Systers

Предисловие

Молодая китайская писательница Шэн Кэи родилась в 1973 году в провинции Хунань. В настоящее время, после нескольких лет, проведенных на юге страны, живет и работает в Пекине. В своих произведениях она затрагивает вопросы, волнующие ее современников, в частности, в романе «Сестрички с Севера» нашла свой отклик тема трудовой миграции. Произведение было написано в 2002-м, а опубликовано в 2004 году.

Действие романа разворачивается в конце 1990-х годов, когда на волне экономических перемен молодые люди толпами ринулись из деревень в города в поисках лучшей жизни, однако далеко не всегда там их встречали с распростертыми объятиями. Процесс урбанизации значительно изменил устои жизни китайского общества в целом. Особенно привлекательным мигрантам казался город на юге Китая Шэньчжэнь. Начало его бурному развитию положил в 1979 году тогдашний руководитель КНР Дэн Сяопин, избрав Шэньчжэнь в качестве месторасположения одной из особых экономических зон в рамках нового курса рыночных реформ. Как признается сама писательница в ряде интервью, в основу романа лег и ее личный опыт, поскольку она в юности тоже отправилась на юг в надежде подзаработать и столкнулась со многими из тех трудностей, с которыми сталкиваются героини ее произведения, те самые «сестрички с севера». Именно так называли южане трудовых мигранток, приехавших к ним из северных провинций Китая.

Главная героиня, шестнадцатилетняя Цянь Сяохун, решает сбежать из сонной хунаньской деревеньки в Шэньчжэнь, подальше от семейного скандала, виновницей которого она стала, прельстившись блеском и мишурой большого города. Девушка надеется, что новая жизнь станет для нее глотком свежего воздуха по сравнению с затхлыми традициями сельского общества. Однако вскоре оказывается, что побег сопряжен с большими опасностями и трудностями, которые придется преодолевать, стараясь не переступать через собственные принципы. На протяжении практически всего путешествия ее сопровождает землячка Ли Сыцзян, чистая и наивная девушка, совсем еще юная, однако и ей предстоит закалиться в боях за место под солнцем.

Помимо актуальных проблем трудовой миграции и положения женщины в современном обществе автор касается также политики ограничения рождаемости, которую власти начали проводить в конце 70-х годов прошлого столетия. Действие книги отчасти происходит в стенах больницы матери и ребенка, однако основная задача врачей не столько акушерство, сколько хирургия, поскольку аборты и стерилизации (в том числе и насильственные) поставлены на поток.

Книга заслужила благосклонные отзывы критиков, многие из них отметили нетривиальный взгляд писательницы на тему и оригинальный стиль изложения. В 2012 году роман «Сестрички с Севера» был издан на английском языке и попал в лонг-лист престижной премии «Азиатский букер» (The Man Asian Literary Prize), которая присуждается за лучшее произведение азиатского писателя, переведенное на английский язык.

Часть первая

КОВАРСТВО У ВОСТОЧНОГО ОКНА[1]

1

Вот она, Цянь Сяохун, родом из провинции Хунань.

Рост метр пятьдесят пять, короткие, чуть волнистые волосы, круглое лицо – с виду в общем-то простая девушка из добропорядочной семьи, из тех, что выходят замуж, довольствуются своей участью, рожают и растят детей. Жаль только, у Цянь Сяохун чересчур большая грудь, пусть даже и не по ее желанию, но все равно слишком уж ее бюст выдается вперед, и судачат о нем так же часто, как распускают сплетни перед воротами вдов.

Ну, честно-то сказать, грудь у Цянь Сяохун роскошная! Даже через одежду ощущается вся ее прелесть, руками потрогать, наверное, просто экстаз, даже тайком поглядеть, и то глаз радуется. Проблема в том, что, когда существуешь в коллективе, нужно быть таким, как все, если ты выделяешься из общей массы, то с тобой что-то не так. А вот формы Цянь Сяохун слишком уж привлекали внимание.

Мать Цянь Сяохун рано умерла от цирроза печени. Сплетники провели целое расследование и выяснили, что у матери девушки грудь была невыдающейся, так что бюст достался Цянь Сяохун не по наследству. Выросла же она, прильнув к груди бабушки.

Бабушка полвека вдовствовала, умерла в возрасте восьмидесяти лет и была единственным человеком, кто знал секрет фигуры внучки. Но до самой смерти она не проронила по этому поводу ни звука и унесла отгадку в могилу.

На следующий год после смерти бабушки Цянь Сяохун исполнилось шестнадцать. Начиная с пятого класса в нее тыкали пальцами, брызгали слюной и кружили вокруг, словно мухи. Порядочные деревенские девушки ходили сгорбившись, носили свободную одежду, скромно прятали грудь и, если посмотреть спереди, не производили развратного впечатления, и только Цянь Сяохун выпячивала два своих горных пика и безжалостно перла вперед, словно темная туча над деревней. Пышная грудь – подарок небес, но надо сказать, что, чтобы носить такой подарок с гордостью, нужна определенная смелость.

Цянь Сяохун созрела еще в тринадцать, учебой не интересовалась, перестала учиться сразу же по окончании неполной средней школы[2] и праздно шаталась по деревне.

Разговаривала она очень кокетливо. Отец наведывался домой раз в десять дней, а то и в две недели, и тогда Цянь Сяохун забиралась к отцу на колени и ластилась, прижимаясь щекой к его щеке. От такого проявления чувств между ними окружающим становилось неловко. Отец работал подрядчиком и, когда дела пошли в гору, возвел двухэтажный дом со всеми удобствами, причем обустроил и снаружи, и внутри даже моднее, чем в городе. Цянь Сяохун выбрала себе комнату наверху, откуда на улицу вела отдельная лестница. Некоторые молодые люди, увидев, что в семье Цянь Сяохун водятся деньги, захотели с ней встречаться. Поговаривали, что Цянь Сяохун начала крутить шашни с младшей школы, сначала со старшеклассниками, а потом и с парнями постарше. Якобы она водила мужчин к себе домой и баловалась с ними кое-чем и на кровати всегда виднелись влажные следы. Летом она вступала с мужчинами в связь, наслаждаясь ночной прохладой, а еще занималась «этим» чуть ли не прилюдно, в бетонной трубе на электростанции. Так или иначе, а репутация у нее была беспутной девки. А еще говорили, что к ее соскам нельзя прикасаться, они срабатывают как электрический рубильник – немедленно ударяют током и того, кто прикоснулся, и саму девушку.

У Цянь Сяохун была сестра, старше ее на восемь лет. В десять Цянь Сяохун жила в одной комнате с сестрой и бабушкой и спала с сестрой на одной кровати. Когда у сестры появился жених, она решила, что Цянь Сяохун еще несмышленая, и по вечерам они втроем потихоньку забирались в одну постель. У Цянь Сяохун с мужем сестры сложились неплохие отношения, причем взаимные.

Некоторым деревенским сплетням нельзя верить, но все были уверены в том, какие именно отношения связывали Цянь Сяохун и зятя. Все случилось на следующий год после смерти бабушки. Весной поля бурно заколосились, и золотисто-желтые цветы рапса простирались прямо до горизонта, колыхались на ветру волнами, будоража чувства, словно грудь Цянь Сяохун.

Цянь Сяохун вместе с сестрой и зятем сажали овощи на огороде на расстоянии ли[3] от деревни. Цянь сказала, что хочет пить и, соблазнительно вильнув задницей, пошла в сторону дома. Это движение было условным знаком, ее зад покачивался перед глазами зятя, отчего его мысли смешались. В стихах и песнях говорится, что весна – лучшая пора для свадеб, пчелы кружились в воздухе, теплое солнышко ласкало кожу, и парню захотелось улечься в обнимку с женщиной. Благоверная вечером сможет разве что трупом лежать, точь-в-точь как этот клочок земли, а он будет молча обрабатывать ее, и даже позу особо не поменяешь. От этих мыслей и работать-то охота пропала. Зять огляделся по сторонам, нахмурил брови, поднатужился и успешно выпустил газы, после чего сообщил жене, мол, живот разболелся, надо в туалет по-большому, изобразив, что еле-еле терпит. Та простодушно рассмеялась и сказала:

– Лентяи вечно бегают то по-большому, то по-маленькому, быстрее давай иди по нужде.

Зять рысью унесся.

По одному побегу в каждую лунку – сестра, словно вышивая, высадила всю рассаду острого перца, затем окинула грядки материнским взглядом и довольно улыбнулась. Лицо ее напоминало увядший, потемневший цветок. Пора поливать, а эти двое так и не вернулись. Ветер обдувал одинокую фигуру старшей сестры, ее серая холщовая одежда вся была перепачкана желтой глиной, ноги увязли в земле, отчего старшая сестра казалась ниже ростом. Через некоторое время она подошла к кромке поля, приложила правую руку ко лбу, прикрывая глаза от солнца, и прищурилась, всматриваясь вдаль, чтобы разглядеть отцовский дом. Стеклянная мозаика, которой отец украсил стены, отливала золотом, отчего дом в солнечном свете сверкал и переливался, как россыпь драгоценных камней. Но она не увидела ни Цянь Сяохун, ни мужа. Чем они там занимаются? На душе у старшей сестры стало неспокойно. Она хлопнула пару раз в ладоши, отряхивая пыль с рук, пересекла огород и тайком вернулась в дом. Для начала она поискала мужа в туалете, но его там не оказалось. Может, пошел на кухню попить водички? На кухне тоже было пусто. Сердце женщины заколотилось сильнее, она разволновалась, смутно предчувствуя, что что-то случилось. Когда она поднялась наверх к комнате Цянь Сяохун, то одной рукой держалась за грудь, а второй опиралась о стену и тяжело дышала, широко открыв рот. От солнечных бликов у нее зарябило в глазах и закружилась голова.

Дверь была приоткрыта примерно на цунь[4].

– Братец Фэн, одевайся и уходи, а не то сестрица может что-нибудь заподозрить.

– Да она ничего не видит и не понимает!

– А что ты будешь делать, если она пронюхает?

– Быть того не может.

– А если я залечу в этот раз?

– Родишь, а я воспитаю!

У сестры задрожали ноги, она с громким стуком распахнула дверь и встала на пороге. Солнечный свет растянул ее тень по полу, сделав очень-очень длинной. На кровати в этой тени явственно виднелись два лица. В комнату с жужжанием влетела пчела. Пылинки кружились в солнечном свете. В тот же миг повисла мертвая тишина.

Цянь Сяохун ничуть не смутилась и неторопливо оделась. Девушка боялась, что сестра их застукает, а вышло даже хорошо, что они оказались лицом к лицу. У Цянь Сяохун с души будто камень свалился, и стало легче. Она не проронила ни слова, оделась и села, сгорбившись и повернувшись спиной к двери, в ожидании, когда старшая сестра набросится на нее с упреками.

Муж сестры встал с постели нагишом, тело его дрожало от удовольствия, словно он только что совершил самый приятный поступок в своей жизни. Сестра долго-долго беззвучно шевелила губами, с остолбенелым видом глядя на голого мужа, при этом ее потемневшее лицо напоминало сморщенную горькую тыкву, а потом внезапно взвыла и убежала, закрыв лицо руками. Внизу она остановилась как вкопанная, решив, что поступает неправильно. «Смущаться должны эти бесстыдники, это они должны убегать, а я ничего дурного не сделала, чего я убегаю-то?» Эта мысль придала смелости, женщина резко прекратила горько рыдать и, тыкая пальцем в сторону комнаты сестры и растягивая слоги, принялась во все горло браниться, перемежая ругань со всхлипываниями:

– Ах ты свинья! А ты, вонючая, бесстыдная шлюха! Мразь! Потаскуха! Совсем совесть потеряли!

Сестра громко распекала их, словно в надежде на поддержку односельчан. И впрямь, услыхав, как она, что говорится, взывает к небу и бьется лбом о землю, ругается и плачет, соседи, словно муравьи, повыползали из своих нор, один за другим поспешили к дому и столпились у дверей.

2

– Убирайся-ка отсюда подобру-поздорову, а с сеструхой твоей я разберусь, – велел муж сестры после всего случившегося. Судя по его тону, он уже обуздал жену.

– А тебе? Тебе не надо скрыться где-нибудь? – удрученно спросила Цянь Сяохун.

– Тебе еще замуж выходить. А я мужик, мне все равно. Это сущий пустяк!

Вид у зятя был очень участливый. Цянь Сяохун поджала губы и проглотила слова, которые хотела произнести.

На следующий день Цянь Сяохун уехала. Она отправилась в уездный город, чтобы устроиться на работу в маленькую гостиницу.

Гостиница располагалась на отшибе и выглядела довольно убого: бетонные полы и стены, никакой отделки, около тридцати номеров на трех этажах. Цянь Сяохун выкинула из головы то, что случилось в деревне, подумав про себя, что спать с мужем старшей сестры – это не инцест. Свекры спят со снохами, жены старших братьев спят с младшими братьями, разве редко такое встретишь? Всему виной ее невезение. Сначала Цянь Сяохун переживала, что могла залететь от мужа сестры, но «тетушка»[5] навестила ее вовремя, а как только «тетушка» наведалась, так, считай, все заново началось.

На фоне остальной обслуги в гостинице грудь у Цянь Сяохун опять же была самой выдающейся. Задницу девушка тоже выпячивала, и когда шла, то бешено виляла ею, словно сучка в течке. Каждое движение ее задницы передавало некое сообщение, и мужики при виде нее тут же испытывали желание уложить ее в постель. Постояльцы частенько названивали на стойку регистрации и обслуживания гостей и болтали с Цянь Сяохун. Она любезно ворковала с ними, время от времени хихикая, словно кто-то щекотал ее под мышкой.

Однажды Цянь Сяохун разговорилась с одним постояльцем, приехавшим с Севера[6]. Тот сказал, мол, поднимайся, угощу тебя нашими деликатесами. В двенадцать часов ночи, сдав смену, Цянь Сяохун пошла к нему в номер. Мужчина открыл дверь, Цянь Сяохун проскользнула мимо него внутрь, и он ущипнул ее со словами:

– Какая тоненькая талия!

Цянь Сяохун дернулась, ударившись своими горными пиками о стену, а когда отпрянула, гость уже запер дверь номера. Комнатка оказалась очень тесной, здесь сильно пахло плесенью, настенная лампа отбрасывала тускло-желтый свет, одеяло почернело, кровать была ужасно узкой, а в пепельнице на прикроватной тумбочке дымился окурок. Этот парень с Севера был не промах. Он осторожно попробовал распустить руки и, получив молчаливое согласие Цянь Сяохун, еще больше осмелел. Он словно никогда не видал таких статей и яростно мял грудь девушки, будто проверяя, настоящая она или искусственная. Он суетился, ведь обеими руками получалось ухватить только одну грудь Цянь Сяохун, раздувавшуюся, как воздушный шарик, и гость с Севера чувствовал под своей ладонью движение воздуха. Он еще какое-то время играл с ее грудью, то сжимая сильнее, то ослабляя давление, а Цянь Сяохун в ответ попискивала, словно комарик. Внезапно девушка кое о чем вспомнила, оттолкнула мужчину и бросила на него кокетливый взгляд:

– А где вкусняшки-то ваши северные?

Мужчина наклонился к ней и гоготнул:

– Так вот он я!

Цянь Сяохун в ответ хихикнула:

– Ну ты шутник!

Руки парня смело поползли вниз, но девушка его остановила.

– Невинной прикидываешься? – заржал он.

– У меня «эти» дни! Мне нельзя!

Мужчина не поверил:

– Я тебе денег дам!

– Сам смотри!

Она задрала юбку, спустила трусики, и он увидел расплывшееся пятно крови.

– Ну и что? Я не брезгую! А это доказывает, что ты мне действительно нравишься!

Цянь Сяохун вспомнила, что в деревне эти дни называли нечистыми. От женщин в такое время нужно держаться подальше, даже смотреть на кровь нельзя. Кто ж захочет с ней соприкасаться? У городских все иначе. Она снова кокетливо посмотрела на гостя с севера, он показался ей очень красивым.

– Мне кажется, ты похож на учителя.

– А я и есть школьный учитель.

Цянь Сяохун прикусила губу и спросила:

– А жены у тебя нет?

– Есть. Это все именно потому, что я женат.

Цянь Сяохун не поняла причинно-следственной связи, и он объяснил:

– Интрижку ведь можно закрутить, только когда ты уже женат. И любовницу можно завести, только если у тебя жена есть. Ты не понимаешь.

– А почему я должна понимать? На кой черт? – огрызнулась девушка. – Пойду ополоснусь.

Цянь Сяохун плескалась в уборной, а когда закончила мыться, все еще сомневалась, но тело уговорило, и девушка решительно легла с постояльцем в постель. Мужчина с сопением переворачивал ее так и сяк, словно соленую рыбу, а закончив, натянул брюки и спросил:

– Сколько?

Цянь Сяохун опешила:

– Что сколько?

Парень опешил еще сильнее:

– Ты разве не торгуешь?

– Торгую? Чем?!

– Собой!

3

Машины носились туда-сюда, поднимая клубы пыли. То и дело проезжали, поскрипывая, длинные автобусы-гармошки. Цянь Сяохун надела светло-голубую майку и такого же цвета мини-юбку, выставив наружу практически все свои прелести, но невинным выражением лица напоминала младенца в слюнявчике. Она стояла на остановке под табличкой с указанием маршрутов и лузгала семечки, со скучающим видом вглядываясь вдаль. Цянь Сяохун размышляла о разном, к примеру о том, как впервые переспала с мальчиком, как крутила роман с актером из театральной труппы, игравшим второстепенных персонажей, который уехал, и ни слуху о нем ни духу, а еще об интрижке с мужем сестры, из-за чего и началась вся эта неразбериха. Все эти воспоминания дробились под колесами проезжавших автомобилей, некоторое время кружили в воздухе, а потом улетали ко всем чертям. Глубокая ложбинка между грудями Цянь Сяохун, словно бы была продолжением линии, прорисованной от пространства между бровями через кончик носа и дальше вниз, к просвету между бедер, воображение останавливалось в этой ключевой точке так же, как реки впадают в море, а потом достигало конечной цели. Пассажиры, ожидавшие автобуса, тайком скользили взглядами по груди Цянь Сяохун, пока девушка пребывала в задумчивости. В глазах женщин читалась невольная зависть, и они надменно вскидывали головы, а мужчины начинали таять и в глубине души предавались смелым сексуальным фантазиям. Их мечты превращались в цветы, которые сами собой втыкались в обольстительную вазу Цянь Сяохун[7]. А потом мужчины начинали отираться вокруг девушки, словно псы, катающиеся по траве, или грубо напирали, привлекая ее рассеянное внимание.

Приехал автобус, напоминающий старика с похмелья. Когда он остановился, то взгляды пассажиров сосредоточились в одной точке, вернее сказать, устремились в ложбинку между грудями Цянь Сяохун. Чтобы в маленьком городке так вызывающе одеваться, нужна большая смелость. Мужчинам не хотелось покидать остановку, они отчаянно косились в сторону Цянь Сяохун, но делать нечего, пришлось гуськом подниматься в салон автобуса. Цянь Сяохун напевала себе под нос слова из популярной песни «Вслед за сердцем убегай, за руку мечту хватай», беззаботно притопывая в такт, и неторопливо двигалась в хвосте очереди.

Ветер поднял облако пыли, Цянь Сяохун зажмурилась, а когда открыла глаза, то увидела зад автобуса, из его выхлопной трубы вырвался синий дым. Цянь Сяохун от злости топнула ногой, грязно выругалась про себя, а грудь ее всколыхнулась.

– Цянь Сяохун! Цянь Сяохун! – раздался женский крик.

На нее надвигалась длинная тень. Растрепанные кудрявые волосы напоминали модный ныне курятник, в ушах болтались огромные серебряные сережки, а алые губы растянулись в широкой улыбке.

– Ян Чуньхуа! – завопила Цянь Сяохун.

Они с Ян Чуньхуа сидели когда-то за одной партой, а сейчас одноклассница была разодета как настоящая шалава, но вовсе не сексуально.

– Ты где работаешь? – спросила Ян Чуньхуа, уставившись маленькими глазками на грудь подруги.

– Да в местной гостинице.

– Сколько в месяц платят?

– Сто пятьдесят юаней.

– Слишком мало! Переходи в фирму к моему другу! – Ян Чуньхуа поцокала языком, а потом схватила Цянь Сяохун за руку и потащила за собой, словно цыпленка.

Шли они примерно одну остановку. Райончик неплохой, кругом увеселительные заведения, не сказать, что роскошный, но довольно оживленный. Типичная картина в подобных городках: неровные узкие улицы, стены завешаны пропагандистскими лозунгами, листья деревьев покрыты слоем пыли, все кругом жуют бетель[8], жизнь кипит, словно мутная вода в котле. Обитатели этого города жили так же, как жевали бетель: пока жуешь – вкусно, а сплюнешь на землю – рот сушит и вяжет. Ян Чуньхуа крепко держала Цянь Сяохун за руку, словно боялась, что та улетит прочь.

Входная дверь была очень широкой, девушки прошли мимо стойки в офисное помещение, где, сидя на черном диване, несколько мужчин болтали в табачном дыму. Какая-то девушка за письменным столом стучала по клавишам калькулятора. Ян Чуньхуа сообщила:

– Директор Тань, это моя одноклассница. Только взгляните на нее!

Она произнесла это таким фальцетом, что Цянь Сяохун подпрыгнула от страха. Мужчина, к которому обратилась Ян Чуньхуа, поднялся с дивана. Ему было около сорока, лысый, невысокий и полноватый. Глаза директора Таня стремительно скользнули по налитой груди Цянь Сяохун, после чего он с улыбкой махнул рукой, в которой держал сигарету:

– Как звать?

– Цянь Сяохун. «Цянь» как «деньги», «сяо» – «маленький», а «хун» – «красный»! – ответила за нее Ян Чуньхуа, а потом усадила подругу рядом с мужчиной помоложе, который тут же приобнял Цянь Сяохун за талию.

Цянь Сяохун кокетливо улыбнулась господину Таню.

– Хорошо! С завтрашнего утра выходи на работу! – Директор Тань не стал ходить вокруг да около.

В тот вечер директор Тань проставлялся в приватном кабинете ресторана «Инчунь». На банкет были приглашены директор химзавода «Хунци» по фамилии Лю, управляющий универмага «Таоюань», господин Чжан, а еще руководитель импортно-экспортной компании господин Ли… Цянь Сяохун чокалась со всеми присутствующими от лица директора Таня. У господина Лю вид был цветущий, он разжирел, как свинья, которую собираются заколоть на Новый год, а взгляд его словно бы высверливал дырку в груди Цянь Сяохун. Девушке он не понравился. Цянь Сяохун не умела красивыми словами отказаться от выпивки и честно пила, не разбрызгивая ни капли. Раньше она никогда не употребляла алкоголь, голова немного закружилась, как в жаркий летний полдень, когда она сидела в классе на уроке, а от монотонного стрекота цикад клонило в сон. У мужчин глаза налились кровью, все наперебой нахваливали выбор директора Таня, мол, знал, кого позвать. Цянь Сяохун поняла, что до конца банкета еще далеко, сходила в туалет, где опорожнила кишечник, а заодно и желудок, когда ее стошнило, и снова протрезвела. Стопка за стопкой допили «Улянъе»[9] – принялись за эрготоу[10], допили эрготоу – перешли на красное вино, а после вина закончили непастеризованным пивом. Живот превратился в отхожее место: закидываешь туда все без разбору – получаешь удобрения. В ключевой момент Цянь Сяохун поднялась с места, еще раз подняла тост с гостями вместо директора Таня, Ян Чуньхуа аж глаза выпучила от удивления.

На следующий день лысина директора Таня блестела пуще прежнего, он сообщил:

– Две непоколебимые горы наконец-то поддались, и ожидается куча денег. «Хунци» – огромный завод, если с ними заключить сделку, то весь этот год можно жить в довольстве. Идем со мной, я тебе покажу, что к чему.

Директор Тань открыл двери склада. Цянь Сяохун увидела груду какого-то бесполезного ржавого барахла. Тань объяснил, что это металлические вентили, и такие медные штуковины стоят по несколько сот юаней. А для чего они? Много для чего! Директор Тань словно ввел девушку в святую святых финансов и экономики. Цянь Сяохун была польщена неожиданной честью, но при этом испытывала трепет, не понимая, что стоило ей появиться, как она уже внесла вклад в дело и заслужила подобное обращение со стороны директора Таня.

– Когда пьешь с кем-то, то видишь истинный характер человека. Ты у нас девушка прямая, заслуживаешь доверия, я не просчитался.

Директор Тань словно бы прочитал мысли Цянь Сяохун. Через пару минут он добавил:

– С завтрашнего дня будешь ночевать на складе, по соседству есть спальня с кроватью, постельными принадлежностями, и даже телевизор имеется.

– Слушаюсь, господин директор!

Впервые Цянь Сяохун решила подлизаться. Директор Тань сразу обрадовался и похвалил ее:

– Быстро учишься!

Не прошло и нескольких дней, как Цянь Сяохун поняла, что Ян Чуньхуа – любовница одного из коллег директора Таня, который тоже занимался металлоломом. Звали его Ма Сюнем, но все обращались к нему «начальник Ма». Цянь Сяохун обнаружила, что здесь любят, чтобы их называли директорами и начальниками. Если торговца, продающего с лотка бетель, назвать «начальником», то он так обрадуется, что на редкость расщедрится и продаст тебе бетель со скидкой. Директор Тань сказал, что они с начальником Ма закадычные друзья. Сначала Ян Чуньхуа работала на директора Таня и неплохо зарекомендовала себя в общении с клиентами, и когда начальник Ма решил прибрать девушку к рукам, директор Тань отпустил ее.

– И что?! Вон пришла еще лучше! – Директор Тань осклабился, продемонстрировав пожелтевшие от табачного дыма зубы.

В первом месяце Цянь Сяохун получила для начала четыре сотни юаней. Ян Чуньхуа пригласила Цянь Сяохун на пару партий в мацзян[11], расслабиться и пообщаться. Ставки были маленькие, два-четыре цзяо[12], Цянь Сяохун везло, и она разом выиграла юаней двадцать-тридцать. Начальник Ма сидел напротив Ян Чуньхуа и проигрывал с достоинством, щурился в улыбке и расспрашивал Цянь Сяохун о работе. Цянь Сяохун отвечала как на духу, мол, благодаря Ян Чуньхуа за первый месяц заработала четыреста юаней. Начальник Ма покивал:

– Неплохо, неплохо. Старайся.

Ян Чуньхуа выразительно покосилась на начальника Ма, а тот в ответ на нее, и Цянь Сяохун поняла, что у них какое-то дело и что они не хотят обсуждать свои вопросы при посторонних, и притворилась, что ничего не заметила. Через некоторое время кто-то наступил ей под столом на ногу, Цянь Сяохун тут же решила, что это начальник Ма наступил по ошибке.

– Чуньхуа, ты о чем-то хотела поговорить? – наконец не выдержала Цянь Сяохун.

Чуньхуа загадочно улыбнулась:

– Есть одно выгодное дельце, не знаю только, захочешь ли ты поучаствовать.

– А что нужно делать?

– У тебя же есть ключ от склада директора Таня?

– Ну да.

– Ты ж в курсе, что там полно ценного?

– В курсе.

– У директора Таня склад большой, он там особо инвентаризацию не проводит, я-то знаю. Ты каждый месяц будешь оттуда выносить что-нибудь ценное, а я помогу сбывать, деньги разделим, тридцать процентов на семьдесят или сорок на шестьдесят, как скажешь. А через несколько месяцев свинтим отсюда. Как тебе?

Цянь Сяохун остолбенела, а про себя подумала: «Ведь начальник Ма с директором Танем закадычные друзья!» Девушке стало немного грустно, а вслух она сказала:

– Мне нужно немного подумать.

На самом деле Цянь Сяохун даже особо и думать не стала, поскольку ей уже приходила в голову такая мысль, она даже прошла полпути, засунув за пазуху какую-то медную штуковину ценой в пятьсот юаней, и грудь этим куском ржавого металла обожгло как огнем. Дело было ночью, на улице ни души, по обе стороны дороги лирично раскачивались ветви ив. Девушка ощущала себя воровкой, и сердце заколотилось еще сильнее. «Цянь Сяохун, ты же не дрянь какая-нибудь! Неужто позарилась на деньги?!» Так Цянь Сяохун ругала себя, поругала-поругала, потом почувствовала себя благородной и поплыла по улице, развернувшись на полдороге. Придя обратно на склад, она потихоньку положила металлическую штуковину на место.

Однако все эти подробности Цянь Сяохун не стала им рассказывать. Директор Тань ей доверяет, Ян Чуньхуа к ней очень добра, она зажата между молотом и наковальней, как ни крути, а обоим не угодишь. Если не согласится, то Ян Чуньхуа засомневается, уж не предала ли она их дружбу, и будет беспокоиться, не донесла ли Цянь Сяохун директору Таню, а потом испугается, что директор Тань тайком что-нибудь замыслит и отомстит им. А если согласится? Подведет директора Таня, а если не справится, то попадется. Такое впечатление, что Чуньхуа запустила ее, словно мышку, в зернохранилище директора Таня. «Но ведь я же если и делала что тайком, то только любовников заводила да смеялась исподтишка, но не ради денег!» Цянь Сяохун сама себя растрогала: «Как говорится, репутация для человека что кора для дерева, а у меня высокие нравственные принципы!»

Цянь Сяохун охраняла склад. Лежа на кровати и вглядываясь в ослепительно-белые стены, она размышляла всю ночь и приняла мужественное решение – уволиться. Ресторан рядом с остановкой автобуса вроде как приглашает на работу официанток, лучше уж там разносить тарелки. Наутро Цянь Сяохун сообщила о своем решении директору Таню, который, как обычно, держал между короткими пальцами сигарету. Тот заявил:

– Цянь Сяохун, если у тебя ко мне какие-то претензии, так ты говори прямо и не выделывайся.

Цянь Сяохун замахала руками:

– Что вы, что вы! Вы обо мне так заботились, это я с работой не справляюсь, какие у меня могут быть к вам претензии!

На лице Цянь Сяохун появилось смущенное выражение, она учащенно задышала, и пуговка на груди внезапно отскочила, упала на землю и закатилась под стол. Не иначе как одежда у Цянь Сяохун была слишком тесная и груди не захотели смиряться с оковами. Девушка даже не заметила оторвавшейся пуговки.

Цянь Сяохун упорствовала в своем желании уйти, директору Таню неудобно было уговаривать ее остаться, и тут он вручил ей триста юаней. Цянь Сяохун стала отнекиваться:

– Зачем вы мне деньги суете?

Директор Тань ответил:

– Это тебе премия.

– Не нужна мне премия, я эти триста юаней не заслужила.

– Цянь Сяохун, ты чего упираешься? Бери эти триста юаней без зазрения совести, или если откажешься, то это сделает тебя более приличной?

– И все же у меня недостаточно квалификации. Господин Тань, а у вас не бывало такого, чтобы в глаза вас называли «братом», а потом в спину нож втыкали?

– Конечно, бывало. В большом лесу каких только тварей не водится. Ничего удивительного.

Директор Тань не скрывал собственных промахов.

– Вы старше меня и определенно больше моего знаете, – с намеком продолжила Цянь Сяохун.

– Да я в курсе, о чем ты, – хохотнул директор Тань.

– В курсе? В курсе чего? – Цянь Сяохун широко распахнула свои лисьи глаза.

– Того, как ты с начальником Ма играла в мацзян. Ха-ха-ха!

– Ну да, играла.

– Я знаю, о чем вы болтали.

У Цянь Сяохун екнуло сердце.

– И вот что я тебе скажу, Цянь Сяохун. Это ведь была моя идея. Я официально приношу тебе свои извинения, теперь я в тебе ни капли не сомневаюсь.

Так вот оно что! В душе девушки поднималась обида, но вслух она равнодушным тоном произнесла:

– Господин Тань, но вот только я вам больше не доверяю. Успехов в обогащении!

4

– Скажите, вам нужны сотрудники?

Закончив «выступать» перед директором Танем, Цянь Сяохун тут же без передышки поцокала в ресторан «Фумань». Администраторше было под сорок, на ее лице словно лежал слой штукатурки, брови и глаза подведены угольным карандашом, губы густо намазаны будто свиной кровью, а в ушах болтались сережки размером с поручень в автобусе. Цянь Сяохун показалось, что стоит женщине рассмеяться, и эта стена начнет трескаться и штукатурка с грохотом посыплется.

Администраторша несколько раз осмотрела Цянь Сяохун с головы до пят, натянуто улыбаясь, и, уставившись на грудь девушки, спросила, есть ли у нее опыт.

– Какой опыт? – не поняла Цянь Сяохун.

– Разумеется, опыт работы. Неужто я стану спрашивать, был ли у тебя опыт в постели? – женщина повысила голос.

Цянь Сяохун понимала, что под «постелью» имеются в виду сексуальные отношения, и подумала: «Разве об этом опыте стоит разговаривать вообще?» Эта баба вовсе не собиралась брать Цянь Сяохун на работу, а явно над ней насмехалась. И тут из зала вышел какой-то небритый парень и спросил:

– Работу ищешь?

Цянь Сяохун в ответ раздраженно буркнула:

– Да. Опыт работы имеется и опыт в постели тоже!

Парень опешил:

– Сестренка, да ты у нас с характером! Лет-то сколько?

Администраторша закатила глаза, мол, к чему эти вопросы, сразу же видно, что она нам не подходит.

– Мне шестнадцать. Кажется, я вас не устрою, – сказала Цянь Сяохун администраторше. Она понимала, что та не хочет оставить ее, поскольку чувствует скрытую угрозу. Цянь Сяохун кое-что узнала о психологии женщин, и у нее был немалый опыт любовного общения.

– Шестнадцать? Это уже за детский труд не считается. В ресторане когда-нибудь работала? – Парень очень заинтересовался.

– Вали уже, хватит тут разглагольствовать! – Администраторша помрачнела и выгоняла парня, словно тот был заблудившейся курицей.

Цянь Сяохун была несколько озадачена. То, что привлекает мужчин, почти всегда отталкивает женщин, мужчинам и женщинам нравятся противоположные вещи. В конце концов парень расправил плечи и ушел, брюки болтались на его костлявой заднице. Цянь Сяохун тоже выскочила из ресторана, по дороге налетев на дверь из прозрачного стекла и ударившись так, что перед глазами потемнело.

Оказавшись на залитой солнечным светом улице, девушка шла размашистой походкой, наступая на голову собственной тени, и чуть не свалилась в сточную канаву. Гнилые арбузы обнажили красную мякоть, черные мухи, словно арбузные семечки, копошились на арбузах, при приближении Цянь Сяохун они с жужжанием взлетели, сделали один круг и снова приземлились. Листья деревьев высохли от солнца. В животе у девушки урчало. Черт, как же пить хочется! Цянь Сяохун нашарила в кармане монетку и купила себе фруктовый лед со вкусом банана. Она сосала его, читая по дороге объявления, расклеенные на стенах и фонарных столбах: «Военный врач излечит от венерических заболеваний», «Хорошие новости для пациентов с простатитом», «Избавление от сифилиса»… Цянь Сяохун нигде не требовалась.

– Эй!

Кто-то зовет ее или это от жары начались слуховые галлюцинации?

– Эй! – снова раздался крик.

Тот парень в болтающихся штанах догнал ее. Теперь он чуток сгорбился.

– Пойдешь работать к моему другу?

Прозвучало это так, будто он спрашивал, переспит ли она с ним сегодня вечером. Цянь Сяохун яростно сосала заметно укоротившийся лед на палочке, потом достала его изо рта и велела:

– Показывай дорогу.

Цянь Сяохун с детства так сосала фруктовый лед. Парень вылупился на нее во все глаза, а его кадык судорожно заходил вверх-вниз.

– Пить хочешь? Я тебе тоже куплю фруктовый лед, – предложила Цянь Сяохун.

– Не нужно, не нужно. На месте выпьем холодного чаю. Слушай, я скажу, что ты моя двоюродная сестренка.

Цянь Сяохун бросила на него кокетливый взгляд и хихикнула, обгрызая остатки льда с бамбуковой палочки.

– Пришли! – сообщил парень, ткнув указательным пальцем в сторону парикмахерской.

Цянь Сяохун удивилась, поскольку полагала, что они идут в ресторан. Двери парикмахерской были огромными, а за стеной из прозрачного стекла в зале мельтешили люди. На дверях висело объявление красными буквами: «Требуются мойщицы головы. Возраст 16–20 лет. Можно без опыта работы».

– Покажи мне свои руки!

Цянь Сяохун растопырила пальцы.

– Очень чувственные. Ногти обстриги. На обучение один день, – решительно сказал директор парикмахерской, осмотрев руки Цянь Сяохун.

Директором оказался молодой человек лет тридцати, очень худой, с длинными волосами, спереди сразу и не поймешь, то ли мужчина, то ли женщина, а сзади тем более. Цянь Сяохун подумала, что он выглядит будто нарисованным.

Мойщиц вместе с Цянь Сяохун было четверо, и еще один учитель, которого нанял директор парикмахерской. Так Цянь Сяохун посчастливилось ступить на третью ступеньку карьерной лестницы. Не прошло и часа, как она познакомилась со своими товарками, а через две недели все клиенты парикмахерской мужского пола специально тянули время, ожидая, когда освободится Цянь Сяохун.

Цянь Сяохун была просто создана для этой работы. Клиент устраивался в кресле, запрокидывал голову под нужным углом, нацелившись на внушительную грудь девушки. Пока их головы были в мыльной шапке, мужчины болтали с Цянь Сяохун, а после помывки наступала очередь пятнадцатиминутного массажа, и вот тут они закрывали глаза, чуть-чуть отодвигались назад и устраивались на груди Цянь Сяохун, словно на подушке. Клиентам удобно, директор доволен, он потихоньку совал Цянь Сяохун премиальные, подтверждая ее ценность и способности.

Ближе всех Цянь Сяохун сошлась с Ли Сыцзян, они спали на одной двухъярусной кровати. Ли Сыцзян была очень простодушная, чистая и милая девушка, можно сказать, родник в глухих горах, и такая добрая, что могла бы исправить любого негодяя.

Ли Сыцзян увещевала:

– Цянь Сяохун, не стоит торговать своей сексуальностью.

Цянь Сяохун усмехнулась:

– Ли Сыцзян, глупышка, я ж ни с кем не сплю за деньги, о какой торговле идет речь?

Ли Сыцзян была младше Цянь Сяохун на год, и ее белокожее личико формой напоминало яблочко.

– Ты еще девственница? – поинтересовалась Цянь Сяохун.

Подруга не ответила. Цянь Сяохун в темноте слезла со своей койки и улеглась вместе с Ли Сыцзян.

– Не скрывай ничего, говори. Когда признаешься, то и на сердце веселее.

– Я… тогда… – У Ли Сыцзян словно морковка во рту застряла.

– Ну-ка, пощупай мою грудь.

Ли Сыцзян не осмеливалась дотронуться, и тогда Цянь Сяохун сама схватила ее руку. Ладонь Ли Сыцзян на какое-то время замерла на груди, а потом со смесью нерешительности и удивления описала круг.

– Ого, какая большая!

– Хи-хи! Это заслуга мужа моей старшей сестры. Как мне исполнилось десять, так он при каждом удобном случае тискал, мял и щупал, а в четырнадцать поимел по-настоящему.

– А не тяжело с такой большой грудью? Вот, пощупай мои. Размером с мандаринки, – с завистью сказала Ли Сыцзян.

Цянь Сяохун потрогала – и впрямь, разница как между дыней и мандарином. Но потом она разрыдалась, всхлипывая:

– Вот ведь козлина…

5

Тот парень в болтающихся брюках пару раз приходил к Цянь Сяохун помыть голову, но потом больше не показывался. Наштукатуренная баба, образно говоря, закрыла его в кувшине с уксусом[13]. После того как у Цянь Сяохун и Ли Сыцзян состоялся долгий разговор по душам и они выложили все друг дружке начистоту, девушки стали не разлей вода, как говорили в этой местности, «одной срубишь голову, а шрам общий». Щечки Ли Сыцзян навлекли на них беду, поскольку на них клюнул молодой человек из соседнего магазина, который жил припеваючи, сидя на шее у своей подружки, владевшей магазином, причем эта несимпатичная толстая девица полностью его себе подчинила. Парень пару раз тайком пробирался в их общежитие повидаться с Ли Сыцзян, они дважды сходили в кино, а потом обо всем стало известно его подруге. Та ворвалась в парикмахерскую, сотрясаясь всем своим жирным телом, обнаружила там Цянь Сяохун и, тыча пальцем, заявила:

– Полегче! Не стоит пытаться меня обхитрить!

Девица не знала, какая из мойщиц гуляет с ее парнем, но решила, что раз у Цянь Сяохун очень высокая грудь, значит, именно Цянь Сяохун внушает наибольшие подозрения. Цянь Сяохун поняла, в чем дело, но не стала объяснять, а лишь ехидно заметила:

– Ежели бычок сжевал рассаду, то надо винить не бычка, а того, кто за ним недоглядел!

Девица застыла, лишившись дара речи, а потом собралась вцепиться Цянь Сяохун в волосы, но та извернулась и отскочила подальше.

– Слушай, Ли Сыцзян, – втолковывала она подруге, – этот твой дружок вообще в курсе, чем он занимается? Баба его кормит-поит, с потрохами его имеет, в чем отличие от торговли телом?

Цянь Сяохун вспомнила слово, которое употребил тогда постоялец отеля, приехавший с Севера, – явно речь шла о занятиях любовью за деньги.

– Но он говорил, что ему нравлюсь я, а не его подружка, – недоумевала Ли Сыцзян.

– Он с тобой играл! Женщинам нельзя быть слишком пассивными и вестись на их уговоры, и вообще у здешних мужиков у всех простатит!

Надо сказать, Цянь Сяохун не знала, что такое «простатит», но раз везде развешаны объявления о лечении такой болезни, то это определенно что-то довольно серьезное и распространенное. В словах Цянь Сяохун была своя логика. Ли Сыцзян, чистая душа, потихоньку училась у Цянь Сяохун, мало-помалу осознала суть и с тех пор практически боготворила подругу.

Однажды Ли Сыцзян мыла посетителю голову и внезапно спросила:

– У вас же простатит?

Клиент не расслышал, решил, что она просит его сесть по-другому. Ли Сыцзян собиралась повторить, и тут Цянь Сяохун стукнула ее по спине. Ли Сыцзян проглотила вопрос и не стала озвучивать его. Но тяга к знаниям была сильна, потому после работы подруги отыскали на столбах объявления «Хорошие новости для пациентов с простатитом». Некоторые иероглифы не читались, некоторых иероглифов обе раньше попросту в глаза не видели, но со скрипом девушки на пару все же сложили из частей целое и в общих чертах поняли, что такое простатит и где находится предстательная железа.

Ли Сыцзян высунула язык:

– Вот ведь как у мужиков все сложно устроено.

6

Внезапно наступила зима, и все вокруг словно погрузилось во тьму. Похолодало, и пальцы ног мерзли в туфлях, а пальцы рук трескались от постоянного контакта с мыльной пеной. Ничего особенного не происходило, и вдруг Цянь Сяохун одолело тягостное настроение, будто бы она постоянно занималась любовью в одной позе, не придумывая ничего нового, не меняя партнера, и ей стало невыносимо скучно. Даже самые лучшие события могут стать пресными, как отруби. Цянь Сяохун мыла голову и с тоской глядела на улицу, разглядывала прохожих, которые, похоже, нашли себе дело по душе.

– А чего бы тебе не рвануть в Шэньчжэнь, а? Там мойщицы голов раз в десять больше получают, – сообщил Цянь Сяохун один из клиентов по имени Рябой Ли.

– Видала я этот город по телевизору, там небо голубое, дома высокие, люди классные, а у мужиков жен бесчисленное количество, вот только не знаю, нужны ли им мойщицы, – равнодушно пробубнила Цянь Сяохун.

– Разумеется, нужны, причем мыть не только голову, но и что пониже. Местные девушки очень уродливы, если вы с Ли Сыцзян туда поедете, то определенно будете пользоваться популярностью, – нахваливал их Рябой Ли, выразив готовность помочь им.

Идея Рябого Ли была очень провокационной, от таких слов большая грудь Цянь Сяохун заходила ходуном, словно готова была выпрыгнуть из одежды, как спасающийся бегством заяц. Когда девушка разузнала подробнее, то перед глазами всплыл завораживающий, будто картинка, образ города, где по улицам бродили толпы достойных и культурных мужчин. Домыв Рябому Ли голову и размявшись, она подумала, что стоило бы поехать, так сказать, повидать белый свет. Отложенных денег хватало на поездку, да и деньги не проблема, самое важное – найти попутчицу. Цянь Сяохун переговорила с глазу на глаз с Ли Сыцзян. Та спросила:

– Далеко?

– Всего ночь на поезде.

– А билет сколько стоит?

– Около восьмидесяти юаней.

– А к кому мы там обратимся?

– Рябой Ли сказал, что все устроит.

– Я подумаю.

– А что тут думать? Если ты не поедешь, то я одна поеду, не жалуйся потом, что я тебя тут бросила.

Наступил конец месяца, а Ли Сыцзян все еще сомневалась. Тут Цянь Сяохун потеряла терпение и сердито сказала:

– Ли Сыцзян, давай уже, рожай быстрее! Столько времени думаешь, а яичко так и не снесла.

Ли Сыцзян металась, словно между жизнью и смертью, и не могла решиться.

Вечером в общежитии Цянь Сяохун дала подруге поручение:

– Ли Сыцзян, завтра утром передай хозяину, что я уволилась. Я вечером встречаюсь с Рябым Ли на вокзале. А ты давай хорошенько намывай головы, чтобы хозяину денежки капали!

Последние слова взбудоражили Ли Сыцзян, ее похожее на яблоко личико раскраснелось, и девушка заявила:

– Я еду с тобой!

Часть вторая

ТЕЛЕСНЫЕ СВЯЗИ

1

Вообще-то Рябой Ли вовсе не был рябым. Его отец носил фамилию Ли, а мать – Ма, родители решили дать ему имя Мацзы, то есть «сын Ма», но звучало оно так же, как «рябой», так парень и получил свое прозвище. Рябому Ли еще не было и тридцати. Он называл Ли Сыцзян «сестренкой» и был с ней очень приветлив.

– А чем Рябой Ли в Шэньчжэне занимается? – поинтересовалась Ли Сыцзян.

– Нам-то какая разница? Наше дело – мыть головы, намыливать волосы густые и редкие, мягкие и жесткие, свои и крашеные, короткие и длинные, массировать несколько точек на головах всех размеров и форм. Нужно просто ублажить клиента, а если говорить грубее, то надраить ему башку и все! – Цянь Сяохун распалилась и трещала, словно бобы на сковородке.

Ли Сыцзян обратила внимание, что подруга все больше задается.

Поезд сильно грохотал, пассажиры, развалившись, спали, пуская во сне слюни. Цянь Сяохун внезапно оживилась, ткнула локтем в бок Ли Сыцзян и спросила:

– Сыцзян, как думаешь, какими мы будем через пять лет, когда вернемся из Шэньчжэня?

Ли Сыцзян распахнула глаза, посмотрела затуманенным взглядом на Цянь Сяохун и снова закрыла.

– Слушай, просыпайся, поговори со мной! – Цянь Сяохун снова ткнула подругу в бок локтем.

– Давай я с тобой поговорю, – с этими словами к ней придвинулся Рябой Ли, а за окном стремительно мелькали огни.

– Поезд слишком быстро едет! Меня сейчас стошнит! – Прикрыв рот ладонью, Цянь Сяохун поспешила в туалет.

– Выходим! Выходим! – кричал Ли.

– Приехали? – Цянь Сяохун проснулась, выглянула в окно, увидела надпись «Гуанчжоу» и собралась спать дальше.

– Вы-хо-дим! – Рябой Ли потряс девушку за плечи.

– На улице темень. Где мы? – спросонок пробормотала Ли Сыцзян, вытирая слюну с подбородка. Она посмотрела в окно, где при свете фонарей двигалась толпа пассажиров с большими и маленькими котомками, люди шли целыми семьями.

– Выходим! В Гуанчжоу нужно делать пересадку.

– Э? Ой! Мой кошелек! Кошелек пропал! – Ли Сыцзян, проснувшись, первым делом сунула руку в карман, обнаружила, что он пуст, и тут же заголосила.

– Быть того не может! Посмотри получше! Куда сунула? – спросил Рябой Ли.

– Вот сюда! – Ли Сыцзян задрала куртку и продемонстрировала карман на брюках.

Рябой Ли проверил: впрямь пусто.

– Пятьсот юаней… А-а-а-а… – Оглушительно заревела Ли Сыцзян. Маленьких глазок теперь не было видно на поверхности яблочка, лишь две тонкие щелочки.

Некоторые пассажиры презрительно ухмылялись, а остальные лица ничего не выражали.

– А какого черта ты задрыхла, как свинья? Ты что, решила, что у себя дома на кровати? Знаешь, почему совершаются преступления? Да потому, что преступникам подворачивается удобный случай! Ты не просто не проявила бдительности, а всячески потворствовала и даже искушала воров, можно сказать, подстрекала их! – Цянь Сяохун словно окатила подругу ледяной водой. Она понимала, что если в такой момент начать утешать, то Ли Сыцзян заплачет еще горше. Хоть Цянь Сяохун и не была особо ученой, но умения разбираться в людях у нее было не отнять.

Мимо них двигалась толпа пассажиров, кто-то задел Ли Сыцзян сумкой по голове. Девушка сдержалась, не заревела и, сглатывая слезы, поковыляла к выходу.

Стояла жара. Они, покачиваясь, шли по перрону, снимая по дороге слои свитеров и курток. Ли Сыцзян снова ощупала карманы на брюках. Внезапно ей показалось, что она выглядит как «деревня».

– Сестренка, не горюй! Мы идем навстречу светлому будущему!

– Ли Сыцзян, он правильно говорит, смотри вперед. На, держи! – Цянь Сяохун сунула подруге двести юаней.

Как только Ли Сыцзян сжала в ладошке деньги, ее личико снова сморщилось от плача и на нем отразилась вся гамма чувств.

– Ладно. Мы сейчас сядем на поезд до Шэньчжэня. И перестаньте говорить на родном диалекте, какой-никакой, а путунхуа[14] лучше, чем наш говор.

Рябой Ли много времени провел вдали от дома, так что бегло говорил на путунхуа. Девушки сначала хихикали, а потом приумолкли. Когда они говорили на диалекте, их речь так и лилась, но стоило перейти на путунхуа, и язык словно костенел и не поворачивался. Они заставляли себя говорить на путунхуа, иначе, кроме Рябого Ли, никто их больше и не поймет. Цянь Сяохун припомнила уроки в школе, когда они читали по слогам, и начала произносить слова в такой же манере, обучая Ли Сыцзян:

– Те-бя зо-вут Ли Сы-цзян. Ме-ня зо-вут Цянь Сяохун. А э-то Ря-бой Ли. Мы при-еха-ли из Ху-на-ни! Ой! Глянь, сколько бананов! Тут бананы прямо на дереве растут! – Только что Цянь Сяохун упражнялась в путунхуа, произнося слова по слогам, а тут внезапно выпалила целую тираду на хунаньском диалекте.

Ли Сыцзян перестала хмуриться и скорчилась от смеха. Рябой Ли тихонько цыкнул на Цянь Сяохун, мол, в вагоне есть другие люди, и тут Цянь Сяохун заметила, что какой-то парень, с виду сезонный рабочий, ржет над ней, да еще и пялится без зазрения совести. Вот ведь придурок! Цянь Сяохун выпрямилась и про себя крепко выругалась.

Ли Сыцзян снова судорожно обыскивала все свои карманы сверху, снизу, снаружи и внутри, ни одного не пропустила.

– Сяохун, когда мы денег заработаем, я куплю себе красивых шмоток. Эта одежда слишком простецкая, шэньчжэньцы меня не засмеют? – теребила Ли Сыцзян подругу.

– Тогда надо побыстрее приступать к работе! Будет тебе и новая одежда, и хлеб, и мужики[15], – отвечала Цянь Сяохун, растягивая звуки.

– Внимание! Внимание! Говорим на путунхуа! – Рябой Ли все это время дремал, а тут вдруг начал вещание.

– Хорошо. Давайте говорить на этом птичьем языке. Мы ско-ро при-е-дем в пре-крас-ный Шэнь-чжэнь. Ли Сы-цзян, ну чё, ты ра-да? То есть «что»! Радехонька! В смысле ра-да.

Всю дорогу они пялились в окно и называли все, что видели, на путунхуа, а Рябой Ли выступал в роли учителя и своевременно поправлял девушек. Когда поезд прибыл в Шэньчжэнь, у обеих языки словно оттаяли и могли свободно поворачиваться во рту, скручиваясь едва ли не в узел. Рябой Ли велел им побольше тренироваться, и тогда будет получаться еще лучше.

2

Пассажирский микроавтобус вилял из стороны в сторону, то и дело тормозил и останавливался. Молодой парень, продававший билеты, стоял, открывал и закрывал двери, провожал одних пассажиров и приглашал других садиться. На локте у него висела черная холщовая сумочка, которую он прижимал к паху, словно занимался рукоблудием. Эта картина показалась Цянь Сяохун забавной, и она тихонько засмеялась.

– Деньги – это для мужика самое дорогое, можно сказать, стержень всего, – сказал Рябой Ли, и слова его прозвучали двусмысленно. – А у женщин тогда какой стержень?

– Мужики!

– Да щас! У женщин тоже деньги! Иначе зачем им мужики? Это как в математике: если А равно Б, а Б равно С, то А тоже ведь равно С.

Цянь Сяохун подумала: «А для того мужика в болтающихся штанах и для парня, который хотел поиметь Ли Сыцзян, стержень – это бабы, за счет которых они живут».

– Женщины крутятся вокруг мужиков ради денег, скоро увидишь. – Рябой Ли явно знал, о чем говорил.

– Значит, у кого деньги, тот и главный? – внезапно осенило Ли Сыцзян.

Рябой Ли поперхнулся, а потом сказал:

– Сестренка, очень мудрое замечание!

– Ли Сыцзян правильно сказала. Все именно так просто, – Цянь Сяохун снова перешла на хунаньский диалект.

– Выходим из автобуса! Выходим! Остановка «Маган»!

Автобус выплюнул трех пассажиров и на прощанье выпустил из выхлопной трубы столп черного дыма, от которого они чуть не задохнулись.

– Это что за место? – Девушки ошалело озирались.

Кругом воняло гнилью, колеса автомобилей поднимали желтую пыль, автомобильные развязки только-только выросли над широкими дорогами, а здания напоминали хаотично расставленные шахматные фигуры. Ли Сыцзян ни на шаг не отставала от подруги, а у Цянь Сяохун вскоре появилось чувство, будто она бродяжничает.

– Это Маган, пригород Шэньчжэня, сам Шэньчжэнь чуть подальше. – Рябой Ли ткнул в неопределенном направлении.

Девушки посмотрели в ту сторону, куда он показывал: сплошная серость, туман и больше ничего, что-то даже силуэтов небоскребов не видать. Ноги девушек устали и едва передвигались, пока они топали за Рябым Ли. Они прошли почти весь городок по диагонали и увидели, что посреди пустыря вырос какой-то белый навес и одноэтажные строения. Красные иероглифы на белой табличке гласили: «Пункт приема утильсырья». Ли Сыцзян приуныла:

– Только не это. Ты что, мусор собираешь, а нам все набрехал?

– Я только помогаю хозяину. Не стоит пренебрежительно относиться к хозяину пункта по приему утильсырья, он на мусоре разбогател, – сокрушенно вздохнул Рябой Ли.

Цянь Сяохун подумала, что слышала, как сборщики мусора строили себе маленькие дома, но представить не могла, что, перепродавая мусор, можно сколотить целое состояние. Глядя на подавленную Ли Сыцзян, Цянь Сяохун еще больше отчаялась и вслух произнесла:

– Как говорится, на какую гору взошел, такую и песню пой. Ли Сыцзян, давай для начала устроимся, а потом уж поговорим.

Девушки со всеми своими пожитками поплелись дальше по глинистой тропе мимо домика в западном стиле, затем пересекли небольшую площадку, снова повернули и оказались под временным навесом.

3

– Я же говорил, что сюда нельзя приводить посторонних на ночлег, штраф влепят! – отчитывал работ ниц здоровый мужик с квадратной головой. Он говорил на путунхуа с сильным кантонским акцентом и при этом переминался с ноги на ногу и махал руками, выражая своими конечностями все скопившееся раздражение.

На стене висела каллиграфия, даже не то чтобы каллиграфия, а написанные кистью от руки правила поведения в общежитии.

Рябой Ли осторожно обратился к здоровяку, размахивающему руками и топающему ногами, «начальник Чжуан», тот напустил на себя строгий вид, но когда оказалось, что Рябой Ли привел с собой двух юных девушек, лицо его озарилось светом, словно настольная лампа, но тут же слегка затуманилось.

– Заведующий Ли, рад снова видеть! Тут дел невпроворот.

– Начальник Чжуан, это мои землячки.

Как только лицо начальника смягчилось, Рябой Ли осмелел.

– О, добро пожаловать, добро пожаловать! Вы, на верное, устали. Отведи сначала девушек отдохнуть!

Бараки для рабочих были низкими и сырыми, в каждой комнатенке теснилось по трое-четверо, окна размером с тазы для умывания, кругом летали пластиковые пакеты всех цветов радуги. Рябой Ли числился заведующим, поэтому занимал отдельную комнату, в которой стояли кровать и небольшой столик и еще оставалось узкое пространство шириной в один шаг.

– Заведующий Ли, я только что распорядился, чтобы на кухне еще что-нибудь приготовили. Путь был неблизкий и трудный.

Только Цянь Сяохун и Ли Сыцзян присели на краешек кровати передохнуть, как вошел начальник Чжуан.

– Большое спасибо, господин Чжуан, доставили мы вам хлопот, – вежливо сказала Цянь Сяохун.

– Начальник Чжуан очень добрый, скоро узнаете, – подлизался Рябой Ли.

Чжуан прищурился, улыбнувшись и перекинувшись с ним парой дежурных фраз, а потом добавил:

– Если что, обращайтесь к заведующему Ли, ну, или ко мне.

Цянь Сяохун и Ли Сыцзян покивали. Начальник Чжуан, согнувшись, вышел. Рябой Ли рассмеялся:

– Начальник Чжуан всегда такой: мужикам нельзя оставаться ночевать, зато к девушкам относится очень приветливо. Вот оно, преимущество быть женщиной.

– Тьфу! Какое к чертям собачьим преимущество! Мне кажется, он просто похотливый и собирается к нам подкатить, вряд ли долго продержится. – Цянь Сяохун вертелась посреди комнатки.

– Ты права, Цянь Сяохун, но если ты его обидишь, то я вылечу с работы.

Цянь Сяохун фыркнула так, что изо рта брызнула вода, которую она только что отхлебнула.

– Ли Сыцзян, давай-ка ты его ублажай.

Личико Ли Сыцзян залилось краской, она-то решила, что ей и впрямь придется спать с начальником Чжуаном, растерялась и запереживала.

Кровать у Рябого Ли была как каменная. Перекусив, девушки улеглись на нее рядышком, но после сна все тело болело.

– Выспались, девочки? – проворковал Рябой Ли, входя в комнату.

– Да хрен бы! Эта кровать для спанья не приспособлена! Что, начальник тебя похвалил, что такой радостный? – Цянь Сяохун размяла поясницу и потянулась.

– Не знаю, хорошо это или плохо, но раз уж мы вместе сюда приехали, то связаны одной веревкой, и я от вас ничего не скрываю. Начальник Чжуан знает одну парикмахерскую, там сейчас сотрудницы не нужны, но он придумает, как кого-то из вас туда пристроить. А еще он попросил узнать…

– Что узнать?

– Узнать, девственницы вы или нет.

– А какое это имеет значение?!

– Цянь Сяохун, ты не понимаешь. У местных крестьян денег куры не клюют, и они очень разборчивы, специально ищут себе девственниц и могут отвалить кругленькую сумму за возможность, что называется, «распечатать».

– Рябой Ли, ты что творишь? Мы ж тебе не проститутки какие! – Цянь Сяохун вскочила, выпятив грудь, а Ли Сыцзян потянула ее за руку на место.

– Да не кипятись ты, Цянь Сяохун, все по взаимному согласию, никто не собирается тебя насиловать, ты сама решаешь, продаваться или нет, – увещевал ее Рябой Ли елейным голосом.

В этот момент снаружи донеслись чьи-то крики.

– Ах вы, хунаньцы, такие-сякие, мужики воры, бабы шлюхи, нет среди вас достойного! Надо расстрелять вас всех! – разорялась на площадке перед бараком невысокая женщина, одной рукой прижимая к груди ребенка, а второй оживленно жестикулируя.

– Если ты собой будешь торговать, так никто не купит! Лучше сдохнуть и дело с концом! Грымза старая! – язвительно заметила худая и высокая девица в ночной рубашке с балкона на втором этаже.

Они какое-то время переругивались, а потом невесть откуда вылетел начальник Чжуан, влепил женщине с ребенком звонкую пощечину, и та с плачем скрылась из виду.

– А кровать-то у тебя крепкая? – спросила Цянь Сяохун у Рябого Ли. – Если втроем ляжем и ночью она под нами провалится, вот смеху будет.

Рябой Ли приподнял простыню:

– Глянь!

– Мамочки! Неудивительно, что она такая твердая. Если кто вечером решит с нами драться, то мы без проблем отобьемся, – хихикнула Цянь Сяохун.

– С кем это ты собралась драться во сне? – спросила Ли Сыцзян и тут же покраснела, а потом сказала: – Ложись в середине.

Сама же она легла вплотную к стене и замолчала.

– Рябой Ли, чур ночью руки не распускать, – сурово предупредила Цянь Сяохун.

– Да я даже дышать не буду! Хорошо еще на улице прохладно. Странно, что в июле пока не жарища.

Цянь Сяохун улеглась под одеяло на спину. Рябой Ли тоже устроился, оставив между собой и девушкой небольшой зазор. Цянь Сяохун подумала, что заняла слишком много места на кровати, и решила перевернуться, задумалась, что лучше – уткнуться огромной грудью в дурно пахнущие ноги Рябого Ли или в спину Ли Сыцзян, и выбрала лечь, прижавшись к теплой спине. Запах тела Ли Сыцзян смешивался с непонятным запахом из-под кровати Рябого Ли.

На следующее утро начальник Чжуан договорился, чтобы одну из девушек взяли в парикмахерскую. Ли Сыцзян не хотела идти одна, но не хотела и Цянь Сяохун отпускать, мол, во что бы то ни стало нужно держаться вместе, так что замысел Чжуана провалился, а раз провалился, значит, придется самим искать работу.

– Ли Сыцзян, слышишь кругом этот птичий язык, забавно, да?

– Непонятно ж ничего!

– Так выучим! Все можно выучить!

Девушки, держась за руки, сворачивали языки в трубочку, чтобы на путунхуа разрекламировать себя:

– Скажите, не нужны ли вам мойщицы?

– Опыт есть?

– Есть!

– Свидетельство о временной прописке есть? Нет? Дайте тогда на удостоверение личности взглянуть.

– Удостоверение личности?

– Да!

– У нас нету.

– А сертификат из центра контроля рождаемости?

– И этого нету. Мы только что приехали!

– Ни документов, ни жилья, ни работы? Если придут с проверкой, то вас загребут в полицейский участок и отправят в каталажку!

4

– Начальник Чжуан сегодня вечером приглашает вас обеих в караоке, – радостно сообщил Рябой Ли, его неприглядное лицо подергивалось.

– Караорки? А? Что-то новенькое, я о таком и не слыхала, – сказала Цянь Сяохун.

– Да, непонятное что-то. Может, от слова «орать»? А ты сам не пойдешь? – Ли Сыцзян любила ходить в людные места.

– Ха-ха! Там просто поют, ты там как звезда выступаешь, орешь, но в микрофон.

– Ох, Рябой Ли, думаю, все не так просто. Начальник Чжуан уже не в силах сдерживаться, так что Ли Сыцзян накликает на себя беду.

– Какое там! Начальник Чжуан на тебя глаз положил, постоянно пялился на твою грудь! Вы там сами блюдите! Короче, все это устраивают на лодке, там можно и выпить, и поесть, и попеть. Просто не провоцируйте его! Кстати, на работу-то устроились?

Цянь Сяохун ответила:

– Как раз собирались к тебе обратиться, чтоб ты помог нам получить свидетельство о временном проживании.

– Нужно к начальнику Чжуану обращаться, вот сегодня пойдете петь, он выпьет, повеселеет, тут вы и спросите про это дело.

– Попробую, хотя задача не из легких!

По совету Рябого Ли девушки надели самую лучшую одежду, слегка подкрасились и с тревогой отправились в непонятное «караоке». Ли Сыцзян особенно волновалась, постоянно то завязывая в узел, то развязывая шелковую косынку, которую теребила в руках.

– О, пришли, красавицы! – В отдельном кабинете горел неяркий свет, и такой же тусклой была улыбка начальника Чжуана. – Позвольте представить. Это глава нашего городского поселения, он мне часто помогает. – В голосе начальника Чжуана звенел неподдельный восторг, лицо его сияло.

На диване сидел мужчина лет шестидесяти, похожий на простого крестьянина, загоревший до такой степени, что лицо напоминало дно закопченной сковородки. Глядя на девушек, он глуповато улыбался и, не осмеливаясь рассматривать их в упор, курил, опустив голову.

«Раз этот глава поселения такой всемогущий, что смог помочь начальнику Чжуану, то наверняка сможет выправить нам свидетельства о временном проживании», – подумала Цянь Сяохун, подсела к нему поближе, налила вина и подала еще одну сигарету. «Глава» молча пил и молча курил.

– Ешьте! Ешьте! – Начальник Чжуан за ужином без конца оказывал знаки внимания Ли Сыцзян.

– Уже почти наелись, да и выпили изрядно, – сказала Цянь Сяохун – Давайте лучше вместе с вами споем, господин глава поселения!

Тот в ответ кивнул, встал из-за стола и снова пересел на диван. Официантка включила динамики, от громкого звука они чуть не оглохли, а на экране телевизора появилась девушка в купальнике на фоне пляжа. Начальник Чжуан поерзал, придвигаясь к Ли Сыцзян, она в смятении что-то ему ответила, но при этом отпрянула.

– Начальник Чжуан, давайте тоже идите сюда! – позвала Цянь Сяохун, спасая подругу, оказавшуюся в осадном положении.

– Сначала вы спойте, сначала вы… – пробормотал начальник Чжуан, повернувшись; лицо его было красным, как у Гуань-гуна[16].

Глава поселения умел петь. Он исполнил песню Терезы Тэн[17] «Не рви придорожные цветы» в своей собственной редакции, да так, что дух захватывало и волосы дыбом вставали. Правда, он запыхался, пытаясь вытянуть гласные, но стал фальшивить, сбился с ритма и голосил наобум, не попадая в ноты.

– Очень, очень трогательно! – Цянь Сяохун по хлопала, налила ему чаю и угостила сигареткой.

Затем они вместе исполнили еще одну песню, после чего на диван подсели начальник Чжуан и Ли Сыцзян.

Цянь Сяохун решила, что почва уже подготовлена и можно поговорить с главой поселения. Она завела разговор, пока начальник Чжуан пел на кантонском диалекте песню Энди Лау[18] «Время, проведенное вместе».

– Начальник Чжуан неплохо поет, а вы тоже часто упражняетесь в пении? – спросила Цянь Сяохун на ухо, повысив голос и что было сил пытаясь перекричать музыку.

Глава поселения покивал и согласился, что начальник Чжуан поет лучше него. Цянь Сяохун подумала: «Видать, он знает себе цену, честный человек. Может, если рассыпаться в комплиментах, то только делу навредишь». А вслух произнесла:

– Вы такой крепкий по части выпивки, пользуясь случаем, хочу с вами выпить еще.

Глава поселения вытянул левую руку, расставил пальцы и сказал:

– Вот столько!

– Полцзиня[19]? Мне слабо!

Да он что-то задумал!

Тут глава поселения опустил левую руку, ткнул в сторону Цянь Сяохун правой и сказал:

– Большие волны.

Цянь Сяохун не поняла:

– Что еще за волны?

– Ну, я про сиськи. – Глава поселения погладил себя по груди, а потом поинтересовался: – Баловалась с кем-нибудь?

Цянь Сяохун послышалось, что он сказал «миловалась», так на их диалекте называли поцелуй. Поцелуи – это же пустяки, не стоит и упоминания. Цянь Сяохун стало интересно, она специально стыдливо улыбнулась:

– Не скажу.

– У тебя такие большие волны. Понятное дело, что кто-нибудь уже успел на них покататься. – Он говорил таким тоном, каким крестьянин обсуждал бы урожай зерновых, без тени пошлости.

Цянь Сяохун распахнула свои лисьи глаза, такого выражения ей еще не доводилось слышать. Разговор вышел из-под контроля, о своем деле она так и не заикнулась, а раз уж речь зашла о ее сиськах, то обратной дороги нет. Цянь Сяохун заволновалась, решила выложить все карты на стол и выпалила:

– Господин, мы только что приехали к вам, и теперь нужна ваша помощь в одном деле.

– Каждый день кто-то приезжает и кто-то возвращается, здесь миграция населения усиленная, – пробормотал глава поселения, проглатывая звуки, а весь его облик излучал благожелательность.

– Говорят, тут у всех проверяют свидетельства о временном проживании.

– Иногда проверяют, иногда нет.

– Я хотела попросить вас сделать нам по свидетельству.

– Ты девственница?

– Я? – поперхнулась Цянь Сяохун.

– Я только девственницам помогаю.

Цянь Сяохун хотела спросить главу поселения, выдает ли он свидетельство о девственности, но проглотила эти слова.

5

Рябой Ли сидел развалившись и читал потрепанный журнал с похабными картинками. На окне колыхались на ветру трусы, которые он повесил туда просушиться, и зияющая в промежности дыра бросалась в глаза. При виде Ли Сыцзян Рябой Ли тут же сел прямо.

– Ой, сестренка, как ты раскраснелась! Хорошо попели?

Ли Сыцзян, словно застала его за чем-то неприличным, осмелилась лишь искоса глянуть на ноги Рябого Ли.

– Я-то думал, что вы попозже вернетесь! – рассмеялся он, словно бы объясняя, почему сидит тут с раздвинутыми ногами. – Все уладили? – Рябой Ли повернулся к Цянь Сяохун.

– Да хрен там! Проблема в этом ублюдке, в этом борове! – Цянь Сяохун задыхалась от гнева.

– Эй, ты потише! Что конкретно сказал начальник Чжуан?

– Я напрямую переговорила с главой поселения.

– Сяохун, а вот это ты зря! Начальник Чжуан хоть и похотливый, но сердце у него мягкое, как лепешка из клейкого риса. – Рябой Ли отшвырнул журнал. Ему стало жаль девушек.

– Сколько речушке не виться, а в море впадет. Ведь начальнику Чжуану все равно в итоге придется просить этого главу поселения, с виду такого доброго, а? Я хотела пойти по окольной дорожке, кто ж знал, что этот боров признает только девственниц?! Но даже если бы я была девственницей, я бы с ним ни-ни! Зря только весь вечер улыбалась ему!

– Цянь Сяохун, раз он сказал, что не будет делать, то теперь и начальник Чжуан помочь не сможет, – покачал головой Рябой Ли.

У Ли Сыцзян от вина щеки раскраснелись, а глазки прямо так и сверкали, она молчала, нервно присаживалась, вскакивала и снова присаживалась.

– Сестренка, не волнуйся ты, ложись спать, завтра что-нибудь придумаем.

Ли Сыцзян боялась, что угроза попасть в каталажку реальна, а слово «каталажка» звучало так же устрашающе, как «бордель».

– Ли Сыцзян, у тебя уже есть план? – спросила Цянь Сяохун.

– Я… я… – Ли Сыцзян переводила взгляд с Цянь Сяохун на Рябого Ли и обратно с такой скоростью, будто стрекоза скользит по воде, а лицо раскраснелось еще сильнее.

– Да не беспокойся ты. Поживи здесь пару деньков, а я схожу на разведку, если не вернусь, значит, что-то случилось. Не верю, что мы такой долгий путь преодолели и тут заклинит. Рябой Ли еще подождет пару дней, может, еще начальник Чжуан подключится, в любом случае, как говорится, еще не истощились горы и не иссякли воды[20], а если считать, что мы и впрямь испробовали все способы, тогда сейчас как раз переломный момент. – Цянь Сяохун готова была идти напролом, чтобы завершить начатое.

– Сяохун, ты просто не знаешь. Начальник Чжуан без конца хватал меня за руку, а я уворачивалась.

– Ли Сыцзян, ну пощупал бы он тебя, делов-то, может, ему бы так понравилось, что он решил бы нашу проблему. Ты, в конце концов, уже не девственница, зачем блюсти себя со всей строгостью-то?

– Сяохун… дело в том… что я девственница.

– Что?! Разве не ты мне той ночью рассказывала…

– Я тебе наврала, боялась, что ты меня засмеешь, мол, такая взрослая, а еще ни с кем ни-ни!

Цянь Сяохун сказала:

– Ли Сыцзян, что за странные вещи тебе на ум при ходят?

– Сяохун, мне нужно сходить к главе поселения и добыть нам эти свидетельства о временном проживании! – наконец выпалила Ли Сыцзян то, что придумала.

– А?! Да ты рехнулась! Спать с этой свиньей! Да лучше б ты Рябому Ли дала!

Тут Рябой Ли аж подпрыгнул от испуга, заволновался и совсем пал духом. Он сказал:

– Цянь Сяохун, а почему бы тебе самой не продаться да не ублажить этого борова?

Они еще какое-то время жарко спорили, но так ни к чему и не пришли. Слова Цянь Сяохун, что Ли Сыцзян «лучше бы Рябому Ли дала», направили мысли Ли Сыцзян и Рябого Ли на игривый лад. Всю дорогу Рябой Ли звал девушку «сестренкой», чем смущал, а сейчас и вовсе сердце зашлось.

– Нет таких мостов, которые нельзя перейти! – бросила Цянь Сяохун, потом повернулась лицом к стене и уснула мертвым сном.

Ли Сыцзян и Рябой Ли переглянулись, а потом оба посмотрели на пустую половину кровати. Личико девушки, по форме напоминавшее яблочко, порозовело от ушей к щекам, а потом густо покраснело, и на нем явственно отразились все душевные переживания. Рябой Ли понимал, что сестренка взволнована, но решил не торопить события. Если, не успев подержаться за руки, сразу прыгнуть в постель, то нарушится последовательность, в которой развивается любовь. Рябой Ли привез двух этих юных девушек в надежде угодить начальнику Чжуану, и если бы одна из них стала его любовницей, то положение Рябого Ли в пункте по приему вторсырья укрепилось бы вплоть до того, что на какое-то время он стал бы неприкосновенным. У Рябого Ли имелся еще один план, а именно: перейти на фабрику начальника Чжуана по производству игрушек, занять там место генерального директора или что-то типа того, там он вращался бы в обществе двух сотен работниц и пользовался бы благосклонностью девушек классом повыше, чем сейчас. Рябой Ли выбрал Цянь Сяохун именно потому, что видел, что она легкомысленная и кокетливая, но не думал, что она настолько энергичная, колкая и ее так сложно держать в узде. Ли Сыцзян безоговорочно слушалась Цянь Сяохун, у них, как говорится, на двоих одни штаны[21]. Стоит только Цянь Сяохун согласиться, и Ли Сыцзян тут же без разговоров переспит с главой поселения, право первой ночи фактически находится в руках Цянь Сяохун и перейдет в распоряжение самой Ли Сыцзян лишь от нее. Рябой Ли думал: «Осмелюсь ли я что-то предпринять?» Нужно дождаться, когда они истратят все деньги, тогда все пойдет как по маслу. Проблема в том, что Рябой Ли не знал, сколько конкретно денег привезла Цянь Сяохун в Шэньчжэнь. Он взял потрепанный журнальчик и притворился, что листает. Ли Сыцзян тихонько забралась на кровать, съежилась под одеялом так, что напоминала издали кучу мусора, никаких тебе соблазнительных поз, и спала чутко и настороженно, совсем не как в поезде, когда она дрыхла без памяти.

Ночью Цянь Сяохун проснулась. Ей показалось странным, что на кровати столько пустого места, а потом она почувствовала рядом какое-то шевеление и тут же поняла, что происходит. Твою ж мать! Вот ведь Рябой Ли! Говорят же, что башня возле реки первой видит луну. Лезет к Ли Сыцзян, понятное дело, не преминул воспользоваться случаем, мелочная душонка! Цянь Сяохун про себя ругалась, но лежать было невтерпеж из-за переполненного мочевого пузыря, хотелось в туалет, но она не осмеливалась встать. Только когда возня прекратилась, Цянь Сяохун перелезла через две больших горы, долго журчала в уборной, опорожнила мочевой пузырь, вернулась в постель, но так и не смогла сомкнуть глаз до утра.

6

Цянь Сяохун встала рано, умылась, подкрасилась, поправила одежду и двинулась в город. Мимо нее прошла толпа мужчин и женщин в синей холщовой униформе с красными надписями на нагрудных карманах, со стороны похожих на заключенных, отправленных на трудовое перевоспитание. Они жевали пампушки, полоски жареного теста или печенье и, словно волны, накатывавшие друг за другом, исчезали за железными воротами. Цянь Сяохун потопталась у ворот и заглянула внутрь.

– Тебе кого? – строго спросил ее охранник. Форменная одежда придавала ему внушительности.

– Никого. Вам тут работники не нужны?

– Лет тебе сколько?

– Семнадцать.

– Откуда?

– Из Хунани.

– Когда приехала?

– Недавно.

– Где живешь?

– У земляка.

– Что умеешь делать?

– Все, что другие умеют, то и я умею.

– Нам сейчас сотрудники не нужны.

– Если не нужны, зачем задавать столько вопросов? – вспылила Цянь Сяохун.

Она честно отвечала на все, а этот тип от скуки решил над ней позабавиться. Цянь Сяохун чуть было не выплеснула вчерашнюю бессильную обиду, но внезапно вспомнила, что у нее нет свидетельства о временном проживании, если начнет ругаться с охранником, то ее могут и в полицейский участок увезти. Цянь Сяохун опустила голову, искоса бросила на охранника злой взгляд, словно бы говоря: «Погоди у меня!» Охранник растерялся и испугался, что Цянь Сяохун как-то связана с местной шпаной, а местную шпану даже полиция и начальство уважают, поэтому он тут же захихикал:

– Ты просто симпатичная, захотелось с тобой поболтать. Правда только что приехала?

Цянь Сяохун зажмурилась на пару секунд, а когда снова открыла глаза и выразительно уставилась в лицо охраннику, сложно было сказать, что это – гнев или презрение. Словно бы таким образом она втайне может выведать у него какую-то информацию.

– Сестренка, ты не сердись. Я ведь тоже сюда устроился на временную работу. Не могу с тобой долго трепаться, если начальник увидит, то уволит. А ты езжай в Фуань, там есть фабрика под названием «Счастливая утка» по производству женских сумок, там как раз требуются работницы. Отсюда чуть больше десяти ли, доедешь напрямую на автобусе. Мне про эту фабрику земляки рассказывали.

Охранник ткнул пальцем туда, где нужно садиться на автобус. Когда Цянь Сяохун посмотрела в том направлении, куда он показывал, то поняла, что речь о том самом месте, где они недавно сошли с автобуса.

Цянь Сяохун повернула голову и криво улыбнулась охраннику, типа так и быть, не будет с ним спорить.

Ехать или не ехать? Цянь Сяохун пнула камешек, так что он откатился. Думала она, думала, и вдруг чья-то рука схватила ее за грудь. Девушка испугалась, а потом увидела, как от нее со всех ног удирает низкорослый мужичонка в костюме западного покроя и белых кожаных ботинках. Пока она стояла с остолбенелым видом, глядя ему вслед, он усвистал уже далеко, и вдруг Цянь Сяохун прыснула: вот ведь ничтожество во всех смыслах слова! Среди бела дня схватить за грудь, а потом в панике удирать! Даже непонятно, чего добилась эта свинья. Странное это место, если бы дело происходило вечером, то можно и на насильника напороться. С такими мыслями девушка, прикрывая грудь, поспешила к остановке автобуса.

