Любовь, или Не такие, как все (сборник)

© Борисова А., Лукьянов А., Буйда Ю., Сенчин Р., Снегирёв А., Ройтбурд Л., Геласимов А., Муравьева И., Курочкин М., Нестерина Е., Новиков Е., 2016

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2016

* * *

Адриана Борисова

Предисловие

Чудаки – люди разные и по-разному непохожие на других. Чудаки и такое понятие, как выгода, – две вещи несовместные. Ну какому здравомыслящему человеку придет в голову, например, тратить время на сочинение стихов? Только чудакам. Они придумывают, изобретают, пытаются украсить мир или сделать его добрее в то время, когда остальные зарабатывают деньги. Иначе чудакам просто неинтересно жить. Не зря же они «произошли» от слова «чудо».

Мой дед называл их «детьми перевернутой недели». Он и сам был чудаком в некотором роде. Мог рассказать сказку вместо того, чтобы ответить на детский вопрос. Да вот хотя бы о том, как появились на свете чудаки…

Однажды Солнце взошло не на востоке, а на западе, и неделя повернулась вспять. Она наступила с воскресенья, и все перемешалось. Люди повели себя, как в понедельник: работали не покладая рук. В субботу тоже трудились. Пятницу сочли серединой рабочих дней. Лишь четверг прошел без изменений: шутили о дождичке и готовили рыбные блюда. В среду, полагая ее пятницей, народ разъехался вечером по дачам. Во вторник, как в субботу, загорал на речках и жарил шашлыки. Отдохнул в понедельник, собираясь завтра с новыми силами выйти на работу. Самое странное, что все дети, которые родились в эту неделю, были беспокойными, а все вылупившиеся вороньи птенцы оказались покрытыми белым пухом.

Наступила полночь, и Понедельник положил песочные часы набок, чтобы время остановилось.

– Пора положить конец этой неразберихе, – сказал он. – Сегодня я плясал и резвился, как легкомысленная девчонка!

– А я с ужасом жду завтрашнего дня, – заплакало Воскресенье. – Еще с того дежурства ноют мои непривыкшие к работе руки…

Послышались возмущенные голоса:

– И я намучилась!

– А я-то!

Только Четверг молчал. Все устали, поэтому именно ему было поручено повернуть стрелки лучей Солнца слева направо.

Четверг прихватил с собой песочные часы, и тонкая песчаная тропинка привела его вверх к громадной скале. За нею спало Солнце. Четверг бесстрашно подошел к огнедышащему боку, вырвал маленький лучик и пощекотал им в огромной ноздре. Солнце оглушительно чихнуло и проснулось.

– Эй, кто тут шалит?! – загрохотало оно.

– Здравствуйте, уважаемое! Простите, пожалуйста, это я вас разбудил, – высунулся из-за скалы Четверг и объяснил, в чем дело.

Солнце сконфузилось и жарко раскраснелось.

– Больше такой путаницы не повторится, – пообещало оно. – На восходе я поверну стрелки лучей с востока на запад. Приношу тысячу извинений Понедельнику – из-за меня ему придется отдежурить еще один день.

– Не расстраивайтесь, ведь не ошибаются только те, кто спит вечным сном, – утешил Солнце Четверг.

Песчинка за песчинкой, секунда за секундой втекло время в песочные часы. Все пошло правильно, и люди забыли бы о великой путанице, если б в стаях черных ворон нет-нет да не стали попадаться белые. А дети перевернутой недели…

Людям от них сплошное беспокойство. Они не умеют отдыхать, в их неделе все семь дней – рабочие, и всегда недостает свободного времени. Эти «перевернутые» в постоянном поиске. Никто не знает, чего они ищут, но явно не кошелька на дороге. Есть подозрение, что порой они и сами не знают, чего. Странные… Прямо как белые вороны. Чудаки, одним словом.

Рассказы о таких уникумах – иногда нелепых, смешных, не от мира сего, «с приветом» и «заскоками», непонятных и непонятых, но по-своему удивительных – собраны в этой книге.

Ариадна Борисова

Алексей Лукьянов

Миленький

Пролог

«Газик» со снятыми бортами медленно (хотя и не так, как того требуют приличия и протокол траурного шествия) ехал по направлению к кладбищу. Кроме открытого гроба, обшитого кумачом, и наспех сколоченного соснового креста, в кузове никого не было.

Ни вечно пьяной, но с профессионально скорбным выражением на лицах похоронной команды; ни духового оркестра, вразнобой играющего третью часть шопеновской сонаты для фортепиано номер два, оратория тридцать пять, более известную как Траурный марш; ни моря цветов и жестяных венков с пластмассовыми цветами, выцветшими на солнце и перевязанными черными лентами с надписями «От жены и детей», «От сослуживцев», «От парткома и месткома». Не было и провожающих, тех самых жены и детей, сослуживцев, парткома и месткома, соседей, знакомых и просто случайных зевак, решивших проветриться в этот жаркий июньский полдень, а потом на халяву попасть на поминки, чтобы поесть рисовую кашу с изюмом, щи из квашеной капусты, пюре с котлетой, выпить рюмку-другую водки, запить компотом и положить в авоську холодный расстегай, чтобы доесть дома. Задайся случайный прохожий вопросом, кто же предоставил гроб, крест и машину, он мог бы сразу и не найти ответ, и пришлось бы ему обращаться к раздраженному водителю.

Водитель, между прочим, тоже недоумевал: зачем везти гроб в машине со снятыми бортами, если некому даже присмотреть за тем, чтобы не вывалились на дорогу гроб и крышка, а также крест с косо прибитой на сапожные гвоздики фанерной табличкой, на которой кто-то торопливо шариковой ручкой нацарапал: «МИЛЕНЬКИЙ Святослав Аполлинариевич, 8 марта 1940 – 24 июня 1980»? Почему нельзя быстро-быстро доставить заколоченный гроб из морга на кладбище в машине с поднятыми бортами? Это ж Миленький! Кому в здравом уме и доброй памяти может прийти в голову хоронить Миленького вот так, это ж смех на палочке – ни провожающих, ни сочувствующих.

На перекрестке «газик» замер у светофора. Вот тут-то кто-то из случайных прохожих и разглядел лицо покойного.

– Твою мать, неужто Миленького повезли?! – изумился прохожий вслух.

И хотя обращался он к самому себе, возглас его был услышан. Пешеходы, наплевав на зеленый, столпились у кузова.

– Еперный тиатыр, и правда – Миленький! – подхватил один.

– Миленький помер! – крикнул другой.

– Э, старик, у тебя в кузове что – Миленький? – спросил у шофера, бесцеремонно распахнув кабину, молодой человек в солнцезащитных очках на пол-лица.

– Ну, – нетерпеливо кивнул водитель. – Дверь закрой, уже желтый.

Но молодой человек не закрыл дверь и – даже напротив – обернулся к публике и объявил хорошо поставленным на комсомольских, очевидно, собраниях голосом:

– Товарищи, я все уточнил. Действительно, Миленького хоронят!

Шофер пару раз сердито утопил педаль акселератора – мол, не задерживайте движения, граждане, расходитесь, дайте дорогу. Превращение своей машины в катафалк шофер переживал очень остро и хотел как можно быстрее покончить с неприятной обязанностью. Что поделать, шофер тоже был молод, порывист, и ехать на первой передаче ему казалось унизительно. Особенно когда в кузове лежит такое тело.

Но не тут-то было. Молодой человек, обернувшись к водителю, сказал:

– Старик, не гони. Прояви уважение к покойному.

Водитель наклонился к блюстителю морали ближе и рекомендовал идти на хутор бабочек ловить, после чего резко захлопнул дверь, снял автомобиль с ручного тормоза, выдавил сцепление и включил вторую передачу с твердым намерением ехать так быстро, как только позволит техника. Но прежде чем тронуться, он посмотрел в зеркало заднего обзора. И присвистнул, потому что за «газиком» выстроилась траурная процессия. Закончить по-быстрому не получалось.

Процессия выглядела слишком нарядной. Единственным ахроматическим пятном в толпе был одетый по форме и страдающий от жары совсем юный сержант милиции. Оказался он здесь случайно: остановился у бочки с квасом утолить жажду, а тут вдруг столпотворение рядом с проезжей частью. Не зная, как реагировать в такой ситуации, он потянулся было к свистку, но тут выяснилось, что это похороны, и неорганизованная людская масса тотчас выстроилась в узкую очередь за «газиком». Решив, что представителю власти не мешает проследить за порядком и далее, сержант влился в процессию и сейчас сосредоточенно думал о том, что написать в объяснительной начальству. Остальной же народ, одетый легко и пестро, шел за грузовиком как бы даже и без намека на скорбь. Тут и там слышались веселые возгласы и смех: процессия вполголоса обсуждала покойного.

– Надо же, а я думал – он старый совсем, – говорил своим спутницам – двум юным девам едва ли восемнадцати лет – тот самый молодой человек, что минуту назад уточнял у шофера имя покойного. – А он, оказывается, моложе моей бабки – ему ж только-только сорок стукнуло!

– Ты бы с его попил – такой же старый сделался бы, – тихо, чтобы не услышал покойный – ведь они шли за гробом самые первые! – сказала блондинка в красивом голубом платье. – У него самогонный аппарат был, знаете?

– Ну и что? – пожала загорелыми в крапинку плечами рыженькая спутница молодого человека, одетая в сарафанчик, напоминавший летний луг – оранжево-желто-красно-зеленый. – Че ты такая наивная, Элка? Чуть ли не в каждом доме такой аппарат имеется, даже у нас, даже у начальника милиции. Не про то ты говоришь.

Элка покраснела.

– Марин, давай не будем? – заступился за Эллу молодой человек.

– А чего – не будем? – возмутилась Марина. – Можно подумать, я напросилась за этим козлом старым идти.

– Нельзя так о мертвых, – попытался он урезонить подругу.

– Вот еще! А если он заслужил? Всю жизнь жил, как свинья, а ему тут уважение выказывай. Тебе-то хорошо, он за тобой не подглядывал, когда ты в баню ходил.

– Марина… – Молодой человек опасливо обернулся назад. Многие члены процессии внимательно слушали пламенное выступление рыженькой Марины.

– Че Марина, че Марина-то? – еще громче возмутилась она и тоже обернулась. – Бабы, ну скажите – козел был этот Миленький?!

Баб – и молодых, и постарше, и совсем пожилых – в толпе было достаточно, и даже гораздо больше, чем мужчин. Каждая из них имела зуб на усопшего, и Марина вправе была услышать дружное подтверждение своих слов. Однако секунду назад шумная и – чего греха таить – радостная процессия вдруг замолчала. Слышно было лишь шарканье подошв и стук каблуков об асфальт.

Возможно, кого-нибудь другого – ту же Элку – всеобщее молчание смутило бы, но Марина была явно не из таковских.

– Ах вот, значит, как! – крикнула она. – То есть вам всем нравилось, что он за вами в бане подсекал, на огороде, в раздевалках? Может, вы ему и специально все демонстрировали? Ну ладно тогда! Тогда надо уважить покойного, дать ему то, чего он при жизни недополучил.

С этими словами Марина стянула через голову сарафан и дальше шла уже в купальнике-бикини, предусмотрительно надетом для похода на речку.

– Эй-эй, гражданочка, полегче, прекратить заголяться на похоронах! – прикрикнул сержантик и стал пробираться сквозь толпу к возмутительнице общественного порядка. – Немедленно оденьтесь, не то я вас в отделение! Как можно – на похоронах!..

Но, странное дело, аморально поступившую Маринку молчаливая толпа, только что не поддержавшая злословия, осуждать тоже не торопилась. И даже какая-то молодая женщина – лет тридцати или около того, взяла да и расстегнула блузку, явив миру несоветского производства кружевной лифчик.

Примеру женщины последовала другая, третья, и вскоре почти все плакальщицы разоблачились до нижнего белья, большей частью отечественного производства. Однако мужчин это не смущало, поскольку они думали в основном не о форме, а о содержании.

Народ, наблюдавший странные похороны со стороны, словно магнитом притягивался к медленно шествующей процессии и тоже вливался. Женщины, оказавшись среди провожающих, немедля начинали стягивать с себя верхнюю одежду.

– Элка! Элка! А ты че, особенная? – громким шепотом обратилась Марина к подружке. – Снимай платье!

– Дура, что ли? – испугалась Элка. – Я лифчик не надела.

– И что? Значит, можно выделяться, да? Ну хочешь, я тоже лифчик сниму!

