с половиной метров, я подобрал под себя левую, толчковую, ногу, подготовился и совершил скачок, завершившийся предельно резким ударом основанием ладони в затылок. Причем бить я старался так, чтобы не попасть в основание черепа, потому что таким ударом основание черепа легко сломать, при одновременном переломе шейной области позвоночника и разрыве спинного мозга. А мне не нужен был труп. Мне нужен был живой, но бездвижный противник.

Неожиданное получение такого удара усиливает его действенность в два с половиной – три раза. Укродиверсант оставил автомат в развилке березы, где он у него и лежал, а сам свалился набок. Рассечение кожи не лбу говорило о том, что он еще и лбом о ствол дерева ударился, и именно потому, после рикошета головы, набок завалился, иначе упал бы – обязан был просто упасть – лицом вниз.

Я посмотрел на автомат и понял, что за противники передо мной. Даже молодой солдат в спецназе ГРУ знает, что нельзя устанавливать автомат в развилку дерева. Опора, конечно, хорошая, но каждая очередь, несмотря на украшающий ствол пламегаситель, выдает место, откуда она произведена. И противник будет в это место стрелять. А с автоматом, застрявшим в развилке дерева, не совершишь быстрый спасительный перекат. Разве что вместе с самой березой, но это проблематично даже для чрезвычайно сильного физически человека.

Но мне не стоило терять время. Оставался еще один противник, которого убивать было нежелательно. Я быстро вытащил из брюк первого поясной ремень и связал ему за спиной руки, притянув их к согнутым в коленях ногам. Так он не сможет встать. На всякий случай засунул поглубже в кусты его автомат, а самому ему еще кулаком в челюсть добавил. Чтобы спал дольше и дышал глубже. Так ему легче будет в сознание приходить. Не так сильно будет страдать от головной боли. А боль будет. Она обязательно бывает при сотрясении мозга. У меня не было уверенности, что в его, словно плоскостью кирпича приплюснутом черепе мозгов много. Но и малое их количество можно сотрясти, причем даже так, что единственная извилина там выпрямится. Это проверено многими аналогичными ударами.

При всем при этом я не терял бдительности. И правильно делал, потому что сразу после завершения связывания первого пленника я услышал хруст ветки на земле. Так она обычно под чьей-то неосторожной ногой хрустит, специально под подошву неумехе-воину забираясь. Второй укродиверсант, не слишком стесняясь своего высоченного роста, шел в нашу сторону. Умничка! Бегать за ним не придется. Только вот бить такого сложно. Подпрыгивать, похоже, надо, чтобы до мелкой птичьей головы достать. Или ногами на широченные плечи запрыгнуть и бить сверху.

Я резко, но при этом плавно и беззвучно переместился в сторону и на четвереньках, по собачьи, перебежал за куст. Потом и вокруг куста стал перемещаться. Таким образом, когда длинный укродиверсант в недоумении остановился, чтобы рассмотреть своего товарища и командира, я оказался за его спиной и приставил под левую лопатку два вытянутых пальца, поскольку вытаскивать пистолет просто поленился.

– Тихо, урод! Одно резкое движение, и пристрелю. Понял?

– Понял… – прохрипел он в ответ, хотя я удавку на его шею еще не набрасывал, но таким голосом обычно говорят те, у кого удавка уже затягивается.

– Наклонись к своему командиру и легонько его по щеке потрепи, чтобы в себя пришел. Автомат, кстати, под ноги брось и наступи на него. Он тебе уже не нужен.

Просьба была простейшая и не должна была вызвать подозрений. Я же намеревался его, наклонившегося, просто тяжелым башмаком за челюсть слегка задеть, чтобы положить рядом с первым и связать.

Он бросил, как уронил, автомат и стал наклоняться. Медленно, словно бы с опаской. Естественно, мой «пистолет» перестал упираться ему под лопатку. Просто рука у меня не настолько длинная, чтобы дотянуться. Но тут высокий укродиверсант решил «фортель» выкинуть, начал резко распрямляться, одновременно отмахиваясь вытянутой рукой. Дурак! Чему тебя эти американцы только учили. Руку в этом случае надо разгибать одновременно с вращением тела, а не до того. Да и тело надо не поворачивать, а именно резко вращать. Тогда может получиться хороший удар предплечьем. Высокий был человеком худощавым, почти изможденным, и я почему-то ожидал от него большей резкости движений. Но он на резкие движения был не способен – широкие плечи мешали. Уже выпрямленную его руку я, поскольку мои собственные руки не были заняты никаким оружием, правой рукой захватил за рукав на запястье, а левую ладонь упер ему в локоть, и, продолжая поворачиваться, укродиверсант только себе руку ломал. Глупый, рука ему еще могла сгодиться! Впрочем, он тоже скорее всего именно так подумал, потому что каким-то неимоверным движением остановил вращение тела и стал под давлением моих рук, чтобы избежать боли, наклоняться. И таким образом птичью свою голову почти до земли опустил. Это было как раз то, что я желал увидеть изначально. Нога ударила резко. Армейские берцы имеют усиленный носок, и при ударе можно не бояться повредить пальцы ног. Подошва со щелчком ударила в самый кончик челюсти, чуть вскользь. Высокий опустился на свою голову и уже не боялся даже руку при падении сломать. Я его руку пожалел и отпустил…

Глава третья

Испытания взрывчатого вещества, разработанного по проекту капитана Абу Саида Хайята, проводились недалеко от границы с Ираком. Прямо на песчаном бархане, что высился в семистах метрах от старой дороги, ведущей к границе, поставили несколько столов и кресел за ними. Члены комиссии, за исключением одного полковника, были все в генеральских мундирах, и все были не знакомы с молодым химиком. Лишь два человека, которые держались чрезвычайно важно, носили традиционные саудовские одежды. Только перед самым началом испытаний приехали начальник лаборатории и полковник из королевской семьи, тоже в этот раз одетый в национальную одежду. Судя по тому, как к нему относились генералы, этот полковник был весьма важной персоной, на что просто не мог не обратить внимания Абу Саид.

– Капитан Хайят, – вежливо сказал полковник из королевской семьи, – в двух словах объясни членам государственной комиссии, что за взрывчатое вещество ты разработал и как оно действует.

Полковник показал рукой место, на которое должен был встать для объяснения капитан. Прямо против среднего стола. Абу Саид вышел вперед и встал так, чтобы стоять лицом и к полковнику, и к большинству членов комиссии.

– Мы взяли за основу нашего состава такое известное и широко применяемое вещество, как нитрометан. Он известен в применении растворителя виниловых полимеров, некоторых красок, эфироцеллюлозных лаков, и также в качестве добавок к топливу для калильных двигателей внутреннего сгорания, которые используют в основном в радиоуправляемых моделях и вообще в качестве топлива для некоторых гоночных болидов повышенной мощности. В частности, подавляющее большинство широко распространенных сейчас беспилотных летательных аппаратов использует в качестве топлива нитрометан. И потому добывание сырья не привлекает внимания. Используется нитрометан и в качестве сырья для изготовления некоторых видов взрывчатых веществ, причем более мощных, чем всем известный пластит. Там эффект достигается просто. За счет замещения нитрогруппами других атомов водорода нитрометан образует динитрометан, тринитрометан и тетраниторометан. И все эти соединения крайне взрывоопасны…

– Капитан, мы здесь не химики, а простые военные люди, – перебил Хайята полковник из королевской семьи, – и нам ваши объяснения не совсем понятны. Давайте как-нибудь проще…

Абу Саид согласно кивнул, на несколько секунд сосредоточился и продолжил:

– Задача, которую ставила перед собой возглавляемая мной проектная группа, была проста. Мы исходили из того, что при изготовлении стандартных и хорошо зарекомендовавших себя самодельных взрывных устройств помимо собственно взрывчатого вещества и детонатора возникает необходимость снабжать устройство поражающими элементами различного происхождения – гайками, болтами, гвоздями и прочими аналогами. При этом значительная часть поражающих элементов разлеталась впустую, не причиняя противнику никакого вреда. То, что взлетало вверх, при падении уже не могло нанести человеку серьезное ранение или увечье, разве что шишку на голове поставит или нос оцарапает. Да и само изготовление такого устройства длительно и сложно для людей, не имеющих профессиональных навыков. Мы решили попробовать сделать так, чтобы само взрывчатое вещество стало своего рода поражающим элементом и при этом сохраняло силу взрыва стандартного фугаса. И нам удалось добиться желаемого. Мы создали жидкий маслоподобный состав, композицию, которая за счет своих добавок при горении создает высокую температуру и способна гореть при отсутствии кислорода воздуха, то есть сама выделяет при сгорании кислород, который горение и подпитывает. Говоря иными словами, потушить горящие брызги нашего взрывчатого вещества традиционными способами пожаротушения невозможно. А сами эти брызги становятся теми самыми заменителями поражающих элементов. Попадая на тело человека, капля способна не только прожечь одежду и нанести тяжелый ожог телу. Капля за минуту-полторы прожигает металлический бронежилет. Этого удалось добиться за счет добавления составов на основе жидкого магния и некоторых связующих на основе ректифицированной нефти тяжелых фракций. Кроме того, есть у нашего взрывчатого вещества еще одно свойство, которое для нас самих пока еще остается загадкой. Но мы постараемся эту загадку разрешить в ближайшее время теоретическим путем. Отдельные капли, заменяющие осколки, имеют способность самостоятельно дополнительно взрываться. Прямо на том месте, где они прилипнут. Прилипнут к голове противника, и у него на голове взорвутся. Это дополнительное обстоятельство вторичного взрыва хотя и не имеет пока научного обоснования, тем не менее носит черты поражающей силы, и мы только довольны таким побочным эффектом. Что касается теоретического обоснования, то мы это сейчас решаем. И только после решения данного вопроса можно будет говорить о «доводке» нашего взрывчатого вещества до состояния, когда каждая жидкая горящая капля будет нести в себе дополнительный взрыв. Пока же мировая наука не знает аналогов.

– Но транспортировка жидкости более проблематична, чем транспортировка твердых взрывчатых веществ, – сказал, как возразил, один из генералов, презрительно оттопыривая увесистую, почти верблюжью нижнюю губу. Чем недоволен генерал, было непонятно, но он явно был недоволен. Не иначе, подумалось Абу Саиду, семья этого генерала завязана на производстве стандартных взрывчатых веществ.

– Да, – согласился Абу Саид, ничуть не смутившись, поскольку готов был ответить на все возможные возражения. – Против этого ничего сказать нельзя. Определенные неудобства существуют, и к ним следует привыкать людям, которые будут осуществлять взрывы нашим взрывчатым веществом. Хотя я лично не вижу причины для транспортировки композиции исключительно в стеклянной посуде. Можно использовать и металлическую, которую изготовить несложно. Сложно только подобрать материал, с которым состав не будет вступать в реакцию. Это возможно рассматривать как неудобство только на первое время. В дальнейшем проблема разрешится, когда наладится производство емкостей. И даже, более того, при каких-то определенных условиях сами емкости могут быть использованы в качестве оболочки взрывного устройства. Так, мы проводили опыт с обыкновенной ручной гранатой оборонительного действия, у которой корпус при взрыве должен разламываться по граням на отдельные осколки. И осколки при начинении гранаты нашим композитом имели вдвое больший разлет, чем у стандартных гранат. Но тем не менее неудобства мы признаем, однако считаем, что они с лихвой окупаются возможностью создания самого вещества в условиях простейшей домашней лаборатории с минимумом профессионального лабораторного оборудования. Кроме того, генерал-эфенди, жидкая форма дает и расширение возможностей применения, которые недоступны при использовании стандартных составов.

– Какие такие расширения? Говорите конкретнее! – потребовал генерал.

– Например, чтобы уложить на дороге обычный фугас, необходимо сделать подкоп под полотно дороги, что и трудоемко, и занимает много времени, и заметно для опытного глаза, а иногда просто невозможно. Например, когда дорога проложена в скальном грунте. Жидкая же форма сама ищет слабые места, в которых она может храниться – трещины в фундаменте здания, выбоины, любые отверстия, в том числе и искусственного происхождения, поры среды, в которую состав заливается, и прочее. Причем жидкая форма имеет достаточную густоту, чтобы не растекаться слишком широко, что ослабило бы концентрированную силу взрыва. За двенадцать часов на свежем воздухе созданное нами взрывчатое вещество приобретает физические свойства, схожие со слегка подогретым битумом. Вроде бы не совсем твердое, но уже и почти не текущее. А взрывные свойства сохраняет в течение десяти дней. Через десять дней наш состав, если его не упаковывать герметически, вступает в реакции с кислородом воздуха и разлагается. Значит, не требуется последующее разминирование. Но мы не намеревались растягивать сегодняшние испытания на десять дней и заминировали дорогу только два дня назад.

– Без подкопа? – спросил генерал с верблюжьей губой.

– Мы использовали обыкновенную аккумуляторную дрель, которую может взять с собой в маршрут каждая диверсионно-разведывательная группа – это не большая тяжесть. Использовали сверло диаметром в двенадцать миллиметров, чтобы в асфальте просверлить сто сорок отверстий. Потом в эти отверстия залили взрывчатое вещество. На всю подготовку у нас ушло двадцать четыре с половиной минуты. Взрыватель мы еще не устанавливали. Но это дело нескольких десятков секунд. Амин, покажи эфенди взрыватель.

Подошел Амин эль-Габари, до того скромно стоящий в стороне, и показал продолговатую фанерку, утыканную несколькими гвоздями. Верхняя сторона фанерки и боковые грани были покрашены под цвет асфальта. На гвозди с внутренней стороны были надеты взрыватели, внешне напоминающие короткие пистолетные гильзы.

– Гвозди набиты так, что они как раз войдут в отверстия, высверленные в асфальте. Веса человека не хватит, чтобы взрыватель активировался. Человек может на нашей доске с десяток раз подпрыгнуть. Это безопасно. Для взрыва потребуется вес грузового автомобиля. Впрочем, специально для нас разработаны и изготовлены опытные партии взрывателей, которые сработают и под легковым автомобилем, и под ногой человека. Но в данном случае мы используем те, что требуются для грузовика с его массой. Взрыватели – это единственная вещь, которая требует фабричного изготовления. Что обеспечивает нашему королевству возможность поставок в любые регионы мира, где состав будет использоваться. Для производства детонации нашему взрывчатому веществу требуется температура не ниже двух тысяч двухсот градусов. На достаточно короткое мгновение, на одну сотую секунды, но нужна такая высокая температура. Я понимаю, что это недостаток, Но не бывает ничего нового без недостатков. Это все окупается эффектом.

– А что за эффект может быть? – не понял генерал с верблюжьей губой и продолжал искать возраженния. – Ну, взорвется несколько взрывателей, будет взрыв в нескольких отверстиях. Что это даст? Эффект пистолетного выстрела в колесо? Сменят колесо, и поедут дальше…

Абу Саид понимал свое место, и потому проявлял терпение и выслушивал претензии до конца, не перебивая.

– Согласно нашим исследованиям, генерал-эфенди, взрывчатое вещество, проникая под полотно асфальта, растекается широкой лужей как раз под высверленными отверстиями. Не в землю стремится, не среди щебня распространяется, который под верхним асфальтовым покрытием насыпан, а ползет, как по потолку, в разные стороны по самому асфальту. Этого удалось добиться за счет применения эфирных масел, которые используют поры асфальта для распространения по нему. Попадая в высверленное отверстие, композит не только в самом отверстии задерживается, но и очень быстро пропитывает эфирным маслом сам асфальт. А потом, оказавшись под полотном, сохраняет тот же эффект и расползается по нижней стороне поверхности. И взрыв будет по всей площади сверления. Мы проводили предварительные испытания. Эффект был именно таким. Только мы на своих внутренних испытаниях силу взрывчатки брали не такую значительную, и взрыватели использовали дистанционного, а не нажимного действия. Впрочем, что я объясняю. Сами все увидите.

– Капитан Хайят, выставляй взрыватель, – распорядился полковник из королевской семьи, уже, кажется, уставший от возражений генерала с верблюжьей губой, и вытащил трубку, чтобы набрать номер. – Я разрешаю машине выезд. Скоро она будет здесь.

– Простите, полковник-эфенди, а что за люди будут в машине?

– Это отряд иракских курдов, который отправляется в Сирию воевать на стороне, судя по всему, Асада. Хотя это мало должно тебя касаться.

– Это меня совершенно не касается, полковник-эфенди, – согласился Абу Саид с поклоном и дал знак Амину эль-Габари, который бегом направился к месту установки взрывателей.

– Это не должно было бы тебя касаться, даже если бы король приказал посадить в машину твоих отца с матерью и всех братьев и сестер.

Полковник так показывал дистанцию между собой и капитаном. Хайят снова с поклоном приложил руки к груди, надеясь все же, что в машине нет его родных. Его родные не могут назвать себя курдами. Они гордятся тем, что они саудовцы.

Сама установка взрывателей заняла, как и обещал капитан, двадцать с небольшим секунд. После этого Амин бегом устремился назад. Лейтенант был сухим и подвижным человеком, и долго ждать его не пришлось.

– Ждем грузовик, полковник-эфенди… – просто сказал капитан Хайят в ответ на вопросительный взгляд полковника из королевской семьи.

Все ждали молча, приготовив бинокли, чтобы рассмотреть испытания как можно лучше. Охраняла комиссию рота солдат, судя по нашивкам, бригады номер один специального назначения имени Фейсала бин-Турки. Один из генералов жестом подозвал к себе офицера охраны, сказал ему несколько слов, и офицер помчался в обратную сторону бегом. Абу Саид с вершины своего бархана видел, как этот офицер отдал какую-то команду, и два взвода отделились от общего строя и стали бегом выдвигаться в сторону дороги. Один взвод вообще дорогу перешел и углубился в барханы, легко утаптывая плотный, слежалый песочный наст. Определить, что оба взвода приближаются к месту испытания, было несложно. Наконец они заняли позицию. Стало понятно, что курды на грузовике просто отданы на заклание испытателям. А тех, кто выживет после взрыва, просто расстреляют. Саудовская королевская армия не желала усиления армии президента Сирии. Правда, у Абу Саида было опасение, что спецназовцы залегли излишне близко к дороге. Но по большому счету капитана Хайята это мало касалось. Он понимал, что курды, вставшие на сторону Асада, враги его страны. Значит, подлежат уничтожению. Как и каким образом – расстреляли бы машину из пулеметов или танков, или просто минометами накрыли, или взорвали на дороге – разницы капитан не видел никакой, и потому угрызений совести не испытывал. Он ведь тоже был офицером королевской армии, значит, врагом правительства Сирии. А что касается спецназовцев бригады номер один, то им предстоит вести бой на уничтожение курдов. Бой – это всегда обоюдоопасное действие. Если кто-то из них погибнет от взрыва на дороге, это только подчеркнет силу взрывчатого вещества. Спецназовцы выбрали себе позицию, исходя из знания обычных взрывных устройств. И их гибель только покажет разницу между старым и новым. Значит, и предупреждать кого-то не следует.

У самого Абу Саида не было бинокля. Бинокли носят и пользуются ими боевые командиры, а он таковым не был. Или генералы, которые по возрасту давно уже перешагнули грань боевых командиров, но имели некоторые привилегии, в том числе и на право пользоваться биноклем. И потому капитан смотрел невооруженным глазом. И не слушал, естественно, досужие и отвлеченные разговоры генералов за столами, а искал в воздухе долетевшие издалека звуки работающего двигателя. Но пески пустыни умеют хорошо гасить звуки. И потому звук пришел лишь после того, как где-то вдали на дороге уже мелькнула перед далеким поворотом сама машина. А когда пришел звук двигателя, то даже генералы встали сами из-за своих столов и подняли к глазам бинокли. Ждали все. Ожидание тянулось, казалось, непростительно долго, хотя все понимали, что в пустыне дорога никогда не идет прямо, но виляет, объезжая тяжелые неподвижные барханы. Смотрели все почему-то не на хорошо различимое место, где была заложена взрывчатка, а вдаль, на приближающийся грузовик. Но любое ожидание имеет конец. Окончилось и это.

Капитан Хайят вдруг, для самого себя неожиданно, разволновался. Он совсем не испытывал волнения, когда шла подготовка, совсем не испытывал ни волнения, ни робости, когда вежливо докладывал комиссии о работе своей группы. А тут, в самый решающий момент, откуда-то взялся испуг. Он не сомневался в творении своего ума и своих рук – взрывчатое вещество не может подвести. Но ведь там не только оно одно работает. А вдруг что-то постороннее не сработает, вдруг детонаторы подведут и не создадут необходимую температуру при активации. Хотя в принципе из девяти детонаторов достаточно было сработать только одному, чтобы взрыв произошел. А вдруг колесо не наедет на фанерную пластину, а проедет рядом. Тогда, конечно, взрыва не произойдет. Надо было послушаться помощников и сделать в стороне искусственную яму. Все водители стараются ямы объезжать. Капитан пытался заставить себя успокоиться. Тем не менее волнение было, и волнение немалое. Даже пальцы стали слегка подрагивать, и Абу Саид, сам того не замечая, захватил правой кистью пальцы левой руки и стал сжимать их до боли. А когда боль почувствовал, руки переменил и начал левой рукой сжимать пальцы правой. Но сам своих движений при этом не ощущал. Другие, впрочем, его движений тоже не замечали. Все следили за дорогой. Грузовик приближался. Колыхался на ветру клапан тента, прикрывающего кузов. Тент – это плохо. Это какая-то защита от летящих брызг пламени. Настоящий осколок, конечно, тент прошьет насквозь, а капля пламени, возможно, и не прошьет, она налипнет на брезент и попадет под него только тогда, когда прожжет дыру. Хорошо, если эта капля взорвется. Но не все же из них взрываются… Впрочем, и осколки, когда взрыв происходит под машиной, в кузов не летят. Они летят в двигатель, в колеса и в разные стороны из-под машины. В сторону той же засады, что устроили бойцы спецназа из бригады номер один. Причем разброс осколков бывает не таким далеким, как разброс горящих капель.

До места взрыва машине оставалось проехать с пятьдесят метров, когда грузовик внезапно остановился. Кто-то высунулся из закрытого клапаном окна над кабиной и кулаком постучал по крыше. Чем была вызвана остановка, стало понятно, когда несколько человек покинули кузов, чтобы справить естественную нужду. Но при этом и из кабины вышел человек и прошел по дороге вперед. Появилось опасение, что он сможет заметить фанерку со взрывателями или обратит внимание на странные отверстия, просверленные в дорожном полотне. Но человек не дошел до места буквально несколько шагов, остановился и оглянулся. Видимо, за время пути у него затекли ноги, и он, словно зарядку делая, выставил перед собой руки и четырежды присел. Тем временем люди из кузова забрались на свои места, машина рывком тронулась и остановилась только рядом с тем человеком, что прошел вперед. Человек забрался в кабину, грузовик быстро разгоняться не умел, хотя плавным его движение тоже назвать было сложно. Последовал следующий рывок. Так, на рывке, он и добрался до фанерки, которую самому Абу Саиду издали видно не было.

Что было дальше, превзошло все ожидания не только комиссии, но даже самого Абу Саида. Вздрогнула не только дорога, вздрогнули и зашипели песком барханы в окружности, наверное, около полукилометра. Впечатление складывалось такое, что эти барханы сейчас начнут двигаться, и все члены комиссии обеспокоенно зашевелились, как бывает при начале землетрясения. Но долго им демонстрировать свое беспокойство не пришлось просто потому, что они увидели сам момент взрыва. Тут уж было не до движения песка под ногами. Абу Саид сам уже несколько раз испытывал свой состав, но всегда в небольших дозах, поскольку лаборатория не имела своего полигона. У него было подозрение и раньше, что с увеличением взрывчатки мощность взрыва возрастает в геометрической прогрессии. При математических расчетах такого не должно было произойти, тем не менее это, кажется, и произошло сейчас, на глазах у всех. Видимо, сработала еще какая-то, пока не известная науке реакция. Черно-пыльное полотно дороги с некоей могучей плавностью стало подниматься, вздыбливаться вместе с грузовиком, а под черной шапкой пространство было заполнено чем-то белым, которое быстро превратилось в красное, и только после этого раздался сам звук взрыва. И вместе с приходом звука исчезла вся плавность движения газов, превратив все именно в настоящую взрывную энергию. Зависший было в воздухе грузовик уже не приподнимало медленно, словно разгонную силу демонстрируя, как поднимает ракету в момент пуска, а просто швырнуло, переворачивая, в сторону от дороги. Точно так же, наверное, швыряет и ракету, но потом у нее начинают работать двигатели и системы управления, и потому полет осуществляется согласно задумке. У грузовика реактивного двигателя, способного преодолеть силу земного притяжения, не было. И потому его просто отшвырнуло, как игрушку, как помеху свободному движению взрывных газов. И пока грузовик летел, из него вывалилось несколько человек. Они, конечно, не могли встать, но было самое время стрелять и по ним, и по людям, избравшим кузов грузовика в качестве кабины звездолета. Но ни одного выстрела, ни одной очереди не раздалось. Похоже было, что спецназовцы хваленой и знаменитой бригады номер один просто рты разинули и закрыть забыли. Такое действие кого угодно впечатлит и заставит вспоминать увиденное еще много-много лет.

А потом начался фейерверк. Состав капитана Хайята начал «плеваться» огненными сгустками. Причем делал это очень интенсивно. Но если при приведении в действие простого взрывного устройства полета осколков видно не бывает, то здесь огненные линии бесконечно прочерчивали через свет яркого дня еще более яркими линиями. Издали смотреть на это было красиво. Хотя, наверное, тем, кто находился в непосредственной близости, было не слишком приятно себя ощущать. Тем более что огненные пятна порой начинали прыгать, как лягушки, рассыпаясь на более мелкие, которые рассыпались уже в свою очередь и тоже прыгали, после первого прыжка взрываясь снова и отправляясь в очередной прыжок. Абу Саид пытался рассмотреть, достают ли «искры» позиции спецназа, но это оказалось сделать без бинокля невозможно. Сам же спецназ сидел тихо, и не стрелял, и обнаружил себя идущими с двух сторон дороги автоматными очередями только после того, как все закончилось, как осело облако пыли и поднялся в вышину дым от взрыва. Расстреливать догорающий грузовик с двух сторон было несложно, потому что значительная часть дороги, до этого поднятая над пустыней насыпью на полметра, представляла собой уже большую овальной формы яму. Почему яма была овальной формы, капитан Хайят сказать не мог. Это не планировалось и не имело отношения к расположению просверленных в дороге отверстий. Скорее всего форма воронки была связана с какими-то геологическими вопросами. Где-то песок слежался сильнее, где-то был легким и неплотным, и разрушение пошло именно в ту сторону. Но Абу Хайята никто и не спрашивал о форме воронки. Он только собрался двинуться в сторону взрыва, когда его жестом остановил полковник из королевской семьи.

– Поздравляю, профессор. Документы будут подписаны уже сегодня. Что-то случилось, генерал-эфенди? – вопрос уже был обращен к тому генералу, что отсылал два взвода спецназовцев на добивание курдов в грузовике. Абу Саид обернулся. Генерал стоял у него за спиной и убирал трубку после окончания разговора. На рукаве генерала была эмблема бригады номер один. Значит, это был командир королевского спецназа.

– Да, полковник-эфенди. К сожалению, этими брызгами накрыло часть наших бойцов. Большие потери. Сразу шесть человек убиты. Попадания-то, как говорит командир взвода, были капельными. Но при этом смертельными. Металлические осколки никогда не смогли бы нанести такие потери.

– Да, майор, ты создал великолепный состав, – сказал полковник капитану, так замысловато пообещав ему очередное звание…

* * *

Утром следующего дня начальник лаборатории вызвал Абу Саида к себе в кабинет, где собрались все старшие офицеры учреждения, и в торжественной обстановке вручил диплом профессора и сертификат майора королевской армии вместе с майорскими красиво плетенными погонами. Вообще в королевстве у всех старших офицеров, а к старшим относятся звания, начиная с майора, всегда погоны, плетенные из золотой нити. Из настоящей золотой. И потому очень дорогие.

– Рекомендации простые, – сказал полковник. – В обыденной жизни в воинской форме на улице лучше не появляться. Особенно в местах, где тебя знают, майор. На службе и дома все же лучше пользоваться привычной национальной одеждой.

Полковник сам редко надевал форму. Обычно тогда, когда требовалось отправляться куда-то с официальным визитом или принимать в лаборатории официальных гостей.

– А что касаемо поездки, полковник-эфенди… – пользуясь моментом своей славы, осмелел и спросил новоиспеченный майор.

– Пару дней подожди. Я сам не знаю, когда придет приказ. Но будь всегда наготове.

Ждать пришлось как раз пару дней. Тогда майора Хайята и лейтенанта эль-Габари, и того и другого в воинской форме, отправили для прохождения специальной подготовки на тренировочную базу бригады номер один имени Фейсала бин-Турки. Там, на базе, того и другого переодели в одинаковые камуфлированные «песчаные» костюмы с погонами без знаков различия и поручили вниманию некоего сержанта, который, не проявляя к офицерам высокого уважения, звал их на «ты» и вообще издевался над ними, как они сами считали, как только мог. Заставлял их бегать, прыгать, стрелять, драться с собой, основательно при этом избивая того и другого. К чести сержанта следует сказать, что после очередного избиения он объяснял, что делал он и что следовало делать его курсантам, чтобы не быть избитыми. Обещанные две недели растянулись на полтора месяца, но уже через месяц и майор, и лейтенант чувствовали себя совершенно другими людьми, нежели были те майор с лейтенантом, что прибыли в бригаду для обучения. Но делать из них диверсантов, к счастью молодых ученых, никто не собирался. Им преподавали только определенные основы диверсионной деятельности, давали основополагающие знания и понятия. Считалось, что этого им будет достаточно. А через полтора месяца их усадили за парту и заставили изучать русский язык. При этом преподаватель предупредил, что им лучше было бы изучать украинский, как диалект русского, но преподавателя украинского языка в королевстве не нашлось. Есть только переводчики в министерстве иностранных дел, но они все при деле. Потому решили обойтись изучением русского. В понятиях саудовцев два славянских языка настолько схожи, что знание одного позволяет понимать другой и свободно общаться. Эти занятия заняли еще месяц. И только после этого в один прекрасный вечер майора Хайята и лейтенанта эль-Габари познакомили с их командиром, который назвался украинским именем Василь, хотя оба офицера легко определили в нем турка из соседнего государства. Но, должно быть, это был турок, проживающий в Украине или постоянно, или уже длительное время.

Василь дал майору и лейтенанту день на сборы. Причем в это понятие входили сборы не столько личных вещей, сколько сборы оборудования и материалов, необходимых для работы за границей согласно условиям тех проектов, которые они разрабатывали…

Глава четвертая

Моя минимальная задача была выполнена. Пару пленных я заимел. Конечно, моя обычная привычка проводить допрос сразу после пленения, когда пленники еще не успели очухаться и адекватно оценить свое хреновенькое положение, в данном случае была невыполнима. Я не забыл, что осталось еще двое укродиверсантов, которые уже скоро должны подойти к дороге с противоположной стороны. И мне требовалось как-то предупредить встречающих меня ополченцев о грозящей им опасности. Но как это можно было сделать? Впрочем, решение пришло быстро. С ополченцами несколько раз при мне созванивался капитан, начальник разведки погранотряда, номер трубки которого я запомнил. Я вытащил свою трубку, проверил, отключена ли система кодирования, и набрал номер капитана.

– Старший лейтенант Наскоков, – коротко представился я.

– Сколько лет!.. Как встретились? Все нормально? – капитан, естественно, понимал, что долго разговаривать я не намереваюсь за недостатком времени. Да и по тону моему можно было бы об этом догадаться. Но, если я позвонил, а мы заранее не обговаривали этот звонок, значит, что-то пошло не по продуманному сценарию. Тем не менее начальник разведки погранотряда задал стандартные вопросы, уже понимая, что ответ мой будет отрицательным.

– Еще не встретились. Хотя я их вижу. Я в лесу в двадцати пяти метрах сбоку от них. Капитан, короче говоря, дело такое. Я тут двух диверсантов поймал. Похоже, моего прихода дожидались. Еще двое в настоящий момент по другую сторону дороги выходят на позицию. По ополченцам они не стреляли, хотя возможность была. Ждали чего-то. Думаю, что знали о моем предстоящем появлении. Допрос я еще не проводил, поскольку оба без сознания, и вообще времени не было. Откуда утечка информации, знать не могу, но есть только три варианта – ГРУ, погранотряд и ополчение Донбасса. Потому прошу тебя быть внимательнее. А пока дай мне номер кого-то из тех, что меня встречают. Нужно их предупредить. Лучше старшего.

Капитан без сомнений продиктовал номер, который я для проверки повторил и запомнил.

– Это командир группы разведчиков. Зовут его Микола. Хохол, но не «укроп». Мы с ним давно и тесно сотрудничаем. Надежный человек.

– Спасибо. У меня все. До встречи.

Я отключился от разговора, даже не выслушав ответной вежливости капитана. И сразу набрал номер командира группы ополченцев, бойцы которой нервно поочередно посматривали на часы, стоя у «уазиков».

– Слушаю, – ответил немолодой властный, но вежливый голос. – Кто это?

Я одной рукой поднял трубку к уху, а другой поднес к глазам бинокль. И хорошо рассмотрел человека, который мне ответил. Он стоял впереди других.

– Микола? – спросил я.

– Да. Говорю же, слушаю вас…

– Старший лейтенант Наскоков. Тот самый, которого вы встречаете.

– Рад услышать. Где ты? Мы уже ждать устали.

– То ли вам, то ли специально к моему прибытию «укропы» устроили засаду. Укродиверсанты. Здесь, в лесу. Четыре человека. Двое с одной стороны, двое пошли на противоположную. Ты сейчас стоишь лицом к границе. Значит, я нахожусь слева от тебя. Двоих с этой стороны я обезвредил, лежат связанные. Один уже шевелиться начинает. Еще двое переходят, как я уже сказал, на другую сторону дороги. Наверное, уже перешли и взяли вашу группу на прицел. Имеют возможность «кинжального» огня. Расстрела то есть, говоря попросту. Хотя, я думаю, они пока стрелять не будут. Они скорее всего ждут моего появления. Тем не менее всякое бывает…

– Я понял, что нам делать? – сразу по-деловому спросил Микола, не теряя присутствия духа и не смущаясь тем, что находится у кого-то на прицельной «мушке». Я в бинокль видел, что Микола никак суетливости или испуга не показал. Толковый, значит, мужик. Не каждый поведет себя так хладнокровно под автоматным стволом.

– Предлагаю: лениво потянуться. Не подавать вида, что знаешь обстановку. Разговаривая между собой, неторопливо зайди за машины и уведи других, чтобы вы были прикрыты с той стороны. Люди под машинами должны повернуть оружие в другую сторону. В машинах кто-то есть?

– По два человека в каждой.

– Тоже повернуться в ту сторону. Потом двое из вас выбирают кусты у дороги и лениво туда заходят. А дальше прямиком в лес. Я дам слабый сигнал фонариком-зажигалкой. Если стоять спиной к машинам, вплотную к ним, то я буду находиться «на час тридцать»[15]. Двигайтесь в том направлении лесом. Вдвоем… Заберете пленников. Я внятно объяснил?

– Внятно. Откуда мой номер знаешь?

– Начальник разведки погранотряда дал. Я только что ему звонил. Если мне не веришь, можешь сам перезвонить капитану, он подтвердит.

– Понял. Верю. Работаем…

Я увидел, как Микола убрал трубку и лениво, заложив ладони за затылок, потянулся. Так потянулся, словно устал и страшно желает спать. Я сам от этого его движения едва удержался, чтобы не зевнуть. После чего Микола шагнул за машину и, кажется, что-то на ходу объяснил своим товарищам. Тепловизорное изображение не дает возможности рассматривать мимику лица, и потому мне необходимо было уметь догадываться. Те, помощники Миколы, мне показалось, засмеялись. Впрочем, это могло мне и послышаться. Расстояние было такое, что легкий смех уловить было трудно даже тренированному уху военного разведчика. И тут же все трое подошли к своему командиру. Микола опять объяснил что-то. Наверное, ввел бойцов в ситуацию. В это время люди под машинами развернулись в обратную сторону. Внутри машин, наверное, тоже. Микола с низкорослым крепышом зашли в кусты и прямиком через них вошли в лес. А там уже двинулись в мою сторону. Я хорошо их видел в тепловизор и понял, что движутся они чуть в сторону от меня, непривычные работать с координатами циферблата. Я подал сигнал маленьким фонариком-зажигалкой. И увидел, как они скоординировали направление движения. Больше сигналить фонариком необходимости не было. Как ни слаб был этот сигнал, его могли заметить с другой стороны дороги и насторожиться.

Я дождался приближения Миколы и поднялся во весь рост, только когда он с товарищем оказался в трех метрах от меня. Мы пожали друг другу руки. Низкорослый крепыш представился как Сергей. Я показал им на своих пленников.

– Они еще почти без сознания. Начнут приходить, можно каждому еще по одному нокауту устроить, чтобы не суетились. Длинный имеет склонность к сопротивлению. Рядом с ним – командир группы. Когда я вернусь, буду их допрашивать. Без меня пусть отдыхают. Что у вас здесь за обстановка?

– Мы выехали тебя встретить, – объяснил Микола. – На дороге нам попалась группа нашей контрразведки. Они нарвались на ДРГ «укропов», двоих подстрелили, одного своего потеряли, один «укроп» сумел уйти. Потому мы так и стояли, как на живца, думали последнего выманить. Не выдержит, решит дать очередь, мы его, как зайца, облавой возьмем.

– Но здесь, – поигрывая кулаками, каждый из которых был размером с голову ребенка лет пятнадцати, вступил в разговор Сергей, – похоже, две ДРГ было. Обычно они все численностью по три человека. Я ни разу не встречал, чтобы в группе было четыре бойца. Наверное, последний, что от контрразведки ускользнул, с другой группой соединился. Говоришь, тебя ждали? Откуда они могли знать?

– Вот это я у них и хочу спросить. Вернусь – спрошу.

– Куда сейчас «намыливаешься»? – поинтересовался Микола.

– Обойду машины, зайду двум другим в спину, там и «завалю».

– Помощь нужна?

– Спасибо. Их только двое. Выдрессированы на уровне баранов. Воевать не умеют, драться тем более. Справлюсь…

* * *

Я с удовольствием пользовался тем, что «легок на ногу» – и от природы, и, конечно же, сказывалась многолетняя тренированность, и быстро обогнул по большому кольцу два так и стоящих на месте «уазика» и, часто прибегая к биноклю с тепловизором, стал продвигаться по опушке в сторону машин. Укродиверсантов я раньше услышал, чем увидел. Они на позицию еще не вышли и двигались по какому-то оврагу внутри леса, приближаясь к дороге поперек моего движения. За такое шумное перемещение, за такое свистящее дыхание, по моему твердому убеждению, бойцов диверсионных групп расстреливать следует, не то что в чужие тылы отправлять с заданием. Я сам предпочел звуков не издавать и потому вышел к краю оврага неслышимым и незамеченным. Вышел как раз за спину укродиверсантам, которые не просто шли, но и, поскольку путь их покидал пределы оврага, выбирались наверх, хватаясь за ветви берез, безжалостно и громко ломая их.

Пленники мне больше были не нужны, значит, эту пару можно было без боязни ликвидировать. Дистанция до противника составляла пятнадцать метров – для выстрела весьма даже приятное расстояние. Я вытащил стреляющий нож, памятуя, что стреляющее устройство уже взведено, прицелился, сдвинул в положение стрельбы предохранитель и произвел выстрел. Прицельность у «НРС-2» – понятие достаточно условное. Хотя я был неплохим стрелком, все же большой практики в стрельбе из ножа не имел. Рисковал я расчетливо. Поднимались диверсанты так, что за головой заднего видна была увесистая задница переднего. Если бы я не попал в голову заднему, то попал бы в крестец переднему. Выстрел даже я не слышал. Только сам нож сильно вздрогнул в моей руке. Диверсант, получив пулю в затылок, рухнул лицом вниз, чуть не задев пятки идущего впереди, но тот ничего не понял из происходящего, хотя должен был бы слышать удар пули в затылок напарника, и продолжал подниматься. Видимо, собственные прокуренные легкие настолько громко «сипели», что мешали укродиверсанту слышать даже опасность. Однако теперь у меня не было необходимости прятаться, и звук выстрела никак не мог мне навредить. Спрятав нож, я вытащил пистолет, прицелился, прислонившись плечом к сизому стволу старой осины, и только после этого крикнул громко и тоном, не терпящим возражений:

– Стоять! Оружие на землю, руки за голову!

Укродиверсант обернулся, посмотрел туда, где бездвижно лежал его напарник, но с моим желанием не терпеть возражения не согласился и тут же прыгнул в сторону, одновременно пытаясь достать меня автоматной очередью. Но опасность при такой стрельбе эти пули могли бы представлять только кому-то там, вдалеке, когда они будут с неба на землю падать. Зад диверсанта перевешивал, словно парень перед этим не менее пары двухпудовых гирь проглотил и переварить не успел. Диверсант не рассчитал свой центр тяжести, противовес развернул неудачливого стрелка по оси, и потому очередь его ушла в небо, испугав разве что низкие тучи. Я же такие действия предвидел, только чуть-чуть подкорректировал направление ствола и произвел выстрел. И укродиверсант приземлился на свой противовес уже в качестве стопроцентного трупа, так тяжело ударившись задом о землю, что, окажись поблизости сейсмологическая станция, она обязательно зарегистрировала бы небольшое землетрясение. Я подошел ближе. Пуля вошла ему в горло в районе кадыка и дальше углубилась в голову, напоследок вырвав через затылок мозги.

Теперь дело осталось за малым. Хорошо было бы, чтобы встречающие, которые перестрелку, без сомнения, слышали, сами меня по ошибке не подстрелили. И я снова набрал номер командира разведки батальона ополчения.

– Микола! Старший лейтенант Наскоков. Я ликвидировал диверсантов. Попроси своих парней в меня не стрелять, и пусть в лес заходят. Я фонариком посвечу.

– Понял, сейчас пошлю.

– Как там мои пленники?

– Командир попытался в сознание прийти. Его Сергуня своим шахтерским кулаком по лбу погладил. Надолго отключился.

Мне вспомнились кулаки низкорослого крепыша Сергея, и я сразу подумал, что меня таким образом могут лишить возможности провести допрос.

– Если они еще живы, не бейте их больше. А то языки вывалятся. А мне они болтливыми нужны. Спецсредств у меня с собой нет. Буду допрашивать просто жестко.

– Так после кулака Сергуни разговорчивее будут.

– Человек быстро к боли привыкает. Если привыкнет, он уже ничего сообщить не пожелает. Посылай парней. И тех охламонов тащите к машинам. Можно уже шуметь, знесь никого больше нет. Прятаться не от кого.

Я отключился от разговора. Осталось дождаться приближения донецких разведчиков. А они уже шли и вели себя не менее шумно, чем укродиверсанты. Но эти, кажется, вели себя так намеренно, чтобы предупредить меня о своем приближении. Опасались, похоже, что я и в них стрелять буду. Я вместо выстрела, как и обещал, подсветил фонариком, после чего поднял бинокль. Тепловизор позволял смотреть сквозь густые переплетенные ветви берез и высвечивал неподалеку силуэты людей. Свет фонарика они заметили и теперь шли правильно. Вообще-то можно было бы подозвать разведчиков и голосом, тем более после того, как шла откровенная перестрелка. Но здесь, видимо, сработала привычка работать беззвучно, и я предпочел фонарик, которым всегда мог подкорректировать направление движения двух ополченцев. Их я уже прекрасно видел через тепловизор своего бинокля.