День выдался ясный и солнечный. Кондуктор высунул руку из окна и стукнул кулаком по двери, чтобы она открылась. Автобус тащился по маленьким поселкам, шарахаясь от людских толп, а скорость набирал, только выезжая на широкие дороги. Цянь Сяохун потеряла счет времени, не понимая, сколько уже проехала. Раздолбанный автобус всю дорогу запускал одних пассажиров и высаживал других, то и дело трогался, а потом останавливался и снова трогался, словно свадебный кортеж с невестой. Из-за резкого торможения и запаха топлива Цянь Сяохун укачало так, что внутренности перевернулись вверх дном, вдобавок она не завтракала. Вчера она выпила и немного поела, но все это переварилось, пока она горланила в караоке, поэтому теперь Цянь Сяохун постоянно мучила отрыжка зеленой желчью, и горло издавало неприглядные звуки. Пассажиры смотрели на пейзажи за окном, кемарили или курили. Двигатель стучал, сжигая дизельное топливо и испуская во все стороны черный дым.

– Фуань! Приехали! Вылазьте! – крикнул кондуктор.

Цянь Сяохун тошнило так, что лицо аж позеленело. Автобус остановился.

– Дальше в Шэньчжэнь? – поспешно спросила Цянь Сяохун.

– Разумеется!

Она не готова была сейчас выйти из автобуса.

– Доплачивай!

– Сколько стоит?

– Пару юшек!

– Э… что?

– Два юаня! – Кондуктор перешел на путунхуа и вдобавок показал два пальца для пущей наглядности.

Цянь Сяохун вытащила деньги.

– Контрольно-пропускной пункт! Выходите из автобуса, готовьте пропуска! Автобус будет ждать вас вон там! – заорал кондуктор во все горло.

– Какие еще пропуска? – снова смешалась Цянь Сяохун.

– Чтобы попасть в Шэньчжэнь, нужно иметь пропуск в погранзону[22]. У тебя есть?

Цянь Сяохун, опешив, покачала головой.

– Тогда вылезай из автобуса и езжай обратно!

Стоило прозвучать словам кондуктора, как автобус захлопнул двери и двинулся в сторону проезда, обозначенного табличкой «Только для автобусов».

Гребаный пропускной пункт! Цянь Сяохун зло блеснула глазами, глянув в сторону Шэньчжэня, и тут в поле зрения возник парень в сером костюме.

– Девушка, перепихнемся? – Его тело качнулось навстречу, а взгляд вперился в грудь Цянь Сяохун.

– Чё? – спросила Цянь Сяохун на ходу.

– Перепихнемся? Не понимаешь что ли? Ну, побалуемся? – Парень не спешил, но при этом не отставал ни на шаг, а от его голоса веяло жаром.

Цянь Сяохун вспомнила, что это же слово произносил глава поселения, и смутно поняла, о чем речь. Она хотела рассмеяться, смерила парня странным взглядом, покачала головой и быстрой походкой пошла прочь.

Она то и дело спрашивала дорогу, но прохожие показывали в разные стороны, отчего голова шла кругом. Фабрика «Счастливая утка» пряталась среди густой застройки, словно мужчины с импотенцией, простатитом и сифилисом в толпе здоровых. Читая на электрических столбах и автобусных остановках кучу рекламы всякой дряни, Цянь Сяохун почувствовала, что в мире царит страшный беспорядок, словно бы в мгновение ока повылезало множество диковинных болячек.

– Тебе куда? – Какой-то парень на мотоцикле преградил путь Цянь Сяохун, поставив мотоцикл по диагонали. Шлем закрывал смуглое лицо.

– На фабрику «Счастливая утка», знаешь, где это?

– Знаю-знаю. Садись! Подвезу!

Цянь Сяохун ощущала себя муравьем, свалившимся в котел, который никак не мог выбраться, у нее уже подкашивались ноги, так что при этих словах она так растрогалась, что чуть не разревелась. Мотоцикл рванул с места и запетлял по улочкам и переулкам, у Цянь Сяохун аж в глазах зарябило.

– Приехали!

– Спасибо! Правда! Большое спасибо! – с этими словами Цянь Сяохун повернулась, чтобы идти.

– Эй? А заплатить? – На смуглом лице блеснули безумные глаза Ли Куя[23].

– А? Платить надо?

– Разумеется. Десять юаней!

– Что?! Десять юаней? Ты меня надуть хочешь!

– Столько и стоит! Давай быстрее! Не задерживай меня. Ну, или давай найдем местечко, перепихнемся разок, тогда десять юаней прощу тебе. – Мотоциклист бесцеремонно высверливал взглядом дырку на груди Цянь Сяохун.

– Сукин ты сын! Чтоб тебя! Это ж обдираловка средь бела дня! На хрена я только встала спозаранку! – В потоке ругани проскальзывали и слова родного диалекта.

Но делать нечего, пришлось достать деньги, после чего девушка рассерженно потопала к воротам фабрики «Счастливая утка», где столпилось около сотни человек, обступив ворота плотным кольцом. Перед ее глазами колыхалось море черных голов.

– Набирают рабочих?

– Угу. Но вроде как всего тридцать человек.

– А?

– Сейчас все стоят в очереди, чтобы приобрести бланки и заполнить заявления.

– А потом чё?

– Ждать зачисления на работу.

Цянь Сяохун завела беседу со стоявшими у ворот людьми.

Во время обеденного перерыва очередь не расходилась. Цянь Сяохун тоже не осмелилась уйти, так и простояла до заката, чтобы потратить два юаня и купить бланки, в один из которых она от балды вписала дату рождения Ли Сыцзян. Через неделю будут известны результаты, на воротах вывесят список. Вашу мать! Похлеще, чем столичные экзамены[24] сдавать!

Обратно Цянь Сяохун вернулась уже затемно. В маленьких окошках барака горел свет, жалкий огонек, словно сокрушенно вздыхавший о недостижимости роскоши, совсем как Рябой Ли, который спал рядом с девушками, но вел себя чинно и благородно, полностью подавляя свою природу. Сколько за этим спокойствием скрывалось желаний и тревог! И все-таки достичь роскоши далеко не так просто, как овладеть женщиной. Сколько уже Рябой Ли в Шэньчжэне? А все еще здесь ютится! С Ли Сыцзян познакомился всего ничего и уже ее окучил. А окучивал-то он ее девственность! Девственная плева – это вообще что такое?! Да считай ничего! Вот пробил Рябой Ли эту перегородку, и грош ей цена, лучше уж было продать за восемь-десять тысяч, так хоть что-то. Если Рябой Ли лишил ее девственности, то плева эта просто кусок кожи, не больше. Цянь Сяохун огорчалась за подругу, что та продешевила, а Рябой Ли поживился.

7

Ли Сыцзян в бараке не оказалось, а Рябой Ли сидел в оцепенении на кровати. Глаза его ввалились, под ними появились темные круги, как у панды – национального достояния Китая, понятное дело, потому что вчера он провел ночь без сна. При виде Цянь Сяохун Рябой Ли закатил глаза так, что белки показались, а потом поспешно принял нормальную позу и выражение лица.

– А где наше Яблочко? Погулять пошла? – торопливо спросила Цянь Сяохун, не потрудившись даже стереть пыль с лица. – Как бы ее не заграбастали!

– Она… она пошла к начальнику Чжуану… – нерешительно промямлил Рябой Ли.

– Что от нее надо этому развратнику? А ты чего такой спокойный? – Цянь Сяохун решила, что ему неловко из-за своего поведения накануне вечером.

– А почему бы мне не быть спокойным? Ли Сыцзян же не моя! – произнес Рябой Ли, растягивая слоги.

– В смысле? Не твоя? А какого черта ты вчера вечером распускал руки? Ты вообще нормальный человек?

– Если бы я был ненормальный, то давно переспал бы с ней! Если бы я лежал рядом с двумя бабами и не мучился, это значило бы, что со мной что-то не так. Да я ночью даже не раздевался, спроси у Ли Сыцзян!

– Ах… – Тут Цянь Сяохун внезапно озарило. – Так ты просто проводил с ней сексуальное обучение?!

– Цянь Сяохун, если ты еще хоть слово скажешь в том же духе, то я реально с ума сойду. Я тебе скажу без обиняков, что всю ночь фантазировал про вас обеих. Пусть я и малообразованный парень, но вел себя как подобает благородному человеку, как гребаный импотент Люся Хуэй[25].

Цянь Сяохун снова тихонько ахнула.

– Вот уж не думала, что навлеку на тебя подобные неприятности.

– Да я сам виноват, что унесся мечтами черт-те куда. Но ты вот честно скажи, когда рядом с тобой лежит мужик из плоти и крови, у тебя не появляются всякие мыслишки?

Цянь Сяохун растянула губы в улыбке:

– Ты этот вопрос лучше Ли Сыцзян задай. Она ж к тебе ближе лежит.

– Если ты не хочешь говорить, то она и подавно не станет, – помрачнел Рябой Ли.

– Чего я не стану? – До них долетел голос Ли Сыцзян, послышались сбивчивые шаги.

Рябой Ли тут же принялся с глупым видом листать журнал, а Цянь Сяохун украдкой хихикнула.

– Где была?

Ли Сыцзян достала из кармана две маленькие зеленые книжечки.

– Это что такое?.. О! Свидетельства? – Цянь Сяохун заметила золотое тиснение, и в третий раз у нее расширились глаза, в этот раз сильнее всего, почти вылезли из орбит.

– Ага, – коротко ответила Ли Сыцзян. На лице ее застыло спокойствие, как у малыша, который впервые сам надел носочки. Она обрела самостоятельность, да и веры в себя прибавилось, маленькие глазки уже не выглядели растерянными, как прежде.

Рябой Ли взял у нее свидетельство, повертел с одеревенелым лицом и вернул.

– Начальник Чжуан выправил? – Цянь Сяохун понимала, что тут что-то нечисто.

– Я сходила к начальнику Чжуану, а он отвел меня к главе поселения, тот и помог.

– Помог? Он тебя… Ли Сыцзян, ты что наделала! – И без того красные глаза Цянь Сяохун покраснели еще больше. – Почему ты со мной не обсудила? Мы бы что-нибудь придумали!

– Сяохун, я видела, как сегодня на улице схватили целую кучу народа. А девственность – это что такое? Я даже не чувствую, что чего-то лишилась. А завтра проснемся и будем свободны!

Цянь Сяохун не могла найти связь между «девственностью» и «свободой», эта аналогия смутно казалась парадоксальной, однако результат был налицо. Девственность оказалась очень даже важной для всего, кроме настоящей любви.

В ночи до них долетали звуки ругани вперемешку с громким светом, а в их комнатенке слышалось лишь дыхание трех человек, каждый из которых молча скорбел по девственности Ли Сыцзян. Цянь Сяохун горевала, Рябой Ли был раздосадован, а сама Ли Сыцзян практически не испытывала никаких сожалений. Рябой Ли был раздосадован и еще по одной причине: он мог бы с удовольствием лишить девушку девственности, хотя цена и смысл были бы несравнимы с получением свидетельств о временном проживании. Цянь Сяохун горевала, потому что не хотела доходить до такого. Ли Сыцзян сидела опустив голову, ничем не прикрытая лампочка на потолке освещала полоску кожи, где проходил пробор в волосах, а вот выражения лица не было видно. Кап-кап-кап! Слезы капали на туфли из искусственной кожи, смывали с них серую пыль, оставляя черные полоски. Ли Сыцзян поджала ноги, и теперь слезы беззвучно падали на пол. Она то и дело ерзала, ей явно было неудобно сидеть. Цянь Сяохун понимала, что Ли Сыцзян сейчас больно, поэтому поднялась и, взяв пластиковое красное ведерко, сходила за водой, выпятив грудь больше обычного и от обиды и злости громко шаркая по цементному полу. Потом она с тем же шаркающим звуком вернулась и поставила полное ведро с глухим стуком.

– Рябой Ли, где кипятильник? – запыхавшись, спросила она.

Рябой Ли вытащил из ящика медную штуковину и опустил один конец в ведро, а вилку воткнул в розетку. Вода в ведре тут же забулькала.

– Яблочко, сейчас вода нагреется и помоешься, если что – еще нагреем.

– Одного ведра явно мало, пойду одолжу еще кипятильник. – С этими словами Рябой Ли вышел за дверь, причем волочил ноги так, будто пахал без продыху три дня и три ночи.

– Сыцзян, ты хоть предохранялась?

На полу прибавилась еще одна тень от головы, поскольку Цянь Сяохун уселась рядом с подругой под лампочкой.

– В смысле предохранялась? Я не знаю.

– Ну… этот боров презерватив надевал?

Ли Сыцзян покачала головой, уставившись на тени на полу.

– А когда у тебя «эти дни» были?

– Дней восемь назад, может, девять.

– Опасный период! А этот боров тебя и не спросил?

– Не-а, а в каком смысле опасный? – Ли Сыцзян забеспокоилась, широко открыв покрасневшие глазки.

– Ты видела, как размножаются свиньи? Присунет боров свиноматке, и та уже с поросятами, живот так и прет!

– Что?! – Ли Сыцзян резко выпрямилась, потом погладила себя правой рукой по животу в ужасе, что у нее там завелись поросята.

– Да не суетись ты так! Может, этот старикан уже стреляет холостыми. Не паникуй, Сыцзян, вряд ли тебе так не повезет.

– Угу, – пробормотала в ответ Ли Сыцзян, но на душе тяжким грузом лежал камень. – Вот, возвращаю. Он мне дал три тысячи юаней.

Девушка расстегнула кофту, достала из внутреннего кармана пачку денег и отсчитала пять купюр Цянь Сяохун, но та оттолкнула ее руку:

– У меня есть. Оставь себе.

– Ты чего творишь, Цянь Сяохун? Гнушаешься, что деньги грязные?

– Грязные? Черт! Сыцзян, да это самые чистые в мире!

– Тогда почему не берешь?

– Говорю ж, у меня есть, если потребуется, тогда попрошу у тебя.

– Угу. Сяохун, я хотела подзаработать и научиться стричь, чтоб самой открыть парикмахерскую и не мыть больше башку никому. А может, вместе откроем самый большой салон в городе? – Ли Сыцзян сунула деньги обратно в карман.

– Отличная идея. Сами будем начальницами, пригласим несколько мойщиц. Будем сидеть нога на ногу, а нам никто не посмеет и слова сказать.

Они еще некоторое время болтали и хихикали, склонив друг к другу головы. Вошедший с кипятильником в руке Рябой Ли при виде этой сцены остолбенел.

Ли Сыцзян быстро перестала смеяться и искоса бросила взгляд на Рябого Ли. Цянь Сяохун взяла ведро, снова шаркая вышла из комнаты и очень долго не возвращалась.

8

Начальник Чжуан подсматривал в щелку, как всегда делал. В полдень в бараке осталась только Цянь Сяохун. Она листала тот самый зачитанный до дыр журнал со знойной красоткой на обложке, с которым не расставался Рябой Ли. Грязный журнальчик, какими торгуют с лотка. Мужику скоро тридцатник, а он такими штучками утешает плоть и душу, разве можно не расстраиваться? На самом деле Рябой Ли заслуживает сожаления. Когда он приезжал в родные места, то делал вид, что ведет красивую жизнь. Кто ж знал, что жизнь-то его вовсе не так хороша? Может, дома как-нибудь устроился бы, завел бы себе жену и детей, всяко лучше, чем день-деньской пялиться на красотку с обложки. От этих мыслей ее отвлек начальник Чжуан.

– А[26]-хун? Ты шо тут одна?

Начальник Чжуан произнес «что» как «шо», а на его квадратном лице отразилось изумление. Цянь Сяохун пригласила его присесть. Начальник Чжуан примостил свой зад на кровати, бок о бок с Цянь Сяохун.

– Рябой Ли и А-цзян пошли за покупками, скоро вернутся. – Цянь Сяохун боялась, что начальник Чжуан начнет распускать руки, и соврала, на самом деле Рябой Ли и Ли Сыцзян только-только ушли.

– А-Хун, ты привыкла? Трудности есть? Такой юной девушке уехать из дома очень нелегко, – нежно ворковал начальник Чжуан.

– Спасибо вам, господин начальник. Подзадержались у вас, но мы уедем как можно быстрее. – В душе Цянь Сяохун словно бы зажегся фонарик.

– А-Хун, ты меня неправильно поняла. Я не к тому!

Начальник Чжуан строил глазки, и выражение его лица прямо-таки кричало, что он обманывает сам себя, как говорится, закрывает уши, воруя колокольчик, а пока говорил, то еще подвинул зад в сторону Цянь Сяохун. Цянь Сяохун сразу все поняла, а про себя подумала: «Вот ведь эти мужики сорока-пятидесяти лет! Выкидывают такое перед молодыми девчонками. Если бы понимали, что со стороны все их замыслы видны насквозь, так со стыда сгорели бы». Рябому Ли еще здесь жить, да и сама она, как-никак, тут обосновалась, да и, можно сказать, начальник Чжуан помог им. Цянь Сяохун притворилась, что не видит всей этой возни, не стала отодвигаться, а с улыбкой сказала:

– Начальник Чжуан, вы действительно хороший человек.

Начальник Чжуан просиял, с глуповатым видом пододвинул зад еще немного, почти вплотную к девушке, потом вытянул правую руку и положил на ее правое плечо, а левой рукой сунул две банкноты номиналом в пятьдесят юаней.

– А-Хун, возьми, если возникнут сложности, то обращайся!

Черт! Цянь Сяохун выругалась про себя. Начальник Чжуан показался ей более омерзительным, чем глава поселения. Тот хоть в лоб говорил правду, а этот старый лис юлит, а ведь хочет-то уложить ее в постель! Она не собирается проглатывать наживку и попадаться на крючок, как глупая рыба.

– Я… Начальник Чжуан… – Цянь Сяохун специально напустила на себя сконфуженный вид.

– А-Хун, бери-бери! – начальник Чжуан настойчиво совал деньги в руку девушки.

Роста он был маленького, так что ручки были коротенькие, правой рукой он хотел обнять Цянь Сяохун, да не мог дотянуться до плеча, как ни старался. Цянь Сяохун притворилась, что ничего не понимает, помявшись, приняла эти две банкноты и снова повторила, что начальник Чжуан – очень хороший человек, а потом специально встала, чтобы переложить деньги в сумочку, решив таким образом вырваться из его цепких лап.

– Ой, господин начальник, вы так красиво пишете, я видела те правила общежития – исключительно красивый почерк! Вы изучали каллиграфию?

На самом деле чушь собачья, потому что иероглифы были такими же квадратноголовыми, как и сам начальник Чжуан, с коротенькими ручками и ножками. Расчет был верен: начальник Чжуан и впрямь гордился своей каллиграфией. Он тут же разулыбался так, что глаза превратились в узкие щелочки, и сказал:

– Я в детстве мечтал стать каллиграфом, но семья была совсем нищая, так что даже школу не закончил.

– Так вы самоучка? Очень необычные иероглифы!

Цянь Сяохун произнесла еще несколько льстивых фраз, хотела более детально проанализировать написанное, но на ум ничего не пришло. Она раскаивалась, что слишком мало училась, не уболтать ей начальника Чжуана, время потянуть не получится.

– Ой, господин начальник, у меня живот прихватило, посидите тут немножко!

Цянь Сяохун с шумом отмотала себе туалетной бумаги и помчалась в туалет, а когда вернулась, начальник Чжуан уже ушел. Рябой Ли курил, Ли Сыцзян мыла яблоко. Цянь Сяохун бросилась на кровать, закрыла рот одеялом и громко расхохоталась, отчего Рябой Ли и Ли Сыцзян обменялись растерянными взглядами.

– Твою ж мать! Проторчала в туалете полдня, хотя не хотела ни по-большому, ни по-маленькому. Ох и натерпелась я. – Цянь Сяохун пересказала, что только что случилось, и прокомментировала: – Если бы я не взяла эти деньги, а отвергла их, словно девственница, и начальнику Чжуану пришлось бы умерить свой пыл, то тебе, Рябой Ли, не сладко бы тут пришлось.

– Сяохун, вот умеешь же ты наперед все просчитывать! – Ли Сыцзян протянула ей яблоко.

– Сыцзян, собирай вещи, завтра отчаливаем. – Цянь Сяохун с хрустом откусила от яблока здоровенный кусок.

– А? Завтра?

– Угу. Если не уедем, то начальник Чжуан урежет Рябому Ли зарплату.

Часть третья

ПРИКЛЮЧЕНИЯ В «ТРОЙНОМ СОПРОВОЖДЕНИИ»[27]

1

– Ли Сыцзян, глянь-ка, десять юаней за ночь. – Цянь Сяохун, словно утка, вытянула шею, огляделась по сторонам и в итоге нашла дешевое место.

– Которое? Которое? – У Ли Сыцзян глазки были меньше, так что и обзор был не таким широким, как в притче про слепцов, щупающих слона[28], она кричала, не разобравшись толком.

– Вон! Гостевой дом «Чуньлай»! – Цянь Сяохун ткнула пальцем в неприглядную вывеску.

Девушки некоторое время толклись под вывеской, поскольку оттуда в разные стороны расходились несколько дорожек, и они не понимали, какая конкретно ведет к гостевому дому. На вывеске была нарисована красной краской жирная стрелка направо, острие которой было слегка закругленным.

– Ха-ха-ха! Ли Сыцзян, тебе это ничего не напоминает? – расхохоталась Цянь Сяохун.

Ли Сыцзян в недоумении посмотрела на наконечник стрелы, почесала рукой живот, немного подумала и ответила:

– Напоминает стрелу.

– Вот рассмешила! – Цянь Сяохун щелкнула подругу по носу, но побоялась испортить ей настроение, так что не стала говорить «не напоминает ли кое-что в штанах у главы поселения».

– Хотите поселиться? Идемте со мной! – блеснула улыбкой хозяйка гостевого дома.

С первого взгляда она казалась молодой и красивой, а со второго вроде как и не такой уж молодой, про таких говорят «увядший цветок и засохшая ива» – непонятного возраста. Рот был густо накрашен красной помадой, а веки подведены двумя тонкими черными линиями, Цянь Сяохун только потом поняла, что это татуировка.

– Десять юаней за ночь?

– Да! Ни фэня[29] больше!

– Мы хотим посмотреть!

Цянь Сяохун потащила Ли Сыцзян за руку, они вслед за внушительной задницей женщины повернули несколько раз, вышли на какую-то глухую улочку, перешли через узкий темный проулок, а потом по деревянной лестнице поднялись наверх, громко стуча каблуками.

– Точь-в-точь как наша старая общага. Кровати двухэтажные. Сколько человек в комнате, хозяйка?

– Пять. Если хотите вдвоем, то тридцать. Какую выберете комнату?

– На пятерых.

Ли Сыцзян тут же положила свою сумку на кровать, словно боялась, что на эту койку станет претендовать кто-то еще. Хозяйка взяла оплату и ушла, покачивая большим задом.

– Ой, духами пахнет! – Ли Сыцзян повела носом.

В комнате был ужасный бардак, но при таком тусклом освещении грязи не видать.

– Еще и москитная сетка висит. Очень странно.

– Зимой комары еще более лютые, вот поселишься, тогда уразумеешь, – раздался женский голос, причем на родном для Цянь Сяохун диалекте.

Цянь Сяохун уставилась на Ли Сыцзян.

– Это ты только что сказала?

– Нет. Разве не ты?

– Нет!

Они обе остолбенели.

– Да я это сказала!

С верхней койки высунулась из-за москитной сетки взлохмаченная голова, личико было красивым, но сонным.

Ой! Какая миленькая девушка! Но почему такая милашка дрыхнет посреди бела дня? Цянь Сяохун поразилась и заподозрила неладное, а Ли Сыцзян просто тупо вылупилась на незнакомку.

– Вы чё сюда приперлись, а? Мой вам совет – валите домой! – проговорила красотка томным голосом, а потом ее голова снова исчезла за москитной сеткой.

Эти слова очень озадачили девушек.

– Слышьте, я сплю! Не галдите! – раздался еще один женский голос, но говор был каким-то непонятным.

У Ли Сыцзян громко заурчало в животе. Цянь Сяохун выпятила свои округлости, расправила плечи и тихонько сказала:

– Ли Сыцзян, по крайней мере тут дешево, давай заселимся, а там посмотрим. Оглядимся пока, разберемся, что тут и как, попытаем счастья, а через пару дней вывесят списки тех, кого взяли на работу на фабрику. Пойдем перекусим чего-нибудь!

Они съели по тарелке жареной рисовой лапши и вернулись. Их соседки крепко спали. Цянь Сяохун и Ли Сыцзян тоже улеглись в кровати и проспали аж до ужина.

Соседки встали, начали греметь тазами и чашками, ходить туда-сюда, шаркая тапочками, в комнате запахло духами и пудрой. У Ли Сыцзян был очень острый, собачий нюх и аллергия на духи, так что она расчихалась. Все три женщины, с которыми они делили комнату, были очень красивыми, на них были надеты красивые ночные рубашки, под которыми угадывались нежные изгибы тел, гибких и ароматных. Когда они умылись и почистили зубы, то пришел посыльный с несколькими пластиковыми пакетами, в которых лежали коробки с едой.

– Вы ели? – обратилась к Цянь Сяохун та красотка, что заговорила с ними самой первой, назовем ее пока что А.

– Мы не голодные, в обед поели, – отмахнулась Цянь Сяохун, а Ли Сыцзян, не моргая, уставилась на одежду и прелестное личико А.

Соседки поужинали быстро, причем ели безо всяких эмоций, словно это было нечто необязательное и привычное. Вторая девушка – назовем ее Б. – убрала со стола и выкинула пустые коробки в мусорное ведро, а третья, В., открыла маленькую сумочку и заставила весь стол баночками и скляночками. Три табуретки придвинули к столу, на них плюхнулись три задницы, и Цянь Сяохун и Ли Сыцзян теперь видели только спины трех прелестниц.

В зеркале отражалась вся комната. Ли Сыцзян сидела на краешке кровати, свесив ноги, наполовину скрытая москитной сеткой. Цянь Сяохун откинулась, прислонившись к изголовью кровати, и смотрела на отражения трех девушек. Каждая, держа в руке маленькое зеркальце, поворачивалась сначала левой щекой, потом правой, наводя маленькое зеркальце, словно лупу, на отдельные фрагменты лица. Они что-то аккуратно втирали, что-то осторожно выщипывали, наносили разные средства, потом легонько похлопывали по коже, издавая звонкие, но нежные звуки.

– Черт, вчера этот старый хрыч так вонял, что меня чуть не стошнило. – Девица А. щипчиками вырывала волоски вокруг бровей, по одному, словно курица, клюющая рис по зернышку.

– Ты уже от старого хрыча «быка» получила? – Девица Б. открыла рот и ногтем ковырялась между зубами.

– «Быка»? Странно было бы, если бы старый хрыч достал «быка» до того, как ты с ним того! – сказала девица С. Она из всех троих была самая крепкая и сейчас укладывала короткие волосы то на прямой, то на косой пробор, чем сама себя несколько нервировала.

– Эй, сестренки, вы такие юные, а в нашем деле обратной дороги нет. Советую вернуться домой, – сказала А.

Она кончиком пальца провела по содержимому маленькой баночки, а потом намазала себе веко, прикрыв глаза, и скользнула взглядом по отражениям Цянь Сяохун и Ли Сыцзян.

«Быка»? «Дело»? Цянь Сяохун недоумевала: о чем вообще речь?

– Эй, давайте-ка умывайтесь и красьтесь, вечером вместе пойдем в «Жемчужину» споем.

– Нам нечем краситься! – Глядя на полное обновление лиц девушек, Ли Сыцзян и сама хотела навести красоту.

– Садись сюда! Я закончила. Теперь переоденусь.

Коротковолосая девица В. поднялась, скинула ночную рубашку и предстала перед ними голышом. Гордо выпятив грудь, она сначала искала лифчик, потом трусы, ходила туда-сюда по комнате, а ее большие груди свободно покачивались. Ли Сыцзян, которая не видела других девушек голыми, вытаращила глаза и обомлела. Вроде все то же самое, что и у нее, и в то же время совершенно другое, смотришь, и жар приливает к щекам от смущения, а потом и от стыда за собственное несовершенство, больно уж фигура соблазнительная. В итоге Ли Сыцзян открыла рот да так и сидела. Цянь Сяохун легонько толкнула подругу:

– Ну же!

Ли Сыцзян захлопнула рот, из горла вырвался булькающий звук. Она подошла к столику и тупо уставилась на кучу баночек и скляночек.

– Сначала нанеси вот это. У тебя есть другая одежда? – спросила А., передавая Ли Сыцзян тоник для кожи.

– Есть! В сумке! У тебя такие длинные ресницы и такая белая кожа! – Ли Сыцзян прищелкнула языком от восторга.

– А то! Вот нанеси увлажняющий крем, а потом припудрись. – А. словно бы привыкла к выражениям восторга, она сунула Ли Сыцзян пудреницу и продолжила: – Ночью освещение приглушенное, надо краситься поярче, а то будешь бледной, как покойница.

Ли Сыцзян кивнула головой, нанесла слой пудры, посмотрела в зеркало и добавила еще один слой.

– Ли Сыцзян, ты не перестарайся! – хихикнула Цянь Сяохун, поднимаясь с места, и тут заметила на белоснежной руке девицы А. красные точки, явно ожоги от сигарет.

Она в ужасе уставилась на А., но та лишь холодно рассмеялась, вдевая в левое ухо сережку с белой жемчужиной.

– В нашем деле нельзя проявлять подлинных чувств, – сказала А., – если проявишь чувства, то тебе капец.

И снова она употребила сочетание «наше дело». Что это, в конце концов, за дело такое? Вопрос уже вертелся на кончике языка Цянь Сяохун, но девушка проглотила его. Б. красила ногти. Она неестественно оттопырила мизинец и водила кисточкой, напоминавшей кошачий язычок, аккуратно покрывая ногти ярким лаком. Эти острые ноготки вполне могли бы служить орудием самообороны.

Девица В. перед зеркалом надевала бюстгальтер. Она завела руки за спину, чтобы застегнуть крючок, поправила чашки, повернулась боком и посмотрела на свое отражение, а потом поинтересовалась у Цянь Сяохун:

– А ты чего не накрасилась?

На спине В. виднелась огромная темная родинка, словно там сидела бабочка.

– Я за десять минут накрашусь.

Цянь Сяохун только что видела грудь В. болтающейся и отвислой, а сейчас в бюстгальтере она стояла торчком. Судя по вышивке, вещь не дешевая.

– Красивый лифчик. Дорогой?

– «Эмбри»[30]. Сто с лишним юаней.

– Ого! Какой дорогой! – Ли Сыцзян аж подпрыгнула от страха.

– Ты на трусики глянь! Пятьдесят восемь юаней! Хорошо хоть в комнате не холодно! – В. качнула ягодицами, которые не были ничем прикрыты, между ними тянулась тоненькая веревочка, соединенная с кусочком ткани на поясе.

– Ха-ха! Да из одного пионерского галстука[31] можно две штуки сшить! Вот насмешила! Это все равно что без трусов! – Цянь Сяохун всегда говорила правду в лоб, независимо от того, знакомый перед ней человек или нет.

– Ты знаешь, что такое сексуальность? А вот старые хрычи все любят сексуальность.

В. самовлюбленно взглянула на свой зад в зеркале, затем отвернулась и оделась. Ли Сыцзян накрасилась по примеру А., теперь ее маленькие глазки казались чуть побольше, кожа стала белой, на щеках горел яркий румянец. Она распустила волосы и много раз провела по ним щеткой. Ли Сыцзян посмотрела на личико в форме яблочка, отражавшееся в зеркале, и не смогла сдержать воодушевления, блеснувшего в глазах.

– Кстати, вот еще вопрос. Вы девственницы? – на полном серьезе спросила А.

– Были когда-то. – Цянь Сяохун глупо захихикала.

– Ну, тогда нормально. Быстрее переодевайтесь.

Ли Сыцзян достала помятый красный пиджак, А. смерила его взглядом и фыркнула:

– Нельзя такое надевать. Я тебе что-нибудь подберу. – Затем она повернулась к Цянь Сяохун: – А ты что?

Цянь Сяохун расправила плечи:

– Я? Пойду в том, что на мне надето!

2

Вывеска ночного клуба «Жемчужина» переливалась красными и зелеными огнями, издали здание напоминало элегантную женщину, которая идет по деревенской тропинке, а вблизи производило неизгладимое впечатление. Вот только расположен ночной клуб был в каком-то захолустье, авторазвязка здесь только-только строилась, непонятно, какой прозорливый начальник приглядел этот участок земли. Цянь Сяохун доводилось бывать в кабаках, но никогда не видела она такого размаха и теперь ощущала себя до жути нищей и жалела, что отказалась от красивой одежды. Ли Сыцзян в белом приталенном пиджаке в свете неоновых фонарей выглядела настоящей красавицей, и Цянь Сяохун прищелкнула от восторга языком:

– Ли Сыцзян, ты отлично выглядишь, правда!

Заодно она провела рукой по пиджаку, ткань была очень приятной на ощупь. Ли Сыцзян понимала, что подруга говорит правду, надула губы и ответила:

– Вот заработаем денег, надо купить красивой одежды.

Это желание появилось у Ли Сыцзян сразу после отъезда из дома, она постоянно твердила об этом, боялась забыть.

– Эй, поторапливайтесь! Если спросят, скажете, что новенькие. Вход бесплатный! – А. призывно мотнула головой.

Официантка на входе открыла тяжелую деревянную дверь, и на них обрушилась, словно рой пчел, оглушительная музыка и барабанный бой. Ли Сыцзян аж подпрыгнула от страха и невольно вцепилась в руку Цянь Сяохун. Кругом мельтешили людские фигуры, лучи света метались по залу, словно разрезвившиеся дети, в полумраке казалось, будто к одежде прилипла вата.

– Ужас-то какой! Как привидения! – Ли Сыцзян в ужасе прикрыла рот ладошкой.

Лиц было не разглядеть, лишь зубы белели в темноте да блестели белки глаз, не различишь, кто где.

– Да не ори ты! Скоро народ начнет горланить песни, если составишь им компанию, сразу будет куча денег, – сказала А.

– Деньги за пение? – переспросила Цянь Сяохун. – Какого черта платить за пение?

– Это тебе гости будут платить!

Когда А. произнесла слово «гости», то Цянь Сяохун снова опешила. С момента их знакомства А. постоянно приводила Цянь Сяохун в замешательство: то какие-то «быки», то «дело», а теперь еще и «гости», только и говорит, что на жаргоне. За пение платить не надо, наоборот, тебе платят, веселишься да еще и деньги получаешь? Где это видано? Ладно, будем действовать по ситуации, все должно проясниться.

Цянь Сяохун оглядела зал. Людей становилось все больше, они постепенно заполняли все свободные места. Мужчины приглашали девушек подсесть к ним, обвивая руки вокруг их талий, словно змеи, будто давно знакомая компания, причем дурная. Несколько парочек спустились на танцпол, не наобжимавшись вдоволь за столом. Они стояли, прильнув друг к другу, и раскачивались в собственном ритме. У Ли Сыцзян вспотели ладошки, ее даже дрожь охватила.

– Ты замерзла? – спросила Цянь Сяохун.

– Не, боюсь, что меня пригласят танцевать, а я ж не умею.

– Да разве это танцы? Просто обжимания!

Какой-то парень увел от них А. и Б. А. успела перед уходом шепнуть Цянь Сяохун:

– Когда споешь, пусть гость тебе заплатит чаевые.

Цянь Сяохун тут смекнула, что это за «гость» имелся в виду. Вскоре увели и В. Ли Сыцзян напряженно прижалась к подруге:

– Если придется петь, то будем петь вместе, не нужно разделяться.

– Хорошо, Ли Сыцзян.

– Девушки, кого-то ждете? – любезно поинтересовался высокий парень.

Цянь Сяохун мотнула головой, Ли Сыцзян тоже мотнула головой, а потом они вслед за парнем вошли в отдельный кабинет. На диване сидел, раскинув короткие ножки, еще один мужик и пьяным голосом горланил песню. Высокий посадил Ли Сыцзян к Коротышке. Тот воскликнул:

– Босс, а ты молодец, себе вон сисястую отхватил.

– Я развлекусь и поменяемся.

Они говорили на кантонском диалекте, так что девушки ничего не поняли.

– Милашки, вы понимаете кантонский? – спросил на путунхуа Высокий. На его подбородке виднелось родимое пятно, из которого рос пучок волосков.

– Нет, – ответила Цянь Сяохун, не сводя глаз с этих волосков.

– Первый раз здесь?

– А вы откуда знаете?

– Не видел вас раньше. Давно в Шэньчжэне?

– Да всего несколько дней, – выпалила Ли Сыцзян, не дав Цянь Сяохун ответить.

– Давай-ка выбери, что хочешь петь. – Высокий сунул Цянь Сяохун список песен, зажег сигарету и о чем-то перебросился парой фраз с Коротышкой.

Ли Сыцзян выбрала песню «Детство», а Цянь Сяохун полистала-полистала, но не нашла подходящей.

– Милашки, мы вас приглашаем попить чаю, – с этими словами Высокий затушил бычок.

– И перекусить. – Коротышка одернул помятые брюки.

– Чаю? Разве здесь не дают чай?

– Я имел в виду другое место, выпьем чаю со сладостями.

– Где?

– Недалеко. Пойдемте!

Девушки забрались в микроавтобус, а Коротышка крутил руль и всматривался вдаль. Минут через десять микроавтобус остановился, но никакого ресторана не было, вокруг по-прежнему какая-то пустошь.

– Где мы? Что вы собираетесь делать? – Внезапно Цянь Сяохун поняла, что их обманули, и в голосе за звучали злость и страх.

– Что делать? Так это же очевидно? Сэкономим на номере в гостинице и отдадим эти деньги вам. – Высокий гнусно хихикнул, его голос дрожал от похоти.

Он не мог дальше ждать, так что выволок Цянь Сяохун из микроавтобуса и с грохотом закрыл дверь, а в это время Коротышка схватил и удерживал Ли Сыцзян так, что она и пошевелиться не могла.

– Сучка, ты мне дашь или нет? – Высокий прижал Цянь Сяохун к задней части микроавтобуса.

– Нет! Я закричу! – сопротивлялась девушка.

– Кричи! Хоть изорись вся, а толку?

Цянь Сяохун озиралась по сторонам, но не увидела ни огонька.

– Отпустите нас! Не нужны нам никакие чаевые!

Но чем сильнее она сопротивлялась, тем грубее становился натиск Высокого.

– Вонючая шлюха! Только не говори мне, что ты не торгуешь собой!

Высокий припер ее коленом и грубо сунул пальцы ей под мышки, отчего руки девушки тут же безвольно повисли. Высокий одной рукой принялся рвать на Цянь Сяохун брюки, тут к девушке вернулись силы, и она снова стала сопротивляться.

– Еще будешь рыпаться, и я тебя порежу!

Ее сопротивление лишь усиливало его возбуждение, Высокий совсем потерял голову и чудовищно рычал. Пока Цянь Сяохун боролась с Высоким, микроавтобус вдруг начал трястись, сначала просто трястись, а через некоторое время ритмично, раскачиваясь вверх-вниз. Эта тряска тоже усилила возбуждение Высокого, он изо всех сил схватил ее за подмышки, и девушка лишилась возможности защищаться, почувствовав, как кружится голова, а тело обмякло. Высокий ослабил хватку, решив, что можно приниматься за дело. Но Цянь Сяохун в мгновение ока пришла в себе, к ней вернулись силы, а в мозгу всплывали страшные картины: он сначала надругается над ней, а потом убьет, ну, или наоборот. Если в нем осталась хоть капля человечности, то она сумеет спастись. Цянь Сяохун задрожала всем телом и, плача навзрыд, взмолилась:

– Отпустите меня, я перед вами на колени встану!

Она шлепнулась перед Высоким на колени.

– Отпусти ее. Бери меня!

Дверь микроавтобуса раскрылась, мелькнул белый пиджак, а из горла Ли Сыцзян вырвался странный звук.

3

Микроавтобус, покачиваясь из стороны в сторону, тронулся, задние огни в ночной темноте казались красными, как кровь. Высокий, стоя над коленопреклоненной Цянь Сяохун, наконец отстал от нее и, перебирая ногами, как краб, запрыгнул в микроавтобус, оставив девушек посреди темного пустыря. Цянь Сяохун осела на землю, у нее ужасно болели подмышки. Ли Сыцзян молча стояла рядом, а потом вдруг присела на корточки рядом с Цянь Сяохун и тихонько заплакала.

– Ли Сыцзян, ты не пострадала?

– Я… я не хотела этого делать, а он угрожал ножом, заставил снять одежду и занимался этим, приставив нож мне к горлу, а когда все кончилось, все равно не опускал но-о-о-ож…

Оказывается, пока микроавтобус хаотично дергался, это Ли Сыцзян сопротивлялась, а потом, когда он начал ритмично раскачиваться, это Коротышка насиловал Ли Сыцзян.

– Ли Сыцзян, хорошо, что ты пришла мне на выручку, у меня вообще силы кончились, ноги стали как ватные, я очень боялась, что он и впрямь убьет меня.

– Сяохун, пошли обратно. Глянь, вон какие-то огни. Мне кажется, это тот ночной клуб. – Ли Сыцзян вытерла слезы.

– Угу, пошли. – Цянь Сяохун поднялась и встряхнула руками. – Действительно близко. Почему я только сейчас увидела?! Я была очень напугана, даже кричать не отважилась. Черт, этот козел так больно в меня вцепился. Проклинаю его предков до восемнадцатого колена! Слушай, Ли Сыцзян, а под мышками есть какая-то точка для иглоукалывания? Почему он как меня схватил, так у меня голова закружилась?

– Я не знаю…

– А этот тип тебе денег дал?

– Ага. Одну бумажку, не знаю, что за банкнота.

– Ну хоть что-то.

– Ой! Сяохун, глянь, что-то там такое черное…

– Где?! Ты по сторонам не глазей, мы вроде как уже к дороге подошли. Вон машины ездят!

– Ага, в следующий раз никому верить не будем! И так сегодня чуть жизни не лишились.

Девушки держались за руки, а голоса их немного дрожали.

– Ой! Вы что, номер снимали, что так поздно возвращаетесь? Уже три часа! – А. в ночной рубашке курила перед зеркалом, с шипением выпуская струйки дыма. Она смыла весь макияж и теперь казалась бледноватой.

– А остальные где? – Цянь Сяохун поняла, что в комнате только одна А.

– Еще не вернулись. Решили провести ночь с гостями. А с вами что такое?

– Да все хреново, чуть не изнасиловали и едва не прикончили! – Цянь Сяохун уселась на край кровати и внезапно ощутила, что у нее еще и лобок болит, то место, куда упиралась коленка Высокого.

– Вам, считай, еще повезло, несколько дней назад в лесу обнаружили труп девушки, которую перед смертью изнасиловали.

Выражение лица А. оставалось бесстрастным, она указательным пальцем легонько стряхнула пепел. В стеклянной пепельнице высилась целая куча окурков. – Забыла предупредить: если вдруг решите пойти в номер, так номера прямо в «Жемчужине» наверху, я просто не знала, что вы в первый же вечер пойдете с гостем в номер. Куда, кстати? Вдвоем с одним гостем? «Быка» – то получили?

– Да какое там! Мать его, этот тип пригласил поужинать, а потом увез черт-те куда, заявил, что мы проститутки, мы сказали, что не занимаемся таким и не нужны нам никакие чаевые, тогда он попытался взять меня силой, чуть коленкой не проткнул. – Цянь Сяохун разволновалась, и грудь заходила ходуном.

– Так вы что, не занимаетесь «этим делом»? Зачем тогда здесь поселились? – А. удивилась, сжимая окурок. – Говорю вам, домой езжайте. Пойдешь по этой дорожке – трудно воротиться.

– Я не понимаю, о чем ты! Хозяйка зазывала постояльцев, вдобавок дешево, вот мы и поселились.

– Большезадая? Так она сутенерша! Когда вы входите в «дело», так она от заработанных денег имеет долю.

– А если здесь не жить, то никак что ли? – Ли Сыцзян высунула голову из-за москитной сетки, уставившись на А. полными любопытства глазками.

– Если не через нее, а сама по себе, то работы не будет. В этом ночном клубе гости довольно щедрые. Споешь с ними, позволишь себя пару раз пощупать – вот уже и больше сотни, а если проведешь ночь, то можно получить «быка».

– Что еще за «бык»? – Этот вопрос мучил Цянь Сяохун уже долго.

– Тысяча гонконгских долларов[32], но это если клиент при деньгах, щедрый и ты ему понравилась.

– Тысячу?

Ли Сыцзян вытащила банкноту, которую сунул ей Коротышка: какая-то красная бумажка, диковинная. Она протянула деньги А.

– Посмотри, а это что за деньги?

– Как раз-таки гонконгские доллары. Сотня, – издали определила А.

– А зачем они нужны? – недоумевала Ли Сыцзян.

– Ну, их можно поменять на юани по курсу одна сотня к ста десяти юаням, так что, если попался мужик из Гонконга, считай, повезло.

– То есть в месяц несколько тысяч выходит?

– Почти что.

– Ого! – Ли Сыцзян напоминала студента, которого внезапно осенило верное решение.

– Но если каждый день этим заниматься, там… внизу… ничего не запаршивеет? – в лоб спросила Цянь Сяохун.

– Ну, каждый день, разумеется, не станешь. В неделю три-четыре раза и только с резинкой. У нас тут была девушка, которая деньги маме отправляла на лечение, так вот она за ночь обслуживала по два-три человека, прошло месяца два, а она уже стала разваливаться на части, приобрела кучу болячек, уехала домой подлечиться, да так и не вернулась, не знаю, что с ней стало. – А. вздохнула и внезапно словно бы состарилась.

– Ты такая красивая, зачем надо заниматься про… ну, этим делом? – на ходу поправилась Цянь Сяохун, заменив «проституцию» сочетанием «это дело» из суеверных соображений. Так звучит как вполне законная деятельность.

– Ты все равно не поймешь. – А. бросила взгляд на Цянь Сяохун, но даже не собиралась объяснять.

Снаружи зацокали высокие каблуки, и в комнату ворвалась Б.: одежда в беспорядке, белье застегнуто кое-как, волосы всклокочены. Она задыхалась от бега.

– Черт! Полицейские устроили рейд! Опасно! Причем так внезапно. Хозяин ночного клуба даже не получил предупреждения.

Б. схватила пластиковый стаканчик и принялась жадно пить большими глотками.

А. звонко расхохоталась:

– Опять из-за тебя полицейские недополучат две тысячи. Твою ж мать! Когда они снимают форму, так сразу наши клиенты, а когда они не нуждаются в нашей компании, то ловят нас ради наживы, еще и гостей пугают.

– Я не видела, чтобы В. выходила оттуда, ее наверняка схватили. – Радостное ликование стерлось с лица Б., уступив место хмурому выражению.

Лицо А. тут же застыло, она продолжила:

– Черт! Вот козлы! Разве это все не для денег? Ловят и отпускают, отпускают и снова ловят, а за раз стригут по две тыщи, мать их, прямо-таки денежное дерево посадили! Ты видела когда-нибудь, чтобы кого-то из клиентов хватали? Если запретить наше «дело», так для начала надо отрезать яйца всем мужикам! – А. в сердцах выругалась, потом зажгла сигарету и, держа сигарету в зубах, открыла сумочку, достала черный кошелек и молча пересчитала деньги. – Не хватает шести сотен. Надо собрать. Если к утру В. не вернется, то пойдем в участок выкупать ее.

4

– Сяохун, давай домой поедем, а? Тут такой хаос!

Кровать со скрипом раскачивалась, когда Ли Сыцзян залезла на койку Цянь Сяохун, ища утешения. Ее голос дребезжал от волнения. Шум с завода был слышен сутки напролет, так что даже ночью не было покоя. Всем пятерым обитателям комнаты, кроме А., пришлось несладко. Б. чуть не заграбастали, В. вообще исчезла в неизвестном направлении. А. заполнила пепельницу окурками, а комнату дымом.

– Не ночь, а черт-те что! – Цянь Сяохун потянулась, потом слегка помассировала лобок. – Как больно! Вернемся?

– Ну да! Вернемся!

– Да? Это все равно что дать мужику бесплатно! И что? Приедешь домой с тремя тысячами юаней и станешь хозяйкой салона? За три дня заработала три тысячи и правда хочешь спустить их? – с раздражением спросила Цянь Сяохун, стараясь не повышать голоса.

Б. заворочалась на кровати. А. легла, потом снова встала, в полумраке снова вспыхнул красный огонек. Она сделала глубокую затяжку, потом выпустила струю дыма, за этим последовала небольшая пауза и еще одна глубокая затяжка. От сигаретного дыма Ли Сыцзян закашлялась и не могла говорить, а лишь смотрела через москитную сетку на тусклый красный огонек. И тут кто-то громко высморкался, непонятно кто, А. или Б., зашуршала туалетная бумага, тихонько, чтобы никто не услышал.

– А что ты предлагаешь делать?

– Давай завтра обойдем все парикмахерские, может, где-то нужны сотрудники. Денег не попросим, будем работать за еду, лишь бы гарантировали нам жизнь. Мне кажется, ситуация рано или поздно изменится, – процедила Цянь Сяохун сквозь зубы.

Ли Сыцзян вздохнула, а потом погладила живот.

– Сяохун, слушай, а если я залетела? Что делать? Рожать?

– Ага, родится поросенок! Уродец, – такими окольными путями Цянь Сяохун крыла главу поселения.

– Ой, тогда не буду рождать! Страшно-то как.

– Тогда придется идти в больницу на выскабливание!

– Выскабливание?! Это больно?

– Адская боль. В прошлом году муж сестры меня возил на выскабливание. Больно было так, что я вся взмокла, голова кружилась, а потом врач воткнул мне иголку в руку и я перестала соображать. А еще на мне тренировались студенты, полдня возились, я даже сейчас боюсь вида ножниц и ножей из нержавейки.

– А как делали? Живот разрезали?

– Не-а, как-то снизу подбирались. Доставали кусок мяса из меня ножами и ножницами.

Ли Сыцзян цокнула языком, а потом издала протяжный вздох от ужаса.

– Вот поэтому, Ли Сыцзян, надо надевать резинку. Ты знаешь, как считать опасные дни?

Подушка пару раз колыхнулась, когда Ли Сыцзян мотала головой.

– Знаешь?

Снова колыхнулась.

– Нет.

Цянь Сяохун научила Ли Сыцзян, как высчитывать. Непонятно, откуда она сама научилась. Ли Сыцзян не понимала, и тогда Цянь Сяохун ущипнула ее:

– В общем, запомни: безопасное время – неделя до и неделя после этих дней.

– А! Слушай, а ты откуда столько всего знаешь?

– Захотела и узнала. Что-то я устала, давай спать.

Ли Сыцзян почувствовала, как огромная грудь Цянь Сяохун прижалась к ее телу, словно резиновые грелки, которые у нее дома клали зимой в постель, теплые-теплые, мягкие-мягкие. Она не выдержала и снова ощупала свою грудь. Сегодня это уже были даже не мандарины, а корочки от мандаринов. Ли Сыцзян, сама не понимая, зачем она это делает, сунула руки под одежду подруги. В тот раз, дома, Цянь Сяохун сама схватила ее руку и заставила пощупать свою грудь, чтобы оценить размеры, но в этот раз все было иначе. Ли Сыцзян и сама не знала, почему так, но ужасно хотела потрогать грудь Цянь Сяохун. Цянь Сяохун слегка изменила позу, подставив одну грудь, то ли специально подалась навстречу, то ли просто дернулась во сне. Ее плоть была очень гладкой, томно-расслабленной, но при этом крепкой и упругой. Цянь Сяохун перевернулась, и вторая грудь легла в руку Ли Сыцзян, та сжала дыни, а Цянь Сяохун потерла травмированный лобок, и девушка застонала от боли – Высокий слишком сильно нажимал сюда коленом.

5

Это был промышленный район, каждый день утром люди ползли сюда на работу словно муравьи, стекаясь непонятно откуда, и вечером разбегались с работы. Кругом стояли столы для настольного тенниса, сыграть партию стоило два мао[33]. Рядом с магазинами стояли пластиковые стулья и столы, загроможденные пустыми бутылками из-под колы и соевого молока, усыпанные хлебными крошками и скорлупками от арахиса. Перед дверями парикмахерских крутились, переливаясь всеми цветами радуги, рекламные щиты, бесчисленные полотенца сушились на солнце, сразу видно, что дела идут хорошо.

– Ой, Сыцзян, глянь-ка, парикмахерской «Агент 007» требуются мойщицы.

В начале одиннадцатого девушки начали обход окрестных парикмахерских. Они обходили все заведения подряд, ни одного не пропуская, и с трудом нашли бумажное объявление.

– Здравствуйте, мы хотим наняться к вам на работу. – Цянь Сяохун улыбалась так же ярко, как солнце светило снаружи, у собеседницы в глазах зарябило.

– Сестричка, ты откуда? – Коротко стриженная женщина средних лет смотрела на нее с довольным видом.

Ли Сыцзян боялась ляпнуть что-то не то, поэтому она молчала и жалась к плечу подруги.

– Тетушка, мы из Хунани. Уже работали в парикмахерской, – Цянь Сяохун решила быть честной, видя, что хозяйка салона – женщина бесхитростная.

– Лица-то мыть умеете?

Золотые сережки в ушах хозяйки качнулись, а губы то вытягивались в трубочку, то расслаблялись, то и дело обнажая зубы и придавая женщине сходство с большой гориллой.

Цянь Сяохун решила, что это опять какой-то жаргон, и смущенно ответила, что они только этим день-деньской и занимались. Женщина широко улыбнулась, обнажая уже десны, при этом выражение лица ее было даже более безобразным, чем если бы она плакала, и сказала:

– Я имела в виду массаж лица. Длится чуть больше десяти минут. Надо нанести молочко для очистки лица, а потом вот так и так массировать. – Она показала на себе.

– Это просто. – Цянь Сяохун закатала рукава, выпятила вперед грудь. – Я потренируюсь разик на ней, а она на мне, и научимся.

– В девять утра начинаете, в два часа ночи заканчиваете. В месяц четыреста юаней. Едой и жильем я вас обеспечиваю. – Женщина спрятала зубы, а потом захлопнула рот, словно с трудом сдерживалась, чтобы не засмеяться.

Цянь Сяохун и Ли Сыцзян быстро переглянулись, стараясь не выдать своего счастья, но задыхались от радости так, что даже глаза выпучили. Они тут же поспешили в гостевой дом.

В. уже выкупили из участка. Судя по всему, заключение под стражу стало для девушек обычным делом, они не рассматривали случившееся как удар, а по-прежнему весело болтали и перешучивались, только ругались сегодня больше обычного. Цянь Сяохун и Ли Сыцзян поспешно поблагодарили девиц А., Б. и В., простились, взяли потрепанные сумки и направились прямиком в салон «Агент 007».

Часть четвертая

СНОВА СТАТЬ «ФЭН ФУ»[34]

1

Цянь Сяохун и Ли Сыцзян между собой прозвали хозяйку Гориллой. Салон назывался «Агент 007», потому что мужа хозяйки звали Чжань Шибан, и это звучало похоже на китайскую версию имени Джеймса Бонда. И сама Горилла, и ее «Джеймс Бонд» принадлежали к народности хакка[35]. Это были довольно добродушные люди, их дочь, одного возраста с Цянь Сяохун и Ли Сыцзян, заканчивала школу. Как ни странно, но у них еще был пятилетний сын, видимо, родившийся по недосмотру. Разумеется, это особо Цянь Сяохун и Ли Сыцзян не касалось.

– А-Цин, А-Лин, вот вам новые подружки, девочки, живите дружно! – Горилла взмахнула длинными руками, похожими на обезьяньи лапы, а потом подхватила этими натруженными руками корзины для овощей и отправилась на рынок.

– Хозяйка – очень хорошая тетка.

А-Цин приехала из Гуанси-Чжуанского автономного района, белокожая, но с целой кучей прыщей, а говорила она, томно растягивая звуки. А-Лин примерно двадцать два или двадцать три, довольно хорошенькая. Поскольку она еще и стричь умела, то зарабатывала больше обычных мойщиц, себя им ровней не считала и улыбалась всегда натянуто. К А-Лин постоянно наведывался один тайваньский дедуля. В любой парикмахерской есть массажный кабинет, и салон «Агент 007» не стал исключением. Мыть голову тайваньцу мог кто угодно, а вот массаж он просил делать исключительно А-Лин, они запирались в массажном кабинете и подолгу не выходили.

– У этого тайваньского деда полно денег, он хочет А-Лин, но не хочет ее содержать, скупердяй! Работать на тайваньца не то что на гонконгца, зарплата куда меньше! – Когда А-Цин говорила, то все ее прыщики весело подпрыгивали. – А-Цин мечтает найти себе мужика, чтоб ее содержал. Дел в салоне не особо много, если входит очередная «голова», то надо ее помыть, а потом сделать массаж лица и тела, причем все размеренно, никто вас поторапливать не будет. Наши клиенты, как говорится, с виду люди, а ведут себя как собаки[36], так что лучше подольше делать массаж лица, – говорила А-Цин, как человек бывалый.

– А ты давно приехала? – спросила Цянь Сяохун.

– Два года, – растягивая слоги, ответила А-Цин.

– Два года?

– Ага. Я тоже умею стричь, но не так хорошо, как А-Лин, так что зарплата у меня поменьше, чем у нее, но побольше вашей.

А-Цин рассмеялась, ее зубы напоминали разбухшие в воде рисинки.

– А-Хун, А-Цзян, вы постепенно войдете в курс дела. Но мне все равно кажется: в парикмахерской работать ужасно скучно. Но не на завод же идти, там устаешь сильно, работать нужно посменно, общежитие и еда ужасные, да и зарплата маленькая, – сообщила она кокетливым тоном.

– А-Цин, научи нас делать массаж лица, – попросила Ли Сыцзян.

А-Цин посмотрела на них в зеркало, затем похлопала по креслу:

– Давайте садитесь кто-нибудь.

Ли Сыцзян плюхнулась в кресло, А-Цин повязала ей сухое полотенце на шею, а второе плотно обернула вокруг головы, выдавила из тюбика какое-то средство и намазала Ли Сыцзян на лицо.

– Это очищающее молочко для лица, очень хорошо удаляет грязь, но некоторым клиентам не нравится, – вяло рассказывала А-Цин, аккуратно втирая средство, а Ли Сыцзян почувствовала, как лицу стало холодно. Пальцы А-Цин скользили по коже, словно бы соскабливая это самое молочко. – Смотрите, как нужно! Нанести на все лицо, но следить, чтоб в глаза не попало. Особое внимание уделить так называемому треугольнику.

– Треугольнику? – переспросила Цянь Сяохун.

А-Цин провела пальцами линию от крыльев носа к уголкам губ.

– Вот эта область довольно грязная.

Цянь Сяохун хихикнула, а потом попросилась попробовать, но стоило ей начать, как Ли Сыцзян воскликнула:

– Ты ногтями-то не скреби!

– Сама решила подставить лицо на опыты. Ты что думаешь, я процессом наслаждаюсь что ли?! Ты еще пока у нас не хозяйка салона! – Цянь Сяохун хлопнула подругу по щеке.

– У А-Цин ногти не такие, только что мне было очень приятно! Неудивительно, что все жаждут попасть на массаж лица, я даже не знала, что будет так здорово!

– А-Цин, сделай-ка мне массаж лица! О, две новенькие?

В салон вошел какой-то парень, его лицо было смуглым, словно каштан, в руках он держал мотоциклетный шлем и щеголял в таких потертых джинсах, что штанины местами побелели.

– О, Малыш[37] Кунь пожаловал! Это А-Хун, а это А-Цзян, какую выбираешь? – А-Цин явно была хорошо знакома с ним и ворковала, как содержательница борделя.

– Все равно! – Кунь уселся в кресло и протянул расческу.

– А-Цзян, тогда давай ты, малыш Кунь хороший человек.

Кунь и впрямь оказался приятным человеком, стоило Ли Сыцзян встать у него за спиной, он глянул украдкой на девушку в зеркало и тут же прикрыл глаза и откинул голову. Ли Сыцзян, копируя движения А-Цин, обернула вокруг его шеи полотенце, нанесла очищающее молочко и принялась втирать его, как жидкую грязь. У Куня все лицо было в мелких прыщиках, как кожа у жабы, и внутри у девушки все переворачивалось. Ей приходилось упираться парню грудью в затылок, чтобы удобнее было работать, и голова Малыша Куня больно давила Ли Сыцзян на грудь.

– Кунь, ты все так же с утра до ночи ловишь всяких злодеев? – А-Цин уселась на табуретку.

– А то! К концу года еще больше краж да грабежей, все хотят стырить денег да отметить Новый год. – У Куня рот не открывался целиком, поэтому дикция была нечеткой.

– Кунь, а ты чем занимаешься? – поинтересовалась Ли Сыцзян.

– Работаю в поселковом отряде по охране правопорядка.

– А это что, поселок? Тут же полно заводов, домов, разве в поселках не должно быть полей?

– Какие поля? Все давно застроили! Крестьянам ежегодно выплачивают компенсацию за использование земли, кто захочет поля засевать?

Ли Сыцзян выпучила свои маленькие глазки. Внезапно ей показалось, что прыщи под пальцами не такие уж страшные, в них есть даже что-то симпатичное, и продолжила делать массаж с чувством, кропотливее и нежнее. Когда Малыш Кунь уходил, то лицо его уже не напоминало каштан.

Вечером девушки устроились спать в массажном кабинете – это была комната с маленьким окошком, где стояла двухэтажная кровать и воздух был весьма затхлым.

– Ой, Сяохун, чем это пахнет? – У Ли Сыцзян было острое чутье на необычные запахи.

– Ли Сыцзян, ты в прошлой жизни точно была собакой… Да, воздух тут не ахти… Ой! Это же спермой пахнет!

2

А-Лин плакала в массажном кабинете. Ее всхлипывания напоминали стоны во время постельных утех. Из ее горла вырывался прерывистый булькающий звук. У людей зачастую выражение боли и удовольствия подменяют друг друга, к примеру, от счастья льют слезы, а в минуты печали истерично смеются. В одном фильме есть кадр, когда мужчина ублажает женщину, та хмурится, мужчина ошарашенно останавливается и спрашивает, хорошо ей или плохо. Женщина говорит: «Быстрее давай, а то так хорошо, что даже нестерпимо». Здесь нет противоречия, все в нашем теле взаимосвязано, сильная радость может сделать больно, а за чередой неприятностей следует покой. Хорошо А-Лин или плохо, никто не знал, но одно было ясно: тайваньский дедушка изо всех сил старался, несмотря на всю беспомощность, он не мог прочесть, что там в голове у молоденькой девушки, и не мог удовлетворить ее сексуальных желаний. Он долго-долго пыхтел, но не мог ее насытить. А-Лин же просто не хотела работать в парикмахерской, ждала, чтобы дедуля дал ей кругленькую сумму, чтобы открыть кафе. Дедуля наряжался в одежду кричащих цветов, придавая своим присутствием пышности салону, а говорил он, шамкая губами. Стоило ему прийти, как А-Цин начинала плутовато хихикать и говорила:

– Этот старикан как кот, которому не сцапать свежую рыбку. У него не получается довести дело до конца, только понюхал рыбину – и уже сыт.

– Да и хорошо, что не может, у него уже старческие пятна повсюду, с ним спать, наверное, отвратно! – Цянь Сяохун хихикнула, причесывая перед зеркалом осветленные волосы.

– Ли Сыцзян, смотри, чтоб молочко не попало Куню в глаза.

Ли Сыцзян теперь постоянно делала массаж Куню, и они подружились. В свободное от работы время Кунь, или Малыш Кунь, как его все называли, катал Ли Сыцзян, покупал ей что-нибудь вкусненькое. Ее грудь и его затылок уже давно слились в одно целое, личико-яблочко перестало краснеть, девушка осмелела, стала более разговорчивой. Ли Сыцзян нравилось делать ему массаж лица, Куню нравилось сидеть, упершись ей в грудь, и сеансы массажа становились все длиннее и длиннее. А-Цин была девушкой понимающей, знала, когда говорить, а когда лучше промолчать. Когда она молчала, то выражение лица у нее было очень подавленным, словно увядшие листья плавали по поверхности воды. О чем она думала, никто не знал. Однажды после массажа лица Малыш Кунь внезапно сказал:

– Ночью вора ловил, все тело ломит, сделай мне массаж.

А-Цин только дернулась, как Кунь и А-Цзян уже вошли друг за другом в массажный кабинет. В тот момент Цянь Сяохун мыла клиенту голову и в зеркало увидела, как А-Цин смутилась, но тут же проворно развернулась и пошла в туалет.

– А-Цзян, сколько у тебя братьев-сестер? – спросил Кунь.

– Три сестры. Я самая старшая.

Кунь улегся на живот. Ли Сыцзян не умела делать массаж, так что стала просто щипать его за плечи и колотить без разбору по спине. Кунь не жаловался, сосредоточившись на разговоре. После «массажа» спины Кунь перевернулся, Ли Сыцзян сразу и не сообразила, что дальше-то делать. Тут парень схватил ее за руку и произнес:

– А-Цзян, ты мне нравишься.

Ли Сыцзян впервые услышала такие слова от мужчины, ее лицо густо покраснело, губы задвигались, сдерживая ответное «ты мне тоже», хотя слова поднимались внутри, словно волна удовольствия, и едва не слетели с губ, но почему-то она их проглотила.

– А-Цзян, я ведь тебе тоже нравлюсь?

Ли Сыцзян торопливо закивала и начала щипать и мять его руки. Кунь сказал, что у него ноют ноги, и попросил массировать бедра. Ли Сыцзян принялась разминать внутреннюю сторону бедер, и тут Кунь приподнялся и спросил:

– А-Цзян, ты девственница?

Ли Сыцзян опешила, ее лицо тут же погрустнело.

– А-Цзян, я просто так спросил, ты не сердись. Девственница или нет, не важно, я хотел… хотел, чтобы ты меня помассировала… там…

Он говорил со всей серьезностью. А на джинсах тем временем наливался бугорок. Кунь резким движением расстегнул молнию, потом схватил девушку за руку и сунул ее в ширинку.

3

Обладателем головы, которую мыла Цянь Сяохун, был молодой паренек, он уже приходил сюда несколько раз, работал на заводе по соседству. На груди у него постоянно висела карточка с надписью «Главный инженер, Сы Далин». Ему было около двадцати пяти лет, очень симпатичный, он любил потрепаться с Цянь Сяохун. Девушка называла его «инженером». Она смыла мыльную пену с волос инженера, вытерла голову насухо, потом сделала массаж головы, не осмеливаясь надавливать слишком сильно, можно сказать, погладила. Инженер всегда подавал голову вперед, чтобы не касаться груди Цянь Сяохун, отчего деревенела шея.

– Расслабьтесь, откиньтесь немного назад.

Стоило голове инженера коснуться груди Цянь Сяохун, как он тут же закрыл глаза, словно ее грудь была кнопкой электропереключателя.

– Сы – довольно редкая фамилия[38], настоящая?

– Да, у нас в университете был еще один парень с такой фамилией, мы с ним подружились.

– Какой вы культурный! В университетах все студенты такие? – Цянь Сяохун массировала инженеру плечи, а когда руки замерли, то девушка ощутила, что шея стала горячее и пульс на ней бьется как бешеный.

Инженер Сы не ответил, лишь глубоко вздохнул, открыл глаза и уставился прямо перед собой, встретился взглядом с кокетливыми улыбающимися глазами девушки и тут же перевел разговор на другую тему:

– Ты почему не идешь на завод работать? В парикмахерских девушки могут худому научиться.

Они болтали о том и о сем, а на прощание инженер спросил, не хочет ли она сходить на экскурсию на завод. В парикмахерской дел не было, А-Цзин складывала стопочкой чистые полотенца и зажимы для волос, Ли Сыцзян еще не вышла из массажного кабинета, так что Цянь Сяохун предупредила А-Цин, что выйдет ненадолго, но скоро вернется.

Завод, где работал инженер Сы, напоминал сад. Они сделали круг вокруг большой лужайки, вошли в общежитие и поднялись на третий этаж.

– Пришли.

– Вы живете один?

– Да. Немного не прибрано. Какие книги тебе нравятся? У меня много книг.

Цянь Сяохун тут же подошла к книжной полке и сделала вид, что изучает, потом взяла антологию поэзии эпохи Тан[39], покрутила в руках, перевернула туда-сюда и только тогда нашла начало[40]. К счастью, инженер Сы был занят приготовлением чая и не видел этого, а Цянь Сяохун ощутила себя ужасно невежественной.

– Нравится танская поэзия?

– Ага. – Популярные стихи типа «у самой моей постели легла от луны дорожка»[41] Цянь Сяохун все-таки читала, так что ответила уверенно. – А вы откуда родом? – Цянь Сяохун боялась, что инженер заговорит с ней о поэзии, и поспешно сменила тему.

– Из провинции Чжэцзян. После окончания университета сам решил приехать в Шэньчжэнь, поскольку этот город бросает вызов. А-Хун, ты садись.

Цянь Сяохун примостилась на краешке кровати, инженер Сы тоже присел и протянул ей чашку чая. Когда Цянь Сяохун допила чай, то встала, чтобы поставить чашку на место. Молодые люди двигались очень напряженно.

– Хочешь взглянуть на мой фотоальбом?

– Конечно!

Инженер Сы вытащил толстый фотоальбом, даже слишком толстый, и положил его переплетом в щель между своим правым бедром и левым бедром Цянь Сяохун, распределив вес пополам. Теперь правое его плечо прижималось к левому плечу девушки, они напоминали сиамских близнецов с одной рукой на каждого. Правая рука инженера Сы и левая рука Цянь Сяохун не двигались, словно рядовые в ожидании приказа, они ждали, когда появится главнокомандующий любви. Толстый фотоальбом притянул их головы друг к другу, челка Цянь Сяохун касалась кончика носа инженера Сы и легонько колыхалась от его дыхания.

– Вы такой красивый, красивее всех своих однокурсников.

Сердце заколотилось в глотке, перекрывая кислород, в воздухе словно распылили какое-то одурманивающее средство, отчего у обоих кружилась голова, а сознание постепенно затуманивалось. Цянь Сяохун из последних сил боролась, чтобы пошутить и доказать тем самым себе, что мыслит ясно.

Пальцы его правой руки по очереди нашли пальцы левой руки. Один, второй, третий, четвертый, пятый. Постепенно переместившись, правая рука накрыла левую. Левая едва заметно дернулась, тогда правая тайком применила силу, левая подчинилась, а правая легонько погладила ее. Альбом лежал на бедрах, свободные руки не перелистывали страницы. Левое ухо Цянь Сяохун ощутило дуновение теплого воздуха, язык этого теплого прибоя облизал левое ухо, и оно растворилось в нем, а прибой, бурлящий в ухе, хлынул в сторону губ, растерявшиеся губы, сами не понимая, что творят, слегка приоткрылись и даже заставили голову склониться набок, навстречу этому прибою, который добрался до кончиков губ, замер на полсекунды, а потом накрыл губы целиком. Но в этом не было безумия.

– Не хочу обманывать тебя. Прощу прощения, что поддался порыву.

Губы слегка приоткрылись, прилив отступил.

– Ты должна найти работу получше.

Сы Далин уставился на большую грудь Цянь Сяохун.

4

С женщинами всегда проблемы. Все работницы салона «Агент 007» были не здоровы. Разумеется, речь не о венерических заболеваниях или СПИДе, а о болезнях души, нет, не о сумасшествии, просто каждая из них носила под сердцем свои тревоги, а потому их душевное состояние было немного не таким, как раньше.

А-Лин по-прежнему хотела победить упрямство тайваньского деда и взять приступом эту крепость, чтобы подняться на новую ступеньку. Она постоянно погружалась в свои мысли, а потому работала без усердия. А-Цин жила в постоянной тревоге, и, когда она мыла голову, пена то и дело летела на клиента. Что у нее творилось в душе, никто не ведал. Ли Сыцзян внезапно расцвела, как истинная женщина, и даже двигалась теперь грациозно и изящно. Цянь Сяохун в свободное время листала антологию танской поэзии. Инженер Сы приходил теперь реже, а душа Цянь Сяохун застряла в том дне и в том моменте. Образованные люди – они ведь другие, такой пустяк, а вызвал настоящее бурление чувств. Цянь Сяохун столько раз была с мужчинами, но никогда не испытывала подобного пьянящего чувства. Может, это любовь? Когда инженер Сы потребовал, чтобы Цянь Сяохун нашла себе работу получше, Цянь Сяохун вспомнила, что напрочь забыла о том, что подавала заявление о приеме на фабрику «Счастливая утка».

А сейчас что толку идти узнавать? Цянь Сяохун в сердцах швырнула книгу и сказала:

– Ли Сыцзян, сделай мне массаж, а?

Ли Сыцзян лакомилась вялеными сливами, которые принес Кунь, сосала и грызла их, работая сразу и языком, и губами, терпеливо обсасывала косточку дочиста и только тогда выплевывала ее и совала в рот следующую сливу. Как будто если бы она сделала как-то иначе, то обидела бы Куня. Разумеется, была вероятность, что Ли Сыцзян пробовала на вкус и переваривала свою любовь. Девушка встала за спиной у подруги и начала как попало щипать ее за лицо. Голова Цянь Сяохун коснулась груди Ли Сыцзян, и Цянь Сяохун удивленно воскликнула:

– Ого! Ничего себе, у тебя все налилось! Какой прогресс! Это вяленые сливы так помогают?

Несколько раз в неделю Кунь приезжал на мотоцикле к концу рабочего дня и увозил Ли Сыцзян якобы попить чаю, в итоге чаепитие затягивалось до восьми-девяти утра. Ли Сыцзян легонько шлепнула Цянь Сяохун, а маленькие глазки зажмурились, превратившись в щелочки.

– А сама-то чего несколько дней читаешь книгу? Это тебе инженер Сы дал домашнее задание? Что хорошего в этих танских стихах? Такая толстая книжища! Я раньше и не видела, чтоб книжки с конца начинали читать. А ты, А-Цин? – обратилась она к А-Цин, глядя в зеркало.

А-Цин невесело рассмеялась, а ее прыщи и вовсе помрачнели.

– Сыцзян, некоторые стихи очень даже интересные, хочешь я тебе пару строк прочту?

– Ой, не надо! – Ли Сыцзян с неохотой выплюнула сливовую косточку. – Прибереги чтение для инженера Сы.

– Ли Сыцзян! Не говори мне больше про инженера Сы. Он выпускник университета, а я башки мою! Я не такая дура, чтоб в него влюбиться! – Цянь Сяохун вроде как ругала себя, но послушать, так этот инженер – гнусный тунеядец. При этом левое ухо ее постоянно ощущало тепло, прилив, порыв легкого ветерка. Цянь Сяохун казалось, что левая сторона ее лица с тех пор парализована.

5

В десяти с лишним километрах от салона «Агент 007» находилась гора Фэнхуан, гора Феникса, а на ней – монастырь, где можно возжечь благовония и узнать, что ждет в будущем. Говорили, что если особо ревностно просить, то тебе воздастся. Муж хозяйки разделил сотрудниц салона на две группы и отвез их в этот монастырь. Ли Сыцзян и Цянь Сяохун попали в первую партию, которая поехала на микроавтобусе утром в первый день Нового года. Нужно пару слов сказать о муже хозяйки салона, господине Чжане: низенький и толстый, тонкие губы и узкие глаза, волосы на голове гладко зачесаны назад, с очень невозмутимым лицом. Гора Феникса оказалась не особо высокой, подъем занимал минут сорок, на половине пути господин Чжань возжег благовония, помолился Будде и сходил к местным гадателям узнать свою судьбу. Вид у него был и впрямь ревностный. Ли Сыцзян тоже зажгла палочку, смущенно поклонилась, вставила палочку в треножник, повернулась и ушла. Цянь Сяохун, выпятив грудь, грелась на солнышке и смотрела на происходящее с натянутой улыбкой.

– А-Хун, ты тоже давай. Загадай желание! – поманил ее господин Чжань.

– Желание? Какое желание?

– Ну, любовь, свадьба, здоровье. Что хочешь, то и попроси.

Сердце Сяохун забилось сильнее, и она вошла в храм, повернувшись спиной к солнцу. На полу были расстелены красные коврики, на которые можно вставать на колени. Разумеется, можно и не вставать, но если не вставать, то о какой набожности может идти речь, а без должной ревностности разве осуществится желание? В душе Цянь Сяохун всплыл прекрасный образ инженера Сы, парализованная левая сторона лица снова ощутила прилив тепла, а ноги сами собой подкосились, и колени коснулись коврика на полу. Второй раз в жизни Цянь Сяохун вставала на колени. Первый раз перед тем высоким насильником, а сейчас перед статуей Будды. Внезапно Цянь Сяохун почувствовала, что встать на колени – это все равно что доверить свою голову кому-то. Она закрыла глаза, простояла на коленях секунд десять, пока струйки дыма поднимались в воздух, трижды поклонилась, воткнула свою палочку, но на душе стало только хуже.

– Какое загадала желание? – хихикнула Ли Сыцзян.

– Нельзя вслух произносить, а то не сбудется! – тут же перебил ее господин Чжань.

Цянь Сяохун улыбнулась:

– Секрет! Не скажу!

Все пошли дальше на гору, но поскольку гора была пологой, то это нельзя считать восхождением, скорее просто прогулкой.

– А-Хун, А-Цзян, вы кое о чем не знаете.

Здесь было очень тихо, только птицы время от времени хлопали крыльями и взлетали, испугавшись людей. Господин Чжань шел впереди, и ветер растрепал его прилизанные волосы.

– Что такое, господин Чжань?

– А-Цин в последнее время невеселая, потому что ей нравится Кунь!

– Ой, я заметила неладное, но не осмеливалась уточнить. А-Цин очень уж скрытная!

Цянь Сяохун отломала веточку и помахивала ею, вспоминая выражение лица А-Цин, на котором прыщи заслоняли собой все остальное. Как говорится, шумные гости и хозяина заглушают. Ли Сыцзян перепугалась, словно сделала что-то плохое, и встала на месте, как вкопанная.

– А-Цзян, ты не виновата, что понравилась Куню, но до твоего появления Кунь ухаживал за А-Цин.

– Господин Чжань, мне очень А-Цин нравится. Не удивительно, что она такая смурная. Как же я не додумалась? – Непонятно было, то ли Ли Сыцзян расстроилась, то ли радуется. – Вы поднимайтесь, а я догоню.

Ли Сыцзян уселась на каменную ступеньку. Цянь Сяохун пошла дальше вместе с господином Чжанем. Они миновали несколько гротов, поднялись по нескольким относительно крутым лестницам и добрались до беседки на вершине горы. Лю Цзунъюань[42] в своем сочинении «Путешествие к горе Сишань» описывал все, что увидел, взойдя на гору Сишань, и это очень напоминало пейзажи перед глазами Цянь Сяохун. Жаль только, Цянь Сяохун не умела так красиво писать. Внутри скопилось сожаление и какое-то невыразимое поэтическое настроение. На восточном склоне, на полпути к вершине, смутно виднелись струйки дыма от возжигаемых благовоний, оранжевые крыши, красные деревянные колонны, цвета были очень сочными. А если посмотреть в другие стороны, то видно лишь горы, которые уходили в облака, словно бесчисленный табун лошадей.

– Ой как красиво, какой чистый воздух! – воскликнула Цянь Сяохун, оглядываясь по сторонам.

Господин Чжань прохаживался, заложив руки за спину, а потом как бы невзначай подошел к девушке и спросил:

– А-Хун, ты уже привыкла?

– Господин Чжань, вы про что?

– Разумеется, про работу в салоне!

– Да! Вы мной недовольны?