– Ты дура, что ли? Мы же комсомолки!

– Раздевайся, говорю! – И Маринка решительным движением расстегнула на Элкиной спине молнию.

Элка сначала отчаянно сопротивлялась, но решительная Маринка подавила протест и стащила с подруги платье. Элка прикрыла грудь руками.

– Не прячь красоту-то! – рявкнула Маринка и сама сняла лифчик. – Похороны – так похороны!

Подумав еще немного, Маринка избавилась и от трусов. На какое-то мгновение сердца мужчин, увидевших это, перестали биться, а потом заколотились в бешеном ритме. Сержантик, порывавшийся остановить глумление над памятью об усопшем, увидав Маринку со спины, потерял волю и теперь пытался не упустить ни одного движения девушки.

Элка, деморализованная поступком подруги, безвольно опустила руки, продемонстрировав размякшему молодому человеку, снявшему очки для лучшего обзора, мраморную белизну своих персей, увенчанных нежно-розовыми пиками сосцов. У Маринки, к слову, перси были такими же загорелыми, как и она сама, и даже под купальными трусиками не было незагорелой кожи.

– Рот закрой, трусы видно, – сказала Маринка какому-то зеваке, и продолжила независимо идти за машиной.

Элка сначала стеснялась, а потом тоже сняла трусики и далее шла бок о бок с подругой. Они даже за руки взялись, поддерживая друг друга.

Вдруг машина остановилась. Из кабины выскочил бледный не то от страха, не то от гнева водитель.

– Да вы что тут за блядство-то развели, граждане товарищи?! – заорал он, и голос его от волнения дал петуха. – Это ж похороны, мать вашу! Мы ж не в Америке, в советском же государстве живем!..

Ответом водителю было почти одновременное сбрасывание женщинами одежд. Мужчины буквально застонали.

– Я никуда не поеду, пока…

Но шофера никто не слушал. Совершенно голые Маринка с Элкой вспрыгнули в кузов и с помощью своего молодого человека сдвинули гроб к краю машины. Тело Миленького подхватили другие обнаженные женщины и понесли дальше на руках. Мужики взяли крышку и крест, а также брошенные женщинами прямо на асфальт одежду, белье и сумки. Маринка с Элкой грациозно спорхнули обратно в толпу, и далее процессия, возглавляемая молодыми красивыми девушками, следовала уже сама по себе, без машины, втягивая в себя все больше и больше народу.

Покойный лежал в гробу с блаженной улыбкой на устах. Похороны удались.

29 апреля 1980 года

1

Проводник уныло звенел ложечкой в стакане.

– Говорил я тебе, что на электричке надежнее, – попенял он Таське, безо всякой, впрочем, злости. – Там проще от проверки загаситься.

– Вы же говорили, что проскочим! – с неуместным в ее положении сарказмом заметила Таська.

– Да кто ж знал? Только позавчера проверка была, думал, нынче спокойно будет. Видать, стукнул кто-то, что ты без билета едешь. Верка, наверное, из десятого. Ну, баба… Когда просечь успела?

На часах в купе проводника было без пятнадцати шесть утра. Час назад в их вагон внезапно нагрянула проверка, причем не просто так, а конкретно к Таське, которая ехала на свободной полке без билета. Проверяющих было двое: начальник поезда и линейный милиционер, лица у обоих злые и невыспавшиеся. Таська сразу поняла – приехали. Теперь протокол, снимут с поезда, позвонят домой, Хомяк опять расстроится… А ведь почти уже добралась, всего-то десять часов оставалось до вожделенного Ленинграда.

К чести проверяющих, орать на весь вагон, будить пассажиров они не стали. Велели сидеть в купе проводника и ждать своей участи, а сами ушли связываться с ближайшей станцией.

– Дяденька, отпустите меня, а? – попросила Таська.

– Да мне-то что, – сдерживая зевоту, ответил проводник. – Иди на все четыре стороны. Все равно меня уже премии лишили.

Таська покраснела и опустила глаза. Самое последнее, чего она хотела – это подводить проводника. Он был хорошим дядькой: она вчера лишь намекнула, что билета нет, а он сразу все понял, прикинул что-то в уме и велел запрыгивать. Не приставал, давал не только чай, но и бутерброды и даже сунул тайком в ладошку мятый рубль, чтобы Таська могла в вагон-ресторан сходить, супчику похлебать…

Проводник зевнул, не прикрывая рта, громко клацнул зубами и передернулся всем телом, отгоняя липучий в это время суток сон. Потом наклонился и заговорщицки прошептал:

– Мой тебе совет, девка, – сиди на жопке ровно. Авось пронесет. Дануево скоро, там минуту всего стоим. Может, у них на станции штат дежурных неполный, некому будет тебя принимать. Дальше на электричках поедешь, все шурики так делают. На, глотни чаю с бутербродом, когда еще в следующий раз перекусить удастся…

Таська послушно приняла стакан и бутерброд.

– Дяденька, а если?..

– Хватит шкнить! – резко оборвал ее проводник. – Хватило ума в историю вляпаться – думай теперь, как расхлебывать будешь. Самое плохое что тебе будет? Ну родакам штраф заплатить придется, ну отправят обратно домой. Самое худшее – по жопе получишь. А мне квартальную премию зарежут, и ладно, если только квартальную. Думай! Язык у тебя хорошо подвешен, иначе бы ни за что тебя не подсадил. Вот и заговаривай зубы дальше. Мир, знаешь, не без добрых людей, авось помогут.

Он оказался почти прав.

В это же время проводница Верочка из соседнего вагона уже хлопотала во втором купе. Единственный его пассажир отправился умыться и почистить зубы, а Верочка заботливо сервировала стол – вареные яички, хлеб, масло, тарелочка с тонко нарезанными сервелатом и сыром, банка растворимого кофе, рафинад, стакан с кипятком.

Дверь отъехала в сторону.

– О, Верунчик, да ты просто какая-то фея-крестная, – восхитился пассажир, который был, наверное, лет на десять-пятнадцать моложе «Верунчика». – Такой стол!

– Да ну вас, Степан Борисыч, засмущали меня всю, – Верочка зарделась. – Чем, как говорится, богаты…

– Очень ценю твою заботу, Верунчик, очень! – молодой человек бросил вафельное полотенце на верхнюю полку, уселся к столу и принялся с аппетитом завтракать.

– А вы же, Степан Борисович, правы оказались же, насчет безбилетницы-то, – сказала проводница, с умилением наблюдая, как ест пассажир. – Я же ведь начальнику поезда сказала же, он проверил – точно, девка молодая, в плацкартном, зайцем. Наверняка Гусельников ее пригрел, он же у нас любитель же. Ничего, сейчас ее в Дануеве снимут, а Гусельников без премии останется. Вот же идиот.

– Бдительность и еще раз бдительность, – кивнул Степан Борисович. – У меня глаз наметанный. Да что ж ты стоишь? Я справлюсь, не волнуйся, спасибо за заботу.

Вытолкав проводницу из купе, Степан Борисович заперся изнутри, чтобы не слушать уже назойливого щебетания красотки бальзаковского возраста и спокойно поесть. Надоела она ему еще в Тагиле, но располагать к себе людей – это навык, который нужно постоянно тренировать. И чем неприступнее собеседник – тем лучше.

Верочка, конечно, была слишком легкой задачей. Не задачей даже, а проверочным заданием, повторением пройденного. Таких проводниц, продавщиц, кассирш, контролерш Степан Борисович Спиридонов (двадцать пять лет, уроженец Нижнего Тагила, не женат, русский, образование высшее) должен располагать к себе одним взглядом. Что он, впрочем, упиваясь собственным всемогуществом, делал направо и налево.

Теперь его ждала задача более сложная. Могла она обернуться для лейтенанта госбезопасности Спиридонова потерей погон, а может, и чем похуже.

Он аккуратно съел все до крошки, но это была уже детская привычка, а не плод долгих тренировок. Запив завтрак остатками остывшего кофе, Спиридонов выглянул в окно. Поезд еще не замедлял ход, но мельтешение деревьев прекратилось, потянулись обшарпанные предместья заштатного населенного пункта с менее чем двадцатью тысячами населения. Судя по тому, что поезд движется согласно расписанию, остановка будет через шесть минут. Пора собираться.

Спиридонов тщательно вытер губы и руки полотенцем, снял трико и футболку, аккуратно сложил их в пакет, пакет засунул в чемодан, в отделение личных вещей. Туда же легли мыльница с мылом, электробритва, зубная щетка и тюбик с пастой, тюбик с лосьоном после бритья, пакет с домашней обувью.

Покончив с багажом, Спиридонов начал одеваться, придирчиво осматривая свое отражение в зеркале.

Железнодорожный вокзал города Дануево (360 лет, левый берег реки Дануй) представлял собой деревянное здание тысяча девятьсот пятого года постройки, был памятником деревянного зодчества местного значения, чудом уцелел во время войны, когда вокруг шли ожесточенные бои, и теперь поддерживался штатом сотрудников в образцовом порядке.

Здесь было всего два пути, деревянный перрон, водонапорная башня из красного кирпича, напоминавшая средневековый донжон, и маленький скверик с непременным Владимиром Ильичом в тени лип и берез.

Поезда через дануевскую станцию проходили не останавливаясь, если не считать двух утренних и двух вечерних пассажирских составов. Стояли они не дольше двух минут, и обычно ездили на них сами железнодорожники – кто по околотку, кто в контору, так что открывались во время остановки только двери общего вагона в голове или в хвосте состава, в зависимости от направления.

Однако сегодняшнее утро не было таким сонным и безмятежным, как обычно.

Пассажирский поезд сообщением Свердловск – Ленинград пришел, как всегда, вовремя. Локомотив привычно застыл у водонапорной башни. А вот дальше все пошло совсем не так. Вместо дверей общего вагона, откуда обычно вываливались, покачиваясь не то от выпитого ночью, не то с недосыпу, двое-трое-четверо путейцев, открылись почему-то девятый и десятый вагоны.

Впрочем, не будем бежать впереди поезда. Тех самых двоих подвыпивших и невыспавшихся путейцев, обычно ехавших в общем вагоне, сегодня выдернул с нагретых мест начальник поезда. Он так и не смог связаться ни с диспетчером, ни с милицией на вокзале и потому решил привлечь для восстановления справедливости коллег из путевых частей.

Путейцы, дыша в нос, пришли в девятый вагон, где девку-безбилетницу уже вывел в тамбур проводник.

– Мужики, вы это…

Проводник хотел что-то сказать, но в это время в тамбур вышли еще и начальник поезда с милиционером. Поезд как раз начал замедляться.

– Так, – сказал начальник путейцам. – Вот ее и передадите в отделение.

– Михалыч, – нерешительно сказал проводник. – Отпусти ты ее, ну не бандитка же.

– С тобой, Гусельников, я потом поговорю, с глазу на глаз, – резко ответил начальник. – Отпирай дверь.

– До полной остановки не положено, – огрызнулся проводник Гусельников.

В мутном окне тамбура поползло здание вокзала, с улицы послышался резкий нераспознаваемый голос диспетчера, скорей всего сообщающий о прибытии поезда и времени его стоянки. Заскрипели по колесным парам тормозные колодки, поезд резко дернулся и встал.

– Открывай, – снова потребовал начальник.

Гусельников открыл дверь, тщательно закрепил, убрал подножку и протер поручни.

– Выходи, – велел начальник безбилетной пассажирке.

– Не выйду, – ответила она и вцепилась в дверную ручку.

Путейцы недоуменно посмотрели на начальника.

– Тащите ее отсюда, – распорядился начальник.

И путейцы потащили. Один схватил безбилетницу под мышки, другой попытался ухватить за ноги, но девица начала жестко брыкаться и визжать:

– Отпустите меня! Не имеете права! Ац-цы-питеееесь!

Видя, что путейцы вдвоем не справляются, на помощь им бросился сержант. Он умудрился поймать левую ногу пассажирки, когда она почти пнула второго путейца, и крикнул:

– Хватай вторую ногу!

Второй путеец, разозлившись, поймал правую ногу, и они поволокли пассажирку вон.

В это время распахнулась дверь десятого вагона, и путевой обходчик, оказавшийся как раз напротив, увидел сначала пухленькую проводницу не первой молодости, которая проворно убрала подножку и торопливо вытерла поручни от пыли и копоти. Она выскочила на деревянный перрон, и обходчик увидел следующего персонажа. Сначала показались надраенные до зеркального блеска туфли. Потом – остро отточенные брюки оттенка кофе с молоком. Кожаный чемодан. Модный пиджак того же кофейно-молочного цвета. Белая сорочка и стального цвета галстук в диагональную полоску. Выбритое до синевы серьезное лицо. Строгая стрижка.