При приближении разведчиков я встал в полный рост. Они подошли, и пожали мне руку, посмотрели на убитого, подобрали его автомат, обыскали, вытащили бумажник с документами, слегка смущаясь моего присутствия, обыскали и другие карманы, достали туго набитый кожаный кошелек. Разведчик вытащил солидную пачку долларов. Показал.

– Здесь примерно тысяч десять баксов.

Но я такие фокусы знал. Две сотенные купюры кладутся сверху и снизу пачки. Остальные – однодолларовые. Но показать кому-то такую пачку – подчеркнуть свое положение.

– А внутри что? – скривился я. – В середине пачки…

– Разведчик посмотрел.

– Однодолларовые… – он тоже скривился.

Они переглянулись, посмотрели на меня и протянули:

– Ваша добыча.

– Моя… – согласился я и взял кошелек. Не слишком большие деньги, тем не менее и это тоже деньги. Деньги могут сгодиться при выполнении непосредственной задачи. Как-то так повелось, что наши разведчики, отправляясь на задания, подобные моему, хорошо вооружаются разными видами оружия, имеют тщательно продуманный и многократно просчитанный до мелочей план действий и имеют при себе все, что необходимо, кроме одного – кроме денег. А в современных условиях деньги могут помочь решить многие задачи. Я уже убеждался в этом на примере своего товарища, выполнявшего задание на Северном Кавказе и попавшего в неприятную ситуацию, когда с него требовали взятку местные менты, готовые отпустить человека без документов за хорошую сумму отступных. У него такой суммы не было, и пришлось под стволами ментов отправиться в райотдел полиции, где последовало длительное выяснение личности. В результате разведчик был раскрыт, а задание сорвано. Нашему командованию пора бы уже привыкнуть, что советские времена, в которые воспитывалось большинство старших офицеров, уже ушли в небытие, и сейчас между людьми другие отношения. Короче говоря, я сунул кошелек в карман. Не по какой-то личной корысти, а по долгу службы. Это не вызвало никаких вопросов со стороны разведчиков. Не оставлять же, в конце-то концов, доллары в кармане трупа.

– Второй где?

Я показал кивком головы. Со вторым была проведена та же процедура, только его кошелек мне не предложили. Видимо, он был недостаточно толстым. Или, наоборот, излишне толстым.

– Что с телами будем делать? – спросили меня, словно старшего.

– А как вы с ними обычно поступаете?

– Иногда хороним. Если время и возможность есть. А главное, желание. Иногда оставляем на месте. Сегодня контрразведка двоих подстрелила неподалеку. Оставили в лесу.

– Пусть и эти остаются, – согласился я. – А где ваша контрразведка прячется?

– В машинах. В наших…

– И под машинами? Тоже они?

– Тоже они.

– Шесть человек! Как мы все в машинах поместимся?

– Контрразведка с нами не едет. У них рейд вдоль границы. Пешком пойдут.

– Ладно. Возвращаемся. Помогите, кстати, Миколе пленных к машинам доставить. Я сразу допрашивать их буду…

* * *

Пленников посадили позади машин прямо на дорогу. Командира позади первой, длинного позади второй. Не слишком с ними церемонились, и на битый асфальт сажали с помощью кулаков и аккуратных пинков, поскольку членораздельную речь они понимать упорно не желали. Особенно упирался длинный и все посматривал на фаркоп[16], словно его хотели немедленно на буксир взять. Просто набросить веревочную петлю на шею, а второй конец веревки за фаркоп зацепить. И покатать таким образом по дороге на пятой точке. И потому он никак сесть не желал. Пришлось ему помочь. После удара ногой в пах он сам сел с удовольствием. И даже на фаркоп уже не смотрел своими выкатившимися после удара глазами.

Пока глаза длинного вставали на место, я приготовился к допросу командира. Готовился по другую сторону машины. Спросил у Миколы намеренно тихо:

– У тебя в машине «аптечка» есть?

– Конечно… – он вытащил из-под переднего пассажирского сиденья «уазика» небольшую сумку с красным крестом на белом кружке. Это была настоящая взводная санитарная сумка, а вовсе не автомобильная «аптечка», но такая сумка меня устраивала даже больше. Покопавшись в содержимом, я нашел самую большую ампулу и самый большой шприц из всего комплекта медикаментов и инструментов. И даже резиновый жгут намотал себе на кисть, но с единственной целью – чтобы показать все это командиру «укропской» ДРГ, а вовсе не использовать. Ампула была с нашатырным спиртом. Шприц, по моим понятиям, должен был считаться ветеринарным, но это делу не мешало. План допроса я не составлял даже в голове. Мне нужно только одно узнать. А узнать это я был в состоянии, только сильно испугав допрашиваемого. Исходил я при этом из собственных понятий о том, что страшно, хотя прекрасно понимал, что у каждого человека страх может быть своим. Я вот лично помнил в своем детстве, на своей улице в Терриконовке, парня, больного на голову. Не знаю, что за болезнь у него была, помню только, что его все звали сумасшедшим и издевались над ним с обычной детской жестокостью. И я с тех самых пор, с детства, боялся сойти с ума. Страшнее этого я ничего придумать не мог, хотя предполагал, что у каждого человека есть собственные фобии, одному ему свойственные. Но у меня не было возможности узнать каким-то образом, чего боится этот укродиверсант, и потому я решил выбрать то, что было по душе мне. Или, наоборот, что было мне не по душе. Со шприцем в руке, на которой был намотан резиновый жгут, а жгут, как я знал, для того и нужен, чтобы перетягивать руку или ногу после ранения, или же только руку, когда хочешь поставить инъекцию в вену, и с большой ампулой во второй руке я подошел к командиру ДРГ и присел рядом с ним на корточки.

– Два варианта есть, командир… – сказал я вальяжно. – Какой из них выберешь?

Он с ненавистью стрельнул в мою сторону взглядом, но интерес к своей дальнейшей судьбе все же является своего рода элементом рефлекса самосохранения. Этот рефлекс особенно сильно развит у животных. У людей, с повышением интеллекта, рефлекс слабеет, но бывает, что слабеет он и под воздействием идейности. Что представлял собой командир ДРГ, я не знал. Но поставил его перед выбором и уже этим сумел заинтересовать. Инстинкт самосохранения сработал, и он спросил:

– Какие варианты? Только будь уверен, что предателем я не стану.

Я на это только усмехнулся, как человек, знающий свои возможности и предполагающий, что сумею разговорить любого.

– Тем не менее говорить ты будешь и все мне расскажешь. При первом варианте ты расскажешь все сам, причем расскажешь честно. Допрашивать я буду вас всех четверых и выясню, кто из вас врет. Тому очень хреново придется.

Он не мог знать, что в плен попало только двое. Четыре человека – это уже больше вариантов для моего понимания ситуации и меньше вариантов для его маневров.

– Не дождешься!

– Тогда будем сразу использовать второй вариант. Ты слышал когда-нибудь о препаратах, которые называют «сывороткой правды»? Скополамин, пентанол и прочие барбитураты, препараты ряда «СП», амитал натрия и другие… Их множество, и все перечислять тебе смысла нет. Слышал, я спрашиваю?

– Слышал… – Он заворочал плечами и стал глазами по сторонам «стрелять», показывая свою обеспокоенность, но не понимая еще этого. А меня его взгляд окрылил, я увидел возможность «сломать» этого диверсанта и усилил напор в голосе.

– Поставлю тебе дозу в вену, – я показал большую ампулу с нашатырным спиртом, но, поскольку ампула была запаяна, запаха нашатырного спирта не было. А прочитать надпись с расстояния в метр было бы невозможно даже при свете, не то что ночью. – Через две-пять минут ты начнешь правдиво отвечать мне на все мои вопросы. Беда только в том, что у меня есть с собой лишь один препарат. Несколько ампул, но сам препарат скверный. Из старых, которые сейчас уже редко используют. А если используют, то специально, с конкретной целью. Ты все мне расскажешь, ответишь на все вопросы, потом уснешь до утра. А утром тебя разбудят и отпустят на все четыре стороны. Естественно, без оружия, потому что сумасшедшим нельзя давать в руки оружие, и, вероятно, голым, чтобы ты точнее своему состоянию соответствовал…

– Сумасшедшим? – переспросил он.

Теперь беспокойство отчетливо слышалось и в голосе. А уж в глазах светилось полное мучительное несчастье. Я же продолжал ему это несчастье нести.

– Да, это препарат «СП-119»[17]. У него такой побочный эффект – пациент наутро сходит с ума. Прямо во сне. В медицине это называется методом амитал-кофеинового растормаживания и применяется к психически больным преступникам, чтобы добиться от них признания. Психически больные люди уже и без того больны. А здоровые люди становятся психически больными…

Я врал, придумывая на ходу, но врал вдохновенно, уверенным и убедительным тоном, и мне показалось, уже сам не сомневался в том, что я говорю. То есть даже себе внушил, что у меня в ампуле не нашатырный спирт. А бедному диверсанту внушил тем более. Пленник, у которого психическое состояние и без того должно быть подавленное, верил мне безоговорочно. Вопрос сводился только к тому, побоится он или не побоится сумасшествия.

Командир «укропской» ДРГ задумался на пару минут. А я так и стоял перед ним с поднятой в руке ампулой, и даже вторую руку поднял, словно намеревался отломить у ампулы тонкий носик, чтобы вобрать препарат в шприц. Он несколько раз поднимал взгляд, чтобы посмотреть на ампулу, но смотреть на нее долго не мог, и резко, с испугом отводил глаза. Один раз он даже попытался посмотреть в глаза мне, но я ответил твердым и холодным, предельно тупым и не ведающим сомнений безжалостным взглядом, и это, кажется, испугало командира ДРГ еще больше, чем ампула. В итоге он только отрицательно замотал головой.

– Что? Думаешь, не дашь поставить тебе укол? – усмехнулся я. – Я сегодня уже несколько раз имел возможность сделать это. Один удар, и ты в глубоком нокауте. И можно делать с тобой все, что душе угодно. Да и вообще, если на тебя несколько человек навалится, прижмут руки к дороге, у тебя от напряжения сразу вены выступят, и можно в любую колоть… Ладно, хватит болтать. Подставляй руку, я ее перевяжу…

Я стал разматывать резиновый жгут.

– Не… Нет… – прошептал командир ДРГ. – Первый. Первый…

– Кто или что – первый? – сделал я вид, что не понял.

– Вариант… Первый…

– То есть я могу спрашивать?

Он закивал мне почти радостно…

Глава пятая

Отправляться к месту назначения предстояло не морским путем, как подумал было майор Хайят, потому что Василь спрашивал и его, и лейтенанта эль-Габари, не болеют ли они морской болезнью. Сам вопрос давал направление мысли. Эль-Габари в ответ посмеивался. Он учился в Америке, какое-то время, правда, недолго, там и работал, и не однажды пересекал по морю океан. Хотя чаще, как сам признался, летал через океан самолетом. Абу Саид так категорично ответить не мог, и смеяться ему было не над чем. За свою жизнь он только однажды плыл на пароме через Ла-Манш, причем в дурную зимнюю погоду, и его тогда сильно тошнило, и больше водных путешествий не знал. И потому ничего конкретного сказать полковнику не мог.

– Жители пустыни часто плохо переносят море… – объяснил свой вопрос турок Василь. – Их на волнах, бывает, сильно укачивает.

– В нашем королевстве есть не только пустыни, – даже с некоторой гордостью возразил Абу Саид турку. – Саудовская Аравия большая. У нас есть и моря, у нас есть и свой флот. И служат на флоте часто жители пустыни. Вся наша история рассказывает о великих мореплаваниях.

Василь только плечами пожал. И ничего не сказал. Наверное, просто не знал истории и не представлял себе в веках никакого флота, кроме османского.

Вообще Василь был непонятным для Абу Саида человеком. Иногда молодому профессору казалось, что Василь всеми силами пытается сблизиться со своими спутниками, чуть ли не в друзья навязывается. А порой турок становился холодным и высокомерным и всеми силами подчеркивал, что они оба – его подчиненные. Причем настроение Василя могло меняться буквально за десять минут. И если в подходящие для общения моменты у Василя можно было спросить что угодно, и он с удовольствием подробно отвечал, то в другое время к нему лучше было не подступать. Он просто холодно, даже с презрением смотрел, ничего не говорил и отходил к окну, чтобы посмотреть на море. На повторный вопрос вообще отвечал возмущенным взглядом: дескать, знай свое место и не суйся…

Хотя на сборы Василь дал майору и лейтенанту только один день, словно бы торопил их, они уже в самом начале пути потеряли целую неделю, ожидая отправки в маленьком отеле на средиземноморском побережье Турции. И именно там, во время своего благодушного состояния, Василь объяснил:

– Я почему про морскую болезнь спрашивал… Мы вертолетом полетим. Кто к морской болезни склонен, вертолет вообще выносить не может. Там болтает сильнее, чем на море в шторм. Надеюсь, что с вами все в порядке будет.

– Мы тоже надеемся, – согласился Абу Саид, памятуя, что многих людей и путешествие на верблюде укачивает, а он такого за собой никогда не замечал. К верблюду с детства привык. А паром через Ла-Манш – это просто случайный эпизод.

Как оказалось, и лететь им сразу до конца возможности пока не предоставили.

Ждали. Несколько раз в отель к Василю приходили какие-то люди, явно прибывшие с войны. Эти люди были резкими, нервными, порой, и даже часто, носили окровавленные повязки. Турецкого языка ни Абу Саид, ни Амин не знали, и потому не понимали, о чем идет разговор, порой переходящий в горячий спор, где собеседники размахивали руками, словно готовились друг друга побить. Но все завершалось благополучно. Откуда эти люди появлялись, турок, конечно, не сообщал своим спутникам, но они и без того хорошо знали, где поблизости идет война. Настоящая, кровопролитная, где и стреляют, и взрывают, и убивают. Убивают много и безжалостно, не глядя ни на возраст, ни на пол.

Однажды Василь спросил майора:

– Ты здесь можешь приготовить свой состав, чтобы моим знакомым передать?

– На скорую руку – не могу. Это сложный процесс, требует сосредоточенности. Кроме того, без меня они пользоваться составом не смогут. Мне необходимо на месте обучать и все показывать. Иначе сами взорвутся. Да у твоих знакомых, мне кажется, нет университетского образования. Они не химики и элементарно не справятся с самыми простыми задачами.

Об отсутствии университетского образования у гостей турка можно было судить даже по их глазам – озлобленным, не способным к широкому пониманию реальности.

– У меня тоже нет университетского образования. Я тоже не химик.

– Ты тоже не справишься…

– Жалко. Нам такая серьезная взрывчатка нужна.

– Кому это – вам?

– Всем, кто воюет… Военным людям… – ничуть не смутившись, обтекаемо ответил турок.

– А ты откуда про мой состав знаешь? Про его серьезность…

– Знаю. Объяснили. И еще…

Василь ухмыльнулся, молча и неторопливо полез в карман, достал большой бумажник, вытащил оттуда стандартный компьютерный мини-диск в бумажном конверте и протянул Амину, который как раз сидел за своим ноутбуком:

– Прокрути-ка, я еще раз полюбуюсь…

Лейтенант без возражений вставил мини-диск в дисковод, включил воспроизведение и повернул монитор так, чтобы было видно всем. Абу Саид удивился. Он не заметил, чтобы в момент испытаний велась видеосъемка. Но она велась, причем похоже, с того же холма, где находилась комиссия. Скорее всего снимал кто-то из генералов, используя малозаметную экшн-камеру, ведущую съемку в режиме высокой четкости. Это давным-давно подобные гаджеты считались принадлежностью шпионов из глупых дешевых фильмов. Сейчас такие камеры используются даже на бытовом уровне. Человеку хочется снять своего кота в движении, и он снимает, привязав камеру к ошейнику от блох. Первые кадры показывали все то, что Абу Саид и лейтенант эль-Габари сами видели. Но потом съемка пошла под другим ракурсом – сверху. Причем изображение то уменьшалось, то укрупнялось, словно кто-то редактировал. Там все было видно еще лучше. И холм, и комиссию, и сам взрыв, и что было потом. Абу Саид в своей армейской действительности повоевать не умудрился, хотя и носил звание старшего офицера, и не видел других аналогичных взрывов, произведенных с помощью традиционных средств, и потому у него у самого разрушительная сила состава удивления не вызывала. А вот у Василя глаза горели, когда он смотрел видеозапись. И лицо приобретало какое-то мечтательное выражение.

– Съемка сверху – с дрона? – удовлетворяя свое любопытство, спросил Абу Саид.

Василь отрицательно помотал головой и произнес значительно:

– Со спутника. С американского. Сейчас на спутниках такие камеры стоят, что номер машины рассмотреть можно. Никуда от такого наблюдения не спрячешься.

Наличие в кармане такого диска для самого Василя было важно. Это словно приподнимало его, делало выше и значимее, будто это именно он синтезировал новый состав жидкообразного взрывчатого вещества.

– Ты сам состав придумал? – поинтересовался турок, и в голосе его было столько уважения, сколько Абу Саиду никогда не приходилось принимать в свой адрес.

– Я только синтезировал и подогнал под уровень кустарного изготовления технологию производства ракетного топлива. Многое упростил, кое-что усовершенствовал. Не уверен, что ракета на «моем топливе» далеко улетит, но взорваться может. А вот множество сопутствующих добавок, без которых половина эффективности пропадет, я сам составлял. Из разных органических веществ, чтобы придать составу необходимые нам свойства. Все согласно заказу. Попутно обозначил темы для последующей доработки и усиления состава. Когда доработаю, тогда мне можно будет сразу генеральское звание давать, – пошутил Хайят, но в голосе его звучало и понимание, что это обязательно произойдет. Когда-нибудь, конечно, вернее всего, очень не скоро, но он непременно станет первым в истории Саудовского королевства генералом, вышедшим из простолюдинов.

– Тебе за это майора присвоили?

– Да. За разработку. И звание профессора присвоили.

– Я заметил, что раньше ты по документам проходил как капитан. А когда встретились, тебя представили уже майором.

Воинское звание было турком оценено по достоинству, а звание профессора его не впечатлило, словно он с детства в профессорской среде обращался и ни во что профессоров не ставил. Абу Саид расставлял звания наоборот. И надеялся, что в дополнение к профессорскому званию получит и профессорскую должность. Например, в исламском университете Эр-Рияда.

– А ты кто по званию? – пользуясь благодушным настроением Василя, спросил Абу Саид.

– Полковник.

– Какой армии, полковник-эфенди? – задал свой вопрос и лейтенант, причем спросил с повышенным уважением, как младший офицер обращается к старшему.

– Украинской…

Ответ сопровождался усмешкой, хотя непонятно было, к чему усмешка относилась – к званию полковника украинской армии или к эффекту, который это звание должно было бы произвести. И больше ничего турок объяснять не стал. Отошел к окну и стал на море смотреть. Это означало, что у него опять резко изменилось настроение. И он дальше не намерен разговаривать.

Так шли день за днем. Наконец подошло время отъезда.

Сначала Василь, куда-то утром отправившийся, позвонил Абу Саиду и срочно велел приготовиться к вылету. Приказал спуститься с багажом к выходу. Багаж был большим, тяжелым и объемным, причем требовал аккуратности при транспортировке, поскольку в него входили взрыватели, которые могли бы от неаккуратного обращения с багажом сдетонировать. Если сдетонирует только один, это еще не большая беда. Но взрыватели при детонации создают такую температуру, что от одного могут сдетонировать и другие. Обязаны сдетонировать. И тогда весь багаж разнесет в клочья. И людей, которые рядом окажутся.

Василь приехал на машине, посадил саудовцев в нее, дождался, когда закончится загрузка багажа в багажник большого внедорожника, потом долго ругался с хозяином отеля, но все же заплатил ему какую-то сумму из своего кармана, и только после этого вместе они поехали на гражданский аэродром, где багаж саудовцев не проверяли, и вообще в вертолет их посадили даже без регистрации. Но багаж пришлось тащить в два рейса на своих плечах, потому что на гражданском аэродроме машину на летное поле не пустили. Но и полетели они тоже не сразу через море на северо-восток, как думалось молодым ученым, еще не совсем забывшим географию, которую и знали-то лишь в общих чертах, а только со Средиземноморского побережья на Черноморское, опять же турецкое, где их на какое-то время устроили на военной базе. Там Василь вообще жил отдельно и за три дня ожидания появлялся у саудовцев только дважды. И оба раза был раздражен, что означало категоричное: «С вопросами не обращайтесь!» Майор с лейтенантом и не обращались. Они терпеливо ждали, и лишь наедине обсуждали только что полученные SMS-сообщения о пополнении счетов в банках. Сумма удивила и того и другого. Понимая, что саудовские риалы не везде в мире имеют хождение, и тот и другой запаслись полученными в банкомате американскими долларами, которые, как казалось, имеют хождение по всему миру. Хорошо, что на турецкой военной базе стояли банкоматы. Впрочем, база была, видимо, натовская, поскольку здесь было много иностранцев, особенно американцев, с которыми Амин даже общался…

* * *

Летели большим военно-транспортным вертолетом, пересекая Черное море наискосок. Где-то в Румынии совершили посадку, и снова на военной базе, скорее всего опять на базе НАТО, где пришлось выйти из машины на летное поле и там прогуляться, дожидаясь, пока вертолет заправят. Но вся процедура посадки, заправки и взлета не была похожа на подобные в гражданской авиации, и уже через сорок минут молодых химиков окриком пригласили снова в вертолет. Полетели дальше, как показалось, быстрее, и даже выше, потому что облака виднелись внизу. А под облаками лежало Черное море.

Фюзеляж вертолета был достаточно тонким, и звуки работающего двигателя наполняли салон постоянным шумом. Разговаривать в полете не хотелось, потому что разговор сводился к натужному крику, иначе не было ничего слышно.

Тем не менее Абу Саид, крича, поинтересовался:

– Мы летим в Киев или во Львов?

Просто майор Хайят не знал в Украине больше ни одного города. Он вообще считал и Киев, и Львов небольшими захолустными городишками, какие только и могли построить местные жители, о которых у него вообще не было никакого мнения, ни положительного, ни отрицательного.

– Нет, мы летим туда, где воюют. На восток Украины, – последовал ответ такой же громкий, как и вопрос. И уже по тону этого ответа было понятно, что больше у Василя в ближайшее время ничего спрашивать не следует. Он все равно не ответит. Это было уже многократно проверено.

Еще одна посадка с заправкой была совершена на гражданском аэродроме. Но там заправка осуществлялась даже без высадки пассажиров. Когда двигатель был выключен, Абу Саид слышал разговоры пилотов, общавшихся друг с другом на турецком языке, которого майор не знал. Но несколько раз прозвучало слово «Одесса». Майор помнил, что есть такой город, и, как он считал, город этот находится где-то в Греции. Странным показалось, что вертолет сначала заправлялся в Румынии, а потом вернулся в Грецию, кроме того, Греция, хотя и являлась, как и Турция, членом НАТО, слышал Абу Саид, сильно враждовала с Турцией. И вероятно, не пустила бы турецкий вертолет на свой аэродром. Майор подумал, что или он ослышался, и речь шла о чем-то другом, или в Украине существует своя Одесса, какой-нибудь захолустный городишко, который, наверное, и не на всех картах есть. Тем не менее, как видно было в иллюминатор, здание аэропорта выглядело достаточно большим, почти как в Эр-Рияде, и пассажирских самолетов здесь стояло множество. Хайят недоумевал, но спросить Василя не решился, поскольку тот сидел смурной и угрюмый, словно предупреждал своим внешним видом, чтобы к нему не лезли с досужими разговорами.

Перед взлетом бортмеханик экипажа вертолета, исполняя роль стюарда, принес поднос с чашками кофе и сэндвичами. Сэндвичи были с колбасой, которая уже своим цветом и кусочками сала внутри говорила о наличии свинины. Это правоверным мусульманам было, как пуля в задницу. Абу Саид и Амин от сэндвичей отказались, хотя по чашке кофе выпили и одновременно поморщились. У них в Саудовской Аравии растворимый кофе не пьют даже бродяги. А здесь, похоже, пьют только растворимый. При этом и майор, и лейтенант с одинаковым отвращением смотрели, как Василь с удовольствием съел и свой, и их сэндвичи. Хотя он, как турок, был мусульманином, видимо, как полковник украинской армии, мог позволить себе есть свинину. Но быть судьей полковнику молодые офицеры не решились.

Заправка затянулась надолго. Абу Саид с удовольствием вышел бы, чтобы прогуляться хотя бы вокруг вертолета и размять ноги, уставшие от долгого пребывания на неудобном откидном сиденье у боковой стенки, но бортмеханик не открывал входной люк и никого не выпускал.

– Василь, а прогуляться нам не разрешат? – спросил майор Хайят.

– Только после взлета. Когда высоту наберем… – грубо ответил Василь и так же грубо хохотнул, довольный собственным юмором.

Пришлось терпеть и только чаще шевелить затекшими ногами. Но последний перелет по времени был короче предыдущих. Вертолет сел, к удивлению Абу Саида, не на аэродроме, а в чистом поле, где была только многолетняя высокая трава, бортмеханик открыл входной люк, и Василь, как и полагается командиру, выскочил наружу первым, еще до того, как тот же бортмеханик опустил из люка лестницу на землю. Когда майор с лейтенантом, дождавшись опустившейся лестницы, вышли, двигатель вертолета уже замолчал, и слышно было, как тот же Василь ругается с кем-то по телефону на незнакомом ни Абу Саиду, ни Амину языке. Прислушавшись, они узнали какие-то отдельные слова, но слова эти звучали изуродованно, совсем не так, как обучал офицеров русской разговорной речи преподаватель на базе бригады номер один специального назначения.

Василь что-то требовал, как можно было понять по его интонации, и высказывал свое возмущение. Но, «выпустив пар» на телефонного собеседника, к офицерам он вернулся с улыбкой на лице. И даже попытался поздравить их с прибытием на место, где им предстояло какое-то время проработать. Предположительно, долгое. По крайней мере, до того момента, пока они не обучат кого-то из местных хитростям своей профессии и не завершат испытаний того, что впоследствии должно широко использоваться в другом месте.

Абу Саид сразу холодно возразил:

– У меня изначально, когда мне говорили об этой командировке, стояла другая задача.

– То есть? – не принял возражения и не понял его турок.

– Я разрабатывал свой состав изначально с заданием, чтобы ни специалист, ни ученый-химик не сумел его производить. Значит, производить состав смогут только под моим руководством. Или нужен другой специалист-химик с хорошим европейским образованием, которого я смогу обучить. Но высокая химическая грамотность обязательна. Я уже говорил об этом. Именно – высокая. Какой-нибудь химик-любитель здесь не сгодится. Он не сможет рассчитать формулы и смешать составляющие в нужной пропорции, не сможет определить нужную температуру для составления отдельных компонентов. В итоге может получиться композиция, которая взорвется во время приготовления и разнесет всю лабораторию вместе с людьми.

– Мне такого предупреждения не высказывали… – Василь почесал густую седую щетину на подбородке. – И плановое задание для разработки мы ставили другое.

– Видимо, задание подкорректировали в нашей службе безопасности по соображениям все той же безопасности государства, – сделал вывод майор. – И я считаю, что это была правильная корректировка.

– Хорошенькое дельце! – Турок сразу помрачнел и посмотрел на Амина. – У тебя та же история? Тоже корректировка со стороны королевской службы безопасности?

– У меня все намного проще. Я могу обучить даже не химика, а ребенка или бабку-ведьму. Говорят, с возрастом в Украине все женщины становятся ведьмами. Мне, по крайней мере, так рассказывали… С молодости здесь женщины вместо вертолета используют метлу, а в старости летают в какой-то ступе. Но это не важно. В моих рецептах нет особых секретов. Кроме отдельных, которые я могу раскрыть не каждому, потому что они общественно опасны и не поддаются раскрытию. Их делать несложно. Но они должны производиться под моим присмотром. Я обязан определять правомочность их применения.

– А кому ты можешь их раскрыть, лейтенант? – с вызовом спросил полковник.

– Представителям спецслужб. Именно для спецслужб я и разрабатывал отдельные препараты, когда работал в США. А потом меня отозвали домой, чтобы я работал уже на спецслужбы своей страны. Но там, видимо, решили, что здесь тоже мои разработки нужны, и потому послали сюда, под ваше командование, полковник-эфенди.

– Если под мое командование, то мне и решать, кому ты секреты можешь раскрывать, кому не можешь?

– Наверное, так, – согласился Амин.

– Тогда мне ты обязан их раскрыть в первую очередь. Правильно я думаю? – Василь говорил напористо и зло. Он просто производил на лейтенанта психическую атаку. И тот не устоял.

– Я думаю, что так, полковник-эфенди.

Раздраженный после слов Абу Саида полковник слегка успокоился после слов лейтенанта эль-Габари и даже улыбнулся каким-то своим мыслям.

– Хорошо. Я сейчас вызвал машину. За нами приедут и доставят на нашу базу. Следите за грузом. Люди, которые будут грузить, не знают, с чем имеют дело. Им и знать не обязательно.

Это было важным предупреждением. И майор с лейтенантом покорно склонили головы в знак согласия. Эта привычка простолюдинов из Саудовской Аравии всегда благотворно влияла на настроение турецкого майора. Все-таки с арабами, более далекими от европейской цивилизации и европейских декларируемых ценностей, полковнику работалось легче. Саудовцы легче подчинялись и нечасто смели настаивать на своем мнении…

* * *

Абу Саид из машины смотрел по сторонам. Его посадили вместе с полковником в кабину грузовика, тогда как Амин сел вместе с украинскими солдатами в кузов, чтобы присматривать за грузом. Василь предупредил лейтенанта:

– Не засни там, хотя укачивать будет. Иначе половина груза не доедет. Здесь такой народ, что мать родную обкрадет… Не украдут ничего, неделю ночами спать от расстройства не будут. Посматривай…

Амин для такого случая даже кобуру с пистолетом на живот передвинул. И, как только сел в кузов, сразу руку на кобуру положил. Он всерьез воспринял слова полковника, хотя тот скорее всего серьезным был лишь наполовину.

Дорога, на которую выехали с поля, шла степью. Окружающий пейзаж был отдаленно похож на саудовский. Здесь были покрытые травой степи, там – песчаные пустыни, здесь холмы, там – барханы. Только цвет был другой. И издали виднелись тут и там какие-то черные горы. Таких в пустыне Абу Саид не встречал, хотя горы и в Саудовской Аравии тоже есть. Слишком правильной и одинаковой они были формы.

– Что высматриваешь? – спросил Василь, сидящий около дверцы.

– Горы, что ли, там, на горизонте…

– Какие горы? – не понял полковник.

– Черные. Странные, какие-то слишком ровные, одна вершина на другую похожа. Как искусственные. Только я никогда не слышал про искусственные горы. Кому такие нужны…

– Это не горы. Это терриконы. Отвалы угольной породы. Здесь в округе полно старых шахт. И поселок, где наша база, так и называется – Терриконовка. Потому что терриконы кругом стоят. Ближе подъедем, увидишь… Там транспортер стоит, чтобы породу вываливать. До самого верха. По идее это и есть искусственные горы.

Доехали быстро. И даже рядом с четырьмя терриконами проехали. И Абу Саид убедился, что терриконы – это в самом деле своего рода искусственные горы. Хотя и не такие высокие, какими они выглядят издали.

База, предоставленная группе полковника Василя, представляла собой длинное одноэтажное здание, построенное из белого силикатного кирпича. Слово «ЛIКАРНЯ», крупными буквами написанное на вывеске перед входом, ни о чем профессору не говорило. И только войдя в помещение вслед за полковником, майор догадался, что здесь раньше располагалась больница. Скорее запах подсказал это, потому что никакие надписи на незнакомом языке прочитать он не сумел. Вернее, читал отдельные русские и латинские буквы, из которых складывались слова, но слова эти ничего майору не говорили.

– Направо – жилые помещения, налево – лаборатории, – сообщил Василь. – У вас здесь у каждого будет по своей лаборатории.

Сам он сразу повернул направо, Абу Саид прошел за ним. Амин оставался пока еще во дворе, присматривал за грузом, который необыкновенно лениво снимали с кузова солдаты и по сторонам посматривали, словно искали, кого бы заставить работать вместо себя. Но никого поблизости не оказалось, и солдатам пришлось самим снимать груз с машины и таскать его в окно первого этажа. Амин, настороженный предупреждением полковника, уловил момент, когда один из грузчиков снял большую канистру, пошмыгал мечтающим о встрече с кулаком носом и тут же сделал шаг в сторону, чтобы поставить канистру за колесо грузовика. Канистра была с семидесятипроцентным спиртом и входила в комплект груза как раз эль-Габари. Амин вытащил пистолет, несколькими словами на непонятной украинцу смеси русского и арабского языков пригрозил солдату, ответившему на угрозу только нахальной и совсем не испуганной усмешкой, и не уловившему, кажется, ни одного знакомого слова, даже русского, но ставить канистру к общей куче багажа пришлось все же самому Амину.

На голос лейтенанта вышел Василь, выслушал объяснения Амина и что-то сказал солдатам на языке, им доступном. Те, понурив головы и, кажется, потеряв интерес к вещам, в том числе и к канистрам, продолжили разгрузку и завершили ее достаточно быстро.

– Что вы им сказали, полковник-эфенди? – поинтересовался Амин.

– Правду. Что ты специалист по диверсионным ядам, и в канистрах содержится растворенный в спирту яд. А то у какой-то канистры крышка закрывается, видимо, неплотно, и солдаты запах уловили. А они все поголовно в этих краях жуткие пьяницы. Но солдат нам прислали только для погрузки-разгрузки. Вечером у нас будут другие помощники. Настоящие украинские диверсанты. Хотя и те пьют не меньше, но имеют хоть какую-то ответственность.

Абу Саид наблюдал все это с крыльца…

* * *

«Настоящие украинские диверсанты» появились на базе, когда уже начало темнеть. Приехали на пяти простеньких внедорожниках. Настолько простеньких, что, как показалось Абу Саиду, управлять верблюдом сложнее. А уж по комфортабельности поездки верблюд мог дать любой из этих машин громадную фору. Сами они, как объяснил Василь, называют эти машины «уазиками». Машины русского производства, но давно и прочно уже осели в Украине, где дороги ненамного лучше, чем в самой России. Абу Саид не стал спрашивать, какие в России дороги, но в Украине он дорог пока не увидел вообще. Даже в поселке, где они разместили свою базу.

Командир группы диверсантов задал какой-то вопрос Василю. Полковник перевел:

– Нас спрашивают, что нам еще нужно для начала работы. Им приказали обеспечить нас всем необходимым.

– Мне бы хотелось вместительный холодильник для хранения реактивов, – попросил Амин.

Диверсанты, услышав перевод ответа, обменялись друг с другом несколькими фразами, сели в две машины и куда-то уехали…

Глава шестая

Результат допроса командира ДРГ полностью меня не устроил. Хотя очень походил на правду, но требовалось подтверждение. Перепуганный сумасшествием укродиверсант говорил только одно: о моем появлении они понятия не имели, а не стреляли по машинам ополченцев потому только, что хотели узнать, кого те встречают. А что встречали – это было очевидно. Долго стояли на месте, смотрели в бинокли в сторону дороги, уходящей в Россию. Готовились провести обстрел, думали, что подойдет грузовик с оружием или с боеприпасами. Его и хотели уничтожить из «РПГ-7». Я сразу обратил внимание на то, что ни у одного из укродиверсантов не было с собой «РПГ-7». Но не заострил на этом разговор. Сразу предположил, что где-то бродит еще один – гранатометчик. И только в завершение задал вопрос. И оказалось, что я мыслил правильно – был еще и пятый укродиверсант с этим самым гранатометом, но он находился далеко в стороне, чтобы нанести один решающий удар по грузовику.

Я сделал вид, что удовлетворился этим, и хотел перейти к длинному диверсанту, чтобы с ним повторить процедуру запугивания «сывороткой правды», и уже подошел ко второй машине, за которой и корчился диверсант, еще не оклемавшись от «уговаривающего» удара ногой в пах, когда услышал звонок чьей-то трубки. Моя трубка была переведена на «виброзвонок», трубки ополченцев скорее всего тоже. Подумалось, что и трубки укродиверсантов в целях элементарной конспирации должны работать в том же режиме, но предупредить не успел. Человек, который положил себе в карман трубку одного из пленников, стоял по другую сторону машины. Луна светила сбоку и давала тень. И эта тень показала мне, как этот ополченец нажимает кнопку ответа и подносит трубку к уху.

– Ложись! – дал я команду и резко упал на дорогу, ожидая взрыва.

Уже бывали случаи, когда после ответа на звонок взрывались трубки, убивали того, кто ответил, и тех, кто был с ним рядом. Такое еще в первую чеченскую войну бывало. Наверное, применялось бы и в Афганистане, но тогда сотовые телефоны если и были, то не у наших солдат. Про применение подобной хитрости в Украине я еще не слышал, но я вообще еще слишком мало знал о том, какими средствами здесь война ведется.

Я вжался в дорогу. Залегли по моей команде и разведчики-ополченцы. Хорошо выдрессированы! Чувство самосохранения у них развито.

Но взрыва не последовало. Последовал только звук падающего тела и звук удара о дорогу металла, в данном случае оружия. Я поднял голову и увидел, что упал тот человек, что ответил на звонок. И трубка валялась рядом. А один из разведчиков-ополченцев, что залег ближе других к упавшему, приподнимался и тянулся за трубкой.

Но я уже отчетливо понял – что-то здесь было не так. И засомневался.

– Не трогать! – рявкнул я, хорошо зная, что такое «отложенный взрыв»[18]. Однако тут же сообразил, что за сомнения только что промелькнули в моей голове. Если бы здесь присутствовал «отложенный взрыв», то разведчик, ответивший на телефонный вызов, сейчас стоял бы и пытался говорить с кем-то, кто позвонил. Значит, здесь сработал иной принцип убийства. Именно принцип убийства. Это не бой, где люди гибнут, где и ты кого-то убиваешь, и тебя пытаются убить, но там не убийство, там гибель. А здесь было коварное убийство.

Я первым встал.

– Не трогать трубку!

– Там кто-то в трубку хохотал… Я хотел в ответ посмеяться… – оправдываясь, сообщил разведчик, что тянулся к трубке.

– Там бы сейчас над тобой хохотали, а ты лежал бы с ним рядом… – Я кивнул на неподвижное тело разведчика.

– Что с ним? – спросил, подойдя из-за моей спины, Микола.

– Думаю, трубка его убила.

– Каким образом?

– Не могу знать. Я, как звонок услышал, подумал, что сейчас взорвется. Бывали у нас на Северном Кавказе такие случаи. Специально трубки подбрасывают. Здесь что-то другое сработало.

– Электрошокер? – предположил кто-то.

– Электрошокеры только в дурных романах убивают. В действительности он может только парализовать. И от них, даже от самых сильных, не так падают. У людей суставы и мышцы сводит, их просто выгибает всех, скрючивает, как правило, в обратную сторону.

– Может, он жив еще? – спросил другой разведчик.

Я наклонился над телом, приподнял веко и посветил в него. Даже если человек без сознания, реакция зрачка на свет должна быть обязательно. У этого реакции не было никакой.

– Бесполезно. Без признаков жизни.

Трубка-раскладушка лежала рядом.

– Целлофановый пакет есть у кого-нибудь? – спросил я требовательно.

Пакет тут же достали из машины, что-то из него вытряхнув. На стенках остались крошки хлеба. Но они не мешали. Я пакет вывернул, надел на руку, и через целлофан сначала сложил трубку, потом убрал ее в пакет, а сам пакет затянул тугим узлом. И убрал это все в карман.

– Так что это такое? Отчего смерть? – спросил Микола, голосом показывая, что он считается с мнением и опытом офицера российской военной разведки.

– Слышал я что-то про такие яды, вдохнешь, и моментальная смерть. Но это должна определить экспертиза.

Я вытащил свою трубку, включил кодировочное устройство, потом позвонил полковнику Росомахину. Одновременно отошел в сторону, чтобы пленникам мой разговор было не слышно. Но не возразил, когда Микола последовал за мной. Разговаривал я всегда не слишком громко. По крайней мере, кричать и в этот раз не намеревался.

– Слушаю вас, Валентин Иванович, – не сразу, но ответил полковник. Время было еще не позднее, Росомахин, по моим понятиям, должен был еще на службе находиться. Но там тоже не всегда получается сразу ответить.

– Докладываю, товарищ полковник. У нас тут странные вещи творятся. Только что перешел границу, познакомился со встречающими, захватил в плен пару укродиверсантов, и… – я рассказал о том, что произошло с разведчиком, потом рассказал о результатах допроса командира «укропской» ДРГ, не забыл упомянуть и пятого диверсанта, вооруженного «РПГ-7», который не был мною обнаружен.

– Я понял, – Росомахин легко вошел в мой доклад и оценил ситуацию. – Действуй, значит, так, – теперь уже Росомахин устойчтво перешел на «ты». – Позвони в погранотряд начальнику разведки. Передай ему тело убитого и трубку. Можешь пленников туда же отправить. Мы пришлем транспорт, а потом сумеем их разговорить. Я опасаюсь, что это уже начали действовать химики-саудовцы. Мы проведем экспертизу. Пленники должны наши выводы подтвердить. Хорошо бы на голову убитого натянуть целлофановый пакет, и с пакетом к нам отправить. Остатки вещества, если оно применялось, должны на лице присутствовать. А сам продолжай работать по плану. И не забывай про осторожность. Кроме тебя, у нас нет никакого выхода на Терриконовку. А взгляд изнутри и взгляд со стороны – это вещи разные…

– Понял, товарищ полковник. Конец связи…

Росомахин отключился от разговора. А я выключил кодировочное устройство трубки и набрал номер начальника разведки погранотряда. Объяснил ему ситуацию.

– А когда у нас это все заберут? И как это хранить? В каких условиях?

– Из ГРУ тебе позвонят. Высылай машину к границе. Еще там будут два пленника. Это тоже груз до Москвы. Охрану не забудь в машину посадить.

– Понял. Машину отправляю.

Я отключился и от этого разговора, попросил еще один целлофановый мешочек, желательно побольше. Мне принесли. Я надел мешочек на голову убитому. Объяснил Миколе и разведчикам, что нужно сделать с телом, и вытащил завязанный мешочек с телефонной трубкой, чтобы передать им, когда трубка в моей руке снова зазвонила. Но я отвечать на звонок не стал даже через целлофановый пакет. Вместо этого сунул трубку в руки Миколе, а сам схватился за бинокль. За нами явно кто-то наблюдал. И мой тепловизор был в состоянии найти этого человека. Если он меня видит, то я должен тоже его увидеть. И наверняка этот человек, предположительно пятый диверсант, находится на дистанции. Опыт боевого командира помог мне определить приблизительно два направления поиска, откуда просмотр дороги был бы наиболее эффективным. И сразу же нашел наблюдателя. Он не смотрел в бинокль. Он смотрел в свою трубку, словно ждал, что ему ответят, а он снова рассмеется, как смеялся до этого откровенной безалаберности погибшего ополченца.

– Есть человек с «РПГ-7». С трубкой в руке. Он убил вашего разведчика. Дистанция – метров восемьдесят. Я догоню… Ждите меня… – сказал я, спрыгнул с дорожного полотна и побежал, на бегу прижимая бинокль к себе, чтобы он не стучал по бронежилету, как глухой колокол, и выбирая при беге такой путь, чтобы деревья меня скрывали.