– Да нет, что ты… просто… у меня появилась одна мыслишка…

Лицо господина Чжаня посерьезнело, взгляд то и дело падал на грудь девушки. Ветер раздувал штанины господина Чжаня, и он стал похож на шарик.

– Говорите. Обещаю, что я не стану трепаться на каждом углу!

Вид у хозяина был самый что ни на есть деловой, Цянь Сяохун тут же вспомнила про начальника Чжуана с пункта переработки вторсырья, уж больно похожи были эти двое. Может, все мужчины в возрасте любят распускать перья перед молоденькими девочками? Но кого может обмануть посеребренный латунный наконечник копья? Цянь Сяохун видела, что глаза господина Чжаня хоть и превращались постоянно в узкие щелочки, но и щелочек было достаточно, чтобы просочились все его грязные желания.

– Я хочу в другом промышленном районе открыть «шоп».

Цянь Сяохун послышалось нехорошее слово на букву «ж».

– Что открыть?

– Ну, так на гонконгский манер называется маленький магазинчик, где продаются продукты и всякие бытовые принадлежности. В промышленном районе очень прибыльно.

– Прибыльно? Так скорее открывайте, господин Чжань!

– Так я и хочу, вот только присматривать некому…

– Какая досада!

– И вот пришла мне одна мыслишка… – Хозяин сунул в рот сигарету, несколько раз щелкнул зажигалкой, но ветер задувал огонек. А потом господин Чжань выпалил: – А-Хун, загороди меня от ветра, а? – Он начал дымить прямо перед грудью девушки, закашлялся так, что мокрота подступила к горлу, а потом продолжил: – Что я надумал… А-Хун, давай-ка ты будешь за ним присматривать? Сделаю тебя там хозяйкой!

– Ой! Ну вы шутник, господин Чжань! Меня хозяйкой! Не боитесь, что я ваши денежки прикарманю?

– Да если что, я тебе сам все отдам!

В горле у него заклокотало, как у петуха, который хочет курицу и подскакивает на обеих ногах, собираясь на нее вскочить.

– Ну совсем насмешили! Да меня ваша жена убьет!

Начальник Чжань решил, что Цянь Сяохун согласилась и просто обдумывает предложение, нахально ущипнул ее за зад, приговаривая:

– Ты такая аппетитная, просто сил нет! Очень сексуальная!

Цянь Сяохун не успела увернуться, но ругаться было вроде как нехорошо, и она с деланым видом спросила:

– А если хозяйка узнает, не будет скандалить с вами?

– С чего вдруг? У нее есть салон, который приносит немалые деньги, она мне не указ! Ха-ха!

Цянь Сяохун все глаза высмотрела, так ждала, чтобы поскорее появилась Ли Сыцзян, но при этом думала: «А что если подруга заодно с господином Чжанем? Вон он уже за задницу щиплет, а дальше понятное дело: если сегодня его не ублажить, то опять придется собирать вещи и переезжать на новое место».

– Ох, господин Чжань, вы впрямь очень напористый. Давайте я вам анекдот расскажу!

Но Цянь Сяохун не знала никаких анекдотов, только собиралась от балды сочинить что-нибудь, как из-за выступа появилась голова Ли Сыцзян и раздался крик:

– Замучилась в гору лезть! Тут хоть красиво?

За головой показалось и туловище.

– Красиво! Ли Сыцзян, ты где была? Почему так долго?!

6

Кунь по-прежнему просил А-Цин помыть ему голову и сделать массаж. А-Цин дорожила такой возможностью и каждый раз работала с особым усердием. Она чаще молчала и лишь изредка улыбалась, да и то не показывая зубов. Прыщей у нее стало еще больше, они расползлись со щек по всему лицу и освоили новый район на лбу. А-Цин почти отчаялась, и единственным, что еще как-то внушало ей надежду, были визиты Куня, когда он просил ее помыть голову и сделать массаж. Когда она мыла голову Куня, то выглядела веселой, хотя в ее веселости сквозила тоска. Она хранила все чувства глубоко внутри.

Вяленые сливы закончились, а Ли Сыцзян по привычке шевелила губами, глядя, как А-Цин так и сяк разминает Куню голову. Девушка не знала, к кому из них лежит его сердце.

Последние несколько дней клиентов в салоне поубавилось, так что после ухода Куня в салоне остались Цянь Сяохун, Ли Сыцзян и А-Цин и каждая занялась своими делами. А-Лин в конце концов раскрутила старикана, добилась желаемого и сама стала начальницей. Случившееся с А-Лин сильно повлияло на всех девушек. Особенно заметно изменилось настроение А-Цин. Она всегда посмеивалась над тайваньским стариком, однако А-Лин в конце концов стала хозяйкой кафетерия. Разумеется, если бы А-Цин удалось выйти замуж за Куня, то она утерла бы нос А-Лин. Ли Сыцзян думала почти о том же, но кто знает, о чем думал сам Кунь.

Инженер Сы так и не показывался, и Цянь Сяохун поняла, что он прячется от нее. Она один раз ходила к нему, но ее не пустил охранник. Взгляд у охранника был очень язвительным. Разумеется, если бы Цянь Сяохун постаралась, то охранник согласился бы пропустить ее. Вот только девушка совсем упала духом. Ну, придет она к инженеру Сы, а дальше что?! Она каждый день наслаждалась танской поэзией и при этом думала об инженере Сы. Но этой гребаной духовной пищей голод не утолишь, и Цянь Сяохун чувствовала себя полуживой. Так продолжалось уже давно, Цянь Сяохун приняла решение забыть инженера Сы и в результате полюбила танскую поэзию, по поводу и без повода цитировала стихи, чем ужасно веселила Ли Сыцзян.

Ли Сыцзян больше не ночевала в парикмахерской, но лишь Цянь Сяохун знала, что подруга сожительствует с Кунем. Поблизости сдавали по дешевке металлические хибарки. Поговаривали, что летом стены лопаются от жары, а внутри настоящая парная. Цянь Сяохун несколько раз ходила к ним в гости. В комнате не пахло спермой, зато вокруг дома текли сточные воды и расхаживали бомжи. В помещении не было мебели, одну кровать использовали для сна, а на второй лежала одежда и всякие предметы быта, а между ними оставался крошечный кусочек пола, достаточный, чтобы разойтись двум людям. Ли Сыцзян худо-бедно обустроила свое гнездышко.

7

Однажды днем А-Цин прилегла поспать, Цянь Сяохун и Ли Сыцзян лузгали арахис и болтали. И тут в салон ворвались два парня в черных очках.

– Господа, помыть вам голову? – широко улыбнулась Цянь Сяохун и поднялась поприветствовать клиентов.

– Пойдем с нами в участок. – Вошедшие не сняли темных очков, и ни один мускул не дрогнул на их лицах.

– С чего вдруг? У меня есть свидетельство о временном пребывании! – Цянь Сяохун не испугалась, потому что не сделала ничего противозаконного.

– Заткнись! Садись на мотоцикл.

Они под конвоем вывели девушку, усадили ее между собой на мотоцикл «Ямаха» и рванули с места. Ли Сыцзян довольно долго простояла, как деревянный истукан, не понимая, почему схватили только Цянь Сяохун, а ее оставили.

«Ямаха» ехала минут десять, потом Цянь Сяохун выкинули в каком-то дворике, мотоцикл вихрем унесся прочь, а Цянь Сяохун, оцепенев, стояла во дворике. Мужчины и женщины, красивые и безобразные, нарядные и оборванные, взволнованные и бесстрастные – это не пары антонимов, а то, что немедленно бросилось ей в глаза: контраст в лицах и во внешнем виде. В этом бурлящем котле варились не одномастные пельмени, а пестрая солянка. Осмотревшись по сторонам, Цянь Сяохун увидела табличку «Отдел поселковой охраны правопорядка». То самое место, где работает Кунь. На душе сразу стало легче – надо просто пойти в их офис и найти Куня. Тут ворота открылись, во двор с грохотом въехал фургон. Не прошло и десяти минут, как всех их загрузили в кузов, где было темно, как в бочке.

Цянь Сяохун с самого начала пребывала в некотором замешательстве. Как говорится, будь ты хоть самым высоким монахом, а до чужих мозгов не дотянешься. А она оказалась в кромешной тьме в кузове фургона, направлявшегося невесть куда, да еще в тишине, – так разве что контрабандный товар перевозят. Грудь Цянь Сяохун была прижата к телу, девушка с трудом дышала. Воздух поступал через окошко величиной с таз для умывания, однако не успевал он просочиться внутрь, как его тут же вдыхали те, кто стоял ближе к окошку, пропуская через себя, а заодно бескорыстно обогащая запахами собственного производства: чеснок, вонь изо рта, дешевые баоцзы[43]. Цянь Сяохун задыхалась, с трудом сдерживала приступ тошноты, но, чтобы вытошнило, нужно свободное место, чтобы в радиусе пары метров не было народу, вот тогда бы проблеваться вволю.

Минут через двадцать фургон остановился, со стуком открылись двери. Подгонять никого не пришлось, люди наперегонки выпрыгивали на улицу, однако тут же понимали, что перед ними отнюдь не персиковый источник[44], а площадка шире той, с которой привезли, здесь еще больше людей сидело на корточках или на земле. Это уже было похоже не на участок по охране правопорядка, а на какое-то бюрократическое учреждение. Полицейские в форме с длинными электрошокерами на поясе чиркали сапогами по бетонному полу. Раздались удары хлыстом, и по толпе покатилась паника, некоторые пытались перелезть через забор, но их стащили обратно и безжалостно отпинали сапогами, словно бы наказывая одного в назидание сотне, как говорится, убивали курицу, чтобы запугать обезьяну. Цянь Сяохун ошеломленно наблюдала за происходящим, словно в тумане.

Чуть поодаль виднелось несколько клеток с железными прутьями, запертых на засов, в них стояло по три-пять человек. Они смотрели на толпу собратьев на площадке и грезили о свободе. Для них понятие свободы заключалось в том, чтобы выйти из этой тесной клетки на широкую площадку. Похоже, в этом месте пользоваться особым положением – это плохо. Цянь Сяохун посмотрела на себя со стороны: она стояла посреди огромной толпы, но куда ей податься? Ли Сыцзян сходит к Куню, Кунь, наверное, знает здешних. Бетонный пол был твердым и прохладным, у Цянь Сяохун болела задница и ломило ноги. Только она поднялась, чтобы размяться, как сзади раздался окрик: «Сесть!»

К ней подошли кожаные сапоги, их обладателем был очень энергичный парень. Хозяин кожаных сапог оглядел ее даже вроде бы с жалостью и спокойно добавил:

– Сядьте, пожалуйста.

– Дяденька полицейский, я не знаю, как я сюда попала, что я сделала? – Цянь Сяохун уловила, что тон полицейского сменился, и тут же ухватилась за эту возможность, напустив на себя несчастный вид.

– Вели своим друзьям принести триста юаней и выкупить тебя, а не то всех завтра с утра отправят в тюрьму.

Кожа у парня была смуглая, а вид решительный, как и положено человеку его профессии.

– А? Что-то я не понимаю! У меня же есть свидетельство! Я правда ничего не сделала! – В глазах Цянь Сяохун блеснули слезы.

– Эй, дай в чан! – завопили из комнаты для допроса.

Обладатель кожаных сапог тут же отвел взгляд от Цянь Сяохун и поспешил на крик.

Черт побери, это что вообще такое? Цянь Сяохун ругалась про себя и при этом тянула шею, чтобы посмотреть за ворота. Она проглядела все глаза, но ни Кунь, ни Ли Сыцзян так и не появились. Небо внезапно потемнело, налетел дождь, как вражеский бомбардировщик, от ударов которого не укрыться, и начал яростно молотить. Те, кто не успел спрятаться, вымокли до нитки. У Цянь Сяохун в животе постоянно урчало, сидя на корточках, она переносила вес с одной ступни на другую, меняя позу, ведя борьбу с бетонной площадкой и со временем. Внезапно она увидела, как кожаные сапоги тоже присели на ступеньке, вроде как полицейский заполнял какие-то бумажки. Цянь Сяохун помедлила немного, а потом переместилась к кожаным сапогам:

– Что случилось?

Парень явно заметил ее. Он выглядел очень молодым, просто до неприличия. Цянь Сяохун еще раз изложила свою историю от начала и до конца. Парень покивал, а потом взял ручку и, скрипя по бумаге, написал несколько строк, вырвал листок и протянул Цянь Сяохун: «Залог уплачен. Просьба отпустить. Ответственное лицо: Чжу Дачан».

У Цянь Сяохун покраснели глаза, от полноты чувств ей хотелось назвать полицейского «братом».

– А вы можете оставить мне свой телефон? – Девушка сглотнула слюну, в горле что-то булькнуло.

Чжу Дачан помедлил немного, а потом снова заскрипел ручкой и записал свой телефонный номер.

Цянь Сяохун взяла листок обеими руками[45], яростно закивала, горячо поблагодарила, а потом вышла за железные ворота и растворилась в полумраке.

8

Ночь была светлой благодаря уличным фонарям и неоновым лампам. Цянь Сяохун встала посреди дороги, озираясь по сторонам. Она не узнавала окрестности и внезапно растерялась. Спрашивая у прохожих дорогу, девушка обнаружила, что у нее при себе нет денег. Ноги давно жаждали объявить забастовку, но Цянь Сяохун сцепила зубы и с трудом переставляла их, надеясь, что тело не ослабнет совсем. Она брела в том направлении, которое ей указали, вдоль улиц от фонаря к фонарю, любуясь разноцветными неоновыми огнями. «Что это было? Почему без выяснения причин взяли и схватили? Почему не тронули Ли Сыцзян? Неужели господин Чжань не достиг своей цели и решил меня извести?» Множество сомнений мухами проносились в мозгу. Цянь Сяохун волочила ноги, борясь с этими назойливыми мухами и время от времени проверяя, в правильном ли направлении она идет. Примерно через два часа Цянь Сяохун жадно пожирала ужин в салоне «Агент 007».

Никогда еще еда, приготовленная Гориллой, не казалась ей такой вкусной. Даже в куски курицы с кровью, от одного вида которой обычно тошнило, Цянь Сяохун вгрызалась с жадностью. Еще один день в кутузке, и, может, человеческое мясо пришлось бы по вкусу? Ли Сыцзян напряженно наблюдала, как подруга проглотила целую миску риса, затем согрелась половиной тарелки супа, и в маленьких глазках читались угрызения совести.

– Сяохун, я побежала к Куню, а он уехал в Гуанчжоу, только завтра вернется, хотела завтра сходить…

– Завтра? Завтра мне бы уже кранты, завтра с утра всех отправят в каталажку! – Цянь Сяохун поставила миску, положила палочки и наконец обрела силы выразить обиду.

– Как же ты тогда вышла? – изумленно воскликнула Ли Сыцзян.

– Встретила в участке одного офицера, одноклассника старшей сестры, он мне и помог! – Цянь Сяохун придумала эту небылицу для Гориллы. – Тетушка, ваша еда такая вкусная! – обратилась она к Горилле.

Та сидела с непроницаемым лицом и с открытым ртом, усердно пытаясь скрыть выпиравшие зубы, но улыбка ее была по-прежнему уродливее, чем плач.

Внезапно Цянь Сяохун почувствовала себя очень одинокой. Глаза ее покраснели. Она подумала о том, что у Ли Сыцзян есть Кунь, у Гориллы есть салон, а если бы и правда пришлось ждать до утра, положившись на других в решении своей судьбы, то еще не ясно, какие мучения пришлось бы пережить. Она про себя ликовала, что воспользовалась моментом и проявила смекалку. Ни одной слезинки так и не выкатилось.

Когда парикмахерская закрылась и все в ней привели в порядок, Горилла вызвала Цянь Сяохун на разговор:

– А-Хун, как ты понимаешь, у меня маленький бизнес. Отродясь никаких происшествий не было.

Теперь Горилла не пыталась прикрыть зубы, и они торчали изо рта как им нравится. Цянь Сяохун помрачнела: она понимала, к чему клонит Горилла, но не знала, что та имеет в виду под словом «происшествия». Что еще за происшествия?

– Тетушка, я сама не понимаю, как такое могло случиться.

Горилла не слушала Цянь Сяохун, а продолжала гнуть свою линию:

– У меня честный бизнес, а тут все увидели, что тебя забрала полиция, да еще прямо из салона, это ударит по нашей репутации.

Цянь Сяохун про себя грубо выругалась. «Честный! Ага! Спермой вся комната провоняла!» Ей не хотелось ругаться с Гориллой, поэтому она сдержала ханжеский гнев и дождалась, пока та закончит. Наконец-то вялые губы Гориллы произнесли ключевую фразу:

– А-Хун, боюсь, мы не можем тебя оставить!

Черт побери! Не могут оставить? Да я и сама не останусь! Цянь Сяохун, сдерживая ярость, молча встала спиной к Горилле, отвернув полное злости лицо к стене. Нельзя скандалить, зарплату еще не выдали, будешь скандалить – останешься в убытке. Эта баба с удовольствием добьет упавшую в воду собаку.

– Тетушка, А-Хун не виновата, она жертва! – в исступлении крикнула Ли Сыцзян.

А-Цин молча крутила в руках расческу, а потом внезапно сказала нараспев:

– У хозяйки и так проблем полно!

– Вот именно, – поддакнула Горилла. – А-Хун, ты хорошо работала, мне тоже жаль с тобой расставаться.

Цянь Сяохун повернулась. Горилла думала, что девушка плачет, и не ожидала увидеть на ее лице улыбку. Цянь Сяохун сказала:

– Тетушка, спасибо вам за заботу, за вкусную еду, вместе питались, как одна большая семья, правда, очень теплое ощущение.

– А-Хун, вот твоя зарплата. Ты проработала восемнадцать дней. Двести пятьдесят юаней. – Горилла снова вздохнула и продемонстрировала похожую на плач улыбку.

«Двести пятьдесят! Смешно! Непонятно, как эта старая обезьяна насчитала такую сумму. Но я эти деньги заслужила!» С такими мыслями Цянь Сяохун проворно взяла из рук Гориллы деньги.

Горилла отвернулась, коварно усмехаясь.

9

– Вот уж правда, беда не приходит одна! Тут что-то нечисто, а меня выставили полной дурой! – Цянь Сяохун колотила со злости по дорожной сумки, поднимая облака пыли.

– Сяохун, сегодня хозяйка сказала, что ты посреди бела дня ходила… торговать собой – вот тебя и схватили.

– Что? Посреди бела дня торговала собой? Это про тот раз, когда я ходила к Сы Далину на завод? Черт, я бы не прочь была замутить с инженером Сы. Если бы переспала с ним, тогда да, везите меня в кутузку! – Цянь Сяохун в сердцах вывалила вещи на кровать.

– Да, инженер Сы не такой, как мы, – Ли Сыцзян и сама не могла толком сказать, в чем конкретно заключается отличие.

– Он старше нас, зато мы усерднее. Разве можем мы быть одинаковыми? Согласна?

Ли Сыцзян смущенно закивала.

– Сяохун, ты только сказала, что тот полицейский – одноклассник твоей сестры…

– Нет! Это я сочинила для Гориллы. Его зовут Чжу Дачан.

– Дай-в-чан? Хи-хи! Смешно!

– Хватит ржать! Мне сначала тоже так послышалось.

Цянь Сяохун взглянула на подругу, а потом дала ей записку. Ли Сыцзян перечитала и увидела, как пишется имя. Цянь Сяохун уставилась на листок бумаги и сказала:

– Я найду возможность отблагодарить его.

– Он тебе телефончик оставил. Определенно ты ему понравилась!

Цянь Сяохун рассмеялась:

– Ли Сыцзян, какая ты испорченная! Тебя Кунь плохому научил. Как у него, кстати, навыки?

– Какие?

– Те самые.

Ли Сыцзян поцокала языком:

– Не буду с тобой про это говорить. Я, кстати, завтра ему сообщу, что тоже ухожу из салона. Мы ж с тобой на единой линии фронта.

– Ли Сыцзян, не совершай необдуманных поступков. Если работается тебе, то и работай.

– Сяохун, открою тебе один секрет. Я когда массаж делаю, то некоторые клиенты просят массировать… там, а потом тайком суют мне пятьдесят юаней, а некоторые и по сто. Хозяйка об этом ничего не знает.

Тень Ли Сыцзян покачивалась на стене. Голова казалась несоразмерно большой.

– Далеко пойдешь, Сыцзян, плевое дело, а сразу сто пятьдесят юаней.

– Ты не понимаешь, Сяохун, я всегда представляю, что играю с псом. Ты не видела, как выглядит кобель, когда у него гон? Точь-в-точь как эти мужики, только язык не вываливается изо рта. А-Цин в этом деле очень крутая, ты не знала? Столько всяких способов знает! – Ли Сыцзян облизнула пересохшие губы.

– Почему же не знаю? Инженер Сы мне говорил, чтоб я не работала в салоне, он мне рассказал, что там делается. Кстати, если увидишь его, пусть передаст мне свой телефонный номер.

– Слышал, что с тобой вчера приключилось.

Когда Кунь и Ли Сыцзян вернулись, Цянь Сяохун только-только встала.

– Я спрашивал в участке, вопрос довольно сложный. У тебя роман с мужем хозяйки?

Цянь Сяохун подпрыгнула так, словно ей наступили на хвост.

– Черт! Нет у меня никакого романа! Вот бесстыжий народ! Что они болтают?!

Кунь был простодушный малый, не стал бы сочинять такого.

– Ну, все ясно. Это козни хозяйки!

– Кунь, в тот день мы поднимались на гору Феникса и господин Чжань предложил открыть этот… как его? Шоп! Я отказалась! Кто тебе сказал такое? Я только Ли Сыцзян сказала, а, Ли Сыцзян? – Цянь Сяохун повернула голову.

– Ой! А я проболталась А-Цин! – расстроилась Ли Сыцзян. – А она наверняка донесла хозяйке, неудивительно, что та себя так странно вела!

– Ничего, Сыцзян, где-то найдешь, где-то потеряешь, как говорится, старик потерял лошадь, не к счастью ли это[46]? Значит, так тому и быть. Я никогда не хотела особо в парикмахерской работать!

– Сяохун, я тоже уволюсь. Скоро Новый год[47], мама в письме написала, чтобы на Новый год мы обязательно приезжали домой.

– Заработала немножко денег и хочешь вернуться, распушив хвост? Я не поеду!

– Мама беспокоится. Говорит, девушки тут учатся худому. Как ты считаешь, я научилась худому?

– Я-то откуда знаю, научилась или нет. Ты у Куня спроси!

Кунь простодушно рассмеялся, обнажая ряд неровных зубов. Прыщи на лице почти прошли, кожа стала куда ровнее, хотя, может, Цянь Сяохун уже привыкла к его виду.

Цянь Сяохун посмотрела на Куня, потом на Ли Сыцзян и подумала: «Какая чудесная пара!»

Часть пятая

СЛОЖНО БЫТЬ ХОРОШИМ ЧЕЛОВЕКОМ

1

Бумажка совсем помялась. Цянь Сяохун выучила номер телефона наизусть, просто жалко было выкидывать записку. Звонить Чжу Дачану или нет? Захочет ли он еще раз помочь? Не побеспокоит ли она еще кого-то? «Ты уже достала!» – ругала себя Цянь Сяохун. Раз уж он дал ей свой номер, как минимум нужно попробовать позвонить. Это стало решающим доводом.

– Алло! Позовите Чжу Дачана!

– Это я. А кто говорит?

– Я… А вы правда Чжу Дачан?

– Ну да!

– Я… вчера вечером вы…

– А, это ты! До меня только потом дошло, что я не спросил, есть ли у тебя деньги на автобус.

– О… – Глаза Цянь Сяохун распахнулись, слова застряли в горле. – Я… пешком дошла. Долго шла.

– Прости, я упустил этот момент из виду. А ты сейчас где?

– На съемной квартире у друзей. Вчера уволилась из парикмахерской.

– Вот и правильно. Нечего в парикмахерских работать.

Цянь Сяохун совсем растрогалась, и слезы покатились по щекам.

– Ты чего это? Плачешь?

– Нет… не плачу.

– Скажи мне, где ты, я сейчас подскочу на мотоцикле.

Цянь Сяохун продиктовала адрес. Чжу Дачан хорошо знал этот район.

– Жди! Буду в пределах двадцати минут.

Теплая волна прокатилась по ее телу. Услышав по телефону несколько простых фраз от Чжу Дачана, Цянь Сяохун захотела уткнуться ему в плечо и разрыдаться. Она повесила трубку и осталась стоять с глуповатым видом. Цянь Сяохун впервые по-настоящему почувствовала себя одинокой: самый близкий человек, бабушка, умерла, с единственной сестрой она рассорилась, и они стали врагами, мужу сестры на нее плевать, отец вечно торчит на своих объектах и клеит теток; у него нет времени, чтобы заниматься младшей дочерью, поэтому он пустил ее воспитание на самотек. Цянь Сяохун постепенно поняла, что наделала кучу глупостей, ужасно обидела старшую сестру, потеряла лицо, но при этом всегда считала себя непогрешимой, а сейчас начала осуждать себя, и ей стало очень грустно.

Забота Чжу Дачана была чем-то новым и при этом родным. Вроде такая мелочь, а очень серьезное дело. Цянь Сяохун поверить не могла, что действительно повстречала хорошего человека. Она быстро навела порядок в комнате, сняла сушившиеся лифчики, носки и трусы и убрала с глаз долой, а потом поспешно переоделась, умылась, подкрасилась и потренировалась перед зеркалом, какое выражение лица будет наиболее уместным для встречи с Чжу Дачаном. Она решила, что нужно улыбаться, не разжимая губ. Такое выражение лица самое миролюбивое. Однако, когда Чжу Дачан вошел, Цянь Сяохун не смогла выдавить из себя улыбку, глаза ее снова покраснели, она не выдержала и заплакала навзрыд.

– Что случилось? Говори скорее! – забеспокоился Чжу Дачан.

Сегодня он был в штатском – в куртке кофейного цвета и в синих джинсах, а вместо кожаных сапог обулся в белые спортивные тапочки, и теперь не расхаживал с важным видом, как япошка[48], а излучал энергию молодости.

– Ничего! Правда ничего. – Цянь Сяохун, со слезами на глазах, слабо улыбнулась.

– По дому небось скучаешь? Одному в чужом городе не сладко, я знаю.

Цянь Сяохун сначала покачала головой, потом покивала, в недоумении вытерла слезы и лишь через какое-то время успокоилась.

– Этот дом твоя подруга снимает?

– Да. Живет вместе со своим парнем.

– Тогда ты третья лишняя, – поддразнил ее Чжу Дачан, и Цянь Сяохун рассмеялась. – Я тебя отвезу в хорошее место покушать.

На его мотоцикле красовался полицейский значок. Цянь Сяохун села на мотоцикл и тут же привлекла к себе множество завистливых взглядов.

Мотоцикл проехал мимо работы Чжу Дачана, то есть того самого участка, где Цянь Сяохун продержали добрую половину дня, преодолел еще некоторое расстояние и остановился перед входом в ресторан в западном стиле. Заведение открылось недавно, в нем было полно украшений из свежесрезанных цветов, на полу валялся серпантин. Столик был маленьким, и под ним ноги молодых людей соприкасались. Цянь Сяохун не стала отодвигаться, Чжу Дачан тоже не стал. На самом деле и некуда было отодвинуться, эти столики предназначались для влюбленных парочек, пространство зала небольшое, так что влюбленных намеренно сажали ближе друг к другу.

– Я обычно беру жареный рис по-индонезийски, мне нравится, но ты можешь попробовать морепродукты.

Цянь Сяохун листала меню, смотрела на все эти диковинные названия и не могла найти ни одного хоть как-то связанного с рисом. А напитки и того похлеще, какие-то «Красавицы», «Листопады» – действительно очень забавно. Официантка со звоном раскладывала на столе приборы, из которых Цянь Сяохун опознала нож, вилку, ложку, но еще были какие-то странные приспособления – то ли ножи, то ли вилки.

– Чжу Да… Братец[49] Чжу, я впервые в подобном ресторане, как этим всем пользоваться? – смущенно поинтересовалась Цянь Сяохун.

Чжу Дачан показал поочередно все приборы.

– Так разве можно наесться? Скорее похоже на драку!

– Можно. Когда привыкнешь, то никакой разницы, знай загружай еду в живот, просто инструменты отличаются.

Освещение было ярким, из колонок лилась песня, от странного дребезжащего голоса у Цянь Сяохун мурашки побежали по коже. Она не знала, что это песня из кинофильма «Призрак».

– Что дальше планируешь делать? – спросил Чжу Дачан.

У него были короткие, чуть волнистые волосы и очень широкий лоб.

– Хочу пойти на фабрику работать. Кстати, братец Чжу, не могли бы вы мне помочь найти работу? – Цянь Сяохун озвучила свою просьбу и немного напряглась, боясь, что он откажет.

– Без проблем. У меня есть свободная комната в общежитии поблизости, если хочешь, можешь там пожить пару дней. Разумеется, я сам там жить не буду.

– Это отлично! Перестану быть третьей лишней, – хихикнула Цянь Сяохун.

2

Когда Цянь Сяохун уходила, Ли Сыцзян горько плакала.

– Ли Сыцзян, что ты ревешь, не навеки же расстаемся! В свободное время буду приходить к тебе в гости.

Цянь Сяохун запихивала в дорожную сумку одежду, и вдруг ей стало немного грустно.

– Сяохун, возьми. Тебе же нравилось! – Ли Сыцзян сняла с вешалки бежевый халат.

Цянь Сяохун отнекивалась, но Ли Сыцзян силком сунула халат ей в сумку.

– Сыцзян, будь поосторожнее, во всех делах сначала подумай, поняла меня?

– Поняла!

– И еще! Что там Кунь надумал? Ты с его семьей уже познакомилась?

Ли Сыцзян помотала головой и сказала, что он никогда не говорил с ней о своей семье.

– Как бы то ни было, попроси Куня пристроить тебя на завод, чтобы вам полегче жилось. А потом потихоньку все уладите.

Ли Сыцзян покивала, ощущая брешь в сердце, и пала духом.

– Сыцзян, мы все можем надеяться только на себя, поняла? Не надо бояться людей, нет ничего страшного, будь посмелее и более расчетливой, не надо ни в ком растворяться.

– Да… да… – Ли Сыцзян всю дорогу слушала и кивала, а потом вдруг у нее вырвалось: – А мне все-таки кажется, что мы будем вместе.

Цянь Сяохун рассмеялась:

– Конечно! Кто ж может заранее предсказать, что будет? Посмотри, сколько всего с нами приключилось за эти дни. Я из сумки вещи доставала, потом опять убирала, снова доставала и снова собирала. Кто его знает, сколько так еще продлится?

Девушки помолчали. Ли Сыцзян вздохнула, Цянь Сяохун тоже вздохнула, а потом подхватила сумку и на том они с Ли Сыцзян расстались.

3

Общежитие Чжу Дачана располагалось по соседству от участка, это была комната на четвертом этаже со своим санузлом, постельными принадлежностями и нормальным освещением. Разумеется, не сравнить с металлической хибаркой, в которой ютилась Ли Сыцзян.

– В двух соседних комнатах живут полицейские, так что по вечерам можно не бояться. Ты пока поживи тут. Я завтра свяжусь с заводом, но ты морально готовься работать в две, а то и в три смены, это довольно тяжело! – Выражение лица Чжу Дачана было серьезным.

– Ну, я приехала не развлекаться, – ответила Цянь Сяохун. – Я труда не боюсь, боюсь без работы сидеть.

Чжу Дачан улыбнулся. Ему ведь лет двадцать семь или двадцать восемь? Цянь Сяохун прикинула про себя, но спросить стеснялась. Чжу Дачан поторчал какое-то время в комнате, а потом сообщил:

– Я пошел на дежурство, а ты поспи или книжку почитай. – Он ткнул пальцем в подушку.

Цянь Сяохун взяла одну из книг, пошуршала страницами. Ну и толстенная!

– Можешь почитать «Человеческие слабости»[50], мне кажется, тебе пригодится.

О! Эта не такая толстая, есть надежда дочитать.

Когда Чжу Дачан ушел, Цянь Сяохун улеглась на кровати и полистала книгу. Но разве тут до чтения? Она постоянно думала: почему Чжу Дачан так хорошо к ней относится, небось у него что-то на уме? Тогда почему он не попытался подкатить к ней? Листая книгу, Цянь Сяохун провалилась в сон.

– Проголодалась? Что будешь – курицу или мясо? – Незадолго до темноты Чжу Дачан вернулся и принес две пластиковые коробочки с едой.

– Ой! Курочку! Как вкусно пахнет! – Цянь Сяохун шумно сглотнула слюну.

– Ха! Нельзя же питаться одной лапшой быстрого приготовления! Не верю, что тебя еще не тошнит.

– Лапша и вкусная, и хрустящая, я съела кусочек! – Цянь Сяохун ткнула пальцем в коробку с упаковками лапши «Мастер Кан»[51].

– Что? Ты ее в сухом виде, что ли, ела? Не подавилась? Почему не залила кипятком-то?

– Не знаю, открыла упаковку и съела. В сухом виде тоже вкусно, – оправдывалась Цянь Сяохун.

Чжу Дачан покачал головой, а потом со смехом сказал:

– Как хочешь, посмотрим, сможешь ли ты всю коробку съесть.

– А сколько там пачек?

– Двадцать четыре.

– Тогда я не смогу доесть, даже если есть в день по три пачки, то неделя потребуется.

– Я связался с несколькими заводами. Мне кажется, на заводе игрушек обстановка получше, так что завтра или послезавтра можешь сходить зарегистрироваться. Несколько дней уйдет на то, чтобы найти тебе там койку, так что пока поживи тут. У тебя с собой удостоверение личности?

– А у меня нет удостоверения личности.

– Лет тебе сколько?

– Семнадцать.

– Кому же ты нужна без удостоверения личности?

– Я ничего плохого не делала.

– Кто знает, делала или нет.

– А что, если есть удостоверение личности, то это доказательство, вор человек или нет?

– Что? А ты умеешь зубы заговорить! Без удостоверения личности работу определенно не найти. Давай поступим так. Завтра я тебе помогу оформить временное удостоверение личности. Скажи мне свою дату рождения.

После ужина Чжу Дачан усадил Цянь Сяохун на мотоцикл и сделал кружок через промышленную зону и жилой район. Они какое-то время пробыли на грязном пляже, где росла трава в половину человеческого роста, постоянно шелестевшая на ветру.

– По ночам одна не гуляй где попало. Здесь такой беспорядок, будь поосторожнее, – говорил Чжу Дачан, обращаясь к морю.

– Да я и не рискнула бы никуда пойти. – Цянь Сяохун рассказала Чжу Дачану, как их с подругой обманом заманили на какой-то пустырь, приняв за проституток, и добавила: – Жаль, что мы тогда еще не были знакомы.

– Ну, если и правда что-то случится, то и знакомство со мной не поможет. Разве ж я успею? Короче говоря, запомни мой совет: не шастай нигде по ночам.

Когда они вернулись, уже стемнело.

– Мне в двенадцать на дежурство. Если ты не возражаешь, то я здесь почитаю книжку, – сказал Чжу Дачан, взглянув на часы на запястье.

– Ой, мне даже неловко. Конечно читайте! Я тоже полистаю. Ой, а как читается этот иероглиф?

Чжу Дачан подошел, прочел предложение целиком, а потом сказал:

– Рядом с подушкой лежит словарь, это всезнающий учитель.

Чжу Дачан устало зевнул. Цянь Сяохун встрепенулась:

– Братец Чжу, вы устали, прилягте тоже.

Девушка пододвинулась, освобождая ему место. Чжу Дачан прилег и продолжил читать, а Цянь Сяохун, глядя в книгу, боролась со сном. Через некоторое время ее снова разморило, голова наклонилась и коснулась правого плеча Чжу Дачана. Тот почувствовал, как давление на плечо постепенно усиливается, но не решился пошевелиться, потом аккуратно высвободился, уложив голову девушки на подушку, хотел было уйти, но рукав за что-то зацепился. Чжу Дачан повернулся взглянуть и оказалось, что это пальцы девушки. Она по-прежнему лежала, закрыв глаза, вроде как спала. Чжу Дачан помедлил немного, потом протянул руку, выключил свет, и комнату тут же заполнили оранжевые отблески уличных фонарей.

Чжу Дачан полулежал, тело его было напряжено, правая рука прижималась к левому плечу девушки, а левая ладонь лежала на груди, словно бы скрывая участившееся сердцебиение. Он прикрыл глаза, не осмеливаясь пошевелиться. Цянь Сяохун Чжу Дачан с самого начала понравился, кроме того, ей хотелось как-то выразить ту благодарность, что она испытывала, поэтому она и уцепилась пальцами за рукав Чжу Дачана. Что это все-таки было – проявление симпатии или благодарности? Цянь Сяохун и сама толком не знала. Она тихонько лежала и слушала звук утекающего времени, однако не чувствовала никакой реакции от Чжу Дачана. Тогда Цянь Сяохун приподнялась, положила голову на грудь Чжу Дачана и услышала барабанный бой в его грудной клетке. Чжу Дачан потихоньку сползал вниз, и прошло около получаса, когда он наконец лег на постели ровно. Он отказывался, сопротивлялся, из последних сил боролся, однако терпел неудачу за неудачей и в итоге сдался на милость кровати. Головы их соприкоснулись, хотя молодые люди старались искусственно сохранять просвет между их телами, и никто так и не понял, кто же первым приблизил лицо, чьи губы первыми коснулись лица соседа. Весь процесс был медленным, словно стрелка часов, поэтому ход его был не виден. Лицо Чжу Дачана казалось таким пылающим, что можно обжечься, он тяжело дышал, будто мучился от тяжелой простуды, а тело стремительно нагревалось, приходя в состояние полной боевой готовности, лишь только позови. Чжу Дачан лежал неподвижно, позволив девушке оглаживать себя, его потрясающая выдержка изумила Цянь Сяохун, если бы тело Чжу Дачана не доказывало обратное, она вскоре задалась бы вопросом, не импотент ли он.

– Все тело у тебя просто обжигающее, а во рту ледяной холод. Как так вышло? – Цянь Сяохун прижималась к Чжу Дачану, и их разделяли лишь несколько слоев одежды.

Чжу Дачан сконфуженно засмеялся и ответил, что не знает. Чжу Дачан позволил девушке продолжать, все это время он лежал с закрытыми глазами, чтобы избежать зрительного соблазна, и лишь чувствовал, что ее грудь, словно теплая глина, прижимался к нему, наплывая волна за волной, как прилив, отчего кровь быстрее бежала по телу, вызывая у Чжу Дачана смятение. Лицо его стало пунцовым и горячим. Цянь Сяохун начала его раздевать, но только она стала снимать пиджак, как Чжу Дачан протянул руку и остановил ее. Тогда ее ладонь нырнула к нему в брюки. Чжу Дачан задрожал, а рука, которая хотела загородить сразу все, зависла в воздухе и в темноте напоминала жест утопающего, подающего сигнал бедствия. Чжу Дачан тяжело вздохнул.

– Я тебе не нравлюсь, да? – Цянь Сяохун опустила руку, зависшую в воздухе, голос ее звучал немного обиженно.

Как говорится, ветер дует – трава колышется. Точно так же сейчас колыхались и груди девушки, как будто им было легче всего сделать больно. Чжу Дачан долго-долго молчал, а потом все той же растерянной рукой похлопал Цянь Сяохун по спине и произнес:

– Ты хорошая девушка, но я не хочу тебя обижать, да и никого не хочу обижать. Кроме того, если я это сделаю, разве я не превращусь в гнусного и низменного человека?

– Ты меня игнорируешь, вот что обидно.

– Сяохун, А-Хун, ты потом поймешь, я же хакка.

– И что?

– А то, что я скоро женюсь.

– Так ты боишься обидеть ее! – Цянь Сяохун отхлынула, словно вода.

– Я вообще-то учитель в средней школе, только тут надел форму полицейского. А она недавно приехала, работает учительницей. – Чжу Дачан приподнялся и посмотрел на часы. – Скоро дежурство. Мне пора.

Он, покачиваясь, встал, привел в порядок одежду, надел фуражку, повернулся взглянуть на девушку:

– Отдыхай.

Стук закрывшейся двери стер силуэт Чжу Дачана.

4

Утром в дверь постучали. Цянь Сяохун подумала, что это пришел Чжу Дачан, но на пороге стоял какой-то парень примерно одних с Чжу Дачаном лет, одетый довольно мрачно.

– Э? А Дачана нет? – Парень выпучил маленькие глазки и слегка приоткрыл большой рот, изображая неподдельное удивление.

– Я его подруга, поживу здесь несколько дней.

Цянь Сяохун вяло прислонилась к дверному косяку.

Она поняла, что парень живет по соседству и он тоже полицейский. «Еще один знакомый полицейский лишним не будет», – подумала она и сделала шаг назад, в комнату, со словами:

– Устраивайтесь!

Парень вошел, профессионально обвел взглядом комнату и хихикнул:

– Устраиваться? Куда конкретно?

– На кровать садитесь. – Цянь Сяохун ткнула пальцем.

Глазки гостя бегали, то и дело останавливаясь на бюсте девушки.

– Ты такая гостеприимная! Сразу на кровать!

– Простите, табуретки нет! – Цянь Сяохун притворилась, что не услышала в его словах намека.

– Да не, я не буду садиться! Я коллега Чжу Дачана. Меня зовут Ма Сяомин. – Он достал пачку сигарет марки «555», щелкнул стальной зажигалкой и закурил.

– О! Братец Ма! Позаботитесь обо мне? – кокетливо улыбнулась Цянь Сяохун.

Ма Сяомин воспринял просьбу буквально и явно желал познакомиться поближе.

– А что, Чжу Дачан плохо о тебе заботится? – На лице Ма Сяомина появилось какое-то странное выражение, как будто на улицу выплеснули чан с грязной водой. Через некоторое время он сказал: – Конечно, я о тебе позабочусь. Что хочешь поесть? Я схожу куплю!

– Все равно. Я с удовольствием съем все, что вы купите. – Цянь Сяохун использовала книгу как реквизит и шумно шуршала страницами.

Ма Сяомин был неправдоподобно худым, словно кто-то повесил на палку одежду. Внезапно Цянь Сяохун подумала о том, как он выглядит, когда занимается любовью. Наверное, его тело может переломиться пополам, словно сухая ветка, а он строит из себя невесть кого. Цянь Сяохун не смогла сдержаться и засмеялась.

– Ты смеешься, как хунаньцы! – Шутки у Ма Сяомина были такие же неубедительные, как его тощие ножки.

Цянь Сяохун решила, что Чжу Дамин наверняка рассказал о ней Ма Сяомину и тот специально постучал в дверь. Изначально девушка смотрела на полицейских сверху вниз, но Ма Сяомин изменил ее отношение. Оказываются, полицейские бывают и такие. Она хохоча сказала:

– Братец Ма, ну вы круты! Надо же, по смеху определили, что я из Хунани!

5

Вечером лило как из ведра. Дождь и земля яростно совокуплялись, земля вымокла насквозь, бурлящие пенящиеся потоки воды закручивались в водоворотах, не успевая уходить через стоки. Когда дождь взял передышку, Цянь Сяохун услышала стоны земли – это вода с журчанием текла в канализацию. Дождь был чувственным, а еще бесстрастным, он выплеснул свою страсть, а грудь земли распирало еще сильнее. Чем больший район охватывал дождь, тем сильнее было ее разочарование, тем глубже становилась боль, которую земля испытывала, тем явственнее ощущалась пустота, с которой земля столкнулась. Цянь Сяохун навалилась грудью на подоконник, глядя на сверкавшие чистотой улицы, будто омытые слезами, и внезапно подумала о доме и о муже сестры – случившееся напоминало дождь, измывавшийся над землей, исчезло где-то вдали, а ночью вдруг налетело, как порыв ветра. Под яростным ливнем листья испытывали боль и дергались, будто в конвульсиях, а отблески неоновых ламп напоминали блеск глаз или зубов в темноте. Автомобили налетали на огромные лужи, распоясавшиеся волны окатывали пешеходов, вскрикивавших, как перепуганные птицы. Цянь Сяохун почувствовала себя одинокой и всеми забытой.

Дождь кончился, ночь побледнела, как от кровопотери.

Что это за фигня? От скуки Цянь Сяохун пальцами измеряла толщину корешков стоявших под боком книг. Такая толстенная, кто ее будет читать! Не находя себе места от скуки, она плюхнулась на кровать. Взгляд блуждал по белому потолку. Перед глазами вспыхивали картинки. Коренастые иероглифы начальника Чжуана. Личико А. Высокий и Коротышка. Подвижные губы Гориллы. Ли Сыцзян и Кунь занимаются любовью. Прыщи А-Цин. Обжигающее тело Чжу Дачана. Ненормальная худоба Ма Сяомина.

Тук-тук! Тук-тук-тук!

Кто в такое время стучится в дверь? Цянь Сяохун подпрыгнула, словно выловленная рыбина. На пороге стоял дрожавший Ма Сяомин, на пальцах которого, словно на крючках, висели пластиковые пакеты. Возможно, он вовсе и не дрожал, а ей лишь казалось из-за его худобы.

Ма Сяомин рассмеялся, своими маленькими глазками и огромным ртом он напоминал персонаж мультфильма.

– Я тут подумал, что тебе скучно сидеть одной. Смотри! Пиво, арахис, «лапки феникса»[52], рисовая лапша, жаренная в масле! – Ма Сяомин шуршал пакетами, а аромат предательской стрелой со свистом ударил в ноздри.

– Вот ты молодец! А я так заскучала, что чуть из окна не выпрыгнула. Ты такой милый, Лао Ма[53]!

Цянь Сяохун стукнула Ма Сяомина кулаком по спине, но худая костлявая спина невозмутимо ответила ей отпором, и Цянь Сяохун так больно ударилась, что отдернула руку.

– Не удивляйся! Я же занимаюсь «саньда»[54]. Да, тощеват, зато кости крепкие.

Ма Сяомин протер бумажными салфетками крышку банки, дернул за язычок, открыл с легким хлопком и передал Цянь Сяохун.

– Воспользовался случаем, а теперь кичишься! Что это, кстати, за пиво?

– «Шэнли»[55], я ж не знал, какое тебе нравится.

– Я не особо разбираюсь в пиве, но немножко выпью.

– Ага! Редкая возможность! Когда будешь работать на заводе, и захочешь выпить, а не получится!

– Ой как грустно звучит! Я буду навещать тебя в свободное время. Пригласишь меня выпить и все!

– Ты кушай «лапки феникса». Хакка лучше всего это блюдо готовят.

– Что еще за лапки феникса? – Цянь Сяохун взяла одну. Черт, да это ж просто куриная лапа! – Ха-ха-ха! Лапки феникса! Надул меня!

– А-Хун, вот людям надо наряжаться, а куриным лапкам надо дать имя покрасивее, тогда и вкус другой!

– Хрен там! Это просто уловка, а на вкус лапа как лапа.

– Ничего ты не понимаешь, А-Хун. Это называется «маркетинговый ход». Красивое имя – красивое начало. Это половина успеха.

Цянь Сяохун откусила, пожевала, зубы скрипели друг о друга.

– Ты ешь невоспитанно! Так тебе замуж не выйти! Разумеется, я-то не возражаю. Меньше чокаемся – больше пьем!

Ма Сяомин сделал большой глоток, надул щеки, словно хотел прополоскать рот, а потом проглотил, после чего достал из пластикового пакета зубочистку и принялся ковырять в зубах.

– Мне это пиво кажется горьким.

Цянь Сяохун вытерла губы. Дурные мысли в общем-то исчезли, она наелась, обескровленная ночь повеселела.

– Как работа?

Ма Сяомин встал, он даже казался потолще, но маленькие глазки и большой рот по-прежнему напоминали японскую мангу[56].

Цянь Сяохун рассмеялась:

– Думать не надо, знай себе одно действие повторяй, как робот.

– Устаешь? – заботливо поинтересовался Ма Сяомин.

– Нет, вот только разговаривать нельзя. Весь день приходится сдерживаться.

Цянь Сяохун скинула туфли и откинулась на изголовье кровати.

– Типа на разговоры расходуются силы, в таком случае меньше успеешь. Каждый начальник мечтает задолбать тебя на работе.

Ма Сяопин уселся на кровати, повернувшись лицом к девушке. Она прыснула.

– Что ты ржешь? – невинно поинтересовался Ма Сяомин.

– Такое впечатление, что ты только что имел в виду что-то другое под словом.

– В смысле?

– Ага, прикидывайся!

Ма Сяомин подумал немного, маленькие глазки и большой рот снова сложились в кадр из мультфильма, затем он удивленно воскликнул:

– Ты такая маленькая, а такая испорченная!

– Почему это я испорченная? Я просто говорю что думаю.

Взгляд Ма Сяомина затуманился, возможно, из-за трех банок пива. Цянь Сяохун выпила одну банку и была даже трезвее, чем обычно. Она понимала, что Ма Сяомин имеет на нее виды, но Ма Сяомин – это не Чжу Дачан, она не испытывала к нему ни капли желания.

– Что у тебя за книга?

Ма Сяомин ткнул пальцем, книга лежала сбоку от девушки, и он потянулся было достать, но Цянь Сяохун опередила его и подала книгу.

– Это книга Чжу Дачана. Я сама не знаю, что там.

Ма Сяомин полистал в одну сторону, потом в другую, искоса глянул на Цянь Сяохун и спросил:

– Кстати о Чжу Дачане. Он уже трахнул тебя?

«Трахнул? Чем он меня трахнул? Что это опять за жаргон?» В этом месте слишком много новых слов. Конкретно это Цянь Сяохун слышала впервые.

– Он с тобой переспал, да? – Ма Сяомин перефразировал свой вопрос.

– Что ты за чушь городишь? У него есть девушка, разве он может спать с кем попало?

– Ну и что, что девушка? Если захочет, то еще как переспит.

– Вот уж не знаю ваших нравов, но в любом случае он со мной не спал, он благородный человек!

– Благородные люди просто делают это втихаря, а внешне остаются безупречными. Как говорится, платье небожителей не имеет швов. А то, что он с тобой не спал, очень странно.

– Слушай, тебе не надоело талдычить об этом? Говорю же: ничего не было, значит, не было.

– Разве он не нашел тебе работу? Да еще поселил тебя здесь! – Ма Сяомин прищурил и без того маленькие глазки.

– Лао Ма, если уж на то пошло, ты ведь тоже все эти «лапки феникса» и арахис не просто так притащил? – раздраженно спросила Цянь Сяохун, а потом вдруг почувствовала, что сама же дает Ма Сяомину шанс, можно сказать, толкает лодку по течению, поэтому поспешно предприняла меры по спасению к ситуации: – Я верю, что ты не такой!

Лао Ма не стал отпираться, его глаза словно бы скрывала пивная пена.

– Ты права. Я правда имею на тебя виды. Ты привлекательная! – Парень не мог сдерживать этот порыв. – Ты мне очень нравишься!

Он схватил Цянь Сяохун и прижал к себе. Девушка ощущала его тонкие, словно ветки, кости, однако силы у Ма Сяомина было много. Цянь Сяохун тщетно пыталась отпихнуть этого похожего на куриную лапу человека.

Лао Ма пропыхтел:

– Не двигайся, прошу тебя… вот так, вот так…

Он еще сильнее навалился на нее и бешено терся через одежду, будто никогда в жизни не видел самку. Не прошло и двух минут, как Лао Ма издал странный звук, а потом обмяк.

6

Что, в конце концов, уязвимее у мужчины – воля или член? Лао Ма терся об нее сквозь одежду так, как свинья в самую жаркую пору катается в грязной луже, желая получить облегчение от жары. И кто же будет винить свинью? Цянь Сяохун не показалось, что она понесла какой-то убыток. Лао Ма неплохой парень, по крайней мере, если сравнивать с извращенцами, которые прижимаются в автобусах к бедрам или задницам женщин и получают удовольствие, пользуясь тряской. Лао Ма хотя бы чистосердечный. Те мужики в автобусе действуют уверенно и бесстыдно, в давке рано или поздно можно прижаться к интимным зонам, а если женщины посмотрят на такого в упор, то ответный взгляд будет если не невинным, то невозмутимым, как ни в чем не бывало. Когда Господь сотворил людей, то неправильно прилепил оставшийся материал, мужчинам достался шестой палец, и это нормально. Только вот, как назло, Господь прикрепил его к потайному месту, и мужчины по ночам частенько занимаются «вольными упражнениями», а некоторые еще любят совершать восхождения по изгибам женского тела, и таких, как Лао Ма, любителей «альпинизма», среди мужчин найдется большое количество.

Лао Ма был смешон и жалок. Цянь Сяохун отнеслась к его упражнениям с материнской снисходительностью и одобрением. Молчаливая вода, которая позволяет свинье кататься, так величественна! Свинья покатается и радехонька, а вода становится еще грязнее, даже чистая и та со временем мутнеет. Впоследствии случилось кое-что еще, и Цянь Сяохун поняла, чем мужчины отличаются от свиней: у свиней есть рыло, но говорить они не умеют, а у мужчин есть рот, но они часто выдают ложь за правду.

Работа на фабрике игрушек была не слишком утомительной. Здесь все делали вручную, постоянно приходилось сидеть, словно приклеенными к табурету, за исключением походов в туалет. На одной поточной линии работало человек двадцать-тридцать, сплошь женщины, возрастом примерно как Цянь Сяохун. Бригадиром над ними поставили девицу из Гуандуна, на редкость худую и высокую, белокожую и круглолицую, с тонкими чертами лица, очень плоской грудью и тихим голосом. Она не работала, просто стояла у них за спиной и наблюдала. Время от времени она устраивала образцово-показательную проверку и начинала расхаживать туда-сюда, громко цокая высокими каблуками.

Цянь Сяохун и другие работницы между собой звали ее Плоскодонкой. У Цянь Сяохун появилась подружка на работе. Девушку звали А-Цзюнь, она приехала из Гуанси и принадлежала к одному из национальных меньшинств. А-Цзюнь была чуть пониже Цянь Сяохун, с длинными-предлинными волосами, когда девушка двигалась, то коса била ее по заду. Но эта коса была единственной привлекательной чертой во всей внешности А-Цзюнь. Голос у нее был звонким, как удар ножа, нарезающего морковь. Она с радостью помогала другим, и они с Цянь Сяохун сошлись характерами.

– Все бригадирши работают на поточных линиях, чтобы выбиться наверх. Во-первых, надо выделяться красотой, а во-вторых… знать, как подмазать! Но она такая плоская! У тебя перспектив больше! – На лице А-Цзюнь появилась таинственная улыбка.

– Я бы не отказалась! Ты только посмотри на эту сучку-бригадиршу – даже звук шагов у нее не такой, как у всех! – тяжело вздохнула Цянь Сяохун.

– Плоскодонка отсидела на поточной линии только два месяца, ты не знала?! Тсс! Она идет!

А-Цзюнь молниеносно высунула язык и принялась работать с серьезным видом. У нее были очень большие глаза навыкате и вечно удивленное выражение лица, из-за чего казалось, что глаза занимают половину лица, а глазные яблоки пугали своими размерами. Цянь Сяохун услышала, как цокот прекратился у нее за спиной, и уловила запах духов. Она повернулась и увидела, что взгляд Плоскодонки устремлен в одну точку. Цянь Сяохун проследила за направлением ее взгляда и увидела, что хозяин фабрики разговаривает с начальником цеха.

В маленьких ресторанах вдоль дороги можно было за юань набить пузо, и во время обеденного перерыва, длившегося час, только тут и коротали время. Цянь Сяохун наелась, выпила чашку тепловатой воды и посмотрела на часы. До начала работы оставалось еще целых двадцать минут.

– А-Цзюнь, мне кажется, что Плоскодонке нравится начальник цеха. Вчера я заметила, что она на него так пялилась, что глаза чуть из орбит не повылазили. – Цянь Сяохун не выдержала и решила выведать у подруги сведения о личной жизни Плоскодонки.

– Какая ты внимательная! Сразу все высмотрела. На самом деле Плоскодонку в бригадиры начальник цеха выдвинул. Разумеется, не просто так!

А-Цзюнь упрямо вгрызалась в «лапку феникса». Несмотря на то что здесь «лапки» готовили далеко не так вкусно, как те, что притащил Ма Сяомин, А-Цзюнь ела с аппетитом.

– Да что ж тут может быть сложного?!

– Ты просто новенькая и не знаешь. Такое повышение называют обычно «молниеносным взлетом», от слова «молния», в смысле молния на брюках. Расстегнешь молнию на брюках – и «взлетишь», а до нее такая же «молниеносная» стала секретарем в администрации, именно этим способом!

В пренебрежительном тоне А-Цзюнь явственно слышалась скрытая обида, что она сама внешностью не вышла, уже больше года сидит на поточной линии, и никакого «молниеносного взлета». Цянь Сяохун рассмеялась:

– Если я когда-нибудь взлечу, то и тебя за собой потяну. Все переверну вверх ногами.

– Цянь Сяохун, а ты когда переедешь в общежитие?

– Через несколько дней. Мне сказали, что еще место не освободилось, так что я временно живу у друга.

– У того полицейского?

– Ага.

– Ты ему нравишься?

– Не-а.

– А мне кажется, нравишься.

– Говорю же, что не нравлюсь.

– Он о тебе так заботится.

– У него девушка есть.

– Ну и что! Отбей!

– Я не такая! Да и вообще, она преподавательница!

– Ты ее видела?

– Не-а.

– Наверняка уродина.

– Уродина или нет, а преподавательница.

– Он с тобой трахался?

– Трахался?! Ты тоже это слово употребляешь! Фу, как шпана какая-то!

– Шпана?! Да это культурное выражение! Отстала ты от жизни!

– Черт, сколько всяких хитростей. А-Цзюнь, а ты умеешь по-кантонски говорить?

– Разумеется! У нас как раз на кантонском говорят. Давай научу тебя ругаться! Етить!

– А что значит?

– Дурочка! То и значит!

7

После того как Чжу Дачан пристроил Цянь Сяохун на работу, он так и не зашел ее проведать и не поинтересовался, когда она съедет. Зато Ма Сяомин, пользуясь положением, заявлялся по поводу и без повода. После того случая он снова попытался подкатить к Цянь Сяохун, но в этот раз не пил, так что был в трезвом уме. Когда Цянь Сяохун со смехом ему отказала, он не стал упрашивать, как в прошлый раз, а расстроился, потерпев неудачу, и выражение лица приобрело особенно комичный вид. Ма Сяомин сказал:

– Уже ж все было, нет смысла отказывать.

Услышав подобное, Цянь Сяохун изумилась: такое чувство, будто после первого раза он приобрел право на вечное пользование.

– Это в первый раз домогаться не было смысла, мы с тобой только друзья.

– Типа приличная? – приуныл Ма Сяомин.

– А что, нет что ли? С чего это я вдруг неприличной стала? – Цянь Сяохун расстроилась и отбросила всякое стеснение.

– Ты ж в парикмахерской работала! И тебя полиция поймала! Разве такое скроешь?

– Ма Сяомин, етить! Ты меня достал, мать твою! Если будешь лезть в мои дела, то я не стану с тобой общаться? Чё, не понял? – в порыве гнева Цянь Сяохун перешла на родной диалект.

– Ах ты лахудра!

Тут Ма Сяомин тоже выругался по-кантонски, после чего они принялись переругиваться, вставляя ругательства из своих диалектов невпопад, не понимали друг друга, так что и сердиться особо толку не было. Ма Сяомину надоело, и он ушел, со злостью хлопнув дверью.

Цянь Сяохун осталась одна, и грудь ее сердито вздымалась. Девушка тихонько ругалась: «Ах ты урод, крысиная утроба и куриные кишки[57]! Никчемный ты тип!» Она со злости несколько раз долбанула по стене ногой и пожалела, что позволила тогда Ма Сяомину тереться об себя. Надо было, как приличной девушке, влепить ему пощечину, а не давать тему для пересудов. Вот уж правда, как гласит пословица, хорошее намерение не вознаграждается. Немного успокоившись, Цянь Сяохун решила полистать книжку, чтобы она навеяла сон, и тут в дверь кто-то постучал.

– Чжу Дачан? – обрадовалась Цянь Сяохун, но когда открыла дверь, то очень испугалась, увидев на пороге не знакомую женщину, которая смотрела с мрачным видом, и выражение ее лица не сулило ничего хорошего.

Цянь Сяохун не успела и рта открыть, как незнакомка уже вошла. Сначала ее взгляд задержался на целых десять секунд на груди Цянь Сяохун, а потом она прошла дальше, осмотрелась, не произнося ни звука, словно полицейский при обыске места преступления.

– А вы кто? – Цянь Сяохун уже поняла, кто перед ней, но все же задала этот излишний вопрос.

– Я кто? А тебе Чжу Дачан не рассказал? Так же как и мне не рассказал, кто ты. – Лицо женщины было смуглым, в сердцах она коверкала путунхуа.

– Вы… неправильно поняли. Я скоро перееду в общежитие. А с братцем Чжу мы всего лишь друзья. – Цянь Сяохун не знала, как объяснить, чтобы гостья поняла.

– Только друзья? Ты думаешь, меня так легко обмануть? За дуру меня держишь? Если бы не Ма… Я бы так и оставалась в неведении! – Женщина задыхалась от злости, уперев руки в боки.

– Ма? Что Ма Сяомин сказал? Вот ведь подонок! Гад! – Цянь Сяохун хотелось броситься и вызвать Ма Сяомина из комнаты, для начала хорошенько вмазать ему, а потом серьезно поговорить.

– Не кривляйся! Я знаю, что ты та еще штучка, насквозь испорченная!

Женщина оглядела ее, как оглядывают скот, все так же уперев руки в боки, только под другим углом, словно собиралась испепелить Цянь Сяохун взглядом.

– Эй! Повежливее разговаривай со мной, ты все-таки преподавательница, а такая хамка! – Подобного обращения Цянь Сяохун при всем желании стерпеть не могла, поэтому начала давать отпор, ощетинившись, как еж.

– И что, что преподавательница? Преподавателям нельзя, что ли, посчитаться с такими дешевками, как ты? – Женщина заняла непримиримую позицию.

Внезапно Цянь Сяохун поняла, что эта баба не в себе, и чем дальше будешь отпираться, тем жарче она будет спорить, чтобы доказать, что она порядочная женщина, и продемонстрировать свою безупречность и непорочность. Цянь Сяохун разозлилась, высоко вскинула голову, выпятила грудь и презрительно усмехнулась:

– А чего ты хотела! Да, мы с Чжу Дачаном трахались!

Цянь Сяохун уперла руки в боки, а последние слова произнесла с издевкой. Женщина остолбенела, переменилась в лице, рухнула на кровать, а потом утробно зарыдала.

8

Вещей в дорожной сумке не прибавилось, но она вроде как стала тяжелее. Стоило выйти на улицу, как ощущение мимолетности бытия ударило в лицо, как ледяной ветер, словно подстерегало очень долго. Цянь Сяохун задрожала, в груди расползалась холодная печаль. Шторы были задернуты, за окнами еще не проснулись, и тепло от стужи отделяло лишь стекло. Цянь Сяохун скривила рот, но не плакала, свирепо сплюнула на землю и буркнула себе под нос:

– У меня тоже будет свое окно!

Цянь Сяохун съела чашку риса в маленьком кафе по соседству с фабрикой, бросила сумку в будке охраны. Только она успела пройти через турникет, как в животе заурчало, заболело, ужасно захотелось в туалет. В тот день Цянь Сяохун бегала в уборную с поносом десять раз. «Молниеносная» Плоскодонка разозлилась и сказала:

– По правилам во время каждой смены в туалет можно сходить не больше трех раз, а ты что себе позволяешь?! Слишком явно отлыниваешь от работы!

Плоскодонка говорила с ней, глядя сверху вниз, словно и правда куда-то там взлетела, и в ее голосе не было ни капли сочувствия.

– У Цянь Сяохун расстройство желудка, посмотрите, какая она бледная, – вступилась за Цянь Сяохун А-Цзюнь.

– Ах, расстройство! Ну давайте все засядем в туалетах, а работать кто будет? – напустилась на А-Цзюнь бригадирша, слегка повысив голос, поскольку тихим голосом всегда создавала обманчивое впечатление кротости.

Но Цянь Сяохун сомневалась, что Плоскодонка станет слишком уж бесчинствовать.

– Вы думаете, я хочу сидеть в туалете? Мне приятно что ли? Почему вы такая черствая? Вы ведь раньше были такой же, как мы? Почему так быстро превратились в пособника капиталистов? – отбрила Цянь Сяохун Плоскодонку.

Из-за поноса энергии почти не осталось, руками и ногами не пошевелить, даже сил в туалет бежать нету, поэтому Цянь Сяохун, замолчав, упала ничком прямо на рабочий стол. Плоскодонка не ожидала, что Цянь Сяохун окажется такой строптивой, она смутилась, а потом выпалила:

– Я обо всем доложу начальнику цеха! – С этими словами она качнула задницей и зацокала каблуками в сторону кабинета начальника цеха.

– А-Хун, сходи купи себе лекарство от поноса. Ой, у тебя температура! – испуганно воскликнула А-Цзюнь, потрогав лоб Цянь Сяохун.

– Да? – Цянь Сяохун пощупала свой лоб. – У меня отродясь не бывало температуры.

– Возможно, это акклиматизация. Ты утром завтракала?

– Съела в ресторанчике по соседству чашку риса.

– Ты зачем туда пошла? Там так грязно!

Глаза А-Цзюнь заняли практически все лицо. Цянь Сяохун обессиленно покачала головой, но не могла вымолвить ни слова. Тут вернулась Плоскодонка.

– У А-Хун жар! Сами потрогайте! – опередила ее А-Цзюнь.

– Понятно. А-Цзюнь, отведи ее в больницу, быстро, туда и обратно. Цянь Сяохун, на вторую половину дня у тебя отгул по болезни, иди! – Плоскодонка написала что-то в карточке Цянь Сяохун.

– А мне койку еще не нашли? Мне жить негде. Вещи оставила в будке охраны.

– Вроде есть пустая кровать. Ты сходи к врачу, потом все решим.

Цянь Сяохун не хотелось идти к врачу, в ближайшей аптеке она приобрела лекарство, приняла его, а потом А-Цзюнь отвела Цянь Сяохун в свое общежитие отдохнуть. Расстройство прекратилось, хотя жар не отступал, и Цянь Сяохун провалилась в сон. Ей казалось, что все ее тело горит, одеяло вот-вот воспламенится. Голова была тяжелой, словно туда плеснули воды, а внутри что-то булькало. Девушка с трудом уснула, а потом ее, сонную, кто-то растолкал:

– А-Хун, А-Хун, к тебе пришли!

Цянь Сяохун спала на верхней койке двухъярусной кровати и, когда открыла глаза, увидела улыбающееся лицо А-Цзюнь.

– А-Хун, это я!

Внезапно рядом появилась еще одна голова, а у Цянь Сяохун перед глазами потемнело.

– Это я, Ли Сыцзян, закончила работать и прибежала тебя проведать.

Цянь Сяохун наконец рассмотрела смеющееся личико в форме яблочка, и на сердце стало тепло.

– Сыцзян, ты как тут очутилась?

– Меня Кунь на мотоцикле подбросил. Хотела посмотреть, как ты живешь. Ой, у тебя нет ли температуры? – Она пощупала подруге лоб.

– А он сам где? Почему не зашел?

– Он снаружи меня ждет. Я тебя еле нашла, собралась уже уйти ни с чем, хорошо, что встретила ее! – Ли Сыцзян ткнула пальцем в А-Цзюнь и улыбнулась ей, а та предложила Ли Сыцзян присесть на кровать.

– А-Цзюнь очень хорошая. Ой, Ли Сыцзян, я сегодня чуть от поноса не померла. – Цянь Сяохун села на кровати. – Ты как? На заводе работаешь?

– Ага! С утра до вечера стоишь, потом ноги как ватные, там даже зад прислонить некуда.

– Ха-ха-ха! Ли Сыцзян, а я с утра до вечера сижу – вот ведь несправедливость.

– Цянь Сяохун, ты в порядке? – В комнату вошла Плоскодонка, оставляя за собой шлейф духов.

– Намного лучше! А с общежитием что-нибудь решилось?

– Решилось! В соседней комнате верхняя койка. Завтра выходи нормально на работу.

Плоскодонка ушла. Она особо не общалась с коллегами, поддерживая свой образ строгой начальницы.

– Тьфу! Хрень какая! – Цянь Сяохун смачно плюнула, а Ли Сыцзян и А-Цзюнь громко рассмеялись.

После ухода Ли Сыцзян А-Цзюнь и Цянь Сяохун отправились покупать одеяло, подушку, таз для умывания и ведро. А-Цзюнь мастерски торговалась и сбивала цену так, что продавцам уже было не до смеха, но нельзя же отказаться даже от ничтожной выгоды. Потратив всего пару десятков юаней, девушки приобрели все необходимое и с тяжелыми пакетами побрели обратно в общежитие.

Перед входом стоял мотоцикл, который показался Цянь Сяохун знакомым. Внезапно она услышала, как со спины кто-то окликнул ее по имени, повернулась и увидела Чжу Дачана одетого в форму, со странной улыбкой на лице. Цянь Сяохун опешила, в носу защипало, но она сдерживалась, чтобы не разрыдаться, хотела было улыбнуться, однако не смогла выдавить из себя улыбку.

– Отнесите вещи, а потом я приглашаю вас по есть! – сказал Чжу Дачан.

А-Цзюнь замотала головой:

– Идите вдвоем, ко мне должен прийти земляк, надо его дождаться. – Она состроила гримасу, глядя на подругу.

– Я тебя отведу поесть свиных ребрышек! – Чжу Дачану нравилось говорить «отведу тебя», в этом слышалась какая-то сердечность, и у Цянь Сяохун на душе потеплело, словно она выпила теплой воды.

– Прости, пожалуйста, что она тебя обидела. Она любит ревновать без причины. – Чжу Дачан немного сконфузился.

– Ну что ты, это я тебе добавила проблем. Я не хотела ничего такого говорить! – Цянь Сяохун не подумала о том, как сильно рассвирепеет та женщина и как это скажется на Чжу Дачане.

– Ой, я ей говорю, что между нами ничего не было, а она, хоть убей, не верит, говорит, что ты во всем призналась, мол, зачем я отпираюсь. В итоге вынудила меня признаться, что я с тобой спал, только тогда отстала. Женщины! Это просто уму непостижимо! – покачал головой Чжу Дачан.

– Если наши показания сходятся, то у вас все кончено? Черт, какую глупость я сделала! Навлекла беду! – Цянь Сяохун выпрямилась, широко распахнув глаза, уголки которых задергались.

– На самом деле ты тут ни при чем, она, как говорится, ловила ветер и хватала тень[58] уже много раз. Я уже с трудом ее переношу. Да и не кончено ничего, хоть я и признался, она все равно и верит, и не верит. Не будем об этом, попробуй ребрышки!

– Я очень виновата!

– Глупышка! Работай хорошенько, если что – обращайся ко мне.

9

Цянь Сяохун обнаружила пропажу бежевого халата, который повесила посушиться снаружи. Хотя А-Цзюнь ее предупреждала, но стирать-то одежду надо, а после стирки сушить, а повесишь сушиться – есть шанс, что украдут, что уж тут поделать. Цянь Сяохун даже не жаловалась особо, понимая, что в этом гнилом местечке у всего мало-мальски ценного могут вырасти крылья и вещи «по неосторожности» улетают и оказываются за пазухой у других людей. На работе и того хуже – скучища прямо как в тюрьме какой-то. Цянь Сяохун прикинула, загибая пальцы: она проработала уже двадцать дней, которые пролетели как один, кроме того раза, когда из-за поноса ее отпустили на полдня отдохнуть. Каждый день пахала, как автомат, утром в восемь приходила на смену – отмечалась, вечером в восемь уходила – отмечалась, и даже в мелочи ошибиться нельзя. Потом она возвращалась в общежитие, где в одной комнате ютились восемь человек, постоянно кто-то сновал туда-сюда, воздух был спертым, в туалете всегда стояла вонь, но еще неприятнее – чтобы справить нужду, приходилось ждать в очереди. Из водопровода текла, разумеется, холодная вода, ополоснуть наспех лицо еще нормально, а вот, чтобы принять душ или помыть ноги, приходится терпеть. Правила на заводе запрещали работникам летом пользоваться вентиляторами, а зимой кипятильниками, хорошо хоть южные зимы не слишком суровы – ничего не обморозишь, да и простуды вечные не мучают. Она возвращалась и приводила себя в порядок, а потом глядь – уже половина одиннадцатого, в общежитии гасили свет. Цянь Сяохун забиралась под одеяло и спала до рассвета, а потом вскакивала, снова стояла в очереди в туалет, умывалась, чистила зубы, одевалась, причесывалась, снова проходила в свою клетку на фабрике, работала и повторяла все то же самое, что делала вчера.

Когда до Праздника весны оставалось полмесяца, ее душу начало охватывать волнение. На улицах внезапно стало больше пестро одетой публики и всяких лакомств. По вечерам они с А-Цзюнь вместе слонялись по улицам. А-Цзюнь покупала одно и другое, собираясь поехать на Новый год домой.

– А-Цзюнь, ты сколько уже времени не была дома? – Глядя на то, что А-Цзюнь сметает все подряд, желая увезти с собой весь рынок, Цянь Сяохун недоумевала: с чего вдруг такая жажда покупок?

– Два года! Мама с папой ждут не дождутся, а еще хочу братьям-сестрам купить одежду.

– Ты самая старшая?

– Да, они еще в школе учатся.

– А-Цзюнь, я что-то не видела, чтобы ты с зарплаты себе какую-то одежду приобрела.

– Да я каждый день на работе, только в спецодежде и хожу!

– А-Цзюнь, ты просто клад! Я была бы ужасно счастлива иметь такую старшую сестру! Но ты себя не обделяй во всем!

Цянь Сяохун вспомнила, что когда они обедали в ресторанчике быстрого питания, то А-Цзюнь всегда выбирала блюда подешевле, типа доуфу[59] без ничего или морковку, приговаривая, что ей это по вкусу. Но Цянь Сяохун не верила: ага, нравится, ни капли масла, странно, что ей не хочется мяса. Глядя на высохшее и пожелтевшее лицо подруги, на котором, если речь заходила о домашней еде, загорались огромные глаза, Цянь Сяохун расстраивалась.

Вокруг было много людей, которые сорили деньгами, словно тратили туалетную бумагу, отдавая купюру за купюрой, но, разумеется, тратили исключительно мелкие деньги. Те, кто приехал на юг на работу, тратили с особой радостью. А-Цзюнь тоже попробовала сладость от расставания с мелочью, в итоге накупила столько всего, что вдвоем не унести, и с досадой приговаривала, мол, и вон то еще красивое, завтра надо вернуться и купить.

Цянь Сяохун возвращалась вместе с А-Цзюнь и ее богатой добычей, и тут на полпути ее привлекло объявление на красной бумаге, приклеенное на столбе. Она подошла поближе и прочла объявление о работе: «Отель "Цяньшань" ищет двух девушек-администраторов на ресепшн». Клей еще не успел высохнуть, значит, наклеили недавно. Цянь Сяохун без лишних слов оторвала адрес.

– Ты зачем это оторвала? – удивилась А-Цзюнь.

– А-Цзюнь, скажи лучше, а где отель «Цяньшань»?

– В районе Цяньшань, отсюда километра четыре.

– О, завтра схожу, попробую устроиться на работу. Скажи Плоскодонке, что живот заболел и я пошла к врачу, а то поставит мне прогул, да еще вычтет из кровно заработанных. – Цянь Сяохун сказала уверенно, словно готовилась к этому походу несколько дней, так что А-Цзюнь даже опешила и разинула рот.

Часть шестая

ВСЕ СМЕШАЛОСЬ

1

В том, что касалось нарядов, Цянь Сяохун обладала талантом сочетать одно с другим, примерить разные варианты, что-то изменить в одежде и в итоге получить совершенно новый образ. Темно-синяя куртка с потертыми джинсами, туфли без каблуков, волосы, расчесанные на прямой пробор, закрывают уши, вся одежда сидит как влитая, бюст выдается вперед, в итоге облик получился необычный и выразительный. Цянь Сяохун влезла в автобус, десять минут тряслась и доехала до района Цяньшань. Стоило выйти из автобуса, как она первым делом увидела название отеля, написанное потускневшими золотыми иероглифами. Рядом с отелем припарковалось несколько машин, но у входа было не очень оживленно. Цянь Сяохун едва не врезалась в стеклянную дверь, но в последний момент в замешательстве толкнула ее и смутилась от собственного невежества. Наряд, который изначально казался подходящим, теперь производил впечатление вульгарного. За стойкой регистрации на стене висело несколько блестящих часов, на самом деле блестели стеклянные циферблаты, а золотая краска на корпусах покрылась налетом, напоминающим пыль. Стрелки показывали разное время, при внимательном рассмотрении оказалось, что под часами написаны названия городов и стран: «Пекин», «Нью-Йорк», «Канада», «Япония», «Великобритания». Хорошенькая девушка в темно-синей униформе, стоявшая за стойкой, расплылась в улыбке:

– Добрый день, девушка! Чем могу вам помочь?

У нее были выразительные круглые глаза, белая, словно куриное яйцо, кожа, через которую просвечивали тонкие сосудики.

– Я бы хотела поговорить с вашим управляющим. Подскажите, на каком этаже его кабинет.

Цянь Сяохун подумала, что девушка очень красивая, и униформа у нее красивая, и улыбка тоже красивая, вот только зубы не белые.

– По какому вопросу? – спросила вторая девушка, чуть постарше.

– Я пришла по объявлению о приеме на работе. Ищут администраторов.

– Да? Набирают сотрудников? – спросила девушка постарше у большеглазой красавицы.

– Вроде да. Позвоню и спрошу у управляющего. – Красавица указательным пальцем набрала номер. – Алло, господин Пань! Тут девушка пришла устраиваться на ресепшн… Ага… ага… Хорошо! – Красавица повесила трубку и с улыбкой сказала: – Офис управляющего в номере пятьсот девять, поднимайтесь. Лифт с левой стороны.

– Благодарю вас. – Цянь Сяохун радостно улыбнулась. Это место ей уже понравилось.

Ковер оказался старым, красный цвет вытерся настолько, что почти превратился в черный. По дороге она не слышала звуков шагов, словно люди летали над поверхностью, будто души умерших. Она постучала в дверь офиса управляющего.

– Входите!

Цянь Сяохун смутно расслышала ответ, повернула медную ручку, толкнула дверь, и с порога роскошь кабинета управляющего едва не сбила ее с ног.

– Господин Пань, здравствуйте, я пришла по объявлению! – выпалила Цянь Сяохун и только в конце тирады нашла глазами силуэт управляющего.

– Присядь. Сейчас я закончу. – Господин Пань сидел за большим письменным столом и даже не поднял головы.

Цянь Сяохун присела на диван, обвела взглядом комнату и про себя цокнула языком от восторга: вот это размах! Свисавшая с потолка люстра с бесчисленным количеством нагромождавшихся друг на друга лампочек ярко освещала комнату. В витрине поблескивали кубки, а две вазы по размерам превосходили чаны, в которых дома засаливали на зиму овощи. На полках стояли книги, на стене висели свитки с каллиграфией и картины, а письменный стол управляющего по ширине был как кровать.

Управляющему на вид было лет тридцать с небольшим. Он был одет в белоснежную рубашку с темно-синим галстуком и выглядел очень представительно. Наконец управляющий поднял голову и сделал жест рукой, мол, подойди к столу, поговорим. Он быстро осмотрел девушку с ног до головы, а потом снова поднял голову, чтобы окинуть взглядом еще раз, как человек, который, уже выйдя из дому, вернулся за забытой вещью.

– Господин управляющий, простите, что отвлекла от дел!

Цянь Сяохун села напротив него и спокойно улыбнулась. Похоже, перед ней культурный человек, не то, что начальник Чжуан, господин Чжань и им подобные. Такое впечатление, что в комнате витало нечто, что заставило Цянь Сяохун невольно начать фильтровать свою обычно непринужденную манеру разговора.