Особист, подумал обходчик, и поспешил дальше, постукивая молотком на длинной ручке по тормозным колодкам. Особист же Спиридонов спустился на перрон, улыбнулся Верочке дежурной улыбкой и поблагодарил за приятную поездку.

– Что там за шум?

– Да безбилетницу снимают.

– Прямо здесь?

– А чего тянуть?

– Действительно. Ну что ж, Верунчик, прощай, счастливого тебе пути.

– И вам, Степан Борисович, и вам… – сказала Верочка, поднялась в вагон и опустила подножку.

Милиционер с путейцем уже почти вынесли ноги безбилетницы на улицу, когда слишком свободные в талии, протертые почти до дыр джинсы соскользнули с ног девицы. Мужчины не удержали равновесия и вывалились на дощатый настил почти в обнимку, к ногам особиста.

Девица, на которой под джинсами были только бабские серые труселя, змеей вывернулась из захвата другого путейца и сама спрыгнула на перрон.

– Уроды! Какие же вы уроды, а! – сквозь слезы бормотала она, вырывая штаны из рук своих гонителей. Увидев Спиридонова, она снова взвизгнула и, завладев, наконец, штанами, торопливо прикрыла себя с фронта.

– Это что за стриптиз вы здесь устроили с утра пораньше? – с иронией спросил Спиридонов. – Хорошо еще, что народу никого. Хотя…

Он посмотрел Таське за спину. Таська обернулась и увидела, как из здания вокзала, на ходу натягивая кители и фуражки, бегут три милиционера.

– Блин! – путаясь в штанинах, она стала надевать джинсы.

Поверженные мужчины уже встали. Проводник Гусельников поднял упавшую на ступеньки Таськину переметную суму, всю расшитую бисером, кожаными шнурками и люрексом, с бахромой из мулине, и отдал владелице с виноватым видом. Таська на проводника даже не смотрела – стыдно было, что у такого хорошего дядьки неприятности теперь из-за нее. Так и расстались, не сказав ни слова.

– Гусельников, Федоров, и так задерживаемся! – крикнул начальник поезда, выглядывая из вагона.

Локомотив действительно свистнул, состав дернулся – один раз, другой – и начал набирать скорость. Сержант вскочил в вагон, за ним впрыгнул проводник Гусельников, и на перроне остались только путейцы и Таська.

– Что за шум? – спросил лейтенант из местных стражей порядка, застегнув последнюю пуговицу на кителе.

– Так мы это… – вразнобой начали путейцы.

– А, это у нас Туханин и Людочкин, – усмехнулся милиционер. – Опять жареные.

– Толян, ну ты че, мы же не на работе! – сказал тот путеец, что недавно держал Таську за ногу.

– А чего хулиганите?

– Мы хулиганим? Мы вот эту с поезда снимали, она без билета. – И путеец ткнул пальцем в девушку. – Начальник поезда просил сдать ее в отделение.

– Документы есть? – спросил лейтенант у Таськи, которая беспокойно озиралась. Два других милиционера на всякий случай отрезали ей путь к бегству.

Впрочем, вертела головой Таська не потому что искала, куда бежать. Интересно ей было, куда испарился тот тип в костюме. Еще несколько мгновений назад он был рядом, а сейчас – фьють! – исчез.

– Чего? – переспросила она.

– Документы, говорю, есть? – терпеливо переспросил милиционер.

– Полная сумка.

– Идем в отделение, протокол составлять будем. Туханин, Людочкин, вы куда?

– Так, Толян, у нас же выходной!

– В отделение, я сказал. Свидетелями будете.

– Ну Толян…

– Единственный раз попросил вас проявить гражданскую сознательность, а вы в кусты?

– Ну выходной же…

– Напишу докладную.

Туханин и Людочкин понуро двинули на вокзал. Следом пошли лейтенант Толян и, в сопровождении двух милиционеров, Таська.

Спиридонов, стоя в тени сирени, проводил процессию взглядом, после чего обошел вокзал по едва заметной в разбушевавшейся весенней зелени тропке и вышел на привокзальную площадь.

2

Окно в кабинете председателя дануевского горисполкома было распахнуто. Во-первых, весна, за окном цвели яблони – и красиво, и дух хороший. Во-вторых, окно выходило прямо на улицу, а слух у председателя был прекрасный, и все, о чем говорили на улице, он слышал, будь то бытовая сплетня, политический анекдот или критика в адрес администрации. А в-третьих, отопление до сих пор работало, и в кабинете было нестерпимо жарко. По плану должны были выключить после майских праздников, но весна выдалась ранней, с середины апреля уже припекало, а сейчас был просто ад адский. Можно было бы решить вопрос – позвонить на ТЭЦ, распорядиться, чтобы прекращали топить, но была небольшая тонкость: аккурат Первого мая должна прибыть культурная делегация из-за рубежа, и если вдруг ударит дубак – можно и оскандалиться. Так что нехай кочегарят дальше.

В девять утра пиликнул селектор.

– Иван Иванович, к вам посетитель. Из Москвы.

Посетитель – это было их кодовое слово. Обычно Тамара спрашивала визитеров, как их представить и по какому они делу. Абстрактный «посетитель» обозначал товарищей из органов. А товарищи из органов означали лишние хлопоты.

Иван Иванович накинул на шею извлеченный из ящика стола галстук, застегнул пару пуговиц на рубашке и официальным голосом разрешил:

– Запускайте.

Посетитель был хорош собой – богатырских статей красавец, молодой, почти юный, безупречно одетый, с открытым добродушным лицом. Лейтенант КГБ, отличник боевой и политической подготовки, к бабушке не ходи.

– Здравствуйте, Иван Иванович, – поздоровался красавец, без стеснения прошел к столу, отодвинул стул и сел в свободной открытой позе, положив на стол черную кожаную папку, довольно тощую.

Председателя, однако, такие кунштюки не смущали. Он видел войну, фашистов, прошел довольно долгий путь от простого глиномеса до директора керамического завода, и ввести его в замешательство было трудно.

– Здравствуйте, – он привстал с места и протянул руку особисту.

Тому ничего не оставалось, как тоже привстать и ответить на предложенное рукопожатие.

– Чем могу быть полезен? – спросил Иван Иванович, садясь обратно в кресло. – Кстати, не расслышал, как вас зовут.

– Меня зовут Спиридонов Степан Борисович, я представляю здесь интересы государства.

– Как же, как же, – кивнул председатель: мол, разве ж я сомневаюсь? – Мы все их здесь представляем. Удостоверение можно ваше?

Гость достал из внутреннего кармана красное удостоверение и дал хозяину кабинета тщательнейшим образом изучить документ. Иван Иванович довольно улыбнулся – с лейтенантом он попал в точку – и уже менее официально спросил:

– Полагаю, вы к нам в связи с Миленьким приехали? Так у нас все под контролем, не переживайте, ваши коллеги вполне…

Спиридонов будто ожидал этого вопроса.

– Не совсем. Я к вам приехал в связи с визитом американской делегации.

– А что делегация? – удивился председатель. – Облисполком контролирует, Политбюро контролирует, ваши товарищи тоже контролируют. Мы вписываемся в сроки. Американцы как раз попадут на майские праздники! Вы же видели – на улицах полным ходом субботник идет!

– Вы меня не дослушали. Тут есть тонкий нюанс. Вы знаете, что ваш Миленький сейчас чрезвычайно популярен на Западе?

– Что? Миленький? На Западе? – искренне удивился Иван Иванович. – Чем это, извините, он популярен? И как умудрился?

Спиридонов развернул папку и расстегнул на ней молнию.

– Вот, полюбопытствуйте. Это вырезки из западногерманской, американской, французской и английской прессы. – И Спиридонов подвинул извлеченные из папки полоски газетной бумаги председателю.

Иван Иванович надел очки и долго рассматривал настоящие иностранные газеты.

– Вы меня извините, я, кроме «хенде хох», на иностранном ничего не знаю. Что там написано?

– Написано там, Иван Иванович, что русский фотохудожник Святослав Миленький весьма самобытен и его работы пользуются высоким спросом у художественных галерей и частных коллекционеров современного искусства.

– Чего? Это то, что он своей самоделкой щелкает? – Иван Иванович продолжал дивиться. – Это же тихий ужас, похабень.

– А вот загнивающий Запад думает иначе. Те его фотоработы, которые чудом проникли за рубеж – нам, кстати, предстоит выяснить, по каким каналам, а то местные комитетчики, похоже, совсем мхом поросли! – так вот, эти его поделки стоят баснословных денег. На аукционах «Сотби» и «Кристи» их покупают немногим дешевле Кандинского и Малевича.

Иван Иванович сидел, пораженный.

– Вот засранец, – сказал он, придя в себя. – А мы эти его картинки рвем и сжигаем. А можно было продать все буржуям, а на эти деньги…

Особист перебил его:

– Полегче, Иван Иванович.

Председатель недоуменно посмотрел на Спиридонова:

– А что, я неправильно мыслю? Пусть приносит пользу, дармоед! Если там, на Западе, они любят такую безобразную пачкотню – пускай жрут от пуза. Как говорится – дай вам боже, что нам не гоже. Продать им все его карточки, нехай любуются. А мы на вырученные деньги дома построим, оборудование на заводе обновим. Мы же их так по миру пустим!

– Вы не понимаете, – мягко сказал Спиридонов. – Возможна идеологическая диверсия. Попросят американцы встречи с этим вашим самородком и предложат ему политическое убежище.

Лицо Ивана Ивановича забавно сморщилось.

– Что? Миленькому? Убежище?

Тут его разобрал такой смех, что Спиридонову на какой-то момент показалось, что мгновенно покрасневшее и надувшееся лицо Ивана Ивановича сейчас лопнет и забрызгает кровью все вокруг.

– С вами все в порядке? – спросил Спиридонов.

– Ох, Степан Борисыч, ох, насмешили, – хохоча, ответил председатель. – Обождите секундочку.

Все еще смеясь, Иван Иванович нажал на кнопку селектора:

– Тамара Александровна, чаю нам сообразите, пожалуйста! – После чего из нагрудного кармана пиджака, висевшего на спинке кресла, достал носовой платок и вытер глаза, из которых уже лились слезы.

– Я сказал что-то смешное? – с недовольством спросил Спиридонов.

– Нет-нет, Степан Борисович, вы ничего смешного не сказали. Тут, так сказать, местный непереводимый юмор. Ох… – он глубоко вздохнул, успокаиваясь, и посмотрел на гостя: – Вы хотя бы представляете себе, кто такой Миленький? Справки у местного комитета наводили?

Спиридонов фыркнул:

– Диссидент махровый ваш Миленький, вот кто.

В это время открылась дверь, и в кабинет, пятясь, вошла секретарша Тамара Александровна. Она держала большой поднос, на котором, слегка подрагивая, будто от страха упасть, стояли красивые фарфоровые чашки, чайник и сахарница. Спиридонов еще в приемной удивился, что у председателя горисполкома секретарше явно лет сорок, и это не обычная секретутка, которых держат при себе директора заводов или городские начальники. Тамара Александровна была недурна собой, но строга до чопорности и призвана, очевидно, вызывать у случайного посетителя робость.

– Тамара Александровна, спасибо, голубушка, – сказал председатель. – Распорядитесь, чтобы Леонтьев машину подогнал минут через двадцать, к Миленькому поедем.

Тамара Александровна, пройдя к столу, поставила поднос рядом с папкой Спиридонова и с раздражением сказала:

– Опять этот Миленький. Дурдом по нему плачет.

Председатель встал с кресла, обошел стол справа и уселся на стул напротив гостя.

– Думаете? – он лукаво посмотрел на помощницу. – А вот товарищ из госбезопасности считает, что в нем кровно заинтересованы наши враги.

Тамара Александровна, заметно оживившись, сказала:

– Вот и хорошо, пускай забирают! Зачем он нам? Асоциальный тип! Нехай катится на все четыре стороны, маньяк сексуальный!

Иван Иванович обернулся к Спиридонову:

– Вот видите, народ отпускает Миленького на все четыре стороны. Может, стоит прислушаться? – И тут же снова посмотрел на секретаршу: – А между тем, любезная Тамара Александровна, наш гость утверждает, что работы Миленького на Западе больших денег стоят. Прямо как Малевич и этот… как его… Кандинский!