Я не знал, что за бинокль у пятого укродиверсанта. Если бинокль с тепловизором или хотя бы с прибором ночного видения, он может меня определить и среди деревьев. Стрелять в лесу хоть из «РПГ», хоть из автомата – дело пустое. Стволы деревьев любят подставляться даже под маленькую пулю, не говоря уже о большой надкалиберной гранате. И что тогда делать диверсанту? Убегать… Не зная даже, какой разряд у него по бегу, я предполагал, что смогу его догнать. На одном характере и упорстве смогу догнать. Я сам бегаю хорошо, хотя и не имею официального разряда. Но спортсменам всегда нужна цель, к которой они бегут. Финиш. Для укродиверсанта финиш – это смерть. Не захочет он бежать к смерти изо всех сил? Не хватит характера? А у меня хватит. Я свой характер много лет воспитывал. И потому был уверен, даже если придется бежать до самого поселка Терриконовка, я добегу, хотя это и далеко, хотя это по другую сторону разделительной линии. А он свалится. Задохнется и свалится.

К тому же, как мне подумалось, укродиверсант слишком внимательно смотрел в свою трубку и прозевал момент, когда я спрыгнул с дороги и углубился в лес. Он, скорее, подумает, что я в машину забрался. И не сразу сообразит, что ему бежать следует. А когда сообразит, будет уже поздно.

На ровной дистанции я бы при всей своей выкладке, при рейдовом рюкзаке, который я не снял, при бронежилете, который все-таки двадцать с лишним килограммов тянет, все же меньше чем через двадцать секунд уже встретился бы с укродиверсантом. Но в лесу, да еще ночью, мне требовалось времени вдвое больше. Но и этого времени должно было бы хватить, пока он сообразит, что на него началась охота.

Место для наблюдения пятый диверсант выбрал себе на склоне небольшой горки, в стороне от просеки, по которой проходила оборванная линия электропередачи. С самой просеки его увела осторожность. Значит, он тоже предпочитает себя уважительно беречь, значит, любит свое бренное тело и не хочет превращения его в бренные останки. Это вроде бы говорило о возможной осторожности парня с «РПГ-7». Я тоже был осторожен, хотя, каюсь, не по случаю чрезвычайной любви к своему телу, а просто по чувству ответственности. Погибнув, я не смогу выполнить свою задачу. И чувство ответственности заставляло быть разумно осторожным. Именно – разумно. А это значит, что я понимал, когда риск необходим, и мог себе позволить рискнуть. И не сомневался в такие моменты в своем праве на риск. Просто делал свое дело, и все. Кажется, в преферансе есть такая поговорка: «Кто не рискует, тот не похмеляется шампанским». В работе военной разведки это звучит иначе: «Кто не рискует, тот никогда не сможет победить». И я бежал к своей победе, будучи уверен, что «дыхалка» меня, никогда в своей жизни не пытавшегося курить, не подведет, и я буду дышать ровно даже тогда, когда мне придется вступить, возможно, в рукопашную схватку. И только метров через семьдесят я остановился и поднял бинокль.

Петляя, выбирая путь, где останусь невидимым за деревьями, я отклонился от цели совсем ненамного. Даже меньше, чем сам себе разрешал в мыслях. И сразу увидел пятого укродиверсанта метрах в двадцати от себя. Он стоял в полный рост и рассматривал дорогу, не ожидая приближения опасности. Потом встал на одно колено и начал неторопливо, почти с чувством, прилаживать на плечо тубу гранатомета. Это означало, что он намеревается сделать выстрел. Граната у него, как я видел, была надкалиберная, бронебойная, скорее всего кумулятивная. Осколочные гранаты имеют малый калибр. Но и уничтожение даже одной машины, в которую укродиверсант может попасть и почти наверняка попадет с такой дистанции, если вообще умеет стрелять, может обернуться бедой и гибелью нескольких ополченцев. Допустить выстрела было нельзя. И потому я вытащил из кобуры пистолет и торопливо выстрелил, почти не прицеливаясь. Торопливость моя была вызвана тем, что все люди прицеливаются по-разному. И из автомата, и из пистолета, и из гранатомета. Одни предпочитают долго держать прицел наведенным и выбирают момент, когда руки будут наиболее тверды, другие, наоборот, нажимают на спусковой крючок, как только прицелятся, поскольку у них от долгого выбирания момента для стрельбы начинают дрожать руки. И я не должен был допустить выстрела, даже выдав себя раньше времени. И я не допустил. После моего выстрела гранатомет выпал из рук укродиверсанта, а сам он даже подпрыгнул, как отчаянный заяц, желающий укусить пролетающего над ним филина. Но первая моя пуля попала в камень рядом с ним. Я видел, как из камня была выбита пыль. Но прыжок пятого диверсанта сыграл с ним плохую шутку. Если до этого он стоял на одном колене, сгруппировавшись, и представлял собой сравнительно небольшую мишень, то во время прыжка он даже руки разбросил и грудь расправил. То есть мишень для меня увеличилась в размерах вдвое. И я выстрелил в эту расправленную грудь. И видел, что попал прямо влет. Пуля сбила его с ног до того, как он смог завершить свой прыжок и приземлиться. Однако по движениям упавшего я понял, что он, должно быть, был в тяжелом армейском бронежилете и не ранен пистолетной пулей. Раненый не так ведет себя. Раненый, грубо говоря, всегда сжимается даже конечностями вокруг точки вхождения пули. Словно стремится стать меньше. А этого только ударило, будто торцом бревна в грудь, отбросило и оглушило, но он, кажется, даже сознания не потерял, хотя дыхание было, конечно же, перебито.

И потому я снова ринулся вперед, стремясь сократить дистанцию до минимума, пока он не обрел способности бежать. Но очевидная опасность пробудила, видимо, в укродиверсанте скрытые силы организма, он сумел резко вскочить, хотя и только на четвереньки, но это позволило ему дотянуться до автомата. А меня его желание жить заставило на бегу сделать еще три выстрела подряд. И все три пули угодили в тот же бронежилет. И каждая из них была для укродиверсанта бьющим торцом бревна. В лучшем случае ударом тяжелого лома. Он уронил автомат, даже не сумев наставить на меня ствол. Пули отбрасывали его, причем отбрасывали от меня, хотя и не так далеко, чтобы я мог его не догнать. Я догнал и ударом ноги под основание носа вызвал болевой шок более сильный, чем удар пули в бронежилет. А когда он со стонами вернулся в сознание, его руки были уже связаны за спиной его же брючным ремнем. Привязывать руки к ноге я не стал, потому что поленился тащить этого негодяя на себе до дороги. Но он, кажется, именно этого добивался, шмыгая наполовину оторванным носом и захлебываясь собственной кровью, и беспрестанно шептал одно и то же:

– Больно… Так больно… Не могу… Так больно…

Мне, в конце концов, надоело поднимать его, без конца падающего, я хотел уже позвонить Миколе, чтобы командир разведчиков прислал пару человек для сопровождения пленного, но потом решил прибегнуть к последнему средству и дал носком своего тяжелого башмака пинка укродиверсанту в самый копчик. Это тоже показалось ему болезненным делом. И пленник заскакал по склону в нужную сторону. Нужную сторону он раньше хорошо рассмотрел и в бинокль, и в прицел. Мне осталось только не отставать от него и постоянно держать ногу подготовленной для следующего пинка. Его гранатомет я решил не оставлять в лесу. Мало ли кто подберет случаем. Неприятности потом у человека возникнут. Да и ополченцам лишний выстрел пригодится…

* * *

Мы с пленником уже к дороге приближались, когда у меня в кармане завибрировала моя трубка. Определитель показал номер начальника разведки погранотряда.

– Слушаю тебя, капитан.

– Мне сейчас ваш полковник звонил. Сказал, что к утру к нам приедет машина из Ростова. Заберет твой груз. Наша машина уже вышла к границе. Через пять минут будет там.

– Понял. Я к тебе еще пленника подошлю. Третьего. Охрану для них выслал?

– В кузове…

– Скажите, что мне врач нужен. Хирург, чтобы нос пришил… – залепетал мой пленник.

– Кто там у тебя плачет? – поинтересовался капитан.

– Пленник. Просит срочно предоставить ему пластического хирурга высшей квалификации, чтобы пришить нос, оторванный моим башмаком.

– Пообещай ему патологоанатома. У меня есть знакомый в райцентре. Могу вызвать…

– Хорошо. Этого ему хватит.

Я отключился от разговора. Пленник смотрел на меня с надеждой и громко хлюпал тем, что от его носа осталось.

– Будет врач?

– Будет. Патологоанатом. Другого в наличии не имеется. Есть еще санитар со смирительной рубашкой. Для тех, кто много стонет и слишком заботится о своей внешности.

Он застонал, словно согласился со смирительной рубашкой. Наверное, это показалось более привлекательным, чем встреча с патологоанатомом. Тем не менее, гундося, попросил:

– Ты у меня ремень со штанов снял. Штаны падают. Подтяни…

– Еще чего! Упадут, больше гарантии, что не убежишь. Иди быстрее. И живот надуй. Тогда падать не будут.

Пленник послушался и побрел к дороге. Там нас уже встречали. Я передал Миколе гранатомет и автомат пленника. Микола передал оружие своему разведчику, тот сразу унес в машину, где уже лежало оружие других «укропов», плененных и убитых. Нового пленника, привязав ему к носу большой ватный тампон, чтобы всех кровью не испачкал и чтобы машину после него долго отмывать не пришлось, загрузили в багажник «уазика». Микола машину отправил, дав инструкции. Но перед отправкой спросил меня:

– Дожидаться будем?

– А что, без нас заблудиться рискуют? – резко не спросил, а возразил я, хотя и со знаком вопроса в голосе.

– Не заблудятся. Здесь одна главная дорога.

– Ну так пусть и добираются сами. Нам тоже время терять смысла нет. Я планировал уже сегодня линию соприкосновения перейти. Переход мне подготовили?

– Да. Все готово. Люди ждут. Даже минометную батарею выставили, если необходимо будет внимание отвлечь. Минометы все были отведены на безопасное расстояние, но тут «укропы» сами постарались. Обстреляли нас, мы вынуждены были вернуть. А потом не поторопились снова отвести. Все естественно. Нет подозрений, что для какого-то особого случая.

– Минометы какие?

– Восемьдесят два миллиметра. «Поднос». Легкие, ротные…

– Тогда едем. Надеюсь, вам не придется перемирие нарушать. У вас же нет сплошной линии фронта?

– Не держим. Ни мы, ни «укропы». Весь фронт – дыра на дыре. Минными полями дыры затыкаем. Это иногда надежнее, чем люди. Но если передвигаться вплотную к позициям, то дыры остаются. Всегда тропы есть к аванпостам, к пулеметным точкам. Мы эти тропы «беспилотниками» снимаем и на карты свои наносим. Наши ДРГ этим пользуются. Наверное, и «укропы» так же работают. Их «беспилотники» всегда в нашем небе. Даже чаще, чем наши. Им с Запада присылают. А мы сами стараемся покупать. Хотя тоже иногда и нам присылают. Мир не без добрых людей.

Микола кивнул водителю первой машины, дал короткий дополнительный инструктаж, и старенький, во многих местах побитый «уазик» поехал в сторону границы с Россией, той границы, которую я совсем недавно перешел. Мы, оставшись рядом с одной машиной, попрощались с контрразведчиками, которые уходили своей группой в лес, загрузились и тоже тронулись. В машине было намного темнее, чем на улице, хотя там набежали с юга тучи и прочно припрятали луну. Так прочно, что и понять было трудно, где она в настоящее время находится. Но все стекла в машине, и на дверцах, и лобовые, и боковые, и задние, и даже сами дверцы под стеклами, были занавешены бронежилетами. Открытыми остались только маленькие участки, дающие возможность водителю смотреть в боковые зеркала заднего вида, да прямо перед глазами водителя в стекле была щель, чтобы видеть дорогу. Это являлось хоть какой-то, но защитой от возможной автоматной очереди. От выстрела из гранатомета такая защита, понятно, никогда не спасет. Но с гранатометами ДРГ в рейды отправляются редко. Тяжело все-таки такую «дубинку» таскать. Тем более тяжело с ней ползать. А при преодолении фронтовой линии, пусть и рваной, ползать приходится обязательно. Так что бронежилеты на автомобилях приобретали свое законное право прослыть защитниками и спасителями. Подобные средства защиты применяются давно и повсеместно. И в зарубежных странах тоже, если нет возможности пользоваться бронированной машиной. В армиях ЛНР И ДНР мировой опыт перенимали.

Я сел у дверцы на заднем сиденье, и не слишком удобно. Но почувствовал неудобство, когда машина уже тронулась и стала набирать скорость. Дорога была такого качества, что казалось, подвеска у «уазика» давно и безвозвратно «пробита», амортизаторы давно рассыпались, и на заднем сиденье трясло так, словно ехал я на собственной пятой точке, сев верхом на буксируемое бревно. Мало было в этом приятного. Я слегка поворочался, чтобы усесться удобнее, и в это время в кармане завибрировала трубка.

Определитель показал номер моего товарища детства Александровского из Терриконовки. И сразу появилось какое-то неприятное ощущение, беспокойство. Мы не договаривались с Саней о звонке. Тем не менее он позвонил. Сразу подумалось о родителях. После первого раза отец так и не звонил мне. Если бы что-то случилось с мамой, он сообщил бы обязательно. Но в том, что сама мама смогла бы воспользоваться трубкой, которую передали отцу, я сомневался. Мысль о какой-то неприятности, постигшей отца, возникла сразу, и потому я ответил:

– Слушаю, Саня. Отец?..

– Да… Как ты понял?

– Почувствовал. Как только на твой номер посмотрел, сразу словно током ударило. Что с ним случилось?

– Выпивкой отравился. Или специально отравили. Кто-то угостил. Рюмку выпил и сразу упал. Мать твоя сама позвонить не сумела. Она с трубками не дружит. Пыталась, говорит, не получилось. Не знает, что нажимать надо, чтобы дозвониться.

– Я догадался. Еще отравления алкоголем в поселке были?

– Не слышал. Разговоров сейчас много идет. Говорят, солдат какой-то из нацгвардии дал ему бутылку. Сам из другой пил. Соседи видели. Эти солдаты сейчас в Терриконовке только в одном месте – в бывшей больнице, которую теперь зовут лабораторией.

– Понятно. Почти понятно… Когда хоронят?

– Послезавтра. Завтра к вечеру обещают тело привезти.

– Уже? Значит, вчера случилось?

– Позавчера. Мне только сегодня сказали. Я тебе звонил, у тебя сначала «занято» было, позже я среди людей находился, при которых звонить не мог. Потом из дома звонил – трубка была или выключена, или «находилась в зоне недосягаемости связи». Недавно опять пытался до тебя добраться – трубка не отвечала. С четвертого раза только и дозвонился. Извини уж, что не сразу. Как получилось…

«Занята» была – это возможно. И выключал я трубку перед переходом границы. А когда бежал к диверсанту номер пять, мне показалось, что трубка в кармане вибрирует, но я решил, что показалось. Вибрации к моменту моей остановки и захвата диверсанта прекратились. Да и не было у меня возможности на бегу разговаривать. Значит, Саня действительно дозвониться не мог. Да и вообще – какие могут быть претензии с моей стороны…

– Я не могу гарантировать, что смогу обязательно приехать. Хотя постараюсь. Ты маме помочь сможешь?

– О чем разговор. Я уже и на работе договорился. Отпросился.

– Где сейчас работаешь?

– Там же. Ремонтником в компьютерном салоне.

– Спасибо, Саня. А что там отец пил такое?

– Я же рассказал уже. Соседи говорят, видели его с каким-то солдатом. Вместе шли. У дяди Вани бутылка в руках была. Сначала видели, что солдат нес бутылку, потом уже дядя Ваня. Но соседи и напутать могут. Одни так говорят, другие так. Но мог солдат и отдать. Угостить. А сначала они вместе из одной бутылки пили. Прямо на ходу, как воду. Вторую не трогали.

– Он где умер?

– Дома. Себе налил, матери налил, она на стол накрывала, он дожидаться ее не стал, выпил и упал. Пока врачи приехали, уже все. Только смерть констатировали. Бутылку врачи с собой забрали. Заключения о смерти еще нет. Говорят, бутылку на анализ отправили. Но у нас больницу закрыли. Теперь анализ только в райцентре сделать можно.

– Как так – закрыли?

– Ты чем вообще меня слушаешь! Я уже объяснил тебе. Там сейчас нацгвардия. И еще какие-то в желтом «камуфляже». Говорят – лаборатория какая-то военная. На территорию никого не пускают.

– Извини, меня сообщение твое по голове ударило. Ладно. Больницу закрыли. А люди? Если заболеет кто? Куда же им?

– В райцентр…

Мы попрощались. Я убрал трубку и сидел, мрачно понурив голову, за спиной у Миколы. Командир разведчиков обернулся:

– Случилось что, старлей?

– Отец умер. Рюмку водки выпил и умер. Паленая, наверно… Или специально отравили. Были у него конфликты. Могли и отравить…

– Когда хоронят?

– Послезавтра.

– Возвращаться будешь?

– Куда?

– На похороны…

– Отец с матерью в Терриконовке живут. Жили… Отец то есть жил… Мама еще, слава Богу, живет… Значит, торопиться надо. Мне туда пешком добираться. Или бегом, чтобы успеть…

– Без машины – бесполезно. Не успеешь. Больше ста верст.

– Ровно сотня километров от вас. Добегу за ночь… – сказал я уверенно.

– Я запрошу тебе карту минных полей. Мы, когда с той стороны отступали, за собой много минных полей оставили. У «укропов» таких карт нет. А для тебя – сделаем. Просьба одна. «Укропам» эта карта не должна попасть ни при каких условиях. Сам умри, а карту уничтожь. А лучше – живи и картой пользуйся, – начальник разведки вытащил трубку, чтобы позвонить…

Глава седьмая

Вечером в помещении было откровенно холодно даже под одеялом. Ночью могло стать еще холоднее. Тем более трудно было переносить такую температуру жителям пустыни. Абу Саид не удержался и пожаловался:

– После такой ночи мы и работать не сможем. Пальцы шевелиться не будут. А когда пальцы теряют чуткость, моя лично работа становится просто опасной. Ты, Василь, сам видел взрыв… Здесь у меня химикатов на десять таких взрывов. Если я ошибусь, от поселка ничего не останется. От нас всех, мне почему-то кажется, тоже…

Майору казалось, что он привел достаточно веский довод, чтобы командир обеспокоился. Но полковник, вместо того чтобы принять какие-то меры, пустился в объяснения. Здание бывшей больницы, как сообщил Василь, вообще-то раньше всегда отапливалось через котельную. Котельная за углом так и стоит. Но зимой солдаты национальной гвардии, что здесь жили, забыли слить из системы отопления воду, когда меняли дислокацию, трубы во многих местах заморозило, потом прорвало, и теперь заливать воду было невозможно. Той же зимой, когда в Терриконовке стояла армейская артиллерийская часть, а в больнице был штаб этой части, пришлось в самые холодные ночи пользоваться электрическими обогревателями, но тогда не справилась с нагрузкой трансформаторная подстанция, была авария, и во всем поселке три дня не было электричества. Ее тогда только временно отремонтировали. В начале весны подстанцию отремонтировали капитально, поставили новые, более мощные трансформаторы.

– Сейчас сильных холодов не ожидается, и потому обогреватели обещают привезти только к осени, – объяснил полковник. – Пока же советую пользоваться, как я, сразу двумя одеялами. Если совсем уж холодно будет, можно на ночь и не раздеваться.

Как раз во время этого объяснения пришел Амин, который помогал солдатам установить и подключить большой двухстворчатый холодильник «Самсунг», который недавно только привезли вместе с хранящимися в нем продуктами. Продукты солдаты сразу растащили. Амину показалось стыдным вступать с солдатами в дележ, и ему ничего не досталось.

– Комнату закрыл? – спросил Василь. – А то ведь все растащат. В том числе и холодильник твой. Унесут и пропьют. Про спирт я уже не говорю.

– Закрыл на два замка. На дверной и висячий, – гарантировал лейтенант. – На окне решетка. На крыльце часовой. Не залезут.

– Если с часовым не договорятся.

– Кстати, полковник-эфенди, командир диверсантов хотел с вами поговорить…

Василь хмуро кивнул, двинулся к выходу, но остановился на пороге.

– Ты это… лейтенант… Привыкай к местным порядкам. Здесь даже часовой может ворам помогать. Такая страна. Воруют все и воруют все, до чего лапы дотянутся…

Он ушел.

– Будем устраиваться? – предложил Абу Саид. – Если будет холодно, я уже завтра буду назад проситься. Мой организм не подготовлен для такой жизни.

– Терпи, – сказал Амин. – Ты же не американский солдат.

Оба они много слышали про американских солдат смешного. Например, как солдаты отказались воевать в Ираке, потому что им привезли туалетную бумагу плохого качества. Амин, лучше знающий американцев, утверждал, что этот факт показывает не состояние армии, а состояние американского общества в целом. Того самого общества, в котором он жил, учился, потом работал, а потом, хотя сам лейтенант и говорил всем, что его «отозвали», все же иногда бросал более точное слово – «сбежал». Американский образ жизни не приводил молодого саудовца в восторг. Особенно возмущала манера американских женщин одеваться кричаще и повсеместная привычка постоянно что-то жевать.

Майор с лейтенантом только-только успели приготовить себе постели, как вернулся полковник Василь с каким-то местным офицером. Обратился сразу к майору Хайяту:

– Сегодня в ночь уходят в тылы террористов две диверсионно-разведывательные группы. У тебя, Абу Саид, ничего готового не найдется, что им с собой дать?

– Мне требуется хотя бы два дня для того, чтобы изготовить взрывное устройство.

– Жалко… – вздохнул полковник. – Я вот уже сдуру пообещал пану подполковнику, что мы их чем-нибудь вооружим.

Украинский подполковник стоял, прижавшись спиной к холодной стене у двери, и, по причине незнания арабского языка, ничего не понимал. Но все же, видимо, догадался, что ответ получен отрицательный. Или просто увидел, что никто не собирается из комнаты выходить, и это уже говорило о том, что ничего уходящим на задание ДРГ выделено не будет. Подполковник что-то спросил у Василя. Полковник повернулся к Амину.

– Тебе тоже нужно что-то готовить? Или есть уже готовые вещи?

– Есть, полковник-эфенди, забавный яд, на основе механической смеси диэтилового эфира и формальдегида с необходимыми добавками летучих соединений фосфора и мышьяка, и определенными компонентами, необходимыми для устойчивости рабочих качеств. Я его сделал еще в Америке. Там же его расфасовывали в аэрозольные упаковки. У нас уже построено и налаживается заводское мелкосерийное производство таких аэрозолей, но производство еще не запущено. Однако два американских флакончика я захватил с собой сюда. Яд проникает в организм через систему дыхания, имеет высокий коэффициент растворения в крови и поражает центральную нервную систему в среднем за две секунды после вдыхания. Практически моментальное действие.

– Что, это нужно брызгать кому-то в лицо? – поинтересовался Василь.

– Можно и так, только едва ли вас кто-то подпустит достаточно близко, если вы, полковник-эфенди, будете в это время в противогазе. Сам противогаз напугает противника больше, чем наставленный на него автомат.

– Тогда зачем такой препарат нужен?

– Извините, полковник-эфенди, я еще не закончил объяснения. Без противогаза использовать аэрозоль рискованно. Достаточно минимальной дозы, чтобы погибнуть самому. Легкий ветерок дунет в вашу сторону, противник выдохнет с силой, и вы будете отравлены, как и он. Потому противогаз необходим. А использование предполагается простое. Яд очень устойчив и долго не разрушается в атмосфере. Он практически не контактирует с кислородом воздуха, как другие препараты, не вступает с ним ни в какие реакции. При этом сам благодаря некоторым составляющим компонентам обладает достаточной липкостью, чтобы приклеиться к любым предметам. Например, к ложке в столовой. Если побрызгать на ложку или на вилку, или даже просто в тарелку после мытья, то человек, который потом поднесет эту ложку или вилку к своему лицу, или поест из тарелки, моментально погибнет. Можно побрызгать на руль автомобиля. Водитель, возможно, успеет разогнаться, поскольку лицом на руль не часто во время движения ложится, но далеко уехать не сможет. При движении частицы воздуха с руля будут ему в лицо лететь. И этого достаточно. В результате смерть наступит даже раньше аварии. Если у подполковника-эфенди…

– Здесь говорят «у пана подполковника»… – перебил и поправил Василь.

Амин возражать не собирался. Званием еще не вышел, чтобы спорить, тем более предмета для спора не видел.

– Если у пана подполковника есть возможность обработать противнику столовые приборы, эффект будет хорошим. Лучше автоматной очереди. И раненых не оставит. Летальный исход стопроцентный. Или обработать руль автомобиля. Спросите его.

Василь перевел предложение лейтенанта. Подполковник слушал, и лукавое его лицо слегка морщилось. Похоже, он не видел вариантов применения препарата. Он только начал что-то отвечать полковнику, когда в чехле на поясе у диверсанта зазвонила трубка. Подполковник ответил, выслушал, что было сказано, дал какую-то резкую команду, сложил трубку и убрал снова в чехол. Действия подполковника привлекли внимание Амина. И, пока тот что-то еще говорил турку, Амин соображал. И сообразил.

– А смогут, полковник-эфенди, местные диверсанты подбросить противнику трубку сотового телефона? Лучше будет, если трубка будет складывающаяся, как у пана подполковника. Тот, кто поднесет трубку ко рту, обязательно вдохнет яд, и… Последствия неминуемы. Главное, не будет необходимости сближаться с противником. Кто не поднимет на улице трубку…

Василь уже все понял и стал оживленно, как настоящий восточный человек, с жестикуляцией объяснять диверсанту идею лейтенанта. Тот тоже оживился. Но задал встречный вопрос. Турок перевел его:

– А как заставить человека поднести трубку к лицу? Он может просто положить ее в карман, и никто не увидит, как он умрет. Эффекта не будет. А нужен эффект! Красивый эффект…

– Заставить противника поднести трубку к лицу… Что уж проще! Позвонить… Любой человек пожелает ответить из простого любопытства. Человеки вообще существа любопытные…

Диверсант задал еще один вопрос. Но видно было, как он заинтересовался вариантом лейтенанта. Видимо, с таким оружием еще не встречался.

Василь перевел и этот вопрос:

– Что значит фраза «в среднем за две секунды после вдыхания»? Это он спрашивает о скорости поражения.

– Скорость абсорбции яда в дыхательных путях зависит от многих условий. Здесь и собственно концентрация яда на трубке, привычный объем дыхания человека, размер дыхательной поверхности легких, а она у каждого индивида собственная, проницаемость легочной мембраны, скорость кровообращения, внутривенное давление индивида и еще несколько составляющих. Среднее время, как я уже сказал, составляет две секунды. Яд испытывался на заключенных тюрьмы Гуантанамо на Кубе. Один из заключенных сумел прожить почти пять секунд. Но это был высший результат. Для других недостижимый. Многие погибали сразу после вдоха. Яд очень сильный. При этом было безразлично, через нос или через рот производился вдох. Обычно он производится одновременно.

Подполковник что-то объяснил. Лицо его при этом сияло, как у ребенка, получившего в подарок новую игрушку из серии карманного ядерного оружия.

– Он готов своей трубкой пожертвовать для такого дела. Только поставит чужую sim-карту. Говорит, есть несколько sim-карт пленных диверсантов. Как обработать трубку и как ее хранить?

Амин протянул руку. Подполковник, три секунды подумав, сказал, что сейчас принесет другую трубку. Такую же. Тоже от пленных, там уже и sim-карта есть. В последний момент со своей личной, привычной, трубкой расставаться все же не захотел.

– В рабочий кабинет, – предложил Амин. – Я там буду…

Когда через несколько минут полковник с подполковником зашли в кабинет лейтенанта эль-Габари, расположенный в другом крыле здания, он встретил их в противогазе и в длинных, до локтя резиновых перчатках. Принял трубку из рук в руки и попросил старших офицеров выйти. И только через пять минут Амин сам открыл дверь. Над его рабочим лабораторным столом громко жужжал мощный вытяжной вентилятор. Противогаза на лице лейтенанта уже не было, а мокрые перчатки, видимо, только что вымытые, свисали с края мусорного бачка. После обработки трубки перчатки Амин предпочел выбросить. Но трубку он держал голыми руками.

– Так она не ядовита? – опережая подполковника, спросил Василь.

– Яд нанесен на внутреннюю поверхность. Токсичность появится, когда трубку разложат для разговора. Смертельная доза будет получена при поднесении трубки к лицу.

– И носить ее пока можно… – попросил уточнения турок.

– Просто в кармане. Лучше не заворачивать в носовой платок, в который потом придется чихать или кашлять. По крайней мере двое суток яд не потеряет своих свойств. Через сорок восемь – пятьдесят часов потребуется повторное нанесение яда. Саму упаковку я выдавать не буду. Нужно знать меры безопасности при работе с таким препаратом. Но если будет еще необходимость, пусть пан подполковник обращается.

Подполковник ушел к своим людям, часть которых готовилась к отправке на задание. Полковник думал, что и Амин сейчас пойдет в их общую комнату, бывшую когда-то больничной палатой, и потому остался ждать. Но лейтенант сначала дождался, когда нагреется вода в большом электрическом «титане»-кипятильнике, долго и старательно мыл руки с мылом и только после этого выключил свет и позвал полковника…

* * *

Но лечь спать гостям с Ближнего Востока сразу все равно не дали, хотя они и утомились после перелета через Черное море.

Снова пришел украинский подполковник, сильно озабоченный. И о чем-то стал беседовать с Василем. После чего полковник жестом подозвал к себе Амина.

– Слушаю, полковник-эфенди, – лейтенант быстро оказался рядом.

– Как твой холодильник, работает?

– Работает, полковник-эфенди. Что же ему не работать.

– Это хорошо. Вот пан подполковник спрашивает, ты, случайно, не врач?

– Нет. Я только химик.

– Я так и ответил. Тогда у пана подполковника к тебе дело и как к химику есть. Касательно твоего холодильника…

– Я слушаю…

– Ты его сильно впечатлил своей задумкой с ядовитой трубкой. И потому пан полковник считает, что у тебя голова на всякие хитрые вещи хорошо работает.

– Иногда работает, – согласился Амин. – Я всякие хитрости еще с детства придумывал на ходу. И почти всегда получалось. В школе, кто хотел гадости учителям подстроить, сразу ко мне обращались. Из разных классов. Я придумывал, и всегда проходило…

– Прокатывало без проколов?

– Никаких проблем не возникало. Я, наверное, везучий, как и мои придумки. Так что пана подполковника интересует?

– Холодильник для тебя они в одном доме забрали… Люди со стороны сказали, что там лучший холодильник в поселке. Его сын старикам-родителям подарил. А сын – офицер российского спецназа. Значит, враг украинской стороне и нам тоже. Получилась своего рода реквизиция. У врага забрать, думается, никогда не грех.

– Наверное… – вяло согласился лейтенант, не сильно желающий вникать в местные разборки. – Но могли бы часть продуктов и нам оставить. Или их здесь голодными держат?

– Голодными держат, – подтвердил Василь. – Но дело не в продуктах…

– Я слушаю, – Амин не попросил продолжения, а потребовал его, как может лейтенант потребовать у солдата, но никак не может потребовать от полковника. Но похоже было, как подумал Абу Саид, чем больше Амина ценили, тем выше он задирал голову. Василь, впрочем, не обратил на это внимания и продолжил:

– Когда ты запросил холодильник, наши нацгвардейцы ломали голову, где достать. Они взяли бы «взаймы» в магазине, но здесь нет магазина бытовой техники. Ближайший в райцентре. Это сорок километров. Короче говоря, дело обстояло так. Решили по домам поискать. Есть здесь, как и везде, люди, которые бесплатные советы дают. Дали и им. Подсказали, у кого взять можно. Приехали за холодильником, хозяина дома не оказалось, была только пьяная хозяйка. Она отдавать не хотела, полезла драться, ее слегка побили, оставили лежать на полу, а холодильник увезли. А несколько часов назад два солдата нацгвардии без оружия возвращались из магазина сюда, на базу, как вдруг из кустов выскочил человек с молотком в руке и ударом по голове убил одного из солдат. Второй, получив удар сверху в ухо, которое почти оторвало, не имея возможности сопротивляться без оружия, молотка испугался и просто убежал. В местной полиции, которая здесь почему-то называется милицией, пожимают плечами. Пообещали начать поиск, хотят свидетелей поискать, людей опросить. Но не гарантируют, что найдут, потому что никаких фактов, кроме трупа, не имеют, и осмотр места происшествия в темноте ничего не дал. Из следов – только лужа крови из головы убитого. А убийца даже молоток с собой забрал. Тогда пан подполковник решил провести собственное расследование, опросил нескольких местных жителей. По описанию убежавшего солдата нацгвардии, возможно, определили убийцу. Это предположительно местный пьяница, бывший шахтер, муж той женщины, у которой забрали холодильник, и отец офицера российского спецназа. Некто Иван Наскоков. Наскок – это… – полковник Василь перевел слово на арабский язык, с трудом подобрав эквивалент из пяти слов. – Отсюда и фамилия. Отсюда и способ убийства. Наскочил на жертв из кустов. Пан подполковник позвонил в милицию. Они попытались проверить, навестили дом Наскокова и говорят, что Иван Наскоков валяется дома на полу, пьяный и невменяемый. А соседи сказали, что он еще в светлое время напился и был уже тогда в таком состоянии, что убить никого не мог. Пан полковник не поверил и сам вместе с солдатом, который убежал от убийцы, съездил в тот дом. Солдат сказал, что в момент убийства было темно, тем не менее он был почти уверен, что это убийца. И даже хотел застрелить его спящего. Пан подполковник не разрешил, потому что он вчера поругался в райцентре с начальником районной СБУ[19], и там могли придраться к убийству без следствия и суда. На пана подполковника и без того уголовное дело заведено. Кажется, за мародерство. И новое ему иметь не хочется. Милиция вообще ничего не обещает. Там считают, что Иван Наскоков просто пьяница и убить не мог.

– А я, полковник-эфенди, какое имею к этому отношение? – спросил лейтенант. – У меня заберут холодильник и вернут его пьянице, чтобы он больше никого не убивал?

– Нет, – турок проявил непривычное для взгляда Абу Саида терпение и объяснял дальше, стараясь быть доходчивым и конкретным: – Пан подполковник уверен, что этот пьяница и есть хитрый убийца. Тем более выживший солдат помнит, что от убийцы сильно пахло спиртным. И желает рассчитаться с ним, не дожидаясь результатов следствия, потому что результатов, вероятно, никаких не будет. Пану подполковнику понравился ход твоих мыслей с телефонной трубкой, и он надеется, что ты и сейчас что-то придумаешь. Придумай… Нам всем троим надо оказаться для этих диверсантов чрезвычайно полезными, просто необходимыми. Это большое дело, которое тебя, в общем-то, не касается. Это основной вопрос моего пребывания здесь. Придумай…

– Так что, убить его надо, что ли? Этого пьяницу…

– Да. Только так, чтобы никто на нас или на подполковника не подумал.

Амин не думал долго. Встал, сделал знак рукой, словно просил подождать, а сам вышел. Вернулся через три минуты и принес две пластиковые пол-литровые бутылки.

– Нужно найти две пустые бутылки из-под местной водки. Перелить. В бутылке с синей полоской – чистый спирт, семьдесят процентов. Можно простой водой из-под крана разбавить, чтобы на водку было похоже. В бутылке с красной полоской – яд, который убьет после первой же рюмки. Завтра какой-нибудь солдат с самым добродушным лицом пусть пройдет по улице мимо того дома, где живет этот пьяница. И пусть время от времени прикладывается к бутылке с синей полоской. И перед окнами пусть это же сделает. Остановится и сделает глоток. Алкоголик такой момент не пропустит. Он обязательно выйдет. Его интуиция выведет. Пусть добрый солдат подарит ему одну из бутылок. Попросит выпить за свое здоровье. В честь дня рождения сына. Имя можно придумать. Вот и все…

– Ты – просто гений убийства!

Василь обрадовался простоте задуманного. И долго, с мельчайшими подробностями, втолковывал подполковнику все, что предложил лейтенант. Командир диверсантов тупо слушал и смотрел на бутылки, пуская слюну себе на колени.

Наконец вытащил свою трубку, почти такую же, как недавно обработанная ядом, и позвонил. Что-то резко сказал, скомандовал.

Василь перевел:

– Пан подполковник приказал кому-то найти две пустые бутылки из-под водки российского производства и принести ему. Сюда, к нам…

Все молча ждали продолжения. Наконец не выдержал молчания Абу Саид и поинтересовался у лейтенанта:

– Что там за яд? Нас не смогут вычислить? Узнают, что здесь химики работают – сразу на нас подумают.

– Нет, – ответил Амин, – яд простейший. Органика. Никакой химии. У меня вообще-то в том же холодильнике хранится сборный токсин некоторых тропических моллюсков. Тоже органика. Сопоставимая по действию с лучшими ФОВ[20]. Но вообще не определяются простой экспертизой. Убить алкоголика или сантехника – плевое дело. Вот министра или депутата… Там могут за хорошую экспертизу заплатить. Она сорок тысяч баксов стоит. Тогда только, может быть, определится, а может, и не определится. У меня все проще. Листья томата… Знаешь рецепт?

– Нет.

– Листья томата собираются, когда сами томаты еще зеленые. Заливаются в прозрачной банке спиртом и на неделю оставляются на солнце. Через неделю процедить. Одна рюмка убьет любого. Опробовано многократно. Экспертиза определяет отравление легко, но кто будет пьяницу обследовать. Умер, и хорошо. Отпил свое. Магазину только убыток. Но замена найдется быстро. А главное, простейшее средство. А изготовление ребенку доступно. Здесь на химиков никто валить не будет.

Василь слушал внимательно, старался запомнить. Подполковник отряда диверсантов задал ему вопрос, но турок переводить разговор двух арабов не стал, отделался только какой-то короткой фразой.

Наконец в дверь постучали. По приглашению полковника дверь открылась, и вошел толстый солдат с добродушным и румяным, как помидор, лицом. Принес две пустые бутылки. Подполковник долго объяснял ему, что нужно сделать. Но отдал с собой только одну бутылку с красной полоской.

– А вторую? – спросил Амин.

Василь перевел и вопрос, и ответ:

– Вторую только утром получит. Иначе завтра придется бутылку простой водой наполнять. Выжрет, с-сука, и пойти на задание не сможет. А другого с такой добродушной харей еще поискать надо. У меня таких не водится…

* * *

Утром лейтенант Амин эль-Габари, который всегда просыпался рано, не поленился и вышел посмотреть отправление красномордого солдата на задание. Подполковник вынес из своей комнаты пластиковую бутылку с синей полоской, в которой оставалась только треть содержимого. Сразу долил водой из-под крана в общем умывальнике и передал красномордому солдату. От подполковника сильно пахло спиртным, а глаза были мутными, как болотная вода. Ходить прямо командиру отряда диверсантов было откровенно сложно. Семидесятипроцентный спирт оказался для него крепковатым. Наверное, исключительно по этой причине в бутылке и осталась треть содержимого. Могло бы и ничего не остаться. Но не хватило сил и времени. Ночью не сумел допить, упал, утром немного хлебнул, и пора было идти…

Глава восьмая

Дорога показалась мне чрезвычайно длинной и малоинтересной не потому, что окна были занавешены бронежилетами и увидеть я ничего не мог. Просто мыслями я был там, в родном доме, рядом с матерью. Вспоминал и отца, которого любил, как и мать, хотя характером и поступками похожим на отца быть не желал. Хватало и того, что лицом мы были сильно похожи. Я, несколько раз такое случалось, сравнивал фотографии молодого отца со своим отражением в зеркале, и даже со своими фотографиями. Лица были сильно схожи. И роста мы были почти одного – мои два лишних сантиметра не особенно и заметны, и телосложением оба отличались сухим и жилистым. Размышляя об этом, я тут же сообразил, как мне можно это использовать.

И потому, как только мы приехали в штаб батальона и вышли из машины, еще до того, как познакомиться с комбатом, я вытащил свою трубку, включил кодировочное устройство и позвонил полковнику Росомахину, надеясь застать его еще на службе.

– Слушаю тебя, Валентин Иванович, – отозвался Росомахин. – Я как раз оделся, чтобы поужинать домой съездить. Если есть что-то срочное, говори сразу, а то я уже машину вызвал.

– Товарищ полковник, ОМОГ мне в помощь еще не готова?

– Пока еще нет. Новую формировать мы не стали. Ждем возвращения с операции одной из лучших групп. Сразу отправим, как только прибудут, хотя там сложности, говорят, какие-то. Раненые у них, кажется, есть. Раненых мы, понятно, отправлять не можем. Но можем и заменить, если командир ОМОГ согласится. Но они же все чрезвычайно самостоятельные…

– А пока можно мне троих солдат подослать из бывшего моего взвода? Мы уже обговаривали это, если помните.

– Солдат? – полковник на короткое время задумался. – Контрактников? Помню разговор.

Я представил, как Росомахин морщится от моего предложения. Его голос говорил об этом.

– Так точно, солдат-контрактников. Я знаю их уровень подготовки, они привыкли ко мне и хорошо со мной контактируют.

– В принципе-то я особых проблем не вижу. Если сами согласятся, проблем и не должно быть. Оформим им отпуск, и… Кого желаешь рядом с собой видеть?

– Есть там у меня такой младший сержант – Нафаня. Это у него фамилия такая. Я думаю, он согласится. Только сообщить нужно, что мне в поддержку. И пусть возьмет пару солдат из любого отделения. Пусть сам решит. Лучше снайпера и сапера. Снайпер там один, а из двух взводных саперов пусть выберет сам, с кем ему легче общаться. Можно это организовать?

– Сделаем. Завтра же отправим. Сегодня я позвоню, вызовем в Москву, а завтра отправим к тебе. За ночь до границы доберутся. Кстати, твой «груз» уже сегодня заберут у пограничников и отправят по назначению. «Двухсотый» на экспертизу, а пленников к нам в управление. Сначала их ФСБ желала к себе забрать, но потом договорились о совместных допросах. Еще просьбы есть?

– Есть. У меня умер отец. Странной смертью, как я считаю. Возможно, потребуется и его тело на экспертизу отправить.

– Проще эксперта доставить к тебе. Но это я шучу. Если будет возможность и острая необходимость, отправляй.

– Товарищ полковник, мне необходимо знать, убит он или сам умер. Это лично для меня важно. Это многое решает в моем поведении.

– Я же сказал, если будет возможность… Я лично не возражаю. Еще что-то?

– С солдатами доставить шлемы от «Ратника» с системой коммуникации. У них – на головах, еще один – для меня.

– Обстановку понимаешь? Если кто-то из вас с таким шлемом попадет в лапы к «укропам»…

– Понимаю. Нам и без того попадать никак невозможно. У меня в руках будут карты всех минных полей по пути от линии соприкосновения войск до Терриконовки. Такая карта для них – освещенный коридор с зеленым светофором. Мы не попадемся, это я твердо обещаю.

– Хорошо. Отправим. Можем в таком случае солдат в полной экипировке послать.