– Где ты сейчас работаешь? – ласково улыбнулся ей управляющий Пань. Щеки у него были надутыми, словно он держал во рту кусок сахара.

– На фабрике игрушек. Я приехала из провинции Хунань. Мне восемнадцать, – соврала Цянь Сяохун, назвав возраст, указанный во временном удостоверении личности, при этом с ее лица не сходила улыбка.

Управляющего ответ вроде бы устроил, он передал Цянь Сяохун какой-то бланк и велел заполнить. В заявлении о приеме на работу нужно было расписывать все очень подробно. Дойдя до пункта «образование», Цянь Сяохун задумалась, а потом вписала «среднее», а остальные графы заполнила в соответствии с действительностью. Управляющий с легкой улыбкой пробежал глазами:

– Какая умница!

Услышав похвалу из уст управляющего Паня, Цянь Сяохун удивилась, обрадовалась, но при этом и несколько опешила. Она сказала:

– Дайте мне указания, и я всему хорошенько обучусь!

– Когда можешь приступить к работе?

– Завтра!

Управляющий позвонил на стойку регистрации:

– Хуан Син, зайди ко мне в кабинет.

Через некоторое время в комнату вошла большеглазая красавица.

– Господин управляющий, вызывали? – Девушка не испытывала никакого стеснения в присутствии начальника.

– А-Син, это новая сотрудница Цянь Сяохун, все ей покажете, а поселим ее с тобой и Чжан Вэймэй.

– Конечно же, господин управляющий, – ответила А-Син на кантонском.

Цянь Сяохун не ожидала, что все пройдет так быстро и завтра уже можно будет примерить такой же красивый наряд, как у А-Син. Она сдержалась, чтобы не запрыгать от радости, перед ней впервые открывались такие светлые перспективы. Цянь Сяохун воскликнула звонким голосом:

– Большое спасибо, господин Пань!

2

Из отеля «Цяньшань» девушка пулей понеслась на фабрику, чтобы сначала сообщить радостную весть А-Цзюнь. Ведь если бы не А-Цзюнь, то она не увидела бы объявление о найме на работу, не попала бы в отель «Цяныпань», тогда пришлось бы и дальше мириться с тем, как рисуется Плоскодонка, и работать, как робот, в этой темнице.

– Вслед за сердцем убегай, за руку мечту хватай… – всю дорогу Цянь Сяохун радостно мурлыкала песенку.

Стоило ей сесть рядом с А-Цзюнь, как та, понизив голос, сообщила:

– Плоскодонка разозлилась, вроде как начальству донесла! – Затем она поспешно спросила: – Взяли тебя? Взяли?

Цянь Сяохун щелкнула пальцами, весело подмигнула подруге, но всю прелесть случившегося словами было просто не выразить.

– А-Цзюнь, если у меня все получится, то я посмотрю, есть ли там работа, подходящая для тебя. Нельзя тебе торчать в этом гнилом месте!

А-Цзюнь немного удивилась:

– Как это так, захотела уйти – и уходишь?

– А-Цзюнь, глупенькая, если не попробуешь, как узнаешь? Я боюсь, что ты и искать-то не пробовала!

Как и ожидалось, А-Цзюнь покачала головой. В этот момент появилась Плоскодонка. Она размеренным шагом подошла, встала за спиной Цянь Сяохун и ледяным тоном сказала:

– Зайди к начальнику цеха.

– А?! Тоже мне, большое дело! Я всего-то отпросилась через А-Цзюнь. Зачем ты бригадиру пожаловалась? Перед кем рисуешься-то? Ты проводишь весь день, строя нас, как будто кто-то взял у тебя зерно, а вернул шелуху, но над кем ты чувствуешь превосходство? Ты такая же, как мы!

Поведение Плоскодонки вывело Цянь Сяохун из себя – слишком уж та заискивает перед начальством. Плоскодонка ожидала, что Цянь Сяохун станет подобострастно оправдываться и жалобно умолять, и не думала, что девушка вдруг окажется такой язвительной. Другие работницы отложили свою работу и смотрели на Плоскодонку.

– Что уставились? Работайте! А не то я у вас из зарплаты вычту!

От злости Плоскодонка захлебывалась слюной, так что сначала сглотнула, а потом прокричала эти слова. Девушки послушно отвели глаза. Цянь Сяохун обвела Плоскодонку презрительным взглядом и пошла в кабинет начальника цеха.

– Ты правила наши знаешь? – Начальник цеха ростом был ненамного выше письменного стола.

– Знаю. Читала много раз.

– Тогда сама скажи, какой из пунктов нарушила сегодня.

– Понятия не имею. У меня заболел живот, я пошла к врачу и через свою подругу отпросилась у Плоскодонки.

– У кого?

– Ну, у бригадира.

– Где справка из больницы?

– Не выписали. Я забыла!

– Чжу Дачан тебе кем приходится?

– Он? А какое это отношение имеет к делу?

– Говори!

– Старшим двоюродным братом.

– Ясно. По правилам за однократный прогул штраф пятьдесят юаней.

– Что? Пятьдесят юаней! Не надо мне тут прогулы приписывать. Я сейчас же увольняюсь!

– Сама решай!

– А я уже решила! Увольняюсь.

– Хорошо. Сходи позови бригадира.

– Не пойду! Сами идите! – Цянь Сяохун уселась на стул, ударившись грудью о письменный стол.

Начальник цеха опешил, потом повернулся и от двери помахал Плоскодонке рукой. Через некоторое время она вошла в кабинет.

– Она увольняется. Отведи ее в бухгалтерию за расчетом, – велел начальник цеха Плоскодонке.

– Зарплата за первый месяц остается в залог на предприятии, его можно получить, только отработав полгода, так что не будет никакого расчета! – напомнила Плоскодонка начальнику цеха.

– То есть я почти месяц за бесплатно пахала?! Это нечестно! Кровопийцы – вот вы кто! – Цянь Сяохун вскочила на ноги.

– Это правила фабрики, там все четко прописано. Ты ведь читала, – сказал начальник цеха.

– Если все будут, как ты, через двадцать дней увольняться, как производство-то наладить? – В словах Плоскодонки вроде как даже был резон.

– Жадные вы, как говорится, готовы человека с потрохами сожрать, но и вас потом кто-нибудь сожрет, мать вашу! – выругалась Цянь Сяохун. Но тут ничего не поделаешь, плетью обуха не перешибешь, так что лучше сэкономить слюну.

Цянь Сяохун в бешенстве выскочила из кабинета, простилась с А-Цзюнь и ушла, высоко подняв голову и выпятив грудь.

Из местного «шопа» Цянь Сяохун набрала номер Чжу Дачана и сообщила, что увольняется с фабрики игрушек. Чжу Дачан не удивился:

– Я так и думал, что тебе эта работа не подойдет, когда ты устроилась, сразу было понятно, что долго не продержишься, слишком там уж работников прессуют, ущемляют их свободу.

– У вас с подругой все в порядке? – осторожно поинтересовалась Цянь Сяохун.

– Все нормально. У тебя вещей-то много? Я приеду тебя провожу.

– Хорошо. Буду ждать в общежитии.

Чжу Дачан приехал быстро, снял с багажника мотоцикла какой-то предмет размером с кирпич или даже чуть толще и сказал:

– Это тебе в подарок.

– Что это такое?

– «Цыхай»[60].

– О, небо, какой тяжеленный! Да им убить можно! – Цянь Сяохун взяла книгу обеими руками, она таких толстых книг и не видала, ужас просто! Потом увидела ценник «98 юаней» и зацокала языком: – Мамочки, а дорогой-то какой!

Чжу Дачан ответил:

– Если хочешь учиться, то недорогой. Если ты хочешь себе лучшей доли, хочешь, чтобы в Шэньчжэне у тебя что-то путное получилось, нужно учиться, причем не только по «Цыхаю».

– Угу. – Цянь Сяохун испытывала легкое головокружение.

– У меня сестренка одного с тобой возраста, в Чжуншаньском[61] университете учится. Я имею в виду, что учеба, возможно, твою судьбу изменит.

Цянь Сяохун буркнула что-то в ответ, полистала «Цыхай». Страницы были сплошь усыпаны иероглифами, напоминавшими тучу комаров.

– Ой, это ж я несколько лет читать буду!

Чжу Дачан рассмеялся:

– И за несколько лет не прочтешь! Это справочник, всезнающий учитель, ты потом поймешь, что применение у него очень и очень широкое.

– Ясно. Поехали. – Цянь Сяохун осторожно запихала кирпич в сумку.

– Цянь Сяохун, ты там поосторожнее, в отеле легко худому научиться.

Чжу Дачан надел шлем, голова сразу стала огромной, как у робота.

– Братец Чжу, я все поняла. Я вас никогда не забуду. – Глаза Цянь Сяохун покраснели.

– Ты смышленая девочка, просто юная совсем, мне кажется, ты многого добьешься.

«Чего я добьюсь?» Сев на мотоцикл, Цянь Сяохун повторяла про себя слова Чжу Дачана. «Стану начальницей? Заработаю кучу денег? Прославлюсь?» Цянь Сяохун не могла понять и словно бы провалилась в туман. Глаза пытались рассмотреть пейзажи вдалеке, но она знала, что реальна лишь красивая униформа, которую выдают в отеле «Цяньшань».

3

От отеля до дома Ли Сыцзян Цянь Сяохун шла где-то минут пятнадцать. Совершив неспешную прогулку, она наконец добралась до места и от двери крикнула:

– Ли Сыцзян!

– Ой! Кто там? – раздался ответ Ли Сыцзян, когда дверь открылась. – Ой, Сяохун, ты чего пришла? – Личико-яблочко немного сморщилось, а маленькие глазки потухли.

– А что, нельзя уже и прийти? Ха-ха!

Цянь Сяохун со смехом вошла, увидела, что кругом висят трусы подруги, хотела было ее поддеть, но тут обнаружила, что Кунь прямо в одежде лежит на кровати, стерла с лица улыбку и поздоровалась. Кунь в ответ выдавил из себя улыбку:

– Присаживайся, хочешь арахиса? – Он показал на пластиковый пакет на стуле.

– Хорошо! Сыцзян, ты же сливы сушеные любишь! – подшутила Цянь Сяохун над подругой, но та оцепенела, а лицо Куня тоже приобрело какое-то странное выражение.

Цянь Сяохун заметила, что парень морщит нос, а Ли Сыцзян какая-то бледная – определенно что-то случилось.

– Сыцзян, я вас не потревожила? Просто зашла сказать, что больше не работаю на фабрике.

– Да? А куда устроилась?

– В отель «Цяньшань». Недалеко от вас.

– Отлично… Будет время, зайду тебя проведать, – пролепетала Ли Сыцзян голосом умирающей курицы.

– Ничего не случилось, Сыцзян? Почему ты такая грустная?

Ли Сыцзян скривила рот, она пыталась не заплакать, но слезы сами потекли. Кап-кап-кап!

– Кунь! Что случилось? Что с ней? – Цянь Сяохун повернулась к Куню, поскольку понимала, что состояние подруги наверняка как-то связано с ним.

Кунь долго шевелил губами, словно бы не знал, с чего начать, а потом со вздохом сказал:

– Она в интересном положении!

– Это что значит?

– Ли Сыцзян беременна!

– Сяохун, что мне делать… у-у-у… – наконец-то прорвался плач.

– Что делать? Выходить замуж и рожать! – громко сказала Цянь Сяохун.

– Но… у него… у него… есть уже жена и дети-и-и-и…

– Не плачь, Сыцзян! Кунь, ты правда женат? – усомнилась Цянь Сяохун.

Кунь кивнул.

– Тогда как ты мог ее обрюхатить? Совесть есть вообще?

– Я… не хотел ничего такого, а она сама настояла, чтобы я не надевал презерватив, типа у нее безопасные дни, и вот результат! – Кунь явно был обижен.

Цянь Сяохун остолбенела. Ведь она сама рассказала Ли Сыцзян про безопасные дни, растолковывала столько времени, а подруга насчитала на свою голову.

– Сыцзян, а ты как считала-то? Я же тебя предупреждала, что эти безопасные дни не на сто процентов безопасные!

Ли Сыцзян еще раз без запинки повторила всю теорию: неделя до и неделя после критических дней, а потом, всхлипывая, сказала:

– Не на сто процентов безопасные… Я вон залетела, так что на сто процентов опасные!

Цянь Сяохун в ответ на это философское замечание не знала, то ли смеяться, то ли плакать.

– Сыцзян, так в книжках написано, это наука! А я сама не знаю толком… Раз все так обернулось, Кунь, что делать-то будем?

Кунь наморщил приплюснутый нос и повращал глазами, а потом сказал:

– Ничего не попишешь, придется идти на аборт!

4

Три девушки спали каждая на своей кровати, кроме того, у окна стоял общий письменный стол. Кровати расставили так, что получился прямоугольник, внутри которого оставалось свободное место, над кроватями висела москитная сетка, а между ними – непрозрачная занавеска, отгораживавшая спальное место. Хуан Син повесила рядом со своей кроватью фигурку Микки-Мауса, белого плюшевого зайчика и другие мягкие игрушки, ей нравилось коллекционировать эту ерунду. Помогая Цянь Сяохун заправить постель, она посоветовала ей тоже купить занавеску. Хун Син была очень высокой и стройной, когда она жестикулировала, то все ее тело подергивалось, а сосуды, заметные на белом прозрачном личике, создавали ощущение, что нежная кожа порвется от одного прикосновения. Цянь Сяохун смотрела, смотрела, а потом не выдержала:

– А-Син, почему у тебя такая кожа красивая? Ты разве не из Гуандуна?

А-Цин в ответ еле заметно усмехнулась:

– Что же, только вам, хунанькам, позволено быть красивыми?

Цянь Сяохун поняла, что А-Син легкий в общении человек, и непринужденно сказала:

– Я не в том смысле. Но красивые девушки из Гуандуна вообще не похожи на жителей Гуандуна!

Может, А-Син просто привыкла, что все вокруг нахваливают ее внешний вид, так что особо не отреагировала.

– А-Син, а сколько тебе лет?

– Девятнадцать.

– Ясно. А мне восемнадцать. А У Ин столько лет? Она здесь не живет?

– У Ин двадцать пять, у нее уже ребенку три года. Ее муж работает начальником цеха на заводе, и они всей семьей снимают квартиру в другом месте. А соседку, – А-Син ткнула пальцем в третью кровать, – зовут Чжан Вэймэй, она из Чаочжоу[62], завтра ты с ней вместе работаешь в утреннюю смену.

Цянь Сяохун увидела, что на москитной сетке висит плакат с изображением Лесли Чуна[63], который занимает буквально треть пространства.

– А во сколько начало работы?

– В восемь. Столовая на первом этаже. Вставать в десять минут восьмого, пока позавтракаешь, уже и на работу пора. Кстати, примерь-ка форму, я думаю, тебе нужен маленький размер.

Цянь Сяохун надела униформу: темно-синяя юбка, жилетка в тон, белоснежная рубашка, на шее шарфик завязан бабочкой, а ко всему этому еще и туфли на высоком каблуке.

– Очень красиво! Сама глянь!

Цянь Сяохун встала перед зеркалом:

– Ой, туфли не подошли, придется купить другую пару!

– Цянь Сяохун, я тебе расскажу историю про пижаму. Один человек как-то раз купил красивую пижаму, вернулся домой, примерил, и ему показалось, что домашние тапочки не сочетаются с пижамой. Тогда он купил новые тапочки, через два дня он заметил, что ковер в комнате слишком старый, поменял и ковер. На фоне нового ковра квартира выглядела ветхой, поэтому он принял решение приобрести новую квартиру. Видишь, сколько хлопот из-за пижамы?

Цянь Сяохун рассмеялась:

– А жену он тоже поменял? Я лично только туфли поменяю, слишком старые, не соответствуют остальной одежде.

Она крутилась перед зеркалом так и сяк, впервые видя такое отражение.

– А-Син, я красивая?

А-Син весело глянула на нее:

– Сяохун, ты хочешь от меня услышать, какая ты красивая? Но ты же сама отлично знаешь, красивая ты или нет.

– Я ростом не вышла, хорошо быть высокой, как ты?

– Наполеон тоже был маленького роста, а как он красиво сражался!

– На поле? Кто? – не поняла Цянь Сяохун.

– Наполеон. Это имя такое. Потом тебе про него расскажу. Хочу передачу послушать. – А-Син включила радиоприемник.

Женский голос таким тоном, будто вещание происходило из кровати во время занятий любовью, заказал поставить для бывшего парня песню «Время, проведенное вместе». Ведущий ответил, мол, простите, под рукой нет песен Энди Лау, есть только песня Джеки Чун Хок-Яу «Расставание под дождем». А-Син рассмеялась:

– Этой тетке еще повезло, смысл у песен почти один и тот же, а то поставили бы ей «Я люблю Тяньаньмэнь»[64], вот повезло бы!

– Это какое-то новое развлечение? А как песни заказывать? – поинтересовалась Цянь Сяохун, снимая форму.

– Надо позвонить на радиостанцию. У них есть телефон горячей линии. Мы месяц дозванивались, и только разок получилось. Очень забавно!

Цянь Сяохун показалось, что А-Син говорит как образованная.

5

Несмотря на имя[65], внешность Чжан Вэймэй наводила тоску. Скулы ее слегка выдавались, а когда девушка смеялась, то они торчали еще сильнее, глаза были небольшими и бегающими, как две крысы. Следы от ныне покойных прыщей так и засохли на лице, при взгляде на них появлялся порыв отковырять все эти корочки, однако новые и новые прыщи появлялись безостановочно, из-за чего окружающие испытывали замешательство. Роста Чжан Вэймэй была немаленького, фигура отчасти компенсировала остальные несовершенства, однако тазовая кость слишком широкая, мяса наросло много, и во время движения ягодицы подпрыгивали, отчего со спины возникало ощущение, что идет пожилая женщина. Однако Чжан Вэймэй носила простую девичью прическу – длинные волосы на прямой пробор, и весь ее облик отражал жестокий конфликт «внутренних противоречий», что не мешало девушке иметь высокое самомнение. Цянь Сяохун утром поздоровалась с Чжан Вэймэй, та в ответ натянуто улыбнулась и особо не вступала в разговоры, она поставила за стойкой маленькой зеркальце, прислонив его к стенке, и в свободное время посматривала в него, то подкрашивала губы, то терла глаза, и все это с серьезным видом. С левой стороны от холла располагался ресторан европейской кухни, на втором этаже – китайский ресторан, с третьего по девятый этаж – номера. Чжан Вэймэй, похоже, проработала здесь уже достаточно долгое время и хорошо знала всех посетителей, а Цянь Сяохун оставалось лишь улыбаться, и к концу дня лицо аж одеревенело.

– Ешь швободные номера? – спросил смуглый полноватый мужчина.

– Простите, не могли бы вы говорить на путунхуа?

Гость говорил по-кантонски, и Цянь Сяохун не поняла.

– Етить! Ты шама-то откуда? Я так говорю уже што лет! А ты меня взялашь переучить! – Голос у него был грубым.

Посетитель уставился на Цянь Сяохун помутневшими глазками, отчего она испытала замешательство. Тут Чжан Вэймэй перестала смотреться в зеркало, улыбнулась так, что скулы взлетели вверх, и сказала:

– Господин, простите, она новенькая! Сколько нужно комнат?

– Одну! Зачем мне нешколько?!

– Господин, зарегистрируйтесь, пожалуйста!

– Вот тебе документы, шама заполни за меня!

Чжан Вэймэй взяла у него удостоверение личности и вместе с регистрационной формой передала Цянь Сяохун.

– Скажите, на сколько дней вам нужен номер? – спросила Цянь Сяохун.

– На хрен мне тут жить нешколько дней! Я не ш тобой говорю! – Он повернулся к Чжан Вэймэй: – На чаш.

Чжан Вэймэй ответила:

– На час та же стоимость, что за полдня, пожалуйста, внесите залог в двести юаней.

Мужик вытащил туго набитый бумажник, швырнул две бумажки, взял карточку от номера и ушел. Цянь Сяохун увидела, как мужик шаркает ногами, кошелек в заднем кармане делал задницу круглой и упругой, а за этой круглой задницей в лифт тихонько вошла девушка, словно собака, нюхающая ему зад.

– А-мэй, почему они ботинки носят, как туфли без задников? Я сколько раз уже видала! – не выдержала Цянь Сяохун, и ей плевать было, есть ли у Чжан Вэймэй сейчас время отвечать.

– Богачи! – односложно ответила Чжан Вэймэй. Не отрывая взгляда от зеркала, она терпеливо боролась с одним упрямым прыщом. Возможно, у нее сейчас была овуляция, поскольку прыщи буквально напирали друг на дружку.

– Надевать ботинки как шлепанцы – какое отношение это имеет к богатству? Они так подвергают себя наказаниям? Мне кажется, если пятки сотрешь, то потом очень больно! – хихикнула Цянь Сяохун.

– Нравится ему, тебе-то что за дело? – Чжан Вэймэй категорически не соглашалась на ничью с прыщом, она надавила посильнее, а в голосе ее появилась решительность. Цянь Сяохун послышались в ее словах какие-то странные нотки, словно бы в мире не было никаких других вещей, заслуживающих внимания, кроме ее прыщей.

Прямые волосы Чжан Вэймэй закрывали половину лица, Цянь Сяохун в зеркало видела, как Чжан Вэймэй указательными пальцами выдавила из прыща капельку гноя, которая брызнула прямо на зеркало, а потом на коже появилась капля темно-красной крови. Чжан Вэймэй издала протяжный вздох, словно гора упала с плеч, промокнула кровь салфеткой, а потом повернулась, улыбнулась, выпятив скулы и искоса глядя на Цянь Сяохун, словно в победе над прыщом была и ее великая заслуга. При виде такой теплой улыбки Цянь Сяохун опешила, оставалось лишь выпятить грудь в ответ на редкую улыбку.

– У тебя такая чистая кожа, а я вот мучаюсь от гормональных проблем. – Чжан Вэймэй нашла объективную причину своим запущенным прыщам.

Цянь Сяохун показалось, что Чжан Вэймэй вкладывает в свои слова какой-то скрытый подтекст, типа если бы не гормональные проблемы, то никаких прыщей не было бы, а тогда кожа была бы гладкой, и сама Чжан Вэймэй стала бы писаной красавицей.

– Ты их пальцами не ковыряй! Выйдешь замуж – и все пройдет, правда! – Цянь Сяохун говорила серьезно, как врач.

Чжан Вэймэй тут же издала какой-то сдавленный смешок, словно кто-то снаружи потянул за провод, вытянул смешок из горла, и, выкатившись наружу, смешок стал размером со снежок, а потом изо рта Чжан Вэймэй изверглись три вполне нормальных «ха». Лицо ее сморщилось, теперь она напоминала тетушку, которая смеясь ударяла тебя по ляжке.

– Ошибаешься! Я с мужиками сплю уже много лет, а прыщей на лице только больше становится.

– Правда? Значит, все сложнее! – У самой Цянь Сяохун не было опыта борьбы с прыщами, поэтому она немного сомневалась. – Насколько я знаю, есть один способ: надо взять противозачаточные таблетки «Таньцинь-1»[66], смочить водой и нанести кашицу на больное место, через неделю все прыщи подсохнут и исчезнут.

Чжан Вэймэй испуганно выпрямилась, явно навострив уши, чтобы узнать, как избавиться от прыщей, которые так сильно отравляли ей жизнь. Она быстро схватила ручку и переспросила:

– Что? Что? Повтори еще раз, я запишу.

Цянь Сяохун еще раз повторила название лекарства.

– «Таньцинь-1» звучит как название искусственного спутника. – Чжан Вэймэй скрипела ручкой по бумаге, а глазки, напоминавшие крыс, быстро бегали.

Затем Чжан Вэймэй вкратце рассказала о себе и прониклась к Цянь Сяохун дружескими чувствами. Прошло совсем немного времени, достаточного разве чтобы справить большую нужду, как тот шаркающий мужик спустился сдать номер. Его пыл явно поугас, видно было, что он получил удовольствие, и даже, сдавая номер, попытался, запинаясь, пошутить с Цянь Сяохун на путунхуа. Его спутница выглядела так, словно всего лишь заходила в дамскую комнату, она как ни в чем ни бывало пересекла фойе, вышла на улицу, повернула направо и испарилась. Когда мужик резко повернулся, Цянь Сяохун уставилась на его задницу, которая стала куда более плоской.

6

Цянь Сяохун решила, что эта работа – не бей лежачего, делать особо нечего, кроме как регистрировать гостей, проверять удостоверения личности, заполнять карточки для полиции. В особо приятные моменты можно кокетничать с постояльцами, внимательно рассматривать входящих и выходящих мужчин и женщин, распускать сплетни о гостях и их личных делах. Разумеется, даже когда настроение падало настолько, что хотелось что-то разбить, все равно нужно было держать лицо и обворожительно улыбаться, тогда и за месяц нормально заплатят. Если честно, то работа заключалась в том, чтобы торговать собой, но не телом, а улыбкой, так что поприличнее.

По мере приближения новогодних праздников рабочая дисциплина в отеле разболталась еще сильнее, сотрудники совсем отбились от рук и частенько лодырничали. Но Чжан Вэймэй скучать не приходилось. Она замучила ненавистные прыщи и выщипала весь пушок вокруг бровей так, что ее короткие брови выглядели словно неожиданно появившиеся на поверхности подводные рифы. Кроме того, она перебирала волосы, выискивала секущиеся кончики и подстригала их по одному, если вдруг обстригала какой-то волос по ошибке, то издавала крик ужаса. А в остальном в ее настроении не наблюдалось никаких перемен. Дежурить вместе с Чжан Вэймэй, увлекшейся самолюбованием, разумеется, было скучно. Цянь Сяохун больше всего нравилось работать в паре с А-Син или У Ин. Смотреть на А-Син – эстетическое удовольствием, У Ин взрослая и с хорошим чувством юмора, а самое важное, они сошлись характерами, и общение напоминало пробежку по лужайке в солнечный день.

Заводя новых друзей, нельзя забывать про старых. Цянь Сяохун все еще беспокоила проблема Ли Сыцзян. Она отработала половину смены за Чжан Вэймэй, чтобы отпроситься на весь день и сходить в больницу поддержать Ли Сыцзян, собравшуюся избавиться от «веселого дитя порока», говоря словами самой Ли Сыцзян. Настроением и походкой она напоминала женщину на сносях, которая вот-вот должна разродиться. Ее лицо перестало быть похожим на свежее, сочное, наливное яблочко, а как будто бы высохло, уменьшилось в размерах и немного сморщилось. «Веселое дитя порока» пакостило изнутри, но это не стоило мучений Ли Сыцзян.

Цянь Сяохун понимала, что подруга испытывает сильнейшее психологическое давление. Когда в тело входит горячая плоть и когда туда запихивают щипцы – ощущения, конечно, разные, и Цянь Сяохун могла понять тот ужас, который навевали на подругу щипцы, а потому постоянно успокаивала:

– Сыцзян, это не страшно, не страшно… Пара минут – и все кончено.

Ли Сыцзян словно кандалы на ноги надели, она шла медленно, как герой-революционер на казнь, и если и вспоминала свои «революционные подвиги», то жалела, почему не заставила Куня надеть резинку, которая уберегла бы ее от беды. Сейчас глаза Ли Сыцзян напоминали бездонные озера, как у тетушки Сяньлинь[67], потерявшей А-Мао, такие же отчаявшиеся и пустые. Взлохмаченные волосы кое-как собраны в узел, готовый развалиться при первом дуновении ветра, и пряди, развевавшиеся на ветру, напоминали пожухлую траву на берегу озера.

– Пара минут, говоришь… за пару минут на свет может появиться новая жизнь… за пару минут можно эту жизнь оборвать… кровавая пара минут… Почему они свалились мне на голову? – пробормотала Ли Сыцзян.

Цянь Сяохун остолбенела. Она снова обнаружила, что подруга – прирожденный философ и очень мудрый человек, который тщательно скрывает свою мудрость. Сейчас та нерешительная деревенская Ли Сыцзян постепенно уходила на второй план. Неужели любовь и правда покалечили и создали новую версию Ли Сыцзян?

– Нет, не пойду в больницу. Это живое существо, мое дитя… – Ли Сыцзян погладила живот и остановилась.

Мимо с визгом проносились машины, Ли Сыцзян говорила тихо, но Цянь Сяохун очень четко расслышала слова подруги.

– Хочешь рожать? – резко спросила Цянь Сяохун.

– Я… я думала… – Ли Сыцзян покивала, маленькие глазки, на минуту просиявшие, снова стремительно потухли.

– Черт! Сейчас не время демонстрировать великую материнскую любовь. Если ты родишь ребенка вне брака, то тебе конец. Ты посмотри, посмотри! – Цянь Сяохун ткнула пальцем в грязную попрошайку, которая в обнимку с ребенком сидела под мостом. – Эта мамаша молодец? Побирается с ребенком на руках! Породила новую жизнь и страдает вместе с ним! Если ты по-настоящему любишь этого ребенка, то немедленно делай аборт.

Ли Сыцзян дрожала всем телом, как шаманка, которая снова вернулась в мир живых. Ее маленькие глазки слегка забегали, верхние зубы прикусили нижнюю губу, словно выгрызали правильный ответ.

7

Пока ответ Ли Сыцзян все еще зрел где-то между верхними зубами и нижней губой, они уже успели дойти до главного входа в Народный госпиталь. На стене выделялся огромный багряно-красный крест, который выглядел пугающим, словно свежая кровь, пролитая на простыню.

– Почему больница – приют любви? Почему кроваво-красный крест не могли сделать розовым? – снова меланхолично выдала Ли Сыцзян. Если ей не попадалась на глаза фраза про то, что брак – могила любви, значит, она просто гений в плане языка. После того как в ее утробе поселился еще один кусочек плоти, Ли Сыцзян стала очень серьезной. Это действительно заслуживает изучения.

– Да, Сыцзян, ты права, в розовом цвете он выглядел бы намного нежнее, – с этими словами Цянь Сяохун буквально силой затащила подругу в ворота.

На территории больницы стоял резкий запах, от которого и здоровый человек занемог бы.

Ли Сыцзян напоминала безголовую муху, в маленьких глазках стояли молчаливые слезы, как у коровы, которую силком гонят на скотобойню, и она смутно предчувствует беду, но не противится. Цянь Сяохун взяла номерок, после чего отвела подругу на второй этаж, в отделение гинекологии. Длинный хвост очереди перед дверьми отделения стал для девушек настоящим шоком. Ли Сыцзян растерянно посмотрела на Цянь Сяохун, словно в своей одиночной войне нашла целый отряд соратников-революционеров, на сердце потеплело, и она осмелела. Дернув Цянь Сяохун за рукав, Ли Сыцзян тихонько спросила:

– Они все пришли делать… это?

Цянь Сяохун быстро обвела очередь взглядом: все сплошь молодые девчонки, некоторые в фабричной спецодежде с названием предприятия, вышитым на груди. Одни молча ждали в одиночестве, другие пришли с подружками с работы и негромко переговаривались о чем-то, время от времени с безразличием посматривая на Цянь Сяохун и Ли Сыцзян, а на лицах их вдруг, словно слайды, вспыхивало выражение злорадства.

Цянь Сяохун покивала:

– Наверное, да, так что не бойся.

Цянь Сяохун отдала карточку Ли Сыцзян, нашла свободное место, села и вдруг улыбнулась:

– Сыцзян, знаешь, сколько нерожденных детей смывают в канализацию в больнице?

Ли Сыцзян невыразительно улыбнулась и произнесла:

– Хорошо быть гребаным мужиком – никакой ответственности!

Она ненавидела Куня, ненавидела за то, тот ее обрюхатил, а потом умыл руки, ведь это он должен был вести Ли Сыцзян в больницу.

– Ой, ты у нас еще и сквернословишь! Кстати, Сыцзян, а сколько тебе Кунь дал на больницу? – Слова Ли Сыцзян натолкнули Цянь Сяохун на мысль.

– Пятьсот юаней. Сказал, чтоб я сделала аборт, а потом хорошенько восстановилась.

– Черт! Вот скупердяй! Хотелось бы приволочь этого козла, чтобы посмотрел, через какие мучения ты проходишь! Сыцзян, ты должна без зазрения совести потребовать с него пять тысяч! Придурок! Еще и дешево отделался.

– А-Хун, как я могу чего-то требовать? Он ведь не специально мне навредил.

– Сыцзян, глупая, это само собой разумеется, он ведь тебя обрюхатил, а жениться даже и не собирался!

– Он… он же нечаянно, он меня любит!

– Етить! Слегка приправил свой подкат сказками про любовь – и все типа чинно-благородно? Чувства – такая штука, которой можно кого хочешь одурманить. Если бы он правда тебя любил, то раскошелился бы на пять тысяч, – пыхтела от злости Цянь Сяохун.

Ли Сыцзян смущенно озиралась по сторонам:

– А-Хун, ты потише!

– Сыцзян, слушай, сегодня после осмотра вечером сходим к Куню и потребуем денег, я буду вместо тебя говорить! Пятьсот юаней – это ничто! Если не разобраться с этой проблемой на корню, то дальше будет только хуже!

Только Цянь Сяохун договорила, как выкрикнули имя Ли Сыцзян. Она спряталась за Цянь Сяохун и дрожа вошла в отделение гинекологии.

– Когда была последняя менструация? – спросила врачиха лет пятидесяти, даже не поднимая головы. Все ее лицо покрывали веснушки, словно стая воробьев, кажется, поднимешь руку – и они испуганно разлетятся.

Ли Сыцзян не могла вспомнить.

– Кто из вас Ли Сыцзян? – Женщина подняла конопатое лицо, посмотрела на каждую из девушек по отдельности, а потом снова на Цянь Сяохун.

– Она! – Цянь Сяохун вытащила подругу вперед.

– Так когда была последняя менструация? – Голос Конопатой сверкал тем же холодным блеском, что и гинекологические инструменты из нержавеющей стали.

Бедняжка Ли Сыцзян дрожала всем телом, она долго шевелила губами, а потом произнесла:

– Закончилась примерно тридцать пять дней назад.

Конопатая записала, тихонько проговаривая слова себе под нос, как ребенок, переписывающий упражнения.

– Жила с мужчиной? – Тон Конопатой был твердым, как металл.

Ли Сыцзян замялась.

– Да, она спала со своим парнем! – ответила за подругу Цянь Сяохун.

– Есть какие-то симптомы? – Конопатая взглянула на Цянь Сяохун, веснушки, словно муравьи, расползлись по лицу.

– Каждый день тошнит… аппетита нет… – Ли Сыцзян старалась подобрать слова, чтобы описать признаки отчаянного токсикоза, и при этом громко рыгнула. Внезапно ей захотелось, чтобы доктор немедленно засунула руку ей в матку и достала эту штуковину, которая приносит такие страдания.

– Ты знаешь, что это больно? Если боишься боли, то не надо вести беспорядочную половую жизнь. – Конопатая явно привыкла к подобным вещам, а в голосе ее звучало ледяное злорадство, будто сама она беспорядочную половую жизнь не вела.

Черт! Вот ведь коза! Цянь Сяохун, услышав слова Конопатой, рассвирепела и про себя ругалась, однако не рискнула рот раскрыть, ведь если поругаться с Конопатой, то в итоге пострадает Ли Сыцзян.

Конопатая выписала целый ворох всяких бумажек: общий анализ крови, анализ мочи, УЗИ. Девушки отстояли очередь, чтобы оплатить исследования. Они напоминали двух новорожденных поросят, тянущихся за маминой титькой, сначала перед одним окошком, потом перед другим. Наконец все получилось, после чего можно было посидеть и подождать результатов анализов, приходя в себя после толчеи.

– Никаких противопоказаний. Будете делать аборт? Раньше были аборты? – Конопатая за секунду про смотрела все результаты.

Ли Сыцзян сначала помотала головой, потом покивала, чем запутала Конопатую.

– Доктор, она качает головой в ответ на последний вопрос, а кивает в ответ на первый. То есть раньше абортов не делала, а сейчас хочет сделать! – растолковала Цянь Сяохун.

Конопатая безразлично посмотрела на Цянь Сяохун, и взгляд ее напоминал комара. Цянь Сяохун хотелось поймать этого комара и изучить, однако комар полетел обратно, не достигнув лица Цянь Сяохун.

– На сегодня мест нет, приходите завтра утром! – прожужжала Конопатая по-прежнему ледяным тоном.

– Кошки по ночам во время течки орут, как резаные, псы рыскают повсюду в поисках подходящей суки, почему же у людей столько проблем? А-Хун, хорошо было бы, если бы от ребенка можно было избавляться так же легко, как помочиться. – Ли Сыцзян без конца строила предположения, не переставая надеяться, что вся эта история с беременностью – всего лишь сон, так же как голодным людям в бреду кажется, что у них есть и хлеб, и рис, и даже всяческие деликатесы. Но в отчаянии Ли Сыцзян понимала, что завтра придется передать нижнюю часть своего тела в ведение Конопатой.

Вопреки ожиданиям, Кунь с его приплюснутым носом больше не показывался, растворившись, словно капля воды в море.

8

Пятьсот юаней стали точкой в отношениях Ли Сыцзян и Куня. По словам Чжан Вэймэй, Кунь еще по-человечески с ней обошелся. После объявления политики реформ и открытости[68] в захолустном рыбацком поселке внезапно началась новая жизнь: когда люди набили кошельки, то новым развлечением стала охота за «сестричками с Севера», как в Гуандуне называли северянок, приехавших на заработки, с целью снять с них пробу. Большинство местных парней, подкатывавших к девушкам, вели себя как кобели. Встретив сучку, они нюхают ее там и сям, потом, изображая любовь, прижимаются ухом к уху. Сучка вначале начеку, но потом из тщеславия или по причине настоящей любви она наконец сдается под атакой нежности кобеля, тогда кобель благополучно завершает задуманное, и его след простыл. Чжан Вэймэй подытожила, что Ли Сыцзян еще повезло, она не встретила конченых негодяев, которые попользовались бы ею, как сексуальной игрушкой, накачали бы наркотиками и вовлекли в какую-нибудь преступную деятельность. Такие люди, словно пиявки, присасываются к твоей воле, которая начинает гноиться, как кожа. Чжан Вэймэй рассказывала так убедительно, будто лично щупала этих негодяев. Чжан Вэймэй по-новому удивила Цянь Сяохун. Когда Цянь Сяохун пересказывала все это Ли Сыцзян, то особенный упор сделала на «везении», чтобы хоть как-то залечить душевную рану подруги.

Во время второго визита в больницу Ли Сыцзян проявила удивительное мужество. Она шагала впереди Цянь Сяохун так непринужденно, словно речь шла о походе в туалет и ей уже бесчисленное количество раз доводилось делать аборты. Маленькие глазки Ли Сыцзян сверкали, походка стала торопливой. В присутствии Конопатой Ли Сыцзян гордо вскинула личико-яблочко и выпятила свою ничем не примечательную грудь, Конопатая явно была потрясена. Поза Ли Сыцзян словно бы говорила, что она пришла свести счеты.

– Вы хорошо все обдумали и решили сделать аборт? – Сегодня тон Конопатой напоминал щипцы из нержавеющей стали, которые полежали на солнышке, он окрасился в теплые тона, а веснушки пришли в движение. Врачиха растянула уголки рта, на лице появилась редкая улыбка.

– Да! И чем быстрее, тем лучше! – ответила Ли Сыцзян, и ее личико снова стало наливным яблочком.

– Сходите помочитесь, а потом проходите в операционную напротив и ждите меня. – Конопатая показала на дверь.

– Доктор, я пойду с ней. Я ей нужна! – тут же вставила Цянь Сяохун.

Конопатая смерила Цянь Сяохун взглядом, но ничего не сказала, ну а молчание – знак согласия.

Мусорное ведро со следами крови, стоявшее в операционной, снова вселило в Ли Сыцзян ужас, из маленьких глазок хлынули давно пытавшиеся прорваться слезы. Несмываемые следы крови, словно история, были выписаны на белой простыне поверх железного операционного стола, а в фарфоровом тазике покоились различные щипцы из нержавеющей стали. Ли Сыцзян казалось, что она слышит лязг, с которым инструменты ударялись друг о друга. Эти ледяные предметы непонятным способом будут заталкивать в ее теплую утробу. Ли Цзян затошнило, и, когда она сплюнула в окровавленное ведро, белая слюна попала на какой-то кровавый комок, в итоге девушку шумно вывернуло по-настоящему.

– Сыцзян, не бойся, все быстро закончится. – Цянь Сяохун легонько похлопала Ли Сыцзян по спине и передала ей салфетку.

– Что ты возишься? Снимай штаны! Ложись на стол!

Конопатая вошла с тазом в руках и тут же принялась подгонять Ли Сыцзян. Врачиха ловким движением развязала узел и со звоном разложила белые щипцы, ножницы и какие-то палочки.

– Поторапливайся! Еще куча народу на операцию! – снова прикрикнула Конопатая.

Ли Сыцзян смущенно сняла трусы, на дрожащих ногах подошла к операционному столу и вскарабкалась на него, глуповато таращась на Конопатую безжизненным взглядом.

– Ложись! Раздвинь ноги! Задери наверх! – Конопатая уже успела надеть белую маску и перчатки, остались видны лишь глаза, по которым сложно было что-то прочесть.

Ли Сыцзян оцепенела.

Цянь Сяохун помогла подруге раздвинуть ноги, Конопатая веревкой привязала их к операционному столу и стала производить механические действия без каких бы то ни было эмоций. Ли Сыцзян вцепилась в руку Цянь Сяохун, словно хваталась за соломинку.

– Сыцзян, я тебе расскажу анекдот, только ты не смейся. Одна тетка купила себе квартиру и взяла отпуск на две недели, чтобы сделать ремонт. Но через две недели ремонт так и не закончился, так что она решила продлить отпуск и написала заявление на имя своего директора, в котором объяснила причину так: «Еще много дел в спальне, прошу продлить мне отпуск на неделю».

Ли Сыцзян не поняла, в чем смысл. В этот момент Конопатая вставила расширитель, и Ли Сыцзян истошно завопила.

– Что орешь-то? Я еще даже не начала. – Конопатая, сидя между ног девушки, схватила ледяные инструменты.

Цянь Сяохун с силой сжала руку Ли Сыцзян и почувствовала, что ее собственное тело тоже напряглось. По личику-яблочку градом покатились хрустальные слезинки, которые таяли на грязном операционном столе.

Конопатая с равнодушным лицом взяла щипцы, и тогда Ли Сыцзян завыла. Врачиха шурудила щипцами, а Ли Сыцзян заживо истекала кровью, как свинья на бойне. Вой постепенно ослаб, звуки теперь походили на бормотание во сне, доносились издалека, как конский топот. Ли Сыцзян вся взмокла и лежала в луже собственного пота, глядя перед собой, словно хотела взглядом пригвоздить Куня к кресту на белоснежном потолке.

9

Погода стояла самая что ни на есть новогодняя: дул зимний ветер, моросящий дождь кокетничал на ветру, казался нежным и кротким, и только когда бил в лицо, то становилось понятно, что он ледяной, хлесткий и бесчувственный. На самом деле такая погода на севере считалась бы очень мягкой, но местные жители втягивали головы в плечи и негромко приговаривали: «Ну и холодина!» Ледяной ветер подстерегал входящих и выходящих постояльцев, проникал в фойе, и Цянь Сяохун чувствовала, как тело тут же покрывается гусиной кожей.

После обеда небо прояснилось. Интерьер отеля к празднику украсили шелковыми лентами, кругом развесили фонарики. Из динамиков без конца раздавался марш Мендельсона, музыка кружилась по отелю, словно непрерывно кто-то разбрызгивал краски счастья. Окружающие непостижимым образом заражались этим настроением, как будто и впрямь сегодня вступали в брак! Или, правильнее сказать, уже окольцованные могли освежить в памяти первую брачную ночь и заняться любовью, неженатые или незамужние могли имитировать свадьбу со своей девушкой (или парнем) и попробовать вкус торжества, ну а те, у кого и пары-то не было, могли уединиться с рукой, как с новобрачной, – не обязательно же взваливать на себя психологическое бремя! Короче говоря, сегодня время для свадеб.

Чжан Вэймэй охватил мандраж, с самого раннего утра она пребывала то в приподнятом настроении, то в подавленном, рассматривала себя в маленькое зеркальце и так, и сяк, словно представляла свой облик в свадебном платье. Однако ее парень заявил, что, пока он не получит вид на жительство в Шэньчжэне, никакой свадьбы не будет. Они «строили» Шэньчжэнь вот уже два года, так что у города не было никаких оснований отказать им в создании семьи в ближайшем будущем. Их маленькая семья наверняка строго соблюдала бы законы и дисциплину и никому не мешала бы. Только вот Чжан Вэймэй не учла, что таких как они, желающих выразить искренние чувства, в Шэньчжэне превеликое множество!

– Сложно получить вид на жительство? Как вы планируете это сделать? – Цянь Сяохун приехала всего пару месяцев назад и ничего не знала о получении вида на жительство.

– За деньги! Купим! – односложно ответила Чжан Вэймэй, словно бы не желая просвещать Цянь Сяохун в этом вопросе, а потом резко сменила тему: – Сегодня женится младший брат господина Паня Пань Ань, будет интересно.

Цянь Сяохун до этого сидела, уставившись в лицо Чжан Вэймэй, и видела исключительно проблему с видом на жительство, и только сейчас обнаружила, что неровности на лице Чжан Вэймэй чудесным образом разгладились.

– Пан Ань? Тот высокий худой парень, с виду интеллигентный?

Чжан Вэймэй покивала. Цянь Сяохун видела Пань Аня раньше. Поговаривали, что он состоит в мафиозной банде, но верилось с трудом, поскольку при виде образованного, но хилого Пань Аня с мобильным телефоном размером с кирпич в руке хотелось поспешить ему на помощь. Как такой дохлятик мог быть связан с драками и убийствами? Но однажды Цянь Сяохун собственными глазами видела проявление жестокости Пань Аня. Это происходило на парковке отеля. Пань Ань вытянул руку в автомобильное окно, вытащил наружу парня, уже наполовину забравшегося на водительское сиденье, сначала пнул его коленом ниже пояса, а потом схватил за шиворот и с размаху долбанул об машину. У несчастного из раны на лбу кровь брызнула на ветровое стекло.

– Какая девушка рискнула выйти за Пань Аня? Почему они не устроили свадьбу после Нового года, в первый месяц по лунному календарю? – тараторила Цянь Сяохун без умолку.

– Ну и что, что он мафиози? Это же чувство безопасности, если кто тебя обидит, то обидчика всегда «замочат»! – мечтательно протянула Чжан Вэймэй, хотя она четко понимала, что женщины – члены банды непременно должны быть обворожительными.

Чжан Вэймэй сыпала всякими блатными словечками, и Цянь Сяохун внезапно ощутила, что коллега обладает каким-то загадочным очарованием.

– Еще можно сказать «убрать», а вообще все зависит от проступка, могут и покалечить, – продолжала растолковывать Чжан Вэймэй. – Отрубить руку, сломать ногу или же отрезать член! Очень интересно!

С наступлением сумерек в отеле собралась огромная толпа, просто яблоку негде упасть. Толстый слой конфетти у главного входа напоминал красное белье[69] на постели новобрачных, распространяя ту же атмосферу радости и таинственности. Гости открывали голодные рты, натянуто улыбались и поздравляли молодых. На парковке стояло множество сверкающих автомобилей, в том числе ярко-красный «феррари», серебристый «вольво», черный «мерседес», белоснежный «БМВ»… От роскошных автомобилей рябило в глазах, если бы собрать их в рядок в темном подвале, то они засияли бы, как лампочка на пятьсот ватт, осветив подвал. Из «феррари» вылез парень в джинсах, вытащил сигарету, закурил, потом с довольным видом обошел машину, повернулся и потопал в отель.

– Джимми, давно вас не видела! Опять машину поменяли! – Скулы Чжан Вэймэй приподнялись, когда она с несвойственной ей теплотой приветствовала гостя.

Парень отбросил со лба обесцвеченную прядку и улыбнулся, ткнув пальцем в Цянь Сяохун:

– Новая красотка!

С этими словами он грудью лег на стойку и немигающим взглядом уставился на Цянь Сяохун, причем рассматривал ее беззастенчиво, словно домашнее животное в клетке или золотую рыбку в аквариуме. Парень определенно считал себя закаленным в боях ветераном любовного фронта.

– Ой, а я-то думала, что это актер Джимми Линь пожаловал! – Цянь Сяохун его манера показалась ребяческой, и она стоически выдержала и взгляд, и улыбку.

– Он Джимми Линь, а я Джимми Чэнь, но все говорят, что мы похожи. – Джимми Чэнь поставил сотовый телефон на стойку, половина лица скрылась за этим черным блестящим кирпичом. Внезапно он снова вытянул шею и уставился на грудь Цянь Сяохун.

– Смотрите-смотрите! – Цянь Сяохун выпятила грудь, на которой висела карточка с именем.

– Ага, Цянь Сяохун. Хочешь вечером сходить со мной в караоке? Подумай и скажи! – Он бросил последнюю фразу и удалился.

– Эй! А ваш кирпич?! – крикнула Цянь Сяохун ему в спину.

Джимми Чэнь обернулся, взял свой сотовый и многозначительно посмотрел на девушку, словно она была рыбой в садке и он собирался съесть ее на ужин.

– Он тебя хочет того! Ты поаккуратнее! Эти ребята употребляют наркотики! – тут же предупредила Чжан Вэймэй.

В этот момент на пороге появилась невеста с пышной свитой. Двое нарядных детей сзади несли длинную фату. Все звуки утонули в грохоте хлопушек, улыбки постепенно растаяли, словно пена на воде. Лицо у невесты было очень красивое, вот только фигура какая-то оплывшая, сверху на ней был красный корсет, на талии отделанный черным кружевом, однако при внимательном рассмотрении оказалось, что талия у невесты отсутствует, зато есть живот. Она беременна!

– Чжан Вэймэй, какой у нее огромный живот!

– Ты только сейчас узнала? Она «сестричка с севера», но городская, вроде как раньше была администратором в каком-то большом отеле в Шэньчжэне, университет закончила. Пань Ань и его компашка проматывали там деньги, так и познакомились. Пань Ань не собирался жениться, но девица решила всенепременно рожать, никто не хотел уступать, ну и ты видишь результат!

Цянь Сяохун остолбенела. Внезапно она подумала о бедняжке Ли Сыцзян. Если бы та проявила твердость, какого результата бы достигла? Прямо сейчас Ли Сыцзян сидит, запершись в маленьком домике, и льет слезы в одиночестве, и неизвестно, приходил ли к ней вообще Кунь, с виду такой порядочный местный парень.

Невеста застыла в дверях и расплылась в улыбке. Она подняла руки, приветствуя гостей, причем обе ее руки блестели золотом, словно статуя Будды, поскольку все они были обвешаны, вернее даже сказать, обмотаны золотом – браслеты, цепочки, а еще на каждом пальчике золотые кольца разных размеров с бриллиантами. Благодаря обилию украшений наряд невесты казался очень элегантным. У Цянь Сяохун зарябило в глазах – улыбка невесты словно тоже отливала золотом. Чжан Вэймэй оторопело пялилась на невесту, что есть силы скрывая зависть: такая роскошь и блеск для приезжей девушки еще нереальнее, чем сон.

– Цянь Сяохун, свадьба – это способ пустить пыль в глаза и похвастаться своим богатством, драгоценности на невесте стоят целое состояние. Для родственников Пань Аня, которые зашибают деньги в Гонконге, купить кольцо с бриллиантом все равно что нам с тобой купить кольцо с агатом.

Цянь Сяохун рассмеялась:

– Свадьба свадьбой, а дальше что? Мне кажется, что супружеская жизнь у всех одинаковая. Пышная свадьба – это разовое событие, сыграли свадьбу, а потом мужчина с женщиной живут себе тихонько вдвоем.

– Говоришь так, будто уже была замужем. Ты не мечтала о такой красивой свадьбе?

– Мечтала, но не о роскоши, а о том, что почувствую, надев свадебное платье.

Чжан Вэймэй хмыкнула и замолчала.

Часов в семь-восемь вечера празднество подошло к концу. Джимми Чэн со смеющимися глазами спустился в фойе и спросил:

– А-Хун, надумала?

Сказать, что, глядя на такого красавчика, Цянь Сяохун осталась спокойна, было бы ложью, девушка почувствовала, что уже немного намокла. Сначала она не придала приглашению Джимми Чэня особого значения, поскольку и подумать не могла, что он говорит серьезно. Но бандиты верны своему слову и от других не терпят обмана. Цянь Сяохун замешкалась, а потом сказала:

– Я вечером дежурю.

– А во сколько заканчиваешь?

– В двенадцать.

– О'кей. Тогда я ровно в двенадцать за тобой заеду. – Джимми Чэнь говорил коротко и по делу, ничего лишнего, решительным тоном, которому трудно противиться.

Цянь Сяохун опешила и даже не знала, радоваться ей или грустить.

10

Ровно в двенадцать ночи, с точностью до минуты, «феррари» Джимми Чэня подкатил к главному входу. Он, прищурившись, улыбнулся Цянь Сяохун, а затем довез ее до входа в какой-то фешенебельный отель. С помощью охранников припарковался на свободном пятачке на парковке и вместе с Цянь Сяохун вошел в ночной клуб при отеле.

В зале для караоке Цянь Сяохун увидела жениха Пань Аня, который обнимал какую-то сексуальную девицу. Вот уж действительно неожиданность! Пань Ань прямо в первую брачную ночь куролесил с братками и развлекался с бабами, словно свадьба была только для галочки, а интересовали его лишь случки, поэтому он бросил беременную невесту в одиночестве.

Здесь царил ужасный кавардак: одни пели, другие громко разговаривали, клубился густой дым, в этом шуме никто особо не обращал внимания на входящих и уходящих. Цянь Сяохун прикончила несколько яблочных пирожных, посидела, скучая, пару минут, и тут рука Джимми Чэня ненадолго задержалась на ее груди, а потом он вывел ее из зала и куда-то увез.

Он не сказал, куда они едут, а Цянь Сяохун не спрашивала, они стремительно достигли молчаливого согласия. «Феррари» мчался в ночной мгле, выстреливая далеко вперед двумя пучками света. Они словно летели на другую планету, а внутри волной поднималась неописуемая радость. Автомобиль объехал коттеджный поселок на берегу моря и остановился на заднем дворе фешенебельной виллы.

Внутри все тоже было очень респектабельным.

– Сходи в ванную помойся, а я пока покурю, – сказал Джимми Чэнь.

Цянь Сяохун протянула руку и обняла его, Джимми Чэнь погладил ее грудь, и девушка застонала.

– Сначала помойся, – повторил Джимми Чэнь, сжимая ее грудь, и Цянь Сяохун послушно пошла в ванную.

Ванная была такой белоснежной, что резало глаза. Цянь Сяохун долго плескалась, чувствуя, как желание от груди растекается по всему телу и его уже невозможно обуздать. Когда она вышла, то Джимми Чэнь уже лежал в постели, наполовину укрытый одеялом, и вертел в руках сигарету. Он понюхал что-то на белом листе, свернул самокрутку, снова вдохнул всей грудью и щелкнул зажигалкой. Затем освободил одну руку, обнял Цянь Сяохун за шею и принялся ласкать грудь девушки, при этом молча курил, наслаждаясь тем, как желание поднимается, словно дым. Когда сигарета почти догорела, Джимми Чэнь затушил бычок и лег сверху на Цянь Сяохун. То ли от его поцелуев, то ли от привкуса на его губах Цянь Сяохун почувствовала себя одурманенной.

Когда все закончилось, они спокойно полежали десять минут. Цянь Сяохун, не получив удовлетворения, протянула руку и принялась ласкать Джимми Чэня, но тот безучастно сказал:

– Никогда не сплю с одной и той же девушкой дважды. Вот тебе кольцо. Но это вовсе не компенсация за то, что ты со мной разик перепихнулась. На самом деле, если бы отказалась, я бы все равно его тебе подарил, давно уже хотел кому-нибудь подарить. Будут проблемы – обращайся. Все. Одевайся. Я отвезу тебя обратно.

11

– А-Хун, скорее вставай! Вставай!

Было где-то начало седьмого. Цянь Сяохун ворочалась с боку на бок, в эту самую минуту она во сне с восторгом ласкала Джимми Чэня, и тут ее кто-то грубо растолкал.

– А? Что?! – Цянь Сяохун нетерпеливо повернулась.

– Быстрее! Тебя полиция ищет! – Замешательство застыло на лице А-Син и звучало в ее голосе.

– Полиция? Меня?! Зачем?!! – Ее как будто окатили ледяной водой. Цянь Сяохун почувствовала, как ее сердце словно бултыхнулось в полынью, и резко села на постели.

– Я не знаю. Они тебя в коридоре ждут.

Цянь Сяохун поднялась с кровати и выглянула в коридор. И правда – там стояли, словно два деревянных столба, полицейские в форме.

– Пошевеливайтесь! Мы ждем!

Две пары глаз невольно застыли на груди девушки, скрытой под ночной рубашкой, но голос был ледяным, как мрамор, словно бы специально подчеркивал: «Мы не поддадимся соблазну».

– В чем проблема?

Цянь Сяохун правой рукой придерживала дверь, а левую уперла в бок. Они спозаранку потревожили ее эротический сон, так что им стоило бы быть повежливее и пообходительнее. Цянь Сяохун рассуждала здраво: у нее есть свидетельство о временном проживании, есть служебное удостоверение, законы она уважает; кроме того, что вчера занималась любовью с Джимми Чэнем, больше ничего противозаконного не делала. Неужели они из-за такой фигни всполошились? Это уж слишком.

– Мы сейчас расследуем одно дело, пройдемте, нам нужна ваша помощь, – тот, что повыше, заговорил более ласковым голосом.

– Помощь? Тогда почему обращаетесь со мной, как с преступницей?! Я законопослушная гражданка! – натянуто улыбнулась Цянь Сяохун.

Она помнила Чжу Дачана и Ма Сяомина и знала, что в форму упакован обыкновенный мужчина. Понимая это, Цянь Сяохун перестала отличать мужчин разных профессий друг от друга, не говоря уж о том, чтобы кого-то бояться. Но поскольку Цянь Сяохун выдернули из теплой постели, то она все же не смогла сдержать дрожь.

– Етить! По утрам очень холодно! – Цянь Сяохун выругалась на родном диалекте и пошла в комнату одеться.

Рассветало. Дул сильный ветер. Цянь Сяохун закуталась в пальто. По дороге полицейские вдруг разговорились с Цянь Сяохун. Рослый офицер сказал, что его зовут Ляо Чжэнху. Оказывается, вчера одного из постояльцев ограбили, воры забрали двадцать тысяч гонконгских долларов, и теперь допрашивают всех сотрудников отеля, допросы проводят в кабинете управляющего Паня. Ляо Чжэнху был очень крепкого телосложения, про таких обычно говорят «спина тигра и поясница медведя», от него веяло тигриным величием, вот только глаза у него были маленькими, а взгляд острым, как и положено полицейскому. Однако стоило взгляду коснуться Цянь Сяохун, и он тут же становился мягким, как шелк. Второго полицейского звали Шэ Кай, это был местный парень болезненного вида, но, разумеется, не от недоедания, может, просто много пил.

В коридоре они встретили официантку Сяо Фэй, которая только что вышла из кабинета управляющего, видимо, ей пришлось не сладко, поскольку щечки горели огнем. Проходя мимо Цянь Сяохун, она притворилась расслабленной и показала ей язык, однако прижималась к стене, чтобы уклониться от полицейских, и от соприкосновения с обоями ее одежда шуршала.

– Присаживайтесь.

Из стола управляющего сделали стол для допроса, за ним, с прямой спиной, сидел смуглый полицейский, напоминавший всем видом неподкупного судью Бао-гуна[70], еще более суровый, чем управляющий Пань. Слева от «Бао-гуна» сидела секретарша с ручкой наготове, чтобы зафиксировать устные показания Цянь Сяохун. Цянь Сяохун устроилась напротив «Бао-гуна», обычно она садилась там, чтобы отчитаться перед господином Панем о работе.

– Пожалуйста, расскажите, что вы делали с восьми часов вечера до четырех часов утра. Внимание! Отвечайте всю правду! – велел «Бао-гун», а ручка секретарши тут же заскрипела по бумаге, как шелкопряд, грызущий тутовый лист.

– Вчера я с двух до двенадцати дежурила. В двенадцать закончилась смена и я вместе с другом поехала в караоке, а оттуда вернулась в отель.

– Куда конкретно ходили? С кем? Когда ушли? Что делали после?

– В отель «Фурама». Там было много людей. Я не смотрела на часы, когда уходила. Вернулась и легла спать.

– Насколько мне известно, в этом отеле караоке закрывается в час ночи, а вы вернулись в отель только в три. Где вы были эти два часа?

– А можно не отвечать? В любом случае меня здесь не было.

– Если отказываетесь отвечать, то придется отвезти вас в участок и там допрашивать не торопясь.

– Я была на вилле у друга…

– У какого?

– Можно не отвечать?

– Нужно ответить. Причем правда пойдет вам на пользу.

– У Джимми Чэня.

– А, с этим. Почему вы общаетесь с членами преступной группировки?

– Господин начальник, это вроде как к делу не относится, – вставил Ляо Чжэнху.

– А что, у членов преступной группировки какие-то знаки опознавательные есть? Я так не могу определить.

– Чем вы занимались?

– А можно не отвечать?

– Нет, нужно рассказать. В мельчайших деталях. Только так мы поймем, что вам можно верить.

– Хорошо, тогда слушайте внимательно. Мы вошли. Он меня жадно поцеловал. Во рту у него был привкус алкоголя, поскольку на свадьбе Пань Аня он выпил несколько стопок водки. Мы целовались минут двадцать, а потом он меня отправил в ванную, велел помыться, а сам, сказал, покурит. Джимми Чэнь очень красивый, так что я совершенно точно не могла от него оторваться еще пять минут и только потом пошла в ванную. Я сняла одежду перед зеркалом. Знаете, мне нравится мое тело. У него там зеркало на всю стену, я долго любовалась своим отражением, сколько точно, я не помню… примерно семь-восемь минут. Я заметила, что у меня вроде как грудь сдулась, наверное потому, что ее давно не касался мужчина. Я молча переживала минуту, потом открыла кран, вода была очень горячей… я позвала Джимми Чэня помочь мне отрегулировать температуру воды… Продолжать в том же духе?

Никто не ответил.

– Мне продолжать или нет? – снова спросила Цянь Сяохун.

Все собравшиеся мужчины словно бы погрузились в воспоминания, хотя в их внешности не было заметно каких-то необычных перемен, однако, без сомнения, каждый словно бы видел перед собой обнаженную Цянь Сяохун перед зеркалом.

– Да, продолжайте, – сказал «Бао-гун» осипшим голосом, словно его ударила молния.

– Вы все записали? – поинтересовалась Цянь Сяохун у секретарши, твердо решив смутить эту кучку дармоедов, а потом еле заметно улыбнулась Ляо Чжэнху, будто тот был ее секретным агентом.

Мягкий, как шелк, взгляд Ляо Чжэнху стал нежным, как перышко.

– Он помог мне отрегулировать воду, а потом потискал меня и так и сяк, вел себя грубо, словно хотел разорвать меня на кусочки. Вода с журчанием заполнила ванную, и Джимми Чэнь погрузил меня в воду. Он тоже залез в ванную. Вода полилась через край. Но он не торопился входить в меня, он целовал мою грудь намного дольше, чем губы, примерно минут пятнадцать, у меня аж грудь онемела от поцелуев. Потом он намазал гель для душа на все мое тело. Я хотела заняться любовью прямо в ванной, но Джимми Чэнь сказал, что ему нравится заниматься этим на кровати под одеялом. Примерно через сорок минут он вынес меня, завернутую в полотенце, и бросил на кровать с пружинным матрасом, так что я подпрыгнула, но все равно не торопился войти в меня, а лежал рядом обнаженный с сигаретой, пока я гладила и трогала его везде. Ему нравится прелюдия, и мне тоже, прошло не менее тридцати минут, прежде чем мы наконец слились в единое целое. Мы занимались любовью тридцать минут, пока не насытились. Вернее, это он насытился, а я вовсе нет. Отдохнув пятнадцать минут, мы начали по новой, второй раз был дольше первого, и он полностью удовлетворил меня. Мы полежали еще полчасика, потом Джимми Чэнь отвез меня в отель, сказал, что не оставляет у себя девушек на ночь, ну а остальное вы все знаете. Теперь вам понятно, где я была и что делала? Можете удостовериться у Джимми Чэня, но у меня нет его телефона.

– Господин начальник, я подсчитала, вышло дольше на двадцать минут, – сообщила «Бао-гуну» секретарша.

– В общих чертах все было так, возможно, мы не так долго занимались любовью, я грубо прикинула. Неизбежны какие-то нестыковки, – Цянь Сяохун подражала манере полицейского.

– Когда вы последний раз видели Чжан Вэймэй? – спросил «Бао-гун», шумно выдохнув через нос.

– В двенадцать часов ночи.

– А до этого о чем вы говорили?

– Запамятовала. Вчера в отеле играли свадьбу, так что все разговоры крутились вокруг свадьбы.

– Если что-то услышите о Чжан Вэймэй, то немедленно сообщите. Вот телефон участка. Вы свободны. Спасибо за помощь! – «Бао-гун» подал ей через стол визитку.

Ему даже вставать особо не пришлось, поскольку карточку перехватил и передал Ляо Чжэнху.

Вот так окончился допрос. Эта компашка просто валяла дурака. Вернувшись в комнату, Цянь Сяохун обшарила кровать Чжан Вэймэй. Под кроватью осталась стоять пара стоптанных шлепанцев, а вот постер с Лесли Чуном, висевший над кроватью, исчез. Цянь Сяохун поверила, что Чжан Вэймэй втихаря сбежала. Что касается тех двадцати тысяч юаней, то неопровержимых доказательств не было, однозначный вывод сделать нельзя, поэтому Чжан Вэймэй навеки останется подозреваемой. Если и правда деньги украла она, то Цянь Сяохун готова была зауважать бывшую коллегу. Если Чжан Вэймэй пустит двадцать тысяч на собственную свадьбу и вид на жительство, то Цянь Сяохун желала ей счастья. Говорили, что пострадавший – родственник Пань Аня из Гонконга, он лишился двадцати тысяч юаней, но не вызывал сочувствия. Если он тем самым помог рождению новой семьи и способствовал счастью и материальному благополучию двух людей, то можно считать, что это благотворительность вслепую и ему зачтется. У постояльцев отеля денег куры не клюют, настолько много, что можно сжигать напоказ.

На завтрак давали рисовую кашу и булочку с заварным кремом. А-Син взяла порцию и для Цянь Сяохун.

– Спасибо, А-Син, я очень проголодалась. Ты, кстати, знаешь, когда Чжан Вэймэй ушла? – Цянь Сяохун откусила половину булочки, и ее щеки округлились.

– Я, наверное, спала, даже не слышала, возвращалась она вообще или нет. Она часто по вечерам оставалась у парня, – ответила А-Син и отхлебнула рисовой каши, жидкой, как вода. – Если так и дальше пойдет, то скоро будут недокладывать не только риса, но и масла с водой. А ты, красотка, с кем вчера перепихнулась?

– А-Син, как думаешь, могла А-Мэй это сделать? – Цянь Сяохун постаралась избежать деликатной темы.

– Если не она, то кто? Она сбежала, значит, выдала себя с головой. Если вдруг решит вернуться, то ее бандиты прикончат. Осмелиться обчистить родственников Пань Аня равноценно помешательству! Я сначала решила, что это ты, ты ж только под утро вернулась. Ладно, теперь весь отель в курсе, что ты вчера переспала с Джимми Чэнем. Но, Цянь Сяохун, тебя никто не тронет, имя Джимми Чэня у всех на слуху!

12

После того как Ли Сыцзян избавилась от плода, она ничуть не изменилась, на лице не видно было никаких следов произошедшего. Опытные женщины могут, просто взглянув на брови и бедра, понять, девственница девушка или нет, а вот делала ли она аборт или нет, по внешнему виду понять невозможно, после аборта никаких отметин на лице не остается. Так что спустя неделю Ли Сыцзян уже выглядела как цветущая девственница. Разумеется, дело было еще и в том, что Цянь Сяохун каждый день приносила подруге куриный суп и мясные блюда, которые покупала на свои деньги, так как пятьсот юаней, что дал Кунь Ли Сыцзян, она израсходовала еще в больнице. У нее имелись кое-какие накопления, но жалко было их проедать, и она на всем экономила, как и положено девушке крестьянских кровей. Цянь Сяохун же считала, что потратить деньги на дело – вовсе не мотовство, а вот держать себя в черном теле стыдно.

Цянь Сяохун предложила подруге переехать и устроиться официанткой в отеле, там условия проживания неплохие. Ли Сыцзян долго сомневалась, втайне надеясь, что внезапно появится Кунь. Каждый раз, видя подругу в таком состоянии, Цянь Сяохун не выдерживала и начинала ее распекать:

– Сыцзян, не надо надеяться, что Кунь нарисуется снова. А даже если он и придет, ты ему должна влепить пару затрещин и выставить. После случившегося ты должна была понять, насколько искренние у него чувства. Представь, что Кунь – это кусок дерьма, ты уже его из себя выдавила, теперь нужно хорошенько вытереть задницу бумажкой, натянуть трусы, завязать пояс и делать то, что нужно делать, идти туда, куда нужно идти.

Ли Сыцзян со слезами начала собирать свой жалкий скарб: несколько помятых старых кофт и штанов, пару пыльных туфель, зубную щетку, полотенце, тазик для умывания, стакан. Все это она запихнула в ту самую серую холщовую сумку, с которой приехала в Шэньчжэнь.

– Аренду надо платить через полмесяца, – внезапно вспомнила она.

– Тебе так дорого это гнилое место? Я бы на твоем месте ни одной лишней секунды тут не осталась, жаль, что нельзя сжечь дотла!

– Я не в этом смысле! Получается, мы обманули хозяйку.

– Ли Сыцзян, что-то ты путаешь в своих расчетах. Да и вообще, какое тебе дело до хозяйки? Сколько раз тебя другие обманывали, а ты переживаешь из-за денег за полмесяца!

Ли Сыцзян молча переваривала слова Цянь Сяохун, слово корова, жующая жвачку.

В итоге Ли Сыцзян покинула съемное жилье и отправилась вместе с Цянь Сяохун в отель «Цяньшань», так сказать, объединенными войсками.

13

В канун Нового года Ли Сыцзян надела униформу и начала обслуживать столики в ресторане отеля. Администратором там работала очень красивая девушка с толстой косой. Волосы у нее были черные, густые и длинные, такая роскошная коса вызывала зависть, многие, глядя на нее, пускали слюнки. Однако большую часть времени коса незаметно болталась позади ее высокого худощавого тела. Девушка казалась такой скромницей, что мужчины теряли всякую надежду. Но вот что заслуживает внимания – в местном кинотеатре работал паренек, приехавший с севера, по имени Ли Сюэвэнь. Только он мог заставить Длинную Косу смущенно разулыбаться, она становилась необычайно гибкой, крутилась и так и сяк, обмениваясь с ним взглядами. Ли Сюэвэнь каждую неделю приходил в ресторан несколько раз, иногда с друзьями, иногда один, но всегда в те дни, когда дежурила Длинная Коса.

Необходимо описать внешность Ли Сюэвэня, поскольку вскоре он окажется втянутым в сложные отношения с девушками. На самом деле и У Ин, и А-Син, и вся обслуга отеля знала его как свои пять пальцев, разве что голым его никто не видел, а так никаких тайн не осталось. Ли Сюэвэнь, пол мужской, рост метр семьдесят восемь, уроженец Чанчуня, выпускник Академии искусств Лу Синя в Яньане, двадцать восемь лет, родился под знаком Рака. Ли Сюэвэнь носил очки, черты лица у него были довольно заурядные, что по отдельности, что вместе, но в общем симпатичные. Правда, походка некрасивая – он шаркал ногами и выглядел при этом как старый педантичный профессор или человек, обронивший что-то на землю, а теперь искавший. Однако в его присутствии у окружающих появлялось неизменное и основательное чувство безопасности.

Поговаривали, что Ли Сюэвэнь владел акциями многих местных предприятий и был на короткой ноге с руководством, поэтому между ним и другими работниками, приехавшими на заработки, пролегала целая пропасть. Можно сказать, по социальному статусу он находился на одной ступеньке с местными ганьбу[71]. Ганьбу частенько приходилось работать по пояс в грязи, более того, обычно к ним прилагались пожилые супруги, которые держали их под каблуком, так что на их фоне преимущества Ли Сюэвэня бросались в глаза. Короче говоря, Ли Сюэвэнь был лакомым кусочком. Правда, этот лакомый кусочек ходил опустив голову, но это не мешало ему замечать красоток и приударять за ними.

У Ин работала в отеле даже дольше Чжан Вэймэй. У Ин знала, что с появлением А-Син между ней и Длинной Косой разгорелся спор, кто кого краше. Разумеется, девушки даже не думали знакомиться, они ходили высоко задрав головы, словно две агрессивные очковые кобры, которые дальше собственного капюшона не видели, но, если кто-то пытался вторгнуться на их территорию, молниеносно отражали атаку и атаковали сами. Ли Сюэвэнь свалился к ним, как лакомый кусок, и, оказавшись между двух лакомых кусков, Длинной Косой и А-Син, сам растерялся. Поэтому отношения Длинной Косы и Ли Сюэвэня, которые развивались со скоростью улитки, напрямую касались А-Син.

Как ни странно, но Длинная Коса тут же подружилась с Ли Сыцзян, и они неплохо ладили. Возможно, красавицам нужен рядом такой невзрачный зеленый листок, как Ли Сыцзян, чтобы выгодно оттенять их, а Ли Сыцзян с готовностью взяла на себя эту роль. Поскольку Ли Сыцзян и Цянь Сяохун были не разлей вода, то Ли Сыцзян предоставляла ей сводку новостей, а Цянь Сяохун, в свою очередь, хотела уважить А-Син, и доклад о каждом шаге Длинной Косы, естественно, попадал к А-Син. Поэтому в уходе из отеля Длинной Косы была немалая заслуга и Ли Сыцзян.

А-Син с виду казалась хрупкой и покорной, ее внутренняя сила никогда не пробивалась наружу, и А-Син всем своим поведением демонстрировала непорочность, проявляла упрямство и уверенность. Хотя как-то раз во время просмотра фильма Ли Сюэвэнь погладил ее руку, но дальше поцелуя в мочку уха дело не пошло. А-Син из робости оборонялась и ждала следующего шага от Ли Сюэвэня. Однако было ясно, что основным фактором, мешающим Ли Сюэвэню официально перейти в наступление, являлась Длинная Коса. Цянь Сяохун считала, что борьба была справедливой, возможности обеих равны и каждая имеет право любить и быть любимой. Она уговаривала А-Син проявить инициативу, ведь если Ли Сюэвэнь переспит с Длинной Косой, то ситуация усложнится. По указанию Цянь Сяохун Ли Сыцзян внимательно следила за общением Ли Сюэвэня и Длинной Косы, тщательно фиксируя все их разговоры и зрительные контакты. Меж тем коса у Длинной Косы становилась с каждым днем все более блестящей. И вот однажды Ли Сыцзян доложила, что они как-то странно переглядываются, очень рассеянны, словно бы избегают друг друга, но при этом потихоньку ищут друг друга глазами, и взгляды их липкие, как популярное на северо-востоке Китая кушанье «батат в жженом сахаре»: с трудом один кусок от другого можно оторвать, а само блюдо сладкое, но не приторное. Цянь Сяохун передала все А-Син, и та поняла, что пора действовать.

А-Син все продумала идеально, даже ее подруги У Ин и Цянь Сяохун пребывали в неведении. Внезапно она объявила, что сегодня отмечает свое девятнадцатилетие, и пригласила У Ин, Цянь Сяохун и Ли Сыцзян в отдельный кабинет в маленьком ресторанчике. Разумеется, Ли Сюэвэнь тоже получил приглашение. Он был единственным мужчиной в компании, и девушки крутились вокруг него, как звезды вокруг луны. Под музыку из раздолбанных колонок они попели под караоке перед ужином и после него.

После ужина обнаружилось, что А-Син уже изрядно напилась. Внезапно девушка разрыдалась, причем впервые плакала на людях, и присутствующие, включая Ли Сюэвэня, остолбенели. А-Син вроде бы и правда загрустила. Она произнесла:

– Как время бежит! Раз – и уже три года прошло после окончания школы. Я эти годы так бестолково провела, если бы не младшие братишки и сестренки, если бы не бедность, то я скоро уже из университета выпустилась бы! А тогда все бы у меня было другое – и работа, и жизнь, и любовь! Почему моя судьба так сложилась? – А-Син ни в коем случае не играла, или, правильнее сказать, изначально она планировала разыграть эту сцену специально для Ли Сюэвэня, но в итоге сыграла настоящую себя.

Маленькие глазки Ли Сыцзян покраснели, она сказала:

– А-Син, у всех свои трудности. Мне не повезло еще больше, я даже школу не окончила. К тому же ты красивее. Я только сейчас поняла, что если у тебя нет образования, то придется вверять свою судьбу кому-то другому.

– Эй, Сыцзян, не говори так. Если кто-то позволяет другим распоряжаться своей судьбой, это к образованию не имеет отношения. – Цянь Сяохун тоже немного выпила, и поскольку за столом присутствовал симпатичный парень, то она соблазнительно растягивала слоги, а не строчила как пулемет.

Поскольку А-Син по-настоящему загрустила, то ее настроение передалось остальным. Она напоминала сейчас цветок абрикоса под весенним дождем[72] – хрупкие плечи подрагивали, в глазах застыла печаль. Если Ли Сюэвэнь не бросится ее утешать, то он или умственно отсталый, или импотент. Практика показала, что он во всех смыслах нормальный. Никто из девушек даже и не заметил, как он расплатился по счету, и не понял, задела А-Син его душу или тело, но, как бы то ни было, Ли Сюэвэнь вывел А-Син из-за стола со словами:

– На сегодня хватит.

Неясно, то ли это Ли Сюэвэнь по собственной инициативе отвел А-Син к себе, или она его подтолкнула, но закончилось тем, что они очутились в его постели. Впоследствии А-Син без зазрения совести говорила, что там, в комнате Ли Сюэвэня, получила самый лучший подарок на день рождения. Она впервые влюбилась, впервые целовалась, впервые была с мужчиной – в тот вечер совпало все. Мужчина, у которого есть хоть капля совести, если лишил девушку девственности, то, считай, связал себя по рукам и ногам. Тем более А-Син твердо верила, что Ли Сюэвэнь нырнул в водоворот ее жизни и теперь уже не сможет выплыть.

По достоверной информации, полученной от Ли Сыцзян, эти несколько дней Длинная Коса особо не причесывалась, вид имела растерянный, глаза потухли. Ночью Ли Сыцзян улеглась в постель и почувствовала, что кровать едва заметно подрагивает, а на рассвете обнаружила на полу целую гору бумажных салфеток. Это Длинная Коса всю ночь сдерживала рыдания. Ли Сыцзян мучилась от угрызений совести, ведь вроде как она стала пособницей в преступлении, и у нее было плохо на душе оттого, что она сдала Длинную Косу.

– Ли Сыцзян, знаешь, что сказал Ли Сюэвэнь? Дескать, она девственница и он за нее в ответе! А за меня кто в ответе?! Неужели наша с ним любовь потерпит поражение из-за девственной плевы?

– Вы с ним друг друга любите? – поразилась Ли Сыцзян. Она не осмеливалась поверить, что Длинная Коса и Ли Сюэвэнь уже переспали, причем не единожды.

– Любим ли мы друг друга! Разумеется! Неужели я легла бы в постель с нелюбимым? Я отвергла ухаживания одного богатого молодчика, всем сердцем хотела быть с этим голодранцем-северяшкой[73]. Ладно, хватит, Сыцзян, я должна уехать отсюда.

В огромных глазах Длинной Косы застыл холод. Внезапно Ли Сыцзян прониклась к ней сочувствием, а к Лю Сюэвэню – презрением.