– Тьфу, дерьма-то, – Тамара Александровна презрительно посмотрела в окно. – Да я сама лучше нарисую! Вот, тоже мне, нашли кем восхищаться. У нас на заводе Болотов, художник-оформитель – вот тот талант, ничего не скажешь. Вы видели на входе портрет Леонида Ильича? Это Болотова работа, вот кто настоящий художник.

Секретарша ушла, грозно стуча каблуками, и так резко закрыла дверь, что поток воздуха долетел до мужчин, а Спиридонову показалось, что сейчас косяк выскочит. Впрочем, у самого косяка Тамара Александровна дверь придержала.

Председатель восхищенно поцокал языком и сказал:

– Серьезная женщина! Беспартийная только. Иначе бы далеко пошла.

Он разлил чай по чашкам и кивком предложил гостю присоединяться:

– Сейчас попьем чайку и поедем смотреть нашего Миленького. Кстати, обратите внимание, – он кивнул на сервиз, – производство нашего завода керамики. Видите, какая форма изящная? И расцветка веселая. Что нарисовано – сам не разберу, но глаз радует. Тоже Миленький. Он, засранец, что ни придумает – все весело выходит.

Спиридонов удивленно посмотрел на чашку, из которой пил. Форма у нее и впрямь была изящная, а абстрактный рисунок непрерывно превращался то в обнаженную женщину, то в зимний пейзаж с холмами, то в какого-то хищника, подкрадывающегося к добыче.

Председатель продолжил светскую беседу:

– Вы утренним поездом прибыли? Шестичасовым?

– Да.

– Не подумайте, что я подозреваю вас в чем-то, просто городок-то у нас невелик, злачных мест нет, магазины и столовые с восьми работать начинают. Я несколько раз подымал вопрос в обкоме – мол, если утром человек приедет, то ему и податься некуда. Нерентабельно, говорят, да и никто к тебе, говорят, Маховиков, не ездит, так что успокойся. Ан вот – приехали же. И что? Вы три часа на вокзале ждали?

– Зачем на вокзале? Сначала в местный комитет зашел, командировочное отметил. Потом в гостиницу заселился.

– И как вам?

– Весьма недурно для вашего городка. Хотя как вы будете там делегацию размещать, не понимаю – номеров-то одноместных всего три. А американцы, между прочим, коллективизма не любят, им обязательно нужен отдельный туалет, отдельная душевая.

– Что вы, делегацию мы разместим в заводском доме отдыха, в санатории. Гостиница у нас пока… кхм… не в приоритетах.

– Почему?

– Да все потому же – не ездит никто. А потому и не ездят, что некуда.

– А как же вам удалось американскую делегацию заполучить?

– Да черт их знает, какая их муха укусила. Захотелось им старинные русские города посмотреть. Вот мы как-то и оказались на их маршруте. Между прочим, прокладывали-то его не у нас, а у вас, в Москве. Может, вы сами и прокладывали.

– Это уже не в моей компетенции.

Иван Иванович посмотрел на настенные часы.

– Ну так что, прокатимся? – спросил он.

– Прокатимся, – легко согласился Спиридонов.

Председатель ему почти нравился. Хороший мужик – деловой, спокойный, без барства этого мелкопоместного. Но при этом какой-то слишком самостоятельный и слишком умный. Или настолько опытный, что сразу в корень зрит? Спиридонов и в самом деле приложил руку к маршруту, по которому американская делегация будет двигаться из Москвы в Ленинград. Правда, никто об этом не знал. Пока не знал, потому что подлог наверняка всплывет. Единственное, на что надеялся Спиридонов, – неповоротливость системы. Сразу никто не догадается, что это не ошибка, а спланированная акция. А потом Спиридонов будет уже далеко.

Они вышли на улицу. У входа в исполком их ждал «уазик».

– Вы ездите на «козле»? – удивился гость. – Вам же по статусу «Волга» полагается.

– Да вы садитесь, – председатель распахнул заднюю дверь, приглашая Спиридонова.

Лейтенант послушно сел в автомобиль, Иван Иванович расположился рядом и сказал водителю:

– Леонтьев, давай к Миленькому. Только не гони, ладно?

– Понял, не дурак, – покладисто ответил Леонтьев.

Машина фыркнула и мягко пошла вперед.

– Ну вот, – продолжил председатель, когда «козел» вырулил на проезжую часть, – сейчас вы увидите, как мы тут живем.

Улица, по которой неторопливо катил «уазик», была, по всей видимости, главной артерией города. Народу не очень много – прохожие в основном дошкольного и пенсионного возрастов. Изредка попадались небольшие группы взрослых – дорожные рабочие белили бордюры, кто-то вывешивал красные флаги на фасады домов, двое монтеров с автовышки натягивали через дорогу транспарант «НАРОД И ПАРТИЯ ЕДИНЫ!».

– Да у вас тут учебные фильмы снимать можно, – улыбнулся Спиридонов. – «Как должен выглядеть развитой социализм».

– Это не моя заслуга, предшественника моего, Отинова Дмитрия Гаврилыча, – отмахнулся Маховиков. – Да, если подумать, и он ни при чем, просто традицию соблюдал. У нас тут беспорядок только во время войны был, а так, сколько помню, всегда чистенько и пустенько. Если надумаете в музей наш зайти, там много фотографий дореволюционных, и везде одно и то же – пустота и чистота.

– А в чем же ваша заслуга?

– А вы у народа потом поспрашивайте. Только я вам наперед скажу – ругать будут. Как и Отинова до меня ругали. А до него Лапина. Спросишь прямо – чего тебе, мерзавец, не хватает? Улыбается – все ему хорошо. А за глаза и вором тебя обзовет, и вредителем.

– А вы, значит, не вор?

– А хоть бы и вор, разве ж я сознаюсь? – рассмеялся председатель. – Город у нас маленький, все у всех на виду, как в деревне. Врать не буду – народ у нас ушлый, своего не упустит. Но это не вороватость, а предприимчивость. Валяется вещь без дела день, неделю, гниет. Кому не надо – тот и пройдет мимо. А кому надо – поднимет и к делу пристроит. У нас план по сдаче металлолома никогда не выполнялся. И по прочему утильсырью мы тоже в отстающих. Потому что у нас вещи служат, пока не разваливаются. Не поверите – до сих пор в городском хозяйстве два бульдозера, которые из подбитых танков собрали. Семь школ в городе, и в каждой есть по грузовику – ребят автоделу обучать. Списывают ведь транспорт, его на улицу не выгонишь, а тут и ребятам польза, и хозяйству – у нас даже девчонки в городе умеют машину водить. Транспортных происшествий за год – ноль целых хрен десятых! Да вон, Леонтьева спросите. Леонтьев, ты с какого возраста за баранкой?

– С десяти.

– Вот, а сейчас ему, обалдую, двадцать пять. После армии к нам устроился. Леонтьев, ты ведь Отинова возил?

– Я.

– А Самойленко?

– Тоже я.

– И будьте уверены – до пенсии здесь проработает, а то и дольше. До него водитель был Поликарпов – до смерти за баранкой. Леонтьев, Поликарпову сколько было?

– Кому Поликарпов, а кому и Самсон Леонтьевич. Восемьдесят три ему было.

– Вот, я же говорил, – довольный глава исполкома откинулся на спинку сиденья.

– А куда вы предыдущих глав администрации деваете? – спросил Спиридонов.

– Странные вопросы. Разумеется, на повышение. От нас все только на повышение. Самойленко в облисполком ушел, Отинов – в министерство. Я, думаю, тоже по министерской линии пойду.

Спиридонов рассмеялся:

– Откуда ж такая уверенность?

Маховиков наморщил лоб.

– Ну во-первых, я это место только отбываю, не добивался я его. Во-вторых, я технолог по жизни, меня не руководство занимает, а оптимизация производства.

– А чего ж ушли с завода?

– Масштаб не мой. Вот я годика три еще здесь посижу – и в Москву. И кто за мной придет – тоже надолго не задержится.

Надейся, подумал Спиридонов, но вслух спросил:

– Значит, все у вас в ажуре?

– В полном.

– А если у вас такой ажур, то почему вы терпите в городе этого Миленького?

Председатель поерзал на сиденье – видимо, привык сидеть спереди, а сзади было непривычно.

– Тут, Степан Борисович, политические моменты учитывать требуется, – сказал он, устроившись поудобнее. – Предприятие у нас в городе одно – завод керамических изделий. Я сам с него начинал. Производим санфаянс, безделушки разные, очень много идеологической продукции лепим. А все благодаря кому, по чьим эскизам? Наш завод потому и в передовых, что по эскизам Миленького продукцию гонит. Разбирают все, как горячие пирожки, от унитазов до сервизов. Не говоря уже об идеологической продукции.

– И ее Миленький?.. – удивился Спиридонов.

– Нет, что вы, у нас особый отдел за этим строго смотрит. Идеология вся у нас на Болотове, тот свое дело туго знает. К тому же у Миленького на политику идиосинкразия… я правильно произношу?.. да… Мы, чтобы без скандалов, на эту тему с ним вообще никогда. Зато все остальное – пожалуйста.

– Вас послушать, так он просто Герой соцтруда!

– Степан Борисыч, родненький, зачем вот так грубо слова мои перевирать? Про Героя соцтруда я ничего не говорил. Хотя столько, сколько Миленький за месяц работы на нашем заводе сделал – целый творческий коллектив за пятилетку не успевал. У него тут, видите ли, болдинская осень случилась. Вот на этой болдинской осени по сей день работаем. Да было бы у нас таких Миленьких на каждом предприятии – Запад бы у нас в ногах валялся и умывался слезами зависти. Вам бы на него только глазком взглянуть – сами обрыдаетесь. Ну какой Миленький диссидент? Неудачник, опустившийся человек, сами сейчас увидите. Но! – и тут прошу занести мои слова в протокол, или что там у вас? – никуда мы его не отпустим. Такая корова, как говорится, нужна самому. На нем экономика держится! Вот, кстати, мы и приехали.

«Козел» лихо развернулся и встал как вкопанный. Спиридонов посмотрел в окно, изменился в лице и обернулся к председателю.

– Вы куда меня завезли?

3

Менты оказались не какие-нибудь звери лютые, а обычные люди. Протокол линейного милиционера они сразу порвали и выбросили в урну. Мол, всякие сочиняют, а голова болит у нас. Связываться с несовершеннолетней девицей – а Таське едва исполнилось семнадцать – ментам не хотелось. Это оформление в приемник-распределитель, опять писанина: где, когда, при каких обстоятельствах… Вместо этого дежурные по вокзалу накормили ее домашней снедью, напоили чаем, показали, где туалет, потому что от чая отчаянно хотелось в уборную. Хомяк был неправ – менты вовсе не страшные.

Лейтенант Забийворота, старший в наряде, пухленький мужчинка не то тридцати, не то пятидесяти лет с виду, мягко пожурил Таисию за безбилетный проезд, подарил старые подтяжки, бог знает каким образом оказавшиеся в ящике его стола (чтобы джинсы не сваливались), и отпустил на все четыре стороны.

– Чего? – не поняла Таська.

– Гуляй, говорю, свободна.

– Так я же…

– Мне что – оформлять тебя?

– Нет, не надо, спасибо.

Таська пулей вылетела из клетушки, которую занимало вокзальное отделение.

Мир действительно не без добрых людей, проводник Гусельников Таську не обманул. Она стояла на привокзальной площади, полной грудью вдыхая воздух свободы с растворенным в нем ароматом цветущей яблони, и радовалась, что Хомяк какое-то время может еще пожить спокойно.

Дверь за спиной громко хлопнула, и Таську окликнули:

– Эй, малахольная! Барахло-то свое оставила!

Таська вздрогнула и обернулась. Лейтенант Забийворота нес ее переметную суму.

– Ой, дура! – Таська звонко шлепнула себя ладошкой по лбу и повесила сумку на плечо. – Спасибо, дяденька.

– Не дяденька, а товарищ лейтенант.

– Спасибо, товарищ капитан! – рассмеялась девушка и откозыряла прямой ладонью.

– Эх, кто вас воспитывает, – покачал лейтенант головой. Он собрался уже вернуться в отделение, но вдруг что-то сообразил и задержался. – А дальше-то ты куда собираешься?

– Как куда? – удивилась Таська. – Я в Ленинград еду, в Мухинку поступать.

– Опять зайцем? Тебя ж опять снимут, только в следующий раз точно домой, к родакам отправят. И как они тебя такую отпустили?