– Совсем будет хорошо. И еще… Специально для меня. Набор «Грим разведчика»…[21]

– У нас в управлении, насколько я знаю, его нет. Но я недавно был на складах и видел там. Не знаю, какому управлению принадлежат. Но я в любом случае добуду. Пришлю с солдатами. Я сам маскарад всегда уважал. А ты что задумал?

– А я, товарищ полковник, внешне, лицом то есть, сильно на своего отца похож. Есть мысль кое-кого шокировать своим появлением.

– Понятно. Могу себе представить явление покойника! Ты сам сейчас где?

– Только-только прибыли в батальон. Отправить обещали сразу.

– Хорошо. Работай. Как твои солдаты тебя искать будут? Там, на той стороне?

– Пусть планшет с собой захватят. Командирский. С ним найдут. И бинокль с тепловизором. Без тепловизора здесь сложно.

– Договорились. Бинокль с тепловизором выделим без проблем. Один на троих. Но и к тебе просьба большая. Планшет к спутнику не подключай без необходимости. Знаешь, сколько сутки работы планшета со спутником стоят?

– Только представляю. На учениях с ним работал, но нам очень туманно объяснили.

– Примерно месячная пенсия всех пенсионеров России. Ну, может, чуть-чуть поменьше. А у нас спутниковое время лимитировано. И уже в этом месяце на исходе. Все почти сожрали…

– Северный Кавказ?

– Если бы так, еще бы ничего. А то на учениях. Еще запросы есть?

– Никак нет. Пока нет. Позже, думаю, возникнут.

– Позже и звони. Я на связи круглосуточно. Каждый день…

* * *

Только убрав трубку, я подошел к Миколе и к человеку, который стоял с ним. Исходя из того, что другие разведчики к ним не приближались и даже внешне выражали уважение, я догадался, что это и есть местный комбат с позывным Вихрь. Внешне он вполне к этому позывному подходил. Был мелким, щуплым и, казалось, готовым резко сорваться с места, чтобы куда-нибудь «завихриться». Хорошо, если всегда знает, куда именно. А то у нас в роте был такой старший прапорщик, внешне на этого комбата похожий. Тоже постоянно куда-то «завихривался», но регулярно попадал не туда, куда следовало, и делал не то, что сделать следовало. Хотелось надеяться, что комбат Вихрь не такой.

Я подошел, представился, пожал комбату жесткую руку.

– Выходит, ты один, старлей, сегодня и нашу разведку спас, и троих пленников захватил…

– И еще пару «укропов» прямо там положил, – добавил Микола. – Мне бы хотя бы одну ДРГ из таких парней, у меня бы все «укропы» на той стороне повяли.

– Такие парни еще России нужны, – слегка смутившись, поскольку всегда смущаюсь от прямой похвалы, ответил я. – Завтра трое солдат прибудут мне в поддержку. Их необходимо будет отправить за мной вдогонку.

– Пешком? – спросил Вихрь.

– Такси здесь, я слышал, дорогое…

– Найдут?

– Найдут, – пообещал я уверенно. – Им бы только карту минных полей тоже дать. Чтобы не нарвались.

– А если на «укропов» попадут? – высказал опасения комбат.

– Тогда я «укропам» не позавидую. Это солдаты из бывшего моего взвода. Мои воспитанники. Умеют все, что умею я. Может быть, не на том еще уровне, но среди укродиверсантов таких бойцов все равно нет. Если встретят, пройдут по трупам. Причем так, что трупы эти будут лежать среди общего строя. А моих солдат в строю все равно никто не увидит. Они иногда даже тени не отбрасывают…

– А если в строю все же увидят? – голос Миколы прозвучал слегка ехидно и несколько разозлил меня. Начальник разведки батальона имел в подчинении свои ДРГ и считал, что ему есть с кем сравнивать. Но это «прокол» от незнания уровня и качества работы спецназа ГРУ. Мы же свои действия не афишируем. У ГРУ, у единственного из всех силовых систем страны, не имеется собственного пресс-центра. Но я ответил спокойно и уверенно:

– Тогда и строй будет лежать. Но строй предпочтет отвернуться и не увидеть.

– Парни-то хоть «тертые», в людей они уже стреляли? – спросил комбат. – А то у нас сначала и такие были, что в людей выстрелить не могли. Вроде бы пришли добровольцами воевать. А стрелять в людей – слабо.

– Мои стреляли. Прошли Северный Кавказ. Несколько командировок.

– Не интересовался у них, что чувствовали, когда в первый раз в людей стрелять довелось? – Комбат Вихрь, как оказалось, имел склонность к высокой гуманистической философии.

– Не интересовался. Думаю, то же самое, что и все – отдачу автомата.

– Отправим, – пообещал Микола. – Главное, чтобы они тебя нашли.

– Трубки у всех есть. Трубка, говорят, до Киева доведет…

* * *

Вихрь расстелил на большом круглом столе вместо скатерти карту. Середину карты придавил граненым графином с водой. Граненых стаканов рядом не было.

– Мы тут, старлей, три ночи напролет просидели, а потом еще людей посылали, чтобы тебе на выбор сегодня предоставить три варианта прохода. Саперы сделали для тебя три «коридора» через минные поля. В том числе и через минные заграждения «укропов». До их окопов не дошли два десятка метров. Представляешь, какая тонкая работа! Так что ты работал сегодня, а мы к твоей работе раньше готовились. Можешь считать, что нашу заботу ты сегодня отработал. Поквитался… Потерь не было ни с нашей, ни с твоей стороны. Счет – «по нолям». К сожалению, наши возможности ограничены. Разговора о том, чтобы запустить перед тобой ДРГ, с твоим командованием не было. Правда, запускали по одиночке каких-то ваших парней… Возвращались они благополучно. Что там делали, нам не докладывали.

– И слава богу, – кивнул я. – Это были «маршрутники». Для меня мелкие данные готовили. Я в курсе. Данные мне передали. А без ДРГ я пройду…

– Мы тоже так подумали. Тебе легче будет идти там, где тихо. Чтобы часовые спали спокойным пьяным сном, и все остальные занимались бы тем же. Теперь выбор за тобой. Смотри в карту, ищи для себя путь. Один из трех, если не умеешь троиться… Возникнут вопросы, спрашивай без стеснения. Мы с Миколой на любой вопрос по существу ответим. Микола у нас всю полосу противостояния лично на брюхе проползал. И ночью там ориентируется лучше, чем местные жители днем. Мой совет – правая или левая тропа. Обе на территории влияния нашего батальона, но выходят на стыки позиций «укропских» батальонов. А там, где стык, там, как правило, самое слабое место.

– Не всегда, – не согласился я. – Обычно там бывает самое слабое место в артиллерийской поддержке, которая меня в данном случае вообще не касается. Артиллерийская поддержка распределяется между батальонами и старается не тратить снаряды и мины на соседних участках. Но посты в таких местах обычно ставят сильные, и выставляются они плотно, в пределах расчетной визуальной близости в ночное время. Особенно когда командиры могут наладить отношения друг с другом.

Оказывается, я что-то еще помнил из учебного курса управления боем, который нам преподавали в военном училище. Сам думал, что давно и прочно забыл все, что не касается моей непосредственной службы. Оказывается, в памяти остается все и выплывает в нужный момент стандартными фразами из методологических пособий.

Я склонился над картой и ткнул в нее пальцем.

– Вот это – что такое? Непонятные для меня нестандартные условные обозначения.

– Пулеметная точка. Три пулемета. Один – крупнокалиберный пулемет «Утес», два – ручные пулеметы. На точке четыре бойца, поскольку крупнокалиберный пулемет держит расчет из двух бойцов. А с ручными пулеметами одиночки справляются.

– Как часто расчеты меняются? – задал я естественный вопрос.

– Бойцы с ручными пулеметами меняются раз в неделю. Расчет крупнокалиберного, пока нет стрельбы, сидит постоянно[22]. Раньше их меняли раз в месяц. А сейчас дали пулеметчикам беруши или как там они называются… Противошумовые наушники, что ли… Похоже, менять вообще не думают, даже если стрельба начнется.

У меня сразу возникла благая мысль.

– Сильно «Утес» вас достает?

– Во время перемирия вообще молчит. А раньше неприятностей от него было много. Мы ведь от него на дистанции, чуть больше максимальной прицельной стрельбы. А неприцельный обстрел он вести по нам может. И получается, что отсекает от передовой линии тылы и снабжение. Просто стреляет в сторону дороги, и этого уже достаточно. Две машины нам повредил. Но это было два месяца назад.

– Свой бы пулемет здесь поставили, чтобы ему ответить.

– Мы бы рады, – криво усмехнулся Вихрь. – Только где его взять. У меня, кстати, на складе три ящика патронов для «Утеса». Трофей храню. А пулемета нет.

– Значит, надо взять! – решил я.

– Где?

– Где плохо лежит.

– То есть…

– У противника.

Комбат Вихрь вдруг посерьезнел лицом, и сразу пропало убеждение, что он может сейчас куда-то «завихриться». Он шагнул ко мне, встал вплотную и посмотрел снизу вверх глаза в глаза. Строго и требовательно, словно проводил тест на мою серьезность.

– Ты берешься?

– Я берусь. Только я возвращаться с пулеметом не буду. «Утес» весит почти полста килограммов. Таскать замучаешься. Потому прошу дать мне пару ДРГ под командование. Мы дело сделаем, ДРГ вернутся с пулеметами. А я дальше двину.

– Прямо через их позиции?

– Напрямую. Минуя только минные поля.

– Сделаешь? – опять вернулся Вихрь к своему недоверию.

– Он сделает, – сказал Микола, словно он здесь решал. И, не дожидаясь конечного определения позиции командира, вытащил трубку и вызвал кого-то в штаб, в кабинет комбата. Я так понял, что вызвал он две ДРГ в полном составе. Значит, шесть человек.

Вихрь, откинув голову, смотрел на меня с восхищением, как на памятник какому-то великому сказочнику. Может быть, барону Мюнхгаузену. Слышал я, что где-то такой памятник стоит.

– Потом не снимайте наблюдения. Может быть, мои ребята, когда прибудут, второй пулемет, если там поставят, вам «подарят». Они тоже смогут.

Комбат Вихрь счел своим долгом предупредить:

– По результатам визуального наблюдения, на крайних постах пьянка не прекращается, даже когда часовые спят. Спят они по мере того, как упьются, а в это время пьют другие. Так у них смена происходит. Посты полностью меняют через неделю. Новые тоже пьют в том же темпе. Пулеметчики в пьянстве замечены не были. Только предыдущая смена приводила к себе какую-то пьяную бабу. Дважды…

– Трижды, – поправил Микола.

– Да. Трижды, кажется, – согласился комбат.

– Сколько человек на крайних постах?

– Обычно по два отделения.

– А в центре всего четверо! – обосновал я свой выбор.

– Четверо трезвых могут быть опаснее двух десятков пьяных и спящих, – Вихрь откровенно, в ущерб себе, заботился обо мне.

– На «Утесе» у них что за оптика?[23]

– Стандарт, кажется.

– Не ночной?

– Ночной бы светился ободками. Этот не светится.

– Хорошо. Мне нужны диверсанты, которые умеют скрытно передвигаться. И долго бесшумно ползать. Есть такие?

– Есть, – пообещал Микола. – Две лучшие группы дам.

– Жду… – Я опять склонился над картой.

В этот момент в дверь постучали. Пришел, как я понял, командир одной из диверсионно-разведывательных групп. Тот, которого Микола вызвал по телефону…

* * *

Похоже было, что Микола держал свои диверсионно-разведывательные группы в строгости и в боевом порядке, как им и полагается. На операцию две группы, не ожидая того и не готовясь заранее, вышли без долгих сборов, словно спали на своем оружии, только поднялись и умылись. Впрочем, последнее не обязательно. И сразу – вперед!

Микола представил меня группам очень аккуратно, только как офицера спецназа ГРУ, находящегося в отпуске и отправившегося в родную деревню навестить родителей или даже вывезти их, если получится. Это никоим образом не говорило непосвященным, что участие в операции принимает собственно ГРУ. Конечно, начальник разведки доверял своим разведчяикам. Тем не менее предпочел быть осторожным в словах. Они не выдали бы специально, но вот нечаянно обронить где-то слово или даже фразу могли. А это уже чревато детской игрой в «испорченный телефон». Причем Микола сам, без моей рекомендации, провел такой инструктаж. А чтобы поднять в глазах разведчиков и диверсантов авторитет их временного командира, не поленился рассказать в деталях то, что произошло сегодня на дороге. Захват живьем «укропских» диверсантов случается нередко, но и не каждый день. Но вот захват и ликвидация нескольких бойцов одним человеком – это уже ополченцами рассматривалось если не как подвиг, то хотя бы как большая боевая удача, хотя с точки зрения командования спецназа ГРУ это считалось бы обычной рутинной боевой работой.

Ночь была прохладной, и это радовало. В жаркую погоду ползать несравненно труднее. Тогда одежда прилипает к потному телу, и чешется то там, то там. Это только в кино у спецназовцев никогда и нигде ничто не чешется. В действительности же они обычные люди. И от всех других отличаются только тем, что умеют перебарывать разные состояния – когда чешется или когда что-то болит. Однако при прохладной погоде, и даже при том, что небо было затянуто низкими тучами, ни дождем, ни снегом, который в середине весны вообще выпадает редко, не пахло. А середина весны уже была не за горами. Я, признаюсь, давно уже научился по запаху определять будущие осадки. Когда я переходил границу, луна еще время от времени показывалась в просветах между тучами. Сейчас же никаких просветов видно не было. Да и по времени луна уже должна была скатиться куда-то к самому горизонту далеко на западе. Дождь или снег могли бы, наверное, выпасть через сутки. Дождь был бы мне не помехой. Я не боюсь растаять и расклеиться. А вот снег выпал бы совсем некстати. Избежать следа на снегу можно, но сложно. Для этого нужен или громадный, ни на минуту не прекращающийся снегопад, желательно наиболее похожий на метель, или специальная техника, или специальные приспособления, меняющие человеческие следы на следы животных. Но, поскольку мне предстояло за короткое время преодолеть более ста километров, мне необходимо было бежать. А в таких приспособлениях бегать сложно. В этом случае у меня был разработанный в оперативном отделе ГРУ план. Специально для меня выяснили, где на моем предполагаемом пути есть управления службы безопасности Украины. Мне даже выдали карты спутниковой съемки таких населенных пунктов. Там, в СБУ, я смог бы захватить документы и машину, номер которой будет предупреждать посты о ненужности остановки такого транспорта. Но этот вариант следовало применять только в самом крайнем случае. Предположительно для возвращения домой. Пока же такой крайний случай не просматривался даже в бинокль с тепловизором.

Машину, чтобы добраться до боевых рядов не своим ходом и не показываться всем на глаза, выделил комбат Вихрь. Нас принял взвод, занимающий блиндаж, покрытый поверху бетонной плитой и земляной насыпью. Блиндаж когда-то строили под прикрытием дома, остатки которого находились на двадцать метров впереди самого блиндажа. Этот дом, наверное, и давал возможность работать автомобильному крану, который и поставил на блиндаж плиту перекрытия. Сейчас дома не было. Он сгорел весь, и остались только угловые опорные «столбики», заменяющие фундамент[24]. А земляная насыпь на плите перекрытия была взрыхлена когда-то, наверное, тем самым крупнокалиберным пулеметом «Утес», который я планировал добыть для нужд батальона.

Мы выгрузились под прикрытием другого дома и, пользуясь темнотой, планировали перейти в блиндаж. Только перед тем, как выйти на открытое место, я снял рюкзак, вытащил и включил индикатор оптической активности «Луч-1», который без проблем определяет и бинокли противника, и снайперские прицелы, и даже называет дистанцию до противника. Так, зная, например, что снайпер противника вооружен винтовкой «СВД», стреляющей на максимальную прицельную дальность в тысячу триста метров, и зная, что расстояние до снайпера около двух тысяч метров, можно спокойно делать свое дело и не реагировать на присутствие снайпера, даже если он ведет тебя через «оптику». Не надевая индикатор на голову, я высунул его за угол дома. Индикатор не показал наблюдателей. И только после этого мы спокойно перешли в блиндаж.

– Как у вас вообще со снайперами? Не сильно донимают?

– Иногда появляются, – объяснил Микола, провожающий нас до самой линии противостояния. Он собирался на месте ждать возвращения своих ДРГ. – Правда, уровень их стрельбы нас пока сильно устраивает. Это понятно. За две недели, что их обучают, они только начинают понимать, что такое прицельная марка[25], но до конца пользоваться ею научиться не успевают. О том, что существуют баллистические калькуляторы, они только разве что слышали краем уха. Да и то не все. Винтовки у них не пристреляны. Специалистов, умеющих работать с механизмом пристрелки[26], у «укропов» просто нет. Изредка, правда, появляются и настоящие снайперы. Тренированные, опытные. Чаще всего иностранцы. Обычно из Прибалтики. Там с советских времен остались, я слышал, лучшие биатлонные трассы – есть где тренироваться. И, как правило, почему-то женщины. Прибалтийские женщины получают удовольствие, когда стреляют в мужчин. Но это их личные сексуальные проблемы. Когда такие появляются, мы вызываем своих «охотников». «Охотников» у нас всего несколько пар на всю республику. Работают с дальнобойными крупнокалиберными винтовками. Обеспечивают безопасность. У каждого из «охотников» на счету по несколько десятков снайперов. Скоро, думаю, если война долго продлится, в Прибалтике скажется недостаток женского населения.

– Моя бы воля, я бы и всех мужиков у них кастрировал… – категорично высказался я. – Но времени не хватает. Нам пора на ту сторону идти…

Глава девятая

Лейтенант проявлял активность, и Абу Саид словно бы чувствовал, что он при своей вынужденной пассивности теряет авторитет и у полковника Василя, и у украинских диверсантов. Может быть, это ему только казалось, но там, где сходятся два специалиста и один что-то делает, а другой пока еще только обещает, и неизвестно, когда сможет что-то сделать, впечатление о пассивности сложиться может.

Когда он услышал утром рассказ Амина о том, как подполковник из группы диверсантов отправлял своего краснощекого бойца на убийство, майору стало даже завидно. Но он не отчаялся. Кое-что предложить он тоже собирался. По аналогии с подброшенной трубкой можно было бы подбросить, например, побольше гранат, которые будут взрываться не через положенные несколько секунд, а моментально, прямо в руке, стоит только кольцо выдернуть. Только подбрасывать не все сразу, а например, когда диверсанты уничтожат на той стороне какого-то бойца противника, положить ему в подсумок пару гранат. Кто-то возьмет эти гранаты себе. Не пропадать же добру. Во время боя и скажется результат. Причем взрыв будет такой силы, что всех поблизости уничтожит. Абу Саид высказал это предложение полковнику Василю. Тот ухватился за идею.

– Делай! И побыстрее…

– А что, если туда же вставить ампулу с эфирным ядом? – все же влез Амин и сюда со своей инициативой. – У меня несколько упаковок с ампулами. По действию яд похож на тот, которым трубку поливали. В организм проникает воздушно-капельным путем. Граната брызги далеко разнесет.

Не согласиться с таким предложением Абу Саид не мог, хотя и согласился вяло.

– Сделаем. Сначала гранаты, потом и мины для миномета начиним. Пока пусть пан подполковник принесет мне ящик гранат.

Полковник Василь позвонил, и ящик принесли сразу. Только принес его солдат. Поставил у стола, куда показал Абу Саид, который сразу приступил к работе, вывинчивая из гранат запалы.

Украинский подполковник зашел в кабинет Абу Саида через полчаса, когда там все еще находились оба саудовца и турок. Полковник Василь что-то спросил, и, выслушав ответ, перевел, повернувшись конкретно к лейтенанту эль-Габари:

– Бутылка была удачно передана. Машина наших диверсантов стояла неподалеку от дома, и в бинокль наблюдала за окнами. Женщина начала что-то накрывать на стол, но не успела сделать это до конца. Засуетилась, позвала соседей, которые стали звонить прямо с крыльца. Видимо, яд сработал. Машина не уходила, дожидалась конкретного результата. Наблюдатели видели, как подъехал местный милиционер. Долго оставался в доме. Из райцентра приехала машина с врачами. Не сразу приехала. До райцентра далековато. Врачи в доме были недолго. Скоро соседи и милиционер помогли загрузить в машину тело на носилках. Тело было закрыто простыней с головой. Так закрывают только трупы. Пан подполковник после этого позвонил в милицию. Его звонок удивления не вызвал, поскольку он умно связал его с убийством солдата. Ему сообщили, что их подозреваемый умер. Видимо, отравился водкой. Тело отправили на вскрытие в райцентр, в морг больницы.

– Зачем это вскрытие! Он что, важная персона? Вскрытие покажет отравление! – Лейтенант с досадой стукнул себя по колену. – Выяснят, кто дал погибшему бутылку. Кто-то ведь мог это из окна видеть. Начнут искать. Будут интересоваться нашей деятельностью…

Василь мрачно перевел опасения лейтенанта и сразу же прозвучавший ответ:

– Не допустим, – подполковник говорил категорично. – И милицию расстреляем, и СБУ, если сунется, сюда не допустим. Хотя нервы они нам потреплют. Без этого не бывает. Работать спокойно не позволят.

– Вам, как и нам, нужна спокойная работа? – обернувшись через плечо и положив на стол последнюю разобранную гранату, задал вопрос Абу Саид, чувствуя, что момент его активного вмешательства подошел и упускать этот шанс нельзя, иначе все лавры, даже за деятельность самого майора Хайята, будут доставаться лейтенанту.

И посмотрел при этом на турка. Тот опять выступил в роли переводчика.

– О какой диверсионной работе можно вообще вести речь, когда будут нервы трепать! – возмутился подполковник. – Надо как-то это пресекать. Мы защищаем здесь интересы Украины, и это должны понимать и в милиции, и в СБУ!

– Есть неплохая возможность всего этого избежать, – наигранно-отвлеченно заметил Абу Саид. Настолько наигранно-отвлеченно, что на эту фразу нельзя было не обратить внимания.

– Каким образом? – Василь уже не переводил, он спрашивал майора, чтобы сначала оценить ситуацию самому, а потом только предложить или не предлагать украинскому подполковнику, в зависимости от ценности самой идеи.

– Взорвать тело. Можно вместе с моргом. Но это поднимет только больше шума. Лучше только одно тело. И взорваться оно должно в момент вскрытия…

– Ты же говорил, что тебе на подготовку взрывчатки нужно пару дней…

– Небольшой запас у меня есть с собой. Этого хватило бы и для всего морга. А уж для одного тела хватит с лихвой.

В этот момент полковнику позвонили. Он разговаривал на турецком языке, недолго и категорично, приказным тоном. Потом, убрав трубку, не доложил, а сообщил саудовцам:

– Мне в помощь прибыла группа «добровольцев» из турецкого спецназа. Они сейчас приедут. Машину для их встречи подали к вертолету сразу. А ты, майор, хорошую мысль подсказал. Вот вместе с новой группой все и сделаем. Совместными усилиями. Правда, без здешних хозяев нам не обойтись…

И он начал переводить подполковнику предложение майора Хайята. Наверное, упомянул и прибывшую группу турецкого спецназа, потому что несколько раз и полковником, и подполковником было произнесено «майор Гризли». Это звучало одинаково на любом языке. Должно быть, подполковник знал этого майора, потому что очень оживился и обрадовался сообщению. И только когда разговор между полковником и подполковником завершился, Абу Саид спросил:

– Майор Гризли – это…

– Это командир группы турецкого спецназа. Не совсем, правда, турецкого, тем не менее весь состав – этнические турки.

– Что такое «не совсем турецкого», полковник-эфенди?

– Эта группа воевала в Сирии.

– У Асада? – не понял майор.

– Таким среди нас делать нечего. Эта группа воевала, конечно, против Асада. Сам Гризли – американский турок. Служил когда-то в морской пехоте США. Отсюда и его прозвище. Он и внешне гризли напоминает. И такой же свирепый, когда рассердится. Человека может руками пополам разорвать. Изначально планировалось, что ты разрабатываешь взрывчатку для его группы. Это уже после решено было отправить тебя в Украину. Но опять же вместе с Гризли.

– А что он там не остался?

– У Гризли был целый отряд. Большой. Его разбомбили российские самолеты. В живых кроме него самого осталось семь человек. Вот майор и вернулся сначала в Турцию, а потом решил отомстить русским за свой отряд.

– А пан подполковник его знает?

– Только слышал. Майор Гризли до Сирии два месяца тренировал на базе национальной гвардии украинские ДРГ. Но когда пан подполковник попал на эту базу, Гризли уже уехал. У него кончился контракт.

– Как пан подполковник отнесся к моему предложению?

– В восторге. Только не знает, как все сделать. Приедет Гризли, вместе решим. Пока подготовь все необходимое.

– У меня все в принципе готово. Нужно только взрыватель какой-то другой поставить. Придумать хитрость. Хотя в принципе я, кажется, уже придумал…

* * *

Группа майора Гризли приехала через сорок минут. На улице за воротами остановился грузовик и начал беспрестанно сигналить. Проснувшийся часовой вышел за ворота и махнул водителю рукой, требуя прекратить гудеть. Часового позвали к кабине, из которой никто не вышел. Разговаривали с ним через опущенное стекло дверцы. Потом часовой позвонил своему пану подполковнику и получил приказ открыть ворота. Началась разгрузка группы и большого количества оружия и боеприпасов, что они привезли с собой. Шумели диверсанты, как настоящие турки, постоянно перебивая друг друга и сильно жестикулируя. Более сдержанные саудовцы смотрели на турок с некоторым удивлением и не понимали, чему те так бурно радовались. Абу Саид обратил внимание на круглую нарукавную эмблему прибывших. На голубом фоне располагался тонкий белый круг, внутри смотрел «усами» вверх и вправо полумесяц, а внутри полумесяца, стоя на скале, задрал голову и выл волк[27]. Абу Саид знал эту эмблему, но никак не показал этого. В Саудовской Аравии «серых волков» не слишком любили, потому что они считали и значительную часть королевства своей территорией. Как было когда-то в Средние века. Тогда Аравия жила в постоянных войнах за свою территорию. Причем османы претендовали в основном на земли, которые имели значение как плодоносящие, пригодные для земледелия. Они оставляли арабам пустыни, за которые не желали воевать, и пытались выгнать весь аравийский народ в эти пустыни.

Майор Гризли среди других диверсантов определялся сразу. И вовсе не потому, что он был самого высокого роста среди других. Там было два бойца такого же роста, как командир – под метр девяносто сантиметров. Но майор выделялся тяжелой свирепой челюстью хищника, взглядом песчаной гюрзы, готовой к атаке, и даже зрачки глаз у него, казалось, были вертикально вытянуты, и удивительной волосатостью всего, кажется, тела. Волосы на его груди больше походили на жесткий войлок, вырывались из-под ворота и росли по шее до самой бороды, полностью соединяясь с ней. Конечно, борода не выглядела такой же жесткой. Наверное, сказывалось то, что волосы бороды были намного длиннее волос на груди, хотя сама борода у такого высокого человека не смотрелась в сравнении с его ростом длинной. Но больше всего поражали широченные, хотя и опущенные книзу плечи и очень длинные руки – сила которых чувствовалась в каждом его движении. Но эти неимоверно волосатые руки делали майора Гризли похожим больше не на медведя, а на гориллу, внезапно выскочившую из джунглей. Правда, Абу Саид сильно сомневался, что даже в современном мире, где все понятия смешались, гориллы носят песочный «камуфляж» и пользуются американским автоматическим карабином «М-4».

Практически одновременно приехал колесный трактор и привез полную тележку с бочками. Это был как раз необходимый лаборатории нитрометан. Его поставляли в Украину из Германии для заправки радиоуправляемых беспилотных летательных аппаратов.

Почти сразу по приезде группы, как только закончилась разгрузка тракторной тележки, в том же кабинете Абу Саида, куда бочки и закатили, провели небольшое совещание, где присутствовали полковник Василь, украинский подполковник, майор Гризли, майор Хайят и лейтенант эль-Габари, который в данной операции был просто «виновником торжества», и не более. Василь говорил больше не турецком и украинском языках, чем на понятном саудовцам арабском, и не всегда переводил саудовцам сказанное им самим. Просто, видимо, не считал нужным посвящать их во все тонкости дела, которые их не касались. По большому счету они же были только химики, специалисты, а не диверсанты. И решать диверсионные вопросы можно было бы без них. Хотя в завершение совещания полковник дал все же объяснения и химикам. А во время совещания он вообще мог бы говорить только на украинском, поскольку майор Гризли тоже этот язык знал, но, видимо, какие-то понятия на украинском и сам полковник объяснить не мог, и потому говорил с Гризли, а потом они вдвоем, как могли, объясняли что-то украинскому диверсанту.

Когда перешли к разговору о взрыве морга, Гризли стал настаивать на том, чтобы взрыв был достаточно мощным, чтобы здание разрушить. И объяснял это вполне, на вкус Абу Саида, здраво. Если взорвется только одно тело, его потом соскребут с потолка, разделят с останками патологоанатома и снова смогут исследовать. Если взорвать весь морг, то все тела, что там хранятся, перемешаются с осколками стен, и определить, где тело, которое требовалось исследовать, будет невозможно. С таким мнением трудно было не согласиться. Тем более Абу Саид Хайят видел разницу в изготовлении взрывного устройства лишь в том, сколько заложить взрывчатого вещества. У него был в запасе пластит, который он потом смешивал с нитрометаном с применением множества добавок. Но добавки были необходимы для придания взрывчатке каких-то определенных свойств, например, липучести или способности проникать в поры. Здесь же можно было обойтись более простым составом. Его взрывная сила от этого станет только больше. На приготовление трех литров взрывчатого вещества Абу Саид взял три часа. За это время решено было отправить в райцентр группу во главе с украинским подполковником. Уже было известно, что в морге работают два патологоанатома. Дежурят сутками попеременно. Группа должна будет сначала найти дом патологоанатома, который только в нынешнее утро заступил на дежурство, издали послать в окно из гранатомета термобарическую гранату. Дом сгорит вместе с теми, кто там находится. Возможно, сгорят и соседние дома. Это добавит работы второму патологоанатому, да и первый, возможно, будет в состоянии к нему присоединиться. Но тогда будет хоть какая-то гарантия, что вскрытие тела Ивана Наскокова не проведут раньше времени. А дальше группа подполковника должна будет подготовить все возможные проходы к зданию морга. У самого морга лучше не светиться и никак не показывать свою заинтересованность. Группа должна быть в гражданской одежде. Как только Абу Саид приготовит свой состав, в поддержку украинским диверсантам выедут их турецкие коллеги. Майор Гризли вызвался помогать саудовскому майору заминировать тело, для чего придется разрезать живот отравленного. То есть самим проводить вскрытие человеческого тела. Ни того ни другого это, впрочем, не смущало. Абу Саид после обсуждения был уверен, что майор Гризли точно так же смог бы заминировать живого человека…

* * *

Абу Саид торопился не спеша. То есть делал все, что необходимо было сделать, точно и четко, без задержки и без раздумий. Понимал, что ошибка чревата последствиями для всех в здании. Но почему-то никого не предупредил, никому не предложил покинуть помещение. Считал, что если произойдет несчастный случай, то ему самому будет уже все равно, пострадает ли кто-то вместе с ним или нет. Он не чувствовал ответственности за дело, которое ему поручили. Вернее, он чувствовал ответственность за изготовление взрывчатки, но вот за ее применение и за итоги, которые вызовет такое применение, это все Абу Саида совершенно не волновало. Он хотя и вошел в диверсионную деятельность, все же еще оставался простым ученым-химиком, которого не слишком тянуло на воинские подвиги. Он мысленно сравнивал свои руки с руками майора Гризли, и сравнение это, в плане рассмотрения пригодности к диверсионной деятельности, было явно не в его пользу. Гризли выглядел в понятии профессора настоящим стопроцентным диверсантом. Но при этом Абу Саид хорошо понимал, что майор Гризли никогда не сможет своими руками и при своей нынешней голове создать такой состав, какой создал он, майор Хайят. И это было несравненно большим делом, чем простое умение убивать. А другой головы у Гризли никогда не вырастет. И получалось, что этот майор, похожий одновременно и на настоящего гризли, и на гориллу, без усилий его, Абу Саида, головы ничего не значит. И ничего не значит его устрашающая внешность, и взгляд песчаной гюрзы тоже ничего майору не даст, как он ни вытягивай по вертикали свои зрачки. Здесь дело было в общем уровне образованности и в интеллекте, которого майору Гризли, похоже, не хватало. Но даже имея равенство званий, майор Хайят никак не желал показывать своего превосходства над майором Гризли. Он просто делал свою работу, хотя порой и отвлекался мысленно, представляя, где в настоящее время находится волосатый майор и достанет ли его взрыв в случае, если Абу Саид допустит какую-то ошибку. При этом никак не хотелось представлять, что будет с самим телом химика. И даже не думалось, как обидно будет молодому профессору погибнуть по собственной торопливости.

Но он и не торопился. И потому справился с работой быстро и сделал все безошибочно. Неторопливость и быстрота, как давно уже знал молодой профессор, вещи, не исключающие друг друга. Даже более того, они друг другу помогают. Но происходит такое только тогда, когда свое дело знаешь в совершенстве. Больше всего времени у него ушло на изготовление взрывателя. Это и понятно. Здесь была не работа химика, а скорее, работа физика-механика или высокопрофессионального умельца сапера. И не столь суть важно, что в основе лежали уже готовые взрыватели. Каждый раз при подготовке любого взрыва взрыватель требовалось приспособить к определенным условиям. Тогда, на испытаниях, это была полоска фанеры, выкрашенная в цвет старого, изношенного асфальта. Сейчас это была хирургическая нить из натурального шелка. Самое сложное будет потом, понимал Абу Саид. Самое сложное будет в установке взрывателя в человеческом теле. Там только одно неловкое движение будет грозить взрывом, поскольку в данном случае взрыватель будет работать не на нажатие, как на испытаниях, где было легко рассчитать необходимый диапазон веса, который потребуется для активации. Здесь нить освобождала пружину, которая через трубку с бойком наносила удар по капсюлю. Выдернешь нить раньше времени, даже просто неаккуратно потянешь при завязывании хирургического шва, и пружина может сорваться. Она сильная, эта пружина. Но и шелковая нить прочная, а главное, не растягивается, иначе взрыва бы не избежать, как могло случиться при использовании синтетической нити. По большому счету следовало бы сделать металлический предохранитель, который после высвобождения нити просто выпадал бы из пружины, и она срабатывала бы. Но, чтобы сделать такой взрыватель, следовало в первую очередь изучить анатомию человеческого тела. И при жизни, и после нее. То есть самому стать патологоанатомом. Пока не знаешь анатомию, не останешься уверен, что предохранителю будет куда падать. Без этого знания такой уверенности не было. Можно, конечно, вырезать какой-то орган, чтобы освободить место для предохранителя. Но здесь опять необходимо как минимум медицинское образование в области патологоанатомии. Кто подскажет Абу Саиду, какие органы как ведут себя после смерти. Вырежешь что-то, а это место тут же распухнет и чем-то заполнится. Нет, за неимением времени для изучения анатомии лучше не рисковать результатом, даже если ты не будешь, по крайней мере не намереваешься, гордиться им и не чувствуешь за него ответственности. Но опять же все сводилось к знаниям. Сначала к знаниям химии, чтобы сделать состав, потом к знаниям анатомии, чтобы заложить взрывчатку в человеческое тело. Знания, хорошо работающая голова – это главное отличие специалиста. Но майор Хайят при этом не хотел думать о том, что и в военном, и в диверсионном деле тоже нужны собственные специалисты. Это уравнивало бы его с майором Гризли, а майор Хайят такого уравнивания не желал.

Абу Саид вспомнил свои утренние мысли, когда все сводилось к удачной работе лейтенанта эль-Габари, и как это раздражало. Даже взгляд полковника Василя, устремленный на лейтенанта, раздражал. И если взрыва не произойдет, то виной всему будет он, майор Хайят. И взгляды, устремленные утром на эль-Габари, будут существенно отличаться от взглядов, устремленных на Абу Саида. С этим мириться он не желал и просто не мог. И потому делал работу на совесть. Он умел работать на совесть, не задумываясь над тем, что совесть не может быть выборочной, относящейся к одним людям так, к другим – иначе. Но думать о том, что от взрыва пострадают другие люди – невиновные, не хотелось, и Абу Саид не думал.

И закончил он дела за два с половиной часа. Вышел из кабинета и вытер рукавом пот, стремящийся в глаза. В конце коридора стояли главные участники предстоящей операции. Только украинский подполковник с группой своих диверсантов к этому времени уехал и, наверное, уже орудовал в райцентре. А вот присутствие рядом с полковником Василем и майором Гризли лейтенанта эль-Габари показалось профессору неуместным. Но Амин умел, как показалось, ладить со старшими по званию. Абу Саид был уверен, что к моменту возвращения в Саудовскую Аравию Амин будет уже носить капитанские погоны. Может быть, и в помощники к Абу Саиду его поставили не случайно. Может быть, полковник из королевской семьи проявил личную инициативу и, понимая, что за детищем Абу Саида большое будущее, пожелал «примазать» к этому будущему лейтенанта. Это казалось похожим на правду, иначе что бы здесь делать специалисту по ядам с его достаточно простыми разработками, скорее пригодными для криминальных структур, чем для нужд армии.

– Все готово, – доложил Абу Саид. – Можно ехать. Только…

– Что? – настороженно спросил Василь.

– Мне бы отдохнуть хотя бы минут двадцать. Я все время находился под угрозой взрыва. Нервы дергают, как обезьяна за нос… А ведь впереди самая сложная часть работы. Там филигранно делать необходимо. Иначе взлетим на воздух вместе со зданием морга. Компания там подберется, мне кажется, веселенькая. Но те мертвецы уже смирились со своей участью. А я еще не привык об этом думать.

– Понимаю… – согласился майор Гризли, посмотрел на полковника и утвердительно кивнул с высоты не только своего роста, но и с высоты опыта диверсанта.

Василь посмотрел на часы.

– Двадцать минут тебе на отдых. Через двадцать минут я постучу в дверь. Выходи…

* * *

Выехали через полчаса. Абу Саид лег, когда его отпустили, и только в лежачем положении понял, как напряжено было его тело все два с половиной часа подготовки к операции. Было напряжено и очень устало. Как и нервная система. Слишком долго длилось это испытание нервов. Там, у себя в лаборатории, дома то есть, можно было сделать что-то одно, потом отдохнуть, потом сделать другое и снова расслабиться. Здесь такой возможности не было. Но во время работы усталости не ощущаешь, как не чувствуешь напряжения. И только в постели Абу Саид понял, как тяжело ему это дается. Тем не менее сразу уснуть он не смог и минут пять еще прокручивал в голове все, что сделал, выискивая возможность ошибки. Но ошибки не было. Только убедившись в этом мысленно, он провалился в какое-то забытье, но это был не сон, а просто измененное состояние сознания, и вернулся майор к обыденности только после громкого стука в дверь. Полковник уже будил его.

– Я слышу, полковник-эфенди. Встаю…

Как быстро пролетели эти двадцать минут! Казалось, что только-только прилег, а уже стук в дверь. Абу Саид посмотрел на часы. Нет, все правильно. Прошло двадцать минут. И он эти двадцать минут прожил, похоже, вне времени, если такое вообще когда-то бывает.

Как человек, много читающий, Абу Саид был поверхностно знаком с понятием измененного состояния сознания. И сейчас его заинтересовало то, что он в подобном состоянии не чувствовал времени. Может быть, и в самом деле человек в какие-то моменты своей жизни способен выходить за границы времени? Об этом стоило подумать на досуге. Но вопрос сохранения времени жизни – это вопрос сохранения молодости, вечной молодости. И это тот вопрос, над которым стоит подумать, не жалея потраченных сил.

Быстро умывшись и одевшись в привычный местным взглядам зеленый лесной «камуфляж» взамен привычного взглядам в Саудовской Аравии песочного «камуфляжа», Абу Саид вышел к машине, где его уже ждали все остальные участники поездки. Свой упакованный заранее багаж майор принес с собой в большой спортивной сумке, не доверяя его чужим рукам. Но все же пришлось передать багаж в чужие руки перед тем, как забраться в кузов. Но там, в кузове, он уже сам устраивал багаж на заранее подготовленном матрасе, чтобы не сильно трясло при полном отсутствии дорог в этой местности. Здесь говорили, что «при отсутствии целых дорог», но Абу Саиду казалось, что целых дорог здесь никогда и не было. Их просто не делали. Или делали так, чтобы как можно быстрее начать зарабатывать на ремонте.

– Все устроились? – Майору Гризли рост позволял не цепляться за борт, чтобы подтянуться и заглянуть в кузов. Он свободно заглядывал, просто проходя мимо заднего борта. Боковые борта и перед были плотно затянуты брезентом, что давало хотя бы какую-то надежду на спасение от обязательной дорожной пыли. Правда, в брезенте было множество дыр, обещающих еще и наличие вентиляции, тем не менее такой транспорт не сильно пугал.

– Устроились, пан майор, – ответил один из трех украинских диверсантов, что ехали вместе с турками. Ответил именно украинец, потому что Гризли спрашивал по-украински.

– Если что, стучите. Мы постараемся ехать аккуратно, – это уже было произнесено по-арабски и относилось явно к Абу Саиду, который в ответ только согласно кивнул.

Через минуту машина тронулась. Майор Хайят хорошо знал, что до райцентра сорок километров, и понимал, что грузовик будет преодолевать эту дистанцию больше часа. И потому приготовился терпеть. Терпеть он умел. К этому приучили занятия в университете, да и раньше, живя еще в семье с родителями, Абу Саиду частенько приходилось терпеть. Вплоть до того, что приходилось иногда терпеть голод. Не часто, конечно, но он запомнил несколько таких моментов. И, основываясь на этих воспоминаниях, считал, что терпеть умеет.

И он терпел. Абу Саид устал сидеть в постоянном наклоне и руками придерживать свой упакованный груз, чтобы его не подбросило, когда подбрасывает машину. Несмотря на обещание майора Гризли, аккуратной подобную езду назвать было сложно. Видимо, и сам Гризли это понимал. И потому машина скоро остановилась, послышались голоса, но разговаривали по-украински, и потому молодой профессор ничего не понял. Но один из диверсантов-турок сказал на чистом арабском языке:

– Гризли сам сел за руль. Водила не хотел доверять, майор обещал пристрелить его за такую езду.

Но теперь езда пошла совсем другая. Машина плавно преодолевала и ямы, и бугры. Так, показалось майору Хайяту, они даже поехали быстрее. Наконец грузовик остановился. Через несколько секунд откинулся задний полог. За бортом видно было голову майора Гризли. Майор даже рукоятками загремел, открывая задний борт, чтобы удобнее было спускаться. За это действие такого командира стоило только похвалить.

– Вы хорошо ездите, – не смог не отметить Абу Саид…

Глава десятая

– За мной! – я дал команду батальонным разведчикам и первым двинулся в темноту, навстречу трем пока спящим «укропским» пулеметам. Карту минного поля, через которое предстояло пройти в первую очередь, я изучил хорошо, хотя и сделал это чрезвычайно быстро. Даже комбат Вихрь удивился и недоверчиво спросил:

– Никак все уже запомнил?

– Все запомнить невозможно, – не стал я лукавить и строить из себя супершпиона.

– А что тогда карту убрал? Посмотрел бы внимательно. Эту карту мы тебе с собой не выделяем. Эта карта – залог нашей безопасности.

– Не доверяешь? – хмыкнул я.