– Не уезжай. Верни его. Ты красивее А-Син. Вы друг друга любили еще до ее появления!

Кроме Цянь Сяохун у Ли Сыцзян была единственная подруга – Длинная Коса, и Ли Сыцзян очень не хотелось ее потерять, так что она искренне желала помочь.

Длинная Коса медленно, но решительно покачала головой:

– Нет. Даже если он сам вернется, я его не смогу простить. Я хочу полностью испариться из его мира, чтобы он и следов моих сыскать не мог.

Длинная Коса и правда уволилась. Когда она уходила, то вид у нее был серьезный и торжественно-печальный, а ее запах витал в комнате еще несколько дней. Ли Сыцзян стояла напротив опустевшей кровати ошарашенная. Длинная Коса оставила ей номер пейджера, но через три дня этот номер перестал работать. Длинную Косу вычеркнули так же, как этот набор цифр в номере пейджера.

14

Когда У Ин пребывала в хорошем настроении, она приводила своего трехлетнего сынишку Ляна, и тогда жизнь в отеле закипала. Цянь Сяохун нравился этот милый мальчишка, на самом деле всем девушкам в отеле он нравился, малыша называли Красавчиком. Мальчику тоже нравилось проводить время с «сестрами». По местным обычаям дети незамужних девушек называли «старшими сестрами» и только замужних начинали звать «тетями». Поэтому Красавчик без конца лепетал: «Сестренка, сестренка», а на его личике было написано счастье целого мира. Цянь Сяохун он особенно выделял. Этот хорошенький и смышленый мальчик был единственным утешением У Ин, теплой одеждой, которая согревала ее в холодные дни. Как и любая мать, У Ин больше всего хотела, чтобы ее ребенок был счастлив, однако на лицо самой У Ин, некогда красивое, словно бы набежала темная туча, и теперь оно напоминало кирпич, твердый и обшарпанный. Периодически У Ин приходила с красными, заплаканными глазами. После побега Чжан Вэймэй Цянь Сяохун почти всегда работала в паре с У Ин. Ситуацию У Ин и Цянь Сяохун, и А-Син знали очень хорошо.

Муж У Ин носил фамилию Янь. Если не считать высокого роста, господин Янь внешне был безобразен: близко посаженные глаза, голова, заостренная с обоих концов, очень смуглая кожа. Никто не мог взять в толк, как этот Долговязый Янь смог заполучить в жены У Ин. Как говорила сама У Ин, у господина Яня золотые руки. Это и понятно, иначе как он смог бы занять должность начальника цеха? Но У Ин могла бы с легкостью найти себе кого-то такого же мастеровитого, но посимпатичнее, так что эти россказни про золотые руки казались притянутыми за уши. Разумеется, Лян уже такой большой, и окружающим неловко было ворошить историю брака У Ин, но факт остается фактом: У Ин семейная жизнь не радовала, более того, она была несчастна. Когда господин Янь завел интрижку с другой женщиной, У Ин тоже закрутила роман – с одиночеством.

В тот день У Ин внезапно сунула Цянь Сяохун шестьсот юаней и еще несколько смятых мелких купюр.

– У Ин, это что такое? – удивилась Цянь Сяохун.

– Твоя доля. Ты не знала? Чжан Вэймэй никогда не давала тебе? – У Ин потерла веко. Она не была эгоисткой, в отличие от Чжан Вэймэй.

Цянь Сяохун помотала головой и увидела, что зеркальце Чжан Вэймэй все еще на месте, а в нем отражается знакомое лицо, которое в мягком золотистом освещении казалось очаровательным. Цянь Сяохун оцепенела, потом повернулась, чтобы рассмотреть отражение получше, а потом взяла зеркало и разворачивалась к нему то одним боком, то другим.

– Эй, ты совсем того? Я к тебе обращаюсь! Если тебе не нужны деньги, то я их себе заберу.

– Хорошо. Купи Ляну что-нибудь вкусненькое.

– А-Хун, ты правда не хочешь знать, что это за деньги?

Цянь Сяохун увлеклась самолюбованием, У Ин отобрала у нее зеркальце и потрясла перед носом деньгами.

– Краденые? – Цянь Сяохун широко распахнула свои лисьи глаза.

– Разумеется, нет! Ты разве не знала, что мы можем напрямую давать скидку? Мы берем с постояльца полную сумму, а отчитываемся за скидку, главное, чтобы управляющий Пань подписал квитанцию. Где-то раз в полмесяца! Правда, что ли, никогда так не делала? – У Ин выложила все начистоту.

– Нет! Я вообще ни копейки денег не видела! Чжан Вэймэй все себе в карман клала! Вот ведь жадная! Вот почему она то и дело открывала кассу, пересчитывала деньги и шелестела квитанциями. Черт побери! – Цянь Сяохун изумилась. – Шестьсот юаней! Да это ж месячная зарплата! Разве нам легко такие деньги достаются?

– Иногда деньги сами идут в руки.

Цянь Сяохун действительно разволновалась, но, как бы то ни было, между нею и У Ин родилась сейчас глубокая дружба. Цянь Сяохун крепко обняла У Ин и сказала:

– Когда в следующий раз приведешь сыночка, я вас приглашу пообедать!

– Эй, вы чего это! Разобнимались тут! – Перед стойкой внезапно появился Ли Сюэвэнь, который держал в руках пластиковый контейнер с едой.

Он носил очки с очень толстыми линзами, и за ними взгляд казался потухшим, словно Ли Сюэвэнь преодолел множество дорог. С тех пор как они с А-Син начали встречаться, Ли Сюэвэнь постоянно выглядел изнуренным, а женственность А-Син, напротив, расцветала, и девушка излучала бодрость, в этом плане они были полной противоположностью.

– А-Син еще спит? Ты ее не откармливай, ха-ха-ха!

– Вы умеете наслаждаться жизнью, каждый день едите блюда западной кухни!

Каждая из девушек не упустила шанса поддразнить Ли Сюэвэня, и тот обрадованно потрусил дальше, а уже от самых дверей повернулся и сказал:

– Когда у вас будет выходной, сходим в наш кинотеатр в караоке? Потратили больше миллиона на новые колонки, почувствуете себя звездами!

– Если не боишься, что А-Син станет ревновать, то зови А-Хун, я уже старая для таких развлечений, не до песен, – рассмеялась У Ин.

Цянь Сяохун словно бы кожей почувствовала, как взгляд Ли Сюэвэня надолго замер на ней, возможно, парень даже подмигивал. Цянь Сяохун захихикала:

– Ли Сюэвэнь, вот тебе А-Син даст отпускную[74], сразу поймешь, как к другим приставать!

15

Во второй половине дня делать было решительно нечего. Цянь Сяохун накупила лакомств для малыша Ляна и отправилась домой к У Ин. У Ин снимала квартиру в хутуне[75]. Если бы Цянь Сяохун не сходила бы и не увидела бы своими глазами, то ни за что не поверила бы, что такая светлая девушка, как У Ин, и такой замечательный ребенок, как Лян, ютятся в трущобах. Как вообще можно жить в таких потемках?! В комнатенке навеки воцарилась тьма, с утра до вечера горела единственная лампа дневного света, на полу лежал утоптанный до блеска слой грязи, из-за чего поверхность была неровной. Сама спальня настолько узкая, что в ней было даже не развернуться. Потемневшая москитная сетка загораживала кровать, на которой уместились бы максимум двое.

– У Ин, вы тут втроем живете? – с сомнением спросила Цянь Сяохун без обиняков.

– Муж в основном ночует на заводе, редко возвращается, – грустно ответила У Ин, и лицо ее стало темнее слоя грязи на полу.

– Папа давно не приходил! – поддакнул Лян.

Цянь Сяохун тут же обняла малыша, и тот сказал:

– Сестренка, приходи к нам почаще играть!

Когда Цянь Сяохун услышала эти слова, у нее в носу защипало. Понятное дело, мальчик тем самым озвучил и чувства матери.

– Все дома! – За дверью раздался звук шагов, и порог переступил Долговязый Янь.

Малыш Лян бросился к отцу с радостными криками. Отец потрепал его по голове, затем улыбнулся гостье, и Цянь Сяохун улыбнулась в ответ. Долговязый Янь пробормотал себе под нос:

– Надо кое-что забрать, а потом на работу.

Он сделал круг по спальне – и был таков. На все про все ушло меньше десяти минут. Когда Долговязый Янь скрылся за дверью, У Ин расплакалась и сказала с грустной улыбкой:

– А-Хун, вот такие дела. Полмесяца не был дома, а когда заходит, то вот так вот.

Внезапно атмосфера в комнате стала необычно угнетающей, словно потолок опустился на метр и придавливал к земле. Цянь Сяохун занервничала. Что она могла сказать? Как утешить У Ин? Ли Сыцзян, Длинная Коса, а теперь и У Ин – неужто у всех женщин один удел? Едва не прозвучало слово «развод», но Цянь Сяохун подумала, что У Ин старше ее на семь, а то и на восемь лет, у нее есть свое мнение, и раз она терпит, значит, сама так решила.

– У Ин, если ему и правда семья не нужна, то тянуть и дальше себе дороже. – Цянь Сяохун с сочувствием обвела комнату взглядом.

– Я думаю: а что если он потом вернется? А-Хун, доживи до моих лет и поймешь.

Цянь Сяохун задумчиво покивала.

– Кроме того, А-Хун, работать в ресторане – это значит потратить молодость на заработок денег. Пока тебе около двадцати, ты нарасхват, а через несколько лет на фиг уже никому не сдалась. Ты давай учись, не стоит быть такой пассивной, как я. Девушка, с которой мой муж сожительствует, одного с тобой возраста, он давно забил на семью, даже ребенок уже не нужен, а все деньги тратит на эту девицу. Я ее видела, сестричка из Цзянси, тоже приехала на заработки, и ей живется не сладко. – У Ин говорила сбивчиво, она негодовала и злилась, но при этом понимала и принимала сложившиеся обстоятельства, снося оскорбления молча, как собака. – А-Хун, ты, разумеется, сейчас будешь меня ругать, но когда я была в твоем возрасте, я тоже была довольно заносчивой, но теперь повзрослела и появилось ощущение, что мы с мужем одно целое. Как говорится, одну ночь вместе – супруги на всю жизнь, нельзя просто так взять и стереть кровное родство.

Она говорила таким холодным тоном, что Цянь Сяохун пробила дрожь.

– Не могу больше этого слышать! На самом деле ты потеряла веру в себя, У Ин. Тебе всего-то двадцать, а уже себя в старухи записала, рано ставить крест на романтике. Честно говоря, мне кажется, тебе надо уйти от него, он обязан взять на себя половину расходов на воспитание Ляна, а так пусть каждый ищет свое счастье. Нет никаких причин тебе жить в одиночестве!

Внезапно лампа дневного света погасла и комнатенка погрузилась во тьму, а по полу потянуло холодом. Лян прижался к груди Цянь Сяохун, испуганно заплакал, начал звать маму. У Ин в темноте ощупью нашла ребенка и взяла на руки.

– Электричество отключили?

– Нет. Предохранитель старый, контакт плохой. Я потом схожу починю.

– У Ин, если бы ты испугалась, кого бы ты позвала? – спросила в темноте Цянь Сяохун.

– Сына, а если сынок рядом, то мне и не страшно.

За дверями было очень светло, то и дело доносились чьи-то шаги и смех, солнечный свет остановился у двери, поскольку не мог пробраться далеко внутрь дома. Когда глаза привыкли к тусклому освещению, Цянь Сяохун постепенно рассмотрела фигуру и лицо подруги. Солнечный свет растворялся в слезах У Ин. Цянь Сяохун пару минут потопталась, не зная, что предпринять, а потом предложила:

– У Ин, пойдем к Ли Сюэвэню в караоке?

У Ин тихонько ответила:

– Ты сходи, а я с Ляном поучу иероглифы.

16

Здание и оборудование кинотеатра были первоклассными – и вид снаружи, и внутреннее убранство. Внутри имелась вращающаяся сцена, оркестровая яма, а освещение и звук соответствовали уровню больших концертных площадок[76]. В зале стояли одноцветные мягкие кресла, и он был рассчитан на пять-шесть тысяч зрителей. Сейчас в кинотеатре не было ни единого человека. Если смотреть со сцены, то накатывало ощущение, будто из темноты на тебя уставилось бесчисленное количество глаз. Пространство было настолько огромным, что возникало пугающее чувство, будто ты в каком-то совершенно незнакомом месте. Ли Сюэвэнь гордился кинотеатром так, будто все вокруг принадлежало его семье.

– А почему тебе можно приглашать народ с улицы попеть? Ты разве не рекламой фильмов занимаешься? – Цянь Сяохун и подумать не могла, что Ли Сюэвэнь еще и в звуковой аппаратуре разбирается.

– Меня пригласили сюда работать и дали хорошую зарплату, потому что я сам не свой до звуковой аппаратуры. – Ли Сюэвэнь внезапно оживился и стал совершенно не похож на того шаркающего парня, что она видела раньше. Оказывается, перед ней образованный молодой человек с многогранными способностями. – Ты в микрофон говори, какую песню хочешь спеть, а я пойду в аппаратную, буду тебе ставить диски. Гарантирую, так устанешь петь, что во рту пересохнет.

Цянь Сяохун стояла на огромной сцене. Она осторожно сделала несколько шагов, осмотрелась и увидела, что наверху, за окошечком, закрытым стеклом, Ли Сюэвэнь, наклонившись, ищет нужный диск. Цянь Сяохун подула в микрофон, и тут же по залу пронесся дикий свист и шуршание, словно сильный ветер сдувал опавшие листья. Девушка аж подпрыгнула от страха, едва не отшвырнула от себя микрофон, и тут из динамиков раздался голос Ли Сюэвэня:

– А-Хун, держи микрофон чуть подальше, не так, как в караоке, он слишком мощный!

Пела Цянь Сяохун так себе, микрофон держала как положено, с нарочитой серьезностью еще и пританцовывала в такт музыке, принимая соблазнительные позы. Судя по выражению лица Ли Сюэвэня, он внимательно смотрел, но совершенно не слушал. Цянь Сяохун закрыла глаза и, опьяненная своим успехом, исполнила очередную песню, а когда открыла глаза, то обнаружила в аппаратной за стеклом еще одного человека – А-Син в униформе. Ли Сюэвэнь, разумеется, тут же выключил микрофон. Цянь Сяохун не слышала, что происходит внутри, только видела, что А-Син подскочила к Ли Сюэвэню, а тот кинулся ее обнимать. А-Син пыталась высвободиться, он ей что-то втолковывал, а она округлила глаза, пристально глядя на него.

– Эй, что у вас там происходит?

– Ничего, ты пой дальше! – сказал Ли Сюэвэнь.

– А-Син, ты что там творишь?

– Ничего! Пой давай! – огрызнулась А-Син.

После этого дня А-Син больше не жила в отеле, лишь время от времени заходила справиться, как дела, заносила фрукты, могла посидеть немного, а лицо было румянее обычного, словно бы только что занималась любовью. С тем пор как А-Син из-за нее поругалась с Ли Сюэвэнем, Цянь Сяохун больше не ходила петь, и возможная интрижка с Ли Сюэвэнем закончилась, так и не начавшись. По крайней мере, Цянь Сяохун считала, что Ли Сюэвэнь намекал ей именно на это.

17

После того как Чжан Вэймэй исчезла вместе со своим постером, пустую кровать быстро заняла девушка из Чэнду по имени Чжу Лие, что звучало почти как английское «Джульетта» или «Джулия». Белокожую пышечку можно было сравнить с супом с рисовыми колобками, когда после первого кусочка уже хочется жадно съесть всю тарелку, и даже после того как насытишься, колобки все равно кажутся вкусным и восхитительным.

Сейчас полиция уже с уверенностью утверждала, что Чжан Вэймэй незаконно присвоила деньги и бежала от правосудия. Она мечтала заполучить вид на жительство в Шэньчжэне, так что, вероятно, залегла на дно где-то там. Разумеется, все это интересовало только полицию. Цянь Сяохун не скучала по Чжан Вэймэй, А-Син тоже не скучала, а Чжу Лие, которая теперь спала на постели Чжан Вэймэй, и подавно. Чжу Лие ругалась, что кровать как-то странно пахнет. Цянь Сяохун объяснила, что это смесь духов, пудры и потных ног, поскольку комната особо не проветривается, и удивляться нечему.

При виде пылкой Чжу Лие не оставалось никаких сомнений, что у нее богатый сексуальный опыт, тем более она рассказывала об этом по поводу и без. До того как поступить на работу в отель «Цяньшань», Чжу Лие успела поработать администратором в другом отеле по соседству, но здесь зарплата была выше.

– Ты не прогадала, Колобок, тебе здесь понравится, да и у сотрудников широкие перспективы. Вон Чжан Вэймэй ушла отсюда с большими деньгами. А-Син отхватила перспективного мужика, ну а У Ин… Одного малыша Ляна достаточно, чтобы мы пускали слюни до конца своих жизней, у нас, может, никогда такого паренька не будет.

Чжу Лие широко улыбнулась и спросила:

– А ты? Твой парень где?

– Я… верю, что он ждет меня на вершине!

Страстность Чжу Лие не ограничивалась лишь внешностью. Однажды Цянь Сяохун после смены открыла дверь в комнату и увидела, что кровать Чжу Лие дрожит мелкой дрожью. Через москитную сетку Цянь Сяохун смутно различала, что соседка оглаживает сама себя. Когда Цянь Сяохун вошла, тряска внезапно прекратилась, но Чжу Лие явно была неудовлетворена, поэтому через пару минут кровать снова задрожала.

– Колобок! Ты чего это валяешься посреди бела дня?! Сходи проветрись! А рукоблудие вредно для здоровья! – прокричала Цянь Сяохун, закрывая дверь.

Чжу Лие раздраженно вздохнула:

– Да все уже. Мать твою, Цянь Сяохун, ты что, завидуешь, что мне хорошо?! Весь кайф испортила. В самый неподходящий момент явилась.

Цянь Сяохун откинула москитную сетку и рассмеялась:

– Колобок, Пань Цзиньлянь[77] ты наша, почему ж твой Симэнь[78] с тобой не спит?!

Чжу Лие ткнула Цянь Сяохун в бок:

– Ах ты мерзавка, ни за что не поверю, что ты таким не занимаешься.

Цянь Сяохун упала на кровать. То ли Чжу Лие была вся такая мягкая, то ли она сама, но лежать рядом было очень комфортно, словно одна речка впадала в другую. Чжу Лие ухватила Цянь Сяохун за грудь и проворковала:

– Завидую твоим соблазнительным формам, это поважнее, чем пышные щечки.

Цянь Сяохун в ответ ущипнула Чжу Лие:

– Ты меня не распаляй.

Кроме того, что она баловалась сама с собой и с мужчинами, Чжу Лие обожала теребить свои сережки. Это была пара сережек из светло-зеленой яшмы, гладкой и прохладной на ощупь. Днем сережки непременно болтались в ушах Чжу Лие и до вечера, когда она снимала их, чтобы принять душ перед сном, она непременно в течение дня снимала их и сжимала в ладони, рассказывая историю своей прапрабабушки, якобы сережки достались Чжу Лие от нее. Это было единственное занятие, к которому Чжу Лие относилась со всей серьезностью. И хотя сережки были размером с соевый боб и не стоили особого внимания посторонних, например Цянь Сяохун, которая каждый день над ней подтрунивала, сама Чжу Лие обращалась с этими шариками, напоминавшими пластик, как с сокровищами.

Не прошло и пары дней, как явился ее «Симэнь» – сычуаньский парень, побритый почти под ноль. Они обнимались, миловались, болтали на своем диалекте, а под вечер Чжу Лие сказала:

– Цянь Сяохун, если ты не возражаешь, он останется у нас на ночь, а то возвращаться далеко. – А потом обратилась к своему «Симэню»: – Дорогой, оставайся, уж переночуешь как-нибудь ночку.

В итоге «Симэнь» с удовольствием частенько оставался на ночь, один раз даже подзадержался у них недели на две. Чжу Лие объяснила, что он потерял работу и находится в поиске. Цянь Сяохун не могла придумать, чем же занимается этот бритый парень. Одевался он вполне пристойно, но всем своим видом напоминал бездельника, который готов подарить женщине постарше тепло и ласку в обмен на небольшое вознаграждение.

В комнате стояли три кровати, но распределены они были несправедливо. «Пань Цзиньлянь» и ее «Симэнь» теснились на одной, а Цянь Сяохун одна спала на двух. Но «Пань Цзиньлянь» не возражала, только просила Цянь Сяохун по вечерам затыкать уши ватой или слушать музыку в наушниках, недолго, минут так сорок. Чжу Лие нельзя было не восхищаться, так что Цянь Сяохун отвечала ей ее же излюбленным выражением:

– Да пожалуйста! Фигня вопрос!

Невыносимо было то, что старая кровать, на которой спала Чжу Лие, была такой же чувствительной, как плоть самой Чжу Лие. Стоило легонько прикоснуться, как она начинала жалобно скрипеть и раскачиваться, точно передавая все движения и скорость парочки. Цянь Сяохун пробовала затыкать уши ватой, вставлять наушники, но все бесполезно – от грязных мыслишек, расползавшихся, как опухоль, избавиться не удавалось. Наконец Цянь Сяохун нашла идеальный способ: ублажать себя под скрип железной кровати. Она заново освоила это подзабытое искусство и добилась ошеломляющих результатов. Так продолжалось дней десять, и идеальный способ уже не казался таким уж идеальным. Если и дальше так будет, то она себе все там сотрет подчистую.

– «Пань Цзиньлянь», ты только посмотри на мой изможденный вид, ты меня уже замучила! – ворчала Цянь Сяохун, глядя в зеркало.

Чжу Лие подошла, посмотрела и ахнула:

– Да тебе срочно мужика надо!

– Черт! Чжу Лие, может, одолжишь мне «Симэня», а сама пока музыку послушаешь?

Чжу Лие высунула свой пухлый язычок:

– Прости, А-Хун, потерпи еще пару денечков, со следующей недели он начинает работать в баре. Я потом тебе хорошенько возмещу весь моральный ущерб.

Пресытившись их любовными утехами, Цянь Сяохун в приподнятом настроении шла на работу, вот только грудь набухла и налилась. Может, ей тоже найти себе мужика? За пять минут ходьбы до рабочего места Цянь Сяохун серьезно обдумала эту проблему. Какова конкретно ее цель? Сменщицы с таинственным видом сообщили Цянь Сяохун, что час назад ее искал какой-то парень, и Цянь Сяохун решила, что пользуется успехом у противоположного пола. Каково же было ее разочарование, когда оказалось, что телефон оставил Ляо Чжэнху. С полицейскими не интересно, цели парней в форме слишком очевидны, более того, Цянь Сяохун не хотела больше видеть этих «слуг народа».

Сегодня правый глаз У Ин был какой-то не такой, вокруг уголка образовался синяк, еще немного, и она была бы как панда.

– У Ин, ты иди отдохни, а я тут за всем присмотрю.

Цянь Сяохун понимала, что У Ин поругалась с мужем, но не знала, что конкретно спровоцировало терпеливую и молчаливую У Ин на драку.

– Ничего, все нормально. Я решила, что ты все правильно говоришь, и вчера предложила развод. Он не согласился. Мы с ним сцепились, аж на улицу выскочили. А-Хун, мне так приятно было с ним подраться, правда приятно.

– У Ин, я не знаю, права я или нет, просто озвучила свое мнение, но в конечном итоге это твоя семья.

Цянь Сяохун горько было смотреть на побитую У Ин.

– Со стороны виднее. После этой драки мне было так хорошо, я и дальше буду с ним драться, вплоть до развода.

– У Ин, я тебя поддерживаю. А то, может, переедешь к нам в комнату? Сэкономишь на арендной плате.

– Плохая идея. Он ведь припрется в отель меня искать. Не хочу, чтобы все об этом судачили, а арендную плату я в состоянии заплатить.

– У Ин, в любом случае, если что понадобится, то ты говори. Кстати, ты слышала, что А-Син беременна?

– Знаю, вот только Ли Сюэвэнь еще жениться не готов, так что повел ее на аборт. Сейчас прерывание беременности все равно что температура при простуде, обычное дело. А-Хун, ты поосторожнее, для здоровья ничего хорошего.

Цянь Сяохун рассмеялась:

– Почти каждая девушка в итоге не избежит такой вот простуды с температурой, и, только после того как они «заболеют», понимают, насколько лучше быть здоровой, и только тогда начинают предохраняться. Кстати, я хочу позвонить Ляо Чжэнху, посмотрим, может, роман с ним закручу.

Ляо Чжэнху снял трубку, официальным тоном спросил, не слышно ли чего о Чжан Вэймэй, потом нес еще какую-то чушь, типа если обнаружится зацепка, то нужно срочно с ним связаться. Через пару минут он перезвонил и объяснил, что в кабинете было много народу, не пообщаешься на личные темы, а теперь он звонит с мобильного и надеется, что она не возражает.

– Какие еще личные темы, да вы что?

– Удобно ли пригласить тебя выпить чаю?

Цянь Сяохун рассмеялась:

– Да, чаю можно выпить, без глупостей!

Ляо Чжэнху молчал, словно бы поперхнулся словами Цянь Сяохун, из его горла долго раздавались булькающие звуки, а потом он собрался с силами и продолжил:

– Как насчет сегодняшнего вечера?

– Без проблем! Делать-то совершенно нечего.

Изначально Цянь Сяохун планировала взять с собой Чжу Лие, вдвоем они Ляо Чжэнху мозги запудрили бы, но Чжу Лие работала в вечернюю смену, кроме того, эта помешанная на сексе девица явно пресытилась, а всякие там чаепития вообще не вызывали у нее никакого интереса. Она лишь сказала:

– Ты чай с толком пей, не надо подавлять свои желания и игнорировать естественные потребности. Подвернется случай – воспользуйся!

Цянь Сяохун получила поддержку Чжу Лие, после чего цель встречи с Ляо Чжэнху стала еще отчетливее, поэтому, когда она увидела парня в чайной, то быстро осмотрела «ключевые места» и пришла к выводу, что перед ней мужчина немалой физической силы. Ляо Чжэнху не был полным придурком и не пришел на свидание с девушкой в полицейской форме, чем немало обрадовал Цянь Сяохун. При всей своей внушительной комплекции парень был довольно робким: взгляд его маленьких глаз сфокусировался на лице девушки и нарочно обходил стороной ее грудь, но из-за этой нарочитости казался остекленевшим, как у зомби из гонконгских фильмов. Правда, при этом он был довольно разговорчив, обладал логическим мышлением и немалыми знаниями. Словно чашку чая, он выплеснул в нутро Цянь Сяохун, совершенно не хотевшей чая, всю историю своей жизни с того момента, как в девяносто втором году сюда хлынули волной девушки с севера, а он сразу после университета приехал в Шэньчжэнь и хлебнул трудностей, и до сегодняшней поры. В его словах крылась гнетущая тоска, и Цянь Сяохун смутно почувствовала, что он, так же, как она сама, испытывает неудовлетворение.

– А у тебя есть девушка? – спросила Цянь Сяохун.

Ляо Чжэнху покачал головой:

– В этом городе, где соотношение мужчин и женщин один к семи и по улицам ходят толпы девушек, неожиданным образом не нашлось одной для меня. На что это похоже? Надо сказать, местные «сестрички» почтут за честь переспать с полицейским, но я не могу спать с кем попало.

– Так не надо с кем попало! Обхаживай только одну, но серьезно!

Цянь Сяохун показалось, что Ляо Чжэнху сейчас не притворяется, а если и притворяется, то слишком уж искусно. Ляо Чжэнху словно играл в детскую игру «коршун ловит цыплят»[79]. Он взял своими огромными лапищами изящный серебристый чайничек, аккуратно подлил чаю Цянь Сяохун, приговаривая:

– Чай очень вкусный, нужно пить маленькими глоточками. Вам не сладко приходится, словно ряску, в любой момент ветер может прибить к другому месту. Если что, ты ко мне обращайся, мало ли там, свидетельство о временном пребывании или пропуск в погранзону.

В животе девушки забулькал чай, ей казалось, что она скоро утонет.

– Пропуск в погранзону? А, понятно! Как его оформить, сколько стоит?

Ляо Чжэнху по-детски широко улыбнулся:

– Разве я говорил, что мне от тебя деньги нужны?

– То есть тебе нужна я сама? – Цянь Сяохун бросила на него сердитый взгляд.

Ляо Чжэнху с серьезным видом ответил:

– Вообще-то я ничего такого в виду не имел, но, если вдруг привалит удача, я не стану отказываться.

18

А-Син провалялась в постели целых две недели, и к ней относились так, словно она только-только родила. Ли Сюэвэнь уже считал ее потенциальной супругой, поэтому притаскивал всякие деликатесы типа рыбы, голубей, женьшеня, ласточкиных гнезд[80], смотрел, как она ест и как наливается ее грудь. К тому моменту, как А-Син снова появилась «в свете», все ее тело приобрело приятную полноту. Девушка использовала неприятность как возможность стать еще красивее.

– Сколько людей – столько судеб.

Цянь Сяохун в глубине души переживала за Ли Сыцзян. В последнее время подруга пропадала невесть где. Их смены не совпадали, так что, несмотря на то что девушки работали в одном отеле, встречались они редко. Потихоньку Ли Сыцзян подружилась с персоналом в ресторане. Цянь Сяохун сначала использовала толстенный словарь, подаренный Чжу Дачаном, в качестве подушки, а потом выложила на стол и время от времени листала. Все, кто видел «Цыхай», удивлялись и поражались, сначала внушительности словаря, а потом настойчивости девушки:

– Ничего себе, Цянь Сяохун, такие толстые книги читаешь! В будущем из тебя определенно выйдет толк.

Цянь Сяохун ужасно веселилась и говорила:

– А если я буду спать с ним в обнимку, то толку будет больше?

Но она то и дело листала словарь, почитывала его, и постепенно изучение «Цыхая» вошло у нее в привычку. Чжу Лие постоянно подтрунивала:

– Чем мусолить этот словарь, лучше бы сама себя ублажила или влюбилась бы в кого-то, хоть поймешь что-нибудь. А от того, что книжку листаешь, какая польза?!

– Вот ты любишь на других нападать, даже чтение и то превратила в какое-то постыдное занятие! Ты-то у нас небось как минимум магистр секса и профессор любви, а?

– Ошибаешься! В этом я уже доктор наук, и аспиранты у меня исключительно мужики! – Чжу Лие обожала шутить, и праздные разговоры приносили ей удовольствие.

Цянь Сяохун с большим трудом нашла возможность пойти с Ли Сыцзян в парк покататься на роликах под ярким весенним солнышком. Ли Сыцзян заплатила и за входной билет, и за прокат роликовых коньков. В ее кошельке среди других купюр мелькали весьма приметные гонконгские доллары, которые сразу же бросились Цянь Сяохун в глаза.

– Э! Ли Сыцзян, откуда у тебя гонконгские доллары?

Подруга увильнула от ответа, сказала только, что это чаевые.

– Такая крупная сумма – и чаевые? Быть того не может, Сыцзян. Последнее время ты таинственно где-то пропадаешь, что-то новенькое в жизни происходит?

На катке людей было немного, играла бодрая музыка, ролики с ритмичным звуком терлись о поверхность площадки. На самом деле Цянь Сяохун не особо интересовали объяснения Ли Сыцзян. Девушки присоединились к веселой толпе и катались с такой скоростью, что ветер в ушах свистел. Ли Сыцзян смеялась, она расправила плечи, и рукава развевались, словно флаги. Но особой ловкостью Ли Сыцзян не отличалась, так что несколько раз упала. Рядом катались еще несколько девушек примерно их возраста с ранцами за спиной, в руках они держали рожки с мороженым и болтали о мальчиках, сидевших с ними за одной партой, о дурацких темах для сочинений, о том, что преподаватель английского, когда разговаривает, прибавляет в конце предложения смешные междометия. Они были как солнечный свет, от которого у Ли Сыцзян зарябило в глазах. Они с Цянь Сяохун подъехали к ограждению, чтобы отдохнуть, и все еще пребывали под впечатлением от этой стайки девушек.

– Сыцзян, ты только взгляни на них! Интересно, а нам можно одновременно работать и учиться?

– Как учиться-то? Где и как? Мы уже начисто забыли все, что раньше учили.

– Не волнуйся, Сыцзян, можно разузнать, что и как. Я спрошу Ляо Чжэнху, или, когда будет время, сами сходим на разведку.

– Они такие счастливые… – зачарованно протянула Ли Сыцзян, глядя на школьниц.

– Жалеешь немного, да, Сыцзян? А почему не стала доучиваться?

– Денег не было, тридцать юаней за учебу нам не потянуть, родители с оплатой каждый семестр тянули, мне потом было стыдно в глаза смотреть одноклассникам и учителям. Драный ранец мне достался от старшей сестры, а ей – от брата, я донашивала одежду за братом, а обувь за мамой, выглядела как нищенка, а к тому моменту уже выросла, побоялась, что мальчишки меня засмеют, и в итоге не захотела больше позориться.

– Ли Сыцзян, ты ведь очень способная!

Мимо проехали два парня, которым хотелось позубоскалить с Цянь Сяохун, и та потащила подругу на другой конец катка, однако парни и там их догнали, поэтому девушки решили уйти. Из телефона-автомата Цянь Сяохун позвонила на пейджер Ляо Чжэнху и попросила узнать, есть ли возможность учиться. Ляо Чжэнху как раз был поблизости на дежурстве, так что вскоре он подъехал на трехколесном мотоцикле и отвез девушек в местный дом молодежи.

Там повсюду лежали рекламные проспекты: курсы компьютерной грамотности, курсы по искусству, вечерняя школа, самостоятельная подготовка к экзаменам – различные варианты кружили вокруг них, словно пчелиный рой. Девушки очень долго читали, внимательно изучали цены и взвешивали практическую пользу каждого курса. В итоге под руководством Ляо Чжэнху девушки пришли к единому мнению – пойти на курсы самоподготовки к экзаменам, так как после этих курсов они получат аттестат, который признается во всей стране. Кроме того, здесь упор делался на самообразование, сессия два раза в год, расписание довольно насыщенное, поступление без экзаменов, так что, сможешь получить аттестат или нет, зависит только от твоих способностей. Однако при выборе специализации у девушек возникли разногласия. Ли Сыцзян от природы любила деньги, хотела изучать финансы, да и математика ей всегда давалась легко. Цянь Сяохун любила механическое запоминание, поэтому ей хотелось выбрать специальность, где нужно много всего заучивать.

Ляо Чжэнху сказал:

– Выбери то, что тебе по душе. В этом вопросе не обязательно нужно какое-то единое мнение. Вы хоть и близкие подруги, но все же каждая должна идти своей дорогой. Для начала все хорошенько обдумайте и решите, а то после оплаты уже особо специализацию не поменяешь.

На следующий день они пришли платить и регистрироваться, сказали, что все обдумали. Здоровяк Ляо Чжэнху простодушно улыбнулся:

– Вы сами ощутили, насколько опасно не иметь образования и знаний, и своим умом дошли до осознания всей важности учебы, одно только это уже необычно. Если потратить молодость не только на работу, но и на учебу, то вам воздастся. Мне не терпится посмотреть на вас через пару лет.

Ляо Чжэнху пустился в пространные рассуждения, как учитель, однако его нравоучения не вызвали у подруг неприятия, эти две уже взрослые девушки улыбались до ушей, словно увидели свое блестящее будущее.

19

Цянь Сяохун скучала по Джимми Чэню, ей хотелось проехаться еще разок в его «феррари», хотелось, чтобы Джимми Чэнь доставил ей удовольствие, чтобы все было так же динамично, как она описывала тогда дармоедам-полицейским. Возможно, все дело в физиологии, однако последние несколько дней ее накрыло очень сильное желание, до такой степени сильное, что ей даже хотелось подслушать, как занимаются любовью ее доморощенная «Пань Цзиньлянь» и «Симэнь». Однако в последнее время Чжу Лие сексом не занималась, а ее «Симэнь» почти не показывался.

Через некоторое время Чжу Лие завела себе нового приятеля, назовем его «Дунмэнем»[81]. У «Дунмэня» был напарник, и Чжу Лие спросила у Цянь Сяохун, не хочет ли она поразвлечься, и гарантировала чистоту – парень, возможно, даже девственник. Чжу Лие еще где-то на стороне работала по совместительству, но, что именно делала, умалчивала. У нее было еще одно любимое выражение: «Три года страдаешь – всю жизнь гуляешь». Что конкретно имелось в виду, Цянь Сяохун не совсем понимала, но связала две любимые присказки Чжу Лие вместе: «Три года страдаешь – всю жизнь счастливо гуляешь, фигня вопрос». Чжу Лие была оптимисткой во всем. Чем хуже шли дела, тем веселее она была, обстоятельства прибивали к земле, а она взлетала. Зимним пташкам тоже нужна еда. Древние говорили, что аппетит и влечение – свойства природы человека, а молодой организм испытывает еще более сильный голод во всех смыслах.

В сексуальных желаниях нет ничего стыдного, стыдным может оказаться только сам половой акт. Когда голоден, нужно поесть, когда устал – поспать, это нормально. Но изысканные лакомства – это все равно что императорский гарем с тремя тысячами красавиц. Пойти в ресторан и спустить там все деньги – это разврат богачей, а можно заказать лишь несколько блюд – так выглядит половое влечение людей со средним достатком, нужно разумно подогнать свои потребности под свои экономические возможности. Одна пампушка или чашка лапши, купленная с лотка, – вот половая жизнь бедняков, раз поел – и уже хорошо. Но есть еще и те, кому не достается даже пампушек, тут уже не до жиру: нищие крадут, чтобы обеспечить свои базовые потребности. Цянь Сяохун думала-думала, но так и не поняла, к какому классу принадлежит сама, и не разобралась с этим вопросом вплоть до того, как рассеянно вошла в тускло освещенную комнату Ляо Чжэнху. Она знала лишь, что «проголодалась», хочет наесться от пуза, тем более Ляо Чжэнху был весьма аппетитный. Его огромные руки излучали теплоту и сулили радость.

Ляо Чжэнху налил в одноразовые стаканчики чаю, потоптался немного и присел, простодушно улыбаясь. На лице его застыла нерешительность, будто это квартира Цянь Сяохун, а он здесь всего лишь случайный гость. На вешалке висели пиджак, брюки и фуражка, если мельком взглянуть, то казалось, будто там стоит человек. Однако сейчас Ляо Чжэнху сидел без формы.

Цянь Сяохун не хотела чаю, не хотела, но пила, совсем как в фильмах, когда героиня не очень представляет, как бы ей переспать с мужчиной, а потому всю свою нерешительность прячет в самом процессе распития чая, хотя пить ей не хочется. Постепенно к Цянь Сяохун снова вернулось ощущение голода. Девушка бросила взгляд на кровать Ляо Чжэнху – такую широкую, что можно перекувырнуться раза три и то не свалишься. Покрывало и простыни были девственно-чистыми.

Через час Цянь Сяохун и Ляо Чжэнху перевернули девственную постель вверх дном.

Часть седьмая

ПЕРИПЕТИИ ДОМА

1

– Скоро праздник «двойной пятерки»[82], на Цзыцзян[83] будут устраивать соревнования лодок-драконов, наверняка будет очень оживленно.

Вечером Ли Сыцзян явилась к подруге в общежитие, сначала поболтала обо всякой белиберде, потом наконец начала делать осторожные намеки, а глазки ее весело поблескивали. Ее уловки насмешили Цянь Сяохун.

– Сыцзян, если хочешь домой вернуться, так и скажи, а то все ходишь вокруг да около. На праздник «двойной пятерки» съездить домой было бы неплохо. Я тоже в детстве постоянно смотрела состязания лодок-драконов. Хочешь попросить отпуск? Думаю, у меня тоже никаких проблем не возникнет.

Ли Сыцзян не ожидала, что подруга сразу же согласиться, ее маленькие глазки превратились в щелочки, а на личике-яблочке впервые после расставания с Кунем появилась счастливая улыбка.

– А-Хун, скажу начистоту, я давно уже отработала сверхурочные, чтобы заранее закрыть те дни, когда меня не будет. Ты не заметила, что я в последнее время трудилась буквально круглосуточно?

– Ого, Сыцзян, да ты у нас, что называется, научилась ремонтировать крышу еще до того, как дождь пойдет. Очень предусмотрительно, молодец.

Домой надо было ехать из Гуанчжоу. Железнодорожный вокзал в Гуанчжоу всегда напоминал котел, в котором варятся пельмени. Здесь беспорядочно толпились, стояли и сидели на корточках люди, сбившиеся в стадо, словно свиньи. А к кассе не смогла бы подступиться и женщина с «золотыми лотосами в три цуня»[84]. Подруги обменивались растерянными взглядами, смотрели на людской океан и ахали. И тут внезапно к ним подскочил парень с такой простодушной физиономией, что сразу было понятно: что-то здесь не чисто. Он поинтересовался, куда им надо.

– Тебе-то что за дело? – бросила на него Цянь Сяохун презрительный взгляд. Ей не понравилась смуглая кожа, сразу видно, что день-деньской торчит под солнцем, и лоснящееся от пота лицо.

– У меня есть билеты. Скажите, куда надо, я смогу раздобыть. – Парень не рассердился, а рассмеялся. Надо же, посреди бела дня вдруг объявился живой Лэй Фэн[85]!

– До Чанша. Сколько стоит?

– Ха-ха! Пятнадцать процентов сверх изначальной цены, что скажете? Нам приходится помучиться в этих очередях, считай, плата за мучения.

Чем ближе к полудню, тем нещаднее шпарило солнце. Цянь Сяохун с удовольствием сняла бы и майку. Она повернулась и посмотрела на Ли Сыцзян: та давно уже обливалась потом, сведя брови к переносице.

– Хорошо! Нам два билета! – Ли Сыцзян внезапно заговорила с гонором толстосума.

Парень велел:

– Ждите меня тут, я буду через три минуты.

Через три минуты десять секунд он вернулся, подошел к ним вплотную, словно был с ними вместе, и прошептал:

– Поезд на шесть часов, потихоньку отдай мне деньги!

Цянь Сяохун чисто символически изучила билеты, Ли Сыцзян внимательно отсчитала деньги, и парень исчез в толпе, словно дым.

– Билеты поддельные! – сообщила работница вокзала на входе на платформу, где проверяли билеты. Ее слова прозвучали словно гром среди ясного неба.

– Поддельные? – взвизгнули девушки хором, словно подчиняясь какому-то условному рефлексу.

– Ну да, зачем мне вас обманывать? Где купили?

Фуражка с длинным козырьком закрывала кудрявые волосы женщины, напоминавшие курятник.

– На площади.

– Это спекулянты. Надо в кассе покупать, тогда не нарвешься на подделку. – Когда контролерша услышала, что они купили билет с рук на площади, то презрительно улыбнулась, словно сбросила тяжелый груз: снова перекупщики обманули народ, и поделом!

Девушки барахтались в людском море, словно бутылки с записками. Мало того, что они уже лишились денег на два билета, так еще и надо как-то прибиться к берегу, чтобы раздобыть билеты на поезд до дома. Скоро стемнеет, сегодня, понятное дело, уже не уехать, на повестке дня первым номером стоят уже не билеты, а место для ночлега. Девушки еще не успели забеспокоиться, как подвалила целая толпа людей в униформе с названием отеля, и они загалдели:

– Номера, номера! Железнодорожное агентство! Автобус бесплатно привозит и увозит! Билеты сто процентов не поддельные!

Девушки соблазнились на последний аргумент и сели в большой автобус, который отвез их в маленькую гостиницу в глухом предместье Гуанчжоу под названием Саньюаньли. В комнате стояли три кровати, койка стоила тридцать юаней, и всю ночь пришлось слушать разноголосый храп. На следующий день девушки наконец-то приобрели билеты, сели на поезд и под грохот колес направились к месту проведения соревнований лодок-драконов.

Сердце Цянь Сяохун тряслось вместе с вагоном, на душе было неспокойно. О случившемся между ней и мужем сестры особо и времени вспоминать не было, вот только неизвестно, забыли ли односельчане. В сумке лежали игрушки и лакомства для племянника, одежда сестре, она хотела и мужу сестры что-нибудь привезти, но передумала. Еще она везла шейные платочки, шпильки для волос, губную помаду и несколько десятков мелочей, чтобы раздарить подружкам. Иными словами, любому, кто ей улыбнется и поздоровается, Цянь Сяохун тут же вручила бы подарок.

2

Итак, Цянь Сяохун приехала домой. Она отсутствовала больше года и вот вернулась. В деревне, где не было никаких современных средств связи, новости, как говорится, без ног, а ходят, распространяются со скоростью, не уступающей скорости света. Цянь Сяохун еще и чашку холодного чая не успела с дороги проглотить, как соседи уже радостно ввалились в дом. Все наперебой повторяли, что она похудела и похорошела, щупали ее наряд, получали большой или маленький сувенир и уходили довольные. Старшая сестра тоже пришла, сестра – она и есть сестра. Старое не поминала, только расспрашивала младшую, что да как. Когда Цянь Сяохун достала из сумки одежду и подарила сестре, та зажмурилась от убийственно ярких цветов и пробормотала:

– Красиво, конечно, но куда я в таком пойду?

Цянь Сяохун ответила:

– Дома носи, по деревне так ходи, в огороде работай. Я тебе еще куплю.

Сестра горько улыбнулась и спросила:

– Сяохун, и все-таки ты чем в Шэньчжэне занимаешься-то?

– Работаю в отеле администратором, я же тебе писала.

Сестра покачала головой:

– Ты меня не обманывай, в деревне судачат, что ты… ты… занимаешься… ну, тем самым!

– Ничего подобного! Я собой не торгую! Я честно тружусь! Сестренка, ладно, другие люди не верят, но неужели и ты мне не веришь?

Сестра с грустью покачала головой:

– Не получается. Все, кто едет в Шэньчжэнь, идут по этой дорожке. Это общее мнение. Ты посмотри на себя. Ты так хорошо одета, какие могут быть сомнения? Ты не знаешь, какие гадости говорят!

Цянь Сяохун сначала немного рассердилась. То есть вся эта улыбчивая компания, оказывается, за спиной поливает ее грязью, захлебываясь слюной? Но как ни крути, а она уже перебралась в Шэньчжэнь и повидала всякое, с земляками мало общается, да и задерживаться в деревне не собирается, так что пусть перемывают ей косточки. Угнетало лишь то, что подруги детства шарахались в сторону, словно от Цянь Сяохун веяло несчастьем, холодно что-то отвечали и уходили с гордо поднятой головой, как положено женщинам, сумевшим соблюсти свою чистоту.

– Тьфу ты! Слепые ослы! Мать вашу! Стадо слепых ослов! – ругалась себе под нос Цянь Сяохун, искренне презирая этих самовлюбленных благочестивых свиноматок.

В первый же день Цянь Сяохун все ноги себе стоптала, несмотря на усталость после ночного поезда, оббежала всех соседей, а на следующий день позволила себе отдохнуть. Эти людишки, которые целыми днями возились в грязи и припасли по камню за пазухой, стали вдруг чистыми и непорочными.

Хотя возвращение Цянь Сяохун и нельзя сравнить с ударом молнии, однако ее приезд напоминал как минимум лампочку дневного света, которая осветила серые деревенские будни, привнеся в них свежую струю. Через несколько дней в дом Цянь Сяохун снова потянулась вереница односельчан, некоторые просили ее старшую сестру походатайствовать за них, чтобы Цянь Сяохун пристроила на работу их сына или дочь. Тетушка Чунь и сестру Цянь Сяохун попросила замолвить за нее словечко, и лично заявилась на порог. Из ее маленьких треугольных глаз без конца катились слезы, стоило подуть ветру, но при этом она верила каждой сплетне, которую этот ветер с собой приносил. Что касается сплетен про то, что Цянь Сяохун в Шэньчжэне торговала собой, то тетушка Чунь была среди тех, кто эти сплетни распространял, и подливала масла в огонь. Получив в подарок цветастую заколку, тетушка Чунь долго обдумывала, а потом воспользовалась моментом и снова притащилась к Цянь Сяохун. Сначала долго ни к селу ни к городу ею восхищалась и нахваливала, а потом протяжно вздохнула и взволнованно сказала:

– Сейчас учеба не по карману, дерут деньги за все, а наша средненькая совсем никчемная, оценки ужасные, в этом году мы решили даже не тратить денег понапрасну, так теперь дни напролет торчит дома, мозолит глаза, так тоже не пойдет. Сестричка, ты ее возьми с собой в Шэньчжэнь, пусть хоть подзаработает.

Вот ведь бесстыжая тетка, кругом треплет языком, что Цянь Сяохун в Шэньчжэне торгует собой, а тут вдруг хочет родную дочь в ту же яму спихнуть.

Тетушка Чунь вытерла глаза и постаралась напустить на себя скорбный вид, но Цянь Сяохун внезапно перескочила на другую тему:

– Тетушка, у вас все так же глаза слезятся от ветра, в следующий раз поищу, нет ли в Шэньчжэне подходящего лекарства.

– Ты такая заботливая! На самом деле я с глазами давно уже мучаюсь, ничего не поделать. А вот средненькую пристроить можно, ты не забудь помочь мне.

– Я поняла вас, тетушка Чунь. Только бы вы не побоялись ее со мной отпустить.

– Если уж с тобой побоюсь, то с кем тогда вообще не побоюсь?

Тетушка Чунь подлизывалась и даже не краснела. Сорокалетняя тетушка Чунь так захвалила Цянь Сяохун, что та на полном серьезе начала обдумывать, как помочь ее дочери, а потому сказала тетушке Чунь:

– Я вернусь в Шэньчжэнь и все разузнаю, а потом напишу вам. Ждите новостей!

Тетушка Чунь тут же обрадованно вскочила, сбегала домой и принесла с десяток яиц, которые вручила Цянь Сяохун со словами:

– У меня курочка быстро несется, окажи мне любезность и съешь побыстрее эти яички. Может, еще и собачатинки[86] хочешь, а? Если хочешь, то я немедленно велю прирезать собаку.

– Тетушка Чунь, вы собаку ни в коем случае не трогайте, я после праздника «двойной пятерки» сразу уеду. Яйца я сварю и съем, а больше ничего не нужно. Вы и так слишком добры!

3

Цянь Сяохун увидела мужа сестры за столом в праздник «двойной пятерки». Это была типичная для этого праздника трапеза. Отец приуныл, во-первых, потому что Цянь Сяохун на следующий день уезжала, во-вторых, потому что все односельчане считали, что его дочь торгует телом в Шэньчжэне, что означало для него потерю лица.

– У нас же деньги есть, ты зачем такой срамотой занялася-то? – Отец выпил несколько глотков молодого вина и высказал то, что его мучило.

– На других-то мне плевать, но если даже вы мне не верите, то уже ничего не поможет. Кусок в горло не лезет! – Цянь Сяохун бросила палочки, а потом обратилась к сестре и зятю: – Вы мне тоже не верите?

Сестра молчала, словно кочан китайской капусты, а зять напоминал жующего осла и тоже не проронил ни звука. Он боковым зрением посматривал на Цянь Сяохун и обнаружил, что девушка выглядела куда моднее, чем раньше. В одно мгновение между ними пролегла пропасть. Разочарование оттого, что пташка из ладони улетела, стремительно заполняло его сердце. Он твердо решил, что перед отъездом, то есть прямо сегодня вечером, надо еще раз переспать с Цянь Сяохун.

Цянь Сяохун не могла есть, она молча сидела за столом, роняя слезы, а ее сердце остывало, как еда.

– Клянусь могилой матери, вернусь в Шэньчжэнь и начну торговать собой, чтобы вы сознавали свою правоту! – в сердцах бросила девушка, встала из-за стола, а потом заперлась у себя в комнате.

Изначально она планировала хорошенько выплакаться, однако слезы слишком долго бродили внутри, но ни слезинки так из себя выдавить и не удалось. Зато Цянь Сяохун обнаружила, что ей, оказывается, вовсе не больно. На самом деле она плевать хотела, что там думают о ней другие, включая домашних.

Для деревенских сейчас важными казались лишь две вещи – деньги и секс, и обсуждались чаще всего лишь темы, связанные с ними. Кто поехал на заработки, а кто прогорел и последние портки снял, у кого была свадьба и сколько денег гости принесли в красных конвертах, кто построил дом, а теперь в долгах как в шелках, кто с кем переспал, кого комитет по планированию семьи уже отправлял на аборт[87] и кто снова забеременел. Разумеется, деньги и секс – два краеугольных камня нормальной жизни, два ее базовых элемента, так что деревенских тут винить нельзя. Подобное мировоззрение заслуживает права на дальнейшее существование, однако какое отношение оно имеет к Цянь Сяохун? Поняв, что ей не больно, Цянь Сяохун в то же время поняла, что она уже отчалила от этой деревушки и не собиралась возвращаться к корням.

4

Внезапно до нее донесся громкий барабанный бой. Наверняка это длинные и узкие лодки-драконы, словно змеи, повылезали из нор. Цянь Сяохун вспомнила, что они условились встретиться с Ли Сыцзян на пристани, и, как рыба из воды, вынырнула из пропитанной печалью постели, и помчалась на берег реки Цзыцзян на звук барабана.

Непонятно, насколько длинной была Цзыцзян, но тот отрезок, рядом с которым жила Цянь Сяохун, был самым оживленным. Каждый год именно здесь финишировали лодки-драконы и здесь вручались призы за победу. Зрители, которые шли вдоль берега за лодками, собирались, словно снежный ком, поднимая праздничную волну, поэтому если найти на берегу реки местечко повыше, откуда открывается обзор на десять ли вокруг, можно ощутить то, что описал в своем стихотворении поэт: «на горизонте различаю лодки»[88], увидеть, как с десяток лодок-драконов, словно листья, скользят по изумрудной глади воды, постепенно увеличиваясь в размерах. При этом барабанный бой долетал издалека, как будто дрейфовал от линии горизонта. Зрители рассаживались на земле, прячась от бешеного зноя и наслаждались минутами покоя. Накануне прошел сильный дождь, река стала полноводной и уверенной, поддерживая радостное настроение традиционного праздника и неся несколько десятков лодок-драконов, воплощающих эту радость. Дул легкий ветерок, флажки, воткнутые в буйки, покачивались, как будто потревоженные плывущими вдалеке лодками.

Людей было очень много, все празднично оделись и пребывали в приподнятом настроении. На коже большинства из них лежал загар, словно слой несмываемой ржавчины. Денек выдался отличный, и зрители, раскрыв зонтики или надев кепки с козырьками от солнца, щедро доставали пачки банкнот, покупали фруктовый лед на палочке и засовывали в рот, чтобы потом эта же вода выделилась с потом, как-никак праздник, можно расслабиться. Дедушки сажали внуков на плечи, парни везли девушек на багажниках велосипедов, дети резвились вокруг, молодые люди глазели по сторонам с надеждой, на лицах людей средних лет лежала печать служения народу. Все эти люди в праздник «двойной пятерки» стекались на берег реки, словно мигранты, переселяющиеся из деревни в город, с благоговением глядя на старенькие лодки на финишной прямой их жизни.

Солнце пекло нещадно, от глинистой почвы поднимался сухой горячий воздух и нагревал штанины. Цянь Сяохун в темных очках прохаживалась широкими шагами на солнцепеке, пот, как насекомое, полз по ложбинке между грудей. Девушка довольно долго бродила в пестрой шумной толпе, но так и не смогла вернуть то ощущение праздника, которое испытывала раньше. Она смотрела на людей, на реку, но безо всякого интереса. На пристани Цянь Сяохун сделала круг и только тогда увидела Ли Сыцзян, которая спешила в ее сторону, волоча за собой какого-то сопливого мальчишку.

– Это мой младший брат, – объяснила она.

Личико Ли Сыцзян то ли с правого бока распухло, то ли, наоборот, с левого похудело, но что-то было не так.

– Ли Сыцзян, ну, что у тебя дома?

– Да ничего интересного. Накануне отъезда даже ночь не спала от предвкушения, а вернулась, и многое просто бесит!

Цянь Сяохун сидела на каменных ступенях в тени здания совсем рядом с рекой, отсюда Цзыцзян казалась необычайно широкой. Ли Сыцзян купила братишке мороженое, велела где-нибудь спокойно его съесть, а сама уселась на каменную лестницу.

– А-Хун, я три тысячи родителям отдала, а вместо благодарности мне устроили взбучку. Отец со всего размаху дал мне пощечину и принялся ругаться, что я испорченный товар. Да, испорченный, не без этого! – Ли Сыцзян бросила камушек в реку, а бой барабанов меж тем набирал силу.

– Черт побери! Главное, что ты сама думаешь, а не что другие говорят, испорченный ты товар или нет. Когда посторонние не верят – это ерунда, а вот когда родные не верят – обидно! Я себя тут чувствую чужой и не уверена, вернусь ли на праздники в следующий раз.

Цянь Сяохун стало грустно. Внезапно раздался выстрел, означавший начало гонки и прорвавший небо, послышались громкие возгласы одобрения. Братишка Ли Сыцзян доел мороженое и крутился на месте, хватал сестру за рукав и жаждал очутиться в гуще толпы.

– А-Хун, я пойду покажу ему лодки. Если бы не он, то я и из дому не вышла бы, отец меня не пускал, – беспомощно сказала Ли Сыцзян.

– Что? Сыцзян, ты разве не собираешься обратно в Шэньчжэнь? – удивилась Цянь Сяохун.

– Я, разумеется, хочу поехать, просто беспокоюсь, что не отпустят. – На лице Ли Сыцзян снова появилось выражение замешательства.

Брат потащил Ли Сыцзян за собой, а Цянь Сяохун крикнула ей вслед:

– Я все равно буду тебя ждать в условленное время на Южной станции!

5

Ночь наступила очень быстро. Праздник канул во тьму без следа, а дневное веселье казалось нереальным, словно сон. Неизвестные насекомые исполняли свои райские мелодии как ни в чем не бывало. Безлунная ночь была серой, тени деревьев припадали к земле, словно призраки, готовые в любой момент подняться на ноги, нежный ночной ветерок пробегал по их верхушкам, и листья тихонько шелестели. Без бесконечного потока машин, ярких огней и толп людей деревня крепко уснула под колыбельную, которую исполняли насекомые.

Цянь Сяохун несколько минут постояла на балконе и вдруг поняла, что она уже принадлежит Шэньчжэню. Она собрала сумку, выпила глоток воды, чтобы промочить горло, и решила ехать на следующий день прямо с утра, никого не тревожа, уехать так же тихо, как приехала. Цянь Сяохун достала из ящика стола листок бумаги и ручку, чтобы написать записку отцу. Сквозняк отворил дверь, в проеме стоял муж сестры, и глаза его блестели, как у совы. Он так сильно напугал Цянь Сяохун, что у той аж грудь задрожала. Девушка отодвинула ручку и бумагу и спросила:

– Ты чего это шастаешь тут, как дух? Напугать меня хочешь до полусмерти? Что тебе надо?

– Ты же завтра с утра уедешь, так что я специально пришел… составить тебе компанию.

Зять был одет в белую майку и брюки, а на ногах шлепанцы. Щелк! Он проворно закрыл дверь на замок.

– Быстрее давай! – Он уже расстегнул брюки, достал из кармана дешевый презерватив, какие бесплатно выдавали поселковые комитеты по контролю за рождаемостью, положил на стол и продолжил неуклюже раздеваться.

– Эй, одевайся! Совсем сбрендил? Ты что творишь? – остолбенела Цянь Сяохун.

– Что творю? Мы давно с тобой этим не занимались, если сегодня упущу возможность, то неизвестно, сколько ждать придется. – Движения его рук замедлились, придерживая брюки, он недоуменно замер, не понимая, что это с Цянь Сяохун.

– Собрался со мной переспать? Тебе мало того, что ты уже со мной сделал? И вот еще что… – Цянь Сяохун ткнула пальцем в презерватив. – Ты тоже считаешь, что я в Шэньчжэне торгую телом? Вот ведь козел! – Цянь Сяохун была в бешенстве, вспомнила, сколько раз он уже ее отымел, и не могла сдержать тошноту, ощущая, как каждая пора его тела источает животную грязь и невежество. Ему бы стоило прыгнуть в Цзыцзян и хорошенько отмыться.

– Ты там по рукам пошла? Я не гнушаюсь, а ты еще меня и поносишь?

Услышав эти слова, Цянь Сяохун поперхнулась от злости, она молниеносно подскочила и влепила зятю звонкую пощечину.

– Сукин ты сын, да я тебя даже «зятем» больше не назову! – Цянь Сяохун топала ногами, как лошадь копытами, а глаза вытаращила, словно электрические лампочки.

Зять хотел ударить ее в ответ, но замялся, в итоге лишь отпихнул Цянь Сяохун и проворчал:

– Ишь ты! Еще и дерется!

Однако, понимая, что Цянь Сяохун так легко головомойку, как ее старшей сестре, не устроишь, он заметно смягчился.

– Вот что я тебе скажу! Обращайся с сестрой по-человечески, а если будешь спать со всеми подряд, то берегись – я тебе яйца отрежу и собакам скормлю! – Цянь Сяохун сделала жест, будто что-то и правда отрезает.

Зять втянул холодный воздух, нехотя застегнул ширинку и промямлил:

– Слушай, всего год назад уехала, как ты стала такой злюкой?

– Год назад я была полной дурой. Я не собираюсь с тобой болтать! Вали давай! Мне еще поспать надо!

Цянь Сяохун резко выпятила грудь. Зять убрал презерватив в карман и со знаком вопроса во все лицо убрался прочь, словно тень. Но Цянь Сяохун не спалось. Она развернула письмо и, сдерживая слезы от стыда, продолжила писать отцу:

«Папа, я уезжаю. Доберусь до Чанша, постараюсь взять билет на вечерний поезд, ночь в поезде, потом два с лишним часа на автобусе, и я на месте. Мой приезд никого не обрадовал, односельчане заблуждаются насчет меня, думая, что среди тех, кто уехал в Шэньчжэнь, порядочных нет. Пусть посторонние строят всякие безумные догадки и не верят мне, но меня обижает то, что и домашние ведут себя так же. Не успела тебе рассказать многое о Шэньчжэне, знаю, что ты на меня сердишься, поэтому напишу то, что хотела сказать. Никто из вас не был в Шэньчжэне, только слышали что-то краем уха, нахватались отрывочных сведений. Вы не в курсе, сколько людей зарабатывает там деньги в поте лица, к примеру, на заводе, поесть стоит пять мао за коробку растворимой лапши или юань за коробку с обедом навынос, приходится без конца работать сверхурочно, иногда по десять с лишним часов, только тогда зарплата будет хоть на что-то похожа, да и то не больше трехсот-четырехсот юаней. Приходится ютиться по семь-восемь человек в одной комнатенке, круглый год умываться холодной водой. Койки узкие, то и дело кто-то ночью падает, при падении можно расшибиться, даже потерять дееспособность, но завод ни за что не отвечает. Начальство на заводе не сочувствует работникам, им нужно, чтобы те просто пахали, как роботы, превратившись в аппараты по зарабатыванию денег. Одному парнишке на заводе скобяных изделий оторвало руку, ему выплатили компенсацию несколько тысяч юаней, и это еще считается по-человечески, иногда заводу вообще плевать на твои увечья, а работники, приехавшие с севера на заработки, даже не знают, куда пойти пожаловаться. Мне еще повезло, друзья помогли, и я на заводе совсем недолго проработала, и то, считай, легко отделалась. Через пару месяцев на заводе я перешла в отель на должность администратора, это куда лучше.

Папа, хотя некоторые девушки и правда занимаются «этим», но мне их даже жаль, не то чтоб они обожали свою работу, просто жизнь заставила. Я познакомилась с несколькими девушками из наших мест, красавицами и умницами, так вот одна из них пошла по кривой дорожке, чтобы помогать деньгами матери на лечение. Можно ли осуждать таких девушек?

И вот еще что, папа, ты занимайся не только своей работой, позаботься о сестре, а еще не забывай о своем здоровье. Обо мне не беспокойся. До свидания, папа».

На рассвете Цянь Сяохун потихоньку покинула деревню и довольно долго просидела в ивовой роще на берегу реки на приличном расстоянии от деревни. И только когда отсидела зад и живот заурчал от голода, поднялась и поспешила в сторону вокзала. Было начало девятого утра, до условленного времени встречи с Ли Сыцзян оставалось еще больше часа. Рядом с вокзалом Цянь Сяохун съела чашку острой рисовой лапши и разглядывала прохожих, их ноги, преодолевшие бессчетное количество улиц. Она не знала, куда идут все эти люди, позавтракали ли они, занимались ли накануне вечером любовью, жалуются ли на жизнь, есть ли у них какие-то особые устремления. Мысли скакали от одного предмета к другому, и вот уже назначенное время почти наступило. Цянь Сяохун поднялась и пошла к кассе подождать Ли Сыцзян. Она не была уверена, сможет ли подруга выбраться из дому, все зависит от ее смекалки. Если она проявит твердолобость, то родители наверняка ее запрут. Прошла одна минута. Полчаса. Целый час. Цянь Сяохун совсем приуныла, словно верная боевая подруга, с которой они вместе брали штурмом вражеские укрепления, пала в бою, и теперь Цянь Сяохун внезапно ощутила себя одинокой.

Она долго ждала, долго копалась, но в конце концов, потеряв надежду, села в автобус и в этот момент услышала такой родной голос: «А-Ху-у-у-у-ун!» Ли Сыцзян мчалась к автобусу с пустыми руками, на личике-яблочке застыло выражение испуга.

– Быстрее! Садимся в автобус! В салоне поговорим!

Ли Сыцзян подтолкнула подругу, словно за ней кто-то гнался.

Часть восьмая

ДЕЛО ОБ ИЗНАСИЛОВАНИИ И УБИЙСТВЕ

1

Каждый раз, когда клиенту давали двадцатипроцентную скидку, нужно было, чтобы на квитанции расписался управляющий Пань, на самом деле процесс этот весьма хлопотный, и управляющий Пань почти наверняка будет недоволен. Когда в последний раз Цянь Сяохун с пачкой квитанций ходила к управляющему Паню, тот, расписываясь, ворчал, что скоро нужно будет переименовать отель в «Двадцатипроцентную скидку». Цянь Сяохун поняла, что если так и дальше будет продолжаться, то это плохо кончится для их маленького бизнеса, и обсудила это с У Ин и А-Син.

– Кто-то из нас должен расписываться за управляющего Паня. Часть квитанций отнесем ему на подпись, а в остальных сами распишемся, что скажете?

– Отлично, просто отлично! – в один голос воскликнули У Ин и А-Цин.

Но кому поручить такое ответственное дело? Девушки спорили, перебивая друг друга, стараясь предложить чужую кандидатуру на это опасное занятие. В итоге большинством голосов У Ин и А-Син решили, что у Цянь Сяохун почерк лучше, кроме того, она неплохо умеет копировать, сможет похоже воспроизвести подпись управляющего Паня. На том и порешили. Столкнувшись с такой беспричинной щедростью и необоснованным доверием коллег, Цянь Сяохун отбросила скромность, тут же приобрела несколько прописей и сутками напролет тренировалась расписываться за управляющего Паня. Она занималась этим на работе и после работы с одержимостью брошенной женщины. Чжу Лие заметила это и заподозрила неладное, а потом не удержалась и спросила:

– Цянь Сяохун, я тебя заранее предупреждаю: у господина Паня есть семья, он в отеле пользуется уважением, да и вообще мужик видный. Ты со своей тайной влюбленностью в него только на себя беду навлечешь. Не нужно выдергивать зубы из тигриной пасти, стоит ему захотеть, и он тебя выкинет на улицу!

Чжу Лие надела крошечную розовую майку и крутила аппетитной задницей. Она недавно обесцветила волосы, и кожа ее казалась ослепительно-белоснежной.

– У мужиков встает при одном только взгляде на меня, а если я начну ластиться и задницей вильну, так они уже взорваться готовы. Мужикам нравится, когда женщина заигрывает, используя язык тела, – без зазрения совести хвасталась Чжу Лие, но не без причины, как понимала Цянь Сяохун.

Цянь Сяохун притворилась, что Чжу Лие ее раскусила, смущенно ткнула ее кулаком:

– Если кто в него и втюрился, так это ты, и не исключено, что он с тобой спит. Ты время от времени без повода таскаешься к нему в кабинет, а у него там стол намного шире нашей кровати!

У Чжу Лие в каждом ухе было проколото по три дырки, в общей сложности она носила три пары сережек, и когда смеялась, то четыре сережки-висюльки начинали беспрерывно раскачиваться.

– Даже если он и хочет меня, кишка тонка. Трахать подчиненных – самая большая глупость, понимаешь? Так что и ты его не охмуряй. Он сейчас как раз участвует в конкурсе на звание одного из десяти самых достойных граждан. Только последний ублюдок стал бы в такой критический момент волочиться за бабами!

Но разговоры разговорами, а подпись еще далека от совершенства, понятное дело, надо дальше тренироваться.

– Колобок, прошу тебя, не проболтайся, позволь мне таким способом отвлечься от моей любви к управляющему Паню, мне нужно излить душу, ведь, когда наешься, надо по нужде сходить? Тем более я никому этим не помешаю.

Через неделю Цянь Сяохун положила подделку рядом с настоящей подписью управляющего Паня, У Ин и А-Син смотрели так и сяк, разглядывали под разными углами, но так и не поняли, где настоящая подпись, а где фальшивая, и единогласно постановили, что с помощью такого трюка можно целиком и полностью выдать ложь за правду и даже сам господин Пань не догадается.

2

После того как в газетах опубликовали информацию о системе акционирования местных предприятий, со всех концов страны в Цяньшань потянулись делегации, чтобы учиться, исследовать и перенимать опыт. Отель был почти каждый день забит под завязку, гости валили валом, денег было столько, что руки устали считать. Отель «Цяньшань» считался лучшим среди многочисленных местных отелей, и многие чиновники, отправляясь в командировку за счет бюджета, останавливали свой выбор именно на нем, ведь потребности их высокопоставленных организмов давно уже не могли удовлетворить маленькие гостиницы. Разумеется, те, кто приезжал за счет бюджета, не смотрели на цены. С утра они спали, потом завтракали в отеле, подкрепившись, неторопливо отправлялись по делам, затем с радостью возвращались и в ресторане китайской кухни на втором этаже жадно пожирали обед, наслаждаясь гуандунской кухней, а покончив с едой, питьем и весельем, разносили молву об отеле «Цяньшань» по всему Китаю.

Чиновники давно уже грезили о ночной жизни Шэньчжэня, однако каждый раз вели себя, как стадо баранов, выходя в город организованной толпой. Кроме того, всем известно, что ночная жизнь таит в себе массу опасностей, и чиновники боялись, что по неосторожности любовные похождения могут стать поводом для нападок и плохо сказаться на карьере. Поэтому никто из баранов не отбивался от стада, и вели они себя степеннее, чем президенты иностранных держав, посещающие Китай с официальным визитом. Однако как-то раз Цянь Сяохун и У Ин дежурили в ночную смену, и в ночи им позвонил чиновник из Чжэцхян и попросил принести в номер восемьсот семь несколько баночек пива. На звонок ответила У Ин:

– Я только схожу куплю и пришлю вам.

Чиновник рассыпался в благодарностях:

– Огромное спасибо. То, что нужно!

Что конкретно нужно было этому чиновнику, Цянь Сяохун поняла уже после того, как вошла в номер восемьсот семь с пятью банками пива. Это был номер «люкс», чиновник занимал его один, видимо из-за высокого статуса. В номере работал телевизор, показывали повторную трансляцию какого-то съезда. Чиновник лет пятидесяти был одет в белую майку и шорты, довольно полный, с выпирающим, словно бочка, животом, отчего его тело напоминало прописную латинскую букву S. S выдал Цянь Сяохун щедрые чаевые за то, что девушке пришлось побегать, а потом захотел послушать о том, как ей тут живется и работается. Цянь Сяохун, глядя на купюру в руке, сказала отражению чиновника в большом зеркале, висевшем на стене:

– За пятьдесят юаней нам три смены нужно отработать, а сейчас пробежала пятьдесят метров и получила, вот так и работается: порой приходится попотеть, а иногда деньги легко достаются.

S потер свой лысый затылок и ласково поинтересовался:

– А тебе самой какой заработок больше нравится?

Цянь Сяохун давно уже поняла, к чему он клонит, поэтому только улыбнулась, но промолчала, а чиновник уже не мог сдерживаться в присутствии этой семнадцати-восемнадцатилетней девчонки. Под действием ночных соблазнов похоть бродила внутри него, словно дрожжи, стремительно распирая изнутри.

– Давай-ка обсудим, о какой сумме ты думаешь.

S пододвинулся к девушке, и отожравшееся брюхо первым коснулось ее тела.

– Я… я даже не знаю, я раньше не пробовала. А вы какую сумму готовы выложить? – Не побоявшись его невозмутимой сдержанности, Цянь Сяохун мусолила в руках бумажку в пятьдесят юаней.

– За десятку ляжешь в кроватку, сто отдам – позу выбираю сам, за тысячу не прочь я иметь тебя всю ночь, десять тысяч вынимаю – уползешь еле живая, – скороговоркой проговорил чиновник рифмованную частушку. – Ну что? Что предпочитаешь?

Белоснежная простыня и мягкая подушка выглядели притягательно, вот только главный герой был отталкивающим. Цянь Сяохун закусила губу, напустив на себя игривый вид, затем быстро сняла с чиновника майку, а потом и шорты. Без одежды он напоминал огромную лягушку. S хотел было раздеть девушку, но та отстранилась и стыдливо сказала:

– Дайте я сначала хорошенько вас рассмотрю.

И вот перед ней голое тело пятидесятилетнего мужика, изогнутое в виде буквы S: отсутствие мышц, дряблая задница, огромный живот, под складками кожи ущелье, откуда показалось мужское достоинство, словно рассада, проклевывающаяся на поле, в состоянии среднем между стоячим и вялым. Цянь Сяохун с трудом сдержала смех и спокойно сказала:

– Дяденька, я еще девочка, просто интересно было на ваше тело посмотреть. Я с вас одежду сняла, вас не затруднит одеться? Вот вам пятьдесят юаней за труды. – Цянь Сяохун бросила купюру, которую долго комкала в руке, повернулась и пулей выскочила из номера.

– Ну, ты хватила лишку, А-Хун, так мужика унизить! Он тебе чаевые по доброте душевной дал! – ахнула У Ин, выслушав взволнованный рассказ Цянь Сяохун, и в ужасе выпучив глаза.

– Ничего подобного, У Ин, он использовал чаевые как наживку, хотел, чтобы я ему продалась! – Она повторила ту самую рифмованную частушку и продолжила: – Он тем самым унижает женщин, думает, что раз у него есть член, значит, есть какие-то особые права, только вот член не такой твердый, как курс юаня.

В итоге этот почтенный начальник получил щелчок по носу, и вплоть до самого отъезда он даже не взглянул в сторону стойки регистрации.

3

На поверхности жизнь казалась спокойной и простой, но на самом деле была полна борьбы и скандалов. Взять хотя бы У Ин. В прошлый раз ходила с синяком, как-то раз в ушах три дня звенело, а еще один раз спину повредила – все это последствия сражений с Долговязым Янем. Однако У Ин вернула в жизнь покой и, вопреки всем сложностям, с улыбкой работала и жила. Это был длительный процесс, никто и не видел, как развивалась борьба, не знал, до чего дошла У Ин.

Однажды во время дежурства А-Син и Цянь Сяохун грызли кислые сливы и вели праздные разговоры. И вдруг к стойке подскочила взволнованная У Ин:

– Если вы не заняты, мне нужно поговорить!

– Разумеется, не заняты. Скорее проходи к нам. Что у тебя случилось?

А-Син после того двухнедельного отдыха стала особенно охоча до новостей. Цянь Сяохун шутила, что А-Син превращается в матрону: то ли деградирует, то ли, напротив, делает стремительный скачок вперед.

У Ин первым делом заговорила о поддельных квитанциях на двадцатипроцентную скидку:

– Девочки, квитанций стало слишком много, вы поаккуратнее, не надо все выжимать до капли. И вот еще что: постарайтесь, чтобы большую часть подписывал управляющий Пань, а меньшую – наша управляющая Цянь, чтобы замаскировать получше.

– У Ин, вот не верю, что ты в такое время прискакала, чтобы это сказать! – нахмурилась Цянь Сяохун.

– Вот ведь злючки! Может, у меня эти дни, чем не повод? – со смехом ответила У Ин.

– Да уж, давайте запускать петарды и праздновать, как говорится, если нет красных дней, то наступят черные. Садись давай! – веселилась А-Син.

– Не всем так веселиться, как тебе, ты уж небось замучила бедняжку Ли Сюэвэня? А я давно уже усмирила плоть, как говорится, очистила сердце и умерила желания. Но скоро меня ждет свобода, муж согласился на развод! – наконец У Ин высказала то, что было у нее на душе.

– У Ин, это большая радость!

– Да, мне тоже кажется, что это отлично!

А-Син и Цянь Сяохун наперебой загалдели.

– Но он забирает Ляна, напоследок решил-таки во ткнуть мне нож в сердце, – с грустью добавила У Ин, но тут же рассмеялась: – Но ничего! Ляна все-таки я родила, а кровное родство не разорвешь. А я как раз буду посвободнее, пойду поучусь хоть чему-нибудь.

И впрямь, вскоре У Ин стала такой оживленной, как юная девушка. Она коротко подстриглась, начала носить модную черную сумочку, выпрямила спину, на которую раньше давили семья, ребенок и чувства, выпятила грудь, которая не выпячивалась с тех пор, как ею кормили младенца. Изменения в настроении повлекли за собой изменения во внешности, а по внешности можно было судить, насколько изменилось настроение. Раньше она крутила роман с одиночеством, а теперь завела интрижку с энергичностью. Те, кто не знал подоплеки, считал, что У Ин просто хочет завести любовника. Сама У Ин говорила, что ей нужна «вторая весна»[89]. Она была словно цыпленок, который вылупился, разбив скорлупу брака, осмотрелся и сразу понял, что делать. Цыплята интуитивно тянутся к солнцу и пище, а У Ин потянулась к знаниям: пошла на курсы компьютерной грамотности, записалась в вечерний университет, чтобы изучать управленческую деятельность. Цыпленок встал на путь взросления.

4

Мужчины, не считая любителей подглядывать, не в курсе, каких разных Венер можно увидеть в общественной женской бане. Разумеется, можно фантазировать, но фантазии – это только фантазии. В обычной жизни можно лишь рассмотреть, у кого сиськи большие, а у кого маленькие, но это лишь смутные представления о размере. Формы груди весьма многообразны: какая конкретно грудь – в форме чашки, блюдца или отвислая? Так и не рассмотришь. Помещение, где стирали одежду, расположено вплотную к бане и вплотную к фантазиям, а потому тоже обладает таинственной притягательностью. Здесь мокрые молодые женщины обнажают голени и только что намыленные руки, взмахивают мокрыми волосами, вымытыми шампунем, сыплют такими же влажными шутками, и даже их смех отдает сыростью. Иногда они начинают петь, как это делали женщины в деревнях, выколачивая одежду, и груди приходят в движение под свободными сорочками с большим вырезом, стоит женщинам нагнуться, и в этот вырез видно все ниже пупка. Те, кто увидел, удивленно взвизгивают, а те, у кого все видно, подтягивают сорочку и беспечно парируют:

– Что ты удивляешься? У тебя все точно так же устроено!

Помыться и постирать одежду – самый лучший отдых для сотрудниц отеля «Цяньшань», поэтому они неторопливо трут белье, заодно избавляясь от усталости и досады.

После того как однажды в бане Чжу Лие, покачивая своими белоснежными грудями, ляпнула, что у Ли Сыцзян вместо сисек мандаринки, Ли Сыцзян держалась в стороне от всеобщего веселья и избегала ходить в баню, когда там было много народу, а особенно старалась не сталкиваться в бане с Чжу Лие и Цянь Сяохун – обладательницами пышных бюстов. Когда у тебя ребенок уродливый, самому можно об этом говорить, а вот чужим уже не стоит. Ли Сыцзян никогда не считала грудь каким-то особо важным органом и зачастую относилась к своей груди с таким же пренебрежением, как к пяткам, в отличие от Цянь Сяохун и других девушек, которые от нечего делать ощупывали и самозабвенно мяли свою грудь, называя это проверкой сосудов, но в этом был и какой-то привкус хвастовства.