– У меня Хомяк придерживается свободных взглядов на воспитание.

– Какой еще хомяк?

– Ну папа мой. Я его Хомяком зову. Он мне ничего не запрещает делать.

– Я заметил.

Забийворота снял фуражку, вынул из нее носовой платок, протер лысину и шею.

– Вот что, девка. Есть у меня к тебе деловое предложение…

Таська внимательно выслушала мента. Хомяк предупреждал – с незнакомыми мужчинами разговаривать как можно меньше, не принимать никаких подарков или предложений, держаться мест, где много народу и можно позвать на помощь. Но она уже столько раз нарушала этот родительский наказ, что теперь-то уж и смысла не было о нем вспоминать. Тем более что предложение оказалось заманчивым.

– Идет, – согласилась она.

– Все поняла?

– Да поняла же, поняла!

– Не заблудишься?

– Ваши инструкции исчерпывающи, товарищ лейтенант.

– Забудешь…

– Я ничего не забываю!

Лейтенант скептически посмотрел сначала на Таську, потом на ее сумку.

– Ну смотри, заблудишься – я тебя искать не буду.

Таисия чмокнула милиционера в щеку и убежала.

– От идиётка, – хмыкнул Забийворота, прикоснувшись к поцелую пальцами. Проводил взглядом Таську и вернулся на рабочее место.

А Таська бежала, напевая «Шизгару», и чувствовала, как начинает любить этот город, этих людей и этот мир. При этом она повторяла про себя все, что сказал лейтенант.

«Короче, слушай. Сейчас пойдешь по главной – проспект Ленина называется».

Таська посмотрела на табличку с надписью «Проспект Ленина», аккуратно прибитую к стене, кивнула и пошла дальше. Судя по солнцу, улица была ориентирована на восток.

Навстречу ей торопился народ. Кто-то шел сам по себе, кто-то в компании, кто-то волок за собой детей – очевидно, в детский сад. Люди переговаривались вполголоса, дети плакали или умильно лопотали, из некоторых окон доносились обрывки радиопередач, песен – отечественных и зарубежных, даже где-то зудела гаммы скрипка. Все эти звуки Таське очень нравились, потому что она была сама по себе, и никто не вентилировал ей мозги.

Время от времени мимо дребезжали оранжевые рейсовые автобусы, до отказа забитые людьми. В обратную сторону они ехали почти пустыми. Таська испытывала к тем двум-трем пассажирам, которые ехали в пустом салоне, что-то вроде зависти. Едут себе, ни с кем не толкаются, не скандалят. Хоть какое-то время могут побыть в одиночестве. Таська не понимала, почему люди боятся одиночества. Те редкие моменты, когда она оставалась одна, всегда были самыми счастливыми.

Мысли об одиночестве прервал голос лейтенанта в голове.

«Улица длинная, никуда не сворачивай. Пройдешь до самого памятника Ленину, обогнешь его справа».

Этот Ильич был совсем не такой, как в сквере у привокзальной площади. Привокзальный Ленин, сидящий на скамейке и читающий газету, по пропорциям казался едва ли крупнее среднего мужчины. Если бы не постамент и не олифа с алюминиевой пудрой, которой выкрасили вождя, можно было бы подумать, что в скверике впрямь сидит и читает мужик.

Монумент же, воздвигнутый на площади, выполнен был из гранитных блоков, швы просматривались, но они придавали памятнику какой-то внутренней силы. Этот Ленин был высотой с трехэтажный дом, пальто на нем развевалось, он куда-то торопился – не то на митинг, не то на заседание Совнаркома. Выражение лица у Ильича деловое – наверняка уже знает, как реорганизовать Рабкрин.

Таська, дурачась, обошла памятник строевым шагом, печатая шаг, вздернув руку в пионерском салюте, равняясь на строгое выражение лица вождя. Разумеется, как и велел Забийворота – справа.

«Там увидишь автобусную остановку, – напомнил лейтенант. – Сядешь в «восьмерку».

Повертев головой, Таська увидела остановочный пункт с непременной скамьей из выкрашенных зеленой краской брусков на бетонных кубах, красно-белые перила, отделяющие проезжую часть от платформы, и пару пенсионерок с рюкзаками, саженцами и сумками, в которых с одинаковой долей вероятности могли находиться как удобрения, так и дневной рацион.

Подкатил полупустой автобус с цифрой 8 во лбу. Таська вошла через заднюю дверь и уселась слева по ходу движения. Пенсионерки сели напротив, спиной к водителю. Двери с лязгом захлопнулись, автобус покатил. Пенсионерки тотчас перестали обсуждать методы борьбы с проволочником и уставились на Таську. Таське такое бесцеремонное разглядывание не нравилось. Ну да, выглядела она немного вызывающе в своем хипповском наряде, но менты же ей про одежду ничего не сказали… А эти смотрели так, будто Таська у них деньги украла.

«Не забудь купить билет, конец месяца, на «зайцев» охота! Вот, держи шесть копеек».

Таська снова шлепнула себя ладошкой в лоб, достала из сумки кошелечек с мелочью и подошла к билетной кассе. Она встала так, чтобы попутчицы видели, как три двушки одна за другой падают в щель плексигласового колпака. Несколько раз покрутив колесико на стальном боку кассы, Таська оторвала высунувшийся из щели, как язык, билет и торжественно вернулась на место. Тетки продолжили прерванный разговор, будто ничего не произошло. Таська уставилась в окно.

За окном сначала тянулся какой-то пятиэтажный микрорайон. Очередь у булочной, очередь у молочной кухни, очередь у продуктового – горожане ждали открытия магазинов. Потом микрорайон резко оборвался, и пошла лесополоса. Впрочем, лесополоса закончилась так же внезапно, как и началась, и потянулся длинный забор, сколоченный из горбыля, за которым виднелись плоские и двускатные крыши маленьких домиков, покрытых где-то толем, а где-то и шифером. Через минуту автобус вписался в узкий, явно односторонний, поворот и остановился.

– Садовое товарищество «Сад и ягодка», конечная остановка, – объявил водитель по громкой связи.

Пенсионерки, кряхтя и охая, вышли из передней двери, Таська, как и вошла – через заднюю. Некоторое время она простояла перед воротами, дивясь на странное название товарищества. Забийворота затруднился прояснить этимологию топонима, он даже словосочетания-то такого не понял. Махнув рукой на эту тайну, Таська прошла в ворота и, ознакомившись с планом садов и огородов, направила стопы на улицу Цветочную, в самом конце которой, почти вплотную к забору, притулился садовый участок лейтенанта, с яркими петухами, нарисованными на ставнях маленького домика.

Она отворила калитку, ступила на импровизированный тротуар, которым служила расстеленная на земле транспортерная лента, и прошла к домику. Ключ от ригельного замка висел тут же, на косяке.

Обстановка в избушке была, прямо скажем, спартанская. У дальней стены двустворчатый шкаф и раскладушка, у окна стол, рядом с дверью тумбочка. На чердак вела приставная лесенка, но туда Таська пока не торопилась. Она снова вышла на улицу, чтобы посмотреть, что ей предстоит сделать.

А предстояло ей ни много ни мало – перекопать огород и грядки. Четыре сотки. И полную бочку воды набрать.

– Как управишься, так и куплю я тебе билет до Ленинграда, – скривившись, повторила Таська слова лейтенанта.

Она, конечно, для проформы поинтересовалась, не постричь ли еще розовые кусты и не отделить ли просо от пшена, но лейтенант юмора не понял.

– Согласная или нет? – спросил он.

Таська, конечно, была согласная. Хоть мир и не без добрых людей, но за добро надо платить добром. Четыре сотки – это не шесть. И земля здесь вполне ухоженная, видимо, Забийворота свой участок любит и заботится о нем. Конечно, если бы не холостяцкая обстановка в домике, можно было подумать, что огородом занимается жена лейтенанта, но женой там и не пахло. Значит, один мужик мантулится.

Минут пятнадцать Таська готовилась к трудовому подвигу. Достала с чердака садовый инвентарь, подточила лопату напильником. Переоделась в ту одежду, что нашла в шкафу. Это была мужская клетчатая рубаха неопределенного цвета, слегка затхлая, но на свежем воздухе это не важно. Она надела рубаху на голое тело, завязала полы узлом на животе. Из своего на ней остались только бабьи труселя грязно-белого цвета, последние свежие. Галоши были Таське велики, и она решила работать босиком.

Эмалированные ведра тоже имелись. Таська сполоснула их из шланга, наполнила и поставила воду греться на солнцепек. Поднявшись по лестнице, засунула шланг в огромный сварной бак на ножках, установленный у самого забора, – видимо, там лейтенант грел воду. Пусть наполняется, пока она будет копать.

И только после этого, поплевав на ладони, взялась за черенок.

У них с Хомяком тоже был участок. Хомяк интересовался агрономией, смотрел передачи, читал специальную литературу.

– Культурный человек должен сам уметь о себе позаботиться, – говорил он, перекапывая участок.

Ладони у Хомяка, вообще-то бухгалтера по профессии, были жесткие и твердые, несмотря на весь беззащитный и никчемушный вид. Хомяка все уважали за трудолюбие и образованность и презирали за эту его «связь с корнями». Начальник упрекал – мол, вы же интеллигент, что вы вечно, как алкаш, в резиновых сапогах по осени и в валенках зимой шастаете? Никто же так не ходит. И огородничество это ваше: у вас зарплата маленькая, что ли, на прокорм не хватает?

Хомяк смиренно все выслушивал и не спорил, хотя зарплата была действительно невелика. А дочке говорил, что физической работы не нужно стесняться. Потому что в экстремальных обстоятельствах только человек, который умеет работать кайлом, лопатой и молотком, выживет сам и спасет окружающих. Что именно подразумевалось под «экстремальными обстоятельствами», он никогда не уточнял.

У него вообще была мечта – жить в деревне натуральным хозяйством: завести кур, свиней, овец, корову, кроликов, разбить огородик и заниматься лишь своим хозяйством.

– Хомяк, тебя раскулачат, – сказала Таська.

Она точь-в-точь повторила слова самого Хомяка, которые он сказал дочке, когда та предложила выращивать яблоки на продажу.

– Мы же для себя, – возмутился Хомяк.

– Раскулачат как единоличника.

Как и отец, Таська умела и не стеснялась работать. Копать, полоть, шить, стирать, готовить – все это она хорошо делала лет с восьми. Вот готова четверть огорода. Вот половина. Вот весь огород перекопан.

Вспотевшая, растрепанная, Таська довольно окинула взглядом дело рук своих. Послышался плеск воды, Таська обернулась и увидела, что из бочки стекает вода. Она шлепнула себя грязной ладонью по лбу – жест, перенятый от Хомяка, – и побежала перекрывать воду.

Завернув барашек крана, она подошла к ведрам, потрогала воду и осталась в целом довольна – можно начать постирушки. Четверо трусов, три пары носков, лифчик. Хозяйственного мыла на чердаке было кусков сто, наверное. В левом ведре постирала носки, в правом – белье, развесила на веревке сушиться. Все, теперь оставалось дождаться лейтенанта, получить билет – или деньги на него, – и Питер в кармане.

Солнце шпарило, как летом. Можно и позагорать, но купальника не было, а голышом Таська стеснялась. Зато ее посетила прекрасная мысль – под баком, который она только что наполнила, у лейтенанта имелась маленькая импровизированная душевая кабинка, вроде деревянного сортира, но для мытья. Решив, что быстро сполоснуться не помешает, Таська взяла хозяйственное мыло и пошла смыть с себя грязь и пот.

Вот она вошла в деревянный параллелепипед, вот закрыла дверь, вот на дверь с той стороны переброшена рубаха и трусы, а снизу видны только голые грязные щиколотки.

Полилась вода. Таська завизжала.

4

Вопрос, который задал Спиридонов, относился к разряду риторических, однако председатель исполкома решил ответить.

– А будто вы сами, Степан Борисович, не видите, – сказал Маховиков, разминая сначала шею, а потом поясницу. – Это наша городская свалка. Место, понимаю, неаппетитное, но, согласитесь, ни один город без свалки не живет. Не святым, как говорится, духом питаемся.

Спиридонов огляделся. Кто бы мог подумать, что маленький городок способен производить столько мусора? Тут выросла целая горная система отходов, если не Гималаи, то Кавказ точно. Над горами этими, как на известной картине художника Верещагина, кружили тучи птиц – ворон, галок, чаек. Они непрерывно кричали, дрались, отбирали друг у друга добычу. Над ними, как штурмовики, барражировали коршуны, изредка пикируя вниз.