– Не в том дело. Просто я не верю в бессмертие. Шальная пуля, и все… Где-то в окопе пьяный Олесь проснулся, захотел в туалет, но спьяну добежать не успел – обгадился. И от расстройства психики дал очередь в ночь. И все. И пуля в голову. А утром кто-то сползает, хотя бы чтобы карманы «обшмонать», и все, и карта будет у «укропов». Рассмотрят. Будь уверен, они карты читать тоже умеют, когда протрезвеют. А иногда, когда выпить нечего, потому что все вокруг уже выпито, даже они трезвеют.

– Вот потому и не беру.

– Так рассмотри хорошенько. Зря мы, что ли, «коридор» делали? Наши саперы рисковали, чтобы ты прошел. Брюхом на мину ляжешь, мы в ответе будем. И нам обидно. Мины-то наши, мы ставили. Не для тебя же старались.

– Я уже посмотрел.

– Я и спрашиваю, запомнил? Ты говоришь, что все запомнить невозможно.

– Потому я и не забиваю себе память. Невозможно, значит, и пытаться не надо. Надо просто сфотографировать. А потом, уже на месте, фотографию в голове воспроизвести.

– Это как?

Вихрь не работал раньше со спецназом ГРУ и потому не знает, чему нас долго и с толком обучали, порой даже под гипнозом, чтобы развить определенные способности, недоступные человеку в нормальном состоянии. В процессе обучения, кто умеет, сам себя вводит в альфа-состояние полусна, кто не умеет, прибегает к услугам психотерапевта. И так проходят обучение. Знания, полученные в альфа-состоянии, откладываются глубоко, некоторые даже в подсознании. И помогают работать.

Комбат выложил на стол другую карту, где не было отмечено ни минное поле, ни «коридор», подготовленный саперами для меня и разведчиков батальона. Вихрь ничего не сказал, только пододвинул ближе ко мне карту и убрал подальше карандаши, чтобы я не начал на чистой карте отметки наносить. Я понял, чего он хотел в своей недоверчивости. И просто показал пальцем, где нам необходимо идти, придерживаясь «коридора». Комбат сверил с основной картой, покачал головой с непониманием, маловерием, но и с одобрением:

– Вот это память. Это какая же хренова нагрузка на мозг – все в голове держать… У меня бы, скажу честно, от натуги мозги бы через задницу вытекли.

Я еще раз повторил, что в голове всю карту, имеющую при своем масштабе множество мелких деталей и обозначений, удержать невозможно. Я просто фотографирую карту, а потом восстанавливаю фотографию в памяти. Причем фотография содержится тоже не в памяти, а в подсознании. А где живет подсознание, не скажет никто, кроме Бога. Никто не скажет, и где память в организме живет, не только подсознание. Сколько в различных институтах, университетах и лабораториях ни исследовали мозг в момент запоминания, не смогли найти участки, которые в это время активизируются. И есть даже предположение, что человеческая память живет не в теле, а где-то вокруг него, в ауре или еще где-то. Кто-то даже предположил, что все знания откладываются в земной оболочке, которую академик Вернадский назвал ноосферой. Запоминая что-то, человек добавляет свои знания в ноосферу, а потом считывает данные. Иногда эти же данные могут прочитать даже другие. И именно поэтому, например, Маркони и Попов одновременно изобрели радио. Попов испытал его на три дня раньше, а Маркони в это время изобретение запатентовал.

Вихрь после этого стал уже смотреть не с восхищением, а с недоумением. И только упоминание имени знаменитого академика удерживало его от того, чтобы покрутить пальцем у виска. А я дальше развивать теорию не стал, отчасти потому, что сам о ней только слышал, но почти ничего, кроме того, что сказал, не знал. И решил, что пора отправляться. Время, хотя темнота приходит уже в пять вечера, неумолимо приближалось к началу ночи. И даже странно было подумать, что только сегодня я еще был на территории России, и всегда имел возможность развернуться, и отправиться догуливать отпуск вместе с женой. Но привычное чувство ответственности, давно уже прочно осевшее в крови, заставляло делать иначе. К тому же судьба матери меня сильно волновала. И со смертью отца еще предстояло разобраться. Так разобраться, чтобы предотвратить подобные смерти других людей, которых я знал и помнил с детства, моих односельчан, и не только их. Когда зверь начинает чувствовать свою безнаказанность, он звереет еще больше. Волк, забираясь в загон с овцами, сначала убивает только одну, которую может унести. Но от запаха крови он пьянеет и начинает убивать всех. И не успокаивается, пока всех овец не перережет. Это волк. А я волкодав по сути своей и по воинской профессии. И моя работа, моя прямая обязанность задавить волка, чтобы не допустить последующих убийств. И в этом случае не самое главное в том, что убит был мой отец. Как я предполагаю – был убит. На его месте мог оказаться любой другой из моих односельчан. И я остановлю волков. Я объясню им, что не они хозяева жизни человеческой. А единственное доступное объяснение в данном случае – уничтожение их самих. Это мне и предстояло сделать…

* * *

Окоп был неглубоким. Какой-то рыжеусый ополченец, веснушчатый настолько, что веснушки светились даже в ночи, разбуженный нашим приходом, услужливо предложил помощь – сцепил руки у живота, делая ступеньку, и присел для моего удобства. Я кивком поблагодарил, но от услуги отказался, уперся руками в края окопа и, после маха ногами, легко запрыгнул животом на бруствер. Сразу перекатился, занимая нужную позицию и принимая направление. И уже лежа водрузил на голову индикатор оптической активности. Мне не хотелось бы, чтобы меня и группу заметили. Инструктаж всем шестерым разведчикам я дал заранее. Основное в моих наставлениях – передвигаться предельно бесшумно. Второе, не менее главное, когда я буду работать, мне не мешать. Все нужное для работы у меня было с собой. Автомат у ополчения я брать не стал. Комбат Вихрь и без того жаловался, что не может взять себе пополнение, хотя многие из местной молодежи просятся. Не хватает оружия. Только после какой-то удачной вылазки ДРГ, когда удается захватить несколько автоматов, в батальон принимаются новички. Я уже добыл за ночь пять автоматов. Значит, еще пять человек смогут встать в строй, и если каждый сумеет дать хотя бы по одной прицельной очереди, уже будет хорошо для всех. Если все пройдет удачно, Вихрь сможет взять еще четверых на пулеметы. Так, возможно, моими личными стараниями, батальон и усилится.

– За мной!

Разведчики привычными тройками последовали за мной – покинули окоп и поползли, по ходу дела выравнивая строй. Хотя необходимости в выдерживании строя при ползании особой не было. Тем более так далеко от противника. Если бы еще передвигались тройками по какому-то пространству, в лесу или в городе, это имело бы значение, поскольку там каждый боец тройки контролирует собственный сектор и часть сектора соседа. Здесь, при передвижении ползком, такой необходимости и даже возможности не просматривалось. Но я устанавливать свои порядки не стал. Пусть ползают, как их учили. Главное, чтобы песни не пели и вообще не шумели.

Я, естественно, полз направляющим. Полз, прислушивался и морщился. Хотя разведчиков ополчения и обучали лучше, чем «матрасники» обучают «укропских» диверсантов, передвигались они все же излишне, на мой взгляд, шумно. Своих солдат за такое передвижение я отправил бы туалеты чистить. Сейчас в армии, правда, ввели штатных уборщиков и уборщиц, но эти уборщики и уборщицы бывают счастливы, когда кого-то из солдат наказывают и отдают им во временное подчинение. Осчастливливать уборщиков время от времени приходилось. Мы ползли по «коридору» в минном поле. Я при этом прекрасно ориентировался, ни разу не прибегнув к компасу. Ориентир у меня был надежный и стационарный – «укропская» пулеметная точка, хотя и видимая только в тепловизор. Проверяя себя, я дважды поднимал свой бинокль, но оба раза убеждался, что и в ночи стороны света чувствую правильно, они никуда не смещаются, и я передвигаюсь точно по коридору. А скоро и минное поле кончилось.

Но мне показалось, что или батальонные разведчики вошли во вкус ползания бесшумно и стали действительно издавать меньше звуков, или просто отстали на значительное расстояние. Чтобы выяснить, пришлось на спину перевернуться и посмотреть. Разведка действительно отстала. Просто я давно уже привык к одному темпу передвижения. И солдат своих учил когда-то, что ползать следует с той же скоростью, с какой обычный человек ходит, причем по нескользкой дороге. Ополчение такой скорости не обучали. А в темноте потерять их было несложно. То есть я-то их нашел бы с помощью того же тепловизора, но они могли и заблудиться, и на минное поле уползти. И вообще могли сделать обход вокруг пулеметной точки, и в окопы противостоящей стороны свалиться. Я же не знал, как они умеют ориентироваться. И потому пришлось ждать. И возобновил движение только тогда, когда все, включая замыкающего, оказались рядом. Грозить разведчикам пальцем или знаком подгонять их было бессмысленно. Они делали все только так, как умели делать. И мне необходимо было с этим мириться и под них подстраиваться. Хотя это и не было сложной проблемой. В Российской армии многие групповые нормативы тоже рассматриваются «по последнему».

Я пополз дальше, так никого и не подогнав. И в следующий раз сделал остановку, когда до пулеметной точки оставалось уже совсем недалеко. Разведчики собрались вокруг меня. Не рискуя отдавать команды голосом, я знаками разделил тройки, приказав им начать обход «укропского» поста. Ползать разведчикам, как мне показалось, основательно надоело, и они, думая, что уничтожение пулеметной точки завершит их вылазку, поползли энергичнее. Словно не догадывались, что в обратный путь им тоже предстоит отправляться, возможно, тем же самым манером, только с дополнительным грузом. Впрочем, это не обязательное условие. Это зависит от обстоятельств. Я же отдыхал, давая время разведке совершить обхват. Мой прямой путь был более коротким, и потому было необходимо подождать. Хотя я не считал, что нападать на пулеметную точку мы должны одновременно с трех направлений. Хватило бы того, чтобы я один напал. Но как тогда заставить местных ползунов передвигаться быстро. Не у них, у меня время было лимитировано! Не им, а мне предстояло до утра преодолеть сотню километров!

Но, дождавшись момента, когда разведчики отдалились настолько, что не могли уже увидеть меня, даже если дружно обернутся, я все же пополз. И использовал при этом всю свою привычную скорость. С включением скорости я автоматически начал работать на полную мощность, так, как меня учили работать. И не сомневался, что значительно обогнал батальонных разведчиков. Даже при том, что я дважды задерживался, чтобы поднять к глазам бинокль и убедиться, что меня не поджидают. И это на дистанции в сотню метров. То есть будучи уже совсем рядом с пулеметной точкой, от которой до позиции «укропов» столько же, сколько до меня.

Приблизившись, я сильно удивился нерасторопности комбата Вихря. Как он вообще мог позволить «укропам» возвести не просто пулеметную точку, а целое фортификационное сооружение! У него что, минометов в наличии нет?

Передо мной на естественном бугре, возвышающемся над степью метра на три, стоял деревянный сруб высотой в полтора метра. Зная, как такие сооружения возводятся, я предположил, что внутри был второй сруб, меньшего размера, и между ними была засыпана земля. Когда-то подобные точки назывались флешами, и вместо срубов использовались плетни. Но такое серьезное сооружение под минометным обстрелом возвести было бы просто невозможно. Насыпь блиндажа взвода, через позицию которого мы проходили, была вся взрыхлена пулеметными крупнокалиберными пулями. И все потому, что Вихрь позволил возвести укрепленную точку у себя под носом. Мне такое было непонятно. Впрочем, я допускал и тот вариант, при котором комбат планировал эту точку захватить вместе с пулеметами, потому и позволил. Со мной или без меня захватить – это не суть как важно. Важно то, что сами «укропы» нерасчетливо выставили пулеметы слишком далеко от своей основной позиции. И одна минометная батарея была в состоянии полностью отрезать состав пулеметной точки от основных сил.

Я посмотрел на часы. Часовая стрелка приближалась к одиннадцати. Солдатам, как и детям, спать пора, если нет боевых действий. А их нет, если не считать мои действия и действия батальонных разведчиков. Было просто слегка любопытно, чем занимается на пулеметной точке состав, если комбат сообщил, что здесь не пьянствуют. Просто так скучают от не хрена делать, и все? И какой режим они соблюдают? Кстати, я предположил еще до выхода, что подходы к пулеметной точке могут быть заминированы. Это, естественно, опасное дело, ставить мину у себя под носом. Во время боевых действий шальная пуля в состоянии активировать взрыватель. Тогда может и сруб разнести. Но, понимая уровень подготовки армии «укропов» примерно так, как уровень подготовки ополчения, я допускал, что мины будут. И потому даже в темноте постоянно присматривался, нет ли где бугорка со свежей землей. И заранее приготовил длинный металлический проволочный штырь, которым можно проколоть насыпь, чтобы обнаружить боковую поверхность мины. Если мина установлена не с нажимным принципом взрывателя, а, скажем, с натяжным, то должна быть леска или проволока, которую видеть я обучен. Этому в спецназе ГРУ все солдаты обучены, и уж тем более офицеры. По крайней мере, на моей памяти не было случая, чтобы кто-то из спецназовцев во время командировки на Северный Кавказ взорвался на «растяжке».

Бугорок слегка взрыхленной земли я все же нашел. Вернее, это был даже не сам бугорок, а пласт дерна на бугорке земли. Маскировка, но выполненная крайне неумело, без головы, не иначе как с похмелья или в состоянии опьянения, причем немалого. Как только сами умудрились не взорваться при установке. Нажимной взрыватель у противопехотной мины достаточно чуткий, и если пласт дерна положить с определенной резкостью, то может произойти взрыв. Я попробовал своим металлическим штырем определить корпус мины. Нащупал и раскопал пальцами. Корпус был круглым, диаметром около тридцати сантиметров. Мне подумалось, что это противотанковая мина. Что-то типа «М-15». Устанавливать такую мину достаточно близко от пулеметной точки – большая неосторожность. Взрыв саму точку своротит с места, если не разломает. Разве что мина устанавливалась на случай танковой атаки. Она взорвется под танком, и танк не позволит взрыву широко распространиться. Кроме того, противотанковая мина «М-15» обычно взрывается в момент снятия ее с места установки. Но у меня не было необходимости снимать мину. Более того, я легко вычислил, что если мина действительно выставлена на случай танковой атаки на пулеметную точку, то правее должны примерно на той же дистанции от сруба располагаться еще несколько мин. Хотя бы еще две-три штуки. А по бокам этих мин быть не должно. Время до появления разведчиков батальона ополчения у меня еще было. И потому я, определив линию, сдвинулся вправо. И быстро обнаружил еще три мины, установленные так, чтобы танк смог подойти к пулеметной точке почти вплотную, став после подрыва дополнительной защитой от возможного обстрела, но, подорвавшись на мине, не сумел бы саму точку смять. Теперь осталось убедиться в том, что сбоку мин нет. Я начал обходить пулеметную точку по кругу. Зашел справа, поскольку уже сдвинулся в эту сторону. Мин, как и предполагал, не обнаружил. Возвращаться, чтобы перейти на другую сторону, я необходимости не увидел. Если бы мины были выставлены с одного бока, их поставили бы и с другого. Это легко вычислялось. И я стал искать вход на пулеметную точку.

Естественно, вход был со стороны позиций основных «укропских» сил. Но это был даже не вход, а простой лаз, вырытый под срубом, и, видимо, укрепленный поверху каким-то щитом. С точки зрения безопасности все продумано было верно. Пока ты пытаешься пролезть внутрь через лаз, тебя обязательно пару раз прикладом по голове стукнут, а потом за уши и внутрь втащат. Наверняка там еще и какая-то примитивная сигнализация установлена, типа куска проволоки, на конце которой висят консервные банки. Заденешь проволоку, банки зазвенят и разбудят пулеметчиков. Система сигнализации не нова. Ее использовали разные воюющие стороны еще в годы Первой мировой войны. Хотя, может быть, и раньше.

Я прислушался. Показалось, откуда-то доносится голос. Голос и в самом деле доносился. Из-за сруба. Слабый, едва различимый. Разговор был односторонним. Несколько раз прозвучало слово «матуся»[28]. Значит, солдат разговаривал по телефону с домом. В такой момент даже гранату за сруб бросать, как мне казалось, неприлично. Да и вообще идею с гранатой я сразу и давно отбросил. Осколки могут повредить пулеметы. Значит, следует как-то разделить четверых пулеметчиков на пары, чтобы справиться с ними без шума и без выстрелов. Конечно, с плохо подготовленными солдатами можно справиться и с четверыми. Но кто-то из них может в неподходящий момент выстрелить. Конечно, если внешний сруб, как я прикинул, имел размеры пять на пять метров, то внутренний должен быть скорее всего четыре на четыре метра или даже три на три. В такой тесноте стрелять – почти наверняка есть возможность в своих попасть. Но с перепугу они могут и стрельбу открыть. Парни-то подготовлены, думается, как вся «укропская» армия, кое-как. Я пощупал рукой вокруг себя, нашел подходящий камень и перебросил его через пулеметную точку. Камень загремел по откосу, покатился.

– Гей, хлопцi, там хтось… Мама, я пiзнiше передзвоню…

Часовой, видимо, отключился от разговора.

– Так, подивися… – раздался сонный голос от противоположной стены.

Дальше разговор шел осторожным шепотом. До меня донеслись еще какие-то звуки. Но очень невнятные. Вообще-то я умел по звукам в большинстве случаев определять действия. Только сейчас определить ничего не удалось. И я повторил фокус с камнем. И почти сразу брякнул металл. Потом послышалось тяжелое дыхание под стеной. Кто-то выбирался наружу. Отважный человек, надо сказать. Мог бы со стены посмотреть. Но новый звук подсказал мне, что второй как раз со стены и смотрел. И магазином автомата, когда забирался на стену, ударился о бревно.

Любопытствуя, я отошел на несколько шагов, и залег. Лежачего в такой темноте заметить несравненно труднее, чем стоящего. Тем не менее на всякий случай я приготовил «НРС-2». Чтобы иметь хоть что-то против автомата «укропа». Использовать пистолет не хотелось – слишком шумно для человека, желающего перебраться через линию фронта. Но и своего противника я тоже имел в виду. Если ему вдруг захочется пострелять, моя задача этого не допустить. Коренастый широкоплечий «укроп», абсолютно лысый и даже сияющий своей лысиной в ночи, выбрался из-под стены с жутким шумом в собственных дыхательных путях. Курил, наверное, без передыху или даже во время передыха тоже курил. Меня он не видел, но, перехватив автомат, как вилы, стремительно ринулся в пробежку вокруг пулеметной точки. Решимости «укропу» хватило бы на целый батальон. Мне оставалось только надеяться, что сопровождающие меня батальонные разведчики за короткое время не научились ползать быстро. И не попадутся на глаза яйцеголовому «укропу». Надежды мои оправдались во многом и благодаря его торопливости. Казалось бы, он только-только за одним углом скрылся, как уже пробкой из бутылки шампанского вылетел из-за противоположного угла. Так быстро бегать можно только со страху. И увидеть во время такой пробежки ничего невозможно. Однако как оказалось, я был прав относительно страха и не прав относительно того, что можно увидеть. Яйцеголовый что-то увидел. Он присел за углом на одно колено. И приготовил автомат. Щелкнул, опускаясь, предохранитель, лязгнул затвор. Автомат смотрел в темноту в ту сторону, откуда должна была подползти правая группа батальонных разведчиков. От меня до пулеметчика с автоматом было метров восемь. Я поднял стреляющий нож, перевел затвор в боевое положение, прицелился в круглую, сияющую в ночи голову и плавно нажал на спуск. Звук выстрела «НРС-2», с точки зрения разведчика и диверсанта, идеален. Пальцами можно щелкнуть громче. Автомат, вывалившись из рук пулеметчика, тоже звякнул громче. Даже тело его издало при падении более громкий звук. А виной всему патрон «СП-4», имеющий собственный поршень, который и выталкивает пулю. Сам же поршень, уткнувшись в сужение гильзы, плотно запирает ее, не позволяя вырваться наружу горячим пороховым газам, которые и являются причиной громкого звука при выстреле. Как гласит инструкция, тренированный спецназовец перезаряжает «НРС-2» за двадцать секунд. Но я лично не встречал такого человека. И виной тут не нежелание тренироваться, а редкость в использовании этого оружия. Я уложился в тридцать секунд. Но этого времени группе разведчиков не хватило на то, чтобы подобраться к стенам пулеметной точки вплотную. И мне захотелось завершить захват пулеметов до того, как они подползут. Захотелось, чтобы это стало местным разведчикам уроком, целью, к которой они должны стремиться, чтобы сравниться со спецназом ГРУ хотя бы частично. Хотя бы с солдатами сравниться. Но для этого недостаточно только участвовать в боевых операциях. Солдаты спецназа ГРУ тоже любят боевые операции, но любят их по-своему эгоистично. Любая операция по физическим нагрузкам десятикратно слабее тренировочных занятий. Это практика показывает. Солдаты это понимали и предпочитали жизнями рисковать, одновременно отдыхая. И потому, например, во время командировки на Северном Кавказе я старался солдат не сильно утомлять. После этого они сами рвались в командировку. Рвались не для того, чтобы убивать бандитов и террористов, а для того, чтобы от занятий отдохнуть. Но по возвращении в родные казармы все начиналось сначала…

* * *

Не выпуская нож из рук, я просто неслышным шагом обошел половину сруба. Использовал при этом уже проложенный яйцеголовым маршрут. Второй боец-пулеметчик, что недавно, воркуя, разговаривал по телефону с матерью, по моим понятиям, должен был смотреть в сторону позиций Донецка с пулеметом или с автоматом в руках и в нервной истеричной готовности начать обстрел всего, что движется в темноте. Но у человеческого организма есть такая способность – если присутствует нервное напряжение, человек способен адекватно реагировать только на ту угрозу, которой он ждет, к встрече с которой он готов. А любая другая угроза, как правило, вызывает у человека замешательство.

Внешний сруб пулеметной точки был высотой около полутора метров. И мне не представляло труда запрыгнуть на него. Причем запрыгнуть можно было в любом месте. Но это могло дать возможность второму пулеметчику обернуться в мою сторону вместе с пулеметом. И дать очередь. И потому я пошел другим путем. Я обошел пулеметную точку от задней стены до передней. Естественно, шел пригнувшись, поскольку мой рост сто семьдесят восемь сантиметров выдавал бы мои передвижения даже ночью. Выглянув из-за угла, я сначала почувствовал сигаретный дым, потом увидел ствол ручного пулемета, что высовывался над срубом так, что видна была даже большая пулеметная мушка. Это значило, что сошки пулемета стоят на самом краю бревна. А бревно ведь круглое, и сошки легко могут соскользнуть. Сделав, все так же пригнувшись, пару шагов за угол, я присел глубже, протянул руку. Ухватившись пальцем за сошку, сдернул ее за край. Пулемет звякнул металлом, но не упал. Стреляющий нож уже был зажат в моей руке. Чьи-то другие руки приподняли «РПК» и поставили сошки снова на бревно. Человека мне видно не было. Я повторил свою игру с сошками. Снова сдернув их. Кто-то там, внутри сруба, грубо выматерился. Потом закряхтел, протянул руку и стряхнул пепел с сигареты чуть не на мое лицо. Мне такие действия показались просто оскорбительными. Я легко вычислил, что насыпь там, внутри сруба, должна быть достаточно высокой, если человек так легко протягивает руку и стряхивает пепел. Видимо, стреляют со стены обычно, стоя на коленях. И, быстро ухватив за рукав, помог пулеметчику перевалиться через борт-стену прямо мне под нож. Стрелять я не стал, только нож в горло воткнул, чтобы пулеметчик не успел крикнуть. Я же успел мысленно отметить, что этот тип уже никогда не позвонит своей матери, как я никогда не позвоню отцу. Осознавать это было и горько, и больно. Но вины своей я не чувствовал, поскольку этот противник был вооружен и готов был меня убить, готов был лишить мою мать возможности услышать мой голос. Пуля в стреляющем устройстве ножа была готова к использованию. Выстрел мне был необходим еще и для другого. Я не забыл, что внутри сруба находятся еще два пулеметчика. Если они не спят, то падение товарища должно было бы их если не рассмешить, то хотя бы заинтересовать. Интересно же посмотреть, что человек сломал себе, когда полетел кувырком. Но никакого звука с той стороны не последовало. А я готов был уже выстрелить в того, кто выглянет. Но отсутствие любопытства у двух оставшихся в живых пулеметчиков я принял за приглашение, сначала приподнял голову, выглянул, посторонних голов не увидел, положил руки на верхнее бревно и неслышно запрыгнул на стену, которая, как я и предполагал, была насыпной, земляной, и с двух сторон поддерживалась срубами. Еще не спрыгнув внутрь пулеметного поста, я уже увидел двух пулеметчиков. Один из них сидел, зевал и потягивался. Второй спал на боку, втянув руки в рукава бушлата и вжав голову в плечи. Зевающий увидел меня чуть позже, чем я его. Наверное, он увидел и то, как я повернул в его сторону рукоятку «НРС-2». Выстрела опять не было слышно. Пуля вошла прямо в зевающий рот. Дальше последовал прыжок, удар ножом, и последний противник не мучился от страха, ожидая удара, потому что умер во сне.

Действовал я быстро и точно. И по времени две ДРГ ополчения как раз должны были с двух сторон подойти к пулеметной точке.

– Разведка! Ко мне! – дал я твердую, хотя и негромкую команду.

– Ты где, старлей? – меня услышали и голос узнали.

– Внутри. Лезьте сюда…

Высота стен позволяла забраться внутрь без проблем.

– Оружие забирайте. «Коридор» в минном поле помните?

– Если раз прошли, значит, помним.

– Вы не прошли, вы проползли. А сейчас в полный рост пойдете. Ползком «Утес» тащить несподручно. А лучше всего бегом. Хотя бы легким бегом. В темпе… Сменяйтесь чаще. Патроны прихватите. Патронов никогда много не бывает…

– А ты – дальше?

– А я – дальше. Окопы перейду. Потом бегом сто километров до утра. Светает сейчас поздно. В начале восьмого. Как раз, по моим прикидкам, уложусь. Привет Вихрю и Миколе. Будет необходимость, я им позвоню…

Глава одиннадцатая

Грузовик остановился, не доезжая райцентра. Но с дороги крайние дома было отдаленно видно. Однако опасаться того, что и на грузовик обратят внимание из поселка, пожалуй, не приходилось. Если на этих окраинных улицах и был кто-то, то смотрел он явно в другую сторону. Там, в другой стороне поселка, состоящего почти полностью из частных домов разной величины и разной этажности, что-то горело и сильно дымило. Вернее, уже, скорее всего, что-то догорало. Что там догорало, было всем диверсантам понятно. Подполковник из украинского диверсионного отряда ради этого пожара и поехал в райцентр раньше, чем все остальные, имея в своем распоряжении гранатомет «РПГ-7» с термобарической гранатой. Конечно, подполковнику требовалось время, чтобы узнать, где живет патологоанатом районной больницы. Пока он узнал, пока нашел место, где его будет не видно, пока произвел выстрел, пока шел активный пожар – а горело, судя по дыму, несколько близко стоящих домов, возможно, целый небольшой квартал, прошло время. Как раз то время, которое потребовалось Абу Саиду для выполнения подготовки.

Полковник Василь к заднему борту, где шла выгрузка, сразу не подошел. Он с трубкой в руках отошел в сторону от дороги и с кем-то разговаривал. И только после этого приблизился к другим диверсантам.

– Что там? – поинтересовался майор Гризли, знающий, видимо, кому должен позвонить полковник. Спрашивал по-арабски, ожидая ответа на том же языке, чтобы и арабам было понятно, и турецким диверсантам, которые арабским языком владеют. О том, чтобы стало понятно диверсантам украинским, никто не заботился.

– Пан подполковник свое дело сделал. Сейчас патологоанатом убежал домой. Морг остался даже не закрытым на ключ – взламывать дверь не придется. После взрыва гранаты сгорело несколько близкостоящих домов. В том районе живут в основном медицинские работники и просто сотрудники больницы. На пожарах вместе с детьми погибли шестнадцать человек. По местным меркам, тяжелейший случай. Просто кошмарный случай. Но жители здесь, в том числе и врачи, в основном русские. Их всех доставят в морг. Патологоанатом один с работой справиться не сможет. Ему в помощь, видимо, в ночную смену заступит напарник. Нам необходимо отработать до того, как патологоанатом вернется на рабочее место. Но он, похоже, надолго на своем пожарище застрял. Обгоревшие трупы рассортировали посемейно и готовят к отправке в морг. Но отправлять будут только тогда, когда там будет кому принимать. Пока там нет никого, даже сторожа. Пан подполковник выезжает встречать нас на край поселка. Просит в поселок входить пешком. Он проведет, куда следует.

– Зачем на такое простое дело ехали полным составом? – спросил Гризли один из равных ему ростом турок.

– Для подстраховки.

– На пожарище, кстати, – добавил полковник Василь, – работают эксперты из прокуратуры и СБУ. Есть опасения, что придется и с ними разбираться.

– По какому поводу? – спросил Гризли.

– Они, кажется, нашли следы термобарического взрыва. Да и выстрел гранатомета многие слышали. Если надумают устроить следствие…

– Проще пустить слух про патологоанатома, что он живых людей в могилу отправлял. Или торговал органами, – опять подсказал выход лейтенант эль-Габари. – Просто где-то в очереди в магазине или на базаре высказать свое мнение. Отправлял органы в Россию, в военные госпиталя. Началось следствие. Только не здесь. Надо говорить, что где-нибудь в России, чтобы не смогли здесь разобраться. Его убрали, чтобы концов у дела не было видно. Или, как версия, получил, дескать, по заслугам от кого-то из родственников невинно расчлененных людей. И все. Дело будет сделано. Стрелки окажутся переведенными. И долго будут всех родственников тех, кто недавно умер, на допросы таскать. Когда еще смогут разобраться, если вообще когда-нибудь смогут. Скорее всего дело так и останется покрытым мраком неизвестности. Тысяча и одна ночь на их крыши сядет.

– Дело твоя мудрая голова придумала, – согласился полковник Василь, вытащил трубку и снова набрал какой-то номер. Разговаривал он на украинском языке, следовательно, как нетрудно было догадаться, давал какие-то советы подполковнику из отряда украинских диверсантов. В такт его словам кивал и майор Гризли, тоже более-менее владеющий украинским языком.

Наконец полковник разговор завершил, трубку положил в пластиковый пакет, лишая себя и группу связи, потом майор Гризли по его кивку собрал все остальные трубки туда же. Пакет нашел себе место на пассажирском сиденье в кабине. Полковник сказал что-то водителю грузовика, который стоял рядом с кабиной и не сильно, чтобы ногу не отбить, раз за разом с философической задумчивостью пинал колесо. Водитель на слова полковника ответил что-то, кажется, согласно, и полез в кабину. Грузовик тут же съехал с дороги и двинулся в сторону ближайшего березового колка, на ходу вальяжно покачивая бортами на неровностях много лет назад перепаханного бороздами поля.

– Выступаем! – дал команду майор Гризли.

Команда была армейская, но диверсанты повели себя совсем не так, как полагается военнослужащим. И по дороге двинулся не строй, а толпа, возглавляемая майором Гризли. Полковник Василь, проводив взглядом грузовик, присоединился к общей группе замыкающим. Группа шла быстро. Гризли задавал темп, и «серые волки» поддерживали своего командира своим движением. Они все были парнями крепкими, физически сильными и тренированными. Трое украинских диверсантов сразу начали отставать, и это было неудивительно. Все трое, едва выбравшись из кузова грузовика, зачадили по сигарете, а с началом движения закурили уже по второй. Идти быстро с сигаретой во рту сможет, наверное, только сильно развитый физически человек, имеющий большой запас прочности в легких. Но и он не сможет долго выдержать темпа. Не выдержали и трое укродиверсантов. И произошло это очень скоро. Причем они даже не пытались показать характер. Сразу смирились с тем, что они слабее, и начали отставать. И только полковник Василь, занявший позицию замыкающего, каким-то образом сумел на них подействовать, заставил выплюнуть сигареты и идти. Укродиверсанты кривились лицами, как играющие с окурками обезьяны, дышали так, словно «серые волки» на них ехали, но все же шли, опустив бессильно головы, как измученные неволей животные.

Саудовцы как заняли позицию позади «серых волков», так ее и придерживались – и вперед не рвались, и не отставали, слегка брезгливо посматривая через плечо на укродиверсантов. Им, никогда не курящим, такой темп передвижения вначале показался нормальным и естественным, и только при приближении к райцентру оба почувствовали, что начали уставать. Но держались, чтобы другие, как они сами, почувствовали их офицерскую значительность. Абу Саиду при этом никто не помогал нести его нелегкий груз. А попросить у кого-то помощи он не решался. Перед «серыми волками» он робел, а укродиверсанты сами едва ноги волокли…

* * *

Украинский подполковник, имя которого Абу Саид несколько раз слышал, но запомнить так и не сумел – слишком оно было длинным и непривычным его уху по звучанию, а языку по произношению, вместе с двумя своими бойцами, включая и того краснощекого, что передавал отравленную водку Ивану Наскокову, поднялся из негустых зарослей рядом с дорогой. Там, где дорога из Терриконовки готовилась через два десятка шагов дойти до верхней точки, а потом нырнуть с небольшой горки, чтобы углубиться в улицы районного центра.

Подполковник приветственно поднял руку, но приветствовал он не всех, если судить по его взгляду, а только майора Гризли и полковника Василя. С Гризли подполковник перемолвился несколькими фразами и тут же сменил его на месте ведущего. Два укродиверсанта, что появились вместе с подполковником, сразу встали в конце растянувшейся группы рядом со своими соплеменниками.

Подполковник повел группу не в сам райцентр, а по его окраине, грунтовой дорогой, вокруг заборов, отделяющих огороды от степи. И так все довольно быстро и благополучно добрались до металлического низенького заборчика, выставленного между бетонными невысокими столбиками.

– Туда… – сказал подполковник и рукой показал направление движения. Переводить фразу, которая подтверждалась знаком и действием, необходимости не было. Подполковника все поняли без помощи переводчиков.

Он первым перешагнул через заборчик и вышел на какую-то тропу, петляющую между низкими кустами. Но, пройдя тридцать шагов, остановился и знаком подозвал всех к себе. Подполковник объяснял и сопровождал свои объяснения жестами, а переводчиком в этом случае выступал майор Гризли, которому и предстояло идти дальше вместе с Абу Саидом.

– Мы сейчас на территории районной больницы. Через пятьдесят шагов будет длинный барак. Это – хирургическое отделение. Его лучше обойти слева, потому что справа еще один барак – гнойное отделение. Слева никаких зданий нет. Но передвигаться там лучше ползком за кустами. Иначе могут увидеть из окон хирургического отделения. Нам «светиться» ни перед кем не следует, потому что следствие будет обязательно. Тем более при таком заметном песчаном «камуфляже»… – пан подполковник посмотрел на костюм майора Гризли и на его автоматический карабин. – Да и проползти предстоит не слишком много. Тропа чистая, грязи нет. «Камуфляж» не испачкается. И так до следующего здания. Там уже будет не барак. Здание бетонное, квадратное. Почти без окон. Это и есть цель нашего визита сюда – морг. Тела содержатся в подвале – там морозильная камера. На задание идут трое – майор Гризли, майор Хайят и рядовой Онуприк. Остальные дожидаются здесь. Кроме группы «серых волков». «Серые волки» выходят на две минуты позже первой группы, рассредоточиваются и готовятся прикрывать первую группу в случае непредвиденных обстоятельств. Вдруг кто-то войти в морг пожелает. Пускать нельзя…

– Кто такой Онуприк? – спросил Абу Саид, впервые услышавший, что с ним и с Гризли пойдет еще кто-то.

Полковник Василь подтолкнул в спину краснощекого рядового Онуприка, который шагнул вперед и остановился рядом с Гризли. Это вызвало даже возмущение профессора.

– А зачем он нам нужен? Он что, опытный анатом?

Онуприк улыбался, не понимая разговора, который велся на арабском языке.

– А ты знаешь этого Ивана Наскокова в лицо? – удивился полковник Василь.

– Не знаю, – вынужденно признался молодой профессор.

– Гризли тем более не знает.

– Можно заминировать любого. Все равно весь морг разнесет…

– А если кого-то вскрывать не будут? Лежал, предположим, человек две недели с инсультом или с инфарктом, здесь же, в больнице, лежал, потом умер. Таких не вскрывают. Только пишут в свидетельстве о смерти дату, и все. И так понятна причина смерти. А ты его выберешь. И все наши старания прахом…

С этим невозможно было не согласиться. Абу Саид согласно кивнул и шагнул вперед. Гризли и Онуприк последовали за ним. Гризли даже принял из рук профессора его сумку с грузом. Не из вежливости, а из сугубо практических соображений, которые сразу озвучил почему-то с насмешкой в голосе:

– Я смотрю, у тебя уже руки устали. Как дрожащими руками будешь взрыватель ставить? Всех нас взорвешь. В хороших группах саперам не разрешается вообще работать с большим весом. А перед операцией тем более…

* * *

– Вот он… – сразу сказал Онуприк, едва войдя в морозильную комнату морга, и показал пальцем на тело человека, лежащего на столе справа. – Я могу идти? Больше здесь не нужен?

То ли Онуприк покойников боялся, то ли запах формалина плохо переносил, то ли опасался преждевременного взрыва, но его красные щеки не побелели, а стали от волнения бордово-фиолетовыми. Абу Саиду ощущения укродиверсанта доставляли непонятное удовольствие, и он заявил категорично, опережая майора Гризли, который, кажется, намеревался Онуприка отпустить, чтобы, по крайней мере, не мешал:

– Куда собрался! Будешь фонариком мне светить. Здесь темновато. И вообще, раз выбрал себе профессию диверсанта, должен привыкать к суровости жизни…

Гризли перевел слова профессора. Но, судя по интонации, сказал почти вежливо, хотя вежливость явно не шла к его жесткому, почти зверскому лицу. Но проявил психологическую восприимчивость, суть действий профессора определил четко и улыбнулся, соглашаясь, что укродиверсанта следует приучать к суровости службы.

Онуприк в расстройстве даже голову опустил, отчего щеки его обвисли брыльцами, а Абу Саид протянул ему свой яркий светодиодный фонарик. Один этот фонарик светил ярче, чем все три слабые лампочки в этой морговской морозильной камере.

– Свети… – сказано это было по-арабски, тем не менее рядовой Онуприк понял без перевода, принял в руку фонарик и навел расширенный луч на грудь тела Ивана Наскокова. Абу Саид аккуратно, чтобы пуговицы не оторвать, стал расстегивать на этой груди камуфлированную куртку и рубашку. Вскрытие он производил, не имея в своем распоряжении медицинского скальпеля, простым боевым ножом. Вскрывал не грудь, а живот, но разрез сделал небольшим, хотя и достаточным для того, чтобы через него залить состав взрывчатого вещества. Состав заливался не быстро. Сначала вроде бы полностью заливалось пространство между стенками в месте разреза. Но очень быстро состав расползался между органами, выискивая себе пространство так, как выискивал бы его в любой трещине, в земле или даже в бетоне, заполнял поры и, видимо, растворял уже загустевшую кровь, потому что сам приобретал цвет темной крови. И тогда можно было заливать состав снова. Даже Абу Саид сильно удивился, что удалось влить в тело две трети трехлитровой стеклянной банки, то есть в два раза больше, чем сам профессор рассчитывал.

Установку активатора-взрывателя Абу Саид уже многократно успел «прогнать» в голове, и потому действовал точно и быстро, хотя не торопился. Особенно тщательно нужно было действовать при наложении шва. Взрыватель работал от силы натяжения нити. Причем мог одинаково сработать и при сильном натяжении, и при освобождении. При сильном рывке нить могла еще и порваться. Тогда тоже взрыватель неминуемо бы сработал. И обязательно должен был бы сработать, если нить просто обрежут. Тогда сразу освобождается пружина, и – все…

Руки от непривычного занятия и нервного напряжения слегка подрагивали. Майор Гризли заметил это.

– Может, я сделаю? – предложил он.

– Нет. Здесь все завязано на памяти тактильных ощущений. Я помню, с какой силой можно натягивать нить. Больше этого никто не помнит. Я с десяток раз повторил это перед выездом.

Голос молодого профессора звучал твердо, и потому Гризли больше ничего не предлагал. При этом турецкий майор понимал, что любые разговоры отвлекают и мешают выполнению точных действий, не позволяют сосредоточиться. И ничего не говорил.

Абу Саид справился…

И только после того, как застегнул последнюю пуговицу на куртке Ивана Наскокова, он понял, что действия отняли у него неимоверное количество сил. Настолько неимоверное количество, что пришлось неуверенно оглянуться, найти глазами стул, который мимоходом видел раньше, и сесть на него, опустить руки и расслабленно перевести дыхание. Напряжение стало уходить. Две минуты никто не беспокоил майора Хайята, потом майор Гризли поторопил:

– Пора уходить, профессор…

Он кивнул на дверь, и тут же в дверь выскочил рядовой Онуприк, приняв кивок за приказ.

– Стоять! – рявкнул в его спину Гризли, и укродиверсант послушно остановился уже за порогом. – Выходить будем только вместе.

Переведя дыхание, Абу Саид уложил в сумку все свои принадлежности, аккуратно поставил банку с остатками состава и кивнул Гризли:

– Я готов.

– Взрыв будет достаточным?

– Весь морг может на тот свет послать.

По крайней мере, так рассчитывал сам Абу Саид…

* * *

Обратный путь, хотя он нисколько не изменился, показался более коротким. Встать в полный рост диверсанты смогли только тогда, когда оказались рядом с полковником и другими. И почти сразу же стали возвращаться со своих постов «серые волки», страховавшие своего командира и его команду.

– Теперь осталось сделать самое сложное, – сказал полковник Василь.

– Самое сложное? – не понимая, переспросил Абу Саид. Он-то считал, что самую сложную работу выполнил он, и за это просто обязаны все его благодарить и нахваливать, как раньше нахваливали лейтенанта эль-Габари.

– Самое сложное для всех нас. А самое сложное в нашем деле – ждать. Это иногда бывает даже мучительно.

Абу Саид никогда не считал себя нетерпеливым человеком. И был уверен, что ждать он умеет. И потому воспринял слова полковника как шутку или неумелое и малоумное наставление. Кустов поблизости хватило на всех, чтобы спрятаться там и залечь в ожидании результата. Только подполковник группы украинских диверсантов что-то объяснил майору Гризли, Гризли сделал знак майору Хайяту и полковнику Василю, и вчетвером они вернулись на дорогу. Правда, перед этим Гризли на турецком языке отдал приказ своему помощнику из группы «серых волков».

По дороге украинец, саудовец и два турка прошли чуть дальше, туда, где дорога поднималась на небольшой холм. Там, рядом с дорогой, стоял большой двухэтажный кирпичный дом-коттедж. На звонок в калитку залаяли собаки, прибежали откуда-то со двора. Абу Саид с трепетом наблюдал, как во дворе, за кованой решеткой забора, метались два крепкогрудых и злобных ротвейлера, как брызгали слюной. Попасться в такую пасть никто не желал, и потому до появления хозяина дома войти во двор никто не попытался. Наконец хозяин появился. Окриками загнал собак в вольер. И только после этого открыл калитку. Хозяин ничего не спрашивал. Понятно было, что подполковник уже о чем-то с ним договорился. И согласно хозяйскому сухому, но вежливому жесту гости прошли в дом и вслед за хозяином сразу поднялись на второй этаж.