В бане не было никаких перегородок, поверху тянулась шеренга кранов, и вода разбрызгивалась из насадок, напоминавших цветы лотоса, окутывая женщин туманом. Под каждым таким цветком стояло чье-то тело, яростно пытавшееся отмыться. Ли Сыцзян осматривала соседок, кто на кого похож и кто от кого отличается, все казались ей знакомыми и при этом чужими. Обычно она стояла, спрятавшись под самым дальним краном, безразлично намывая себя и при этом внимательно разглядывая других. Такие бани есть не везде, подобным зрелищем не каждому дано насладиться, поэтому в определенном смысле Ли Сыцзян повезло. Она изучила обнаженные тела всех сотрудниц отеля и теперь знала, у кого грудь какой формы и какого размера. Систематизируя полученные знания, девушка пришла к одному умозаключению: грудь и судьба связаны друг с другом. Ли Сыцзян показалось, что ее «мандаринки» не сулят ей ничего хорошего.

Чжу Лие вошла в помывочную, покачивая своими огромными белыми грудями, и Ли Сыцзян подумалось, что Чжу Лие даже голая двигается с уверенностью и надменностью женщины, одетой в самую модную французскую одежду, тогда как Ли Сыцзян, нарядившись в лучшее свое платье, перед Чжу Лие терялась так, словно под ее пристальным взглядом мылась в бане. Чжу Лие и Цянь Сяохун, разумеется, ждала иная судьба, чем обладательниц «мандаринок». Ли Сыцзян сделала соответствующие выводы и с головой ушла в самообразование, книги зачитала до состояния мочалки, без конца писала корявые иероглифы. Ее личико в форме яблока очень сильно похудело. Если кто-то не видел ее пару-тройку месяцев, то при встрече шарахался от неожиданности.

– Ой, Ли Сыцзян, какая ты стала! Теперь хоть видать, какие у тебя красивые глаза, вот бы еще весь тот жир со щек да в сиськи закачать, тогда вообще красотка бы стала! – сделала сомнительный комплимент подруге Цянь Сяохун.

5

После того как У Ин заняла койку А-Син, стало оживленнее. Чжу Лие шутила, что их комната скоро превратится в студенческую общагу:

– У Ин, ладно, ты у нас новорожденная цыпочка, понятное дело, надо крылышки расправить, но Цянь Сяохун, эта маленькая развратница, тоже вдруг записалась на курсы подготовки к экзаменам. У Ин, как монашка, днями напролет читает свои сутры, запершись в комнате, как будто собирается сдавать императорские экзамены. Вы, девочки, пока надо было учиться, бездельничали, теперь пора крутить романы, влюбляться и наслаждаться всеми прелестями сексуальной жизни, а вы спохватились! Какой-то сдвиг во времени, причем серьезный. Не за тех вы себя выдаете! По мне, так вы должны здесь подзаработать денег, вернуться домой, открыть магазинчик, торговать одеждой или оборудовать косметический салон – вот и заживете припеваючи! – Груди Чжу Лие сотрясались самым немыслимым образом.

– Ах, Пань Цзиньлянь ты эдакая, с утра до ночи думаешь только о сексе, но рано или поздно надоест! Получи диплом, выучи что-нибудь, а потом уже займись сексом, может, и секс другим покажется! Вон, посмотри на У Ин, она устала от семейной жизни и развелась, уж точно знает, что ей теперь делать! – отпор Чжу Лие давала только Цянь Сяохун.

У Ин отвечала излюбленной фразой: «Вы еще слишком молоденькие», но зачастую и вовсе оставляла ее точку зрения без внимания.

В конце декабря Цянь Сяохун, Ли Сыцзян и У Ин в приподнятом настроении отправились сдавать экзамен, а когда вернулись обратно, Цянь Сяохун ощущала себя, как бойцовый петух после драки, и ворчала:

– Какие сложные вопросы, черт побери!

Настроение ее резко ухудшилось, внезапно захотелось с кем-нибудь перепихнуться, чтобы как-то воодушевиться. Кончилось все тем, что она направилась прямиком в офис управляющего Паня. Тот листал книгу, а при виде Цянь Сяохун схватился за ручку, решив, что она опять принесла что-то на подпись.

– Господин Пань, хочу взять у вас книгу почитать. В этот раз экзамен сдала не очень, слишком мало читала, ну, в сущности-то, не просто мало читала, а вообще не читала никаких литературных произведений. – Дело не в том, что Цянь Сяохун решила подобраться к Паню окольными путями, просто она на какой-то миг и сама поверила, что пришла за книжкой.

– Ты экзамены сдавала? Вот молодец! Какую книгу хочешь – выбирай!

– Господин Пань, а вы мне порекомендуйте что-нибудь!

Глаза управляющего просияли.

– Ты правда хочешь почитать?

Цянь Сяохун энергично закивала, тогда он отвел ее в небольшой кабинет за стенкой и сказал:

– Вот тут вся классика, выбирай на вкус!

Окна в кабинете были застеклены стеклом чайного цвета, и свет, пробиваясь внутрь, приобретал коричневатый оттенок, словно внезапно стемнело, отчего появлялось желание вернуться домой. Телу Цянь Сяохун тоже хотелось вернуться в комнату. Девушка смело взглянула на управляющего Паня и тут же заметила, что он в смятении. Тогда она специально приблизилась вплотную, чтобы он мог уловить ее дыхание, а потом притворилась, что берет с полки книгу, полистала и снова поставила, затем повторила все то же самое раза четыре или пять. Господин Пань начал раздувать ноздри. Цянь Сяохун повернулась и увидела, что управляющий закрыл глаза, словно бы борется со своими плотскими желаниями, но при этом казалось, будто он смакует ту страсть, до которой с легкостью можно дотянуться. В итоге Цянь Сяохун тихонько подошла еще ближе, а потом буквально прилипла к груди управляющего, поскольку тот крепко прижал ее к себе обеими руками. Управляющий Пань все еще сомневался, надо ли спать с Цянь Сяохун, а девушка уже снимала с него рубашку, окончательно лишая его рассудка. Сначала они занимались этим стоя, опершись о книжную полку, а потом рухнули на ковер, и можно сказать, что Цянь Сяохун полностью удовлетворила господина Паня.

Цянь Сяохун вышла из кабинета, держа под мышкой три книги и один раз переспав с управляющим. Когда она проходила мимо стойки регистрации на первом этаже, У Ин с серьезным видом окликнула ее, а потом обеспокоенно замахала руками, и сердце Цянь Сяохун сжалось.

– Что такое? – поинтересовалась она с улыбкой, зайдя за стойку регистрации.

– Дело принимает серьезный оборот. Я сегодня была в финансовом отделе, главбух что-то заподозрил, сказал, мол, что за дела, скидку дают все чаще и чаще, управляющий Пань слишком щедр. Он одну за другой просмотрел квитанции, я очень боялась, что он заметит неладное! – У Ин так напряглась, что даже голос изменился.

Цянь Сяохун все еще ощущала, как господин Пань прижимается к ней, а потому была спокойна и не испытывала никакого ужаса. Про себя она подумала, что вовремя переспала с начальником.

– У Ин, а сколько каждая из нас урвала? Большие там суммы? – Цянь Сяохун никогда не считала деньги.

– Больше десяти тысяч. – У Ин понизила голос.

– Ого! То есть вшестером тысяч шестьдесят-семьдесят! Во мы даем! – действительно удивилась Цянь Сяохун. Всего-то неделю тренировалась подделывать подпись, а в результате натренировалась на несколько десятков тысяч.

– Но, А-Хун, если мы сейчас резко прекратим давать двадцатипроцентные скидки, то это тоже ненормально, нужно сохранять ту же пропорцию, а потом постепенно снизить количество наших квитанций. – У Ин уже все обдумала.

– У Ин, мне кажется, раз дошло до такого, то оставаться в отеле страшно. Может, лучше воспользоваться случаем, урвать большой куш и сбежать? – Глаза Цянь Сяохун сверкали.

У Ин уклончиво покивала: ясное дело, работа неплохая, бросать не хочется.

– У Ин, мы деньги заработали и время выиграли, ты только подумай, больше десяти тысяч. Да за такие бабки два года надо корячиться! Отель – всего лишь почтовая станция, а мы путешественники, рано или поздно, а нужно ехать дальше.

Подпись подделывала Цянь Сяохун, так что основная ответственность лежит на ней, и это Цянь Сяохун четко понимала. Чтобы не упустить момент, нужно уже сейчас готовиться и к лучшему, и к худшему. Для начала нужно отправить отцу перевод на восемь тысяч юаней, а потом втихаря найти себе другую работу. Пока что ничего обсуждать с Ли Сыцзян нельзя, она ведь тоже в отеле работает, вдруг кому-то из своих новых подруг проболтается и обо всем станет известно. Если Цянь Сяохун и сбежит, то ничего страшного, только вот те девушки, кто останется, могут уйти ни с чем. Как говорится, курица улетела, а яйца разбились.

6

Несколько дней без Чжу Лие с ее сексуально покачивающимися бедрами и грудью – и в общежитии стало как-то пусто. Если Чжу Лие связалась с каким-то высокопоставленным чиновником, то в этом не было ничего необычного, однако разврат развратом, а работу Чжу Лие никогда не прогуливала. Чжу Лие эта работа нужна была, как никому другому, она каждый день носила с собой пропуск, чтобы тем самым ненавязчиво напоминать, что занимается честным трудом, и это служило отличным прикрытием для остальной ее деятельности по совместительству. Цянь Сяохун уже смутно догадывалась, как конкретно «подрабатывает» Чжу Лие: она наживается на своем теле и время от времени влюбляется. К примеру, тот коротко стриженный «Симэнь» был из числа ее случайных эмоциональных отдушин.

– У Ин, как думаешь, с Чжу Лие ничего не случилось? Не ночевать дома для нее нормально, но вот без повода работу пропускать на нее не похоже.

При виде пустой постели Чжу Лие Цянь Сяохун мучили необъяснимые дурные предчувствия.

– Она уже взрослая девочка, не надо беспокоиться. Недисциплинированная просто, наверняка из постели вылезти не может. – У Ин не принимала отсутствие Чжу Лие всерьез.

– У Ин, ты ее плохо знаешь. На самом деле Чжу Лие очень принципиальная и ответственная, а еще прямолинейная и добрая.

– А вот мне она такой милашкой не кажется, мне не нравится ее влюбчивость и беспорядочные связи, – отрезала У Ин таким тоном, что Цянь Сяохун не нашлась, что ответить.

Когда в комнату вошел Ляо Чжэнху с еще несколькими полицейскими, У Ин и Цянь Сяохун перепугались так, что внутри все обмякло. Махинации с квитанциями заложили в их душах бомбу, готовую в любой момент сдетонировать. Девушки уставились на вошедших, потеряв дар речи.

Ляо Чжэнху улыбнулся Цянь Сяохун глазами.

– На какой постели спала Чжу Лие? – спросил один из полицейских.

Цянь Сяохун ткнула пальцем, но все молча.

– С кем общалась Чжу Лие? Есть ли контакты ее знакомых?

– В баре «Лелу» работает коротко стриженный парень из Сычуани, они встречались, я его видела, но имени не знаю.

– А еще кто-то?

– Не в курсе.

– Соберите вещи покойной, мы отнесем в участок, пока не объявятся родственники. – У полицейского закончились вопросы.

– Что вы сказали? «Спокойно» или «покойной»?!

Цянь Сяохун вскочила на ноги, а У Ин позеленела от ужаса.

– Покойной. Вещи покойной Чжу Лие, – слова Ляо Чжэнху не оставляли места сомнениям.

– Чжу Лие умерла? Она умерла?! Что случилось?!!

– Да, она умерла. Проводится расследование. Просим не предавать дело огласке.

Полицейские собрали пожитки Чжу Лие и вышли из комнаты.

– Я тебе пришлю сообщение, поговорим с глазу на глаз. – Ляо Чжэнху оставил Цянь Сяохун пейджер.

Цянь Сяохун внезапно показалось, что комната полна ледяного холода.

– Она не могла умереть, У Ин! Наша маленькая Пань Цзиньлянь наверняка не хочет вылезать из чьей-то постели! Эта потаскушка обещала свозить меня на Эмэйшань[90]! – тихонько ругалась Цянь Сяохун, не замечая, что слезы уже катятся по щекам.

Какое-то время она слонялась по комнате. Пустая кровать вдруг показалась похожей на гроб, а через москитную сетку Цянь Сяохун словно бы увидела белоснежное тело Чжу Лие, ласкающей себя. В жаркий день ее вдруг пробил озноб, и волоски на теле встали дыбом.

– А-Хун, эта кровать стоит не по фэншуй[91]! Мы не можем здесь оставаться, нужно срочно куда-то перебраться. При виде полиции у меня чуть сердце не выпрыгнуло из груди.

Стоило У Ин произнести эти слова, как неожиданно запищал пейджер, и у девушек от страха сердце ушло в пятки. Левой рукой держась за грудь, правой Цянь Сяохун схватила пейджер, на экране которого загорелись слова: «Жду тебя в чайной».

– Хочешь узнать, что случилось с Чжу Лие? – осторожно поинтересовался Ляо Чжэнху, а в маленьких глазках читалось особое благоговение.

– Очень хочу. Она же моя подруга! Она правда умерла? Но как? И где тело?

Из-за напряжения и страха Цянь Сяохун еще сильнее хотелось узнать все обстоятельства случившегося.

– А-Хун, для начала скажу тебе, что таких случаев, как с Чжу Лие, очень много из-за нестабильности, связанной с большим количеством приезжих, и такие дела очень сложно расследовать. Например, про Чжу Лие неизвестно, с кем она общалась, что делала. Без сомнения, у нас нет многих ниточек. – Ляо Чжэнху сделал глоток чая, вздохнул. Его тон и взгляд все так же были полны почтительного благоговения. – Труп Чжу Лие нашли в лесу в пяти ли отсюда, она была обнажена, на теле обнаружены следы спермы, на нижней части тела множественные повреждения. Можно с уверенностью предположить, что ее сначала изнасиловали, а потом убили. На месте преступления было найдено ее служебное удостоверение, иначе труп остался бы неопознанным.

Цянь Сяохун вспомнила, как тогда Высокий и Коротышка завезли их с Ли Сыцзян на какой-то пустырь, и снова задрожала.

– Хочешь взглянуть на Чжу Лие? Это фотографии с места преступления. – Ляо Чжэнху достал из папки стопку фотографий. – Сейчас найду парочку не особо шокирующих.

Цянь Сяохун взяла фотографию. Это был снимок верхней половины тела Чжу Лие. Огромные крепкие груди были разодраны в кровь, на шее виднелась глубокая борозда, девушка явно умерла от удушения. На другой фотографии было показано лицо в профиль. На щеке налипла грязь, сережку вырвали с мясом. При виде трупной бледности и следов крови Цянь Сяохун тут же ощутила, как желудок распирает изнутри, почувствовала сильный рвотный позыв, глотнула водички, чтобы избавиться от кома в горле, а потом наконец низким голосом вскрикнула:

– Боже!

Что это за место?! Ночью здесь не только мирно спят, занимаются любовью или рукоблудием, не просто видят сны, которые утром позабудут, храпят или сдерживают свои желания. Ночь забирает жизни людей, сеет ужас и тревогу среди тех, кто проснулся с утра, оставляя выжившим друзьям загадки и тайны.

– Я не смогу спать в той комнате, меня кошмары замучают. Чжу Лие любила спать без одежды, совсем как на фотографии. Я боюсь возвращаться туда! – забормотала Цянь Сяохун, голова у нее закружилась, словно она хлебнула крепкого алкоголя.

Как получилось, что она осталась ночевать у Ляо Чжэнху, Цянь Сяохун толком и не помнила. Просто непонятный ветер прибил маленькую лодочку «Цянь Сяохун» к островку Ляо Чжэнху. На островке дул ласковый ветер и светило солнце, он был полон нежности, и напряженные нервы и тело Цянь Сяохун расслабились. Ляо Чжэнху постелил себе на полу, но Цянь Сяохун сказала:

– Зачем спать на полу, если кровать такая широкая, как будто напоказ? Ты вообще когда-нибудь делал женщине хорошо? – А потом добавила: – Чжу Лие умерла, кто знает, сколько мне отпущено…

Атмосфера в комнате сразу стала грустной и печальной. Ляо Чжэнху заразился этой печалью, а потом с чувством заверил ее:

– Я хочу сделать тебе хорошо.

Он сделал ударение на слове «хорошо», чтобы сгладить впечатления от прошлого раза, а потом занялся с ней не сексом, а любовью, так, как мужчина должен любить женщину, как муж должен любить жену.

Когда Ляо Чжэнху услышал от Цянь Сяохун стон наслаждения, то понял, что она не притворяется, настоящее удовольствие и притворство можно различить на слух, поскольку фальшивые стоны должны понравиться партнеру, а настоящие идут из глубины сердца, и человек забывает обо всем. Цянь Сяохун, дрожа, выкрикнула незнакомое имя, и, когда все закончилось, Ляо Чжэнху спросил:

– Кого ты только что звала?

– Я? Звала?

– Я не расслышал, но это явно было имя.

– Кого я могла звать? Никого я не звала! – продолжала отпираться Цянь Сяохун, хотя ей самой было интересно, чье же имя она выкрикнула в экстазе. Она перебрала в памяти всех знакомых мужчин, но отмела одну за другой все возможности. – Тебе послышалось! Я никого не звала!

– Звала! Жаль, на диктофон не записал!

– Ладно, не будем спорить, давай спать. Завтра пойду искать работу. – Цянь Сяохун испытывала легкое раздражение, поскольку тоже не прочь была узнать, чье имя выкрикнула.

– Зачем? Хорошее же место! Останется время учиться! – Его большие руки вслепую шарили по ее телу.

– Чжу Лие умерла, я видела ее и живой и мертвой, я боюсь, и мне очень плохо.

Чжу Лие погибла как раз вовремя – у Цянь Сяохун появился достойный сочувствия повод уйти из отеля «Цяньшань». Ляо Чжэнху молча обдумывал что-то минуты три, а потом решил, что слова Цянь Сяохун не лишены основания.

– Хочешь пойти в больницу матери и ребенка в регистратуру?

– Это где?

– В пригороде. У меня там дядя работает главврачом.

– А что за работа? Типа врача?

– Ну да, будешь ходить в белом халате, как врач, да и куда более приличная работа, чем в отеле… Разумеется, я не говорю, что ты чем-то неприличным занимаешься, просто когда говорят про отель, то сразу нехорошее на ум приходит.

– Ого! Оказывается, ты тоже с предубеждением относишься! – Цянь Сяохун перевернулась и легла сверху на Ляо Чжэнху.

– Так хочешь или нет? Подумай! – Ляо Чжэнху закрыл глаза.

– Разумеется, хочу! Еще спрашиваешь! Когда я тебя не слушалась? – Цянь Сяохун прижалась к нему.

– Ты же умница. Честно сказать, там целая очередь из студентов, которые хотят работать в регистратуре, не веришь, сама сходи на биржу труда и посмотри, что там делается. Пока заполнишь анкету – уже вспотеешь.

Часть девятая

ВРОДЕ КАК ЛЮБОВЬ

1

Больница матери и ребенка располагалась в восьмиэтажном здании, а под прямым углом к нему примыкало общежитие сотрудников. Главное здание было облупившимся и пестрым, с долгой историей, а общежитие напоминало новый побег на старом дереве – его белоснежная облицовочная плитка всегда была чистой, как будто омытой дождем. Стоя на балконе восьмого этажа, можно было смотреть вдаль, и если погода ясная, то взгляд касался небоскребов, уходивших за облака, которые плыли по небу, словно рыбки, резвящиеся в синем море, а дома казались рифами или прекрасными кораллами. А еще можно было повернуть голову налево, и было видно море, бескрайнее, как небо, а рыбацкие лодки парили в нем, словно птицы. А если, как ни крути, решения проблемы нет, то самый простой способ – броситься с восьмого этажа головой вниз.

Непонятно почему пятнадцатилетняя работница парикмахерской А-Юэ решила сигануть оттуда, но она определенно разглядела и прекрасные здания среди облаков, и море, поэтому просидела довольно долго на краю крыши, словно птица на жердочке, не переставая при этом орать: «Не подходите! Не подходите! Если кто подойдет – я прыгну!»

Внизу собралась толпа, люди запрокидывали головы и восхищались отвагой пятнадцатилетней девушки. Больница опустела, кроме лежачих больных, все высыпали на улицу, врачи в белых халатах тоже затесались в толпу и стояли, разинув рот от удивления. Зеваки жаждали скорейшей развязки, желательно трагической, чтобы было более волнующе, хотелось чего-то такого, что заставляет сердце биться быстрее, ужасаться и бояться, но на что все втайне надеются. На крышу поднялись главврач, господин Ляо, все ответственные лица больницы, а еще полицейские, которых вызвали по телефону ПО[92], всего чуть больше десяти человек, и они, глядя на А-Юэ, стоявшую на краю пропасти, не знали, что предпринять. А-Юэ отчаянно рыдала, но никто не понимал ее родного диалекта. Секретарь дирекции больницы без конца тянула к девушке правую руку и приговаривала:

– Сестричка, сестричка, дай руку, давай поговорим.

А-Юэ словно бы понимала, что рука обманет, ее слезы разлетались во все стороны, она недоверчиво качала головой и безостановочно что-то лепетала, вроде как выдвигала какие-то условия. Один из заведующих нервно ворчал:

– Твою ж мать! У нас скоро проверка, почему она решила отсюда сигануть? Вот ведь невезуха!

Народ все прибывал. Главврач забеспокоился. Все происходило в подведомственной ему больнице, и, хотя девушка не относилась к пациентам, это плохо скажется на их репутации, поползут слухи, и это до крайней степени неблагоприятно. Однако с девицей даже не пообщаться, это разговор глухого с немым, а ослиная голова, как говорится, не подходит к лошадиному рту, как ни прилаживай.

– Господин Ляо, я понимаю, что она говорит. – Цянь Сяохун сначала наблюдала за происходящим снизу, а потом очутилась на крыше.

– Быстрее! Уговори ее не прыгать! – главврач вытер пот.

День выдался жаркий, солнце в восемь-девять утра уже беспощадно злобствовало, несколько обесцвеченных прядок челки девушки ярко блестели и переливались на солнце. Она была маленькой: возраст маленький, росточек маленький, личико маленькое, совсем еще ребенок. Одета она была в коротенький темно-зеленый топик, по последнему писку моды открывавший пупок, а джинсовые шорты с рваными краями практически не прикрывали ягодицы, кожа была темной, поскольку девушка давно не мылась. Она не казалась сексуальной, поскольку одежда висела мешком, грудь была впалой, кроме того, у девушки явно случилась беда, раз она собралась прыгать.

– Сестричка, ты родом из такой-то деревни? – спросила Цянь Сяохун на своем родном диалекте.

А-Юэ остолбенела и покивала головой.

– Если у тебя какие-то трудности, расскажи мне, мы тебе все поможем, ты не бойся. – Цянь Сяохун приблизилась на несколько шагов.

– Не подходи! Не подходи! Вы мне не сможете помочь! – завопила А-Юэ и попятилась.

Толпа внизу загалдела.

– Расскажи. Мы попытаемся. Поверь мне. Я родом из тех же мест. Не двигайся. Я искренне хочу тебе помочь. – Цянь Сяохун заволновалась: если эта девочка сейчас прыгнет, то это будет и ее вина.

– Меня… меня обманули… я работала в парикмахерской… забеременела, и хозяйка вышвырнула меня на улицу… денег нет, а еще-е-е… – А-Юэ хотела разрыдаться в голос, но сдержалась, ей хотелось разразиться потоком слез, но слезы словно кончились, так что девушка просто осталась стоять в той же позе, готовая в любой момент прыгнуть.

Цянь Сяохун пересказала главврачу то, что сказала девушка, тот принял решение:

– Скажи, чтобы не беспокоилась, в больнице помогут ей сделать аборт, все бесплатно, кроме того, поможем разобраться с материальными затруднениями, выделим матпомощь в размере тысячи юаней.

Цянь Сяохун сказала, что главврач пообещал перед всеми. А-Юэ сначала колебалась, но уже молчаливо подпустила Цянь Сяохун почти вплотную к себе, и Цянь Сяохун встала рядом на краю. Цянь Сяохун показала вдаль и проговорила:

– Посмотри в ту сторону, а потом вон в ту.

Взгляд А-Хун двигался по кругу вслед за пальцем Цянь Сяохун, а потом девушка осела с горьким плачем и плакала так жалобно, как ребенок, оставшийся без мамы. Когда А-Юэ забрали с края крыши, зеваки, собравшиеся внизу, всей толпой ринулись обратно в больницу, заполонили коридоры так, что яблоку было негде упасть, и прошло довольно много времени, прежде чем давка рассосалась. Врачи срочно осматривали А-Юэ на предмет беременности и брали у нее анализы. Решено было сделать аборт сегодня же, а потом оставить девушку на несколько дней в палате, после чего дать немного денег и отправить восвояси, чтобы побыстрее избавиться от несчастья, стучавшегося в двери. Цянь Сяохун, словно переводчик, постоянно находилась рядом с А-Юэ.

– Кто только воспитал такую дочь, зла не хватает! – проворчала доктор Чэнь Фанъюань из отделения акушерства и гинекологии, качая головой, и начала опрашивать пациентку: – Как зовут?

– Линь Чжунъюэ.

– Сколько лет?

– Пятнадцать.

– Как давно были последние месячные?

– Два с половиной месяца.

– А? Это уже проблема. Комитет по контролю за рождаемостью недостаточно распространяет информацию. – Доктор Чэнь снова покачал большой головой.

Когда пришли результаты анализов, врачи всполошились, словно табун разволновавшихся лошадей. Оказалось, что у девушки венерическое заболевание, да еще и в стадии обострения, так что операцию пока делать нельзя. Когда Цянь Сяохун рассказала Линь Чжунъюэ о результатах обследования, та сохраняла спокойствие.

– Ты хоть знаешь, что такое венерическое заболевание? – удивилась Цянь Сяохун.

– Знаю. Давно знаю. – Линь Чжунъюэ улыбнулась, продемонстрировав желтые зубы.

– И ни чуточки не боишься? Не волнуешься?

– Боюсь и волнуюсь, я только что чуть с крыши не сиганула. Но ведь врачи сказали, что меня вылечат, чего бояться? Это же не СПИД.

Ли Чжунъюэ продемонстрировала удивительную искушенность.

– А сколько ты в парикмахерской работала?

– Четыре месяца.

– Каждый день принимала клиентов?

– В общем да. Деньги отдавала хозяйке, а сама получала каждый раз только двадцать юаней. Когда хозяйка узнала, что я залетела, да еще и подхватила нехорошую болезнь, то вышвырнула меня.

– Надо на нее настучать! – рассердилась Цянь Сяохун.

– Не стоит, там еще несколько сестричек работают, если их полиция схватит, то проблем не оберутся, а они просто хотят чуток подзаработать. – Линь Чжунъюэ проявила осмотрительность.

Цянь Сяохун нечего было сказать, она лишь ощутила, как засосало под ложечкой. После этого разговора ей внезапно пришла в голову мысль написать статью о том, как больница матери и ребенка протянула руку помощи девушке, приехавшей на заработки. Главврач отредактировал текст и послал статью в местную газету. Все это вышло случайно, и Цянь Сяохун не думала, что статья вызовет такой общественный резонанс в обстановке, когда у врачей проблемы с профессиональной этикой: они равнодушно относились к пациентам и думали только о красных конвертах. Говоря словами главврача Ляо, статья значительно подняла степень узнаваемости больницы матери и ребенка. Главврач Ляо вызвал всех ответственных лиц на собрание и предложил перевести Цянь Сяохун в агитационный отдел, чтобы она занималась вопросами пропаганды, так что случай с Линь Чжунъюэ стал переломным моментом для карьеры Цянь Сяохун после шести месяцев работы в больнице.

Линь Чжунъюэ каждый день принимала лекарства и делала уколы. Человека, с таким аппетитом поглощающего лекарства, и не встретишь, но на халяву кто же откажется? Понятное дело, что ей хотелось побыстрее облегчить ход болезни и полностью выздороветь. Больничная еда тоже пришлась Линь Чжунъюэ по вкусу. Аппетит у нее был, как у мужчин. Сначала в больнице выделили для нее койку, но через пару дней вдруг комитет по контролю за рождаемостью направил в больницу множество женщин, и пациентки, прибывшие на перевязку труб, наводнили палаты, даже коридор пришлось заставить больничными кроватями, и тогда Цянь Сяохун сама предложила подселить Линь Чжунъюэ к ней в комнату, чтобы хоть как-то снизить нагрузку на больницу. И снова Цянь Сяохун заслужила похвалу главврача, став второй местной знаменитостью после собственно самой Линь Чжунъюэ.

Линь Чжунъюэ лечили различными способами – помимо таблеток применяли наружные препараты и ставили капельницы, в итоге через полтора месяца из ее утробы удалили трехмесячный плод. Чтобы все прошло гладко, торжественно пригласили оперировать знаменитого хирурга – доктор Лэй, вот уже десять лет орудовавший скальпелем, только что прибыл в распоряжение больницы и успешно избавил больницу матери и ребенка от этой головной боли. Руководство официально предоставило Цянь Сяохун трехдневный отпуск, чтобы ухаживать за Линь Чжунъюэ. Врачи тоже беспрерывно справлялись у Цянь Сяохун о состоянии подопечной, оставаясь, как говорится, до конца верными долгу человеколюбия. Кроме того момента, когда главврач вручил Линь Чжунъюэ тысячу юаней и та, растрогавшись, заплакала, с ее лица не сходила улыбка. Девушка словно бы обрела снова веру в жизнь.

– А-Юэ, когда поправишься, то езжай домой, не надо идти работать в парикмахерскую. Учись, работай в поле, молоти – да все что угодно, а то, если болезнь опять обострится, все пойдет насмарку, – увещевала Цянь Сяохун А-Юэ, видя, что та быстро идет на поправку и пребывает в хорошем настроении.

– Да не вернусь я в парикмахерскую. Но дома что делать? Учиться? Денег нет, мама говорит, что учиться бесполезно, надо денег заработать, тогда будет на что жить. – Линь Чжунъюэ снова и снова расчесывала перед зеркалом обесцвеченную челку, эти золотистые прядки ей безумно нравились.

– А что ты собираешься делать? Больница на тебя столько денег потратила, лекарства тебе выдали бесплатно, не подведи их!

Кроме того, Линь Чжунъюэ питалась за счет Цянь Сяохун, и Цянь Сяохун это уже начинало надоедать.

– Я вас не забуду. Завтра уеду в родную деревню, поищу там работу. – Такое впечатление, что у Линь Чжунъюэ уже имелся готовый план действий.

На следующий день, когда Цянь Сяохун пришла после дежурства, Линь Чжунъюэ уже не было. Девушка ушла, не попрощавшись, да еще и обчистила комнату Цянь Сяохун: вместе с ней испарились красивая одежда, туфли, фотоаппарат-«мыльница», а заодно больше сотни юаней и пятьдесят гонконгских долларов из ящика стола. Земляк спас земляка, а получил в спину пинка! Цянь Сяохун остолбенела. Ей хотелось грязно выругаться, однако язык не поворачивался обзывать нехорошими словами пятнадцатилетнюю девчонку, говорившую на одном с ней диалекте. Цянь Сяохун правда не сердилась, лишь смачно сплюнула, посмотрела на роскошный вид за окном, а потом подумала о нищете в родных местах и загрустила.

2

Каждый раз, входя и выходя через двери отеля, Ли Сыцзян поворачивала голову и смотрела на название, написанное огромными золотыми иероглифами. Это вошло у нее в обыкновение, как привычка застилать постель по утрам. Между этими поворотами головы она то была спокойна, то чувствовала опустошение, и настроением было так же сложно управлять, как сексуальным желанием, которое то волновало, то куда-то пряталось. Ощущение было такое, что она куда-то вернулась, однако при этом уехала далеко-далеко. Так проходили дни. Ли Сыцзян похудела, внезапно окружающие обнаружили, что у нее, оказывается, красивая фигура, ее вечно смущенный вид девственницы и стыдливо опущенные маленькие глазки постепенно формировали представление о ней, как о простодушной и нежной девушке. Вечерами по вторникам, четвергам и воскресеньям она ходила на занятия в дом молодежи и там привлекла внимание юношей. Ли Сыцзян отличалась от Цянь Сяохун, если парень хотел добиться взаимности от Ли Сыцзян, то от него требовались терпение и искренность, поэтому парень в очках по имени У Чэнцзюнь докучал девушке своим вниманием добрую половину года, прежде чем Ли Сыцзян соизволила одарить его полноценной улыбкой. Очкарик У Чэнцзюнь приехал из Цзянси, он окончил школу повышения квалификации преподавателей, два года отработал в начальной школе, сейчас трудился в страховой компании, а в свободное время учился, чтобы получить диплом, и сталкивался на лекциях с Ли Сыцзян. Ли Сыцзян нравилось, что он круглый год ходил, прижимая к груди бутылочку с острым соусом, или просто ел перец чили, а еще нравились его трудолюбие и усидчивость. Девушка долго наблюдала за Очкариком. После истории с Кунем местные парни впали у нее в немилость, опыт прошедших двух лет, естественно, изменил ее желания.

Но это была любовь. Энергетика «четырех глаз» У Чэнцзюня была очень сильной, и зачастую Ли Сыцзян не понимала, что это блестит – то ли стекла очков, то ли глаза У Чэнцзюня, но у нее кружилась голова. Эту любовь, зародившуюся как-то незаметно, ничто не предвещало, она напоминала простуду, когда не знаешь наверняка, где и когда заразился. После того как Цянь Сяохун уволилась из отеля, у Ли Сыцзян появился парень, и это было единственным изменением в ее жизни. Очкарик не видел Цянь Сяохун, лишь постоянно слышал о ней от Ли Сыцзян, и в его душе уже зародились некоторые ожидания.

По ночам в парке было очень тихо, над землей, на высоте чуть больше тридцати сантиметров висели небольшие фонарики, которые тускло освещали мощеную тропинку под ногами. Луна на небе таращила одинокий глаз. На самом деле парк вовсе не был безмятежным местом. Ли Сыцзян, держась за правую руку Очкарика, прошла уже большую половину парка, но молодые люди так и не нашли идеального укромного местечка, где можно было бы поцеловаться и пообжиматься. Остальные парочки, наверное, пришли очень рано и расселись на расстоянии буквально пары шагов, но, как говорится, колодезная вода речной не помеха, и все занимались своим делом. В восьмиугольной беседке разместились аж четыре парочки, образовав четырехугольник. Очкарик замялся, не зная, к какой парочке приткнуться, но Ли Сыцзян решительно утащила его прочь.

Несмотря на то что под покровом ночи целующиеся парочки старались не издавать звуков, у влюбленных уши очень чуткие, и Очкарик с Ли Сыцзян услышали достаточно, чтобы их сердца затрепетали. А когда из густых зарослей раздались стоны, Очкарик напрягся и пропыхтел:

– Как тебе вон тот пятачок на берегу пруда? Давай присядем на травке?

– Хорошо, а то, пока будем тут гулять, вообще рассветет, да и народу все больше и больше, – пропищала Ли Сыцзян так тихо, будто комарик пролетел.

– Трава мягкая, как ковер, – сказал Очкарик Ли Сыцзян, которая мялась и не решалась усесться на траву.

Зад отказывался верить словам Очкарика, и тот потянул девушку к себе, отчего зад приземлился в пространство между его ногами, расставленными под прямым углом, коснувшись самых важных мест. Рядом журчала вода, и этот звук располагал к объятиям, поцелуям и даже занятиям любовью, и молодые люди поплыли по общему течению. Однако на середине их первого поцелуя их остановил чей-то низкий голос:

– Тихо! А ну достали кошельки! Быстрее!

Встревоженные влюбленные отпрянули друг от друга и тут же увидели какого-то коротышку, в руках которого блестел нож. Коротышка стоял совсем рядом и одним движением мог воткнуть нож в тело. Очкарик тут же рассудил, что у нападавшего нет сообщников, и то ли ради того, чтобы проявить мужественность перед Ли Сыцзян или же ради спасения месячной зарплаты в кошельке, он вдруг отпихнул Ли Сыцзян назад. Но стоило ему встать в стойку, как коротышка без лишних слов наобум нанес удар. С Очкарика слетели очки, перед глазами все расплылось, и тогда коротышка, пользуясь случаем, пару раз ткнул его ножом, а потом натренированным движением вытащил из заднего кармана Очкарика кошелек и был таков. Ли Сыцзян онемела от страха, а когда подняла крик, то коротышка давно уже скрылся в темноте. Она кричала, высвобождая ужас из сердца, но потом осознала, что надо везти истекающего кровью Очкарика в больницу. Сопротивление Очкарика сохранило двести юаней, лежавших в кармане Ли Сыцзян. Ранения у Очкарика были средней тяжести, он пробыл в больнице два дня, а потом еще две недели приходил в себя. Ли Сыцзян каждый день после работы готовила что-то питательное и мчалась к Очкарику, отбросив скромность.

– Почему ты просто не отдал ему кошелек? – спросила Ли Сыцзян.

– Я выше его, прикинул, что смогу его одолеть, кто же знал, что он такой проворный! А как только очки слетели, перед глазами все поплыло, не то я бы его…

– Ты что, не видел, что у него оружие?! В следующий раз на все наплюй, бросай кошелек и убегай! То же мне, еще и рисуется!

– В следующий раз я деньги тебе в лифчик положу или вообще не стану брать.

Они, хихикая, превратили опасное приключение в повод для флирта. После случившегося появилось чувство, что они могут опереться друг на друга, иными словами, жить долго и счастливо во веки веков.

Оправившись, Очкарик предложил Ли Сыцзян снять квартиру и жить вместе. В средствах массовой информации это называлось «пробный брак», журналисты без конца мусолили плюсы и минусы пробного брака, но так и не пришли к единому выводу, хорошо это или плохо. И то правда: как понять, хорошо или плохо, если не попробуешь? Поэтому Очкарик решил попробовать.

– Не надо снимать квартиру, нам же предоставляют жилье. – Ли Сыцзян переживала из-за арендной платы, ведь деньги обоим доставались нелегко.

– Да, жилье предоставляют, но я хочу, чтобы у нас было общее жилье, чтобы вместе есть и вместе спать. Кроме того, у нас есть потребности. Ты что, не хочешь вместе со мной жить?

Очкарик понимал, что Ли Сыцзян не по-настоящему отвергает сейчас его предложение, просто ей нужен более веский повод, а может быть, это просто женская честь. Ли Сыцзян закусила верхнюю губу, закатила маленькие глазки, а потом надула губки, искоса глянула на Очкарика и спросила:

– Значит, женимся?

Очкарик обрадовался, осторожно улыбнулся:

– Именно!

Ли Сыцзян гордо вскинула личико-яблочко, давно уже не такое круглое, словно Очкарик надел ей кольцо на безымянный палец.

– Сыцзян, давай дождемся, когда получим дипломы? Сможем работу найти получше, в материальном плане станет легче, снимем квартиру поприличнее или даже купим, вот тогда заживем! Будем стараться, да?

Ли Сыцзян энергично закивала:

– Раньше я хотела открыть косметический салон, зарабатывать деньги и посылать родным, носить одежду покрасивее.

– Это как раз-таки не сложно. Мы вдвоем – это сила, у нас еще полно времени!

На душе у Ли Сыцзян потеплело, она прильнула к груди Очкарика и вдруг подумала: «Интересно, есть ли у А-Хун возлюбленный?» А вслух сказала:

– Давай в воскресенье повидаемся с Цянь Сяохун, я по ней скучаю.

3

– Я занимаюсь пропагандой. – Когда Цянь Сяохун позвонила в отель «Цяньшань» и разговаривала с У Ин и А-Син, у нее было чувство, будто она проститутка и сообщает, что вышла замуж, однако это ощущение шло вразрез с радостными криками бывших коллег.

А-Син с восторгом ахнула:

– Пропагандой? Поздравляю!

У Ин вырвала трубку:

– Давай там, хорошенько пропагандируй!

Прозвучало так, словно Цянь Сяохун отказалась от зла и перешла на сторону света.

– Да какая к хренам пропаганда! – со смехом выругалась Цянь Сяохун. – Но пропаганда как раз связана с хренами-то! Потом, когда родите детей, сделаете перевязку маточных труб или в сексуальной жизни что-то разладится – приходите ко мне!

У Ин поддразнила ее:

– Ты неплохо устроилась, только не лезь слишком в чужую сексуальную жизнь.

Цянь Сяохун усмехнулась:

– Своей-то нет, только на себя и полагаюсь.

А-Син сказала:

– Ты на этой работе преисполнилась новых сил! Как говорится, тигру приделали крылья!

Цянь Сяохун поинтересовалась, не началась ли шумиха в отеле, на это А-Син ответила:

– Все нормально, вряд ли стоит ждать неприятностей, сам управляющий Пань сказал, что клиенты у нас старые, так что двадцатипроцентная скидка вполне оправдана.

– Тогда можно не беспокоиться о безопасности моих товарищей, а то все угрызения совести мучали, словно я от правосудия бежала, постоянно кошмары снились, будто за мной кто-то гонится и хочет убить.

Но одно – дело разговоры, а другое – дела. Только-только перейдя в агитационный отдел, Цянь Сяохун, привыкшая не шевелить мозгами, а лишь выполнять механическую работу, чувствовала себя сухопутной уткой, барахтавшейся в воде. Она испытывала сильнейшее моральное и физическое напряжение, но потом успокоилась, рьяно взялась за дело и научилась плавать. В глубине души Цянь Сяохун радовалась своей смышлености, поскольку смышленость, как оперение утки, помогала ей держаться на воде. Вскоре она разобралась, что конкретно в больнице называется «пропагандой» – это не более чем бурная деятельность, причем напоказ. К примеру, каждую неделю нужно снимать со стенда старую стенгазету и вешать новую, разумеется, содержание стенгазеты должно быть связано с медициной, охраной матери и ребенка и репродуктивной гигиеной. Кроме того, еще одну стенгазету писали мелом на доске, доска была маленькая, неприметная, поэтому иероглифы можно писать коряво. Еще приходилось побегать: заказать агитационные плакаты для важных мероприятий, вести в местной газетенке рубрику о здоровье, в которой читателей учили самым лучшим сексуальным позам, рассказывали, как родить умного ребенка и как сохранить репродуктивное здоровье, словно основной функцией этой крошечной рубрики было изменить мир и жизнь. Цянь Сяохун присоединилась к Ся Цзифэну, который раньше занимался всем в одиночку, тот буквально за десять минут познакомил ее с основами пропаганды, а потом без конца болтал по телефону, так что Цянь Сяохун без конца и под разными углами любовалась висевшим на телефоне Ся Цзифэном. Ростом он был около метра семидесяти, моложе тридцати лет, довольно крепкого телосложения и с очень острым носом. Когда он наклонял голову, то напоминал Энди Лау[93], если поворачивал лицо в сторону, то становился похож на Джеки Чун Хок-Яу[94], а иногда посмотришь: что-то есть и от Аарона Квока[95]. Он определенно трепался со своей подружкой, улыбался, демонстрируя белые зубы, словно Галлен Ло[96], а если хохотал во весь голос, то Цянь Сяохун видела в нем черты Стивена Чоу[97]. Однако стоило ему повесить трубку, встать и начать рыться в шкафу – и вот он уже не был похож ни на кого, кроме себя самого.

– Цянь Сяохун, с твоим приходом мне стало легче, а то я тут в одиночку был всем – и мамой, и папой, правда тяжко! – У Ся Цзифэна глаза словно бы не ладили друг с дружкой, они были посажены слишком далеко, что придавало ему меланхоличный вид. И даже жалобы в его исполнении звучали интеллигентно.

– Да что ты? – Цянь Сяохун весело взглянула на него, словно бы нашла какой-то повод для нападок.

– Что-то не так? – бестолково поинтересовался Ся Цзифэн, вытирая лицо.

– Все так! – по-прежнему смеялась Цянь Сяохун. Ей не хотелось пока что сознаваться, что ей нравился Ся Цзифэн с его крепкими мускулами, которые рельефно проступали под черной футболкой. Какая тут тебе пропаганда, какая работа? У Цянь Сяохун появилось чувство, что рано или поздно они окажутся в одной постели, вот только будет ли это разовый секс или долгосрочные отношения, она предугадать не могла.

4

В отделе пропаганды Цянь Сяохун могла приходить на работу когда ей вздумается, в отличие от регистратуры, где нужно было сидеть запертой за окошком. Сейчас же можно было сходить поболтать в химическую лабораторию или же в женскую консультацию при отделении акушерства и гинекологии, так что она постоянно контактировала с врачами всех отделений, привыкла к специфическому больничному запаху и даже полюбила его.

Помимо наплыва пациенток во время рейдов комитета по контролю за рождаемостью, в остальное время в больнице было довольно спокойно. С учетом того, что девяносто процентов врачей тоже были женщины, получалось слишком много женщин в одном здании, много, как слюны во рту, причем разномастной слюны, которая разлеталась во все стороны.

Сяо Цяо и Юй Юцин из химической лаборатории были самыми юными сотрудницами больницы и носили самые короткие юбки, поэтому коленки им прикрывали не юбки, а белые халаты. Они, а еще протез вместо ноги у единственного в лаборатории мужчины Хэ Цзяньго чаще всего становились предметом для разговоров в отделении акушерства и гинекологии и не только. Однако в самой лаборатории, поскольку в ней работал мужчина, беспрерывно обсуждались высокие материи, время от времени разговор заходил и о женщинах, но говорили исключительно об их моральном долге. Поэтому каждый раз, когда Цянь Сяохун приходила в лабораторию, глядя через ожидавшие своего часа белые пластиковые емкости с мочой, загораживавшие окошко, она видела, с каким оживлением лаборантки беседуют, причем на лицах их застыло выражение такое же непонятное, как непонятны были оттенки проб кала и мочи.

– А-Хун, иди сюда! Слушай-ка, а та девочка с венерическим заболеванием куда делась? – весело спросила Юцин, оторвавшись от кипы газет и подняв личико, похожее на тыквенное семечко. Она всегда старалась придать себе веселый вид, то ли это было выражение самоуверенности, то ли жеманство.

– И не упоминай о ней! Даже не попрощалась! – Цянь Сяохун взяла табуретку и уселась в самый дальний от банок с мочой угол.

– Надо проверить, не заразила ли она тебя! – Юцин так старательно шутила, что резало слух. Она вообще относилась к Цянь Сяохун иначе, чем остальные, и была довольно надменной. Возможно, все дело в высокопоставленном отце, занимавшем должность начальника отдела по охране окружающей среды.

– Собери нам мочу в баночку, мы проверим! – подхватила шутку Сяо Цяо.

– Ого! Неужели вы каждый раз после моего прихода табуретку стерилизуете, раз так сомневаетесь! – С этими словами Цянь Сяохун прикоснулась к лицу Сяо Цяо. – Вот я и тебя заразила!!!

Хэ Цзяньго расхохотался, зачем-то подергивая редкую козлиную бородку, а взгляд его бесцельно скользил по лицу Цянь Сяохун, словно Хэ Цзяньго размышлял над какой-то философской проблемой. Когда веселье улеглось, он подытожил:

– Венерические заболевания не так страшны.

Разумеется, Цянь Сяохун не стала сдавать никакие анализы, а те вещи, которыми пользовалась А-Юэ, просто выкинула, даже тазик для умывания. Цянь Сяохун ни разу не упоминала о том, что А-Юэ унесла ее одежду и деньги, сочувствие ей было не нужно, и уж тем более не хотелось, чтобы окружающие подняли крик: «Вот ведь эти хунаньцы!»

В полдень можно было с комфортом выспаться в кабинете УЗИ, кушетки там очень мягкие, кондиционер навевает прохладу, если задернуть шторы, то кабинет погружается в непроглядную тьму, спишь, как ночью. Загадка протеза Хэ Цзяньго в темный и прохладный полдень проникала в мозг Цянь Сяохун, словно ветерок от кондиционера.

Жужжание кондиционера провоцировало жужжание доктора Чэнь Фанъюань. Ее дочь училась в крутой школе, а муж служил начальником отдела в местном отделении общественном безопасности, так что Чэнь Фанъюань жила, не зная забот, зато со всем рвением лезла в чужие дела. Она постоянно куда-то неслась в страшной спешке, словно бы ежеминутно занималась чем-то, не терпящим отлагательства. К Цянь Сяохун Чэнь Фанъюань относилась дружелюбно, может, потому, что та была протеже главврача Ляо, или потому, что устроилась на временную работу, не представляла никакой опасности и не имела материальной заинтересованности, а может, все потому, что Цянь Сяохун была миниатюрной, но при этом довольно бойкой и работала очень расторопно. Как бы то ни было, но Чэнь Фанъюань была с ней особенно многословна.

– Сяохун, Хэ Цзяньго ведь не врач, а водитель, после того, как ему оторвало ногу, стал врачом!

Чэнь Фанъюань лежала на кушетке на спине, занимая своим могучим телом всю кушетку, и повернула голову к Цянь Сяохун, их разделял только аппарат УЗИ. После этого она с жаром поведала, как из-за несчастной любви Хэ Цзяньго бросился с четвертого этажа, в итоге пришлось ампутировать ногу, водить он уже не мог и устроился лаборантом в больницу. Ее рассказ навевал на Цянь Сяохун сон, и девушка в ответ только поддакивала. Постепенно она обнаружила, что самое любимое занятие доктора Чэнь – слушать и передавать новости, каждый полдень она некоторое время вещала, изводя чьи-нибудь уши. Иногда это была просто какая-то бредятина, иногда информация о конкретном человеке. К примеру, у Юй Юцин два года назад прекратились месячные, и каких она только лекарств уже не перепробовала. Как только слова слетели с губ доктора Чэнь, все остолбенели. У молодой девушки два года нет месячных – это из разряда фантастики!

– Парень у нее очень приличный, правда, с работой не совсем стабильно, работает по контракту, так что сегодня не знает, что будет завтра. Вы ведь с ним не знакомы? Из-за проблем у Юцин по женской части он несколько раз вроде хотел с ней расстаться, но почему-то передумал. Скорее всего, он просто узнал, какую должность занимает ее папа, и теперь хочет перебраться в город, – живописала в красках Чэнь Фанъюань.

Цянь Сяохун слушала ее и пыталась представить, как Чэнь Фанъюань занимается любовью с каким-то мужчиной. Та была уже достаточно потрепанной, и мужчины вряд ли испытывали к ней интерес, разве что муж ответственно исполнял супружеский долг. Но значит ли это, что и сама Чэнь Фанъюань не испытывает интереса к мужчинам? Задать этот вопрос Цянь Сяохун стеснялась, так и уснула, размышляя над ним.

5

Какая жалость! Ляо Чжэнху пришел повидаться с Цянь Сяохун после долгого перерыва, изначально он рассчитывал, что будет «изливать душу» постепенно, но в итоге все «выпалил» одним махом. Членом очень сложно управлять, он сам даже не представлял, что настолько. Бедняга совершенно пал духом: его достоинство, только что находившееся во всеоружии, обмякло в мгновение ока, став предметом издевок и насмешек. Но самое ужасное, что он так и не понял, попала ли его сперма внутрь тела девушки.

– Подумай! Подумай получше! – волновалась Цянь Сяохун.

– А ты что почувствовала? Попало или нет? – спросил Ляо Чжэнху.

– Что я почувствовала? Да ничего я не почувствовала! Если так всегда будет, то и смысла в сексе нет никакого. Это хуже рукоблудия! – занервничала Цянь Сяохун.

Ляо Чжэнху хотел ее утешить, однако девушка ускользнула из его объятий, поскольку вскочила и побежала в туалет принимать меры. Ляо Чжэнху разлегся, заняв большую часть кровати Цянь Сяохун. Он и правда был очень подавлен и старательно вспоминал, почему же так получилось. После того как Цянь Сяохун появилась из туалета, просидев на корточках пять минут, Ляо Чжэнху внезапно нашел ответ. Он с чувством обнял Цянь Сяохун и с чувством сказал:

– Я люблю тебя!

Цянь Сяохун задрожала всем телом. Такие слова были для нее чем-то новым, она слышала подобное признание впервые.

– Что ты сказал? – хихикнула она.

– Я сказал, что я тебя люблю! Я тебя люблю, Цянь Сяохун. – В этот раз Ляо Чжэнху обращался к потолку, потолок был белым, но следы от протечки словно бы нарисовали картину.

– Похоже на мужское лицо? Я каждый раз, когда лежу на кровати, вижу там лицо. Вон нос какой. Как у англичанина! – мизинчиком ткнула в потолок Цянь Сяохун.

Ляо Чжэнху сел и оглядел комнату Цянь Сяохун: белые отштукатуренные стены, никаких украшений на них, кругом пустота и белизна, кровать скрипит, письменный стол раскачивается – это была старая больничная мебель, прослужившая незнамо сколько. Забитый всяким хламом шкаф покосился, не в состоянии нести свою ношу, за окном густые заросли магнолии, такие густые, что в комнате темно, и листья вяло колышутся на ветру.

– Что это на тебя нашло? – Цянь Сяохун стукнула Ляо Чжэнху по бедру.

Дело не в том, что она не поняла, что ей говорит Ляо Чжэнху, просто она не знала, правда это или же просто минутный порыв. У Ляо Чжэнху не было причин влюбиться в девушку, которая приехала на заработки и успела отметиться в парикмахерской, да и у любого мужчины не нашлось бы таких причин. Может, это просто жалость, или же он хотел казаться лучше, чем есть на самом деле.

– Если я на тебе не женюсь, ты меня не возненавидишь? – Он явно был нацелен на долгий разговор.

– С какой стати? Я и не думала о замужестве.

– То есть тебе не кажется, что ты вроде как должна быть в обиде?

– В обиде?! Никогда так не считала. Ты же меня не заставляешь.

– Ты девушка, когда мужчина спит с девушкой, он вроде как ее имеет, а она пострадавшая сторона.

– Насколько я припоминаю, я всегда была сверху.

– Но все равно я тебя имею.

– Мне тоже приятно. Я делаю это не в угоду тебе.

– А в угоду своим желаниям.

– Можно сказать, что мы оба занимаемся этим для телесного удовольствия.

– Разумеется, я буду ценить свою партнершу, это суть взаимоотношений.

– Когда проститутка ложится в постель с клиентом, цена, которую он платит, несопоставима с ценой ее здоровья и самоуважения, проститутки в обиде, как и жертвы изнасилования. Но я не проститутка, а ты не мой клиент, и ты меня не заставляешь, разве можно говорить о каких-то там обидах?

– Если бы все женщины думали как ты, в мире не наступил бы хаос?

По идее, Цянь Сяохун с таким подходом была бы идеальной партнершей для любого мужчины, но Ляо Чжэнху было неприятно это слышать.

– Нет, мир станет более упорядоченным, а иначе хаос будет царить только в женском мире. Взять, к примеру, мою сестру с ее верностью мужу – ее миром управляет слепота, – она заговорила хриплым голосом.

– Какие ты книги читала? Чему училась? Почему я не могу угнаться за твоей мыслью?

– Ну, я всего лишь говорю об обидах.

– Хорошо, хорошо, больше не будем об этом, так или иначе…

– Так или иначе, ты хороший человек, я в курсе.

Ляо Чжэнху вообще-то боялся, что Цянь Сяохун его не поймет, и никак не думал, что девушка прочтет ему целую лекцию. Честно говоря, он в душе считал, что если спишь с такими, как Цянь Сяохун, то избегаешь многих проблем. Он вряд ли женился бы на подобной бесприютной девушке, приехавшей на заработки, которой приходилось биться за работу, прописку и диплом об образовании. Она не чувствовала себя обиженной, поскольку считала, что Ляо Чжэнху как минимум испытывает искренние чувства, но как только она поймет, что он с ней играет, обида не заставит себя ждать. Ну а он? Что его в ней так зацепило? Над этим вопросом Ляо Чжэнху не переставал размышлять.

6

Те, кто работал в больнице, вроде как чаще других людей были довольны своей участью. Когда ты постоянно находишься среди болезней, страданий, стонов и криков, рядом с тревогами, беспокойством, ужасом и отчаянием и понимаешь всю ценность и радость здоровья, начинаешь ко всему относиться философски. Это касалось даже молодых врачей, а уж пожилых и подавно, причем проявлялось и в манере речи, и в поведении, и в жизненном укладе, словно больница стала для них целым миром.

Но Цянь Сяохун казалось, что энергичному Ся Цзифэну, который даже не был врачом по профессии, стоило бы выйти на широкие просторы, а не торчать день-деньской в больнице, заигрывая с медсестрами, с таким довольным видом, будто он уже переспал с каждой.

Рабочие столы Цянь Сяохун и Ся Цзифэна были сдвинуты, так что они сидели друг напротив друга, словно в кафе. Кондиционер постоянно жужжал, а когда становилось тихо, казалось, что можно расслышать биение сердец.

– Через несколько дней у нас новая большая кампания. Нужно на машину наклеить с десяток агитационных плакатов, думаю, придется работать сверхурочно, чтобы их изготовить. Давай-ка собирай материал, как можно более обширный, чтобы все темы затрагивал. – Начало предложения Ся Цзифэн произносил еще из-за стола, а окончание уже из коридора.

Последнее время он вроде как избегал долгого сидения друг напротив друга, но этой искусной маскировкой на самом деле выдал свой секрет. Иногда Цянь Сяохун клала грудь на стол и так беседовала с Ся Цзифэном, а тот чувствовал себя столом, который молча выдерживает тяжесть ее груди.

Цянь Сяохун глотнула водички. На душе было неспокойно. Вся эта пропаганда такая хрень. С помпой разъезжать по улицам, останавливаться на какой-нибудь площади в уголке и выкладывать все свое добро, как уличные торговцы. Разве что бесстыжий рискнет остановиться около стенда и почитать их раздаточные материалы, ведь никто не хочет, чтобы окружающие заподозрили, что он болен, тем более чем-то редким. Нужно притворяться здоровым и веселым, посмеиваясь над импотенцией, преждевременной эякуляцией, простатитом, вагинитом и гонореей, а потом тайком красться в ночи в больницу к врачу. При больнице матери и ребенка имелась частная консультация для мужчин, и каждый вечер после десяти часов туда входили и оттуда выходили пациенты, своим видом напоминавшие мертвецов. Даже совершенно нормальные операции типа обрезания крайней плоти тоже приходилось делать по ночам. И все это люди, которые обычно ходили по улицам один другого бодрее, один другого нормальнее. Цянь Сяохун, глядя на этих самодовольных прохожих, волей-неволей начинала сомневаться, все ли у них нормально со здоровьем, а порой тайком посмеивалась, словно знала их тайны. Но сомнения сомнениями, а если с верхней половиной тела все не очень, то нижняя отходит на второй план и остается без внимания, поэтому и кажется, что с ней проблем меньше. Разумеется, есть те, кто меняет здоровье нижней части тела на спокойствие верхней, типа Линь Чжунъюэ, но это совсем другой разговор.

В сумерках в кабинетах постепенно расцветали лампы дневного света. Цянь Сяохун листала медицинские справочники, подбирала подходящий материал, подбирала-подбирала, и внезапно перед глазами замелькали и все мысли заполонили размножение, болезни, половая жизнь, и на душе стало еще неспокойнее. Цянь Сяохун не могла усидеть на месте. Для начала она пошла в столовую поужинать, потом сделала несколько кругов по больничной лужайке и, завернув за угол, в паре метров от себя увидела Юй Юцин и Ся Цзифэна, разговаривавших в беседке. Когда она подошла поближе, молодые люди тут же попрощались. Круглая задница Юцин под белым халатом слегка покачивалась, и Цянь Сяохун внезапно поняла, что Юцин очень маленького роста, вряд ли выше метра пятидесяти пяти, даже ниже, чем сама Цянь Сяохун.

– Поела? Сегодня неплохие ребрышки, – сказал Ся Цзифэн, чтобы поддержать беседу.

– А ты почему в столовой питаешься? – Стоило словам слететь с губ, как Цянь Сяохун пожалела о них, вспомнив, что Ся Цзифэн разведен.

– Как там материалы? Нужно постараться досрочно закончить, чтобы оставить себе место для маневра. – С этими словами Ся Цзифэн двинулся в сторону главного здания.

Цянь Сяохун молча смотрела на него со спины секунд десять, внезапно его безразличие из разряда «дружба дружбой, а служба службой» больно ранило ее, Цянь Сяохун вспомнила, с каким видом он только что говорил, попыталась найти в его выражении лица какие-то зацепки, но, увы, оно все время было непонятным.

– Я немного боюсь засиживаться на работе дольше положенного. Позавчера одна роженица умерла, и теперь вроде как постоянно слышится плач, вчера вечером сестра, дежурившая ночью, загадочным образом застряла в лифте и просидела в темноте больше часа. – Цянь Сяохун и сама не понимала, правда она боялась или прикидывалась, но получилось очень жалобно.

– Лифт просто старый, ломаться для него в порядке вещей. И к смерти той девушки это не имеет ровным счетом никакого отношения.

Их кабинет располагался на шестом этаже, в пустой комнате покачивалась тень Ся Цзифэна. Успокаивая Цянь Сяохун, он выбирал подходящие таблички, постукивая по деревянным доскам костяшками пальцев.

Цянь Сяохун вытряхнула из тубы агитплакаты, наложила их на доски, а потом начала с силой прикреплять канцелярскими скрепками.

– С виду легко… Ой! Палец поранила! – Цянь Сяохун раздраженно взмахнула рукой.

– Есть два варианта. Первый – заколотить молотком. Второй – отложить, потом я сам приколю. – Ся Цзифэн закреплял другой плакат.

– Ты вроде мной недоволен? Я что-то не так сделала, Ся Цзифэн? Ты на меня даже не смотришь!

Цянь Сяохун не вытерпела и высказала все, что на душе, при этом она присела на краешек стола, заваленного плакатами, одна нога опиралась о пол, а вторая болталась в воздухе. Ся Цзифэн, сидевший на корточках, повернулся, увидел пространство между ног у Цянь Сяохун под юбкой, густо покраснел и низко опустил голову.

– Скажи же! Да, я довольно небрежная. Покритикуй меня! – Цянь Сяохун говорила искренне. Но она знала, что сегодня оделась в слишком короткую и облегающую одежду, она же не врач, ей можно носить все что угодно. Девушка надеялась, что Ся Цзифэн снова поднимет голову, и тогда он пропал.

Но Ся Цзифэн и дальше работал опустив голову, словно решил, что так всю жизнь и будет крепить плакаты, не поднимая головы.

Бах! Лампочка погасла, хотя за окнами огни все еще ярко сияли, а святящиеся иероглифы на Гранд-отеле по соседству мерцали, словно клавиши. Отблески света с улицы попадали в кабинет.

– Что случилось? Этажом выше и ниже свет есть? – Ся Цзифэн нашел переключатель и тут понял, что Цянь Сяохун, словно призрак, материализовалась рядом.

– Предохранитель перегорел.

– Дай я посмотрю.

– Смотри не смотри, а перегорел.

– Я все равно хочу взглянуть.

– Ну смотри!

– Не буду!

Ся Цзифэн угодил в ее нежную ловушку.

Он наконец в полной мере проявил всю мощь своих мускулов, с силой сжал большую грудь Цянь Сяохун, опрокинул девушку на стол и прямо на кипе этих плакатов про планирование рождаемости, заболевания репродуктивной системы и профилактику венерических заболеваний Ся Цзифэн, не в состоянии больше сдерживаться, накинулся на эту изводившую его кокетку и, использовав жидкости своего тела, приклеил плакаты к доскам, а потом приколотил их так, что никакой ветер не сорвет, и в скором времени они уже будут красоваться на улицах.

7

В больницу на административную работу пришел парень по фамилии Сяо. Он очень авторитетно представился, но, когда навели справки, оказалось, что это бойфренд Юй Юцин. Причем его наняли еще перед тем, как официально прошло согласование. Очень похоже на сюжет пьесы «Подмена наследника кошкой»[98]. Дело в том, что отец Юй Юцин взял на работу в отдел охраны окружающей среды младшего сына главврача Ляо, а тот в свою очередь принял на работу бойфренда Юй Юцин. Никто никому не должен, не нужно преподносить подарки или кого-то просить, счет равный, и все довольны. Непонятно только, кому в голову пришла такая замечательная идея. Восемь из десяти, что Юй Юцин – только такая изворотливая девица могла придумать обоюдовыгодный способ, и если бы она лично не переговорила с главврачом, то ничего не получилось бы. Многие из кожи вон лезут, чтобы добиться невозможного, а некоторые добиваются играючи. За короткое время, которого хватит разве что поесть, Юй Юцин решила проблему работы для двух человек.

По дороге в туалет Цянь Сяохун встретилась с этим самым Сяо Юанем. На пороге туалета их пути разошлись – одному налево, другому направо. Сяо Юань повернул голову и улыбнулся Цянь Сяохун, черты лица у него были грубые, кожа неровная, а когда улыбнулся, то лицо сморщилось, и рытвины от прыщей стали заметнее. При этом держался он как стыдливая девственница, и Цянь Сяохун уж было решила, что он, покачивая бедрами, зайдет в женский туалет.

Сегодня Юй Юцин была особенно красива, причем прекрасными были и внешность, и настроение. Она мурлыкала песенку себе под нос, пританцовывала, тепло улыбнулась Цянь Сяохун и поздоровалась, словно они с ней всегда были лучшими подружками и меж ними никогда не наблюдалось никакой отчужденности. Почему она простила и приняла всех вокруг, выбросила из головы все неприятные моменты и обрушила на мир безграничную любовь?

– У меня месячные начались! У меня месячные! – Юй Юцин объявляла эту новость с таким же воодушевлением, как давно замужняя женщина объявляет о беременности.

Разумеется, в больнице тоже все ликовали.

– Поздравляем! Теперь можно выходить замуж и рожать ребеночка! – говорили врачи-мужчины.

– А какие? Обильные или нет? Цвет алый? Поясницу не тянет?

Она была словно уникум, и люди засыпали ее вопросами, а женщины-врачи окружили и заботливо держали ее за маленькую правую ручку. Из-за этой истории с месячными Юцин стала вдруг публичным человеком и была очень взбудоражена, но при этом спокойно отвечала на вопросы женщин-врачей, которые смахивали на интервью журналистам, подробно описывая все симптомы, наблюдавшиеся до начала критических дней, и свое состояние сейчас, причем ее рассказы неспешностью напоминали улитку. И так все ясно, в этот раз все точно так же, как и раньше, а это стоит отпраздновать. Они с молодым человеком были уже во всеоружии, недоставало только менструации.

У Юй Юцин пришли месячные, а Цянь Сяохун в то же время начало тошнить. Внезапно ей показалось, что толпа людей напоминает груду жирного мяса, отчего ее желудок беспокоился и с отвращением выталкивал пищу обратно. При этом ей ужасно захотелось полакомиться душистым луком, который растет в родной деревне, сочно-зеленым, бодрящим и свежим, словно ветерок, задувающий в маленькое оконце, от него настроение повышалось. Правда, когда подул настоящий ветер, Цянь Сяохун затошнило, в горле застрял ком, девушка задержала дыхание и помчалась в туалет, где ее вывернуло наизнанку, после чего она уже на ясную голову подсчитала: месячные опаздывали на неделю. По прошлому опыту она точно знала, что в ее теле завелся «червячок».

– Ты чего это? Это всего лишь месячные, а ты так бурно реагируешь! – внезапно над ухом раздался голос Юй Юцин. Она наклонила голову и сделала вид, что моет руки, а сама с натянутой улыбкой глянула на Цянь Сяохун, а потом поспешно ушла.

Цянь Сяохун была очень удивлена, кроме того, она оказалась в щекотливом положении: Юй Юцин наверняка слышала, как ее тошнило. Сложно сказать, догадалась ли она об истинных причинах тошноты, но ее выражение лица и тон явно указывали на то, что она близка к истине. Допустим, Юй Юцин поняла, что Цянь Сяохун беременна, но сможет ли она догадаться, от кого?

А от кого? Если подумать, Цянь Сяохун и сама в замешательстве. Возможно, частично сперма Ляо Чжэнху попала-таки в ее тело, а может, и не частично, а всего капелька, но ведь даже капелька может привести к такому результату. А может, это Ся Цзифэн. Опять же одна капелька могла привести к такому результату. Но какая же из капелек? Какая капелька бегает быстрее, какая из капелек крепче, об этом знает только сама капелька, а еще влагалище и матка.

«Вот ведь мужики козлы! – со злостью выругалась Цянь Сяохун. – Черт, я была не просто неосмотрительна, а допустила грубейший промах. Спала сразу с двумя мужиками, и ладно бы просто спала, но еще и с последствиями».

Вскоре после того как Юй Юцин прокричала всем свою новость, она столкнулась с другой проблемой. Месячные начались и шли подряд две недели, что не сулило ничего хорошего. Месячные – такая штука: не придут – проблем не оберешься, а придут – и того хуже. Пока у Юй Юцин не было месячных, она вроде как и не женщина была. Теперь они пришли, но практически лишили ее всех женских радостей. А у Цянь Сяохун месячные не пришли, зато нахлынули тревоги и волнения. Если замуж выходить, то за кого – за Ляо Чжэнху или за Ся Цзифэна? Не за того выскочишь – и рано или поздно начнутся неприятности, да и не факт, что они на ней женятся-то. На самом деле, когда ее рвало в туалете, Цянь Сяохун понимала, что придется сделать аборт.

Рабочий день закончился. В животе заурчало, и Цянь Сяохун внезапно вспомнила, как в тот день Ся Цзифэн расхваливал ей ребрышки, не смогла перебороть сильнейший рвотный позыв, рванула в туалет и опорожнила желудок. После этого она хотела подняться на крышу, чтобы проветриться, проветрить себя и этого мальца, который поселился в животе и мучает ее…

– Цянь Сяохун – потаскуха, это ясное дело.

– Не надо строить безумные догадки и поносить человека, договорились?

– Кто кого поносит? Ты с ней целыми днями вместе работаешь, я не верю, что она тебя не совращала. Скажу вот что: когда я увидела, что она блюет в туалете, я сразу подумала про тебя. Она с тобой чего-как, да?

– Юцин! Что ты за глупости говоришь? Ну, увидела, что человека тошнит, мало ли отчего. Ты же девушка, не надо такие вещи направо и налево рассказывать.

– А мне кажется, ты с ней того. Тогда признайся, она тебе нравится?

– Как она может мне нравиться? Ерунду не говори, а? Ты вот Сяо Юаня приволокла в больницу, что вы собираетесь делать?

Ветер сдувал слова с крыши, выплескивая их на лестницу. Цянь Сяохун, испытывая отвращение, ушла прочь. Пока ее снова выворачивало наизнанку, она составила несколько планов. Во-первых, можно сказать Ся Цзифэну, что она беременна от него, во-вторых, можно то же самое сказать Ляо Чжэнху. Третий вариант – притвориться, что ничего не происходит, а потом съездить на аборт в другую больницу. Из-за первых двух планов, возможно, поднимется шум и гам, да и последствия сложно прогнозировать, а третий – самый спокойный, это все равно что проглотить собственные передние зубы, когда их выбили в драке, но, как говорится, сама виновата. Как-никак, надо жить, а беременность не гарантирует блестящих перспектив. Избавляюсь! На следующей неделе можно выделить время, сходить в Народный госпиталь и избавиться от последствий.

Дальше два дня рот Цянь Сяохун был занят, поскольку она с невозмутимым видом сосала вяленые сливы, а еду относила к себе в комнату, затыкала нос и проглатывала буквально несколько кусочков, потом тихонько заходила в туалет, извергала все съеденное обратно, а потом ломала голову, чего бы такого съесть. Внезапно желание совпадало с возможностью, появлялся аппетит, настроение повышалось, и, получив желаемое, Цянь Сяохун могла протянуть еще денек, словно сбросив тяжкое бремя с плеч.

8

Пока Цянь Сяохун восстанавливалась после аборта, ее мучили противоречивые чувства. С одной стороны, ей очень хотелось, чтобы Ляо Чжэнху пришел и утешил ее, но при этом она боялась, что он захочет заняться с ней сексом. Решив самовластно судьбу «червячка», она испытала некоторые сожаления, ей казалось, что стоило бы поговорить с Ляо Чжэнху, все-таки в основном она спала именно с ним, а с Ся Цзифэном всего разок, так что и ответственность на Ляо Чжэнху. Но все прошло более или менее нормально, и здоровье Цянь Сяохун не пострадало. Никто не знал, что пережило тело девушки, а тошнота в тот раз всего лишь привиделась Юй Юцин. Цянь Сяохун не могла взять в толк, зачем Юй Юцин притащила камень преткновения в больницу, ведь Сяо Юань встал между ней и Ся Цзифэном. Может быть, ей просто хотелось взглянуть, как мужчины будут сражаться за нее. Сяо Юань приехал с северо-востока Китая, и он питал особую страсть к миниатюрным южанкам, в итоге его дружеское отношение к Цянь Сяохун вызвало сильную ревность Юй Юцин.

Наступил ноябрь, стало прохладнее, пришла пора надевать тонкие шерстяные свитера. В это время Цянь Сяохун стала почему-то быстро уставать, временами у нее кружилась голова. Для юной девушки это ненормально. Цянь Сяохун заподозрила, что у нее малокровие, но анализы этот диагноз не подтвердили. Она не могла понять, когда же болезнь дала первые ростки. В голову лезли всякие глупости. Может, это рак? Или СПИД? Она умирает? Внезапно она растеряла весь свой оптимизм и отчаялась, испытывала к себе жалость, чего отродясь не бывало.

Осень закончилась, зима, словно таившаяся в организме болезнь, все медлила и не начиналась.

Севернее Гуандуна, наверное, уже свистит северный ветер.

В выходной у Цянь Сяохун внезапно начал потеть лоб, сбилось дыхание, но потом все пришло в норму. Тогда она сходила на рынок, где торговали фруктами, принесла целый мешок яблок, помыла и принялась есть, ленясь даже срезать кожуру[99]. Вгрызаясь в яблоки, она снова увидела на потолке те потеки в форме лица англичанина и вспомнила, как в тот день Ляо Чжэнху признался ей в любви. На яблоках после укусов оставались следы крови, поскольку у нее кровоточили десны. Наверное, не хватает витаминов. Аппетита не было, поэтому Цянь Сяохун выкинула большую часть яблок.

Они с Ли Сыцзян давно не виделись. После прошлой встречи, когда они с Очкариком приходили в больницу, только раз общались по телефону. Искренность и преданность Очкарика перекликались со спокойствием и застенчивостью Ли Сыцзян, так что между ними не должно было быть никаких размолвок. Она не знала, как там поживают две хрюшки У Ин и А-Син. У Ин пошла работать в частную контору, а А-Син помог Ли Сюэвэнь открыть книжный магазин, так что обе девушки перестали торговать лицом за стойкой регистрации, общаться с Цянь Сяохун стали меньше и, естественно, отдалились. Цянь Сяохун хотела съездить в отель, благо это недалеко, всего-то полчаса на автобусе, но не было сил подняться с постели, и в итоге она уснула. Она совершенно точно засыпала на своей широкой удобной кровати, вдыхая ароматы цветов рапса, слыша жужжание пчел, а проснулась на незнакомой узкой койке, в окружении голых стен и рядом с качающимся простеньким шкафом.

Часть десятая

ОБРАЗЕЦ ЧИСТОТЫ

1

Весна наступила, словно ночной прилив, невозмутимо нахлынув и быстро слизав все последствия зимы. Не особо чувствительные люди в этом городе, где времена года мало чем отличались друг от друга, и не ощутили прихода весны. Многие вели столь невнятную жизнь, что смена времен года их особо не касалась. Два типа людей остро ощущали приход весны: во-первых, это одинокие состоятельные женщины, которые следили за модой и тратили массу денег на тряпки, а во-вторых, бездомные бродяги. Но у двух этих категорий восприятие было разным: первые ощущали приход весны только кожей, вторые же чувствовали душой, первые превращали это восприятие в жизненный настрой, а для вторых это становилось основой выживания.

Весна – это еще и время, когда все живые существа растут, совокупляются и бешено размножаются, поэтому основная кампания по ограничению рождаемости разворачивалась именно весной, и в этом был определенный резон. Тем, кто забеременел вопреки ограничениям, нужно было всем без исключения делать аборт. После двух детей всем проводили стерилизацию, причем кому-то одному из супругов, можно мужчине, можно женщине. Обычно перевязывали трубы женщинам, но если по причине болезни перевязка труб была невозможна, то мужчинам уже не удавалось избежать операции и приходилось ложиться под нож. Несмотря на весь размах кампании, некоторые люди прятались и рожали третьего, а то и четвертого ребенка, упорствуя до тех пор, пока не родится мальчик[100], после чего с улыбкой от уха до уха ждали, когда же врач возьмется за скальпель. Мужской член – вот предел мечтаний, гордость живущих, неуклонная революция, а когда он вырастает, то начинает приносить женщинам удовольствие и беды.

Этой весной Чжу Дачан вместе со своей смуглой женой-преподавательницей пришел в больницу. Ему повезло: супруга за раз родила трех сыновей, а вот супруге Чжу Дачана не повезло: она за раз родила троих, а потом ей должны были перевязывать трубы. Однако судьба все же не до конца отвернулась от нее – у нее оказалась какая-то болезнь, при которой противопоказана подобная операция. Жена Чжу Дачана ощутила, что после темной полосы бывает светлая, и небо внезапно посветлело.

Чжу Дачан спрашивал:

– А можно мы просто больше не будем рожать? У меня уже трое. Даже если бы премию дали, мы бы все равно не стали еще одного заводить.

Но здесь не было речи о сочувствии, раз надо стерилизовать, значит, надо. Это политика.

Жена Чжу Дачана отдыхала, сыновья уснули, Чжу Дачан выскользнул из пропахшей молоком палаты, вышел прогуляться и оказался на лужайке перед больницей. Золотые и красные бананы пышной роскошью напоминали наряд новобрачной.

Внезапно он кое о чем вспомнил. Как-то давно Цянь Сяохун по телефону сказала, что теперь работает в больнице, он за нее порадовался, но забыл, в какой конкретно больнице, и не знал, удачно ли у нее все складывается. Он испытывал сожаление. Нужно было больше заботиться об этой юной приезжей девушке, несмотря на то что обещал жене не общаться с Цянь Сяохун, чтобы не вызывать ревности, он немного по ней тосковал. С первой встречи, когда он увидел бедняжку в пункте для задержанных нелегалов, Чжу Дачана не покидало чувство, что перед лицом могучей реальности Цянь Сяохун слишком слаба. В Шэньчжэне много таких хрупких и наивных девочек, непонятно, как они буду преодолевать трудности и смотреть в лицо жизни.

Чжу Дачан брел вокруг лужайки, а когда поднял глаза, то увидел, как из одного из больничных окон высунулась чья-то голова, затем показалась рука и начала энергично махать. Чжу Дачан огляделся по сторонам, рассудил, что женщина в окне машет явно ему, и только тут понял, что она очень напоминает Цянь Сяохун, просто очень.

Оказалось, что это и была Цянь Сяохун.

– Братец Чжу, а я как раз собиралась тебя искать. У тебя тройняшки, по больнице новости разнеслись, все вам завидуют. – Цянь Сяохун налетела на него, как порыв ветра. – Я тоже очень рада за вас, – добавила она.

– Потом хлопот не оберешься! – Грудь Чжу Дачана переполняли разные чувства.