Очень скоро Спиридонов понял, почему коршуны не охотились на птиц. По горам мусора, словно архары, носились крысы. По счастью, размеры и экстерьер грызунов уступали горным козлам, в противном случае Спиридонов бы из машины выходить не рискнул. Крыс гоняли не только птицы, но и несколько облезлых тощих шавок, из тех, что вот-вот сдохнут, но никак не сдыхают, и процесс этот может затянуться на годы.

Пейзаж подергивала сизая дымка от вяло тлеющих костров, пахло горелой пластмассой, резиной, картоном, формальдегидом – словом, всем тем, чем пахнет любая помойка.

Председатель, очевидно, представлял себя на сцене какого-нибудь академического театра, потому что жесты его были широкими, а голос форсировал всю свалку:

– Это, Степан Борисович, постоянное место жительства нашего благодетеля и бессребреника. Обратите внимание – мусора много, но он почти весь рассортирован по размеру и материалу. Костры видите? Это Миленький провода обжигает. Тонну меди, наверное, уже собрал, и все из маленьких огрызочков.

– Вы что, американцев тоже сюда привезете?! – не поверил собственной догадке Спиридонов. – Иван Иванович, ваш специфический юмор начинает уже немного утомлять. Зачем вы меня сюда привезли, к чему этот цирк со свалкой?

– А вы думаете, у них в Америке свалок меньше? – усмехнулся Иван Иванович. – Да ни в жизнь не поверю. Вы по телевизору видели? Их бездомные сами на помойках живут, прямо в картонных коробках! Между прочим, у нас свалка получше некоторых. Роза ветров идеальная – вся вонь уходит в сторону глиняного карьера! Осторожно, тут по дощечкам надобно.

Будто по минному полю, председатель и Спиридонов прошли по узким, чавкающим в грязи доскам.

– Откуда вода? – удивился Спиридонов. – Осадков-то не было.

– Это все из-за карьера, – ответил председатель. – Снега в выработках накапливается много, глина талой воде уходить не дает, вот вода постепенно и стекает в низину, то есть сюда.

– И что толку от такой розы ветров?

– То и толку, что все говно здесь остается и никуда не девается.

Маховиков продолжил водить гостя среди мусорных куч. Шел он уверенно, будто домой по знакомой улице. Мимо горы битого стекла к штабелю гнилых досок, от штабеля направо, между железным ломом и горой окаменевших кусков цемента. Спиридонов подумал: если председатель задумал его убить, то лучшего места, чтобы избавиться от трупа, не найти. Даже прикапывать не нужно – местные обитатели обгложут до костей за день.

За очередным мусорным холмом оказалось относительно расчищенное от мусора сухое место. Здесь даже воняло меньше, и Спиридонову почудилось, что вонь эта не имеет к помойке никакого отношения. Посреди этой площади стоял фургон автозака, разрисованный голыми бабами.

Из трубы на крыше фургона шел дымок.

– Это здесь? – догадался Спиридонов. – Ваш благодетель живет на помойке? Определенно, вы знаете, в каких условиях содержать подателя благ.

– Что, впечатляет? – Казалось, Маховиков не распознал сарказма в реплике гостя. – Это вы еще внутрь не заходили, там вообще кунсткамера! Нам повезло – Миленький дома, а то он мог и на охоту выйти, ищи его тогда…

Он это с такой гордостью говорил, будто сам этот срач и устроил. И тогда Степан Борисович понял – его просто проверяют. Это шутка такая, розыгрыш. За ним наблюдают, наверное, прямо из этой будки. Спиридонов любил шутки, но если шутили над ним, становился немного раздражительным, поэтому, когда председатель предложил посетить скромное жилище гения, ответил:

– Я не буду туда заходить.

– Простите? – не понял председатель.

– Не нужно проверять мою брезгливость, Иван Иванович. Вы меня уже провели по вашим хлябям, мне достаточно, давайте вернемся и поговорим уже о деле.

Лицо председателя из легкомысленно-веселого мгновенно закаменело.

– Знаете, Степан Борисович, вот не надо сейчас этого вашего столичного чистоплюйства, ладно? – резко сказал Маховиков. – Вы на работе? Вот и выполняйте эту работу как следует! Противно вам? А мне, думаете, не противно? А я сюда в любое время года захожу! Это сегодня понадеялся на жару, сапоги не взял. А по сырости, бывает, и в химзащите приходится! Так что бросьте ваньку валять, приехали – так идемте.

Председатель решительно направился к автозаку. Спиридонов, впечатленный гневной тирадой, догнал его, когда Иван Иванович уже стучал в дверь.

– Миленький, отворяй, я гостей привел.

В автозаке послышался грохот, звон битого стекла и ругательства. Потом все стихло, и послышались шаркающие шаги.

– Кто там приперся? – раздался стариковский голос.

Председатель принюхался, и тотчас на лице его, раздраженном и неприступном, отразилось понимание, и губы растянулись в ехидной усмешке.

– Он там самогон варит, засранец! – подмигнул председатель Спиридонову, и лейтенант сразу же вспомнил, что за запах он уловил в воздухе – сивуха!

– Миленький, отпирай, это свои! – снова крикнул Маховиков.

Миленький ответил не сразу. Не то рассчитывал, что гости забудут, зачем пришли, не то пытался понять, кто это – «свои».

– Иваныч, ты, что ли? – наконец определился Миленький.

– Узнал, бич! – рассмеялся Маховиков. – Отпирай, говорю, я гостя из столицы к тебе привел!

Лязгнула щеколда, дверь со скрипом открылась, и из полумрака фургона появился Миленький.

Если бы и существовали на свете лешие, или домовые, или еще какая-нибудь хтоническая нечисть, то выглядели бы они точно так, как выглядел этот низкорослый тощий человечек. Грязный, неопределенного цвета свитер крупной вязки с высоким воротом, штаны в заплатах, туфли, обмотанные столярным скотчем, – таков был его гардероб. Вместо стрижки нечесаные грязные патлы с колтунами, под густыми бровями мутные глазки непонятного цвета, клочковатая борода с остатками каши и хлеба, узкий нос, беззубый улыбающийся рот. Определенно, на диссидента этот субъект никак не походил.

Спиридонов сморщился. Он ожидал совсем другого, и если начистоту, Степан Борисович очень волновался перед этой встречей. Он ожидал увидеть человека, а увидел лишь пародию на него.

Как ни странно, Миленькому незваный гость тоже не понравился. Он тут же повернулся к председателю и с истерикой, характерной для мелких уголовников, заверещал:

– Ты кого сюда привел?

Председатель невозмутимо выдержал психическую атаку и спросил:

– А что не так?

Миленький бесцеремонно ткнул пальцем с длинным грязным ногтем в грудь Спиридонова:

– Это же особист!

Председатель продолжал играть в несознанку:

– Да с чего ты взял?

– Да у него на фотокарточке нарисовано – лейтенант госбезопасности! – кипятился Миленький. – Я ихнего брата насмотрелся, по запаху в темноте отличу! Гони его отсюда сейчас же!

Председатель посмотрел на Спиридонова и вздохнул, будто ему было неловко за поведение хозяина. На самом же деле Маховиков напоминал сейчас счастливого заводчика, демонстрирующего всему свету жеребца ахалтекинской породы или только что выведенную породу морозоустойчивых попугаев.

– Вы уж извините, товарищ лейтенант, а прав он, – сказал Иван Иванович. – Семи пядей во лбу быть не надо, чтобы вас узнать. А уж Миленький вообще проницательный засранец!

Потом обернулся к Миленькому и дал ему леща:

– Чего ты позоришься, а? Перед кем ты диссидента-нелегала изображаешь? Будто не знает никто, откуда ты такой вывалился. Прояви уважение, приглашай в гости. Да не прячь ты свой аппарат, за километр сивухой тащит! Лейтенант, а ты чего стоишь? Заходи уже!

Спиридонов вошел. Его крайне занимал председатель. Тип непростой, что у него на уме – пойди разбери. Эк он легко на ты перешел. В принципе, имеет право – Спиридонов ему в сыновья годится, но вот так, в течение одной минуты… Интересный персонаж.

В тесном фургоне центральное место занимала буржуйка с самогонным аппаратом на ней.

В топке гудело пламя. Кроме сивухи, здесь пахло мочой, грибами, плесенью, какой-то химией, дровами и баней. Едва глаза со света привыкли к полумраку, лейтенант огляделся.

Интерьер фургона не отличался каким-то особенным утонченным вкусом. Обычный бомжатник с кучами тряпья по углам. Класс мебели представляли два комода с оторванными ручками, тумбочка рядом с буржуйкой, развалившееся кресло да лежанка, заваленная шубами, шапками и валенками.

Впрочем, какое-то художественное оформление у этой халупы имелось. Стены были завешаны черно-белыми фотографиями женщин – голых, полуодетых и даже одетых, но принявших двусмысленную позу. Фотографии были плохого качества – с зернью, не в фокусе, сделанные в странных ракурсах, зато в любовно оформленных паспарту – с тиснением, с аппликацией и коллажами.

Тут же на гвоздике висел странный агрегат. Спиридонов сделал шаг, чтобы как следует разглядеть снимки и чудо техники, но на него прикрикнул Миленький:

– Эй, пархатик, руки в гору! Не трогай!

Председатель укоризненно посмотрел на Спиридонова и покачал головой – мол, куда ты лезешь? Однако вслух выступил на стороне лейтенанта:

– Миленький, ты бы полегче с гостем-то. Как-никак, человек при исполнении.

Миленький же продолжал лезть в бутылку:

– Да мне по фиг, при исполнении он или не при исполнении. Я этих краснопузых еще с того времени, как меня из комсомола поперли, ненавижу. Всю жизнь мне испоганили.

– Чем это я вашу жизнь испоганил? – поинтересовался иронически Спиридонов.

– А хотя бы тем, – не полез за словом в карман Миленький, – что в пархатики работать пошел. На тебе вон пахать можно, а ты соотечественникам дела шьешь.

Спиридонову было что ответить, и он хотел уже наплевать на все и начистоту сказать то, что думает про Миленького, но его остановил председатель.

– Шабаш! Развели тут, понимаешь, партсобрание. Сели все и меня послушали!

Спиридонов от неожиданности едва не сел на что-то, что на поверку оказалось старым фотоувеличителем.

Маховиков навис над Миленьким, что было, в общем, несложно:

– У товарища из Москвы к тебе конкретное предложение. Степан Борисович, вы позволите? Так вот, Миленький. К нам на майские приезжают американцы. Сам понимаешь, как мы тебя все здесь любим и уважаем, и ты для каждого из нас родной человек, но американцы – они такие… ну, знаешь… вони они не переносят. К тому же выглядишь ты неважно. Что о нас подумают? Поэтому к тебе просьба имеется – посиди майские праздники тихо, без этих твоих концертов.

Миленький мгновенно выключил диссидента и включил делягу:

– А что мне за это будет?

Маховикову, очевидно, не впервой было вести такого рода торговлю, и он сразу озвучил цену:

– А я тебя на всю следующую зиму в дом престарелых пристрою. Считай, и харчи, и жилье теплое. Лады?

Невидимый аукционист уже мог трижды ударить молотком и объявить «продано». Но Миленький продолжал торговаться:

– Пленки бы мне. И фотобумаги.

Председатель согласился:

– Можно. Но только некондицию.

По тому, как разгорелись у Миленького глаза, можно было понять: удача только что разделась догола и домогается его тела.

– И станок обрезной! – сказал он.

Удача подумала – и начала одеваться: председатель сложил аккуратный кукиш и поднес к самому носу Миленького.

– Миленький, я тебе уже и так больше, чем обычно, пообещал, имей совесть. Так мы договорились?

– Договорились, – легко сказал Миленький и тут же потерял интерес к Маховикову и его спутнику. – Все, чешите отсюда.

Председатель посмотрел на часы, будто ожидая чего-то. Спиридонов прислушался – и тоже услышал, что где-то неподалеку движется грузовая машина, скорей всего – «ЗиЛ». Миленький с опаской посмотрел на гостей.

– Миленький, – как можно мягче сказал Маховиков, – тут еще один момент нарисовался. Сам понимаешь – скоро майские, американцы уедут, а мы останемся. Нам на твою небритую морду смотреть удовольствия никакого. Думаю, ты сам понимаешь, что настало время санобработки.