– Вот окно. А я пока внизу подожду. Что надо будет, зовите…

Фраза была сказана на украинском языке, и переводить ее специально для майора Хайята никто не стал. Необходимости особой не было, поскольку все и без того было понятно. Единственное, что заинтересовало Абу Саида, это непонятная эмблема на рукаве черной, военного образца куртки хозяина дома. Он не удержался и задал по этому поводу вопрос полковнику Василю. Вместо полковника, просто пожавшего плечами, ответил майор Гризли:

– Это эмблема «Правого сектора». Военизированная партия в современной Украине. Сильная организация, чем-то схожая по характеру с нашими «серыми волками».

– «Правый сектор», – подтвердил и подполковник, не уловивший смысла вопроса и смысла фразы Гризли, поскольку арабским языком он не владел, но название организации звучало на арабском так же, как на украинском, и он подтвердил, не зная, что подтверждает.

Из окна дома, расположенного на холме, было хорошо видно всю больницу. Там только один корпус из белого силикатного кирпича был двухэтажным. Подполковник объяснил, что это поликлиника, то есть отделение, где принимают больных до того, как отправить на лечение. Кого домой, кого в больничный комплекс. Все остальные строения, кроме морга, представляли собой типовые одноэтажные вытянутые бараки.

Гости сели у окна, стали ждать. Рядом с креслом украинского подполковника стоял пластиковый пакет, из которого подполковник вытащил свою трубку и переложил в карман. Значит, на территории поселка даже украинские диверсанты работали без связи. Как человек грамотный, Абу Саид знал, что такое биллинг, и знал, что оператор сотовой связи может определить, какие трубки присутствовали рядом с моргом больницы и неподалеку от взорванного и сгоревшего дома патологоанатома. Но это был эпизод, не оставленный без внимания только Абу Саидом. Другие были заняты ожиданием. А эпизод с трубками был всем понятен и не вызывал ни внимания, ни удивления. Но ждать тоже, как оказалось, нелегко. Это было даже странно – просто ждать, ничего не делая, и при этом напрягаться, нервничать. Кресла пододвинули ближе к окну. Потом снизу поднялась женщина в белом накрахмаленном переднике – типичная горничная, принесла на подносе чай и четыре чашки с блюдечками. На отдельном блюдечке лежали конфеты, хотя горничная принесла и сахарницу с сахаром. Но с сахаром чай пил только украинский подполковник. Пил, и у него на лбу выступали крупные капли пота. В доме было, конечно, жарко, но чай был не настолько горячий, чтобы от него вспотеть. Да и окно было открыто, и с улицы поступал прохладный воздух. Видимо, подполковник нервничал в ожидании результата такой серьезной операции. Впрочем, обвинять его никто не мог, поскольку нервничали все…

* * *

Ждать, ничего не делая, было в самом деле сложно. Сложно сидеть в компании других людей и ни о чем не говорить, потому что все произнесенные в это время слова будут совсем не о том, они будут всех просто нервировать, раздражать. Сначала Абу Саид лениво думал, почему они не взяли с собой лейтенанта эль-Габари, который раньше присутствовал даже на всех совещаниях, участвовал, можно сказать, в составлении планов. Сам майор Хайят был только рад такому. А то Амин, похоже, начал сильно возноситься после того, как придумал два хитрых варианта убийства. Теперь будет знать свое лейтенантское место. Такие размышления были молодому профессору приятны и утешали его самолюбие. Потом Абу Саид думал над словами полковника Василя о том, что ждать – сложнее всего. Вчетвером они ждали уже почти час, и пока еще было неизвестно, когда появится результат. Им еще дважды приносили чай. Потом горничная, видимо, по приказу хозяина дома, спросила, не желает ли кто выпить. Выразил желание только украинский подполковник, и ему принесли. Только не бутылку, а лишь рюмку, и на отдельном блюдечке кусок хлеба со свиным салом. Все трое мусульман, хотя особым рвением в вере никто из них не отличался, с отвращением смотрели на откровенный харам[29]. Они не только прикасаться к жирной свинине брезговали, они брезговали даже смотреть не нее. Сказывались многовековые традиции.

Но это все отвлекло внимание от окна лишь ненадолго. Подполковник, дожевав свой бутерброд, вытер руки о штанины, подошел к окну и открыл его шире. И это действие стало словно бы командой. В воздухе что-то завибрировало, вздрогнуло, и эта дрожь атмосферы дошла до сознания диверсантов раньше, чем они осознали причину, услышали и увидели то, что происходит.

Дом тоже задрожал. И в вольере завыли обе собаки. И только потом раздался оглушающий грохот.

Диверсанты смотрели в окно, не отрывая взглядов от квадратной коробки морга. Эта коробка имела мощные, армированные металлом, бетонные стены, но слабое перекрытие, и потому основное направление взрыва пошло вверх. Взрывная волна словно бы из орудийного ствола вырвалась и выбросила в высоту все, что могла выбросить. Взрыв произошел в подвальном помещении. Крыша вместе со всем содержимым первого этажа, кабинетами, мебелью, оборудованием, людьми, которые там могли находиться – все это поднялось на пару десятков метров над землей и не рухнуло вниз, а разлетелось в разные стороны.

– Ни хрена себе, гранатка в трехлитровой банке! – в восхищении испугался украинский подполковник. – Чуть до нас не долетело. Ну, ты, профессор, даешь…

Полковник Василь перевел слова украинского диверсанта. Али Саид не понял, ругают его или хвалят. И потому переспросил. Василь, в свою очередь, переспросил подполковника.

– Я от такого просто охренел! Никак не ожидал эффекта ядерного взрыва…

Видимо, в самом морге и вокруг него было слишком много слежалой многолетней пыли, и пылевой столб поддерживал некоторое время в воздухе дымовое облако, что создавало эффект «ядерного гриба».

– Как думаешь, Иван Наскоков мог там уцелеть? – нарочито серьезным голосом спросил профессора майор Гризли.

– Если и уцелел, то все равно не даст против нас показаний. Его не мог не восхитить сам «гриб». Здесь такие никогда не росли, – за Абу Саида ответил полковник Василь.

– Ваша работа, значит… – сказал, неслышно войдя и глядя за окно через плечи диверсантов, хозяин дома.

– Наша… – признался подполковник.

Гризли тихим голосом переводил почти на ухо Абу Саиду.

– Мешали?

– Сильно мешали. Представляли угрозу!

– Хорошо бы такое повторить в районной милиции и в СБУ.

– Мешают?

– Сильно мешают.

– Когда совсем достанут, обращайся. Поможем… – пообещал подполковник.

Время уже приближалось к вечеру. Небо на востоке начало темнеть тяжелыми тучами.

– Пора ехать. Наши уже должны к машине подходить. Я приказал, – майор Гризли повернулся в сторону лестницы, словно сообщая хозяину дома, что сегодня они никого больше взрывать не собираются, ни райотдел милиции, ни районное отделение СБУ. Разве что, если попросят, займутся на досуге…

– Звони, если что… – попрощался с хозяином подполковник группы украинских диверсантов. – Нам сейчас пора возвращаться. У меня сегодня две группы должны с той стороны вернуться, – он посмотрел на часы. – С наступлением темноты я должен их на месте «перехода» встречать.

– Что, сами заблудиться могут?

– До разделительной линии сотня километров. Подошвы сносят, пока дойдут. Я их и отправлял, я их и встречу.

Он пожал хозяину дома руку. Остальные уже спускались по лестнице в просторный холл первого этажа. Во двор все вышли, памятуя, что собаки находятся в вольере. Собаки и правда были там, и лаяли в бессильной злобе, не имея возможности добраться до незнакомых людей. Недавний испуг, вызванный взрывом и вибрациями воздуха, только сильнее разозлил собак. Они тоже испуга стыдятся. Хозяин закрыл за гостями калитку и сразу прошел к вольеру, чтобы выпустить своих любимцев во двор. Это было видно сквозь решетку забора…

Глава двенадцатая

Я проводил взглядом батальонных разведчиков, которые быстро двинулись в обратную сторону. Торопились… Возвращаться всегда приятно, а возвращаться с такими трофеями приятно втройне. Поставленная командованием задача была выполнена блестяще!

Казалось бы, что мне на них смотреть, когда время так дорого именно мне, но откуда-то взялось чувство ответственности за этих парней, еще недостаточно обученных, но уже выполняющих сложные операции только на одном, мягко говоря, энтузиазме. Обстоятельства их, проживших здесь жизнь, заставили все личные дела отбросить и взяться за оружие. Я был профессионалом, а они профессионалами не были, но тянулись, чтобы научиться хорошо воевать. Отсюда и моя ответственность за них. И потому я не только смотрел, как они скрываются в темноте, но и бинокль свой поднял, чтобы убедиться, как следуют разведчики разминированному «коридору».

Они шли нормально, двигались достаточно быстро и в правильном направлении. И только после этого я, переведя дыхание, стал просматривать другую сторону – сторону, в которую мне предстояло двигаться. Там впереди было и минное поле, которое необходимо было преодолеть, пусть и по подготовленному специально для меня «коридору», были и окопы, где мог, надеюсь, на свою беду, проснуться часовой, были и тылы, которые часто прикрываются подразделениями националистических батальонов, чтобы не допустить отступления. Впрочем, подобное прикрытие выставлялось во время боевых действий. Во время хрупкого и постоянно нарушаемого с той и с другой стороны перемирия подобного прикрытия быть не должно.

Я на всякий случай приготовил свою проволоку, которой искал мины около пулеметной точки – вдруг кто-то там, впереди, обнаружится, и придется обходить минное поле не по «коридору», обошел вокруг самой точки, закрыл глаза первому убитому мной пулеметчику – не к чему ему, мертвому, так в небо смотреть. У мертвецов глаза должны быть закрыты сразу, иначе потом закрыть окаменевшие веки будет невозможно. Подумалось о том, кто закрывал глаза моему отцу. Наверное, мама. И двинулся вперед. Но почти сразу понял, что пересек устоявшуюся, хотя только слегка утоптанную тропу. Наличие тропы было понятно. Раз в неделю ею пользовались пулеметчики. Приходила одна смена, уходила другая. Может быть, пулеметчики время от времени за продуктами ходили. Брать с собой сухой паек на неделю – верный путь к язве желудка. Хотя никаких предметов для приготовления пищи я внутри пулеметной точки не видел. Но пищу вполне могли готовить и где-то в стороне, в какой-нибудь специально вырытой яме, чтобы отвести от самих пулеметов возможность минометного обстрела по струе дыма. Там же, возможно, и всякий мусор, отходы зарываются. Или просто складируются в яму. Иначе остатки пакетов от сухих пайков наверняка валялись бы на территории пулеметной точки. Но там я не видел даже бака с водой. Пусть у всех пулеметчиков были с собой фляжки. Но ведь каждый день не будешь бегать на базу своего батальона, чтобы фляжки водой наполнить. Или хотя бы самогонкой.

Но тропа существовала, и она должна была провести меня через минное поле точно так же, как «коридор». Конечно, это большая оплошность «укропов», оставлять такую тропу. Но они оплошностей в этой войне допускают столько, что эта должна показаться им слишком небольшой. Я пошел по тропе, включив определитель оптической активности, да и сам биноклем несколько раз пользовался, чтобы определить линию «укропских» войск. Когда определил, когда увидел часового, сам оставаясь невидимым, я проверил, насколько хорошо вытаскивается из ножен мой стреляющий нож, и понял, что линия минирования вот-вот должна кончиться. Но я все же подстраховался, прошел на добрых два десятка метров дальше, чем следовало, и только после этого стал думать, следует ли мне с часовым связываться. Часовой, как я видел в тепловизор, сидел на пригорке, вместо того чтобы прогуливаться вдоль окопов, и разговаривал по телефону. Поскольку человек я не кровожадный, я решил оставить ему возможность договорить, и даже еще несколько раз позвонить. И двинулся от часового в сторону, легко перепрыгнул окоп неподалеку от блиндажа, где, вероятно, спали другие солдаты, может быть, даже солдаты караульного взвода, поскольку из трубы, только слегка выступающей над блиндажом, шел белый в ночной темноте дымок. Там кто-то не спал. Блиндаж, видимо, отапливали, хотя в такую погоду можно было бы и не топить. Впрочем, там могли и какую-то еду готовить, хотя готовить завтрак было еще рано, а готовить ужин поздновато. Любопытствуя, я подошел ближе и понюхал дым. Нос мой никогда меня не подводил. И я сразу определил – в блиндаже гнали самогонку. А ночью, видимо, потому, чтобы никто не заметил и потом не пришлось ни с кем делиться.

Мне хотелось пить, но совсем не хотелось выпить. Я снял с пояса свою фляжку, пить много не стал, удовлетворившись двумя глотками, потом рот прополоскал и воду выплюнул. Теперь передо мной было несколько троп. И все они были протоптаны украинскими солдатами. Где-то у них должна располагаться вторая линия обороны вместе со штабами и различными воровскими подразделениями, официально занимающимися снабжением армии, а реально снабжением своих домов и семей, и мне желательно было бы обойти вторую линию стороной. Для этого я сошел с тропы и двинулся напрямую в лесок, расположенный, как мне подсказывала память, неподалеку. Там, за леском, должно находиться первое минное поле, оставленное когда-то ополчением. И потому была гарантия, что в лесочке вторая линия обороны не базируется. А базируется она скорее всего или в деревне, стоящей между расположением двух батальонов, и в этом случае командование того и другого батальона совместно использует жилые помещения деревни, или на недалеком пригорке, где легко было поставить палатки и даже подкопать землю так, чтобы палатки стояли не под уклон.

Так в принципе и оказалось. Индикатор оптической активности не зарегистрировал для меня никакой опасности. Я дошел до лесочка, «прошарил» тепловизором сначала его, потом перевел окуляры влево и обнаружил на том самом пригорке, что я заметил на карте, многочисленные палатки разного размера. В лесочке я нашел самые густые кусты, присел среди них и, подсвечивая себе слабым фонариком-зажигалкой, рассмотрел две карты, где были обозначены минные поля, когда-то оставленные отступающим ополчением Донбасса. Карты эти хранятся, видимо, до счастливого момента, когда ополчение начнет наступать. А наступать оно скорее всего начнет, как только даст начать военные действия противнику. Нарушение минских договоренностей киевской стороной будет на руку только ополчению, которое значительно усилилось в плане подготовки, тогда как украинская армия только много рапортует о том, какая она стала сильная, но, по данным разведки Донбасса и России, стала еще слабее и ни на что, кроме единовременного удара, рассчитывать не может. Ополченцам необходимо будет выдержать только первый удар, который может растянуться от силы на два-три дня, так как ресурсов на более длительный период у Украины просто нет. Потом начнется подготовленное контрнаступление, и украинские войска, как обычно, побегут. Кто спасаться, кто в «котлы», чтобы сдаться. Так уже было после прошлого нарушения Киевом перемирия. Но сейчас и в Донецке, и в Луганске обстановка совсем другая. Там сумели перестроить добровольческие батальоны в настоящую армию. Армия эта небольшая, но мощная и мобильная, хорошо управляемая…

* * *

Определив по карте свой дальнейший путь, я карты спрятал и без раздумий двинулся мимо минного поля. При этом мне предстояло пройти между этим полем и холмом, где стояли армейские палатки второй линии украинской армии. Там могли быть часовые с биноклями, и потому я не выключал индикатор оптической активности. И правильно, как оказалось, сделал. Индикатор скоро слабо запищал, подавая сигнал и указывая направление и дистанцию. Дистанция была предельно короткой – восемьдесят метров. Направление – прямо по курсу моего движения. Я вытащил свой бинокль и посмотрел. Там был часовой с биноклем. Но, судя по размерам и очертаниям, это был простой бинокль, не только без тепловизора, но даже без прибора ночного видения. Но смотрел часовой не в мою сторону, а в сторону большой палатки недалеко от края. Будь я диверсантом ополчения, при таких часовых я похозяйничал бы в этом лагере, «разобрался» бы с жителями и с содержимым многих палаток. Но с такими диверсантами я недавно только расстался, и потому передо мной встал единственный вопрос – что предпочесть, встречу с часовым или прогулку по расположенному рядом минному полю? Хотя у меня и была с собой карта этого минного поля, я все же не мог постоянно подсвечивать себе фонариком, чтобы определить каждую заложенную мину. Мой фонарик, при всей его слабости света и при обязательном прикрытии луча своим телом, мог быть все же замечен с любой из сторон, кроме самого минного поля. И пусть на крайних минах наверняка уже кто-то подорвался, и часть из них постарались снять украинские саперы. Полностью разминировать поле они не стали бы, считая поле естественной защитой лагеря второй линии обороны. Да и найти все мины даже с края едва ли смогли. И потому я выбрал первый вариант как наименее кровожадный. Ликвидация одного часового тоже не обойдется без крови, но в этом случае прольется его кровь. А на мине подорваться могу и я. Свою кровь я считал более ценной. И потому, взяв в руку стреляющий нож, двинулся в сторону часового. Он моего присутствия не слышал и был сильно увлечен тем, что рассматривал в бинокль. Даже меня любопытство проняло – что там может быть настолько увлекательным? Но для меня в данный момент существовала еще более увлекательная задача – неуслышанным подобраться к часовому как можно ближе. Чем я и занимался, стараясь не отвлекаться. И это мне удавалось благодаря увлекающейся натуре часового. Изначально я планировал подойти метров на двадцать и произвести выстрел из рукоятки стреляющего ножа. Однако, когда дистанция составляла уже не больше пятнадцати метров, я понял, что выполнять свои прямые обязанности, то есть лагерь охранять, часовой и не намеревается. То есть ему совершенно наплевать на меня. Настолько наплевать, что мне стало даже слегка обидно.

Я по натуре человек не мстительный, но обиды стараюсь не оставлять без ответа. И потому двинулся дальше. Я даже не полз, я просто передвигался «гусиным шагом», заходя часовому за спину. И зашел, выпрямился и тронул его за плечо.

– Извините, а где у вас здесь туалет? – переформатировал я фразу из известного всем фильма про приключения Шурика.

– Отстань, – ответил часовой, не повернувшись, но через десять секунд до него дошло что-то, и он, удивленно подняв брови, все же обернулся.

– Чего тебе?

– «Вам», а не «тебе»… Вежливости следовало учиться, молодой человек. Раньше учиться следовало, в детстве. Теперь уже поздно. – Я приподнял и слегка подтолкнул у него на плече ремень автомата, отчего оружие упало ремнем на согнутый локоть.

– А-а… – испуганно прохрипел часовой, так и не сообразив, кто посмел оторвать его от самого, может быть, важного действия в его короткой жизни, и я помог ему завершить хрип, ударив ножом в горло. Тратить на него пулю я не пожелал.

Часовой оказался живучим, как карась, с пробитым горлом умудрился даже руки вскинуть и ухватиться ладонями за лезвие ножа. Но это было его последнее, предсмертное движение, вызванное скорее испугом, чем разумом и жизнеспособностью. В результате чего я даже нож вытаскивать из горла сам не стал, но позволил телу упасть на тропу и «сняться» с ножа самостоятельно. Так кровь из горла меньше брызгает. При этом обе ладони часового оказались порезанными. Как я ни старался уберечься, его кровь все же испачкала мне штанину, и я вынужденно сделал шаг назад. Зато теперь я имел возможность понять, чем был так сильно увлечен часовой. Я поднял бинокль, уже свой, и рассмотрел палатку, что так часового интересовала. Палатка мерно подрагивала, и оттуда время от времени доносились женские стоны. Эти стоны я и раньше слышал, но старался не обращать на них внимания, потому что подкрадывался к часовому. А сейчас стоны стали громче, и не услышать их мог разве что лежащий у моих ног бывший местный часовой. А ведь он именно их, кажется, ждал. Украинская армия изволила развлекаться. Но я мешать развлечениям не желал, опустил бинокль, перешагнул через то, во что превратился часовой, и двинулся по тропе в обход горки. Теперь я уже шел быстрым шагом, тем не менее не выключая индикатор оптической активности, у которого запас аккумулятора на сутки работы. Этих суток мне с лихвой хватит на всю дорогу. А дальше я уже смогу аккумуляторы подзарядить. В родном доме! Зарядное устройство у меня с собой.

Обогнув холм и, к счастью часовых, никого из них не встретив, причем понимая, что не в каждой палатке что-то похожее с первой происходит и не все часовые будут настолько увлечены наблюдением за сослуживцами, что презрят опасность, я не на индикатор оптической активности полагался, а на собственный бинокль с тепловизором. Вышел я, как и предполагал, на дорогу, ведущую в ту самую деревню, что расположилась на стыке позиций двух украинских армейских батальонов. Наверное, деревню первым занял соседний батальон, потому у этого батальона, с которым я имел дело, осталась возможность разместиться своим вторым эшелоном только на холме. Но меня решение этого вопроса волновало, признаюсь, мало, навещать командование соседнего батальона в мои планы тоже не входило, и потому, пробежав только полтора километра по дороге, я свернул в сторону, на боковую дорогу. А здесь, только один раз глянув на часы, уже начал набирать скорость бега. Зная свои силы, я не боялся. Раз в неделю я проводил в своем взводе марш-бросок на пятьдесят километров. И каждый раз преодолевал дистанцию вместе с солдатами. Мне не требовались навыки марафонца, чтобы уложиться во времени, поскольку в темное время суток я все равно укладывался с запасом. Темного времени оставалось около восьми часов, а на преодоление сотни километров я рассчитывал потратить около пяти часов. Но даже если не получится уложиться в восемь часов – мало ли какие могут быть задержки, там, в тылу достаточно глубоком, где уже нет прифронтовых строгостей, постов и патрулей, я вполне смогу отлежаться день где-нибудь в тени деревьев, чтобы в следующую ночь добраться до места. Да, возможно, и днем могу рискнуть. Хотя это скорее всего не лучший вариант. Пока же я бежал, не выключая индикатор оптической активности, и именно индикатор подсказал мне, что позади на дороге что-то есть. Я оглянулся и увидел свет фар догоняющей меня машины. Но свет этот был еще настолько далеким, что не представлял для меня опасности. Разве что опасности споткнуться в то время, когда я оборачиваюсь. Споткнуться, упасть и сломать себе шею. Но этот уровень опасности примерно равнялся тому, когда бы я прогуливался по городским тротуарам и опасался, что какая-то машина выскочит на тротуар и собьет меня. Порой такое случается, машины вылетают на тротуар, но возможность, что вылетит она именно туда, где нахожусь я, чрезвычайно маловероятна. Точно так же была опасна для меня и машина, идущая вдалеке. Я продолжил бег до того момента, когда мог попасть в прямой свет фар, и только тогда спрыгнул в глубокий кювет, где уютно пригнулся к луже застарелой зеленой грязи. Однако грязи я боялся не больше, чем идущей вдалеке машины, и вполне был в состоянии, если бы машина рядом остановилась, нырнуть в грязь и там на какое-то время затаиться. Но принимать грязевую ванну мне не пришлось. Хотя я и уловил, что двигатель «уазика» почти рядом со мной сбросил обороты. Похоже было, что водитель перешел на меньшую скорость и начал притормаживать. Было бы, конечно, большой удачей, если бы машина остановилась рядом со мной. Если она не битком набита автоматчиками, готовыми к схватке, я, возможно, сумел бы справиться кое с кем и захватить машину. Комплекция у меня такая, как у большинства людей. То есть я внешне вполне средний человек и допускаю, что смог бы надеть на себя форму водителя, забрать его документы и какую-то часть пути быстро проехать. А тех, кто в машине едет, очень не скоро найдут плавающими в грязной луже кювета. Там может поместиться несколько человек.

Но, к моему разочарованию, машина проехала дальше. Значит, мне и дальше предстояло «наматывать километры» себе на ноги. Я приподнялся из кювета вовремя и увидел, как мигают красные фонари стоп-сигнала. Водитель тормозил классическим способом. Не держал педаль тормоза постоянно нажатой, а притормаживал импульсными нажатиями. Значит, машина все же желала остановиться? Я уже приготовился побежать за «уазиком» вдогонку, когда увидел, как фары осветили поле в стороне от дороги. Значит, не включая сигнал поворота, внедорожник с дороги съехал. Кювет здесь был глубокий и широкий. Преодолеть его даже внедорожнику не по силам. Значит, где-то там есть поворот на боковую дорогу, скорее всего, грунтовую. Я снова спрыгнул в кювет, который только что покинул, согнулся, спрятавшись от взглядов со стороны, вытащил карту и фонарик, посветил себе и нашел место, где я нахожусь. Да, действительно, впереди был поворот на грунтовую дорогу. А в километре от дороги находился лес, который я в темноте не видел. Какого-то обозначения, кроме девственного леса, там не было. Но не по грибы же поехал «уазик». И время не то, и вообще грибной сезон еще не скоро начнется. Я понимал, что меня мало должно касаться расположение воинских частей украинской армии по эту сторону фронта. Это дело разведки ополчения, которая мне помогает, но помогать которой я, имея собственное задание, совсем не обязан. Тем не менее для выполнения моего задания мне неплохо было бы часть пути преодолеть транспортом. А там мог быть транспорт.

Я поднял бинокль, чтобы рассмотреть лес, к которому стремился «уазик». И увидел в той стороне несколько машин того же типа. А дальше… А дальше были выставлены целых две батареи РСЗО «Град». Там же, неподалеку, стоял небольшой палаточный городок. Как я полагал, солдатам, обслуживающим системы залпового огня, предоставили возможность жить в относительном удобстве. А самая большая палатка, рядом с которой стояла внушительных размеров тележка, была использована, видимо, как склад боеприпасов. Тележка для того и стояла здесь, чтобы возить заряды к самим «Градам». «Град» быстро расходует свой боезапас. А ради одного залпа подгонять его к передовой было не просто неразумно, но даже и опасно, поскольку у донецкой армии имелись в распоряжении более мощные и более дальнобойные РСЗО «Смерч», способные ответным огнем просто уничтожить «Грады».

Но все эти расчеты меня касались мало. Мне в данном случае нужна была только машина, и я решил ее добыть. Для чего срезал путь и не за «уазиком» побежал, а почти наперерез его движению. Это вовсе не говорило о том, что я хотел догнать внедорожник. Я, конечно, достаточно высокого мнения о своей физической форме, тем не менее бегать наперегонки даже с таким относительно тихоходным автомобилем, как «уазик», я не собирался. А вот посмотреть на месте, что там эти машины делают, и найти возможность прокатиться на одной из них – это меня вполне бы устроило. Главная трудность в моей затее состояла в том, чтобы угнать одну машину и не вызвать этим тревогу среди других водителей, то есть не пригласить их в преследование. Пока у меня никакого конкретного плана не было, но планы часто составляются на месте. А в таких обстоятельствах, когда у меня предельно мало данных, вообще невозможно составить заранее даже приблизительный план. Можно только цель определить. И я двигался вперед, не выходя на дорогу. И за время моего движения в сторону леса с «Градами» по дороге в ту же сторону проследовал еще один «уазик». Общее количество машин говорило о том, что проводится какое-то оперативное совещание. Я никогда не пытался узнать, на какое расстояние должны быть отведены, согласно минским договоренностям, средства тяжелой артиллерии, к каковым относятся системы залпового огня, но похоже было, что украинская сторона готовится к нарушению перемирия. Пока я находился вне пределов слышимости от батарей «Града», я остановился и набрал на трубке номер Миколы. Звонки длились долго. Микола, наверное, спал. Но начальнику разведки вообще-то положено во время сна держать трубку рядом с рукой. Наконец Микола ответил:

– Слушаю тебя, старлей. Спасибо сразу хочу сказать за пулеметы. Они нам очень сгодятся.

– Значит, не спрашиваю, вернулись ли разведчики…

– Вернулись. Ты только о них хотел узнать?

– Нет. У меня сообщение. У тебя нет под рукой дубликата тех карт, что ты мне выделил?

– Есть, но без тех отметок, ради которых я тебе карты и давал.

Он имел в виду, что на картах не обозначены минные поля.

– И не надо. Карта под номером два. Возьми в руки.

– Взял. Ты уже туда добрался!

– Вошел на самый краешек. Смотри на лес в квадрате… – я назвал квадрат карты.

– Вижу.

– Там сейчас сосредоточены двенадцать РСЗО «Град» – две батареи. В настоящий момент рядом с лесом скопилось множество армейских легковых автомобилей. Похоже, проводится какое-то совещание.

– Я понял. Мы сегодня же сообщим в миссию ОБСЕ. Прямо ночью сообщим. Пусть они разбираются. Это похоже на подготовку наступления. Значит, нам следует готовиться к обороне.

Я вдруг понял, что я могу сделать, одновременно облегчив себе задачу и сорвав планы украинских военных.

– Две батареи «Градов» – это серьезно?

– Очень серьезно, – сказал Микола. – При хорошей стрельбе они способны смести нашу оборону. Просто перероют землю вместе с людьми и техникой.

– Я попробую помочь…

– Чем?

– У них внутри лагеря стоит большая палатка. Похоже, с боезапасом для «Градов». Я попробую ее взорвать… Если не получится, подниму много шума и хотя бы совещание сорву. Попозже позвоню. Жди результата…

– Буду ждать, старлей… Удачи тебе. Мы в тебя верим… И в твоих солдат тоже.

– В моих солдат? – не понял я, о чем речь.

– Сейчас выезжаю на границу. Звонили из погранотряда. Прибыли три солдата, что тебя догоняют. Бывшие твои сослуживцы. Заказывал их?

– Заказывал, но ждал через сутки.

– Значит, командование твое оперативно работает. Мне пора. Еще раз – удачи тебе…

* * *

Убрав трубку в карман, я снова поднял бинокль, чтобы составить, может быть, не окончательный, но хотя бы более детальный план действий. Тепловизор давал возможность видеть все фигуры людей, даже если они прятались или были чем-то прикрыты. Если спрячутся за камень, их тепло будет над камнем сиять и выдаст их. И, понимая, что мне следует искать, я нашел то, что хотел. Должно быть, лагерь был обнесен колючей проволокой. Разворачивали ее наспех, не укрепляя, и использовали не вкопанные, а переносные столбики, устанавливающиеся на крестовине, как новогодняя елка. Мне уже говорили о таком способе защиты территории, когда под нижним рядом проволоки легко подлезть. Но периметр охранялся часовыми. Но в пределах визуального контроля друг от друга они находились только в дневное время. Со стороны грунтовой дороги располагались и ворота, такие же временные, переносные. И все машины собрались перед этими воротами и около колючей проволоки, грубо говоря, лагерного фасада. Там же стояли и водители, которых внутрь лагеря, вслед за офицерами, которых они привезли, не пустили. Все это делалось, как когда-то делалось в Советской армии, про порядки которой я только слышал, хотя сам в ней, согласно своему возрасту, не служил. Тогда даже солдаты спецназа ГРУ не знали, что они служат в спецназе, а думали, что служат в воздушно-десантных войсках, поскольку носили десантную форму. И вообще наличие такого рода войск, как спецназ ГРУ, тщательно сохраняли в тайне от своих же граждан, хотя на Западе о таких подразделениях хорошо знали. От своих все скрывали более тщательно, чем от потенциального противника. Эти советские традиции после развала Советского Союза перешли полностью в армию украинскую.

Я выбрал для себя новый маршрут и двинулся не к легковым машинам, собравшимся у ворот, а в обход всей огороженной площадки. Главная задача, которую я себе поставил, – разжиться более тяжелым оружием, чем то, которое есть у меня. Мне необходимо было иметь автомат с «подствольником», и несколько гранат «ВОГ-25»[30]. Еще желательно было бы добыть хотя бы пару ручных гранат. Лучше «Ф-1», как достаточно мощную.

Взорвать склад боеприпасов для «Градов» задача достаточно сложная. Точно я не знал, но по аналогии, скажем, с минами и с минометами я предположил, что боеголовки со взрывателями наворачиваются на реактивные снаряды в последний момент. Или перед выстрелом, или перед заряжением. Скорее, первое, поскольку этого требует безопасность заряжающих. Значит, и сами боеголовки со взрывателями должны храниться отдельно. Возможно, в той же палатке, но в отдельном ящике. Взорвать все, не имея в своем распоряжении взрывчатки, возможно, проблема неразрешимая. Я даже не знал, как воспламеняется горючее у реактивных двигателей этих снарядов. Но, если есть горючее, значит, его можно воспламенить. Однако здесь запросто можно самому взорваться вместе с этим складом, что вовсе в мои планы не входило. У меня есть свое задание, которое я обязан выполнить. Более того, меня предупреждал полковник Росомахин, что, кроме меня, ГРУ не имеет выхода на Терриконовку. Значит, я там необходим своей службе. Своей! Но помощь моя ополчению и общему делу может оказаться существенной уже здесь. И это значит, что необходимо совместить интересы своей службы с интересами армии Донецкой республики. И я должен был это сделать…

* * *

Если своих солдат я учил ползать с такой скоростью, с какой обычный человек ходит, то сам я сейчас полз в два раза быстрее. То есть со скоростью быстрого шага пешехода. Так я торопился. И дважды недовольно поморщился при прохождении дистанции, потому что сам себя услышал. А кто сказал, что у периметра не может оказаться часового, у которого прекрасный слух. Пришлось на последнем участке скорость ползания снизить. Это дало результат: больше я себя услышать не сумел, хотя прислушивался со всем возможным вниманием.

А когда я оказался у задней стороны периметра, я дал себе приказ не торопиться. И потому дважды просмотрел маршрут прохождения часовых. Всего два человека на эту, самую длинную и самую отдаленную, сторону. По большому счету здесь требовалось выставлять троих часовых. Но не мне подсказывать «укропским» офицерам, что следует делать. Они считают себя очень грамотными и иногда даже чересчур умными…

Часовые встречались на середине охраняемого участка, обменивались несколькими словами, потом разворачивались и расходились в разные стороны. Во второй раз левый часовой сильно задержался. Правый постоял какое-то время на месте встречи, потом увидел в темноте приближающуюся фигуру, ждать не стал и пошел в свою сторону.

Палатка с боезапасом для «Градов» находилась как раз против места встречи часовых.

Радовало то, что при обустройстве лагеря березы спилили там, где поставили палатки, но не стали пилить там, где тянули колючую проволоку. Более того, в нескольких местах поленились даже столбики поставить, заменив их стволами берез. Это означало, что была возможность устроить часовому засаду.

Женщин в этот лагерь, похоже, не пускали, и потому часовые несли свою службу более внимательно, чем в предыдущую встречу со мной. Но все же не настолько внимательно, чтобы профессиональный военный разведчик и диверсант не смог с ними справиться.

И профессиональный военный разведчик и диверсант начал действовать…

Эпилог

Не теряя из вида маршрут движения левого часового, я стал смещаться влево. Мне необходимо было выбрать место для внезапной атаки на часового. У разведчиков и диверсантов нет такого понятия, как «удар в спину». Хорошим считается любой удар, нанесенный противнику. И потому я не чувствовал угрызений совести оттого, что буду атаковать со спины.

Пропустив часового мимо себя, я приподнялся, потом присел, сделал шаг вперед и совершил прыжок. Чтобы противник не успел закричать или подать сигнал – удар ему необходимо наносить в горло. Такой удар я и нанес. После этого затащил тело в кусты, внимательно проконтролировал все вокруг на случай тревоги – нет, обошлось, взял автомат часового, гранаты для «подствольника» и две гранаты «Ф-1». Еще мне необходим был шнур или леска. Я обыскал карманы часового, но ничего подходящего не нашел. На всякий случай снял с его башмаков оба длинных шнурка. И после этого двинулся к правому часовому. Там вся операция повторилась с классической точностью. Но не потому, что я не знаю других способов нападения, а только потому, что уважаю классику. Лучше классического варианта еще никто ничего не придумал. У правого часового я забрал только гранаты, не взяв автомат. И еще снял оба шнурка. Не будет бечевки, не будет лески или проволоки, попробую обойтись шнурками. Там, на Северном Кавказе, у меня был случай, когда требовалось поставить «растяжку», но тоже не было ни проволоки, ни бечевки, ни лески. Тогда я обошелся корнем ели. У ели длинные поверхностные корни. И они очень крепкие. Я читал, что древние викинги не пользовались гвоздями при строительстве своих драккаров, а использовали корни ели – прочные и эластичные. Просто связывали доски между собой. И я использовал тогда несколько связанных тонких и длинных корней. И сработало. На корень обратят внимание в последнюю очередь. Проволоку, леску, бечевку заметят раньше. Жалко, здесь, в степях Донбасса, ели не растут. Дубовые и грабовые корни растут не на поверхности земли, а в глубину стремятся. Корни березы и татарского клена не имеют той же эластичности, что корни ели, и не подходят для дела. Придется, возможно, и шнурками обойтись. Я связал шнурки, получилось почти два с половиной метра, но этого мне было мало. Для самой растяжки, как я подозревал, этого должно было бы хватить. Но при подготовке растяжки необходимо приматывать прижимной рычаг гранаты, а для этого требовались дополнительные шнурки. Пришлось и за угол прогуляться, и еще раз повторить классическое нападение на часового. Уже на третьего. И снова я забрал гранаты и шнурки. Лишний автомат мне был, как мне подумалось, не нужен. Потом, еще кое-что сообразив, я забрал автомат с собой. По пути прихватил и автомат второго часового. Нести мне недалеко. И только после этого, подготовившись, я распластался на спине, сначала просунул под проволокой свой груз, свой рюкзак, потом сам пальцами аккуратно приподнял нижний ряд колючей проволоки и вдвинулся на территорию, которая с этой стороны уже не охранялась. Дело было сделано. Начало положено. Осталось только удачно завершить начатое…

* * *

В склад боеприпасов я проник без всякого труда, просто разрезав веревку с пломбой из деревянной основы с кругляшком посредине и мастики, попутно подумав, что и эта веревка может стать частью «растяжки», для чего срезал и ее. Причем «растяжку» я решил сделать из шести гранат «Ф-1», что создаст мощный одновременный взрыв. В самой складской палатке я мог без боязни использовать свой слабенький фонарик-зажигалку. Палаточная ткань была прочной и плотной, двухслойной, и не пропускала свет, тем более такой слабый. Но даже этот слабый луч помог мне осмотреться и все оценить. Посредине были поставлены большие длинные ящики. Я понял, что это и есть сами реактивные снаряды. Без щелчка, придерживая их пальцами, открыв два защелкивающихся замка, я приподнял крышку верхнего ящика, чтобы убедиться в своей правоте. Так и оказалось. Чтобы замками больше не пользоваться, я сразу подсунул под крышку два автомата с заряженными «подствольниками». Причем поставил автоматы так, чтобы стволы гранатометов смотрели в корпус снаряда, тогда как автоматные стволы лежали поверх корпуса. Я не знал, где у этого снаряда располагается емкость с твердым горючим. Но предположил, что если не попаду в емкость с горючим, то, возможно, попаду в боевую часть. Хотя бы из одного «подствольника». И именно туда «подствольники» направил. При этом расчет мой был из-за незнания весьма приблизительным. Я примерно половину снаряда отвел под двигатель, половину под боевую часть. Взрыватели в снаряды ввинчены не были.

Справа, чуть в стороне, стояли ящики значительно меньшего размера. Открыв первый, я увидел, как мне показалось, обыкновенные боеголовки-взрыватели от мин сто двадцатого калибра. Те, что вроде бы навинчиваются на мину перед выстрелом. Это было как раз то, что мне и требовалось. Но вдруг я подумал, что это взрыватели не от мин, а от этих самых реактивных снарядов для РСЗО «Град». Решил попробовать. Взял один взрыватель, открыл большой ящик и попробовал навинтить. Взрыватель навинчивался без проблем. В каждом ящике было по два снаряда. Но я решил «зарядить» только верхний ящик, поскольку снять его и добраться до нижних у меня у одного просто не хватило бы сил. А потом положил туда же, в верхний ящик, еще несколько взрывателей. И переставил автоматы так, чтобы они стреляли из «подствольников» по взрывателям. Один по ввинченному в снаряд, второй по лежащим в ящике.

Теперь мне предстояла кропотливая работа, не терпящая суеты. Но работать с гранатами я научился давно и, судя по тому, что до сих пор жив, всегда работал с ними удачно. Я срывал кольца, приматывал прижимной рычаг шнурками и бечевкой от печати к корпусу, но не завязывал никаких узлов, чтобы при падении гранаты обмотка разматывалась и освобождала рычаг. Оставлял только «поводки» длиной в полметра. То есть мастерил обыкновенные «растяжки». Самое сложное состояло в том, чтобы ни одна граната не упала, пока я укладывал четыре штуки на край ящика со взрывателями. Удержать одной рукой все четыре на месте было сложно. Вторая рука в это время держала крышку ящика. Пришлось прижимать гранаты не пальцами, а менее чувствительным предплечьем. Самый волнующий момент наступил тогда, когда предстояло предплечье вытащить и прижать гранаты краем крышки. Это никак не получалось, и я решил уже было обойтись одной гранатой, но потом сосредоточился, и все вышло точно. Крышка гранаты прижала. Две гранаты я точно так же уложил под крышку большого верхнего ящика, для чего пришлось отказаться от затеи с автоматами. Автоматы просто были большего размера, чем гранаты, и не позволяли крышке плотно прижать мои снаряды. Я решил, что «растяжка», как многократно опробованное средство, надежнее. И положил автоматы на соседний ящик. Вот как сказалось незнание предмета, с которым пришлось работать. Если бы я заранее все продумал, то мог бы просто запросить полковника Росомахина, и он прислал бы мне полную инструкцию по действиям. Однако опыт приходит только к тому, кто что-то делает. В этом я многократно убеждался. Мне осталось только завершить начатое. Но тут оказалось, что мне не хватает шнурков и веревки. Отправляться на поиски новых часовых – это уже слишком. Я просто высунулся из палатки, отрезал от полога несколько полосок, привязал их к поводкам от гранат, а потом еще через один поводок натянул полоску поперек входа на уровне десяти сантиметров от земли. В темноте эта брезентовая полоска не будет заметна. На всякий случай я нарезал еще целую кучу таких же полосок из внутреннего слоя ткани палатки и бросил их туда же. Попробуй теперь понять, что это такое. Я сам уже не понимал.