Про некоторые конкретные «хлопоты» ему неловко было рассказывать. Когда мужчине предстоит лечь под нож, это так же унизительно, как внезапно стать импотентом. Хотя врачи неоднократно заявляли, что операция не повлияет на сексуальные возможности и сексуальную жизнь, кто ж им поверит? Цянь Сяохун тоже неловко было спрашивать об этом. В присутствии Чжу Дачана ей оставалось лишь казаться спокойной и разумной, другими словами, она выглядела напряженной. Это странное, необъяснимое явление. Они встретились по прошествии нескольких лет, чтобы поздороваться, переброситься парой фраз и разойтись, а потом грустить друг по другу еще много лет, а то и всю жизнь. Однако грусть закончилась с приходом осени и оставила после себя послевкусие комедии.

– У тебя… все неплохо… хорошая работа… если возникнут трудности… я тебе помогу… – заплетающимся языком произнес Чжу Дачан.

– У меня все очень хорошо. Правда. Я о тебе не забывала ни на минуту.

– Через два дня обещают тайфун. Закрывай окна, лучше оставаться в помещении, не выходить на улицу.

– Знаю.

– Тебе нужно свидетельство о временном проживании?

– Нет. Больница обо всем позаботилась.

– Если что – обращайся.

– Хорошо. Ты слышал про убийство сотрудницы отеля «Цяньшань» по имени Чжу Лие? Есть ли какие-то подвижки?

– Слышал об этом деле, но вроде никаких зацепок.

– Похоже, безнадежно. Эх!

– Ты лучше о себе беспокойся, а не о других.

– Ты тоже. Всего доброго.

2

Осенью Чжу Дачан снова пришел в больницу. Из коридора были видны две фигуры по ту сторону экрана. Чжу Дачан присел перед Чэнь Фанъюань, которая должна была осмотреть его и поставить диагноз.

– Встаньте. Снимите брюки, – велела Чэнь Фанъюань торжественно и властно.

Еще весной ему сделали стерилизацию, но не так давно жена снова забеременела. Прежде чем обвинять жену в измене и сомневаться, уж не пророс ли красный абрикос через стену[101], Чжу Дачан решил для начала провериться. При мысли о том, что в его теле, возможно, все еще существуют партизанские революционные отряды, Чжу Дачан даже возликовал. Однако если выяснится, что вся армия разбита, возникнет серьезная проблема и его прекрасный брак столкнется с серьезными испытаниями.

Чжу Дачан подчинялся командам Чэнь Фанъюань и, затаив дыхание, позволил ей проводить все манипуляции.

– Нет проблем в сексуальном плане?

Чжу Дачан хотел было сказать, что нет, но при этом чувствовал, что проблемы все же есть, а потому просто уклонился от ответа. В этот момент за ширму внезапно вошла еще одна женщина-врач, явно по какому-то срочному делу.

– Разве можно вот так врываться? – Чжу Дачан подпрыгнул от страха и поспешно прикрыл причинное место.

У второй врачихи глаза были как у панды, совершенно круглые. В ответ она огрызнулась:

– А почему я не могу войти? Я же врач! Зачем прятать свои причиндалы? Это всего лишь орган. Орган! Понятно?

«Панда» отчитала Чжу Дачана, а затем, вихляя пухлым задом, удалилась с таким видом, будто хотела бы раздавить «орган» Чжу Дачана.

– Но ведь женщины-врачи не перестают быть женщинами? – словно в трансе задал вопрос Чжу Дачан.

Затем ему пришлось снова предъявить свой орган и вновь столкнуться с реальностью осмотра. Доктор Чэнь долго крутила и щупала, пытаясь определить, перерезаны ли семенные канатики: подобная диагностика считалась ее сильной стороной, однако в этот раз возникла проблема. Через десять минут Чэнь Фанъюань с грустью вздохнула:

– Странно, почему нет эрекции. Не могу прощупать.

Чжу Дачан даже не знал, что от него ждут эрекции. Почему член не встает? Чжу Дачан не понимал. Однако при виде этой бабы, похожей на кобылу, у кого хочешь все обмякнет. В итоге доктор Чэнь сказала, что надо сделать анализ спермы. Чжу Дачан почувствовал себя униженным, ему показалось, что можно было не заставлять его снимать штаны, а сразу перейти к взятию образцов, но Чэнь Фанъюань пояснила, что необходимо всестороннее исследование. Она проводила его в комнатенку, где стоял маленький цветной телевизор и видеомагнитофон, включила видеомагнитофон, но ушла не сразу. На экране появилась обнаженная целующаяся парочка. Чэнь Фанъюань, словно бы не замечая картинки на экране, протянула Чжу Дачану пластиковый стаканчик и сказала напоследок:

– Приятного просмотра!

Чжу Дачан с глупым видом уставился на стаканчик и лишь спустя какое-то время понял, что от него требуется. Ну, приятного так приятного. Чжу Дачан добросовестно пялился в телевизор, однако по мере просмотра порнофильма член становился все более вялым. Через пять минут доктор Чэнь постучалась и вошла проверить, как дела. Кассета все еще крутилась, а стаканчик был по-прежнему пуст. Она нахмурилась:

– Так засмотрелись, что забыли о деле? А как анализ взять? Если под фильм не получается, может, вам проститутку вызвать?

Чжу Дачан явно ее задерживал. Про проститутку Чэнь Фанъюань говорила серьезно: как-то раз на осмотр пришел один мужик, у него, хоть убей, ничего не получалось, жены рядом тоже не было, в итоге, чтобы получить образец спермы, пришлось вызывать проститутку.

– Простите. Дайте мне еще двадцать минут. Я постараюсь.

Чжу Дачан чувствовал себя неловко. Чэнь Фанъюань с сомнением вытаращила глаза, и без того слегка навыкате, но качнула тучным задом и ушла. Чжу Дачан выключил видеомагнитофон, посидел молча несколько минут, а потом внезапно из глубин подсознания всплыл образ Цянь Сяохун. Он набрал номер на мобильном телефоне. Цянь Сяохун ответила сонным голосом, но, услышав, что это Чжу Дачан, тут же взбодрилась.

– Я у вас в больнице.

– Да ты что?! Неужели опять забеременели?

Чжу Дачан помялся немного, а потом выложил все Цянь Сяохун.

– Ой… Чем я могу тебе помочь?

– Сяохун, у тебя такой красивый голос, поговори со мной…

– Да?

– Да. Я тебе нравлюсь?

– Да.

– В тот раз я…

– Ты меня хотел…

– Но не мог…

– Я знаю. Ты самый лучший мужчина из всех, кого я встречала.

– Сяохун, говори, скажи что-нибудь грязное…

– …

Через несколько минут словно бы волна нахлынула из океана, как будто табун лошадей пронесся по бескрайним просторам вселенной, и непонятно, что за кнут их подгонял. Облака сгрудились, затянув небо плотной текучей белизной, дыхание превратилось в ветер, подгонявший мелкие волны, внезапно в ушах зазвенела буря, Цянь Сяохун не смогла сдержать стон, а потом легла грудью на стол и разрыдалась от переполнявших ее чувств.

Когда Чэнь Фанъюань вернулась, то увидела лишь спину Чжу Дачана, выходившего из комнатки. Она с сомнением зашла в комнату, а потом отправилась следом за Чжу Дачаном в лабораторию, неся стаканчик с образцом спермы Чжу Дачана и пытаясь понять, правда это или выдумка. Содержимое стаканчика заставило ее выпучить глаза еще сильнее.

Анализ показал, что в семенной жидкости нет никаких следов сперматозоидов. Чжу Дачан обомлел, грудь распирали противоречивые чувства: он не знал, то ли запрокинуть голову и хохотать, то ли спрятать лицо в ладонях и горько плакать. И не понимал, как будет разбираться с этим дома.

Часть одиннадцатая

ВЕТРА И ДОЖДИ НЕИСТОВСТВУЮТ[102]

1

Никто и представить не мог, что главврач Ляо покинет свое кресло, а вместо него должность займет главный хирург отделения гинекологии Лэй Иган, которому только-только исполнилось тридцать пять. Он был уроженцем Гуандуна, можно считать из Шэньчжэня. Гуандунцы всегда производят на окружающих впечатление тощих, однако Лэй Иган вовсе не был скелетом, как можно было ожидать, напротив, его фигура была крепкой, а материальное положение семьи – прочным. Роста он был не маленького, около метра семидесяти, и даже имел лишний вес, если рассчитать пропорцию массы тела и роста. Для гуандунца это нечто из ряда вон выходящее. Полное лицо Лэй Игана сияло довольством и лоснилось от хорошей жизни. На нем не было каких бы то ни было признаков бороды, но не потому, что он чисто брился, просто борода не росла.

Поговаривали, что повышение во многом связано с тем научным прорывом, который он совершил в гинекологии. Он разработал новый способ оперативного вмешательства, благодаря чему болевые ощущения женщин при перевязке труб удалось уменьшить на сорок процентов, время операции сократить до пятнадцати минут, после операции рубец заживал на пять дней быстрее, чем раньше, что в переводе на больничные расходы, разумеется, позволяло сэкономить круглую сумму. Этот метод произвел фурор в обществе, особенно среди женщин, которые ликовали так, словно избавились от необходимости бинтовать ноги. На безбородом лице Лэй Игана всегда сияла улыбка. Некоторые говорили, что это скромность, другие уличали его в коварстве, третьи считали улыбку проявлением доброты, а четвертые – хитрости, но что она значила на самом деле, знал лишь сам Лэй Иган.

В больнице начались кадровые перестановки, а заодно порядок навели и в отделениях. Агитационный отдел переименовали в отдел пропаганды, дополнительно укомплектовали штат двумя сотрудниками, ну а начальником отдела, разумеется, сделали Ся Цзифэна, в результате чего в отделе освободилось хлебное местечко. Эту вакансию можно сравнить с вражеским бастионом, который окружили, бросая алчные взгляды, бесчисленные толпы отборных солдат, причем каждый был готов идти на штурм. Но кому в итоге сдастся крепость? Исхода битвы в глубине души ожидали многие.

Цянь Сяохун работала так, что не придерешься, но, разумеется, все лавры доставались Ся Цзифэну; таково неписаное правило: если ты стоишь на ступеньку ниже кого-то, то ты по определению хуже. Новый начальник Лэй Иган, получив пост, тоже не сидел без дела; складывалось впечатление, что он уделяет пропаганде особо пристальное внимание, так что постоянно контактировал с отделом пропаганды, а точнее, с Цянь Сяохун.

– Цянь Сяохун, заходи! Надо поговорить. – Лэй Иган по телефону вызвал Цянь Сяохун к себе в кабинет.

Он приоткрыл окошко, и от сквозняка жалюзи тихонько ударялись об окно. Борода у Лэй Игана так и не росла, что всегда вызывало у Цянь Сяохун сожаление.

– Хорошо, господин Лэй. – Судя по виду, он ее вызвал отнюдь не для праздной беседы. У Цянь Сяохун затрепетало сердце.

– Ты уже давно занимаешься пропагандой?

– Больше года.

– И знаешь, что и как тут в больнице?

– Ну… в общих чертах.

– В ближайшее время больница собирается предоставить новые услуги по охране репродуктивного здоровья, поэтому нам нужно заняться их популяризацией. Конкретное задание я поручил начальнику Ся, а ты должна всячески ему содействовать и помогать.

Цянь Сяохун покивала, ей показалось, что Лэй Иган выражается слишком туманно. А вообще, после того раза она старалась поменьше времени проводить наедине с Ся Цзифэном. Зачастую они находились в кабинете по очереди: Цянь Сяохун заходила, а Ся Цзифэн выходил, а когда она выходила, то он входил, чем-то похоже на занятия любовью, но все было именно так. А Лэй Иган с этой его ухмылочкой словно что-то заприметил.

– Кроме того, в следующую пятницу я собираюсь делать доклад правительству, хочу, чтобы ты подготовила мне материалы со сводной статистикой. Если будут вопросы, то в любое время звони мне на мобильный. – И снова на лице Лэй Игана появилась невинная усмешка.

Цянь Сяохун встревоженно что-то лепетала в ответ, но при этом про себя размышляла: «Эту ерундистику всегда писал Ся Цзифэн, почему вдруг задание обрушили на мою голову?» Черт возьми, непонятно, то ли главврач хочет поставить ее в тяжелое положение, то ли, напротив, доверил важную работу. Улыбка на безусом лице Лэй Игана была совершенно незаурядной, глядя на нее, человек испытывал озноб покруче, чем от злого оскала. Цянь Сяохун внезапно рассмотрела все неровности и морщины на лице Лэй Игана. Его бледные губы всегда блестели, будто намазаны маслом. Кроме того, она рассмотрела, что вокруг рта Лэй Игана пробиваются черные волоски, и неожиданно это напомнило ей женские половые органы.

Поручение тяжким грузом давило на Цянь Сяохун, вызывая тревогу и печаль. «Мать твою, придется трахаться с этой статьей, а то Лэй Иган трахнет меня, и для меня все плохо закончится. Но как написать доклад не меньше пяти тысяч иероглифов?»

– Братец Ся, ты не мог бы дать мне посмотреть старые отчеты? Мне нужно составить новый.

Цянь Сяохун застала Ся Цзифэна врасплох, и тот обомлел: «С чего это вдруг ей поручают бумажную работу? Если теперь отчеты она будет писать, то мне чем заниматься? Неужели главврач Лэй что-то новенькое задумал?»

– Что за отчет?

– Главврач на следующей неделе будет докладывать.

– Это он тебе так сказал?

– Ну да.

Разумеется, все не так просто. Ся Цзифэн подозревал, что Цянь Сяохун от него многое скрыла, она его определенно остерегается, играет в свои собственные игры и втайне мечтает вставить палки в колеса. При этой мысли вся симпатия к Цянь Сяохун и страсть той ночи внезапно уступили место стыду. Как он мог вообще переспать с такой девицей? Будущий начальник отдела Ся Цзифэн очень подвел самого себя. Он сделал вид, что отрывает от сердца какие-то простые материалы, словно крестьянин, который выдергивает несколько кустиков драгоценной рассады и дарит соседу.

– В общих чертах вот это. Посмотри, есть ли что полезное.

Ся Цзифэн торжественно вручил ей несколько отксеренных листочков, как свое целомудрие. Цянь Сяохун приняла их, преисполнившись благодарности, а потом начала с благоговением читать, не пропуская ни одного знака препинания. Дочитав, она осознала, что ничего не поняла, кроме того, что их больница провела огромное количество операций по перевязке труб, а количество абортов было еще больше. Ясно одно: люди каждый день совокупляются, наряжаются и кокетничают днем, а ночью сверкают обнаженными телами, и репродуктивное здоровье в конечном итоге приносит массу проблем.

Стиснув зубы, она корпела над докладом до пяти или шести часов вечера, когда сгустились сумерки и коллеги разошлись, но накропала только вступление на сотню иероглифов, из которых восемьдесят переписала из предыдущего отчета. Петух, он и есть петух, сколько ни сажай в гнездо, а яичка не дождешься. Наконец Цянь Сяохун поняла, что значила пословица, которую так любили деревенские: она была тем самым петухом, который не в состоянии снести яйцо и которого Лэй Иган насильно запихал в гнездо. Может, он хотел посмотреть, умеет ли она вообще нести яйца? Вот ведь козел! Цянь Сяохун пару раз со злостью стукнула по столу кулаком, потом сделала три круга по кабинету, потрясая грудью, после чего решила не тратить время впустую, а продемонстрировать Лэй Игану, что она настоящий петух и не может выполнять задания для куриц.

Голос Лэй Игана на том конце провода звучал на фоне абсолютной тишины, может, он был в квартире или ехал в автомобиле. Голос гинеколога всегда был очень ласковым, так же ласково он принимал пациенток и обращался с женскими половыми органами.

– Давай обсудим все конкретно, – предложил Лэй Иган, как будто стоит ей с ним побеседовать, и проблема решится сама собой.

– По телефону всего не расскажешь, господин Лэй. Этот доклад очень важен для вас. Я боюсь задержать.

– Время еще есть. Ты приходи. Обсудим конкретно.

– А где вас искать? Материалы взять с собой?

– Бери. Я у себя в кабинете.

2

Лэй Иган был у себя в кабинете. Этого Цянь Сяохун не ожидала. Он спал. Почему он спал в такое время – тоже вопрос. В любом случае его безусое лицо слегка раскраснелось после сна, как у мальчика, даже невозможно представить, что это было лицо взрослого мужчины. Губы еще сильнее заалели и увлажнились, словно он только что попил воды.

Дверь захлопнулась. Лэй Иган нечаянно задел Цянь Сяохун, когда плюхнулся на диван, и дал знак ей тоже присаживаться. Стоило сесть на диван, как задницам тут же стало жарко, задницы принялась ерзать и в процессе переместились ближе друг к другу, то есть разговор еще и не начался, а задницы уже тайком общались, можно так выразиться, горели на работе.

– Что тут скажешь? Этот доклад и легкий и трудный одновременно. Когда впервые пишешь, то сложно, зато потом навостришься и станет просто.

Лэй Иган не сказал ничего толкового. Цянь Сяохун в этот раз не стала стесняться и с улыбкой посмотрела на главврача, словно тот произнес какую-то умную сентенцию, а она оценила по достоинству. Лэй Иган делал особый упор на свои выдающиеся врачебные заслуги, мол, их можно отнести к важным достижениям больницы, некоторые можно расписать подробно, а другие – лишь упомянуть мельком. Оглянуться в прошлое тоже не помешает, но главное – смотреть в будущее, смело планировать, чтобы руководство увидело в отчете надежду и развитие.

– Правильно я говорю? – Он все так же произносил всякую чепуху. – Ты давай пиши, а когда напишешь, я почитаю и поправлю.

Лэй Иган легким движением взял у Цянь Сяохун материалы, а потом его ладонь случайно коснулась руки девушки. Цянь Сяохун заметила, что ладонь у главврача белая-белая, словно ее отбелили, а на тыльной стороне чудесным образом выросло несколько черных волосков. При мысли о том, что эта рука держала скальпель, разрезая бесчисленное количество женщин, а еще касалась бесчисленного количества женских половых органов, Цянь Сяохун затошнило, словно она уловила запах крови. А ведь, может, он еще и из разряда «Цин-лунов»[103].

– Господин Лэй, вы своими наставлениями вдохновили меня, пойду писать.

Цянь Сяохун оторвала задницу от дивана. Рука Лэй Игана замешкалась и не поймала Цянь Сяохун, лишь ногтем царапнула ее кожу. Цянь Сяохун легонько рассмеялась, потом легонько приоткрыла дверь и так же легонько закрыла ее. Лэй Иган всплыл на поверхности дивана.

3

В наши дни все какие-то неугомонные, чуть что – сразу скандал, на каждую мелочь посторонние слетаются, как мухи, и с жужжанием начинают критиковать и судачить, как будто если промолчишь, то не проявишь свой ум и окружающие решат, что ты либо немой, либо осел. Зато непосредственные участники хранят молчание, словно протухшие яйца. Они молчат, однако внутри продолжается гниение, и вонь лишь усиливается.

Юй Юцин разрывалась между двумя мужчинами, ее подбородок еще сильнее заострился, а месячные внезапно стали ее тайной. Она больше не докладывала всем и каждому, вроде как все вошло в нормальную колею, а потому постепенно окружающие и думать забыли о ее месячных, этот вопрос более не привлекал внимание публики. Теперь Юй Юцин настойчиво охраняла свою личную жизнь, к примеру ее отношения с Ся Цзифэном. Жаль только, Цянь Сяохун давно уже раскусила ее, просто не хотела разоблачать, так что Юй Юцин мучительно обманывала сама себя.

Цянь Сяохун четко расслышала, как Юй Юцин назвала ее «потаскухой», а Ся Цзифэн уверял, что она ему не нравится, а что они там дальше говорили, уже совершенно не важно. Ся Цзифэн избегал Цянь Сяохун, что лишь подтверждало его слабость: мужчина, который боится взглянуть в глаза женщине, как минимум безвольная тряпка. А Ся Цзифэн еще и фальшивка, поскольку к его любви примешивались другие факторы. Он захотел тогда переспать с Цянь Сяохун, однако действовал с оглядкой. Цянь Сяохун прекрасно помнила тот вечер, когда Ся Цзифэн дрожал от возбуждения. Если бы он не испытывал желания на протяжении долгого времени и у него не было к ней вообще никаких чувств, то не случилось бы того сумасшествия. Жить так, как живет Ся Цзифэн, не интересно.

Пока Цянь Сяохун судорожно думала над отчетом, Ся Цзифэн и Юй Юцин размышляли, почему главврач Лэй поручил писать отчет Цянь Сяохун. После развода Ся Цзифэн с женой разделили имущество, ему досталась квартира: три спальни и гостиная, в хорошем районе, вокруг круглый год зеленели лужайки и распускались цветы. В этом месте у людей появлялось чувство довольства, и секса, разумеется, становилось больше. Поэтому, после того как Ся Цзифэн принял решение на следующий день пойти к главврачу и поговорить об отчете, парочка, обнявшись, отправилась в спальню, а после полноценного секса продолжила обсуждать, как осуществить задуманное.

– Юцин, как мне предметно разговаривать, чтобы не возникло недопонимания? Он человек расчетливый, да и вообще необычный, если заденешь, так это лицо с ласковой улыбкой больше никогда к тебе не повернется… – Ся Цзифэн тщательно обдумывал план.

Юй Юцин приподняла голову, взглянула на него и решила, что он лучше, чем Сяо Юань. Ся Цзифэн зрелый и привлекательный, Сяо Юань еще слишком импульсивный, а иногда и опрометчивый. Но, к сожалению, Ся Цзифэн разведен. Как так получилось? Юй Юцин тихо и горестно вздохнула. Ся Цзифэн, видя, что она не отвечает, пошевелил плечом, на котором покоилась голова девушки, и воскликнул:

– Эй, ты чего застыла?

Юцин от неожиданности прикусила язык, толкнула Ся Цзифэна, а потом ойкнула и села, держась за рот, и у нее от боли потекли слезы.

Ся Цзифэн заскучал, ему было лень утешать Юцин, поскольку он размышлял о своей проблеме. Сначала у Юцин слезы брызнули от боли, но постепенно она разревелась, а потом и разобиделась по-настоящему. Ся Цзифэн не мог взять в толк, что с ней такое, а Юцин запричитала:

– Тебе на меня плевать! А я-то пекусь о твоих делах. Сяо Юань не такой невнимательный!

Ся Цзифэн услышал и заревновал:

– Ну так и вали к своему Сяо Юаню! Изначально мы обсуждали стратегию, а ты вдруг все перевела на чувства! А я не могу так разом перестроиться!

Ся Цзифэн был бы не прочь свалить куда-нибудь и заняться своими делами, но он боялся, что Юцин рассвирепеет пуще прежнего.

– Завтра поговори с главврачом, но только никаких серьезных бесед, просто бессодержательная болтовня, разведай обстановку, понял? – Юцин увидела, в каком состоянии Ся Цзифэн, умерила свой пыл и подумала: «Угораздило же влюбиться в тебя!»

– Какая еще болтовня?! Мы с ним обычно и не общаемся особо. Надо действовать осторожно, ведь за ним стоят крутые ребята.

На улице постепенно стемнело. Ся Цзифэн с чувством легкого отвращения оттолкнул от себя Юцин, с голым задом слез с кровати, а потом девушка услышала журчание воды из туалета.

На следующий день Ся Цзифэн пристально следил за происходящим в офисе главврача, но удобный случай так и не подвернулся, поскольку в кабинете главврача постоянно толклись люди, мужчины и женщины, молодые и старые, сотрудники больницы и посторонние – короче говоря, ни на минуту главврач не оставался один. Ся Цзифэн встревожился и выглядел так, будто страдал от запора. Он изо всех сил пытался скрыть свое состояние, но безрезультатно, поскольку вскидывал и поворачивал голову на каждый звук шагов из коридора. В итоге Цянь Сяохун тоже поворачивала голову, и вскоре у нее перед глазами зарябило.

– Тебе нужно к главврачу? – поинтересовалась Цянь Сяохун без всякой задней мысли, покусывая кончик ручки, отчего Ся Цзифэн на долю секунды замер.

– Похоже, он сегодня особенно занят. Как отчет?

– Да никак. Хочешь прочесть?

Ся Цзифэн с готовностью протянул руку, и Цянь Сяохун передала ему черновик. Ся Цзифэн погрузился в чтение минуты на две, затем сунул обратно со словами:

– В общих чертах все верно. Очень богатое содержание.

– Ты уже дочитал? Никаких критических замечаний?

– Написано хорошо. Лучше, чем я ожидал.

– А ты ожидал чего-то? Нет ли каких-то неграмотных предложений или ошибок? Помоги мне исправить.

– Все нормально! Куда лучше, чем то, что я писал в самом начале.

– Не надо меня подбадривать, Ся Цзифэн. Посмотри глазами главврача, что нужно исправить.

– Я же не главврач, не знаю, что он там себе думает.

Снова мелькнула чья-то тень, из кабинета главврача вышел последний посетитель. Ся Цзифэн откатился на стуле, потом быстро поднялся и был таков, а когда вернулся, без слов рухнул обратно на стул.

Цянь Сяохун с материалами в руке точно так же скрылась за дверью, а минут через десять вернулась с пустыми руками и тихонько присела на место.

– Иди. Господин Лэй тебя вызывает.

Ся Цзифэн поблагодарил и пошел в кабинет главврача.

– Как тебе отчет Цянь Сяохун? Сначала взгляни.

Ся Цзифэн встал и с почтением взял обеими руками бумаги, которые передал главврач Лэй. Лэй Иган всегда врубал освещение в кабинете на полную. Яркий свет от десятка ламп, вмонтированных в потолок, заставлял Ся Цзифэна испытывать неловкость, словно видна каждая его пора и каждая черная точка. Тело его слегка одеревенело, на лице, пока он уставился в отчет, застыло серьезное и сосредоточенное выражение. На самом деле он не читал, а размышлял над формулировками, чтобы как можно красивее выразить свое мнение. Нужно было проявить свой профессионализм, но так, чтобы главврач Лэй не понял, что Ся Цзифэн намеренно придирается, а еще требовалось воспроизвести соображения самого главврача. Через десять минут Ся Цзифэн поднял голову, сконфуженно улыбнулся, дескать, отчет написан так себе, но ответственность не на нем.

– Текст немного громоздкий, упущены многие важные моменты, слова какие-то корявые, да и содержание путаное. В целом вот такое впечатление.

Лэй Иган хмыкнул, потом поднялся налить воды, вода в кулере зажурчала и запузырилась.

– Хуже, чем я ожидал. Я-то думал, пара исправлений – и можно использовать, а оказывается, надо слишком много всего исправлять. Придется тебя попросить написать заново.

Лэй Иган поставил перед ним чашку, и Ся Цзифэн торопливо схватил ее обеими руками.

– Разумеется. Это моя работа.

– Чтобы заниматься пропагандой, надо обладать определенным культурным уровнем и образованием не ниже среднего специального.

– Вы совершенно правы. Пропаганда – это ведь пропаганда культуры. Иногда мне тоже кажется, что Цянь Сяохун не слишком эффективна на своем месте.

– Ммм… А может, ей нужны профессиональные навыки и тогда она справлялась бы?

– И снова вы правы.

– Ты подумай, нужно составить планы работы вашего отдела, а еще сформулировать требования к сотрудникам. Ты начальник отдела, можешь вносить предложения.

Лэй Иган делал намеки с невозмутимым видом. Ся Цзифэн нутром почуял, что Лэй Иган задумал нечто совсем иное.

4

Дождь стучал по капотам машин. Ветер порывами проносился сначала в одну сторону, а потом обратно. Настоящий ливень, какого давно не было. Капли воды отскакивали от стекла, и брызги попадали на кончик носа. Цянь Сяохун еще какое-то время смотрела, как дождевые капли ударяют по ладоням листьев, по раскрытым прохожими зонтикам, по рекламным объявлениям, которыми была завешена остановка, по всему, по чему только можно ударить, по обнаженным участкам земли, по любому предмету, который не нравился каплям. Дождь прекратился, все вокруг намокло, но излучало энергию. Время тянулось, скука никуда не делась, точно так же после дождя все выглядит, как выглядело раньше. Цянь Сяохун решила, что нужно чем-то заняться, полистала пару потрепанных учебников для подготовки к экзаменам, но скука усугубилась, и единственным способом как-то перебороть ее было найти еще более скучное занятие, чтобы выбить клин клином.

Цянь Сяохун выглянула в окно. Под вечер солнце бесстыдно выглянуло из-за туч и продолжило ярко освещать все вокруг. Цянь Сяохун вышла из комнаты и устроилась погреться на солнышке. Мотоциклы и автомобили заносчиво выпускали клубы выхлопных газов, велосипеды смиренно пробирались между них, а люди толкались на пешеходных переходах. Над влажными улицами поднимался пар, из магазинов, торговавших дисками, доносилась оглушительная музыка, кругом предлагали пейджеры со скидкой, над входом в магазин «Все по восемь юаней» покачивались ветряные колокольчики, пара растрепанных девушек с фабрики шла, держась за руки, а потом они встали, приклеившись к мокрой земле, вроде как слушали звон колокольчиков и при этом обсуждали, не нужно ли им приобрести такие же. Когда Цянь Сяохун поравнялась с ними, в нос ударил запах потных подмышек, а в уши – звон колокольчиков. Звуки и запахи смешались, сделали круг и только после двух кругов исчезли. Цянь Сяохун практически задыхалась, хорошо еще этот запах издавали не ее подмышки, хоть какое-то утешение – она куда чище этих девиц. На душе Цянь Сяохун стало легко, не удивительно, что, согласно пословице, прогулка помогает перебороть скуку, она и впрямь ощутила эффект, по крайней мере на начальном этапе результат был очевидным. Цянь Сяохун шла широким шагом, выпятив грудь, вскинув голову, она окинула взглядом небо и с удивлением обнаружила там несколько белых облачков, причем одно из них обволокло верхушку высотки.

Что делать? Что нужно делать? Если валять дурака, то профукаешь зря и такую замечательную погоду, и такое прекрасное настроение. Мысли метались от одного предмета к другому, и тут правая рука зацепила маленький лоток при магазине, расположившийся на пешеходной дорожке и торговавший сигаретами. Сотня с лишним пачек переливались всеми цветами радуги, настоящий пир для глаз, Цянь Сяохун остановилась, наклонила голову вбок и принялась пересчитывать пачки с первой до последней, иностранные и китайские, дорогие и дешевые, в итоге она насчитала сто восемь сортов.

– Сигареты выбираешь? Девушкам лучше курить тонкие, типа этих.

К прилавку подошла смуглая женщина, которая несла под мышкой маленького мальчика, словно пучок рисовой соломы. В ее голосе слышалась уверенность и опытность, у Цянь Сяохун создалось впечатление, что женщина курит несколько десятков лет.

– А вот такие пробовали? – Цянь Сяохун взяла изящную пачку.

– Все девочки такие курят.

Уверенности в ее голосе поубавилось, а на лице появилась тень сожаления. Ребенок под мышкой зашевелился, как краб, пялясь по сторонам огромными глазами. В этот момент к прилавку из магазина подскочила чумазая девочка и на ломаном путунхуа залепетала:

– Десять юаней. Десять юаней.

Она смотрела на Цянь Сяохун и ждала, когда та даст ей деньги. Цянь Сяохун купила сигареты, а потом бросила взгляд внутрь магазина, но ничего не было видно, лишь создавалось впечатление, что там тесно и беспорядок. Только Цянь Сяохун собралась идти, как мимо пролетела еще одна девочка, с порога крикнула «Мама, я дома!», а потом сняла красный ранец и бросила в сторону хозяйки магазина.

Сколько у тебя детей? Цянь Сяохун хотела задать вопрос, но, пока размышляла над ним, уже отошла от лотка. Солнце вдруг резко закатилось, в какой-то полудреме Цянь Сяохун, сжимая в руке пачку сигарет, пошла дальше, а когда пересекала надземный переход, то обратила внимание, что ее давно уже преследует какой-то парень. У него были огромные ступни. Цянь Сяохун остановилась, опершись об ограждение, чтобы посмотреть, что будет делать этот парень. Большеног остановился на другой стороне надземного перехода, тоже облокотился на ограждение и принялся как ни в чем не бывало рассматривать окрестности. Постепенно загорались неоновые огни, внизу в обоих направлениях скользили машины, выплескивая далеко перед собой свет фар. Цянь Сяохун сменила позу, руки и ноги занемели, а в ступнях вдруг появилась такая легкость, будто она парила над землей.

– Не угостишь сигареткой? – Когда совсем стемнело, Большеног подошел к ней.

Голос не сулил ничего плохого, скорее всего, у него вполне законная работа. Цянь Сяохун покосилась на парня: черты лица изящные, но лицо мрачное, однако на сексуального маньяка не похож.

– А огоньку не найдется? – Цянь Сяохун хотела распаковать пачку, но не могла понять, где верх, где низ, и вертела ее в руках.

– Ты не куришь, а сигареты купила.

Большеног забрал у нее пачку, пальцами на ощупь подцепил и сорвал пленку. Пленка блеснула, когда парень кинул ее с пешеходного моста, а потом дал одну сигарету Цянь Сяохун так, будто это его пачка.

– Почему ты за мной следишь?

Большеног вытащил из заднего кармана зажигалку, дал Цянь Сяохун прикурить, и та затянулась, положив локти на перила.

– Ну почему сразу «следишь»?! Просто так сложились обстоятельства. Я только что расстался с девушкой, шел по этому пути, а потом увидел тебя, ну вот… Ты не можешь себе присвоить всю дорогу, словно только тебя мучают какие-то мысли. – Большеног говорил очень серьезно, а потом пнул своей здоровенной ногой ограждение, словно хотел разделить с ним горечь.

– Чем занимаешься? Давно приехал в Шэньчжэнь?

Белая «хонда» выплыла между ног у Цянь Сяохун, проехала вперед и влилась в поток машин.

– Работаю в брокерской компании, занимаюсь ценными бумагами, приехал сюда восемь месяцев назад.

– Ого, всего-то восемь месяцев, а уже завел себе подружку! Я тут торчу почти три года, а парня нет, даже расстаться не с кем! Ты куда счастливее меня.

Парень посмотрел на Цянь Сяохун, встретился с ней глазами, отвернулся, а потом внезапно повернул голову и снова посмотрел на нее. Цянь широко распахнула глаза.

– Она шлюха. Ну, или была раньше. Заработала денег и занялась продажей акций. Сейчас вполне себе состоятельная, акций больше чем на полмиллиона. Но я предпочел бы, чтобы у нее не было этих пяти сот тысяч.

Большеног просунул ногу через ограждение, нога словно бы хотела броситься с пешеходного моста и покончить с собой.

– Ты же влюбился в нее потому, что у нее были эти пятьсот тысяч, а когда влюбился, то начал испытывать отвращение к этим деньгам, то есть хотел, чтобы у нее они были, но добытые честным путем. Это мои догадки. Ты не сердись.

Большеног задумался, а потом втянул ногу обратно и сказал:

– Как я сам не заметил этого? Неужели все так и было?

– Разумеется. Просто ты не хочешь себе в этом признаться.

– Время не раннее. Приглашаю тебя пропустить по стаканчику соевого молока, закусить ютяо[104] и баоцзы.

– Еще две сигареты остались! – Цянь Сяохун по вертела пачку.

– Оставь на память.

После кафе Большеног потащил Цянь Сяохун смотреть кино в видеосалон. Зал был разбит на отдельные отсеки для парочек, где стояли мягкие кресла, в них зрители тонули и не могли двигаться. Причем обустроили эти отсеки по науке: впереди не было видно голов других зрителей, а слева и справа – их силуэтов, если оглянуться, то видно лишь спинку сзади стоящего кресла. Смотрели гонконгский фильм с Чингми Яу в главной роли, с большим количеством обнаженки. В процессе просмотра, то ли из-за мягких кресел, то ли из-за откровенных сцен, зародилось желание. Возможно, задача этих отдельных отсеков и состояла в том, чтобы сблизить людей. Сначала они невинно соприкасались руками, потом держались за руки, сжимали ладони друг друга, а потом рука парня, словно змея, обвилась вокруг Цянь Сяохун, и он заключил ее в объятия.

Желания невежественны, желания нормальны, желания выразительны, благодаря им фильм стал более увлекательным, но при этом неважным. Все зрители под эту кассету в своих отсеках ласкали друг друга, целовались, их движения не были постановочными, как на экране, скорее спонтанными. Время от времени слышался неосторожный стон, который, словно катализатор, ускорял движение зрителей.

Снаружи сгустилась темнота. Ветер раздувал смех по ночным улицам, тени людей плыли в воздухе, все спешили уединиться и продолжить начатое в видеосалоне. Большеног не переставал сжимать руку Цянь Сяохун, так сильно, что ладонь стала влажной. Оказавшись на ночной улице, он по-прежнему не говорил ни слова, лишь озирался в поисках такси, словно Цянь Сяохун – это предмет одежды, и не спрашивал, куда они поедут. Никаких «К тебе или ко мне?». Только после того, как Большеног нагнулся и сел в такси, он назвал адрес водителю, и такси заскользило в указанном направлении.

Большеног вошел в свою квартиру и тут же, словно одежду, бросил Цянь Сяохун на кровать.

Ночью всегда царит такая сумятица.

5

Вроде как был понедельник. Восемнадцатое число девятого месяца по григорианскому календарю. Чем этот день так запомнился? Просто Цянь Сяохун отмечала свое двадцатилетие. Когда Большеног постучался в двери кабинета и появился перед Цянь Сяохун с улыбкой от уха до уха, девушка тут же смекнула, что он хочет переспать с ней второй раз. Но одет он был очень элегантно – в серую футболку и кофейного цвета брюки свободного покроя, вел себя пристойно, и даже во взгляде Ся Цзифэна мелькнула зависть, отчего Цянь Сяохун засияла, поприветствовала Большенога со всей теплотой, налила ему чаю, и тут Ся Цзифэн тактично удалился.

– У тебя тут неплохая обстановочка, – сообщил Большеног, окинув взглядом комнату.

Рот у него, кстати, тоже был не маленький, очень чувственный, зубы белые и чистые. С той ночи прошло примерно полмесяца, Цянь Сяохун уже не могла вспомнить вкус этих губ. Она пыталась вспомнить, но не получалось.

– Ты чего пришел?

– А что, нельзя?

– Немного неожиданно.

– Ты же знала, что я приду.

– Правильнее сказать, я знала, что захочешь повторить.

– Не стану притворяться благородным. Захотелось и пришел.

Цянь Сяохун хихикнула.

– Начнем заново?

– Не продолжим? Почему надо начинать с начала?

– В тот вечер слишком много всего случилось.

– Хочешь со мной крутить любовь?

– А что, это невозможно?

Большеног постоял молча секунды три. Его большие руки почесывали уши, а большие ноги шаркали по полу.

– Хи-хи, очень даже возможно.

Цянь Сяохун уставилась на его ноги. Ботинки были очень чистыми.

– Я по дороге заскочил, вечером зайду за тобой, пойдем в караоке.

Вечером в шесть часов Цянь Сяохун встречалась с Большеногом в условленном месте рядом с «Макдональдсом». Темнело. После рабочего дня собирались дикие пробки. Люди галдели, словно все жители города повылазили из своих нор, чтобы поучаствовать в пышном пиршестве. Мир вот-вот перевернется вверх тормашками, надо успеть поесть от пуза, выпить и хорошенько повеселиться. Цянь Сяохун прошла внутрь, но в «Макдональдсе» не было свободных мест, все забито под завязку, вокруг клокотало море людских голов, а еще разносился аромат жареных куриных крылышек и гамбургеров. Цянь Сяохун почувствовала себя как на вокзале и тут же ощутила себя потерянной и одинокой. Она недоумевала, что же делать, и вдруг увидела большую руку, которая махала ей, словно куриное крылышко, а потом увидела, как посреди моря черных голов, словно подводные камни, мелькнули белые зубы, а большой рот Большенога покачивался, словно корабль на волнах.

– Иди садись. Столик напротив туалета. Я занял места, – коротко проинструктировал Большеног, а сам метнулся к кассе.

Столик и впрямь оказался напротив мужского туалета. Дверь в мужской туалет была очень красивой, розовой снаружи. Мужчины без конца входили туда, а потом выходили с довольным выражением лица. Туалет скорее напоминал женские покои, как будто внутри на розовой кровати их ждала молоденькая девушка, и даже просто засвидетельствовать ей свое почтение и то приятно. Цянь Сяохун села за стол, но не учуяла никаких посторонних запахов, вообще никаких, повсюду витали лишь ароматы куриных крылышек и гамбургеров, а люди вокруг пили колу. Цянь Сяохун это показалось забавным, она тихонько засмеялась, но тут вернулся Большеног с подносом.

– Картошка фри, крылышки, биг-мак, кола, мороженое и кетчуп.

Цянь Сяохун подумала о задницах за дверью туалета. Лицо у Большенога было выбрито глаже, чем зад. Когда мужчина чисто выбрит, значит, думает о «деле», причем показывает тем самым, что настроен серьезно и решительно. Это своеобразная беззвучная присяга. Цянь Сяохун растрогалась, но непонятно, то ли из-за лица, выбритого глаже, чем зад, или из-за целой горы еды. Она одарила Большенога очаровательной улыбкой, а тот впился зубами в гамбургер и разом откусил половину. Этот укус словно был ответом на улыбку девушки, но потом он неразборчиво промямлил:

– Я проголодался! Ты давай ешь!

Цянь Сяохун понравилось, как он жадно ест. Больше всего она боялась манерных мужчин, которые откусывали малюсенькие кусочки и постоянно промокали рот салфеткой, чтобы их лица так и оставались чище, чем их задницы. Лучше уж есть так, как Большеног, это все равно что отпустить усы и чувствовать себя свободно. Но в данном случае с усами выходило противоречие.

Цянь Сяохун налила слишком много острого соуса, пару раз макнула в него ароматное хрустящее крылышко, а потом еще и пальцы облизала, демонстрируя свою любовь к крылышкам и симпатию к Большеногу, затем с бульканьем выпила пару глотков колы и продолжила. Картофель фри она ела игриво, кусочки были тонкие и длинные, за раз съесть не получалось, так что она сначала сжимала их указательным и большим пальцем и, откусив один раз, обмакивала остаток в соус, еще больше усложняя процесс. Рука монотонно двигалась туда и обратно, у Цянь Сяохун от этого мельтешения зарябило в глазах. Большеног картошку есть не стал. Вскоре его большой стакан колы опустел, он сыто рыгнул, с довольным видом разглядывая, что происходит вокруг, а потом удалился в туалет. Когда он вышел, Цянь Сяохун доедала последнюю ложечку мороженого.

– Замечательный день рождения! Так вкусно! Огромное спасибо! – засмеялась Цянь Сяохун.

– У тебя день рождения? Ой, поздравляю! Еще чего-нибудь хочешь? – оживился Большеног.

– Я наелась. Не надо меня закармливать. Пойдем.

– Еще нет семи часов, давай прогуляемся по парку, караоке только в восемь часов откроется, надо растрястись, способствует пищеварению. – Никаких тебе загадок, все так же бесхитростно, как куриные крылышки, которые они только что съели.

– Господин, купите цветы, подарите девушке!

На входе в парк дорогу Цянь Сяохун и Большеногу перегородили дорогу две девочки пяти-шести лет. В руках они держали большой букет роз, причем каждая была завернута в отдельную пластиковую упаковку. Розы слегка увяли, словно бы их вытащили из мусорного ящика. Большеног объявил:

– Куплю тебе розу. Сегодня особый случай.

Цянь Сяохун отмахивалась:

– Лучше дай девочке денег, понятно же! Разве это цветы? Пойдем быстрее, ну ее!

Стоило Большеногу сделать шаг, как девочка ухватилась за его ногу и повисла на ней всем телом, причитая:

– Купите, купите, купите! Умоляю!

Большеног не мог вырваться. Вокруг начали собираться люди. Делать нечего. Он достал кошелек из заднего кармана, вытащил при свете уличного фонаря купюру в пять юаней и купил уродливую розу, только тогда девочка отцепилась. Большеног так и держал уродливую розу в руке, не осмеливаясь преподнести Цянь Сяохун. Они прошли через ворота в парк, сделали три круга, мимо статуи жирафа, через маленький мостик, и Большеног по дороге выкинул розу в урну, а потом таким тоном, будто сбросил тяжкое бремя с плеч, предложил присесть, указывая на скамейку на берегу озера. Он пересек лужайку, миновав силуэты людей в темноте, и примостился на белой каменной скамье, молча глядя на тихую гладь воды.

Посидев какое-то время, Большеног поднялся:

– Пошли в караоке, сейчас откроется.

– Давай не пойдем, тут так приятно посидеть.

– Ну уж нет! Сегодня твой день рождения!

– Ты меня сводил в «Макдональдс». Этого достаточно.

– Изначально планировался поход в караоке. Не будем менять планы.

– А ты сможешь петь-то? У меня настроение не очень.

– Да, я тоже туда не хочу.

– А тебя что тревожит?

– Та девушка хочет за меня замуж, а я не могу принять решение.

– Ты не можешь решиться взять ее в жены, но при этом не готов отказаться от нее.

Большеног не ответил.

– Ты ее любишь, но тебя заботит ее прошлое. Значит, ты ханжа, тебе нужна репутация и деньги.

Ветки ив покачивались, окуная кончики в воду.

– Мне не нужны деньги, я так решил.

– Но она и те полмиллиона связаны воедино.

– Мне от нее ни юаня не нужно.

– Это твои дела, я не буду тебя утешать.

– Я хочу быть с тобой.

– Тогда ты тем более окажешься в убытке. Я не девственница. У меня было много мужчин. И у меня нет пятисот тысяч, даже десяти и то нет.

Часть двенадцатая

ГРУБЕЙШАЯ ОШИБКА

1

После просмотра фильма в кинотеатре «Цяньшань» Очкарик немного возбудился, ему хотелось побыстрее вернуться в квартирку, которую они снимали с Ли Сыцзян, и заняться любовью. Ли Сыцзян сердито посмотрела на Очкарика своими маленькими глазками и повела его в книжный магазин А-Син. Понятное дело, название магазина написал Ли Сюэвэнь, в иероглифах чувствовался его характер и небрежность. Большие и черные иероглифы даже ночью были хорошо видны. А-Син выпячивала большой живот и шаркала ногами, перемещаясь, как неуклюжий пингвин. Из одного угла книжного в другой всего-то десять шагов, но А-Син семенила и, покачиваясь, делала все двадцать, при этом одной рукой без конца поглаживала выпирающий живот, успокаивая еще не родившегося малыша.

– Похоже, они закрываются.

– А-Син, когда ты станешь мамочкой? – хихикнула Ли Сыцзян, поглаживая живот А-Син.

– Доктора говорят, что еще тринадцать дней. Вы уже строите планы? – Лицо А-Син тоже пополнело, румянец заливал щеки, правда, появились крошечные веснушки.

Ли Сыцзян посмотрела на Очкарика, ее маленькие глазки превратились в щелочки.

– Скоро все будет! – Очкарик интуитивно уловил суть вопроса, но сказал полуправду.

– Смотрите книги, не торопитесь, вы самые последние посетители.

А-Син присела, поглаживая живот и ковыряя ногтем в щели между зубами, а потом беззаботно уставилась в окошко, рассматривая прохожих.

Очкарик крутился в отделе романов уся[105], подержал роман Цзинь Юна[106], потом томик Гу Луна[107], очарованный настолько, что не мог выпустить книги из рук.

– Ой, иди-ка сюда. Посмотри!

Ли Сыцзян взяла с полки «Энциклопедию беременности», которая была как минимум в два раза толще романа Цзинь Юна «Фехтовальщик». На обложке молодая и красивая беременная ослепительно улыбалась.

– Хочу купить вот эту! – радостно сообщила Ли Сыцзян.

Очкарик перевернул книгу и глянул на ценник. Тридцать два юаня!

– Очень дорогая! Да и рано пока. Непременно нужно покупать? Посоветуешься с А-Син и У Ин, этого мало? – Очкарик повернулся и взглянул на «Фехтовальщика», мысли его витали в другом месте.

– Нет, с этой книгой я столько всего узнаю, а постоянно спрашивать кого-то – хлопот не оберешься. – Ли Сыцзян впервые проявила настойчивость.

А-Син рассмеялась:

– Покупай, я тебе сделаю двадцатипроцентную скидку, ничего на тебе не заработаю, но зато поддержу.

Очкарик не нашелся, что ответить. Ли Сыцзян сказала А-Син:

– Купим эту и «Фехтовальщика»!

Очкарик остолбенел, а потом усмехнулся:

– Сумма получится о-го-го, похоже, придется не сколько дней питаться овощами и доуфу. Ли Сыцзян, давай «уся» не будем покупать, я лучше мяса поем!

А-Син пощелкала кнопками калькулятора и сообщила:

– Со скидкой пятьдесят юаней.

Ли Сыцзян вытащила из потайного кармашка скомканные купюры, разгладила и отдала А-Син. Очкарик попытался еще раз отговорить ее:

– Давай Цзинь Юна не будем покупать, я его просто полистал.

– Эх ты, нельзя отказывать себе в удовольствии. Я давно приметила, как ты на эту книжку слюнки пускаешь, еще в прошлый раз хотела тебе купить, а мясо никуда от нас не денется, поменьше домой пошлю.

Ли Сыцзян покосилась на него, а Очкарик вдруг обратил внимание, что ее маленькие глазки навевают воспоминания о красавицах древности, и его любовь к Ли Сыцзян стала еще больше.

Вечером они вернулись в съемную комнатенку и при свете лампочки в десять ватт Очкарик вместе с Ли Сыцзян изучал пособие для беременных, причем читал внимательно и с воодушевлением, будто она должна родить завтра, и при этом на него накатило какое-то особенное счастье. Они листали толстую книгу, а меж тем листались и страницы ночи, но стоило им улечься, обнявшись, в постель, как в дверь громко постучали.

– Что случилось? – крикнул Очкарик с напускной смелостью.

– Проверка документов!

– Сыцзян, ну-ка одевайся!

Когда Сыцзян что-то на себя накинула, Очкарик открыл дверь, и внутрь вошли несколько амбалов в камуфляже. У каждого на груди болтался бейджик, но не разобрать было, из какого они отдела, да Ли Сыцзян с Очкариком не осмеливались вчитываться. Один, с виду их главный, встал посередине комнаты, широко расставив ноги, а верзилы в униформе выстроились за его спиной в ряд, ожидая приказа.

– Документы.

Очкарик протянул оба свидетельства о временном проживании и удостоверения личности.

– А доставайте еще сертификат контроля рождаемости для мигрантов, – пробубнил командир, неторопливо изучая бумаги.

– Что? – Очкарик остолбенел и покачал головой.

– А что это за сертификат? – Ли Сыцзян тоже оторопела.

– Он выдается не состоящим в браке парам, – вставил один из «камуфлированных».

Эти парни, словно собаки, тут же принялись разнюхивать обстановку и быстро сомкнули кольцо окружения. Ли Сыцзян показалось, что дышат они так же шумно, как работают вытяжные вентиляторы.

– Нет? – с трудом повторил командир.

– Нет. Мы и не знали, что нужно делать такой сертификат. Завтра сделаем. – Очкарик не понимал, откуда взялись эти парни.

– Увести!

Командир взмахнул рукой, четверо парней в камуфляже метнулись к Ли Сыцзян, заломили ей руки и потащили наружу. На улице их ждал черный тонированный фургон, слышно было, как работает двигатель, спереди и сзади поблескивали габаритные огни.

– Куда вы ее ведете? Куда вы ее ведете? Что вы делаете? – Очкарик схватил командира за локоть.

– В больницу матери и ребенка. Привезите деньги. Ей придется пролежать там три дня.

– Что вы собираетесь сделать? Зачем ей в больницу? Она не больна!

Очкарик в панике кричал, но командир запрыгнул в фургон, и автомобиль в мгновение ока растворился во тьме.

2

Когда Очкарик примчался в больницу, она переливалась огнями, в каждом окошке горел свет. Внутри яблоку негде было упасть, работа кипела, каждый сотрудник выглядел так, будто взвалил на плечи тяжкое бремя. Очкарик сначала растерялся, не знал, куда могли отвести Ли Сыцзян, и не понимал, у кого спросить. Он обежал несколько этажей, сунулся в каждое отделение и в итоге обнаружил, что перед операционной собралась целая толпа, на каждом стуле сидела чья-нибудь задница, при этом никто не выглядел сонным, со всех сторон раздавались громкие голоса, постоянно сновали какие-то люди, словно в госпитале на передовой, обстановка была напряженной, но торжественной. В толпе посетителей и пациенток проплывали врачи в белых халатах с непорочными, как у монахинь, лицами. Очкарик довольно долго бестолково торчал в коридоре, потом решил, что надо все-таки спросить, что происходит, повернул голову и обратился к пожилой женщине, сидевшей рядом на стуле:

– Тетушка, а чего все ждут в такой поздний час? Что там за операции делают?

Женщина взглянула на него и невесело ответила:

– Жду, когда моей невестке трубы перевяжут.

– Перевяжут трубы?

Очкарика словно обухом по голове ударили, он чуть было не свалился со стула, а потом вдруг заметил у стены знакомый шлепанец, поднял, посмотрел – да, это шлепанец Ли Сыцзян. Кровь прилила к лицу Очкарика, он вскочил и со всех ног бросился в операционную, но дверь была заперта с той стороны, и он с размаху ударился о табличку «Посторонним вход воспрещен». Его тут же скрутили два парня в камуфляже.

– Ты что творишь? Будешь буянить – отведем в полицейский участок, – сурово предупредил его один из парней, оттесняя в сторону.

– Я ищу свою подружку. Где она?

Ноги у Очкарика стали ватными и подогнулись, словно он готов бухнуться перед ними на колени.

– Мы не знаем. Не надо шуметь перед операционной.

– Вы не ту схватили! Она еще не рожала, нельзя ей перевязывать трубы! Умоляю вас, врачи! Умоляю, отпустите ее!

Он тряс головой, рыдая навзрыд, хотел высвободиться, прорваться в операционную, стащить Ли Сыцзян с операционного стола, однако ему скрутили руки за спиной, словно арестованному преступнику.

В этот момент со стула поднялась та пожилая женщина с не слишком приветливым выражением лица и спросила у Очкарика:

– Круглолицая такая? Босоногая? Она сопротивлялась не на жизнь, а на смерть, кучу времени ее пытались затащить в операционную, в итоге четверо мужиков занесли за ноги и за руки. Уже, наверное, все и доделали. А вы не женаты? Это наказание за грехи!

Тетка протяжно вздохнула и, по-стариковски кряхтя, вернулась на свое место. Очкарик угомонился, парни в камуфляже ослабили хватку, и он осел на пол, словно ком глины на холодной плитке. Очки слетели, те самые дешевые очки в простой оправе, которые он купил специально для того, чтобы выглядеть солиднее на собеседованиях, их растоптали в толпе. На Очкарика с сожалением уставилось множество недоумевающих глаз…

До начала весенней кампании по стерилизации Цянь Сяохун отправили в больничный пищеблок, проще говоря, на кухню, чтобы приготовить поесть для всей этой толпы пациенток и их родственников. Женщинам после операции нужно усиленное питание, а больница, пользуясь случаем, временно делала пищеблок источником дополнительного дохода, чтобы повысить благосостояние сотрудников и пустить средства на нужды больницы. Главврач Лэй Иган, прежде чем ринуться в бой со скальпелем наперевес, вызвал Цянь Сяохун на серьезный разговор, велел хорошенько присмотреть за кухней, мол, это залог успеха кампании, и миссия работников пищеблока так же почетна и сложна, как и медиков. Чтобы выражаться более внятно, доктор Лэй снял медицинскую маску, оставив ее болтаться на одном ухе, продемонстировав губы, над которыми не росли усы, и гладкое лоснящееся лицо. Ворочая влажным языком, он проговорил:

– Цянь Сяохун, ты сама все видишь, в период кампании по стерилизации рабочих рук катастрофически не хватает, так что приходится брать на себя сразу много обязанностей. Сейчас пищеблок работает в авральном режиме, и мне пришло в голову, что агитационную деятельность можно временно отложить, поэтому я на период кампании отправляю тебя на кухню помогать.

Главврач сформулировал распоряжение так, что работа на кухне не казалась чем-то постыдным и скучное занятие представлялось незаурядным.

– Я сделаю то, что от меня требуется, – ответила Цянь Сяохун.

Ощущение у нее было странное и неприятное, но когда начальник так торжественно просит тебя «помочь», то, независимо от твоего желания или нежелания, надо браться за дело. Затем на разговор Цянь Сяохун вызвал начальник отдела Ся Цзифэн. Приказ о повышении по службе еще официально не спустили, но к Ся Цзифэну уже крепко пристало обращение «начальник отдела». Разговор напоминал предыдущий, как две капли воды. Ся Цзифэн словно бы цитировал Лэй Игана, вот только уровень актерского мастерства не дотягивал, не получалось воспроизвести интонации главврача или же просто не выходило изобразить из себя «главного» в присутствии Цянь Сяохун. Переспав с Цянь Сяохун, он потом жалел, что все случилось так быстро. Назначение Лэй Игана на должность и все дальнейшие события показали, что он слишком поторопился переспать с Цянь Сяохун, это было нерационально, а риск слишком велик, да и Юй Юцин чуть было не поймала его с поличным.

Цянь Сяохун отправилась на кухню. Она мыла овощи и посуду, раскладывала еду по тарелкам, приходя на помощь, если не хватало рук, словно воробушек, порхала туда-сюда. На третий день в обед Цянь Сяохун, закатав рукава, занималась делами: опустив голову, она разливала суп, раскладывала еду, смотрела только на талончики, но не на лица людей, в высшей степени занятая. С трудом удалось справиться с наплывом желающих получить свою порцию. Цянь Сяохун перевела дух, вытерла пот и вдруг увидела, что метрах в трех от окошка раздачи бесцельно бродит Очкарик. Он сжимал в руках талончик, но словно не знал, зачем сюда пришел. Сегодня он был без очков, вялый, будто после бессонной ночи. По его потухшим глазам Цянь Сяохун поняла, что что-то не так, и окликнула его по имени. Он сначала не отозвался, среагировал только с третьего раза и подошел к раздаточному окошку.

– Ты что тут делаешь? Пришел обед взять? Кто-то заболел? – засыпала его вопросами Цянь Сяохун через окошко.

– Цянь Сяохун, это ты. Ли Сыцзян в больнице. Она…

– Что случилось? Она беременна?

– Нет, она…

– Говори давай, что ты мямлишь?!

– А-Хун… Вчера вечером ее стерилизовали…

– Етить-колотить! – Цянь Сяохун выругалась так, как ругались у них в деревне, и швырнула половник в кастрюлю, подняв волны на поверхности мясного бульона, а потом рванула за Очкариком в стационар.

3

В стационаре была тишь да гладь, все спокойно, словно флот во время шторма миновал опасные рифы и наконец устало причалил в порту. Пациентки и их родные тихонько переговаривались и смеялись, обсуждали случившееся и мелкие домашние заботы, проявляли нежные чувства. Время от времен какая-нибудь из женщин начинала стонать, но в этом было больше кокетства, чем настоящей боли, просто напоминание родным и любимым, что ей только что сделали операцию и она жертва. Девяносто процентов пациенток пережили перевязку труб, они лежали на койках, расставленных вдоль и поперек, словно рисовая солома, разбросанная по полю. Цянь Сяохун и Очкарик, будто крестьяне, собирающие рисовые колосья, с трудом пробирались по этому полю, между койками и стеной, между коленками и тапками, к палате Ли Сыцзян. В воздухе витал странный запах, состоявший из множества нот, причем это был не просто запах грязной одежды и грязных тел, разумеется нет, хотя отдельные «ароматы» угадывались, и не просто запах немытых спутанных волос, хотя явственно чувствовался смрад от пота и жира, к ним примешивался кисловатый запах загноившихся ран и резкая вонь от пяток… Цянь Сяохун сдержала рвотный позыв, сглотнула, хотя через некоторое время снова ощутила, как к горлу с еще большей силой подступает комок.

Живые люди, а воняют похуже животных. Дома в свинарнике, когда свиноматка приносила больше десяти поросят, которые ели, пили, ссали и ходили под себя в одном и том же месте, и то разило в десять раз меньше, чем сейчас.

Люди ничтожнее животных. Надо, к примеру, кастрировать хряка, так хозяева и то смотрят, пора ли его кастрировать или нет. Ли Сыцзян всего девятнадцать, а ее уже стерилизовали, как свинью. После аборта Ли Сыцзян очень хотела родить ребенка, для нее это было важнее, чем для рядовой женщины, так что и стерилизация стала куда более страшным ударом.

Ох, Ли Сыцзян, Ли Сыцзян… Цянь Сяохун даже представить себе боялась, как там сейчас подруга. Несколько лет назад в деревне случилось нечто похожее. Люди из комитета по контролю за рождаемостью устроили внезапную облаву, ночью схватили кучу народу. Одна женщина, родившая троих детей, скрылась, и тогда работники комитета схватили какую-то молодую девушку и стерилизовали, то ли по ошибке, то ли со злости, просто стерилизовали и все тут. Бедняжка не могла больше забеременеть, не могла родить еще одного работника, кто ж ее замуж возьмет? Впоследствии девушка покончила жизнь самоубийством, прыгнув в реку. Цянь Сяохун беспокоилась о Ли Сыцзян. И вдруг она увидела подругу, лежавшую на белой кровати. Цянь Сяохун даже сама не поняла, почему из множества кроватей взгляд выхватил именно Ли Сыцзян. Когда в палату вошла Цянь Сяохун, Ли Сыцзян лежала неподвижно, расставив в стороны руки и ноги и глядя в потолок, а по ее щекам бежали слезы.

– Ли Сыцзян, не убивайся так, – увещевала Цянь Сяохун подругу, а заодно сдерживая и свои слезы.

Цянь Сяохун хотела сказать Ли Сыцзян, что нужно крепиться, но поняла, что это хрень собачья. Если бы ее стерилизовали, то она отчаялась бы даже сильнее, она бы сошла с ума и бросалась на людей. Черт побери! Внутри Цянь Сяохун бурлила злость, она сдерживалась, чтобы не начать браниться, поскольку понимала, что сейчас не время, нужно сначала как-то утешить Ли Сыцзян. Та не могла двигаться, не хотела двигаться, просто лежала, лицо ее стало еще худее, это была уже не та девочка, что работала в салоне, с круглым и румяным, словно яблочко, личиком.

Очкарик молча присел на край кровати, ему было даже тяжелее, чем если бы самого кастрировали, он испытывал жгучий стыд оттого, что не смог защитить свою женщину, а еще переживал, что ее стерилизовали, лишив надежды на потомство. Очкарик подержал Ли Сыцзян за руку, погладил ее лоб в надежде прикосновениями вернуть прежнюю Ли Сыцзян. Потухшие большие глаза смотрели на него в упор, в них читалась надежда на чудо, как в сказке. Ли Сыцзян довольно долго лежала, словно деревянная плита, а потом вдруг разрыдалась. Но из-за внутренних ран она испытывала сильную боль, пришлось прекратить плакать, и она мало-помалу снова одеревенела.

В палате стояло шесть коек, здесь было светло и чисто, даже мухи стеснялись задерживаться, быстро описывали дугу и с жужжанием вылетали в окно. По сравнению с толчеей, которую они только что видели, и с палатами на несколько десятков человек, эта была высший класс. Ли Сыцзян получила обслуживание по высшему разряду, без сомнения, это была попытка искупить вину.

На лицах соседок, которым тоже пришлось лечь под нож, читалось сочувствие. Ситуация с Ли Сыцзян послужила им утешением, поскольку они ощутили, что их-то стерилизовали «справедливо», кроме того, после стерилизации сексуальная жизнь представлялась им в оптимистичном свете. Когда они ели яблоки, предложили одно и Цянь Сяохун, но той показалось, что их приветливость не так бесхитростна, как кажется, и вежливо отказалась.

На койке рядом лежала женщина лет тридцати, по виду зажиточная крестьянка, она вольготно раскинулась на кровати и кормила ребенка грудью. Женщина не могла встать, поэтому малыш, словно поросенок, припал к ее телу и тыкался носом в грудь. Куча родных, присматривавших за ней, сновали туда-сюда непрекращающимся потоком.

– Детка, сначала залечи раны, а не то, если инфекция попадет, проблем не оберешься. А когда оклемаешься, подавай на них в суд, требуй компенсации, минимум сто тысяч юаней, ну, на худой конец восемьдесят.

– Ага, обязательно потребуй денег, если родить не можешь, то, считай, жизнь насмарку. Кто ж на тебе, бесплодной, женится, кто тебя в старости будет кормить? – поддакнула ее свекровь, глядя куда-то вдаль с грустным видом. Договорив, пожилая женщина покачала головой, забрала ребенка, чмокнула его пару раз в щечку и принялась играть с ним.

Слова старухи задели Ли Сыцзян за живое, от нахлынувших чувств она разрыдалась.

– Я на тебе женюсь, Сыцзян, не плачь, а то шрамы никогда не заживут! Я на тебе женюсь! – Очкарик неуклюже вытирал слезы Ли Сыцзян, движения были сильными, словно он пытался стереть с ее лица грязные разводы.

Его спокойный тон потряс Цянь Сяохун, внезапно она ощутила, что этот невзрачный паренек излучал сияние, даже комната внезапно озарилась, и стало намного светлее. Цянь Сяохун поддалась чувствам, и слезы брызнули из глаз с новой силой. Вытерев глаза, она потянула за собой Очкарика:

– Пойдем-ка сходим к главврачу.

4

Главврач Лэй был неуловим, поскольку он был в центре развернувшейся кампании, посвятив ей всего себя без остатка. Наконец, когда они постучали в двери его кабинета в четвертый раз, то услышали, как из безусого рта прозвучало сказанное низким голосом заветное «Входите!». На голове его красовалась белая шапочка, на одном ухе болталась маска, он прихлебывал воду из термокружки из нержавеющей стали. При виде Цянь Сяохун и Очкарика Лэй Иган на долю секунды обомлел, на излишне бледном лице явственно читалось удивление, словно на него легла тень.

– Это вы! Садитесь! Что случилось?

Цянь Сяохун глазами подала знак Очкарику, чтобы тот рассказывал.

– Вы! Ее стерилизовали! А мы не женаты! Вы! Это слишком! – Очкарику многое хотелось сказать, но не хватало дыхания сложить слова в нормальные предложения.

Главврач выглядел растерянным.

– Господин Лэй, по ошибке операцию сделали его девушке, ее зовут Ли Сыцзян, она еще не замужем, а ей в больнице перевязали трубы!

– Да. Слышал что-то такое. Но это к нашей больнице не имеет отношения, – первым делом главврач снял с себя ответственность.

– Но ведь это случилось в нашей больнице! Это мы делали стерилизацию! – Видя, что Лэй Иган не придает произошедшему особого значения, Цянь Сяохун ощутила, что внутри потихоньку поднимается волна злости, и уже готова была вспыхнуть.

– Вот что я скажу. Ли Сыцзян выдал за свою жену один местный крестьянин, его супруга родила уже четырех дочерей и всеми средствами пыталась скрыться от властей. Кто мог предположить, что они пойдут на такую уловку? Это настоящая подлость! Но успокойтесь, соответствующие органы найдут виновных, а больница лишь сделала операцию. Если после операции возникнут осложнения, то тогда больница возьмет на себя ответственность.

– Я хочу знать, кто делал операцию Ли Сыцзян.

– Да! Кто делал? – поддакнул Очкарик, словно бы обнаружил зацепку.

– Какая разница? Здесь нет виноватых. Подобное происходит впервые, впредь мы будем внимательнее, – отмахнулся от них Лэй Иган.

– Почему бы вам не признаться, что это вы сделали операцию? Я сходила к Сяо Юаню и проверила. Вы тогда дежурили, и операцию вы делали. В тот день вы провели в общей сложности восемьдесят восемь стерилизаций. Побили рекорд, да? – выложила карты на стол Цянь Сяохун.

За день провести восемьдесят восемь стерилизаций, а потом беззаботно выйти из операционной – в этом был весь Лэй Иган.

Лэй Иган удивился, что Цянь Сяохун запомнила цифры из отчета.

– Неужели вы не слышали, как она кричала? Она еще не рожала! Вы не слышали? Неужели все разом оглохли? Не видели, как она из последних сил сопротивлялась? Так безжалостно ее уничтожили! Да вы хуже ветеринаров!

Очкарик вскочил на ноги, представив, как четыре мясника волокут Ли Сыцзян на операционный стол, а потом этот ветеринар беззаботно орудует скальпелем, и его затрясло от ярости. Но он просто стоял, раскинув руки, и не знал, что же поручить своим огромным рукам.

– Так на операционном столе все плачут и все кричат. После укола анестезии успокаиваются. – Лэй Иган явно был в шоке, он слегка запрокинул голову, но увидел, что Очкарик не собирается предпринимать каких-то действий, и чуть успокоился, а потом продолжил: – Я глубоко сочувствую вам, больница не возьмет с вас оплаты за операцию, лекарства и госпитализацию. Спокойно восстанавливайтесь!

5

На самом деле в разгар кампании те, кто работал, крутились как белка в колесе, а бездельники заскучали. Те, кто работал, постоянно интересовались статистикой проведенных операций всего, за утро и во второй половине дня, интересовались, сколько еще предстоит сделать, у скольких осложнения, как состояние пациенток с осложнениями. Есть ли воспаления, есть ли нагноения, удалось ли взять ситуацию под контроль. Беспрецедентное внимание уделялось вопросам стерилизации, воспроизводства и здоровья пациенток, хотя уделять кому-то внимание таким способом довольно забавно.

Ся Цзифэн был занят множеством важных задач и игнорировал Юй Юцин, а у той в итоге от недостатка внимания аж лицо прыщами покрылось. В общем-то в администрации и в лаборатории дел было меньше всего. Никто не интересовался менструальным циклом Юй Юцин и назначением ее парня, она заскучала и чувствовала себя одинокой. С самого начала девушка разрывалась между Ся Цзифэном и Сяо Юанем, ей нравились положительные стороны обоих и не нравились отрицательные. Жаль, что нельзя сложить их плюсы, тогда получился бы идеальный мужчина.

Утром Цянь Сяохун на кухне мыла овощи и вдруг почувствовала, что с ней что-то не так. Начались критические дни. Она вытерла руки и побежала в общежитие за прокладками, а когда поднималась по лестнице, увидела снизу через лестничные пролеты, как из комнаты Юй Юцин на третьем этаже кто-то вышел. Сначала один мужской ботинок, потом второй, ей было видно спину и затылок, мужчина, покидавший поле боя, явно прощался.

– Хорошо. Иди скорее. Уже пора на дежурство. Не хорошо, если кто-то узнает, – кокетливо ворковала Юй Юцин, потом чмокнула его пару раз, легонько толкнула и закрыла дверь.

Цянь Сяохун тихонько спустилась по лестнице, а потом изобразила, будто только что вошла в здание и между вторым и третьим этажом столкнулась с Сяо Юанем.

– Ой! Доброе утро!

Цянь Сяохун улыбнулась, все поняв без слов, внезапно заметив, что молния на брюках Сяо Юаня застегнута наспех и в ширинке виднеются белые трусы. Они развлекались в рабочее время, а потом Юй Юцин его в спешке выставила, или он сам торопился, сделал вид, что вышел в туалет, а сам сбегал заняться любовью, и времени катастрофически не хватало. Девушка понимающе хихикнула и показала на ширинку, Сяо Юань опустил голову и тут же резким движением застегнул молнию, сказав полушутя:

– Почему ты смотришь куда не положено?

– Я-то думала: вдруг вы специально всем трусы демонстрируете? – Цянь Сяохун легко было общаться с мужчинами, она могла шутить с ними на любые темы и говорить что вздумается. Вот с женщинами, особенно с сотрудницами больницы, совсем другое дело. Взять хотя бы ее взаимоотношения с Юй Юцин – они напоминали недоваренный рис, как ни крути, а на зубах хрустит.

– Ты к себе? А я на работу! – С этими словами Сяо Юань двинулся дальше, а когда проходил мимо девушки на узкой лестнице, то ее грудь задела его руку, вернее сказать, наоборот – его рука скользнула по ее груди.

– Эй! Мне нельзя! У меня эти дни! – пошутила Цянь Сяохун.

Сяо Юань, поспешно глянул на нее, стыдливо улыбнулся и ушел. Цянь Сяохун присела на ступеньки и посмотрела вниз. Оказывается, у Сяо Юаня задница как у женщины – такая же пухлая и аппетитная.

6

Когда Ляо Чжэнху навестил Цянь Сяохун, критические дни уже закончились, но она изобразила, что у нее ломит спину, а Ляо Чжэнху не рискнул к ней приставать. Вообще у него получалось все хуже и хуже, Цянь Сяохун только начинала возбуждаться, а он уже все, причем с каждым разом все быстрее и быстрее. Это было похоже на какое-то неизлечимое заболевание, и Ляо Чжэнху не мог ничего с собой поделать. Чем сильнее он беспокоился, что не может продержаться подольше, тем быстрее наступала развязка. Чем сильнее Цянь Сяохун беспокоилась, что все так быстро заканчивается, и пыталась сосредоточиться на собственном удовольствии, тем меньше была вероятность это удовольствие получить. По прошествии некоторого времени это стало замкнутым кругом. По доброте душевной Цянь Сяохун терпела, однако из-за неудовлетворенности стала нервной, потеряла к Ляо Чжэнху сексуальный интерес, и без того не слишком большой, он стал ей противен. Но если отвлечься от секса, то Цянь Сяохун очень нравилось общаться с Ляо Чжэнху, он всегда делился интересными новостями, готов был дать хороший совет и много чего знал, вот только не ведал, почему его члену хочется, да не можется.

Сегодня Ляо Чжэнху рассказал ей о недавних уголовных делах. Если послушать, то очень похоже на больницу: кроме докторов, здоровых людей вокруг нет, и создается впечатление, что мир сошел с ума – кругом все убивают, палят из пистолетов, развратничают и ходят в игорные дома. Болтая о том и о сем, он гладил грудь Цянь Сяохун, а потом вдруг упомянул об убитой Чжу Лие, перешел на тему человеческих страданий и помрачнел.

Цянь Сяохун ощущала, что ее грудь уже не такая чувствительная, как прежде, поэтому, пока Ляо Чжэнху ласкал ее и так и сяк, она сидела в оцепенении. Потом Ляо Чжэнху принялся елозить своим голым бедром по ее голому бедру, постепенно получая некое подобие удовлетворения, и вдруг он принял озабоченный вид, вздохнул, прекратил этот импровизированный массаж и сообщил:

– Сяохун, я собираюсь жениться!

Цянь Сяохун не шелохнулась.

– Я собираюсь жениться! – повторил он уже громче, а потом зарылся лицом в ее огромную грудь.

В комнате не горел свет, и Ляо Чжэнху различал лишь изгибы тела Цянь Сяохун, она словно заснула. Тогда он отлепился от ее тела и перекатился на другую половину кровати.

– Конечно, женись! Зачем зря расходовать молодую подвижную сперму? После свадьбы будешь складировать ее куда надо. – Оказывается, Цянь Сяохун не спала.

7

Накануне выписки из больницы у Ли Сыцзян внезапно поднялась температура, она чуть было не отправилась регистрироваться к Янь-вану[108]. Врачам пришлось оставить ее в больнице еще на несколько дней понаблюдать. Температура подскочила резко и так же резко снизилась, напугав персонал больницы до полусмерти. Если бы Ли Сыцзян умерла после операции вот так, то все стало бы еще сложнее. Внезапно девушка стала объектом всеобщей заботы: врачи и медсестры по очереди справлялись о ее здоровье, трогали лоб на предмет температуры, узнавали все мельчайшие подробности ее самочувствия, словно бы Ли Сыцзян была их дочерью.

Лэй Иган тоже специально навестил Ли Сыцзян, так сказать, от имени больницы. Вместе с ним пришла целая делегация, за спиной Лэй Игана выстроились по порядку его заместитель, начальник администрации, заведующие отделений и даже особо инициативные врачи. Они по очереди подходили засвидетельствовать свое почтение Ли Сыцзян, словно она была героем, вернувшимся с передовой. Каждый постоял у кровати несколько минут, удостоил ее несколькими проникновенными пожеланиями, а потом все они гуськом исчезли в коридоре, словно ряд священнослужителей в белых одеяниях.

Ли Сыцзян лежала вся всклокоченная, на осунувшемся после температуры лице появилась улыбка, впервые после стерилизации. Ее улыбка так обрадовала Очкарика, что у того губы задрожали и он воскликнул:

– Ли Сыцзян, как здорово, что ты улыбаешься!

Очкарик сжимал вспотевшую ладошку Ли Сыцзян с таким видом, будто никогда ее не отпустит. От Ли Сыцзян уже очень сильно разило потом, запах был как от куска гниющего мяса, но этот кусок мяса снова мог двигаться, и даже пальцы зашевелились. Когда Очкарик сообщил ей, что все расходы берет на себя больница, Ли Сыцзян схватила лекарство и запихнула в рот, расслабившись. Может, она просто уже не чувствовала вкуса лекарств, но даже самые горькие из них казались ей теперь приятными, а когда делали уколы и капельницы, она не выглядела как герой, отправляющийся на верную смерть.

– Сыцзян, когда выпишешься из больницы, тогда придумаем, как поступить. Получим компенсацию и объяснения, – тихо, но решительно сказал Очкарик и вроде как даже потряс кулаком.

Ли Сыцзян покивала, передавая Очкарику все бразды правления, словно он уже стал главой семьи.

Часть тринадцатая

ЗАСТИГНУТЫЕ ВРАСПЛОХ

1

Юй Юцин, эта бабенка, любила находиться в центре внимания. По случаю своего дня рождения она закатила масштабную вечеринку в зале для караоке, который примыкал к больничному конференц-залу, и пригласила врачей и своих друзей отпраздновать ее двадцатипятилетие и оторваться от души. Зал для караоке был очень большим, а посередине еще имелась приличных размеров танцплощадка. Врачихи постарше образцово-показательно сделали круг на танцполе, а потом заторопились домой заботиться о мужьях и воспитывать детей, а оставшаяся молодежь продолжила есть, пить и гудеть. В тот вечер Юй Юцин тщательно привела себя в порядок: вымыла голову, высушила волосы, выстригла длинные виски по последней моде и выглядела очаровательно.

Изначально Цянь Сяохун не собиралась идти на эту вечеринку, очень долго сомневалась, стоит ли, но Юй Юцин настойчиво звала, так что пришлось зайти поздравить. Когда она нерешительно вошла, Юй Юцин, одетая в белое платье, словно бабочка, горделиво порхала по танцполу. Цянь Сяохун села, очистила банан, выпила глоток чаю, вытащила из кармана губную помаду в подарочной упаковке, чтобы, когда Юй Юцин покончит с танцами, вручить ей. Юй Юцин обнимал и кружил Сяо Юань, они танцевали вальс-бостон: сначала Юй Юцин вращалась в сторону подмышки Сяо Юаня, а потом в другую, снова и снова, разматываясь, как скрученная веревка, а Сяо Юань осторожно перемещал ее тело, как будто нес в руках цыпленка. Заметив Цянь Сяохун, Юй Юцин бросила Сяо Юаня и поспешила к ней:

– А-Хун, ты почему так поздно?!

– Юцин, с днем рождения! Меня кое-какие дела задержали. Вот тебе маленький подарочек – губная помада, – с этими словами Цянь Сяохун вручила имениннице красивый сверток.

– Еще и на подарки потратилась! Вот, скушай яблочко! – Юй Юцин взяла подарок и вежливо поблагодарила. – Давай танцевать!

Юй Юцин обращалась к Цянь Сяохун, а сама махала рукой парням. Когда белый луч прожектора, освещавшего танцпол, скользнул по лицу Юй Юцин, Цянь Сяохун внезапно увидела две небольшие зеленые бусинки. Цвет в темноте определить было сложно, но размер и форма были точь-в-точь как у сережек Чжу Лие, и в памяти Цянь Сяохун тут же всплыло лицо Чжу Лие и те самые украшения.

– Ой, Юцин, какие красивые сережки. Мне так нравятся! – Она остановила Юй Юцин, чтобы рассмотреть ее уши, а заодно пощупать сережки.