Реакция Миленького на безобидное, казалось бы, слово неприятно напрягла Спиридонова. «Диссидент» бросился в угол и заверещал, будто раненый заяц, которого сейчас будут добивать:

– Нет!!!

– Выходим, – велел Спиридонову Маховиков, и они вышли на улицу.

Снаружи стояла пожарная машина. Пожарный расчет в полном боевом облачении разворачивал брезентовые рукава и цеплял их к стволам брандспойтов. Не успели председатель с лейтенантом покинуть жилище Миленького, как туда ввалились трое пожарных и через минуту отчаянной борьбы выволокли под открытое небо визжащего и брыкающегося хозяина.

Только тут Спиридонов заметил еще одного пожарного, тоже в брезентовом костюме и каске, но без рукавиц. В руках у него была машинка для стрижки волос.

Двое бойцов силой усадили Миленького на какую-то бочку и держали за руки, третий со стволом встал напротив, готовый поливать.

Председатель хотел обратиться, видимо, к командиру расчета, но все выглядели одинаково, поэтому Маховиков сказал всем, по-хозяйски, но без барства:

– Эй, огнеборцы, мать вашу так! Нынче-то хоть горячую воду залили? А то в прошлый раз заморозили мужика! Не в Карбышева играете, благодетеля купаете!

– Обижаете, Иван Иванович, – последовал ответ, – температура шестьдесят градусов Цельсия! Все, как вы велели: десять кусков хозяйственного мыла, тюбик шампуня «Желтковый»! Даже пузырек «Русского леса» взяли!

– А вот это лишнее, – сказал председатель. – Лейтенант, идем, нам тут больше делать нечего.

Спиридонова не нужно было заставлять, ибо экзекуцию он наблюдать не хотел. Но не успели они с Маховиковым сделать и пары шагов, как председатель, что-то вспомнив, резко остановился, обернулся к огнеборцам и погрозил кулаком:

– И напор послабее, фашисты!

– Так точно! – гаркнул пожарник с брандспойтом.

– Ну все, тут теперь ажур, – облегченно выдохнул Иван Иванович. – Поедем-ка в баньку, Степан Борисыч. Вы и запах с себя смоете, и вам одежку вашу в порядок приведут. И не смейте даже отказываться. В гостинице у нас, конечно, горячая вода есть, но вот прачечная там – не дай бог!

С этими словами он взял Спиридонова под ручку и повел прочь. Лейтенант слышал, как за его спиной начинается санобработка истошно орущего Миленького, с которого уже сорвали всю его одежду и теперь стригли, как овцу.

– Вы это не чересчур, Иван Иванович? – нарочито равнодушным голосом спросил Степан Борисович. – Палку не перегибаете?

Председатель пожал плечами:

– Вы поймите нас правильно, Степан Борисыч: не хочет, засранец, мыться. Летом-то ладно – под дождиком постоит, в ручейке сполоснется, а зимой-то – ад кромешный! Вонизм стоит – ужас. А ведь он, гад, еще и общественным транспортом пользуется. Вам понравился запах? По лицу вижу – не понравился. И никому не нравится. Вот мы в меру своих сил и боремся за гигиену. Не мной это заведено, не мне и отменять. Вы не беспокойтесь – процедура отработана и имеет внутренний регламент, вплоть до техники безопасности. Знаете, время уж обеденное, давайте-ка мы сначала в нашу столовку при исполкоме, а уже потом в баню.

Спиридонов почувствовал, что и впрямь весьма проголодался, и согласился. Они уселись в «козла», и Маховиков велел:

– Леонтьев, в исполком.

5

Кто бы мог подумать, что плохой запах способен оказать на его самочувствие сокрушительное воздействие. Едва отъехали от свалки, Спиридонов опустил стекло, и в лицо ему ударил встречный поток воздуха. Однако это не помогло – всю дорогу он подозрительно принюхивался то к своему костюму, то к атмосфере в салоне. Леонтьев поглядывал на лейтенанта в зеркало заднего вида с плохо скрываемой насмешкой, а председатель – с сочувствием.

– Да это вам с непривычки кажется, что костюм провонял, – успокаивал Иван Иванович гостя. – На самом деле обоняние взбудоражено, вот и мерещится. У меня в первый раз точно так же было. Ничего, сейчас мы борща навернем, котлеток с картошечкой – и все у вас как рукой снимет. Да закройте вы уже окно – продует!

– А можно сразу в баню? – попросил Спиридонов.

– Сразу? Да конечно, можно, чего ж нельзя. Леонтьев, отставить исполком, дуй в баню.

– Как скажешь, шеф.

Путь до бани Спиридонов помнил смутно. Они приехали в санаторий керамического завода, где баню топили с самого утра. Спиридонов сорвал с себя одежду, которую тут же унесли в прачечную, и бросился в душевую смывать запах. Он драил себя вехоткой, включал попеременно то холодную, то горячую воду, вылил на голову бутылку шампуня, но запах все не исчезал. Тогда Спиридонов пошел на крайние меры – попросил у медика вьетнамский бальзам и густо смазал обе ноздри.

Запах исчез. Совсем.

Только после этого он отправился в парилку, где председателя уже вовсю охаживали парой березовых веников.

– «Звездочкой» намазал? – спросил Иван Иванович, когда Спиридонов улегся на соседний полок.

– Угу.

– Я тоже какой-то дрянью намазался, месяц потом ничего унюхать не мог. Мужики, попарьте молодого человека, а то замерз совсем.

Оказывается, в клубах пара Спиридонов не заметил еще нескольких мужиков. Один из них, в фартуке и шапке, соскочил с верхнего полка.

– Я как-нибудь так отлежусь, – начал возражать Степан Борисович.

– Лежи и наслаждайся! – велел председатель. – Нам спешить некуда – часа два твою одежду в порядок приводить будут. Петрович, давай, но аккуратнее – товарищ непривычный.

– Не ссы, Иваныч, обработаем, – ответил мужик в фартуке и действительно начал весьма мягко, не травмируя и без того деморализованного сотрудника госбезопасности.

Спустя десять минут красные как раки Спиридонов и Маховиков вышли в предбанник и уселись голыми задами на лавку. Маховиков с некоторой завистью смотрел на атлетически сложенного лейтенанта. Парень будто с полотен Дейнеки сошел, тех, которые с голыми спортсменами. Жгуты мышц не выпирали из-под кожи, скорее слегка обозначались, но ведь если танк накрыть брезентовым чехлом, он все равно останется танком. А эти кубики брюшного пресса? Иван Иванович попытался вспомнить, имелись ли у него такие – и не смог. Сам председатель напоминал мешок с картошкой – тело изрыто оспинами, какими-то шрамами, брюхо выпирает, седые волосы курчавятся на почти бабьих грудях, мускулы покрыты толстым слоем сала, которое никакой парилкой не растопишь.

Впрочем, жару и вонь Маховиков переносил не в пример лучше.

– Ты спрашивай, спрашивай, Степан Борисыч, я все расскажу, – разрешил Иван Иванович.

– А он что, местный, этот ваш Миленький? – спросил, тяжело дыша, Спиридонов. – Вы о нем, прямо как о родном…

Маховиков подошел к деревянной бочке у выхода, взял висящий на ней ковш, зачерпнул воды и сделал глоток.

– А как же иначе? – ответил он. – Миленький нам почти родной и есть. Он же у нас аккурат с семьдесят четвертого года живет, в городе. В этом сентябре шесть лет будет.

– Невеликий срок, если честно. И вы его так сразу, как родного, и приняли?

Пот со Спиридонова лил ручьями, и он резкими движениями как бы стряхивал с себя потоки влаги. Видать, сильно нагрелся. Председатель зачерпнул еще воды и предложил гостю. Тот с благодарностью припал к деревянному краю и жадно выпил почти полный ковш.

– Поосторожней, этак и простыть можно, – предостерег Иван Иванович лейтенанта. – Вот так, сразу и приняли. У нас коллектив такой, всех как родных принимаем. А Миленький, между прочим, не просто хрен с горы, он Строгановку окончил.

Спиридонов встал со скамейки и снова стал стряхивать с себя пот:

– Не окончил, а выперли его с четвертого курса.

– А какая разница. Видели мы его справку, там по всем спецам отличные отметки, – сказал Маховиков. – Он один мог…

– Да, я уже в курсе про болдинскую осень…

– Ты, Степан Борисович, так говоришь, будто что-то за Миленьким плохое водилось.

– А скажете, что нет? – Спиридонов перестал отряхиваться и посмотрел на Маховикова.

– А я скажу: конь о четырех ногах – и тот спотыкается, – бесстрашно ответил председатель. – И между прочим, мы его тут почти перековали, если бы не ваши товарищи из комитета.

– У меня такое впечатление складывается, что это он тут вас всех перековал!

Иван Иванович хотел сказать что-то, судя по выражению лица, резкое и нелицеприятное, но взял себя в руки.

– Ну да, получили особисты бумагу из Москвы – мол, так и так, был замечен в антисоветских выставках – в Манеже и в Беляеве. Так про Манеж у нас никто толком и не знал, не говоря про Беляево ваше. А мужик, между прочим, работал, дневал и ночевал на заводе. А как бумагу получили, так и пришлось его уволить, он и опустился сразу. Так не по нашей же вине!

– А по чьей?

– Ты меня, лейтенант, на слове не лови, не лови. Ты лучше скажи – чего он такого страшного совершил, что вы его все никак в покое оставить не хотите? Только из-за того, что за границей он продается? Так он и сам не знает, наверное, про это. Ты же сам видел, в каких условиях он живет. Стал бы он на помойке самогон варить, если у него картины так покупают. Ну, скажи – чем он провинился?

– Да говно всякое рисовал и за искусство выдавал. И сейчас нас порнографией своей позорит.

– И чего вы хотите? Чтобы вся наша экономика рухнула из-за того, что какой-то говнюк ворует у Миленького его фотки голые? Если бы не письмо ваше, он до сих пор сидел бы где-нибудь в цехе, чашки вручную расписывал, и горя бы никто не знал. У нас особист плакал, когда Миленького увольняли! Потому что он бы и закрыл глаза, что контру на груди пригрел, да требовалось отчитаться о проведенной работе.

В это время дверь в предбанник распахнулась, и вошла старая скрюченная бабка, держа в руках стопку белья. От неожиданности Спиридонов съежился, прикрывая ладонями срам, и бочком, бочком стал ретироваться к парной.

– Тимофеевна, здравствуй! – зычно крикнул незваной гостье председатель. – Как жива-здорова?

– Ой, кто тут? – спросила бабка. – Ванька Маховиков, ты, что ли?

– Я, Тимофеевна, – ответил председатель и, абсолютно не стесняясь, подошел к старухе. – Ты чего ж без стука заходишь, парней молодых пугаешь? Давай простыни, а то сломаешься совсем.

Тимофеевна передала белье Ивану Ивановичу и завертела головой:

– Эй, молодой человек, ты не бойся, я слепая совсем. Да и чего я там у вашего брата не видала?

– Как жива-здорова, спрашиваю? – повторил Иван Иванович.

– Да как? Сам видишь – живу-живу, никак не сдохну.

– Да ладно, чего уж, живи. А то будут вместо тебя бабы заходить, совсем гостей засмущают.

– Ох, засмущаешь вас, – засмеялась бабка и вышла.

Маховиков завернулся в простыню и стал похож на патриция. Другую простыню он дал сконфуженному Спиридонову.

– Значит, хочешь Миленького совсем со свету сжить? – спросил председатель, пока Спиридонов промокал лицо и плечи сероватой грубой тканью.

– Я не крокодил, Иван Иванович, – ответил лейтенант. – Охотно верю, что Миленький не знает, что кому-то интересен, и понятия не имеет, как его дрянь за границу попадает. Хотя не исключено, что он всех водит за нос. Вот эта его нарочитая нищета и уродство… Ему же сорок лет, а он на все восемьдесят выглядит!

– А чего ты хотел? – ответил Иван Иванович и снова сел на скамейку. – Миленький, как его уволили, пил, будто не в себе, курил всякую дрянь, по бабам-трешницам шлялся. Истратился, теперь только пить и курить может. Но, между прочим, до баб до сих пор охоч. Правда, немного в ином смысле. Ты думаешь, Тамара Александровна только за вонь на Миленького шипит? Ха! Он без баб себе жизни не смыслит. Ты когда-нибудь за девками в бане подглядывал? Так вот – ты ничего не знаешь про подглядывание. Миленький – вот он настоящий охотник! Вот мы здесь моемся, а он наверняка уже готовится.