Главный вопрос состоял в том, чтобы заставить кого-то войти в палатку второпях, почти не глядя под ноги или вообще не глядя. И сделать это требовалось как можно быстрее. Покинув склад боезапаса, я почти в том же месте, где забирался на территорию, выбрался наружу, обошел оставшихся в живых часовых по большому кругу и не замеченным водителями подошел к машинам. Большинство машин оказалось незакрытыми. В «кармане» дверцы одной из машин я нашел грязную промасленную тряпку, своей проволокой-миноискателем, с большим трудом пальцами загнув на конце крючок, протолкнул тряпку в горловину бензобака одной из машин, вытащил. Бензин с тряпки капал, но это не помешало мне снова сделать большой круг и забраться на территорию тем же путем. Мокрая и тяжелая тряпка легла на покатую брезентовую крышу склада и словно прилипла. Струйка бензина потекла по стене. Я только поднес к струйке зажигалку, и через две секунды уже горела крыша. А мой путь лежал опять под проволоку. И, уже оказавшись на той стороне, я, чтобы привлечь внимание к начинающемуся пожару, вставил в «подствольник» гранату, придавил ее пальцем до характерного щелчка[31], положил приклад автомата на плечо и дал выстрел из «подствольника» прямой наводкой по другой большой палатке, решив почему-то, что она штабная. Наверное, потому, что в палатке были окна, а в окнах горел свет. Но этого мне показалось мало, и я в ту же палатку послал несколько коротких очередей. И только после этого побежал. Бежал я быстро, зная, что мне предстоит. И завершил свой круг около стоянки машин против ворот. Большинство водителей остались стоять там, где и стояли до этого, куря и разговаривая. Но несколько человек уже осознали, что прозвучала тревога, сели в машины и завели двигатели. Другие ждали возвращения своих офицеров. Я из-за старого дуба, не показываясь, дал очередь сквозь лобовое стекло одной машины в водителя. Во вторую машину послал очередную гранату из «подствольника». Увидел, как залегли другие водители. И тут раздался такой мощный взрыв, что земля у меня под ногами дрогнула. Едва устояв на ногах, я подскочил к третьей машине, что уже готова была выехать на дорогу, открыл дверцу, выбросил из-за руля водителя, сначала с силой ткнув ему стволом автомата в лицо, чтобы лучше соображал. Но он то ли по глупости, то ли по своей высокой любви к машине начал было сопротивляться и вцепился зубами мне в штанину. Но, получив дополнительный удар прикладом по голове, он отцепился и перекатился, чтобы не попасть под колеса машины. Я уже сидел на его сиденье, отжал сцепление, переключил скорость и рванул с места. А позади меня все рвалось и рвалось, все горело и полыхало. И земля дрожала от этих взрывов даже под колесами «уазика», хотя от ворот огороженной территории до склада было около семидесяти метров. Небо стало светлым, как солнечным утром. Я посмотрел в зеркало заднего вида – нет ли за мной погони. Погони не было, а водители, что стояли у ворот, как поголовно залегли перед взрывами, так и лежали, не поднимая головы. Видимо, нашелся среди них кто-то опытный и вовремя дал команду. На меня и на мои действия в это время никто не смотрел. Я быстро добрался до асфальта и там уже стал выжимать из машины все, что только мог. Но быстрее сотни километров «уазик» разгоняться не хотел…

* * *

Мне дважды попадались навстречу грузовики и дважды бронетранспортеры, пару раз тягачи тянули крупнокалиберные орудия, но не от линии соприкосновения, как предусматривают Минские соглашения, а наоборот. Машинами ОБСЕ ночная дорога никак не контролировалась. Причем ни в одну из сторон. Остановить меня никто не поспешил. И я достаточно быстро углубился в украинскую территорию. Но автомат с заряженным «подствольником» все же держал на переднем пассажирском сиденье, то есть под рукой, и готовым к действию. Говоря честно, я ожидал, что мой путь в Терриконовку окажется более сложным, с обязательными перестрелками на дороге. Но такого не произошло. И я благополучно добрался почти до нашего райцентра, однако за пару километров до него заехал в небольшой лесок в стороне от дороги, нашел в водительской дверце тряпку, как раньше, смочил ее в бензине, открыл капот, бросил тряпку на топливный фильтр и поджег, оставив капот открытым, чтобы лучше поступал воздух. Автомат я оставил в машине, забрал только запас гранат для подствольника, поскольку все гранаты «Ф-1» я уже использовал, а добыть новый автомат в современных украинских условиях было не так и сложно. Вооруженных людей здесь было, конечно, меньше, чем невооруженных, тем не менее достаточно, чтобы за их счет довооружиться. Кроме того, они сами постоянно старались быть «на свету» и создавали ситуации, когда их хочется лишить оружия. Тонкая металлическая трубка топливного фильтра, разогретая от работы двигателя, парила горючим и загорелась вместе с топливопроводом невысоким синим пламенем. Дальше наблюдать я не стал, посчитав это опасным для себя, и стремительно вышел к дороге, понимая, что пламя обязательно разгорится сильнее. Оно просто не может не разгореться там, где присутствует бензин. И уже на дороге я услышал гулкий взрыв – «уазик» приказал долго жить. Над леском поднималось красное свечение горения. Так мог бы и сам лесок сгореть. Состоял он из изломистых татарских кленов, которые влажностью никогда не отличаются и горят легко. Мне пора было отправляться в сторону дома. Заглядывать в райцентр я смысла не видел. Да и времени терять не хотелось. Шестьдесят километров я уже преодолел, не успев убегаться, осталось пробежать сорок. За три часа я должен справиться. Это значило, что в Терриконовку я прибегу еще в темноте. И я побежал, не раздумывая долго. Побежал не по разбитому асфальту, а через поле, срезая угол поворота дороги. И хорошо, что я побежал так, потому что на дороге вдруг появились фары трех машин. Сначала они проехали поворот. Видимо, в Терриконовку спешили, потом увидели пламя в лесочке, сдали задним ходом и через поле, по следам, оставленным «уазиком», добрались до лесочка. Там остановились. Машина уже, наверное, догорала. Только в самый последний момент, как раз когда три машины были там, раздалась автоматная очередь, если ее можно так назвать. Люди в трех машинах так и должны были подумать, И, если им животы позволяли это сделать, залегли. Хотя скорострельность была такая, какую себе ни один автомат даже спьяну придумать не сможет. Но я-то понял, что добровольно отстрелялись, разогревшись, патроны в магазине брошенного мной автомата. Но меня это интересовало мало. Еще раз я обернулся, когда из райцентра с сиреной выехала пожарная машина и тоже направилась в лесок. Видимо, кто-то надумал потушить догорающий «уазик». А что там тушить. Машина уже и без того восстановлению не подлежит. Памятуя, что первые три машины изначально направлялись в Терриконовку, я не стал подниматься на дорогу, чтобы они меня не нагнали, и побежал полем. Здесь, насколько я помнил, минных полей не было. В принципе, наверное, по дороге бежать было бы легче, но дорога в свете фар, даже дальних, и просматривается лучше. В поле все же безопаснее. К тому же я знал, как сократить путь на добрый десяток километров. Для этого, правда, придется перейти вброд мелкую речушку, но там даже в самых глубоких омутах вода выше колен ребенка никогда не поднималась. Промокнуть я не боялся и потому бежал напрямик, хорошо умея ориентироваться по внутреннему, в голове сидящему компасу… Судя по всему, те машины, что первоначально собирались ехать в Терриконовку, вернулись назад в райцентр. Если бы это были простые жители райцентра, то их пожар бы не остановил. Сгоревшая машина ничем привлечь простых людей не могла. Из этого я сделал вывод, что в Терриконовку намеревались поехать или менты, или кто-то из районной СБУ. Сгоревшая машина вполне могла их заинтересовать. Прочитать номер можно даже на сгоревшей машине. Номер прочитали, попытались выяснить. Узнали о диверсии на складе боеприпасов. Обеспокоились, что такой серьезный диверсант или даже группа диверсантов уехала от места взрыва и обитает, судя по догадками, как раз в райцентре. Начали наводить справки, кто кому и кем приходится. Есть ли в райцентре жители, которые могут быть как-то связаны с диверсионно-разведывательными группами донецкой разведки. Здесь уже не до поездки. Подумав, я уже не сомневался, что взрыв склада боеприпасов, со снятием трех часовых, с нападением на водителей и обстрелом штабной палатки – все это наверняка свяжут с целой большой группой диверсантов. Скорее всего российских диверсантов. Никто не подумает, что один человек может задумать и провернуть такую операцию. А теперь будут искать эту группу в райцентре. К тому же через наш райцентр проходят железная и автомобильные дороги из Днепропетровска на север и северо-запад Украины. Будут ловить группу диверсантов на большой дороге и в железнодорожных поездах. Пусть ловят, кому делать нечего. Поймать, как обычно, никого не смогут, но обязательно объявят о ликвидации смешанной группы донецких и российских диверсантов. Так всегда бывает. И в такой выдуманной операции, как обычно бывает, погибнет пара ментов или сотрудников «Альфы». В действительности к погибшим отнесут тех, кто самостоятельно пустил себе пулю в рот из-за застарелого сифилиса, или тех, кого перестрелял пьяный прапорщик с их собственной службы. Я однажды смотрел в Интернете журналистское расследование, так там даже самые настоящие украинские журналисты доказывали, что трупы людей, которые погибли при очередной операции СБУ, были не совсем свежими еще неделю назад.

Я специально не свернул раньше на проселочную дорогу в Терриконовку – хотя мог бы уже, наверное, вскоре быть там, – чтобы увести след в райцентр, к железной и автомобильной дорогам. Если я намереваюсь появиться в Терриконовке, там совершенно не нужны никакие поиски российских и донецких диверсантов. Половина нашего поселка знает, что старший лейтенант Валентин Наскоков – военный разведчик и диверсант. А ведь исключить факт, что кто-то меня увидит, невозможно. Я буду обязан с людьми общаться и разговаривать. Служба у разведчика такая – данные собирать. И помехи мне ни к чему. Помехи придется «убирать», а это только усилит подозрения в мой адрес. И потому, просчитав все заранее, я решил, что стоило слегка пропотеть дополнительно, преодолевая сорок километров бегом и быстрым шагом, но потом работать спокойно и без помех…

* * *

Абу Саид, только вернувшись в свою комнату, понял, насколько он устал. Это была не совсем привычная ему усталость. Раньше он знал усталость физическую, когда его и лейтенанта Амина эль-Габари основательно «гоняли» по общефизической подготовке в лагере бригады спецназа номер один, знал и усталость интеллектуальную, когда голова раскалывалась от кучи знаний, которые он получал во время учебы в университете. В первом случае помогал простой отдых, во втором случае приходилось выпить таблетку от головной боли и тоже уснуть. Здесь усталость была, как он понял, психическая. Нервы были напряжены до предельной возможности в течение слишком длительного периода. Сначала в самой лаборатории, когда готовил свой состав и взрыватели, потом в морге, потом в двухэтажном доме-коттедже в ожидании взрыва. Но сказалось все это только тогда, когда все диверсанты вернулись на базу, когда появилась возможность расслабиться.

Вернулись, правда, не все. Подполковник группы украинских диверсантов сразу из райцентра на втором грузовике уехал в сторону линии противостояния, или, как ее чаще называли, линии фронта, хотя сплошной фронтовой линии в классическом понимании этого слова здесь не было. Фронт был слишком дырявым. Но именно это давало возможность так активно использовать диверсионно-разведывательные группы. Две такие группы должны были вернуться с задания, и подполковник поехал снимать их с позиции, куда группы должны были выйти. Это были как раз те две группы, что отправились с отравленным лейтенантом эль-Габари телефоном. Даже предельно уставший Абу Саид поймал себя на мысли, что он желает этим двум группам не вернуться на базу, чтобы результат использования трубки, все равно какой, удачный или неудачный, не стал бы известным и не принес бы славы Амину. Амин и без того чувствует себя «на коне». А Абу Саиду хотелось, чтобы конь этот внезапно сильно захромал.

Полковник Василь, видимо, был человеком проницательным. Он уловил состояние майора Хайята. Впрочем, тому, кто когда-то сам проходил через подобное, это было, видимо, нетрудно.

– Перенервничал так, что сейчас и уснуть не сможешь? – то ли спросил, то ли констатировал турок. – Не переживай за себя, через это все прошли. Кто не нервничает, тот настоящим бойцом не становится.

Абу Саид хотел было возразить, что в его планы и не входит намерение стать настоящим бойцом, что он только ученый, но он удержался и лишь устало кивнул. Сам он думал, что уснет, стоит только положить голову на подушку. Он лег, легли и его соседи по комнате – лейтенант эль-Габари и полковник Василь. Где-то за стеной еще слышались голоса майора Гризли и его «серых волков». Они смеялись непонятно над чем, что-то обсуждали. «Серые волки» привыкли проявлять свой темперамент бурно, при разговоре всегда размахивали руками, и впечатление складывалось такое, будто они ссорятся и вот-вот передерутся. Но, как оказывалось, они просто так разговаривали о самых обыденных вещах. Могли просто вкус украинского борща обсуждать. И эти разговоры всегда заканчивались мирно.

Сначала Абу Саид думал, что это голоса за стеной мешают ему уснуть. Но тогда они мешали бы и полковнику Василю, тем более что он сам турок и понимает турецкую речь, и лейтенанту эль-Габари. Однако те спокойно уснули и тихо посапывали во сне. И только к неимоверно уставшему майору Хайяту сон не шел. И даже когда голоса за стеной стихли, это тоже не помогло. Он смыкал и размыкал веки, но стоило их сомкнуть надолго, как сразу же перед глазами возникала издалека и сверху увиденная картина взрыва. И даже казалось, что в этих воспоминаниях он видит летящие неизвестно куда тела людей, и живых еще недавно, и уже предварительно мертвых, тех, что лежали в морге и только ждали, когда их похоронят. Там, в морге, он видел висящий на вбитом в косяк гвозде фланелевый темно-зеленый халат. Наверное, это был рабочий халат патологоанатома. И теперь казалось, что он видит взлетающим в воздух человека в этом халате. Но человек этот был вовсе не патологоанатом, а тот самый Иван Наскоков, которому Абу Саид заливал в живот свой состав, которому потом швы накладывал на место разреза. Так накладывал, что после разрезания шва патологоанатомом освобождалась пружина взрывателя. Именно с этими видениями Абу Саид уснул, но сам был уверен, что он не спит, а видит все в действительности. И этот Иван Наскоков пролетает мимо окна, в которое смотрит профессор, и оттуда грозит кулаком. И не кому-то грозит, кто рядом сидит, а именно ему, Абу Саиду Хайяту…

* * *

Преодолев вброд ручей, который в детстве казался речкой, я снова срезал путь, пройдя через поле, в котором когда-то что-то сажали, но уже больше двадцати лет, как забыли, что именно здесь могло вырасти. Потом зашел в овраг, который вел меня к поселку напрямую. И все время путь преодолевал легким бегом, практически не переходя даже на быстрый шаг, как это делается во время марш-броска. Подготовка позволяла мне это. К дороге я выбежал уже только около самого въезда в Терриконовку. Просто не хотелось собак будоражить, перебираясь через заборы и огороды. А если бы я подошел к Терриконовке со стороны оврага, мне пришлось бы обязательно через другие дворы в поселок входить. Хотя так до моего родного дома добраться, конечно, было бы ближе, но на собачий лай могут хозяева выйти, а я вовсе не намереваюсь сразу со всеми подряд здороваться. Не все в поселке будут рады появлению офицера российской военной разведки в своем огороде. У нас тоже проживает много украинцев, может быть, с четверть всего населения, и полно смешанных семей, и многие из них, напитанные двадцатилетней фашистской пропагандой, неоднозначно относятся к России. Наверное, даже внутри отдельных семей в этом вопросе не все думают одинаково. Я на это обратил внимание еще три года назад, когда приезжал во время отпуска навестить родителей. И разговоры за спиной слышал. Для многих земляков я уже прочно стал чужим человеком. Если раньше был частично чужим, чужим только потому, что я русский, а частично все же своим, потому что многие меня с детства помнят, то теперь, когда обстановка так осложнилась, я кое для кого в поселке чужой вдвойне. Чужой среди своих.

И потому я решил войти по обычной дороге, пользуясь темнотой, в которой меня никто не увидит и не узнает, если только не подойдет вплотную. Улицы Терриконовки уже много лет как не освещались, хотя фонари с плафонами все еще стояли, и провода между столбами висели. Просто ночью фонари не включали. Электричество, похоже, берегли, или просто не было у властей средств на оплату освещения.

Честно скажу, волнение я почувствовал уже в первом квартале поселка. Воспоминания подступали. Даже от воспоминания, кто живет в каком доме – уже в груди становилось тепло и чаще начинало стучать сердце. Все же терриконовцы были для меня своими людьми, невзирая на их отношение ко мне. Я успел миновать почти три квартала, благо кварталы у нас небольшие, обычно по три двора, когда услышал шум двигателя автомобиля. Судя по звуку, это был грузовик. Как тут не обрадоваться отсутствию освещения на улицах. Я без проблем нырнул в густые кусты. Кусты располагались прямо под чьим-то забором. Мелкая дворовая собачка при истеричном лае брызгала между штакетинами слюной мне прямо в лицо. Я смотрел поверх ее головы на двери дома. Я знал, что здесь живет человек, который с молодости с моим отцом конфликтовал. Отец дал этому человеку кличку Сало за то, что он еще в советские времена соленым салом на базаре торговал. Кличка утвердилась. Самому человеку она не понравилась. Отсюда нелюбовь к моему отцу. И эти отношения обязательно должны были и на меня распространиться, как они распространялись еще в годы моего детства. Но собачка была не виновата, и у меня не было на нее зла. Но хозяину лучше было бы не выходить.

Двери дома не открылись. Хозяин, должно быть, слышал шум двигателя машины и решил, что собачка тоже на него реагирует. И потому, как только фары «прокатили» мимо меня, я, понимая, что из кузова, даже если кто-то полог тента откинет, меня все равно не увидеть, выскочил из кустов и быстрым шагом двинулся дальше. Собачка успокоилась. Сообразила, что я удаляюсь, что она меня отогнала, значит, ее охраняемой территории я больше не угрожаю. Я шел по тропинке, которая считается тротуаром, и мне с тропинки не было видно машины – кусты мешали. Профессиональное любопытство разведчика заставило меня выйти на дорогу, и я захватил последний момент, когда горящие фары осветили небольшую площадь и повернули налево. Дальше движения грузовика мне видно не было, но, исходя из того, что и шум двигателя стих, я понял, что машина остановилась около ворот двора бывшей больницы. Товарищ детства Саня Александровский, когда звонил мне, сообщил, что больница теперь не работает, а там располагается какая-то лаборатория. Скорее всего именно та, ради которой меня сюда и отправили. Значит, среагировал я вовремя и правильно. Машина была военная и принадлежала лаборатории. А скоро я в этом и убедился. В ночной тишине снова заработал ненадолго двигатель. Видимо, открыли ворота, и грузовик въехал в больничный двор. И там двигатель снова стих.

Мне так далеко проходить необходимости не было, потому что я оказался уже у штакетника родного дома. Я открыл калитку, шагнул на выложенную битым кирпичом дорожку и увидел, как открылась дверь, и на крыльцо вышла мама. Она как будто даже не удивилась, увидев меня, только руки ко мне протянула.

– Ваня…

– Это не Ваня, это Валя, – ответил я из темноты.

Мама ничего не сказала, только всматривалась в меня.

Я шагнул к ней и увидел, что мама тихо плачет…

* * *

– Я знала, что ты приедешь… Когда такие несчастья одно за другим… Я разве ж без тебя справлюсь, разве ж переживу…

Когда мы вошли в кухню, мама зажгла свет, но я тут же выключил его. Мама согласно кивнула. Все поняла. И мое положение здесь тоже поняла сразу. Но за те две секунды, что горел свет, я успел осмотреть кухню, все запомнить, и потому смело шагнул вперед, и пододвинул себе табурет, чтобы сесть. Мама, привычная к тому, где что находится, ничего не искала и сразу села на скамью у печки.

– Я уж легла сегодня, думала, усну с нервотрепки, и приснилось, что отец пришел. Молодой, на тебя похожий. Выхожу на крыльцо, а ты во двор входишь…

– Когда похороны, мама?

– А… Так ты ж не знаешь ничего… Взорвали в райцентре морг. И папку нашего тоже взорвали… Ничего там не осталось… Ни одного покойника…

– Как так? – не понял я в возмущении мозга, и не веря в такую нелепицу. – Кому нужно морг взрывать? Зачем?

– Сначала дом у врача сожгли. Этот врач… Из морга… Не выговорю…

– Патологоанатом.

– Вот-вот… В народе говорят, он живых людей вскрывал и органы в Россию отправлял. И кто-то отомстил ему. Гранату в окно бросили. Какую-то огнемётную… Тоже не выговорю…

– Термобарическую…

– Вот-вот, такую… Весь дом, жена с двумя дочерьми – все сгорели. И куча соседних домов вместе с людьми. Совсем кто-то без жалости был. Такую гранату бросить – это надо же…

– Такие гранаты, мама, рукой не бросают. Их отстреливают из гранатомета. А если есть гранатомет, это уже серьезное военизированное подразделение. Армия, СБУ, всякие добровольческие батальоны или еще кто-то такой, кто оружие в открытую носит. Это не простой мститель за свою родню. Значит, кому-то патологоанатом сильно мешал. Или не он, а сам морг мешал. Что-то там такое было, чего этот гранатометчик или его командиры опасались.

– Ну и взорвали бы один морг. Дом-то зачем! Там же дети…

– Войти в морг в открытую не могли. Нужно было патологоанатома домой на время отослать. Вот и отослали. А к его возвращению и морг заминировали. Пока никто не мешал. Мне история так видится, – мысленно прочитал я то, что мне казалось очевидным. – Только я в нее влезать не буду. Мне и здесь, без райцентра, дел хватит.

– Что ж я расселась! – вдруг рассердилась на себя мама. – Сын с дороги, покормить же надо… Не волнуйся, я без света все сделаю.

В небольшой прихожей, где не было окон, мама свет все же включила, чтобы полить мне из ковшика на руки над ведром. Раньше здесь висел на стене умывальник. Сейчас его не было. Но я спрашивать про умывальник не стал. Просто разделся до пояса и подставил ладони под воду. Вода была холодной, колодезной, умывался я с удовольствием. А потом с таким же удовольствием растирал тело жестким вафельным полотенцем. Мама смотрела на меня.

– Шрамов добавилось… – потрогала мое предплечье, в трех местах порванное осколками. – Хорошо хоть сам живой. А то на кого бы меня оставил! А это что? Операцию делали?

Мама потрогала шрам на животе.

– Бронежилет меня спас. Очередь автоматную получил. Бронежилет выдержал, но одна пластина лопнула и кожу на животе порвала. Только кожу.

– Не глубоко?

– Я же говорю, только кожу… Но кровотечение сильное было.

– Зашито как неровно…

– Я от удара пуль в бронежилет сознание потерял. В себя прихожу, мне мой командир отделения, младший сержант, рассечение зашивать собирается. Лучше б уж в сознание не приходил. По живому телу шить пришлось. Без замораживания. Не очень приятно, мягко говоря…

– Вытерпел?

– Конечно, вытерпел. Раз здесь, то…

– Не знаю, что теперь делать с отцом вот… Я вчера вечером звонила в администрацию. Говорят, пока тела нет, не могут даже свидетельство о смерти выписать. А где же тело-то найти… Там, говорят, железобетон разворотило. И по всему райцентру куски бетона разнесло… Во всей больнице ни одного стекла целого не осталось.

– Что-нибудь придумаем, мама.

– Похоронить-то отца надо было. Хоть останки какие-нибудь… Всех же хоронят. Что же он, хуже всех был?

– Не всех, мама, хоронят. Бывает на войне, человека взрывом так разнесет, что и останков не найти. Будем считать, что папа погиб на войне. Как с ним все это случилось-то, расскажи…

Мама вздохнула, встала и сняла с полки молоток, почему-то засунутый в целлофановый пакет. Показала мне. Я, естественно, принял, рассмотрел. Нашел капельки крови на целлофане, и сам целлофан в этом месте был слегка подрублен. Не полностью пробит, но след от молотка остался. Я повертел инструмент в руке и вернул на полку.

– Это я все, дура старая, виноватая… – мама снова заплакала. – Приехали когда солдаты, чтобы холодильник забрать, я влезла и получила. А потом отцу нажаловалась. А он выпимши был. Взял молоток и пошел уже в темноте. Пришел довольный. Я молоток уже потом нашла в сарае. Уже когда Вани не стало…

Она опять заплакала.

– А что он выпил? – спросил я.

– Водку.

– В магазине брал? В каком?

В поселке было три магазина, и все три водкой торговали. А многие из жителей торговали самогонкой. Саня Александровский говорил мне, что отца угостили водкой. Но он всего знать не мог. И потому я предпочитал выспросить.

– Солдат какой-то шел с двумя бутылками по улице. Из одной пил. А отцу знаешь же как… Обязательно выйти надо, когда пьют. Поговорил о чем-то с тем солдатиком. Я в окно видела. Солдатик дал ему из своей бутылки глотнуть, а вторую бутылку просто подарил. Сказал, что у сына день рождения. Пять лет стукнуло. Празднует. Просил за его сына, Олександра, выпить.

– Ты сама слышала?

– Нет. Отец, как вернулся, сказал. Бутылку на стол поставил, велел закуску собрать. Я пока собирала, он рюмку выпил и сразу упал.

– А где эта водка сейчас?

– Врач, что за отцом приезжал, и бутылку забрал. Сказал, что на экспертизу.

– А что за врач?

– Из «Скорой помощи»…

– Результаты экспертизы тебе не сообщили?

– Обещали, что будет заключение от этого… Из морга…

– От патологоанатома…

– Ага…

Я сразу соотнес отравленную трубку телефона и, возможно, отравленную водку. Но тогда выходило, что сюда же вписывался и расстрел дома патологоанатома вместе с семьей, женой и детьми, и сам взрыв морга районной больницы – все это только для того, чтобы не была проведена экспертиза, чтобы не появилось на свет заключение о причине смерти отца? А какой мог быть в этом смысл? Смысл просматривался только один – не привлечь внимания к лаборатории. Все это требовалось хорошенько обдумать.

«Виброзвонок» трубки не дал мне сделать окончательный вывод. Звонил полковник Росомахин. Рано же он встает!

– Слушаю вас, товарищ полковник.

– Как дела, Валентин Иванович?

– Добрался до дома. По пути уничтожил склад боеприпасов для РСЗО «Град».

– Не только боеприпасов. По данным радиоперехвата, уничтожено четыре установки, что стояли рядом со складом. Восстановлению не подлежат. Убито множество солдат и офицеров. Твои одиночные действия расцениваются как действия взвода российских диверсантов. Могу поздравить. Я так и думал, что это ты… И про пулеметную точку мне через пограничников доложили. Я понимаю – дела попутные. Но ты не увлекайся. У тебя своя задача очень ответственная. Сейчас чем занимаешься?

– С мамой разговариваю.

– Тогда не буду мешать. Только передам сообщение. С солидной группой поддержки, как я тебе говорил, пока не получается. Все ОМОГ в разгоне. Она вернулась из Сирии. Из двенадцати человек восемь раненых. Ты просил прислать тебе трех солдат твоего бывшего взвода. Мы поспешили. Они уже на подъезде к Терриконовке. Их еще вчера вертолетом забросили в погранотряд. А там вызвали машину из батальона Вихря. Начальник разведки батальона сам приехал. Это уже после того, как тебя «вывели». Начальник разведки захватил твоих солдат с собой. И сразу «вывел» их. Прошли линию соприкосновения по твоим следам. На той стороне они сами захватили транспорт. Недавно передали сообщение, что уже недалеко от Терриконовки. Я сам с ними не связывался, мне только сообщение передали. Готовься к встрече. Состав – тот самый командир отделения, младший сержант, снайпер из другого отделения и взводный сапер. Все трое – контрактники. Им в бригаде срочным порядком оформили отпускные документы. Трубка у младшего сержанта с кодированным каналом. Sim-карта осталась его родная. Номер…

– Я знаю номер, товарищ полковник. Сейчас сам позвоню.

– Хорошо. Но это еще не все. По нашим данным, в лаборатории сейчас находится группа диверсантов из ИГИЛ под командованием майора Гризли. Сам майор – американский гражданин. Серьезный диверсант. Служил инструктором в морской пехоте США. Потом на Западной Украине готовил украинских диверсантов. После этого уехал в Турцию, а оттуда в Сирию. По национальности – турок. С ним предположительно семь человек. Вся группа воевала в Сирии. Что им нужно в Украине, мы не знаем. Может, просто налаживание связей. Группа состоит из «серых волков». Это полуфашистская организация в Турции.

– Уничтожить или доставить? – спросил я, понимая, куда клонит полковник и почему мне так срочно отправили подкрепление.

– Если не получится захватить, тогда просто уничтожить. Хотя первый вариант лучше. Но мы понимаем всю сложность такой задачи. Это же касается и двух химиков из Саудовской Аравии.

– Я постараюсь, товарищ полковник.

– Тогда – до связи… – он отключился от разговора, не дожидаясь моего ответа.

А я легко вспомнил номер трубки младшего сержанта Нафани. И набрал.

– Слушаю, товарищ старший лейтенант, – сразу отозвался Нафаня.

– Здравствуй, Сеня. Давно не виделись.

– Скоро увидимся. Мы уже подъезжаем, как ваш планшет показывает.

Значит, планшет солдатам передали. Это хорошо.

– А карта у тебя есть?

– Так точно.

– На планшете квадраты не обозначаются. Глянь в карту. Подскажи квадрат.

Он подсказал. Я развернул свою карту.

– С дороги съехать сможешь?

– Конечно. На такой-то технике…

– На чем, кстати, едешь?

– БМП.

– Хорошая штука. Сейчас с дороги сворачивай направо. Сильно не гони. Доедешь до оврага, посмотри, там есть места, где спуститься можно. И жди меня там. Подожди… Тут что-то непонятное на улице. Стреляют у моего дома. Я через пару минут перезвоню… Подожди, не отключайся… Ты мой дом знаешь?

– На планшете отмечен красной точкой.

Я прильнул к окну, всматриваясь в темноту.

– Боезапас в БМП имеется?

– Полный комплект…

– Гони напрямую в поселок. На полной скорости. К моему дому… Увидишь транспорт, долби из пушки… Без стеснения… Похоже, нам бой предстоит. Не понимаю только, с кем и против кого. Гони, как сможешь… Здесь уже стреляют…

– Ждите, товарищ старший лейтенант!..

* * *

Несмотря на усталость, Абу Саид проснулся, когда в дверь постучали и без приглашения вошел один из бойцов группы украинских диверсантов.

– Свет включи! – приказал ему полковник Василь, который тоже проснулся сразу.

Боец включил свет и что-то сообщил полковнику на украинском языке. Василь проворчал ответ и стал быстро одеваться. Потом передал какой-то приказ бойцу. Тот вышел.

– Что-то случилось? – спросил Абу Саид, готовый тоже встать и одеться, тогда как лейтенант эль-Габари натягивал одеяло на нос и не желал даже проснуться, хотя часы, на которые майор посмотрел, показывали уже утреннее время. То есть пора было вставать, хотя за окном и было еще темно.

– Приехали офицеры из СБУ, ищут пана подполковника. Подполковник в отъезде. Офицеры желают осмотреть наши помещения. Часовой их пока не пустил. Сейчас их приведут ко мне.

Полковник вытащил трубку, позвонил, и Абу Саид услышал, как за стеной раздался звонок. Видимо, полковник звонил майору Гризли. Разговор велся на турецком языке, и Абу Саид не понял команд, которые отдал Василь. Но за стеной тут же послышалось несколько гортанных, характерных для турок окриков, потом все смолкло. Однако профессор-саудовец догадался, что «серые волки» беззвучно экипируются и вооружаются. Одиночно звякнул чей-то торопливый затвор.

Турецкий спецназ был готов к кардинальным действиям.

Абу Саид, слегка вдохновленный услышанными звуками, вытащил из кобуры пистолет, но, поскольку он не оделся, то просто сел на кровать и прикрыл пистолет одеялом.

За дверью раздались уверенные шаги нескольких человек. Но шаги приближались не со стороны двери соседней комнаты, а со стороны входной двери. Значит, шли офицеры СБУ. Они вошли без стука, нагло раскрыв нараспашку, чуть ли не пинком, дверь, и недружелюбно оглядывали и саму спальную комнату, и людей, что в ней находились. Чувствовали себя хозяевами даже здесь. Офицеров было пятеро, но погоны их рассмотреть было невозможно из-за бронежилетов и «разгрузок».

Лейтенант эль-Габари при появлении незваных гостей так и не выбрался из-под одеяла. Должно быть, сильно устал за минувший день, если так и не сумел проснуться, несмотря на шум.

Полковник Василь заговорил первым, как того и требовало его звание. Причем говорил возмущенно и даже грубо. Он не спрашивал, он заставлял пришедших отвечать, отчего они сначала было потеряли свою первоначальную самоуверенность. Но старший в группе пришедших пожелал перевернуть ситуацию и тоже стал отвечать с напором. Он мотал длинным пальцем и чуть ли не стучал им по носу полковника. На что Василь среагировал, как и полагается спецназовцу. Он ухватился за этот палец и резким движением сломал его. И еще что-то высказал, судя по тону, нелицеприятное пришедшим. Офицеры схватились за автоматы.

– Гризли! – позвал полковник.

Закрытая было дверь снова распахнулась, и в нее вошел, широко шагая, майор Гризли и его семеро «серых волков». Абу Саид отбросил одеяло, и поднял пистолет. Ствол смотрел, естественно, не в потолок. И, к удивлению майора Хайята, точно так же сбросил одеяло лейтенант эль-Габари. В руках у лейтенанта оказался неизвестно когда им прихваченный автомат.

Ситуация явно складывалась не в пользу офицеров СБУ. Полковник Василь отдал приказ, и «серые волки» без проблем разоружили пришедших. Но в это время прибежал боец из группы украинских диверсантов и сообщил, что приехал пан подполковник. Это понял даже Абу Саид, не знающий местного языка. Однако приезд подполковника не заставил «волков» вернуть оружие пришедшим. Хотя общая обстановка слегка разрядилась. Спало напряжение. Офицеры СБУ что-то пытались высказать майору Гризли, но майор отвечал им по-турецки. Когда торопливо вошел в комнату украинский подполковник, офицеры СБУ, кажется, почувствовали себя свободнее. К ним вернулась уверенность. Полковник поговорил с подполковником, и пришедшим вернули оружие. Старший из них настойчиво и с напором продолжал задавать вопросы. Но напор уже был направлен в сторону подполковника. Тот, впрочем, не сильно терялся при такой сильной поддержке, как «серые волки», да и другие украинские диверсанты уже собрались в коридоре вооруженные.

И, по мере развития разговора, который был непонятен Абу Саиду, хотя он и пытался учить русский язык, который, как казалось, просто обязан был дать ключ к пониманию украинского, хотя в действительности не давал, полковник Василь сам начал говорить с напором, и снова угрожающим тоном.

– Что они хотят, полковник-эфенди? Может, нам следует какие-то меры предпринять? – не удержался и спросил лейтенант эль-Габари, так и не выпустивший автомат из рук.

Полковник мог бы и не отвечать лейтенанту. Чином, как говорится, не вышел. Но Амин, при своем возрасте, был хорошим психологом. Он понимал, что своим вопросом дает дополнительный козырь Василю. И тот хорошо сориентировался, нашел, как дополнительно унизить незваных гостей, как показать им свое пренебрежение. Старший из офицеров СБУ продолжал задавать вопросы с прежним напором, всем своим видом показывая, что он требует немедленного ответа. А Василь небрежно сел на кровать и, демонстративно не обращая внимания на спрашивающего, стал объяснять Амину и Абу Саиду сложившуюся ситуацию. Говорил на арабском языке:

– Эти уроды с чего-то вдруг решили, что имеют право нам приказывать и нас контролировать. Что-то там у них в райцентре взорвали, кого-то убили, и на этом основании они пытаются устроить у нас обыск и провести допросы, – полковник был опытным человеком и допускал, что кто-то из пришедших офицеров может владеть арабским языком, и потому говорил так, как говорил бы на украинском, то есть не признавая ни обвинения, ни вообще права СБУ обвинять их. По крайней мере, для двух арабов его слова звучали убедительно.

– Да пусть у них там хоть весь райцентр взорвут вместе со службой безопасности, – сказал Абу Саид. – Нам на это, собственно говоря, наплевать. А я пристрелю первого постороннего, кто попытается войти в мою лабораторию. У меня есть на это право. Оно гарантировано межгосударственным соглашением о взаимопомощи. И пусть поймут, что в данном случае взаимопомощь следует рассматривать не как взаимный акт, а как помощь моего королевства Украине. Как наш акт доброй воли. И еще им неплохо было бы понять, что мое королевство может передумать оказывать помощь таким неблагодарным людям. А это значит, что мы просто свернем лабораторию и уедем.

Полковник, улыбаясь глазами с одобрением, невозмутимо перевел слова профессора пришлым офицерам, перебив своим переводом требовательные слова старшего офицера СБУ. Причем много еще и от себя, видимо, добавил, потому что говорил он долго и подробно, что-то объясняя. В его речи дважды было произнесено «НАТО». Абу Саид догадался, что Василь говорит, будто эта лаборатория принадлежит НАТО. И это автоматически перекрывает СБУ туда доступ.

Разговор, который одна из сторон, видимо, интерпретировала как допрос, продолжался, только теперь уже вопросы адресовались не полковнику Василю, а украинскому подполковнику. И задавались с тем же напором, что, впрочем, подполковника не смущало. Он отвечал грубо и резко. А полковник Василь продолжал уважительно переводить на арабский, во многом для того, чтобы сбить напор офицера СБУ и подчеркнуть мнимую значимость химиков-саудовцев. При этом предполагая, что кто-то из этих офицеров владеет арабским языком или же ведет запись этого разговора, умышленно отзывался о представителях украинской власти грубо и с пренебрежением.

– Эти уроды интересуются, когда пан подполковник уехал к линии соприкосновения. Пан подполковник говорит, что перед обедом. Две его диверсионно-разведывательные группы должны были вернуться еще накануне ночью и дожидаться его в батальоне, через который и обеспечивался их вывод, но не вернулись. А на «контрольные звонки»[32] отвечают на русском языке. Это значит, что группы провалились и уже не вернутся. В батальоне пан подполковник надолго не задерживался, сразу поехал обратно, но по дороге ему пришлось остановиться. Группой предположительно российских диверсантов в составе не менее взвода был уничтожен лагерь артиллеристов, убито множество солдат и старших офицеров, собравшихся в палатке для оперативного совещания, взорван склад боеприпасов. Взрывом уничтожено четыре установки РСЗО «Град». Там же был угнан автомобиль «УАЗ», закрепленный за одним из генералов оперативного управления Генерального штаба. В машине находился портфель с важными документами. Водитель, что пытался помешать диверсантам, серьезно ранен. Уроды из СБУ говорят, что машина, закрепленная за этим генералом, была сожжена в лесу рядом с райцентром. Принадлежность машины они установили по обгоревшему номеру. Есть предположение, что подозрения на нас были необоснованными и в райцентре действовала российская диверсионно-разведывательная группа. Уроды из СБУ просят извинения. Только я впервые слышу, чтобы с такой наглой рожей действительно извинялись. С такой наглой рожей можно только угрожать. Но они, похоже, не понимают, кому угрожать собрались и что с ними может сделать майор Гризли.

Слова полковника явно были рассчитаны на знание кем-то из гостей арабского языка. Как Василю показалось, один из этих гостей слушал совсем не так, как другие. По крайней мере, проявлял заинтересованность, и это было заметно.

Старшего из офицеров СБУ интересовало, что здесь, на украинской территории, делают люди в «песчаном камуфляже» и кто они такие?

Полковник Василь ответил коротко и резко и сам же перевел:

– За один такой вопрос майор Гризли может их расстрелять, чтобы не совались не в свои дела. И расстреляет, если будут проявлять неуместное любопытство.

Но украинский подполковник был настроен более мирно. Уловив подмигивание Василя, он взял на себя смелость и объяснил, что эта группа представляет здесь вооруженные силы «Исламского государства» и интересуется продуктами деятельности лаборатории. Если эти продукты майора Гризли устроят, они будут покупать их у Украины. Но об этом, прозвучало и предупреждение, лучше не говорить вслух.

Старший из офицеров СБУ согласно закивал. Это был вопрос не его компетенции.

Украинский подполковник тем временем стал расспрашивать офицеров СБУ о том, что произошло в райцентре. И узнал кое-что новое. В том числе и о том, что непосредственно касалось событий в Терриконовке. Полковник Василь продолжал перевод, но не для того, чтобы удовлетворить любопытство саудовцев, а лишь для того, чтобы подчеркнуть особое положение Абу Саида, о котором он уже что-то сообщил. К важному человеку требовалось относиться с уважением. И даже полковник должен его уважать.

Цирк под видом перевода продолжался.

– Вчера из Терриконовки был доставлен труп человека, умершего после рюмки водки. Врачи «Скорой помощи» по каким-то признакам констатировали отравление. Тело увезли на экспертизу, водку забрали для того же. Но фельдшер, который привез бутылку водки, неосторожно оставил ее, уже початую, у себя на столе. Двое других фельдшеров районной станции, мужчина и женщина, выпили из бутылки сразу по стакану. Оба умерли почти сразу с теми же симптомами, что и мужчина из Терриконовки. В это время от взрыва термобарической гранаты загорелся дом врача-патологоанатома. Врач убежал домой. У него погибла жена и две дочери. После этого он, естественно, работать не мог. Из дома вызвали второго патологоанатома больницы. Ему по приказанию врача пришлось сначала провести вскрытие двух фельдшеров станции «Скорой помощи», а потом и умершего мужчины из Терриконовки. Помогал патологоанатому судмедэксперт из районной прокуратуры. Результат вскрытия неизвестен, поскольку морг был взорван, и при взрыве погибли и судмедэксперт, и патологоанатом. Эксперт-сапер СБУ предположил, что взрывчатка была мощностью около ста килограммов в тротиловом эквиваленте. Расчеты сделаны на основе повреждений арматуры в бетонных стенах. Предположительно взрывное устройство было заложено в комнате судебно-медицинской экспертизы. Остатки на бетоне говорят, что взрывчатое вещество использовалось неизвестное в нашей армии, и сделано оно на основе нитрометана. Подозрения на лабораторию пали потому, что сюда минувшим днем было доставлено несколько бочек нитрометана.

Украинский подполковник хотел что-то сказать, но Абу Саид опередил его и сообщил:

– Груз вчера был доставлен. Еще не вскрыта ни одна бочка. Количество бочек можно проверить по накладной. Документ я могу предоставить.

Полковник Василь перевел. Подполковник согласно закивал. Он, видимо, хотел сказать то же самое, но саудовский майор опередил его.

Старший из офицеров СБУ уже, кажется, растратил весь свой обвинительный пыл и спросил примирительно:

– Вы хотя бы поставили меня в известность, что здесь производится… Буду знать, не будет и подозрений… Чем лаборатория занимается?

Василь вопрос пересказал и переглянулся с Абу Саидом. Профессор согласно кивнул и сам ответил зловещим шепотом:

– Боевые отравляющие вещества на основе нитрометана. Услышали и забудьте. Дольше жить будете…

Офицер, выслушав перевод, виновато улыбнулся и согласно кивнул, тоже переходя на шепот, показывая одновременно на своих подчиненных офицеров:

– Мы службу знаем. Мы уже забыли… А бутылка водки… Это от вас?

– Нет, – категорично заявил подполковник. – У нас такой мелочью не занимаются. Мы не бутылки снаряжать будем, а артиллерийские снаряды.

– Тогда нам необходимо сходить в тот дом, где жил отравившийся. Необходимо узнать, где он водку покупал, в каком магазине.

– Онуприк! – позвал подполковник.

Краснощекий солдат быстро вошел. Он вместе с другими стоял в коридоре, готовый с оружием в руках прийти на помощь своему командиру, если эта помощь понадобится.

– Слушаю, пан полковник!

– Проводи панов офицеров к дому, где тот пьяница жил. Ну, ты знаешь, про кого я говорю…

Полковник Василь переводил дословно.

Офицеры СБУ двинулись к двери. Рядовой Онуприк пошел впереди. На какое-то время в комнате повисла тишина. Подполковник тихо хихикнул:

– Выпить панам офицерам СБУ захотелось. Надеются, что их в магазин пошлют, они там всю водку себе в машину перегрузят и будут неделю «квасить» – отраву искать…

Но не все в этой истории выглядело забавным. Первым, когда уже громко хлопнула входная дверь, выпустившая ночных гостей, опять хватился лейтенант эль-Габари.