Свет снова коснулся лица Юй Юцин, и Цянь Сяохун могла теперь почти с уверенностью утверждать, что сережки зеленые.

– Мне тоже нравятся! – Юй Юцин радостно рассмеялась.

– А где купила? Я себе тоже хочу такие! – беспечно произнесла Цянь Сяохун.

Юй Юцин сладко улыбнулась, и тут кто-то из мужчин увел ее на танцпол. Цянь Сяохун не спеша села. Сердце ухало в груди, девушку будоражила тайна, а еще сильнее переполнял ужас, словно внезапно на вечеринке появилась покойная Чжу Лие. Волоски на теле встали дыбом, кожа заледенела, как будто к ней прикоснулся покойник. Цянь Сяохун внезапно пробила дрожь, и коллега, который пригласил ее танцевать, участливо спросил:

– Тебе холодно?

Цянь Сяохун покачала головой, она была поглощена своими мыслями, а потом заметила, как Ся Цзифэн пробирается между столами и стульями на выход.

2

Цянь Сяохун проворочалась полчаса и в конце концов все-таки задремала. Внезапно девушке показалось, что кто-то медленно сжимает ее грудь, а потом облизывает раз за разом влажным языком. Только она разомлела, как язык превратился в пару мужских рук, которые яростно мяли грудь, пальцы были твердыми, как сухие ветки. Цянь Сяохун стало больно, она в гневе разразилась бранью и тут вдруг проснулась, услышав обрывок собственной фразы: «…да пошел ты!»

Цянь Сяохун встала с кровати, поленилась зажигать электричество и при свете из окна, шаркая ногами в шлепанцах, побрела в туалет пописать. Журчание смыло всю сонливость. Она встала, потерла глаза, зевнула и вернулась в постель, ощущая, что ночная рубашка стала ей мала и буквально трещит по швам. Оказалось, что ночная рубашка на бретельках жмет в груди, материал натянулся, как барабан. Цянь Сяохун сунула руку под одежду, стало немного больно, лучше уж голой. Грудь, вырвавшись на свободу, несколько раз подпрыгнула, словно мячики, ударившиеся об землю. Цянь Сяохун обеими руками медленно ощупала себя и поняла, что грудь сильно увеличилась в размерах. Она снова изучила свое тело, но никаких уплотнений не обнаружила, грудь была мягкой. Девушка решила, что, возможно, все дело в овуляции, не стала принимать случившееся всерьез и пошла спать дальше.

Когда на следующее утро Цянь Сяохун надевала бюстгальтер, то поняла, что грудь выросла и не помещается в лифчик, выпирая со всех сторон, словно кусок сала, и с ней никак не справиться. Цянь Сяохун разделась и тупо уставилась на свое богатство, которое столько лет было с ней, не понимая, почему в этот раз во время овуляции произошли такие сильные изменения. Она снова села и внимательно изучила обе груди. Кожа была белоснежной, виднелись тонкие голубые сосуды, которые вздулись сильнее обычного и напоминали дождевых червей, а соски казались краснее, чем были, и выпирали вперед, как при возбуждении. Грудь напоминала не до конца надутый воздушный шарик, ей было еще куда расти. Цянь Сяохун взвесила груди на ладони: вроде ничего странного, грудь как грудь.

Цянь Сяохун отшвырнула лифчик в сторону и выбрала одежду свободного покроя. Она и подумать не могла, что с этой минуты ее грудь могла существовать только без лифчика. Сегодня она шла медленнее, чтобы две «подружки» под одеждой не раскачивались слишком сильно. Цянь Сяохун ощущала себя, как недавно родившая женщина, у которой пришло молоко, но у нее не было ни детей, ни млечного сока, а грудь могла сдуться разве что под взглядами прохожих.

– Ого, ты теперь даже лифчик не носишь? Это модно! – Юй Юцин не с первого взгляда поняла, что сегодня Цянь Сяохун без бюстгальтера, но не преминула сообщить об этом.

В этот момент Цянь Сяохун передавала Юй Юцин две плошки с рисом, и ее грудь передвигалась вместе с телом, качнувшись круговыми движениями сначала в одну сторону, потом в другую, словно шарики в игровой рулетке. Цянь Сяохун усмехнулась, потом быстро положила себе порцию и присела за стол к Юй Юцин.

– Где ты купила сережки? Очень мне понравились! – Она рассмотрела, что сережки светло-зеленого цвета, и теперь уже не сомневалась, что это сережки Чжу Лие.

– Любовник подарил. Такие не купишь! – Снова ее заносчивость взяла верх.

– Какой из любовников? Я смогу догадаться? – натянуто улыбнулась Цянь Сяохун, отхлебывая суп.

– Нет, ни за что не угадаешь! – Юй Юцин задрала нос. После дня рождения она так и не поменяла прическу, наверное, и голову-то не помыла.

– Дай мне три попытки.

– Откуда ты знаешь, что у меня три любовника?

– Не, я не в том смысле. Я знаю только Сяо Юаня, правильно?

– Угадывай. Если не догадаешься, то съешь еще четыре ляна[109] риса.

– Ся Цзифэн?

– С какого перепугу?! – Юй Юцин остолбенела, но тут же суровым голосом отвергла эту версию.

– Тогда Сяо Юань? – слабо улыбнулась Цянь Сяохун.

– И снова нет! Еще одна попытка.

– Значит, все-таки Ся Цзифэн?

Юй Юцин закашлялась, подавившись перцем, при этом залилась краской до корней волос, а из глаз полились слезы.

3

Когда закончилась кампания, руководство не стало отправлять Цянь Сяохун обратно в отдел пропаганды, больница вроде как забыла об этом деле. Цянь Сяохун выждала несколько дней, но вместо этого дождалась телеграммы от старшей сестры: «Папа погиб. Приезжай».

Цянь Сяохун ощутила, как перед глазами все поплыло. Она тут же взяла отгул на неделю, чтобы поехать на похороны. С вокзала позвонила Ляо Чжэнху и рассказала, что в больнице одна из сотрудниц носит точь-в-точь такие же сережки, как у Чжу Лие. Поскольку Чжу Лие сережки достались по наследству, таких точно не купишь, то, может быть, это зацепка. Ляо Чжэнху оживился, пообещал проверить, если окажется, что это и впрямь сережки Чжу Лие, то это очень важно.

– Я сейчас на вокзале в Гуанчжоу. Папа умер. Еду домой, – договорила Цянь Сяохун, тут же бросила трубку и закусила губу, сдерживая подступившие к горлу рыдания, после чего спокойно двинулась через толпу.

Сестра рассказала, что папу задавила насмерть какая-то штуковина, упавшая на стройплощадке, по дороге в больницу он перестал дышать. Сестра говорила, но ее покрасневшие от слез глаза буравили грудь Цянь Сяохун.

– Что это с ними?

Она тоже заметила, что грудь Сяохун выросла до необычных размеров.

– Я не знаю. Такое впечатление, что с каждым днем грудь становится все больше, но ничего не болит, вообще никаких ощущений.

Через тонкую блузку виден был рисунок на лифчике старшей сестры; хотя ее грудь сморщилась и обвисла, но все равно понятно, что левая больше, а правая меньше, это была грудь кормившей женщины. Сестра вздохнула, не зная, что и сказать.

– Ты совсем уже взрослая. Больше не должны расти, – произнесла она после долгих раздумий.

– Да пусть растут, посмотрим, насколько вырастут, – занервничала Цянь Сяохун.

Сестра решила, что разозлила ее, и закрыла рот, молча глядя на гроб отца и три фотографии покойных родственников. На фотографиях были изображены дедушка, бабушка и отец, почему-то фотографии матери не осталось, почему – при жизни отца как-то не догадались спросить, а сейчас единственный человек, который мог дать объяснения, замолчал навеки.

– У тебя парень-то есть?

Для сестры Цянь Сяохун перестала быть молоденькой, в ее возрасте сестра уже вышла замуж и родила. Цянь Сяохун перебрала в памяти всех мужчин, с которыми у нее были достаточно близкие отношения, но, увы, ничем похвастаться не могла. Так сразу и не скажешь, можно ли кого-то из них назвать ее «парнем». Да и что вообще под этим подразумевается? Наверное, сестра неверно сформулировала вопрос, надо было спросить, а спала ли Цянь Сяохун с мужчинами, тогда и вопрос, и ответ очевидны.

– Сестренка, если у меня с кем-то будет что-то серьезное, то я его привезу с тобой познакомиться!

Цянь Сяохун приуныла: внезапно ей пришло на ум, что сестра живет счастливо, хотя муж у нее и гуляет, однако они спят вместе, ссорятся, занимаются любовью, вместе трудятся в поле.

– Кудах-тах-тах!

Из гнезда выскочила курица, только снесшая яйцо, и довольно закудахтала. Она выхаживала с важным видом, выпятив грудь, словно рядом никого не было. Солнце откликнулось на ее призыв, оно своими красками напоминало детство, а еще тепло бабушкиных коленей, но сейчас освещало траурный павильон, и у Цянь Сяохун покатились слезы.

– Не плачь, прибереги и слезы, и силы. Вот когда будем выносить, тогда и поплачешь, – произнес бородатый Цзинь Хайшу.

Он приволок большой моток пеньковой веревки, на которой предстояло нести гроб; веревка была очень тяжелая, на руках Цзинь Хайшу вздулись вены, наглядно демонстрируя, каких колоссальных сил это стоило. Тридцатипятилетний Цзинь Хайшу десять лет отслужил в армии, демобилизовался, вернулся в родную деревню и стал ганьбу. У него был авторитет, да еще и недюжинная сила, так что почти все местные девушки его обожали. Тон Цзинь Хайшу был лишен эмоций, однако Цянь Сяохун уловила в его голосе заботу. Слезы резко прекратили течь, словно кто-то закрыл кран. Она взглянула на Цзинь Хайшу, а тот отвел глаза от ее бюста и поспешил поймать ее взгляд. Их взгляды встретились, и Цзинь Хайшу загадочно улыбнулся ей, отчего тоска превратилась в симпатию. Ощущение головокружения перетекло из головы в грудь, а потом описало три круга по потайным уголкам тела, превратившись в теплую жидкость.

– Я с тобой играл, еще когда ты маленькой была, – сообщил Цзинь Хайшу.

Цянь Сяохун промолчала, задумавшись, при каких обстоятельствах это было.

– Поднимал в воздух одной рукой или подкидывал в воздух, а ты смеялась так озорно. А теперь вон какая вымахала!

Произнося слово «вымахала», Цзинь Хайшу снова посмотрел на грудь девушки, как будто говорил именно о ней. Цянь Сяохун разглядывала его руки, но по-прежнему молчала.

– А когда папу похоронят? – спросила она.

– Завтра. Если ждете еще кого-то из родственников, то самое позднее – послезавтра. Сегодня ночью еще бдения у гроба.

– Да, я готова.

– Хорошо.

4

Вышедший из редакции газеты Очкарик сам себе казался резиновым мячом, ритмично подпрыгивая на каждом шагу. Но когда мяч в очередной раз подпрыгнул, то у него на левой ноге развязался шнурок. Очкарик нашел придорожный камень, поставил на него ногу, нагнулся и крепко завязал шнурок. Но не прошел он и десяти шагов, как развязался шнурок на правом ботинке, в этот раз Очкарик наступил на шнурок левой ногой и чуть было не упал. Он снова наклонился, решительным движением затянул узел намертво, в раздражении пнул деревце, росшее на обочине, и энергично зашагал дальше. Газетчики собирались прислать журналиста, чтобы взять интервью у Ли Сыцзян, а потом опубликовать материал в газете, разбавив опросом общественного мнения и рассуждениями о социальном влиянии, чтобы помочь Ли Сыцзян добиться нужного результата.

Журналист пришел, но Ли Сыцзян с большой неохотой согласилась с ним пообщаться. Ей казалось, что она будет трясти своим грязным бельем, ей было стыдно и не хотелось обнародовать свои имя и фамилию. Она долго выкручивалась, и журналист еще раз подчеркнул, что в газете не назовут настоящее имя, зато статья поможет получить компенсацию, и только тогда Ли Сыцзян нехотя стала отвечать на вопросы.

Когда журналист спросил, как она себя чувствовала после операции, девушка горько разрыдалась, словно увидела родного отца, а потом, задыхаясь, проговорила:

– Я хотела умереть, отчаялась настолько, что хотела умереть, если бы не он… Он был со мной каждую минуту, каждую секунду…

Ли Сыцзян не могла продолжать, она спрятала лицо в ладонях и плакала, а Очкарик похлопывал ее по спине, словно хотел выколотить из Ли Сыцзян ее горе. Журналист перевел взгляд на Очкарика и спросил, как они познакомились и полюбили друг друга, а потом долго ахал и охал, оценив по достоинству искренние чувства Очкарика.

– Между двумя молодыми людьми, приехавшими на заработки, вспыхнуло такое глубокое и трогательное чувство. Наша газета просто обязана написать об этом, мы должны нести людям правду и любовь!

Журналист ужасно растрогался, он постоянно просматривал свои записи, тщательно все обдумывал, то ли боялся что-то упустить, то ли жаждал раскопать еще какую-то сногсшибательную деталь. Очкарик скромно улыбнулся, сказав, что это не заслуживает упоминания, любовь ведь и должна быть такой. Пока они с журналистом общались, Ли Сыцзян постепенно справилась со слезами, вроде как вошла в роль или просто подыграла журналисту, который отвел ей роль главной героини блистательной любовной истории. Ли Сыцзян больше не испытывала чувства стыда, ее глаза горели, когда она смело смотрела на журналиста.

– Вы не сможете иметь детей. Что планируете делать? – журналист обратился к обоим.

– Усыновим, – ответил Очкарик.

– Это то же самое, что родить самим, – поддакнула Ли Сыцзян.

Журналист посмотрел на эту парочку, которую, на первый взгляд, случившееся не выбило из колеи, а потом обвел взглядом комнату и задумчиво покивал головой. Казалось, он завидовал их любовному гнездышку.

Когда журналист засобирался, Очкарик улучил момент и задал вопрос:

– Как вы считаете, какую компенсацию следует потребовать?

Журналист повернулся, подумал немного и ответил:

– Я таких историй не слыхал, но, думаю, от шестидесяти до восьмидесяти тысяч получить вполне реально. Разумеется, некоторые вещи невозможно компенсировать или возместить убытки.

– Ага! Тогда потребуем восемьдесят тысяч. Я этого так не оставлю, ни на шаг не отступлю! – заявила Ли Сыцзян Очкарику после ухода журналиста.

Внезапно она увидела, что у Очкарика невесть откуда в зубах сигаретка и он держит ее со знанием дела. Девушка воскликнула:

– Ты чего это вдруг закурил? Почему я не знаю?

– Это не моя, только что журналист дал. Жалко выкинуть. Дай мне огоньку, я покурю.

– Не надо! А то так пристрастишься, что и бросить не сможешь!

– Если понравится, так зачем бросать?! Буду курить. Или ты боишься, что я на сигаретах разорюсь?

– Вот глупенький! Когда мы получим компенсацию, распрощаемся с бедностью.

– Кстати, Сыцзян, а как мы распорядимся деньгами? – размечтался Очкарик, словно уже держал в руках восемьдесят тысяч. Курил он при этом, как опытный курильщик.

– Я пойду учиться на косметолога. Хочу открыть свой салон красоты. Мы снимем квартиру получше, подкопим денег и купим собственную. – У Ли Сыцзян подсчеты были довольно приземленные.

Очкарик хмыкнул, такое впечатление, что он не слишком-то одобрял планы Ли Сыцзян. Дым был такой едкий, что он нахмурился и сощурил большие глаза в узкие щелочки. Кадык Очкарика двигался вверх-вниз, словно он проглатывал какие-то слова. Ли Сыцзян не обратила на это внимания, да и вообще мало что замечала своими маленькими глазками. В ее душе забрезжил лучик надежды, ей хотелось жить с Очкариком в любви и согласии, вот только он что-то пал духом и лихорадочно дымил. Окурок обжигал пальцы, но Очкарик все равно бесстрашно подносил его к губам, пока Ли Сыцзян не отобрала бычок и не кинула на пол. Она поцеловала Очкарика в губы, а тот оцепенело ждал, когда хоть что-то почувствует, как женщина, которая ждет возбуждения, пока ее ласкают.

5

Лэй Иган в последнее время выглядел изможденным, все эти операции в ходе кампании его утомили. На самом деле это было странно, другие врачи работали так же, но никто не разваливался на части, тем более у Лэй Игана было куда больше возможностей отдохнуть, он не должен уставать больше других. Коллеги при встрече сочувствовали:

– Господин Лэй, вы устали, отдохнуть бы вам пару дней!

Такое чувство, что вся работа лежала на Лэй Игане и всех женщин стерилизовал лично он. Лэй Иган в ответ улыбался:

– Мы все в равных условиях! Всем трудно!

Через три дня после отъезда Цянь Сяохун в отдел пропаганды пришла девушка лет двадцати двух или двадцати трех, и Ся Цзифэн помог ей очистить стол Цянь Сяохун. Все вещи Цянь Сяохун сложили в кучу и отодвинули в сторону. Девушка уселась на стул Цянь Сяохун, покрутилась на нем немного, а потом сообщила Ся Цзифэну:

– Мне не нравятся такие крутящиеся стулья.

– Так можно купить некрутящийся, проблем-то.

– А еще мне не нравится, что стол развернут к двери, – снова выказала свое неудовольствие девушка.

– Так можно передвинуть.

Ся Цзифэн сказал – Ся Цзифэн сделал.

Проходя мимо отдела пропаганды, Ляо Чжэнху и его напарник услышали звук передвигаемого стола. Ляо Чжэнху постучал в кабинет главврача Лэя и вошел. Главврач в этот момент сидел в кресле, прикрыв глаза. Внезапно перед ним возникли двое полицейских в полном обмундировании. Он вскочил и едва не перевернул термокружку.

– Что случилось… Я могу вам помочь? – Лэй Иган хотел было налить посетителям чаю.

– Пригласите сюда, пожалуйста, Юй Юцин. Нам необходимо ее содействие в расследовании одного дела.

– Юй Юцин? Лаборантку? Минутку! – Лэй Иган позвонил в лабораторию и распорядился, чтобы Юй Юцин зашла к нему.

Пока они ждали, Ляо Чжэнху расспросил главврача о Юй Юцин. Когда речь зашла о ее любовных взаимоотношениях, Лэй Иган ответил:

– Я не в курсе личной жизни сотрудников, лучше спросите ее.

Ляо Чжэнху покивал:

– Значит, вы уважаете право на личную жизнь. Похвально.

В дверь дважды постучали. Слово «войдите» застряло у главврача в горле, и Юй Юцин вошла без приглашения. Ляо Чжэнху с первого взгляда заметил в ее ушах светло-зеленые сережки.

– Вы Юй Юцин? – спросил Ляо Чжэнху.

Юй Юцин в ответ бестолково покивала, по очереди обведя взглядом каждого из присутствующих.

– Снимите, пожалуйста, сережки, я взгляну. – Ляо Чжэнху показал на ухо Юй Юцин.

Девушка сняла сережки, положила на стол Лэй Игана, тот взял их, покрутил их, положил на место, а потом поднялся, чтобы подлить воды в чашку.

– Где вы их купили?

– Я не покупала.

– Говорите конкретнее.

– А почему я должна отвечать? Это мое личное дело!

– Надеюсь, вы нам посодействуете. Это очень важно.

– Друг подарил на день рождения.

– Что за друг?

– Один мужчина.

– Конкретнее. Имя. Должность. Место работы.

Юй Юцин молчала, смутившись. Ляо Чжэнху взглянул на девушку – та пристально смотрела на Лэй Игана.

– Мне кажется, это затрагивает личную жизнь моей сотрудницы. Нужно относиться к ней с уважением, нельзя вмешиваться в чужую жизнь. – Лэй Игану показалось, что полицейский перегибает палку со своими вопросами.

– Господин Лэй, дело, которое мы расследуем, стоило жизни. Как вы считаете, частная жизнь важнее? – сказал Ляо Чжэнху, а потом обратился к Юй Юцин: – Прошу посодействовать нам.

– …Жизни? – переспросила в ужасе Юй Юцин, из-за испуганного выражения лица подбородок стал казаться еще острее.

– Именно. Это дело об убийстве. И преступник разгуливает на свободе!

В наполовину пустом бойлере булькала вода. С улицы доносились автомобильные гудки. Порыв ветра, долетевший через окно, смел лист почтовой бумаги со стола Лэй Игана. Погода стояла жаркая, на лице главврача выступили капельки пота, и несколько капелек потекли по лицу, оставляя на коже тонкие влажные дорожки. Лэй Иган поерзал в кресле.

Юй Юцин взволнованно ломала пальцы. Она стояла лицом к окну, а на стене звонко тикали кварцевые часы.

– Это… господин Лэй мне подарил, – внезапно произнесла она.

Кресло Лэй Игана скрипнуло под его весом.

6

Тетушка Чунь была очень недовольна Цянь Сяохун, поскольку та не нашла работу для ее дочери. В итоге недовольство распространилось на весь Шэньчжэнь. Она презирала Цянь Сяохун и всех, кто бросил родные места и поехал черт-те куда путаться непонятно с кем. Она говорила, что Цянь Сяохун задирает хвост, как макака, и светит везде красной задницей, выпячивает сиськи и спит со всеми подряд, где уж ей искать работу для ее дочери, а если бы даже и нашла, то дочка не факт, что поехала бы! Поэтому тетушка Чунь больше не общалась с Цянь Сяохун, словно так можно было вернуть себе авторитет. А когда у Цянь Сяохун погиб отец, тетушка Чунь еще трубила на всех углах, мол, хорошо, что моя девочка не поехала в это чертово место и не стала творить всякие непотребства; если б поехала, то отец избил бы ее до полусмерти. В подобных ситуациях у тетушки Чунь внезапно откуда-то брались силы, ей обязательно нужно было бегать по деревне и распускать слухи. Увидев, что Цянь Сяохун на похоронах отца вроде как плачет недостаточно горько, она снова начала везде трезвонить, мол, наверняка эта девица в Шэньчжэне под шумок родила, вон как сиськи налились. Даже если ей встречались не местные, к примеру продавцы воздушного риса или старьевщики, скупавшие ржавое барахло, тетушка Чунь и им садилась на уши, и разговор с любой темы постепенно сводился к фигуре Цянь Сяохун. Тетушка Чунь от души приукрашивала свои рассказы, и в конце она сама и те, кто ее слушал, расходились довольные, каждый по-своему. «Цянь Сяохун в Шэньчжэне занималась всяким эдаким, вот у нее сиськи и выросли…»

Сама же Цянь Сяохун была не в курсе сплетен. Она давно уже решила, что не вернется в родную деревню, и даже гордилась этим.

В то утро, когда хоронили отца, Цянь Сяохун явственно ощутила всю тяжесть груди, грудь тянула ее вниз, заставляя горбиться, словно бы девушка сейчас бухнется перед односельчанами на колени и признает свои ошибки. Груди колыхались, утомляя Цянь Сяохун. Она надела плотно облегавшую тело майку, забинтовала грудь так, что форма уже не угадывалась, и это выглядело так, будто спереди у нее толстый слой жира. Цянь Сяохун была подавлена, ее уверенность таяла на глазах, так что в итоге она выпустила-таки груди на волю, пусть лучше болтаются. Пока несли гроб с телом отца, Цянь Сяохун по местному обычаю постоянно вставала на колени, потом поднималась, снова падала, опять поднималась и устала так, что даже дыхание сбилось. Тело покрылось испариной, слезы смешивались с потом и капали на извилистую дорогу. Все это происходило под бой барабанов и монотонное невнятное пение. Процессия двигалась медленно и ритмично: те, кому положено плакать, – плакали, те, кому положено говорить, – говорили, а те, кому положено молчать, – молчали, сжав зубы, поскольку в любом случае под тяжестью гроба особо не поболтаешь. Среди тех, кто сжимал зубы и молчал, был и Цзинь Хайшу. Он нес левый передний угол гроба, на правом плече лежало полотенце, чтобы деревянные планки, из которых сколочен гроб, не повредили кожу, через левое плечо было перекинуто еще одно длинное полотенце, которым он без конца вытирал пот. Как и остальные, Цзинь Хайшу шел босиком, он двигался шаг за шагом, разворачивая ступни наружу, но, в отличие от других, его взгляд был прикован к Цянь Сяохун, а еще к ее вздымавшейся и опускавшейся груди.

Старшая сестра плакала очень сосредоточенно и профессионально, она била себя в грудь, смахивала сопли, вытирала слезы и мелодично причитала. Любой маэстро в мире позавидовал бы этой самоучке. Слова были одновременно высокопарными и печальными, а мотив одновременно мелодичным и монотонным. В ту минуту она была артисткой, исполнительницей народных песен и танцев. Из-за плача сестры Цянь Сяохун испытывала смешанные чувства: слушая ее завывания и неразборчивые жалобы на жизнь, хотелось смеяться. Она поддерживала сестру, успокаивала, как будто была посторонней на этих похоронах. Цянь Сяохун смотрела по сторонам, и неоднократно взгляд ее натыкался на сжатые зубы Цзинь Хайшу и его пропитанную потом одежду. Она вдруг удивительным образом ощутила родство с ним, какое конкретно родство, она и сама не понимала, но внутри вдруг поднялась волна тепла, да что уж там, если говорить прямо, то Цянь Сяохун захотелось, чтобы он прямо сейчас, молча и со сжатыми зубами, овладел ею, да так, чтобы капал пот и чтобы это длилось до самой смерти. В последнее время желания стали ощущаться острее, словно в теле вырабатывался новый гормон.

Деревенские мужики не сильны в эмоциях, зато у них чутье о-го-го. Как Цзинь Хайшу мог не понять, чего хочет Цянь Сяохун? А вот не понял. Зато отлично понял, чего хочет парочка ее огромных грудей, которые болтались под одеждой, словно бездельницы. Им ведь хочется, чтобы их привлекли к работе? Цзинь Хайшу легко считал эту информацию и спокойно откликнулся. Он сказал:

– Сяохун, возвращайся. Я тебя возьму в жены.

Часть четырнадцатая

ЖИЗНЬ ПРОДОЛЖАЕТСЯ

1

Цянь Сяохун не ответила Цзинь Хайшу. Через несколько дней она засобиралась в дорогу, унося с собой свою огромную грудь. «Унося» – это не люди так сказали, а она сама так чувствовала. Грудь еще увеличилась в размерах, сильно выпирала и заметно обвисла. Цянь Сяохун скоро перестанет видеть свой живот и колени при ходьбе. Она словно бы плыла над землей, вот только тело было очень тяжелым. Цянь Сяохун надеялась, что грудь возьмет да и превратится в мандаринки, как у Ли Сыцзян. Правда, ничего страшного, если это будут мандаринки. При мысли о Ли Сыцзян Цянь Сяохун на какое-то время забыла о весе своей груди. Подруга уже, наверное, восстановилась после операции, выписалась, а Очкарик как раз сейчас подает жалобу. По правде говоря, Ли Сыцзян заслужила компенсацию… Интересно, а сережки Юй Юцин, в конце концов, принадлежали Чжу Лие или нет? Поймали ли преступника? Надо, чтоб этого извращенца бык изнасиловал, а потом отрезать ему член и скормить собакам.

Цянь Сяохун рассердилась. Она в гневе рассматривала окружающие ее родные пейзажи и вдруг поняла, что все вокруг очень сильно изменилось. Никаких тебе просторов, пустыри все застроены, на окнах наклеены иероглифы «двойное счастье», какими обычно украшают залы торжеств на свадьбе, уже весьма потертые. Молодым не нравится, когда перед глазами маячат старики, они любят жить своим домом, так что идут на все, чтобы разъехаться с родителями. В таком случае никто не ограничивает их сексуальную жизнь, и в собственном трехкомнатном домике с черепичной крышей можно в полной мере насладиться свободой. После свадьбы молодым не терпится завести детей, как минимум двоих, поэтому плач младенца раздается так же часто, как собачий лай, то есть доносится постоянно и отовсюду. Отхожие места развернуты прямо к дороге, двери открыты, и мужчины, которые идут отлить, без стеснения достают свой «инструмент», словно рядом людей нет. Никого не заботит, что сорняки вымахали по пояс, а кругом валяются пластиковые пакеты, обрывки разноцветной бумаги и тряпье. Собаки рыскают по дворам, водя носами.

Сев на автобус до вокзала, Цянь Сяохун выбрала место у окна с правой стороны и смотрела на улицу. Внезапно пейзаж показался ей очень знакомым. Через две минуты автобус проехал мимо пункта по приему вторсырья, который принадлежал начальнику Таню. Цянь Сяохун прильнула к стеклу и увидела, что на входе стояли мужчина и женщина, женщина была очень полной, похоже, на сносях, мужчина жевал бетель и пожимал ей руку на прощанье. Цянь Сяохун рассмотрела лысую голову начальника Таня и его довольную физиономию, до нее словно долетел его сиплый смех.

Картинка мелькнула и исчезла, а Цянь Сяохун решила, что, вернувшись в больницу, первым делом пойдет провериться и выяснит, в чем проблема.

Исследование проводила доктор Чэнь Фанъюань. Похоже, она мастер на все руки. Сложив указательный, средний и безымянный пальцы, она надавливала в разных точках и отпускала. Проделав эту манипуляцию больше десяти раз, доктор Чэнь заговорщицки сказала:

– Оказывается, у Юй Юцин и главврача был роман, ты не знала?

Цянь Сяохун давно уже привыкла, что врачи работают и параллельно обсуждают вопросы, не связанные с осмотром. Услышав новость, Цянь Сяохун пошутила над Чэнь Фанъюань:

– Если бы у главврача был роман с любой из сотрудниц, я не удивилась бы. Например, с тобой.

– Да уж, от этого развратника не скроешься! Его забрала полиция, ты в курсе? – Чэнь Фанъюань огласила сенсационную и ценную новость.

Цянь Сяохун в шоке схватила доктора Фань за руку, а потом в ужасе спросила:

– А что случилось?

– Он изнасиловал и убил проститутку! Убрал, так сказать, свидетельницу!

– Быть того не может! Зачем насиловать проститутку? Дать ей немного денег, она сама прибежит как миленькая.

– Все не так просто. Возможно, он не хотел давать денег или проститутка сопротивлялась. Как бы то ни было, его схватили. Я не в курсе подробностей, слышала только, что сережки, которые носила Юй Юцин, раньше принадлежали той проститутке.

– Что?! – Внезапно до Цянь Сяохун дошло. Она схватила три пальца доктора Фань, которые та прижимала к ее груди. – Так, значит, нашли убийцу Чжу Лие?!

– А-Хун, ты чего так разошлась? Какие еще Джульетты с Ромео? Ой, так убитая проститутка что, была твоей подругой?!

Она высвободила свои пальцы, включила маммографический аппарат, секунд десять смотрела и выключила.

– Все нормально? – Цянь Сяохун не понимала, что означали серые разводы на экране.

– Да, все нормально. Гиперплазия молочных желез. Я тебе выпишу лекарство, перед сном и после пробуждения надо разминать грудь, чтобы улучшить циркуляцию крови, когда будешь мыться, то с силой тереть мочалкой, – Чэнь Фанъюань говорила как по писаному, словно видела подобные симптомы уже много раз.

– Тебе не кажется, что они стали намного больше прежнего? Они не будут и дальше так расти? Это очень страшно, доктор Чэнь? – Цянь Сяохун не доверяла маммографу и не совсем доверяла профессионализму доктора Чэнь.

– А-Хун, ну ты и фантазерка! Насочиняла тут, смех да и только. Ты думаешь, что они будут расти до тех пор, пока не превратятся в мешки с рисом, которые ты сможешь за спину перекидывать? Если это случится, то ты станешь героиней новостей. Глупышка! – Последнее слово она произнесла на кантонском диалекте, растягивая звуки, чем рассмешила Цянь Сяохун.

Цянь Сяохун ткнула доктора Чэнь кулаком в бок и сказала:

– Тогда выпиши мне лекарство подешевле, чтобы я сэкономила!

2

Большеног был довольно странным парнем, нюх покруче, чем у собаки. В прошлый раз он опрометчиво заявился в больницу как раз на день рождения Цянь Сяохун, а теперь пришел, стоило ей вернуться после похорон. Цянь Сяохун полдня ехала в автобусе, потом всю ночь тряслась в поезде, ноги ныли, все отваливалось, после маммографии хотелось лечь спать, и тут нарисовался Большеног.

– Ты больше ко мне не приходи.

В этот момент Большеног уже доел полкило яблок и теперь без конца ерзал, его поза говорила о том, что он готов перейти в наступление, и тут Цинь Сяохун его огорошила.

– Это почему? – не понял Большеног. – А ты изменилась. – Его лицо помрачнело.

– Нипочему. И я не изменилась. Ты ведь тоже без причины со мной переспал, просто так сложились обстоятельства, я сама согласилась.

Цянь Сяохун не могла объяснить, почему так естественно прыгнула в постель к Большеногу, словно проститутка какая, но, в отличие от проститутки, она это делала не ради денег. Она пыталась себе растолковать, что произошло, но тщетно. Большеног прищелкнул языком, будто собирался ее обругать, но она сама себя только что с проституткой сравнила, хуже слов не подобрать. Однако он все равно разразился бранью:

– Черт побери! Ты со мной играла! – Он несколько раз сердито топнул ногами, словно проверяя, на сколько прочные доски лежат на полу. – Вы, бабы, все одинаковые!

Походкой он напоминал Чарли Чаплина, только движения были сильно преувеличены. Как ни странно, только сейчас Цянь Сяохун толком рассмотрела, как он выглядит. Оказалось, что Большеног отпустил усики в японском стиле, но у него совершенно простецкое лицо. Брови густые, глаза не слишком большие, скорее даже маленькие, и какие-то мутные. Включая эту встречу, Цянь Сяохун видела Большенога три раза, и после прошлых двух раз она, как ни старалась, не могла вызвать в памяти четкий образ Большенога. Даже воспоминание о том, как он лежал сверху, и то было размытым. Цянь Сяохун никогда не разглядывала Большенога и даже особо не пыталась его рассмотреть, и вот теперь он снова явился по ее душу, что показалось девушке невероятным. Она не надеялась снова его увидеть, спать с ним больше не хотелось, так что и встречаться необходимости не было. Зачем быть с ним, что с ним делать? Когда она задала себе эти вопросы, то сразу же дала и ответы.

– Я с тобой играла? А та твоя богачка тоже с тобой играла? Ты же жениться на ней хотел. Я с тобой не играла. Разве я говорила, что тебя люблю? Говорила, что хочу и дальше с тобой встречаться, а потом выйти замуж за тебя?

Говоря все это, Цянь Сяохун ощутила, что грудь еще сильнее налилась и онемела, ей хотелось размять ее, но Большеног смотрел на нее и не двигался. Казалось, он не мог поверить в происходящее. Он ведь парень хоть куда, а эти бабы еще нос задирают. Шлюхи.

– Шлюхи! Вы все шлюхи! – выругался Большеног, топая большими ногами.

– Если ты не уйдешь, тогда я уйду. Будь добр, дверь за собой закрой, когда соберешься уходить.

Цянь Сяохун решительно зашагала к двери, но Большеног опередил ее, молниеносно выскочил за дверь и с топотом побежал вниз по лестнице.

3

Выйдя из отдела пропаганды, Цянь Сяохун обессилела. Она прислонилась к стене и постояла так немного. Стена была прохладной, мышцы словно бы очнулись, и ей сразу стало хорошо. Она слышала, как та новенькая девица в отделе пропаганды сказала:

– У нее такой огромный бюст, о чем вы, мужики, думаете при виде такого бюста?

Ся Цзифэн ответил вопросом на вопрос:

– А вы, женщины, о чем думаете при виде симпатичного мускулистого парня?

Девушка тут же ответила:

– Хочу переспать с ним!

Цянь Сяохун уже не расслышала, что же на это сказал Ся Цзифэн, поскольку завернула за угол и, держась за перила, побрела вниз. Она увидела, что от ее руки на перилах остался след, а к руке толстым слоем прилипла пыль, поэтому просто скользила по ним рукой, обнажая за собой красную краску.

Ся Цзифэн только что сообщил ей:

– Кадровые решения принимал главврач Лэй, но это и решение больницы. Хотя сейчас доктор Лэй временно отстранен, однако для кадровых перестановок нужно ждать его возвращения или назначения нового главврача.

Вот ведь засранец! Напустил на себя сочувственный вид, мол, и рад бы помочь, да не получится. Цянь Сяохун чуть было не выложила, что знает о них с Юй Юцин, но груди снова набухли, они постоянно увеличивались в размерах, когда она сердилась, так что пришлось отказаться от этого плана и постараться успокоиться.

У Цянь Сяохун возникло ощущение, что Лэй Иган и Ся Цзифэн скооперировались и одурачили ее, отправили на кухню, а потом искусно провели новую девицу на ее место. Она, по сути, была ставленницей предыдущего директора, сейчас произошла смена режима, а, как известно, во время смены династий простым людям и чиновникам уготовано столкнуться с новыми испытаниями. Пока место главврача занимал Ляо, Цянь Сяохун смогла из регистратуры перейти работать в отдел пропаганды, была на короткой ноге с руководством, много общалась с пациентами. Когда на должность заступил Лэй, ее ждал удел работать на кухне и мыть овощи.

В самом конце разговора Цянь Сяохун все-таки не выдержала и стукнула по столу, причем сильно, однако стук получился негромким. Она ни слова не произнесла, хотя в душе вопила: «Да чем тарелки мыть и овощи, я лучше в парикмахерскую пойду работать! Мир вращает кучка таких вот ублюдков, которые лишь выглядят как люди, а на деле хуже собак. Только вот ошибся ты, дружок. Все еще надеешься, что главврач вернется в свое кресло, идиот! Этому извращенцу или смертный приговор подпишут, или же система правосудия спишет его в утиль!» Грудь Цянь Сяохун яростно сотрясалась, а все тело шло зыбью, словно вода, в которую бросили камень.

Когда она спустилась на первый этаж, лифт привез партию пациентов. В толпе мелькнуло очень знакомое лицо: высокие скулы, маленькие глаза, все лицо в прыщах, вот только волосы, некогда длинные и прямые, обрезаны, и живот выпирает, пока не сильно, но беременность уже заметна.

– Чжан Вэймэй! – закричала Цянь Сяохун.

Беременная опешила, чуть было не уронила на пол пачку лекарств, которую держала в руке. Она повернулась, увидела Цянь Сяохун и хотела в панике сбежать, однако Цянь Сяохун задержала ее:

– Ты замуж вышла!

А-Мэй улыбнулась, и скулы нехотя дернулись вверх. За спиной А-Мэй стоял мужчина лет тридцати-сорока, выражение его лица сложно было понять.

– Это твой муж? – тихонько спросила Цянь Сяохун.

А-Мэй кивнула.

– Давай выпьем чаю. Поболтаем.

Цянь Сяохун была ужасно рада видеть А-Мэй. Она и подумать не могла, что они когда-нибудь свидятся с этой противной А-Мэй и что это доставит ей радость. С трудом уговорив А-Мэй, она потащила ее за руку в кафе. Они сели и заказали себе колу и спрайт.

– Они… огромные, – А-Мэй долго мялась, но все же сказала это.

– Да уж, увеличились в размерах, аж тяжело, лекарство принимаю.

– Ого! Как У Ин поживает, все еще работает в отеле?

– Нет. Она развелась и пошла на завод. Давно от нее ничего не слышала. А-Син стала мамой, а муж, разумеется, Ли Сюэвэнь. Ты сама-то как? Прописку сделала?

– Нет еще, денег не хватает.

– И даже тех двадцати тысяч гонконгских долларов не хватило?

– Какие еще двадцать тысяч? О чем ты?

– В тот день из полиции приходили, сказали, что ты взяла двадцать тысяч.

– Брехня! Меньше восьми было!

– Так мало?! Разве стоило их брать, а потом еще так долго прятаться?

– Ну, вообще-то сначала и впрямь было больше двадцати тысяч, но они в казино сходили. Мне пора. Он меня ждет.

Под окном торчал тот мужик, посматривая на часы. А-Мэй ничего не могла поделать.

– Он тебе кто вообще? Ведь не муж?

– Нет, я не замужем.

– А ребенок от него?

– Я рожу и ему отдам. А он мне заплатит.

– Ты ему родишь ребенка?

– Только что сделала УЗИ. Это мальчик, так что я получу двенадцать тысяч, в прошлый раз за девчонку всего восемь дали.

– А-Мэй?!!

– Мне так нравится, – спокойно сказала А-Мэй, потом поднялась из-за стола, одернула одежду и напоследок сказала: – А-Хун, а ты сама не хочешь? Я могу с ним переговорить. Ты красивая. Деньги хорошие.

Цянь Сяохун поспешно замотала головой. А-Мэй пожала плечами, неуклюже развернулась. Цянь Сяохун обратила внимание, что задница у А-Мэй перестала быть плоской и теперь напоминает пластиковый манекен – такая же твердая. А-Мэй меж тем скрылась из виду.

4

На бирже труда ощущение было, как на вокзале или автовокзале: кругом люди, причем растерянные. Люди, люди, люди, мужчины, женщины, молодые и не очень, непонятно, сколько их всего, у скольких нет работы, скольким нужна работа, чем все они занимались раньше, чем себя обеспечивали или просто хотят питаться повкуснее и получше. Цянь Сяохун проталкивалась в главный зал биржи труда, а в нос ей ударила волна запахов пота разных людей, после чего ее подхватил людской поток и шум голосов. Выражение «тесниться плечом к плечу» не совсем подходит для описания давки, скорее уж «тесниться грудью к плечу», потому что огромную грудь Цянь Сяохун жестоко сдавливали со всех сторон, это были плечи пухлых мужчин, и плечи тощих, и чем только ее еще не толкали. Цянь Сяохун хотела развернуться и выйти, но не хватало места, толпа несла ее вперед. Девушка посмотрела на электронные экраны, висевшие с обеих сторон, и присела на назначенное место. Время от времени ее обдувал прохладой кондиционер, но струя воздуха была слабой, словно дыхание, и мимолетной. Кроме того, чтобы сюда попасть, Цянь Сяохун купила билет за пять юаней, добавьте к этому всякие анкеты, и получается восемь юаней, как ни крути, а придется толкаться и потеть, не переставая ругать чертову биржу труда. Народу слишком много! За восемь юаней такая толкотня, и еще не факт, что сможешь найти подходящую работу, это как рулетка – пока не сыграешь, то и не узнаешь, выиграл ты или проиграл. Вот кондиционер включили, хотя толку от него не особо много, но кто ж станет даром предоставлять такую услугу? Все в мире имеет свою причину, а если у чего-то нет причины, значит, это и есть причина. Цянь Сяохун размышляла, потихоньку успокаивалась, а когда успокоилась, то смогла внимательно читать объявления о найме, в перерывах наслаждаясь зрелищем мужских затылков.

Но сколько она ни смотрела, а никаких подходящих условий, кроме возраста, не попадалось. Если требовались редакторы, художники и компьютерщики, то с высшим образованием, опыт работы приветствуется. А сексуальный опыт не подойдет? Эх, опыт работы… Кто от рождения имеет опыт работы? Цянь Сяохун ругалась про себя. Она занималась пропагандой в больнице, могла бы и дальше заниматься, но на бирже труда даже для работы в кассе больницы требовалось образование, а в отдел пропаганды – высшее. Вот придет к ним выпускник вуза, и не факт, что лучше справится, чем она. Проблема в том, что работников слишком много, приходится ставить какие-то рамки и запугивать народ, но на самом деле это все видимость. Взяли же такого придурка, как Ся Цзифэн, на должность начальника отдела!

Цянь Сяохун чувствовала себя, как на храмовой ярмарке, она смотрела по сторонам, пока в глазах не зарябило. Дышать было трудно, она не могла удержать две этих горы. Зачастую взгляды окружающих останавливались где-то между лицом и грудью, люди даже не пытались скрыть свое удивление и разевали рты. Цянь Сяохун обошла большую часть ярмарки, стойки с вакансиями заканчивались, и тут ей попалось предложение о работе по обслуживанию на дому. Требования тоже довольно высокие: доброта, трудолюбие, честность. Между прочим, эти качества посложнее получить, чем диплом о высшем образовании. Цянь Сяохун хотела протолкнуться поближе и посмотреть, но это было сложно сделать, потому что перед стойкой тоже собралась толпа, причем какой-то человек застрял, не двигался ни туда, ни обратно, почему-то замешкавшись, а в его глазах горела надежда, как у собаки в ожидании косточки. Цянь Сяохун энергично проталкивалась, да, вид будет не особо опрятный, но ничего. В итоге она оказалась возле женщины, похожей на теток из жилищного комитета, и поздоровалась. У тетки с двойным подбородком рот был накрашен кроваво-красной помадой, напоминавшей театральный грим, словно она участвовала в постановке, а рядом с ней стоял сухопарый парень. Толстяк и худой – отличная пара для исполнения сяншэна[110].

– Какую работу вы ищете? – спросила тетка с двойным подбородком.

Цянь Сяохун поняла, что худой мужик только лишь аккомпанирует, а главную партию исполняет тетка.

– А какая есть? – повертела шеей Цянь Сяохун.

– Присматривать за детьми, готовить, убирать, ухаживать за парализованными и пациентами со старческим слабоумием… – Слова вылетали из ее рта вереницей и жужжали на фоне остальных голосов, словно необычная муха. – Но, возможно, это все вам не подходит. – Взгляд толстухи упал на огромную грудь девушки.

Цянь Сяохун задумалась. За детьми присматривать хлопотно, готовить и убираться тоже приятного мало, лучше уж работать в больничной столовой, за паралитиками ухаживать – грязи много, со слабоумными – слишком скучно. Цянь Сяохун с виноватым видом покачала головой, чего Двойной подбородок уже не видела, поскольку поток людей унес Цянь Сяохун прочь. Двойной подбородок обратилась к своему тощему напарнику:

– Только посмотри на нее! Ежели работать не хочешь, кто ж тебя наймет?

Цянь Сяохун не слышала ее слов, поскольку ее унесла толпа, но она пошла против течения и снова очутилась перед Двойным подбородком.

– А ты собак любишь? – продолжила тетка.

– Люблю, они не такие противные, как дети.

– Есть одна семья, хотят найти человека, чтоб заботился об их шпице. Хочешь?

– А сколько денег платят? Что с питанием и жильем?

– Четыреста пятьдесят юаней. Обеспечивают питанием и жильем. Требования ты видела. Добрая, трудолюбивая, честная.

– Вроде я подхожу.

– Заполни бланк, сходи вон туда, сделай копию паспорта и других документов и оставь мне.

Внезапно худой мужик протянул толстую черную авторучку и ткнул ею прямо в Цянь Сяохун. Та остолбенела, отпрянула на пару сантиметров, прикрывая грудь, но толпа, напиравшая сзади, вернула ее на место, и ручка уперлась прямо ей в грудь, вонзившись, словно штык. Но не думайте, что ручка воткнулась прямо в плоть, вы тем самым переоцениваете ручку и недооцениваете мягкость груди, поскольку грудь Цянь Сяохун, словно губка, втянула в себя эту ручку, а потом выплюнула, но кровь не выступила. Стоило девушке разозлиться, и грудь снова распирало, она начинала болеть, так что Цянь Сяохун на две минуты прикрыла глаза, мысленно размяла грудь, поняв, что мужчина попал в куда более неловкую ситуацию, чем она, как нашкодивший ребенок, и заслуживает прощения. Цянь Сяохун так огорчилась за этого худого мужика, что с ее губ слетело слово «извините», а мужик тут же в замешательстве откликнулся: «Извините, извините». Тетка с двойным подбородком сначала опешила, а потом расхохоталась. Красный язык ворочался внутри красного рта, а зубы прикусывали красные губы, как будто у вампира, только что выпившего крови. От этого зрелища Цянь Сяохун пробил озноб.

Когда с копированием покончили, Цянь Сяохун поинтересовалась, когда ее известят. В ответ Двойной подбородок, все еще улыбаясь, сказала:

– Давай вот как поступим. Я тебе дам телефон, и ты сама с хозяевами свяжешься.

Она нацарапала телефон, оторвала клочок бумажки, на котором он был написан, и отдала Цянь Сяохун.

Нанимателем оказался холостяк примерно лет пятидесяти по фамилии Ян, звали его Ян Юли. Очень высокий, на вид обычный мужчина средних лет самой заурядной наружности, трудился он в отделе по вопросам культуры, хотел бы брать взятки, но увы, никто не давал. На работу и с работы Ян Юли ездил на служебном автобусе, так что рабочие часы плавно перетекали в нерабочие, но с тех пор, как он купил шпица, в жизни все пошло кувырком. Время от времени Ян Юли ездил в другие города для проведения собраний, осмотра достопримечательностей и исследований. Разумеется, все три пункта значили одно и то же – это был просто предлог для того, чтобы покутить за государственный счет. После того как у него появилась Лили, он уже не мог так свободно уезжать, более того, буквально сидел у собаки на привязи.

Зачем холостяк Ян Юли решил завести животное, с которым одни хлопоты? Ответ прост: ему нравилось. Почему он холостяк, был ли он женат и где теперь жена – вот здесь уже все не так просто, как с собакой, и на эти вопросы Цянь Сяохун ответов не знала. Но даже если бы и знала, что толку, денег больше не заплатили бы. Цянь Сяохун казалось, что шпиц и тот знает больше, чем она, поскольку хозяин время от времени с ним общается, но, к сожалению, собаки не умеют разговаривать. Ян Юли, как человек образованный, выбрал для собаки «ученическое» имя Ян Ли и «молочное»[111] Лили. Обычно Ян Юли обсуждал с Цянь Сяохун только вещи, касающиеся собаки, к примеру, ее аппетит (читай: сколько свиной печенки она съела), ее пищеварение (нормальная ли проходимость кишечника), сколько она пила и так далее. Причем «молочным» именем собаку мог называть только он. Разумеется, наедине с псиной Цянь Сяохун тоже называла ее Лили, но в присутствии хозяина – только Ян Ли, чтобы повысить статус собаки, как будто та и впрямь учится в частной школе. Но, как бы то ни было, Ян Ли была собакой умной и красивой, не зря шпицев называют «лисьими собаками» – лисья порода[112]. Когда ее окликали «официальным» именем, то она вела себя как паинька, но в ответ на «Лили» в нее точно бес вселялся: она прыгала туда-сюда по дивану, капризничала, озорничала. По правде сказать, она была довольно умилительной собакой, не требовала какого-то особого ухода, и можно было с гордостью выводить ее на прогулку. На прогулке к Ян Ли всегда подбегали поиграть другие собаки, но она вела себя надменно и с достоинством. Хозяева собак повторяли, мол, какая у вас хорошенькая собачка! В ответ Цянь Сяохун только вежливо улыбалась, отчего у собеседников возникало ощущение, что она такая же благородная, как и шпиц.

Гулять с собачкой было весело, но каждый раз по дороге домой Цянь Сяохун мучило одно обстоятельство. Выгуливать чужих собачек – не ее призвание, девушке хотелось найти себе нормальную работу, чтобы как минимум болтать с парой коллег. Иногда из-за этой тревоги Цянь Сяохун срывалась на Ян Ли. В таком настроении грудь наливалась так сильно, что ее было не сдержать, причем девушка чувствовала, что процесс ускорился. Она допила те лекарства, что выписала доктор Чэнь, пошла за новой упаковкой, однако эти препараты сработали как катализатор. Нет, вообще-то не «как», они и были катализатором. Сейчас грудь выросла настолько, что едва ли не загораживала обзор, тело уже не справлялось с тяжелой ношей, Цянь Сяохун постоянно хотелось прилечь, а когда она падала на кровать, то грудь давила сверху. У Ян Ли груди особо не было, она была проворной, как кролик, постоянно присаживалась то по-маленькому, то по-большому, и если ее пару дней не помыть, шерстка начинала издавать специфический запах. Но Ян Ли плевать на это хотела, она делала то, что должны делать собаки. Разве собаки ходят в лоток? Ей хотелось, как люди, гадить везде. А вот сама Цянь Сяохун как-то раз обмочилась прямо в кровати, внезапно не смогла встать, не смогла сдвинуться с места, грудь давила на тело всей тяжестью. Девушка изо всех сил пыталась подняться с постели и доползти до туалета, тело ходило ходуном, мышцы то напрягались, то расслаблялись, и в процессе Цянь Сяохун обмочилась в кровати.

Еще через месяц Ян Юли поехал в командировку на восемнадцать дней, в тур по Европе. Воодушевленный поездкой, Ян Юли вбежал в гостиную, к нему со всех лап бросилась собачка. Ян Юли, выкрикивая ее «домашнее имя», наклонился, чтобы обнять и потереться об нее головой, но тут в нос ударил странный резкий запах.

– Ой! Как воняет! А-Хун, ты почему ее не помыла?

Он говорил очень громко, напугал бедную собаку, которая искоса смотрела на обнимавшего ее хозяина. Ян Юли говорил, глядя на Ян Ли, а потом перевел взгляд на Цянь Сяохун. Цянь Сяохун сидела рядом с диваном, тело ее казалось довольно субтильным, зато впереди выросли две огромные тыквы. Девушка держалась рукой за диван, словно старалась сохранить баланс, но при этом горбилась, пытаясь не привлекать внимания к огромной груди, которую уже невозможно было скрыть. Самоуверенность девушки словно ветром сдуло, на лице застыло замешательство, как у деревенского жителя, впервые оказавшегося в городе. В тот момент у нее было такое же выражение глаз, как у собачки. Ян Ли не виновата, что она воняет, она ведь собака, но ее запах расстраивал хозяина, поэтому раскаяние само собой подразумевалось. То, что Цянь Сяохун не вымыла собаку, – это халатность, поскольку она человек и получает за это зарплату, и нужно принять ответственность за то, как пахнет собака. Собака и есть собака, более того, не виноватая, так что, когда ее поставили на землю, она тут же принялась весело прыгать и скакать, а Цянь Сяохун по-прежнему вязла в топкой растерянности.

Ян Юли перепугался, со страху сорвал с девушки кофту, а она так и не шелохнулась. Ян Юли вел себя как врач, осматривающий какой-то орган больного. Сначала он с глупым видом просто пялился на грудь девушки без каких-то сексуальных позывов, как будто отдернул пластиковую сельскохозяйственную пленку и изучал, что там под ней, но руками не трогал.

– Какие огромные! Как ты вообще стоишь? Это удивительно! – поставил диагноз Ян Юли.

Его высокое тело слегка напряглось, он не знал, куда деваться, ведь давно хотелось пощупать эту грудь, но он как-никак деятель культуры, так что Ян Юли надеялся, что в один прекрасный день все срастется само собой. Деятели культуры тоже жаждут отыметь обладательницу большой груди, чтобы все было красиво и безопасно. «Безопасно» значит, что не должны поползти сплетни.

Ян Юли поехал в длительную командировку в Европу, считая, что в каждых отношениях должен быть поворотный момент. Как-то вечером, будучи в Европе, он подумал об огромной груди Цянь Сяохун, и занялся рукоблудием, чего за ним давно не наблюдалось.

Сейчас Ян Юли в задумчивости положил одежду, чувствуя, что эта грудь могла стать его самой большой ошибкой. Еще какое-то время он молча с благоговением взирал на большую грудь, а между ним и Цянь Сяохун стояла, запрокинув мордочку, ничего не понимающая собака. Затем Ян Юли потихоньку отодвинулся, а шпиц продолжил прыгать и скакать от радости. Цянь Сяохун так и не двинулась с места, словно длинная плеть, на которой выросли зимние тыквы.

Через пару дней Ян Юли кому-то подарил собачку, объяснив, что больше не хочет держать ее у себя.

5

Солнце жгло так, будто голову укрыли ватным одеялом, люди задыхались, трава и деревья пожухли, у прохожих от жары слипались глаза. Цянь Сяохун казалось, что она парит, грудь, словно крылья, несет ее по воздуху, и вот она летит над городом. Она видела все с высоты птичьего полета, воздух был свежим, и ветер свистел в ушах. Цянь Сяохун напоминала стройную русалочку, размахивающую хвостом. Люди поворачивали головы, смотрели вслед, а Цянь Сяохун растягивала рот в улыбке и уголками губ чувствовала что-то соленое. Вытерла рукой – оказалось, что лоб весь в поту, а она семенит ногами, как старушка с забинтованными ступнями.

Цянь Сяохун остановилась на тротуаре в тени под деревом, обмахиваясь руками, как веерами. До остановки идти еще метров пятьсот. Пятьсот метров – это очень далеко, да какие там пятьсот, даже пять метров она скорее пролетела бы вперед головой, чем прошла ногами. Она больше не могла нести эти два огромных рисовых мешка. Это уже не грудь, а две сумы нищего, набитые всем его добром и всем, что удалось добыть попрошайничеством, уже не та чувствительная грудь, которая испытывала радость, счастье и оргазмы, нет, теперь две гири без конца тянули к земле, принуждая встать на корточки. Цянь Сяохун упорно держалась в вертикальном положении, не веря, что ее может раздавить собственное тело. Цянь Сяохун уже не беспокоило, что никто давно не дотрагивался до ее груди, не беспокоило, что к ее прелестям теперь все были равнодушны, словно это ноги, и ей было плевать на мужчин, которые пялились на ее бюст, волновало одно: грудь продолжала расти. Но почему?!

До дома Ли Сыцзян всего-то полчаса на автобусе, но это будет потяжелее, чем добраться от Хунани до Шэньчжэня. Цянь Сяохун перестала парить, пришлось влезть в автобус, но и тут она столкнулась с трудностями. Правая нога уже стояла на подножке. Девушка думала, что еще немного усилий, и левая нога тоже окажется на подножке, как было раньше, а потом можно будет спокойно найти хорошее место. Она пробовала раз семь или восемь, силы с каждым разом покидали ее, желающие сесть в автобус видели ее задницу, торчащую наружу, левая нога приподнималась на цыпочки, пытаясь оторваться от земли, а бедра вихляли под свободными брюками, но ничего не получалось. Наконец нашелся добрый парень, который подтолкнул и подсадил Цянь Сяохун, наконец она оказалась в салоне автобуса, но свободных мест уже не оказалось. Девушка, тяжело дыша, вытерла пот и осталась стоять, прислонившись спиной к креслу. Когда автобус поехал, трясло ужасно, вернее сказать, ее грудь тряслась ужасно, она буквально ходила ходуном. Цянь Сяохун болтало из стороны в сторону, она расставила ноги, чтобы прочно стоять на полу, и вцепилась в поручень одной рукой, но все же не удержалась. Во время очередного переключения передач Цянь Сяохун вместе со своей грудью свалилась на сидевшего позади мужика, тот вскочил и благородно уступил ей место. Погода никогда еще не была такой жаркой. Никогда ей самой не было так жарко. Цянь Сяохун уселась, буквально положила грудь себе на колени и вытерла обильный пот. Одежда потихоньку намокала.

Наружные ворота были не заперты. Цянь Сяохун прислонилась к стене и с силой постучала в дверь. Она думала, что Ли Сыцзян тут же отзовется, а заодно принесет большую чашку воды, поскольку ужасно хотелось пить. Но никто не вышел. Цянь Сяохун снова постучала – опять никого. Это было странно. Цянь Сяохун прижилась лицом к стеклу и смутно увидела, что Ли Сыцзян лежит на кровати, раскинув руки и ноги, как мертвая.

– Ли Сыцзян! Ли Сыцзян, открой! Открой дверь!

Цянь Сяохун молотила в дверь и в окно, но Ли Сыцзян не шелохнулась. Тогда в мозгу что-то щелкнуло, и Цянь Сяохун громко позвала на помощь. К ней подоспели два парня, работавших на стройке по соседству, они разбили окно и проникли внутрь.

Цянь Сяохун даже сначала не поверила, что перед ней Ли Сыцзян. Лицо лежавшей на кровати девушки было похоже на лицо Ли Сыцзян, но было вытянуто в длину, как семечко тыквы, губы бледные. В лице ни кровинки, зато алая кровь без конца текла из левого запястья. Маленькие глазки превратились в щелочки, глазные яблоки неподвижно смотрели на вошедших, но при виде Цянь Сяохун дернулись.

– Ли Сыцзян! Ты что натворила? Твою ж мать! – Глядя в эти знакомые маленькие глазки, Цянь Сяохун не выдержала и принялась ругаться и плакать.

Кто-то перевязал Ли Сыцзян рану, несколько человек подхватили ее и поспешили в госпиталь. У Цянь Сяохун градом катились слезы, ее сердце было разбито, разбито на кусочки, раздавлено, словно куча свиного навоза, высохшего на дороге.

– Ли Сыцзян, что произошло, в конце концов?

Цянь Сяохун бежала так быстро, как только могла, чтобы поспеть, чтобы не упустить ответ. При виде крови ее охватили ужас и отчаяние, одежда прилипла к телу, она потела, обсыхала, снова потела и немного замерзла. На улице Цянь Сяохун хотелось разрыдаться в голос. Со стороны она выглядела потешно, напоминая пингвина, убивающегося пингвина – маленькая головка и маленькие лапки, зато в середине выпирал жир. Она отчаянно перебирала этими маленькими лапками, но куда направлялась? Вроде как не гналась за Ли Сыцзян, выглядевшей как покойница, а плыла в сторону океана.

Ли Сыцзян очнулась в сумерках, лежа в лучах прекрасного скорбного солнца. На ее осунувшемся личике разлилась сумрачная тоска. На не слишком белой простыне красовался красный крест, левое запястье перевязано, и рука безжизненно покоилась на красном кресте. На стене двигались тени от деревьев. Ли Сыцзян силилась что-то сказать и приоткрыла слипшиеся губы.

– Молчи. Я тебе водички налью.

Цянь Сяохун быстро встала. На самом деле она двигалась ни капельки не быстро, словно ее приколотили к стулу, зад приподнялся на пару сантиметров, а потом тяжело шлепнулся обратно. Цянь Сяохун неуклюже развернулась, медленно налила воды, помогла подруге сесть. Ли Сыцзян отхлебнула глоток, намочила губы и распахнула маленькие глазки, в ужасе глядя на гигантскую грудь Цянь Сяохун.

– Сыцзян, почему ты не обратилась в полицию?

– Я позвонила 110, а мне там сказали, мол, разбирайтесь сами.

– Но нельзя же, чтобы Очкарику это сошло с рук.

– Сяохун, если бы не он, я не получила бы компенсацию вообще. Меня угнетает не то, что я лишилась денег…

– В этом мире или ты наживаешься за чей-то счет, или кто-то наживается за твой счет. Ты попала в западню.

– Я хотела убить его.

– Хотела убить его, так зачем же себе вены резать?! Вот ведь дура! Сыцзян, ты прости меня, не надо было тебя зазывать в Шэньчжэнь.

– Сяохун, о чем ты? Ты лучше на себя посмотри… Твоя грудь… Почему она выросла до таких размеров?

– Не знаю. Я скоро стоять уже не смогу, черт побери! Если хочешь, ты возвращайся домой, а мне ехать смысла нет…

6

– Ты меня не провожай, Сяохун! – Лицо Ли Сыцзян похудело, она плакала всю дорогу.

Когда они дошли до надземного перехода, Ли Сыцзян поставила на землю ту самую дорожную сумку, с которой приехала в Шэньчжэнь, и поспешно вытерла слезы. На ее запястье, словно белая сколопендра, извивался шрам.

– Если будет свободное время, я тебе черкну письмецо! Не плачь! – Цянь Сяохун без конца повторяла эти слова. Но девственность и прочие «первые разы» Ли Сыцзян оставались в Шэньчжэне, что еще она могла делать, кроме как плакать?

Как так получилось, что личико в форме наливного яблочка вытянулось, превратившись в тыквенную семечку, никто толком не знал, так же, как никто не мог объяснить, почему грудь Цянь Сяохун внезапно так увеличилась в размерах. В темно-голубом небе летел самолет, оставляя за собой белый след. Одиночество напоминало этот самолет, который на просторах неба выглядел как крупная птица.

– Черт! Не плачь! А то я тоже сейчас разревусь! – Цянь Сяохун с трудом сдерживалась, что было сил закусывала губу, но глаза краснели все сильнее.

– Сяохун, разработай план действий! Ну все, я пошла!

Ли Сыцзян повесила дорожную сумку на плечо и решительно зашагала прочь. Автобус остановился, открыл пасть, впустил Ли Сыцзян в свое нутро и поехал в сторону вокзала. Цянь Сяохун взгромоздила грудь на перила и смотрела на удаляющийся автобус, в который села Ли Сыцзян. Затем она с трудом обеими руками сняла с перил сначала левую грудь, потом правую, внезапно тело потеряло равновесие и под тяжестью груди Цянь Сяохун повалилась на землю, придавленная собственным бюстом. Она цеплялась за ограждение и пыталась подняться, как боксер, упавший на ринге. Раз, два… Такое впечатление, что груди были прибиты к земле. Цянь Сяохун не могла сдвинуть их с места и кренилась вперед, встала на четвереньки, почти касаясь лицом земли. Она слышала звуки шагов, шуршание шин по асфальту, они с грохотом отдавались в барабанных перепонках. В канализации пронзительно журчала вода. Зазывные крики продавцов и безудержный хохот наплывали волнами. Цянь Сяохун обнаружила, что окружена бесчисленным количеством ног. Ботинки и босоножки, белые и черные, широкие и узкие, большие и маленькие, дорогие и дешевые… Она словно бы снова увидела перед собой те самые черные сапоги, которые расхаживали взад-вперед в отстойнике для нелегальных рабочих, а в ушах зазвенел голос Чжу Дачана: «Береги себя». Цянь Сяохун закусила губу, наклонила голову, с трудом волоча грудь, похожую на два мешка с песком, выбралась из окружения ног, спустилась по пешеходному мостику и слилась с толпой на улице.

1

Выражение употребляется образно в значении «тайное злодейство стало явным». По легенде, Цинь Гуй, глава правительственной клики при династии Южная Сун, сговорившись с женой у восточного окна своего дома, погубил Юэ Фэя, возглавлявшего сопротивление вторжению чжурчжэней, однако, несмотря на все предпринятые меры, о злодеянии стало известно. – Здесь и далее примеч. перев.

2

Имеется в виду средняя ступень средней школы, в которой обучаются дети с 12 до 14 лет.

3

Китайская мера длины, равная 0,5 километра.

4

Мера длины в Китае, примерно равная 3,33 см.

5

«Тетушка» – эвфемизм для критических дней.

6

Имеются в виду районы бассейна реки Хуанхэ и севернее.

7

«Поставить цветок в вазу» – один из эвфемизмов для любовной игры в классической литературе. В иносказательной китайской традиции ваза символизирует женское лоно.

8

В Китае плоды и листья бетеля традиционно используются как тонизирующее средство.

9

Знаменитая китайская водка.

10

Крепкая (60–70°) второсортная водка.

11

Китайская азартная игра для четырех участников с использованием игральных костей.

12

Разменная денежная единица, равная 0,1 юаня.

13

«Кувшином с уксусом» китайцы называют ревнивых женщин.

14

Официальная норма китайского языка в Китайской Народ ной Республике.

15

Искаженная фраза из фильма «Ленин в 1918 году»; оригинальная реплика («И хлеб будет, всё будет») используется, чтобы успокоить человека, уверить его в успешном исходе дела.

16

В китайской народной мифологии и в позднем официальном культе бог войны, а также бог богатства. В основе образа Гуань-ди реальный военачальник Гуань Юй (160–219 гг.), прославившийся бесстрашием. Часто изображается с красным лицом, поскольку, по одной легенде, родился уже с красным лицом, по второй – Гуань Юй, скрываясь от стражи, умылся из источника, и лицо его покраснело.

17

Тайваньская поп-звезда, широко известная в Азии.

18

Гонконгский певец, киноактер и продюсер, один из самых коммерчески успешных киноактеров Гонконга с 1990-х годов.

19

Полцзиня – около 250 г.

20

Образное выражение, которое означает, что все средства исчерпаны, а положение безвыходное.

21

Образно о близких отношениях, когда люди делят радости и невзгоды и полностью единодушны во мнениях.

22

Действие книги происходит в 1990-е годы, до возвращения Гонконга под управление Китая.

23

Герой классического романа «Речные заводи», огромный свирепый мужчина с буйным нравом, его отличительная черта – смуглая кожа.

24

Речь о кэцзюй, системе государственных экзаменов в Китае для получения ученой степени и права поступления на должность, которая существовала до 1905 года; считается крайне бюрократизированной.

25

Знаменитый мудрец эпохи Чуньцю, прославившийся своим добродетельным поведением. По легенде, он провел ночь с женщиной, но так и не нарушил рамки дозволенного, с тех пор его имя стало обозначением для мужчины высоких моральных качеств.

26

Префикс личных имен, прозвищ, фамилий.

27

«Тройным сопровождением» называют девушек, которые работают в ночных развлекательных заведениях и обязаны разговаривать, пить и танцевать с клиентами, а зачастую также предлагают услуги интимного характера.

28

Притча рассказывает о слепых, которые, ощупывая слона, высказывали самые различные предположения, что бы это могло быть; выражение употребляется образно об узости взглядов, в данном случае автор употребляет его скорее буквально, говоря об узком поле зрения героини.

29

Минимальная денежная единица, равная 0,01 юаня.

30

Гонконгский бренд нижнего белья.

31

В КНР действует пионерская организация, символом которой является красный галстук.

32

На банкнотах номиналом 500 гонконгских долларов образца 1909 года был нарисован бык; до сих пор купюру в пятьсот долларов называют «тучным быком», а в тысячу – «золотым быком».

33

Денежная единица, равная 0,1 юаня.

34

Образно о человеке, не умеющем блюсти свое достоинство: Фэн Фу, в прошлом ловец тигров, став большим чиновником, однажды не удержался и поддался старым привычкам, бросившись ловить тигра.

35

Многочисленная субэтническая группа китайцев, проживающих преимущественно на юго-востоке Китая.

36

Образное выражение, означающее, что внешний облик или поведение не соответствует действительности.

37

В окрестностях Гонконга зачастую к именам и фамилиям прибавляют конечный компонент существительных со значением «детеныш», «малыш», распространенный в южных диалектах и в данном случае не имеющий оттенка пренебрежительности.

38

Китайцы вообще не жалуют слог «сы», поскольку так звучит слово «смерть».

39

Эпоха Тан считается золотым веком китайской поэзии.

40

Книги по классической литературе могут выходить в том виде, в котором их издавали оригинально, то есть нужно читать книгу, начиная сзади, и двигаться по странице справа налево и сверху вниз.

41

Перевод А. Гитовича. Строка из стихотворения знаменитого танского поэта Ли Бо «Думы тихой ночью».

42

Китайский философ и писатель династии Тан.

43

Популярное китайское блюдо, представляющее собой небольшой пирожок, приготовленный на пару.

44

Отсылка к утопии о земле обетованной, сочиненной китайским поэтом Тао Юаньмином.

45

Признаком уважения считается брать и подавать что-либо обеими руками.

46

Отсылка к притче: у одного старика убежала лошадь, он опечалился, но лошадь вернулась, приведя с собой еще одну, на которой решил прокатиться сын старика, упал и повредил ногу, и старик снова опечалился. Однако вскоре началась война, но сына не забрали воевать. Смысл притчи в том, что нет худа без добра и добра без худа.

47

Имеется в виду Новый год по лунному календарю, или Чуньцзе – Праздник весны, тогда как на гору Феникса девушки ездили в первый день Нового года по григорианскому календарю. Обычно традиционный Новый год «отстает» от китайского примерно на месяц.

48

Простые китайцы до сих пор негативно относятся к своим соседям, подобное отношение сформировала Вторая мировая война; то, что японские войска творили в стране с 1937 по 1945 год, в Китае называют не иначе как геноцидом.

49

Девушка обращается к Чжу Дачану «дагэ» («старший брат») – так обычно обращаются к человеку вежливо, почтительно.

50

Под таким заглавием в Китае вышел классический труд Карнеги «Как завоевать друзей и оказывать влияние на людей».

51

Известный китайский бренд лапши моментального приготовления.

52

Так называют куриные лапки, приготовленные на гриле, любимое лакомство китайцев.

53

При неформальном общении китайцы называют друг друга по фамилии, при обращении к старшему перед фамилией прибавляют «лао» (буквально «старый»).

54

Разновидность спортивного ушу, где практикуется свободный контактный поединок.

55

Под таким названием в Китае продается испанское пиво «Сан-Мигель».

56

Японские комиксы.

57

Образно о ничтожном человеке.

58

Выражение употребляется образно в значении «впустую, безрезультатно, тщетно».

59

Творог из соевого молока, традиционный продукт Китая.

60

Энциклопедический словарь, впервые изданный в 1915 году, последняя версия издана в 2009 году.

61

Университет имени Сунь Ятсена, или Чжуншаньский университет, расположен в Гуанчжоу (провинция Гуандун).

62

Городской округ в провинции Гуандун.

63

Гонконгский актер и певец.

64

Знаменитая детская песня, которая являлась частью распорядка дня для многих начальных школ.

65

В имени девушки есть иероглиф «мэй» («красота»).

66

Популярные в Китае противозачаточные таблетки, в переводе название означает «Визит к родным», поскольку препарат предназначен для экстренной контрацепции тем парам, которые редко видятся.

67

Героиня рассказа Лу Синя «Моление о счастье», сына которой загрызли волки.

68

Программа экономических реформ, предпринятых в Китайской Народной Республике, которые были нацелены на создание так называемого социализма с китайской спецификой.

69

Красный – традиционный цвет китайской свадьбы.

70

В древнекитайской мифологии справедливый и неподкупный судья, почитаемый как один из судей загробного мира.

71

Кадровые работники.

72

Отсылка к стихотворению Юй Цзи, одного из «четырех великих поэтов династии Юань», сочинявшего стихотворения в достаточно минорном ключе.

73

В оригинале девушка называет Ли Сюэвэня «бэйлао» – так гуандунцы презрительно называют северян.

74

В данном случае имеется в виду «даст от ворот поворот», в старом Китае при разводе муж мог отослать жену домой, дав ей бракоразводное письмо (отпускную).

75

Разновидность городской застройки в городах старого Китая – кварталы, переулки и дворы, соединенные между собой. Подобную застройку до недавних пор можно было в большом количестве увидеть в Пекине, однако она встречается и в других городах.

76

В Китае зачастую кинотеатр совмещен с концертным залом.

77

Женский персонаж классического романа «Цветы сливы в золотой вазе», воплощение коварной, похотливой красавицы и неверной жены.

78

Симэнь Цин, герой классического произведения «Цветы сливы в золотой вазе», который крутит роман с беспутной любвеобильной Пань Цзиньлянь.

79

Детская игра в Китае: один человек играет за «коршуна», другой – за «курицу», остальные «цыплята»; задача «курицы» – защитить «цыплят» от «коршуна».

80

Название этого экзотического блюда, очень популярного на юге Китая, не совсем точно отражает суть. В пищу идут гнезда не ласточек, а саланган (разновидность морских стрижей). В отличие от обычных ласточкиных гнезд, где глина, перья и т. д. только скреплены слюной птиц, гнезда саланган целиком состоят из уникальной слюны.

81

Игра слов: фамилия главного героя «Цветов сливы в золотой вазе» Симэнь, что в переводе означает «западные ворота», а фамилия Дунмэнь означает «восточные ворота».

82

Китайский традиционный праздник, приходящийся на пятое число пятого лунного месяца, связанный с поминовением прославленного поэта Цюй Юаня. Название обычно переводится как «праздник драконьих лодок», поскольку самым распространенным праздничным мероприятием является состязание в гребле на лодках, изображающих драконов.

83

Река в Китае, один из основных притоков Янцзы, является одной из четырех главных рек провинции Хунань, откуда родом главные героини повести.

84

Так образно в Китае называют бинтованные ноги. Начиная с детских лет девочкам традиционно бинтовали ноги, формируя ступню в виде копытца и не давая ей расти, поскольку крошечная ножка считалась эталоном красоты.

85

Прославлен китайской коммунистической пропагандой как образец безупречного альтруизма.

86

Во многих регионах Китая употребляют в пищу мясо собаки.

87

В Китае в 1980-1990-е годы при насаждении политики ограничения рождаемости под лозунгом «Одна семья – один ребенок» были распространены насильственные аборты.

88

Слова из стихотворения Се Тяо, одного из крупнейших поэтов последнего столетия эпохи Шести династий (III–VI вв.).

89

Образно: романтические отношения человека в среднем возрасте, второй брак.

90

Гора, расположенная в провинции Сычуань, в 140 километрах от Чэнду, является одной из четырех священных буддийских гор в Китае.

91

Даосская практика символического освоения пространства, которая среди прочего помогает выбрать наиболее благоприятную планировку комнаты.

92

Телефон службы спасения в Китае.

93

Гонконгский певец, киноактер и продюсер.

94

Гонконгский певец и актер.

95

Популярный гонконгский певец, танцор и актер.

96

Гонконгский певец и актер.

97

Гонконгский комедийный актер, сценарист, режиссер и продюсер.

98

Имеется в виду пьеса жанра бэйцзюй (Пекинская опера) «Подмена наследника престола кошкой» (1923), в которой повествуется, как бездетная императрица имитировала беременность, а потом выкрала ребенка служанки, подложив вместо него освежеванный труп дикой кошки. В китайском языке выражение «подменить наследника дикой кошкой» имеет значение «фальсификация».

99

Китайцы обычно чистят фрукты типа яблок и груш от кожуры.

100

В Китае традиционно ценится рождение потомка мужского пола, поэтому за время проведения политики ограничения рождаемости наметился серьезный тендерный дисбаланс.

101

Образное выражение, которое значит «у жены есть любовник».

102

Образное выражение, которое означает «смутное, тревожное время; время кризисов и затруднений; шаткое положение».

103

В китайской мифологии Цин-лун (в традиции русской синологии Лазурный дракон) – дух, символ Востока, но на сленге так называют мужчин, у которых от природы не растут лобковые волосы.

104

Блюдо китайской кухни, представляющее собой жаренные во фритюре до золотисто-коричневого цвета нарезанные полоски теста.

105

Приключенческий жанр китайского фэнтези с демонстрацией восточных единоборств.

106

Чжа Лянъюн, или Луис Ча, – китайский писатель из Гонконга, прославившийся романами в жанре уся, он опубликовал их под псевдонимом Цзинь Юн.

107

Сюн Яохуа – китайский писатель, продюсер и кинорежиссер родом с Тайваня, прославился романами в жанре уся, опубликованными под псевдонимом Гу Лун.

108

Владыка загробного мира.

109

Мера веса, на территории континентального Китая рыночный лян равен 50 граммам.

110

Жанр традиционного китайского комедийного представления, парный конферанс.

111

При рождении младенец получает официальное имя и «молочное», или детское, имя, а при поступлении в школу ребенку дают «ученическое» имя.

112

Лисы-оборотни – часть китайской мифологии, считалось, что лисицы могут принимать облик прекрасных дев и соблазнять людей.

Content

Systers

Предисловие

Часть первая КОВАРСТВО У ВОСТОЧНОГО ОКНА

Часть вторая ТЕЛЕСНЫЕ СВЯЗИ

Часть третья ПРИКЛЮЧЕНИЯ В «ТРОЙНОМ СОПРОВОЖДЕНИИ»

Часть четвертая СНОВА СТАТЬ «ФЭН ФУ»

Часть пятая СЛОЖНО БЫТЬ ХОРОШИМ ЧЕЛОВЕКОМ

Часть шестая ВСЕ СМЕШАЛОСЬ

Часть седьмая ПЕРИПЕТИИ ДОМА

Часть восьмая ДЕЛО ОБ ИЗНАСИЛОВАНИИ И УБИЙСТВЕ

Часть девятая ВРОДЕ КАК ЛЮБОВЬ

Часть десятая ОБРАЗЕЦ ЧИСТОТЫ

Часть одиннадцатая ВЕТРА И ДОЖДИ НЕИСТОВСТВУЮТ

Часть двенадцатая ГРУБЕЙШАЯ ОШИБКА

Часть тринадцатая ЗАСТИГНУТЫЕ ВРАСПЛОХ

Часть четырнадцатая ЖИЗНЬ ПРОДОЛЖАЕТСЯ

1