– Но ведь старуха могла в окно видеть Онуприка! Она скажет, что это он дал пьянице бутылку! Что тогда? Опять на нас обвинения повесят?

Подполковник в досаде стукнул себя по лбу.

– Точно! Исправлять надо. Срочно…

За окном заработал двигатель машины. Офицеры СБУ не желали ходить пешком по темным улицам, где кто-то может с молотком в руках выскочить из кустов.

Но ликвидировать их следовало бы в здании. Или хотя бы во дворе.

Подполковник растерянно посмотрел на Василя, словно просил совета. Полковник это понял и коротким взглядом отдал приказ майору Гризли. Но для понятности добавил:

– Сделай… Спишем на российских диверсантов, раз они здесь поблизости появились. Эти парни из СБУ сами нас диверсантами пугали. А мы для приличия и по своим окнам постреляем. Создадим видимость боя. И выйдем из него победителями. В лавровых венках…

Говорил он на арабском языке, чтобы саудовцам было понятно. Объяснять же что-то подполковнику на украинском не стал. Это было маленькое наказание за допущенную ошибку.

Гризли зло усмехнулся, хотя его взгляд гюрзы оставался бесстрастным и, как обычно, ледяным, поднялся, и за ним поднялись семеро его «волков». Вышли они стремительно, чуть не бегом. Слышно было, как Гризли требовал в коридоре у водителя ключи от грузовика. А еще через тридцать секунд грузовик выехал за ворота…

* * *

Мама стояла возле кухонного окна и видела больше, чем я. То есть она видела все с самого начала, тогда как я успел рассмотреть только окончание действа.

А события развивались следующим образом. Я разговаривал по телефону с младшим сержантом Нафаней, когда услышал звук двигателя подъезжающей машины. Мама прильнула к стеклу сразу и всматривалась в темноту. Уже утро подступало, а утренняя темнота бывает самой густой, и трудно бывает что-то рассмотреть, тем более когда в небе висят тяжелые свинцовые тучи. Но свет фар машины даже мне, стоящему от окна в трех шагах, был виден. Тем более я сразу к окну ближе шагнул, хотя тогда еще не убрал трубку от уха. Судя по горящим фарам и по темному силуэту, это был «уазик» или еще какой-то большой внедорожник. Машина остановилась. Вышли люди. Всмотревшись, я насчитал сначала пятерых, потом понял, что еще один сливается в темноте с корпусом машины. Значит, приехало шесть человек. Один из них показывал на дом. Конкретно на наш дом. Не пальцем, а просто рукой махал. Его подталкивали, чтобы шел первым. Он, мне показалось, откровенного желания не выказывал. Все были вооружены, но подготовки к бою я не заметил. Никто не опустил предохранитель, никто не передернул затвор автомата. Они, видимо, считали, что дома только одна мама. И не готовились ни к какому отпору. Как вообще не готовились к неприятностям. Но во двор сразу не вошли, потому что смотрели еще и в ту сторону, откуда приехали. Оттуда слышался шум двигателя еще одной машины. Судя по звуку – грузовика. И грузовик этот приближался стремительно. Свет фар прыгал по дороге, освещая всех шестерых с первой машины. Мне это не понравилось. В грузовике много солдат может поместиться. Обычно сидя помещается взвод. Против шестерых я еще имел бы возможность что-то предпринять и скрыться сумел бы, а если противников будет много, они могут дом окружить и меня блокировать. Тогда вся надежда на младшего сержанта Нафаню. А эти шестеро первых стояли так, словно дожидались подмоги. Теперь, в свете фар второй машины, я уже отчетливо увидел, что первая машина была «уазиком». Вшестером в пятиместном «уазике» ехали, не испугались тесноты. Значит, необходимость была.

Какая необходимость?

Кто-то видел меня?

Глупость! Тогда бы они не стояли так открыто, на виду. Они обязательно залегли бы, опасаясь очереди в свою сторону…

Что тогда? И вообще, что это за люди? Это было непонятно. А непонятное в моей ситуации всегда несет угрозу.

Но еще более непонятным стало последующее. Большой тентованный грузовик чуть было не проскочил мимо «уазика», стоящего, прижавшись к кювету. Но заскрипели тормоза. Грузовик пролетел чуть дальше. Приподнялся полог над задним бортом. Как оттуда высунулись автоматные стволы, я в темноте не увидел, увидел только язычки пламени. Следовательно, стреляли, причем стреляли не по дому, а по тем парням, что приехали на «уазике». По звуку выстрелов я определил, что это явно не автомат Калашникова. Звук более сухой, но более громкий. Значит, у оружия стволы короткие. Но у короткоствольного «АКС-74У»[33] звук выстрела другой. Я не понял, из какого оружия стреляют.

В секунды с первыми приехавшими было покончено. Кроме одного, того, которого к дому толкали. В него, похоже, вообще не стреляли.

Грузовик развернулся, чуть не проломив штакетник соседнего двора и полностью поломав кусты на газоне, и двинулся в обратную сторону. Против моего дома водитель притормозил, открыл дверцу со стороны пассажирского сиденья, и тот, что остался в живых из экипажа «уазика», запрыгнул в кабину. Но тут началось последующее действо. БМП с моими солдатами, видимо, въехала на улицу, и они увидели грузовик. Заговорила автоматическая тридцатимиллиметровая пушка, и полетели щепки от кузова. Грузовик резко рванул с места. Я успел выскочить на крыльцо, чтобы посмотреть дальнейшее. БМП приближалась, грузовик удалялся в сторону площади. Он уже притормозил перед поворотом в сторону бывшей больницы, где сейчас располагалась лаборатория, когда раздался гулкий тяжелый выстрел. БМП ударила стомиллиметровой пушкой и сразу развалила грузовик на две горящие части. Но из кабины, как я видел при свете резко взлетевшего пламени, выскочило два человека, один едва на ногах держался, второй подхватил его под бок, и они скрылись за углом раньше, чем тяжелая пушка успела сделать второй выстрел, после которого останки грузовика просто взорвались и разлетелись в стороны горящими кусками. Чем, вероятно, доставили много беспокойства жителям ближайших домов, у которых что-то могло загореться во дворе.

Я почему-то сразу вспомнил Саню Александровского, который жил прямо напротив больницы. Нехорошо получится, если его дом по нашей вине загорится.

БМП тем временем остановилась прямо против нашего дома, едва, кстати, не столкнув осиротевший «уазик» на газон. Буквально несколько миллиметров не хватило. Через люк механика-водителя выбрался наружу Сеня Нафаня. Младший сержант, как всегда, улыбался, довольный эффектностью своего появления.

– Быстро! Все – в дом! – дал я команду, хотя сам понимал, что команда запоздалая. Соседи наверняка смотрят в окна, естественно, не включая в своих домах свет. А это уже говорило о том, что у меня обратной дороги нет и растягивать дело дальше невозможно. Если я хочу задание выполнить, то должен начать действовать немедленно. Но для этого следовало хотя бы подготовиться.

Младший сержант сделал знак рукой, и еще два бойца появились из башни боевой машины. Снайпер, младший сержант контрактной службы Фазанец, с бесшумной снайперской винтовкой «ВСК-94». Винтовка отличная, сделана на основе малогабаритного автомата «9А-91» и имеет очень слабый звук выстрела. И, как автомат, может вести автоматический и одиночный огонь. Но для снайпера, понятно, предпочтительнее одиночные выстрелы.

– БМП-3! – с восхищением посмотрел я с крыльца за спину своим бойцам. – Где нашел?

– В «укропский» батальон полковника какого-то привезли. На «Форде». И БМП сопровождения. Экипаж вылез, мы залезли, начали кататься, «Форд» раздавили, экипаж раздавили, три палатки раздавили и поехали дальше. Прямо по остальным палаткам. Жалко, сам генерал ускользнул. Жирный, как боров, а скачет быстрее горной газели. И хрюкает при этом так, что двигатель БМП не слышно. Мы уж время на него тратить не стали. Из пулемета его шуганули, и то хорошо.

– И правильно. Зато ко мне как раз вовремя подоспели. Насколько я помню, в Украине было всего четыре таких машины. Одну они американцам продали для исследования свойств брони. У самих только три осталось.

– Теперь только две, – спокойно уточнил Нафаня.

Мы вошли в дом. Мама смотрела на меня и на моих гостей обеспокоенно. А я уже прикинул свои дальнейшие действия.

– Мама, отец в последнее время как одевался?

– Да все в такой же вот форме ходил, как у тебя. Только вот без этого и без этого…

Она пальцами потрясла «разгрузку» и бронежилет.

– Понял… – Я снял и «разгрузку», и бронежилет. – Всеволод!

– Я! – шагнул ко мне младший сержант.

– Из того, что я заказывал, все привез?

– Что дали… – Всеволод Нафаня снял с плеч стандартный рейдовый рюкзак и вытащил оттуда шлем с системами связи и с прицельными приспособлениями, коммуникатор «Стрелец» от экипировки «Ратник», командирский планшет и коробку с гримом «Разведчик». Я сразу взял в руки последнее и удалился в свою детскую комнату, окно которой выходило в огород и прикрывалось большим кустом сирени так, что днем в комнате было темно, а ночью света в окне со стороны не было видно. Включил свет и попросил маму принести зеркало. Она принесла. Зеркало было большое, старое и мутное, но меня и оно устраивало. И даже тусклая лампочка не расстроила.

Я рассмотрел свою щетину. Два дня не брился. Отец обычно брился каждый день, кроме дней, когда пил. Тогда жаловался, что руки дрожат и боится при бритье порезаться. То есть брился он редко. Мне в этой командировке побриться было и негде, и некогда. Щетина вылезла. Я нашел в упаковке пузырек с алюминиевой пудрой, высыпал какое-то небольшое количество себе на ладонь и втер в подбородок и щеки. Посмотрел в зеркало. Щетина стала седой. Протер полотенцем, алюминиевая пудра лишилась излишков, и седина стала неровной, но более естественной, не той, которую зовут благородной сединой. Но той, что была нужна мне. После этого тщательно обработал свои короткие волосы. Здесь втирать пришлось дольше, но эффект был достигнут. Я поседел до того времени, когда вымою голову. Осталось сделать самое сложное. Пузырек с лаком имел в пробке кисточку. Наносить лак на все лицо не требовалось. Это было бы уже чересчур. Начал я с уголков глаз, потом перешел на лоб и межбровье, обработал щеки и кожу в уголках рта, вокруг ноздрей. Вспомнилось, как инструктор учил нас и объяснял, что плохие гримеры часто забывают про шею. А шея и руки всегда очень характерно показывают возраст человека. Поэтому обрабатывать их обязательно. Я обработал. Лака едва-едва хватило. После этого я долго рассматривал себя в зеркало. И в зеркало же увидел, как вошла в комнату мама, до этого пытающаяся напоить чаем моих солдат. Я сидел спиной к ней, и она могла рассмотреть только мое отражение. Я увидел, как у мамы отвисла челюсть и в испуге скривилось лицо.

– Ваня…

– Валя… – поправил я ее, но и говорить пытался хрипло, как говорил отец.

– Как ты так сделал? – спросила мама.

– Грим. Потом умоюсь и стану прежним. Не пугайся, я не постарею.

Мама только руками развела. Но мне некогда было ее уговаривать и объяснять подробности. Я вытащил трубку и позвонил Сане Александровскому. Было уже утро, Саня должен был проснуться. Но я не постеснялся бы ради дела позвонить даже ночью. Он ответил быстро. Номер, видимо, показал определитель.

– Привет, Валентин. Ты где?

– Дома.

– Это ты здесь войну устроил?

– Мои люди. Мои солдаты. Спецназ ГРУ. Тебе дом не повредили?

– Обошлось, хотя какая-то горящая деревяха в палисадник упала.

– Сейчас к тебе загляну. Хотя сам, наверное, зайти не успею. Я отца подошлю. Не испугаешься?

– Отца! Так он же…

– Это фокусы. Не пугайся. Он приведет к тебе человека со снайперской винтовкой, младшего сержанта. Посади его у себя на чердаке. Это страховка для меня.

– Слушай, Валек, у меня же семья… Ты-то уедешь, а мне здесь оставаться…

Я предполагал, что даже лучшие друзья в сравнении с семьей ставятся на второе место. Как и самые важные дела. И ответ приготовил.

– Не переживай. Его никто не увидит. Может быть, ему и стрелять не придется. Он просто будет страховать. У него винтовка с глушителем. Если даже и выстрелит, никто не разберет, откуда стреляют. Винтовка такая, что ты в доме не услышишь.

К чести Александровского, он ни секунды больше не сомневался.

– Ладно, пусть ведет. Сам зайдешь?

– Едва ли. Но постараюсь. Меня время поджимает. Спасибо!

Я отключился от разговора, убрал трубку и вышел из комнаты в кухню. Солдаты смотрели на мой измененный облик с удивлением, но ничего не сказали. Они ко многому привычны.

– Начинаем работать. Мама, белую тряпку дай.

– Большую?

– Флажок нужен.

– Наволочка подойдет?

– Подойдет.

Мама принесла наволочку.

– Поехали. Мама, жди нас здесь. Из дома не высовывайся. Уезжать будем, я тебя с собой заберу от греха. Собери, что необходимо. Но не больше одной большой сумки.

Мы вышли.

– Как работаем? – спросил Нафаня.

– Предельно просто. Фазанца я посажу на чердаке в доме напротив. Будет меня страховать. Сами подъедем на БМП с белым флагом. Я выйду для переговоров. Они обязаны меня бояться…

– С чего это, товарищ старший лейтенант? – недоверчиво спросил сапер ефрейтор Витя Калашников. – Они с перепугу могут сразу начать стрелять.

– А я зря, что ли, гримом пользовался! Сейчас меня не отличить от человека, которого они убили. И они будут меня бояться. Я пришел с того света. К тому же меня еще и в морге взорвали. Думаю, тоже их рук дело. В покойников не стреляют. Их пугаются. Панически… Но ты, Витя, на всякий случай большую пушку держи наготове. Хорошо, когда страхует снайпер. Еще лучше, когда снайпера пушка дублирует. А лучше обе пушки подготовь. И пулемет спаренный[34]. Чем больше стрельбы возникнет, тем лучше. Многие из этих вояк настоящей стрельбы не нюхали. И штаны запасные не у всех есть. Я вчера один троих из ихней компании захватил, двоих «уложил». И без ущерба для себя. Правда, там есть некий майор Гризли, турок, бывший морской пехотинец, и с ним еще семь турок из тех, что в Сирии воюют. С этими, может быть, придется повозиться. Но мы справимся. Все, поехали… Сеня, не доезжая площади, останови… Перед углом, чтобы из-за угла не высовываться.

Мы сели в БМП. Младший сержант Нафаня на место механика-водителя, ефрейтор Калашников на место оператора-наводчика, мы со снайпером, младшим сержантом Фазанцом, в заднее десантное отделение. Я подробно проинструктировал Фазанца о своих и его действиях. Как только машина остановилась, мы сразу покинули ее и под сенью кустов, на которых еще почки не распустились, стремительно проскочили к дому Сани Александровского. И, только открыв калитку, я начал подражать неторопливой и неуверенной, при этом слегка суетливой походке отца. То есть ноги я переставлял не быстро, но как-то неуверенно, словно не зная, можно ли ступить туда, куда я ступаю. Изображал походку хронического алкоголика, который пьян даже тогда, когда ни грамма не принял. Это на случай, если Саня Александровский будет в окно смотреть. Он, наверное, смотрел, потому что звонить нам не пришлось, и дверь открылась, как только мы к ней подошли.

– Дядь Вань, как ты? – естественно, сразу спросил Саня.

– Нормально. Валька вытащил с того света, – прохрипел я в ответ, стараясь говорить меньше и короче, чтобы Александровский голос не узнал. – Вот – тот парень, – я подтолкнул снайпера вперед. – Валька сказал, все тебе растолковал…

Саня распахнул дверь шире. Фазанец сразу скользнул за порог, а я тут же развернулся, довольный, что первая проверка моего маскарада оказалась такой удачной. Хотелось надеяться, что и дальше все будет так же. На ближайшем газоне я отломил ветку у куста, сев в БМП, привязал к ветке наволочку. Получился белый флаг – общепринятый знак парламентеров. Младший сержант Нафаня ждал команды и с места не трогался. Я со своим флагом выбрался на броню, сел на левый люк, обнял ствол стомиллиметровой пушки и постучал каблуком по люку механика-водителя[35]. Люк механика водителя открывается назад для повышения видимости, и Нафаня сразу приоткрыл его, чтобы выслушать команду.

– Подъезжай прямо к зданию. Если ворота есть, дави их. Я буду белым флагом махать. Калашников! К бою готов?

– Готов! – отозвался из своего приподнятого люка в башне ефрейтор.

– Страхуй меня. Если что-то будет не так, долби по ним из всего, из чего сможешь, вплоть до «ПТУРов». Я с крыльца свалюсь, чтобы под обстрел не попасть. Там есть где спрятаться. Даже рикошет не заденет.

– Понял, товарищ старший лейтенант…

* * *

Когда «серые волки» уехали в преследование офицеров СБУ, Абу Саид и Амин быстро оделись и вышли на крыльцо вслед за полковником Василем. Украинский подполковник вместе со своими бойцами вышел следом. Все-таки ситуация была напряженной и рискованной. За такие действия никто не похвалит. Стрельбу слышали все. Потом прислушивались к звуку двигателя грузовика. Звук приближался. Значит, все должно было пройти успешно. Беспокоили только какие-то непонятные звуки, словно где-то крупнокалиберный пулемет стрелял. Но понять, что это за стрельба, можно было бы только после возвращения грузовика. Если бы дело сорвалось, Гризли не стал бы так быстро возвращаться. Ворота за грузовиком никто не закрывал. И площадь с крыльца было хорошо видно. Когда грузовик уже приближался к повороту, откуда-то, с другой стороны улицы, снова послышалась та самая неизвестно откуда взявшаяся стрельба. Грузовик скорости добавил, вылетел на площадь, чуть не проскочив место самого поворота. Пришлось даже остановиться, слегка сдать назад, а потом уже повернуть. В это время выстрелило артиллерийское орудие, и грузовик буквально разорвало пополам. То, что от него осталось, сразу занялось пламенем. Гризли выскочил из кабины с водительского места, рядовой Онуприк выскочил с пассажирского, и оба стремительно бросились в сторону лаборатории.

– Что там? – спросил Василь майора Гризли, не сообразив, что произошло.

– У них там БМП в прикрытии стояла. Только не успела. Мы их все равно расстреляли. Но они по нам из пушки лупили… Все мои парни погибли!

Майор Гризли с силой ударил себя кулаком в волосатую грудь, изображая скорбь, но понимая при этом, что кулаком войлок его волос на груди не пробить.

– Что делать будем?

– На БМП – свидетели… – коротко охарактеризовал ситуацию Василь.

Он говорил по-арабски, не считаясь с мнением украинских диверсантов, поскольку не оказывал им доверия и уважения. Тем не менее подполковник начал выспрашивать. Пришлось полковнику повторить уже для хозяев.

– БМП надо уничтожить! – категорично заявил украинский подполковник.

Василь усмехнулся и перевел. Но сам и спросил:

– А кто будет уничтожать? Каким образом?

– Кто у нас мужика отравил? Из-за кого вся буча началась? Онуприк и поедет вдогонку. С гранатометом обращаться умеет.

Они считали, что свидетели попытаются уехать и спастись, но не принять бой с украинскими диверсантами, которые сами о себе были высокого мнения.

– Куда поедет? – зло спросил Гризли. – Это БМП сюда едет…

– Онуприк! За гранатометом беги. Термобарическую гранату…

Краснощекий диверсант стремительно скрылся в здании.

– Не успеет… – опасливо предположил Абу Саид и сделал шаг назад, то ли намереваясь сбегать и Онуприка подогнать, то ли желая спрятаться.

Но звук двигателя БМП стих за ближайшим углом. Машина остановилась, не доехав до площади. Это было не совсем понятно. Рядовой Онуприк тем временем, как оказалось, поторопился, и вернулся с «РПГ-7» в руках. Граната уже была вставлена в гранатомет. Сам рядовой встал на одно колено и положил тубу на плечо, показав свою готовность к стрельбе. Но боевая машина пехоты все не показывалась.

– Что они там буксуют! – не выдержал наконец украинский подполковник. Его слова были понятны всем и перевода не требовали.

– Думают… – сделал вывод полковник Василь и посмотрел на майора Гризли. – Если они знают о событиях в райцентре, то знают, что у нас есть термобарические гранаты. Потому и не хотят подставляться. Ты бы на их месте что сделал?

– Выставил бы в сторону снайпера, чтобы он отстрелял всех офицеров, потом въехал бы прямиком в угловой дом и начал бы оттуда стрелять из пушки по всем окнам.

– Я тоже про дом подумал, – согласился Василь. – Там стены от гранаты, возможно, прикроют. Если вместе так думаем, значит, сейчас в дом въедут. Кого бы туда послать?

– Пана подполковника, – посоветовал Абу Саид.

– Нет, – не согласился Гризли. – Пан подполковник умеет только командовать, воевать он не умеет. На этой местной войне никто не умеет воевать. Майор Хайят! Хотя бы парочка фирменных гранат у тебя готова?

– Я еще не вставлял в гранаты запалы. А от простого стандартного запала взрыва не будет. Там температуры не хватит.

– А ампулы?

– Ампулы вставил. Нужно только специальные взрыватели сделать. Я не успел. Пришлось делать состав для морга.

– Если использовать ампулы в простых гранатах… Есть такая возможность?

– В простые гранаты они не встанут. Там твердое взрывчатое вещество. Даже если высверливать отверстие, мы не успеем. Да и что толку от этого. Сами перетравимся. И от моих гранат в нашем положении толку мало. Бросать гранаты должны не мы, эти гранаты должны взрываться в руках того, кто их бросает.

– Значит, вся твоя работа бесполезна?

– Она не бесполезна. Она не завершена. И на данном этапе использовать гранаты невозможно. Кроме того, ампулы в простых гранатах уничтожат нас вместе с противником. Маленький ветерок в нашу сторону – и все. У нас не хватит на всех защитного оборудования. Брызги будут разлетаться очень далеко. Может, даже дальше броска гранаты.

– Вся надежда остается на то, что после, когда нас всех перебьют, эти парни с БМП сами взорвутся, – хладнокровно, словно о чужой смерти говорил, а не о собственной, предсказал полковник Василь.

– Едут… – сообщил Гризли.

– Онуприк!

– Я готов…

Боевая машина пехоты выехала из-за угла.

– Онуприк! Стреляй! – во второй раз рявкнул украинский подполковник.

Рядовой так тщательно прицеливался, что румяной щекой плотно прижался к тубе гранатомета. И с силой зажмурил сначала один глаз, потом, в ожидании выстрела, и второй, которым прицеливался.

– Не стрелять! – еще более грозно, чем украинский подполковник, рявкнул американский турок Гризли, увидел, что рядовой Онуприк уже может не среагировать на его приказ, и ударил ногой по тубе гранатомета снизу. Тубу подбросило в момент выстрела, и граната полетела куда-то вверх и в сторону. Скорее всего за пределы поселка. Хотя все понимали, что, если она за пределы Терриконовки не вылетит, будет большая беда. Дома здесь стоят тесно. Граната подожжет один дом, от которого сгорит и еще несколько стоящих рядом. Скорее всего целый квартал пострадает, а могут пострадать и соседние. Так было в райцентре. Впрочем, это сейчас никого не волновало.

– Что? – не понял украинский подполковник, бросая взгляды то на Гризли, то на БМП, то на полковника Василя. – Белый флаг? Да положил я на этот влаг…

– Человек… – пояснил майор. – Человек, который флаг держит…

Подполковник посмотрел, но все равно ничего не понял.

– Темно…

– Они мимо горящей машины проезжали. Я увидел его…

– И что с того! – возмутился подполковник.

Боевая машина уже подъехала к крыльцу. Абу Саид, которому никто не переводил перепалку между Гризли и украинским подполковником, сам все понял и испуганно попятился, прячась за спину полковника Василя. Благо спина была такая, что за нее мог дополнительно спрятаться и лейтенант Амин. Что лейтенант и сделал, видя действия своего соотечественника. Не потому, что узнал человека с белым флагом, которого он никогда в глаза не видел, но просто из-за непонимания ситуации. А человек этот махать флагом перестал, спрыгнул с брони, флаг положил на люк и старческой шаркающей походкой двинулся в сторону крыльца.

– Что с того! – у украинского подполковника появился злой напор, хотя раньше он робел перед майором Гризли. – Я его не знаю. Значит, я могу убить…

Подполковник благоразумно сделал четыре шага в сторону, где его не могла достать нога Гризли, вскинул к плечу автомат и со звучным щелчком опустил предохранитель.

Человек с белым флагом автомата не испугался, он только быстро поднял руку и пальцем указал в лоб подполковнику. И в тот же момент подполковник упал на спину. Во лбу у него была дыра от пули. Но выстрела никто не слышал. Впечатление было такое, что пуля вылетела из пальца.

Наконец и полковник Василь решил, что ему пора вмешаться. Он не понимал, что здесь происходит, не понимал, зачем майор ударил ногой по тубе гранатомета, не понимал, что произошло с украинским подполковником.

– Гризли… Может, ты объяснишь…

– Объясню… – ответил майор Гризли, не отрывая взгляда гюрзы от безоружного старика с белым флагом в руке, но майор смотрел не на руку с флагом, а на вторую руку, и готов был поклясться, что оружия там нет. Тем не менее пуля из пальца вылетела и убила украинского подполковника. Это Гризли видел своими глазами, а им он привык доверять. – Только я не в состоянии все это объяснить доходчиво. Могу только сказать, что я не умею воевать с выходцами с того света, у которых даже пальцы стреляют…

Гризли говорил и при этом пятился, потому что старик ступил на ступеньки крыльца и, кажется, намеревался приблизиться.

– С выходцами с того света? – не понял Василь. – Кто этот урод?

– Это тот самый старик… Отравленный и взорванный.

– А мне плевать! – В бешенстве полковник вскинул автомат, но последовало новое указание пальца «ходячего мертвеца», и Василь лег на крыльцо так же послушно, как перед ним украинский подполковник. И с точно такой же черной дыркой во лбу. Перед стариком оказались Абу Саид и лейтенант эль-Габари, и широкие плечи Василя, распластавшегося на крыльце с раскинутыми крестом руками, уже не прикрывали их. Оба саудовца успели отскочить, когда полковник падал.

– Нельзя стрелять в мертвецов. Их пуля не возьмет… – сказал, как простонал, Гризли. Ноги его подгибались, и он готов был, казалось, упасть на колени…

* * *

Я увидел эффект, который произвел своим появлением. Расстрел из всех пушек и пулеметов БМП оказал бы меньшее действие. По крайней мере, открытый бой не так сильно сковывает волю человека. А здесь произошло полное подавление, в буквальном смысле жесткими кандалами была скована воля. Я не понимал языка, на котором они говорили. Я знал только русский и украинский языки, и еще немного английский, но говорить на английском мог бы старший лейтенант Валентин Наскоков, но никак не Иван Наскоков, вчерашний шахтер. Поэтому мне нельзя было прибегать к попытке сказать что-то по-английски. Хотя, возможно, иностранцы меня и поняли бы. Но к «укропам» я имел возможность обратиться на их родном языке. И я обратился:

– Гей, хлопцi, складайте в купу зброю, i бiгом звiдси по домiвках! Швидко! Поки я вас вiдпускаю…[36]

Команда была выполнена молниеносно. Даже если бы им их офицер командовал, они бы так быстро не среагировали и не подчинились. Я и не сомневался. Я слышал, как перед этим испуганно шептал рослый краснощекий парень, кажется, тот, что приезжал сегодня к нашему дому с офицерами, которых расстреляли:

– Это тот, которого сначала отравили, а потом взорвали… Он с того света пришел…

Шептал почему-то по-русски. С перепугу родной великий язык забыл. Впрочем, я украинским владею с детства и потому понял бы его, даже если бы он говорил на родном языке. А если я понял, я обязан был бы этим воспользоваться. И я воспользовался.

Где были дома разбежавшихся и куда они направились, я не предполагал. Тем не менее они стремительно разбежались. И теперь передо мной осталось только трое – испуганный больше других волосатый гориллоподобный человек, которого при моем приближении, как я слышал, называли Гризли, и два офицера, судя по форме, другой страны. Гризли был скорее всего просто суеверным человеком, а двое других были просто не бойцами. Полковник Росомахин предупреждал меня и об американском турке майоре Гризли, и о двух саудовцах. Всех троих следовало попытаться захватить. Захватить и, если удастся, доставить в Россию. Турок будет доказательством того, что на стороне Украины воюют турецкие диверсанты, а саудовцы интересны ГРУ, как я понимаю, какими-то своими разработками, поскольку они здесь не просто служат, а работают как химики в лаборатории.

– Зброя на ганок! Вас це теж стосується…[37] – прохрипел я.

Гризли перевел, как я понял, мои слова. Он первым положил на бетонное крыльцо свой автомат. За ним упал на бетон и автомат того из химиков, что был помоложе. Последний медлил, но не потому, как мне показалось, что был активно против, а только испуг сковал его действия. Да и в руке у него был не автомат, а только автоматический пистолет «Глок-18», но без приклада, следовательно, с сильно ограниченными возможностями в автоматической стрельбе.

Этот человек держал руку на плече своего более молодого соотечественника, но не для чего иного, кроме как чтобы самому держаться на ногах и иметь опору. И при этом шептал что-то.

– Что он говорит? – спросил я майора Гризли.

– Он говорит, что такого не бывает. Что такого не может быть с точки зрения науки, а он ведь профессор и знает, что такое наука… – Гризли, как я понял, первым начал приходить в себя.

А как только я это понял, то шагнул вперед и ногой отбросил его автомат с крыльца. Следом за ним отбросил и автомат более молодого саудовца, после чего просто протянул руку и посмотрел требовательно на старшего саудовца. Тот послушно передал мне свое оружие.

– Маскарад! – вдруг вскричал майор Гризли.

Я, не поднимая руку, чтобы не дать этим команду снайперу, наставил на Гризли палец, словно предупредил. Он орать перестал.

– Докажи… – потребовал старший саудовец. – Докажи, что это ты.

Майор переводил.

Я кивнул на два трупа на крыльце.

– Вот… Доказательство…

Я сказал по-русски, но Гризли, оказалось, и русский язык знает. И перевел профессору. Но сам же возразил на мои слова:

– Ты показывал. Снайпер стрелял издалека из винтовки с глушителем. Твой жест был условным, и потому оба раза одинаковым. Это, – последовал кивок на тела убитых, – не доказательство.

Он был, видимо, опытным диверсантом и быстро просчитал ситуацию правильно.

– Докажи…

– А зачем мне это нужно?

– Докажи…

– Как? Тебя убить?

– Профессор разрезал тебе живот, когда минировал тело. У тебя на животе должен остаться след и швы… Докажи…

Я расстегнул куртку и показал шрам на животе. Тот самый, который увидела мама и который неумело зашивал без наркоза младший сержант Нафаня.

Я мог бы сказать, что у мертвых и у живых швы затягиваются по-разному, но это заострило бы внимание на шраме. А на крыльце присутствовал только свет, выходящий из окон, то есть царил полумрак. Шов был заметен, и все. Этого оказалось достаточно.

– Как же так… – растерянно сказал профессор.

Но Гризли, как я и предполагал, уже пришел в себя.

– Когда ты успел швы снять? – со злой насмешкой спросил он и тут же ударил ногой по пистолету «Глок» в моей руке. Пистолет отлетел в сторону. Гризли сделал шаг назад и откуда-то из-за спины вытащил большой нож. Я скоростным движением обнажил свой. Разница между нами была в комплекции. Мой затылок едва доставал до носа майора, в плечах он был меня шире почти вдвое, и руки имел несравненно более длинные. Кроме того, нож он держал нижним хватом, тогда как я – верхним[38], из чего я сделал вывод, что он имеет понятие о ножевом бое. Гризли же подумал, что я этого понятия не имею, значит, он может со мной справиться. И напрасно он перестал смотреть за моей рукой, потому что мой большой палец сдвинул предохранитель стреляющего устройства и лег на кнопку стрельбы.

– Значит, ты хочешь быть убитым… – сказал я с сожалением.

По правде говоря, я бы лучше постарался доставить Гризли в ГРУ живым.

– Попробуй, старик… Я тебя сделаю покойником дважды до того, как снайпер успеет выстрелить…

Гризли стоял между мной и дверьми, то есть он считал, что я закрываю его от снайпера. Глупая мысль. Он слишком большой, чтобы за меня спрятаться. Майор несколько раз махнул рукой, я отступил и при этом постарался выстрелить в тот момент, когда Гризли переставлял свои тяжеленные башмаки. Делал он это шумно. Стреляющий нож стреляет тише. И потому выстрел не был услышан. Но я одновременно с выстрелом второй рукой показал пальцем на колено Гризли. И пуля в тот же момент пробила ему коленную чашечку. Гризли упал. Мне удалось, таким образом, и от снайпера его уберечь.

Два саудовца мне вообще опасения не внушали.

– Кто из вас меня отравил? – спросил я. – А кто взорвал? На колени оба!

Они не понимали. Я махнул ножом у горла корчащегося от боли Гризли.

– Переводи…

Он с руганью перевел. Саудовцы упали на колени.

Я дал знак в сторону БМП. Машина попыталась въехать прямо на крыльцо, но Нафаня перестарался. Ступени провалились, и проехать ближе не удалось. Однако Нафаня с ефрейтором Калашниковым почти сразу выскочили из машины и тут же начали вязать руки пленникам. Потом их подвели к двойным задним дверцам, чтобы затолкать в десантное отделение. Через площадь на помощь товарищам бежал снайпер. Гризли загрузили первым. Саудовцев я остановил и задал им несколько вопросов на английском языке, который оба знали лучше, чем я. Потом взял за шиворот профессора и повел в здание. Профессор своим ключом открыл кабинет и показал мне два ящика. Я выбросил сквозь стекло табуретку. Иначе солдаты не услышали бы меня. На мой зов прибежал младший сержант Фазанец. Он, повесив ремень винтовки на плечо, стал поочередно выносить ящики. С осторожностью, как я и предупредил. Профессору поработать грузчиком я не разрешил. Саудовцам верить – своей жизнью не дорожить. Уронит – и взорвет и себя, и всех нас. Сам же я нашел на столе раскрытый, но выключенный ноутбук профессора.

– Твой рабочий инструмент?

– Мой рабочий инструмент.

– Сгодится…

* * *

Маму пришлось посадить тоже в десантное отделение. Там уже сидели трое пленников и младший сержант Фазанец. Маме я дал на всякий случай в руки пистолет «Глок», объяснив, как им пользоваться. Даже в спецназе не каждый солдат сможет сделать выстрел из «Глока», если ему не объяснишь[39].

– Один из этих людей отравил папу, двое других взорвали его тело. Их ждет в России суд. Если попробуют сопротивляться, стреляй без сожаления. За папу…

Гризли с усмешкой перевел химикам мои слова.

Младший сержант Нафаня оставался за управлением, ефрейтор Калашников пересел на место справа от Нафани к курсовому пулемету, я занял положенное мне место командира в башне. С места командира дублировались все действия оператора-наводчика. И хотя мне давно уже не доводилось стрелять из боевой машины пехоты, тем не менее определенные навыки я имел.

Максимальная скорость БМП-3 на дороге – семьдесят километров в час. Нам предстояло преодолеть сто километров. По дороге к линии соприкосновения войск нас однажды обогнал какой-то «уазик», не очень обращающий внимание на качество дороги и не берегущий свою подвеску. Трижды мы обгоняли грузовики, дважды – легковые машины, которые ехали вообще медленно, уважая дорогу. Но я предпочел не стрелять. Нам необходимо было тихо добраться до места возможного перехода и где-то дождаться темноты. И потому я часто заглядывал в карту.

Неподалеку от места, где я взрывал склад боеприпасов для РСЗО «Град», на дороге стояла «Волга». Пассажир, как мне показалось, с заднего сиденья не выбирался. Может быть, спал там. А водитель стоял на дороге, красноречиво показывая нам буксировочную ленту. Хорошая была бы картина, если бы мы остановились и в машину к пассажиру заглянули бы солдаты в форме российского спецназа. Боюсь, мы даже на буксире не дотащили бы «Волгу» до ближайшего туалета. Пятисот лошадиных сил БМП хватило бы, конечно, но вот времени – нет…

Через полчаса дороги я позвонил начальнику разведки батальона Миколе:

– Как дела у разведки?

– Плохо. Комары заедают… А у тебя, старлей, как?

– С наступлением темноты готовься встречать там же, где я выходил.

– Осторожно. «Укропы» пулеметную точку восстановили на том же месте и в том же составе. Крупнокалиберный «Утес» и два «ручника».

– Нам некогда будет останавливаться. Просто проедем по ним. Раздавим. Я знаю, где у них мины стоят. Не подорвемся. «Коридор» в минном поле жив?

– Тебя дожидается.

– Тогда встречай. И позвони капитану в погранотряд. Пусть нас сразу на той стороне встречает. С машиной. Мы свой транспорт тебе оставим. Сгодится.

– Что за транспорт?

– БМП-3.

– Вот это, называется, удружил… По такому поводу я мог бы даже напрямую твоему начальству позвонить, только вот номер не знаю. Короче говоря, я тебя сам встречу. Когда, говоришь, будешь?

– С наступлением темноты… Здесь маленькая дубрава есть на карте. Между двумя минными полями. Так день отоспимся, и сразу – к вам…

Примечания

1

Люк механика-водителя в БМП-3 откидывается назад, чтобы давать возможность визуального обзора взамен устроенных на люке четырех перископов, тогда как люк командира и башенный люк оператора-наводчика, точно так же, как люки пары десантников, сидящих по бокам механика-водителя, и управляющих курсовыми пулеметами, откидываются вперед и фиксируются в стоячем положении – дополнительная защита от пуль. Десантное отделение имеет задние сдвоенные распашные дверцы и верхние люки, также открывающиеся вперед.

2

Параарамидная ткань – кевлар.

3

Гипс «на вертолет» – жаргонное выражение, распространенное среди травмированных, когда гипс накладывается на плечо по спине от противоположного плеча, а загипсованная рука выставляется вперед перед грудью. Как правило, такой способ гипсования применяется при переломах плечевого сустава.

4

ОМОГ – отдельная мобильная офицерская группа. Если спецназ ГРУ считается элитой среди других подразделений спецназа, то ОМОГ считается элитой в самом спецназе.

5

Государственной религией Королевства Саудовская Аравия является салафизм (ваххабизм).

6

Муэдзин, азанчи – служитель мечети, призывающий верующих на молитву.

7

Главная спецслужба Королевства Саудовская Аравия.

8

Малик – в странах Востока царский и королевский титул. В отличие от титулов эмир или султан, имеет прямой перевод, как «король» или «царь».

9

Эфенди – господин. Форма обращения, титул и даже, в какое-то время, воинское звание в некоторых странах Востока.

10

Композиция (состав) «С-4» – пластит, мощное боевое взрывчатое вещество.

11

Бригада имени бин-Турки – спецслужба Саудовской Аравии, бригада номер один специального назначения имени Фейсала бин-Турки, считается элитным спецподразделением королевства.

12

«Маршрутники» – низшая категория разведчиков, обеспечивающая агента жизненно важной мелкой информацией, например, о стоимости автобусного билета от одного населенного пункта до другого и стоимости того же проезда с «частником», валюте, которой лучше всего расплачиваться, и информацией о том, какая валюта не вызывает подозрения.

13

«СПС» – самозарядный пистолет Сердюкова.

14

«НРС-2» – нож разведчика стреляющий. Оружие спецподразделений Российской армии. Ствол прячется в рукоятке.

15

В спецназе часто используется воображаемый циферблат, чтобы указать направление.

16

Приспособление для буксировки автомобиля или прицепа.

17

Такого препарата не существует. Препараты «СП» из серии «сыворотки правды» заканчиваются серийным номером «СП-117». Кроме того, препараты серии «СП» не ставятся внутривенно, в отличие от других препаратов, а растворяются в напитках и даются пациентам в питье. Вкуса и цвета эти препараты не имеют.

18

«Отложенный взрыв» – применяется в минах-ловушках. Кто-то активирует мину-ловушку, но не может понять, что это такое, и подзывает товарищей, чтобы разобраться. Тогда взрыв и следует. Как правило, задержка составляет около десяти-двенадцати секунд.

19

СБУ – служба безопасности Украины.

20

ФОВ – Фосфорорганические отравляющие вещества.

21

Набор «Грим разведчика» – практически не имеет хождения в действиях спецназа, но используется порой в работе офицеров агентурного управления. Позволяет на короткое время и за короткое время существенно изменить свою внешность.

22

Смена расчетов крупнокалиберных пулеметов «Утес» при частой стрельбе считается обязательной, поскольку стрельба оказывает сильное влияние из-за громкости самой стрельбы.

23

Пулемет «Утес» обычно снабжается оптическим прицелом и за счет своей дальнобойности иногда называется «антиснайперским» оружием.

24

Один из способов строительства домов в местах, где фундамент рискует «поплыть», например, на глиноземах.

25

Прицельная марка (прицельная сетка) – предназначена для точного наведения на цель оружия, на котором установлен прицел.

26

Механизм пристрелки (механизм ввода вертикальных и горизонтальных поправок) – служит для пристрелки оружия и совмещения центра прицельной марки (сетки) с точкой попадания пули.

27

Эмблема профашистской националистической организации «Серые волки» в Турции. Члены этой организации участвовали в том числе в покушении на Папу Римского Иоанна Павла II.

28

Матуся – в украинском языке ласковое обращение к матери. Аналог русского слова «мамочка».

29

Харам (в исламе) – запрещенная пища, в противоположность халяльной пище, разрешенной. Вообще-то понятия «халяль» и «харам» относятся к более широкому кругу понятий, нежели просто пища, но чаще все же употребляются именно в отношении пищи.

30

Гранатой «ВОГ-25» стреляют подствольные гранатометы.

31

Подствольный гранатомет на автомате Калашникова заряжается со ствола. Граната вдавливается до характерного щелчка фиксатора, после чего можно производить выстрел. До этого щелчка, если фиксатор на сработал, выстрела не будет.

32

«Контрольный звонок» – при работе диверсионно-разведывательных групп «контрольным звонком» проверяется, все ли с группой в порядке.

33

«АКС-74У» – автомат Калашникова складной укороченный, одна из модификаций автомата «АК-74», предназначенная в основном для органов внутренних дел, для воинских подразделений, в которых такое оружие применять приходится нечасто, например, для артиллерийских или минометных расчетов.

34

У БМП-3 пулемет спарен с 30-миллиметровой пушкой.

35

Люк механика-водителя расположен по центру. По обе стороны от него обычно сидят два десантника, по ходу боя или движения управляющие курсовыми пулеметами.

36

Эй, хлопцы, складывайте в кучу оружие и бегом отсюда по домам! Быстро! Пока я вас отпускаю…

37

Оружие на крыльцо! Вас это тоже касается…

38

Нижний хват ножа, когда лезвие устремлено из кисти вверх. Верхний хват – когда лезвие смотрит вниз. При фехтовании на ножах, как правило, используется нижний хват, хотя отдельные школы предпочитают верхний, позволяющий наносить более сильные, хотя и размашистые удары.

39

Австрийские пистолеты системы «Глок» имеют собственную систему предохранителя, расположенного прямо на спусковом крючке.

Content

Сергей Самаров
Бикфордов час

Пролог

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Эпилог

Примечания