– И как ему только ноги до сих пор не переломали?

– Как не переломали? Ты думаешь, он весь такой страшный просто так? Да его и бабы, и их мужики не по разу до полусмерти пи… избивали. Последний раз полтора года назад так отделали – я гроб заказывал, думал, не выживет. Несколько человек под суд пошли! Ладно, Миленький не злопамятный, всех прощал, никого не посадил.

– Просто ангел божий, а не человек.

– Лейтенант, мне кажется, что ты на него лично зуб имеешь. – Иван Иванович пристально посмотрел на гостя. – Тебе бы шпионов ловить, а ты здесь ерундой занимаешься.

Спиридонов взгляд выдержал.

– Иные граждане, Иван Иванович, хуже шпионов. Так страну свою ненавидят, была бы их воля – все бы оболгали, опошлили. Вы говорите, про Манеж не знаете? Так я вам расскажу – уродство сплошное. Хрущев, помнится, очень хорошо сказал. Сейчас, минутку, цитату вспомню…

Голос и лицо Спиридонова вдруг преобразились, и он громко и яростно продекламировал:

– Что это за лица? Вы что, рисовать не умеете? Мой внук, и то лучше нарисует! Что это такое? Вы что – мужики или пидарасы проклятые, как вы можете так писать? Есть у вас совесть?

Маховиков восхищенно хмыкнул:

– Ишь, как завернул!

– Да, он мог, – согласился Спиридонов.

– Да это я про вас, Степан Борисович. Талант просто!

Спиридонов пропустил комплимент мимо ушей.

– Враг поднимает голову, товарищ Маховиков. И у меня создается впечатление, будто вы этому потворствуете.

– Знаешь что, Степан Борисович, – Маховиков резко встал, и простыня осталась лежать на лавке. – Давай-ка мы этими вопросами потом займемся, после бани, после обеда, ладно? Я тебе рассказал, за что Миленького ценю, ты мне рассказал, за что преследуешь. Никуда он от нас не денется. Пойдем-ка еще пару заходов сделаем, пока время позволяет.

– Я больше не хочу, – попытался протестовать Степан Борисович.

– А что ты здесь будешь делать, один и без штанов? Бабку Тимофеевну охмурять?

При упоминании о штанах и слепой бабке решимость Спиридонова завершить банный день как-то поутихла.

– Если только не больше двух, – предупредил он Маховикова.

– Какой вопрос, Степан Борисович? Баня – это такое дело, против воли нельзя, а то не удовольствие, а пытка получается.

Спустя пять минут они снова лежали на полках, и ловкие банщики парили их попеременно то березовыми, то дубовыми вениками.

– А я… ух! еще… ух! спросить хотел… – с трудом шевеля языком, проговорил Спиридонов. – Что там… оох… за артефакт на стене висел… ух! у Миленького…

– Какой еще артефакт? Этот, из картона, изоленты и катушки ниток? Хе! – председатель довольно крякнул. – Это, Степан Борисович, его фотокамера.

– Чего? – не поверил Спиридонов. – Как фотоаппарат, что ли?

– Почему – как? Это самый настоящий фотоаппарат. Его Миленький из подручных средств собрал. Денег-то на настоящий у него нету, вот он, значит, и придумал себе самодельный.

– А как же оптика?

– Он и тут, засранец, ушлый оказался. Из очков сам линзы делает, сам полирует.

– Откуда у него такие навыки?

– Да из книжек, из журналов. У него за будкой целый склад – «Юный техник», «Химия и жизнь», «Наука и техника».

– Так он на эту камеру, получается…

– На нее…

– Так какая проблема? Вы же говорите, что его били. Сломали камеру – и все дела.

– Эх, Москва! Ты думаешь, самый умный? Да у нас мужики каждую неделю его халупу вверх дном переворачивают, фотки эти мерзкие рвут, камеру заодно ломают. Так он новую за пять минут смастерит. Я сам видел – руки у него с похмелья ходуном ходят, а он чуть ли не вслепую крутит-вертит. Подручных средств-то целая свалка. Криво получается, но ведь работает!

– А стратегическую съемку самодельной камерой вести можно?

– Мужики, хватит парить гостя, – объявил председатель. – Гость, кажется, угорел.

6

Пожарные были ребята незлые, зря председатель наговаривал. Как только Маховиков со Спиридоновым ушли, Миленького дружно раздели, а его лохмотья замочили со стиральным порошком и слабым раствором «Белизны» в прохудившемся корыте. Свалявшиеся в колтун волосы состригли, кое-как отчекрыжили бороду и намылили при помощи куска поролона, намотанного на швабру. Грязь смывали из брандспойта.

Когда водные процедуры закончились, самые молодые пожарные баграми замесили мокрые шмотки в корыте, и на том процедура стирки была завершена. Лохмотья несколько раз обдали сильной струей воды, выполаскивая таким образом остатки порошка и хлорки, и, когда вода перестала пениться, при помощи тех же багров развесили на кривобоком заборе, которым Миленький огородил свой автозак.

– Эй, а как же «Русский лес»? – обиженно спросил Миленький, завернутый в ветхое байковое одеяло, когда пожарники начали сматывать рукав.

– Сам слышал – начальство не одобряет.

– Вам жалко, да?

– Клименко, доставай «Русский лес», – распорядился командир.

Боец Клименко притащил стеклянный пузырек с распылителем и грушей, на дне которого плескалась зеленоватая жидкость.

– Это что? – не понял Миленький.

– Одеколон. Клименко, обработай.

Клименко несколько раз добросовестно стиснул перчаткой грушу, и Миленького окутало маленькое ароматическое облачко. Ладно, хоть глаза закрыть успел.

Так он и сидел, зажмурившись, пока пожарные не попрыгали в машину и не уехали восвояси. Только тогда жертва санобработки открыла по очереди сначала левый, потом правый глаз. Убедившись, что мучителей поблизости нет, Миленький распахнул одеяло, критически осмотрел свое изрядно траченное жизнью тело, болезненно поморщился и запахнулся обратно. Впрочем, на улице сейчас было куда веселее, чем в ветхом жилище Миленького, поэтому он решил погреться на солнышке.

Стоя в мокрых изнутри калошах, завернувшись в одеяло, Миленький наблюдал, как деловито шевелится помойка. Это только на первый взгляд здесь царил хаос. На самом деле все были заняты делом: обустраивали гнезда, выбирали пару, искали, что преподнести той, которая ответила благосклонностью. Эта сопричастность всего со всем всегда будоражила Миленького. В это время года его всегда переполняла жажда деятельности, тот самый творческий порыв, который обычно именуется вдохновением.

Он подошел к своим выстиранным шмоткам и осторожно, будто боясь разбудить, потрогал. Разумеется, они все еще были сырыми, хотя вода с них уже стекла. Впрочем, пока шмотье сохнет, нужно провести несколько необходимых подготовительных мероприятий.

Хлябая галошами, Миленький вернулся в свою халупу. Переобулся в заскорузлые кожаные коты, упертые у какой-то бабки из частного сектора, и направился к комоду.

У комода было четыре ящика, и все хитрым образом заперты на двухсотмиллиметровые гвозди. То есть это Миленькому казалось, что хитрым, а на самом деле это был секрет Полишинеля – в боковой стенке просверлили четыре сквозных отверстия с потаями, в которые вставлялись гвозди, и эти гвозди намертво стопорили ящики в пазах.

В нижнем ящике реактивы для проявления и закрепления пленки и снимков, запасные линзы для объектива. В верхнем – фотобумага и фотопленка, пустые фотокассеты. Во втором ящике сверху – бумага для оформления готовых работ, во втором снизу – работы, которые ждут оформления. Сейчас Миленькому нужна была пленка.

Он вынул гвоздь и насилу выдвинул разбухший за зиму ящик комода. В полумраке разглядеть содержимое ящика было проблематично, поэтому Миленький на ощупь, одной рукой (другой он держал одеяло) вытаскивал из вороха бумаги маленькие бумажные коробочки из-под пленки и тряс у уха. Попадались лишь распакованные. Миленький, чтобы не вытаскивать одно и то же несколько раз, сминал пустые коробки и бросал к буржуйке. Он точно помнил, что должна была остаться минимум одна нетронутая пленка. Но она все не попадалась. Рассердившись, он начал шарить по ящику обеими руками. Одеяло свалилось, Миленький мгновенно покрылся гусиной кожей, но он не обратил на это внимания. Перспектива остаться совсем без пленки в этот прекрасный солнечный день угнетала.

Очередная коробочка полетела к печке, но, прежде чем она ударилась о железный бок буржуйки, Миленький понял – нашел! Коробочка была тяжелее, не смялась в руке, и выбросил он ее машинально, как и десять предыдущих. Упав на колени, Миленький на карачках подполз к находке и недоверчиво поднял с пола.

«Свема», зелененькая. 64 ГОСТ. 19 DIN. 64 ASA. Время проявления 5 мин. Обработать до 10.1980 г. Эмульсия № 3234. Цена 35 коп. 36 кадров. Как она затесалась среди прочих, голубеньких, со светочувствительностью 32? Непросроченная? Определенно, день, начавшийся так неудачно, вдруг засверкал новыми, доселе невиданными красками. Теперь самым главным было эту сказочную удачу не просрать.

С радостными воплями Миленький выскочил на улицу в одних котах и завопил «Ура!», потрясая при этом тоненькими и сухими, как ветки боярышника, руками.

Дворняги, добившиеся наконец благосклонности единственной среди них дамы и теперь совокупляющиеся с ней в порядке живой очереди, не прерываясь, удивленно посмотрели на голого человека. Если бы они умели говорить и мозги их хотя бы на одну крохотную мыслишку были свободны от мыслей о сучке Найде, они бы хором спросили: «Миленький, ты чего?» Впрочем, морды у них и без того были красноречивы. Заметив стаю, Миленький смутился.

– Э… Ну ладно, вы тут это… продолжайте… извините. – И убежал обратно.

Дворняги продолжили. Увы, это было последнее в их жизни соитие, потому что по звонку командира пожарного расчета в санэпидемстанцию через три часа на свалку приехала бригада живодеров и перестреляла всех собак.

Эйфория слегка отпустила Миленького, он вспомнил, что, по сути, ничего еще не сделал, и принялся за работу.

Сначала нужно было заправить пленку в кассету. Пошарив в ящике, он выбрал наугад несколько пустых кассет, отсортировал парочку менее расшатанных, после чего раскидал тряпки на лежаке. Если бы Спиридонов на мгновение мог перенестись из парилки обратно в жилище Миленького, то увидел бы, что лежанкой служит опрокинутый на заднюю стенку старый кондовый платяной шкаф, родной брат комода. Но Спиридонов не мог перенестись, поэтому наличие шкафа еще какое-то время оставалось для него тайной. Внутри тайны был постелен домотканый коврик.

С нераспакованной пленкой и кассетами Миленький залез внутрь и закрыл за собой дверки. Какое-то время из деревянных недр слышалась возня, сдержанные проклятия, потом раздался торжествующий возглас, и через минуту тяжело дышащий «диссидент» вновь открыл дверцу. Он вылез из шкафа, снял со стены последнюю модель самодельной фотокамеры и полез обратно – заправлять пленку в фотоаппарат.

Фотоаппарат Миленького был изготовлен из гофрокартона, обклеенного светонепроницаемой оберточной бумагой, в которую обычно упаковывалась пленка. Задняя стенка открывалась, через аккуратно вырезанные канальцы пропускалась пленка, стенка накладывалась обратно и плотно перематывалась изолентой. Разумеется, видоискателя и затвора у этого фотоаппарата не было, и фокус настраивался тоже приблизительно, но Миленький давно приспособился к неудобствам.

Миленький аккуратно, чтобы не помять хрупкую аппаратуру, снова полез в шифоньер. Когда громко стучащий механический будильник отсчитал пять минут, камера была готова смотреть в мир.

Во весь рост поднялся гордый и целеустремленный Миленький из шкафа. Черная гармошка объектива, наглухо закрытая фетровым колпачком, агрессивно выпирала вперед. Миленький готов был приступать к съемкам.

Он снова выскочил на улицу, чтобы проверить, как сохнет одежда. Одежда сохла, но не так быстро, как хотелось бы. До полного высыхания ждать пришлось бы еще часа два, а такого солнца упускать не хотелось. Поэтому Миленький плюнул и стал натягивать на себя мокрое.

Кое-где от жесткого метода стирки швы на одежде разошлись. Шил Миленький прямо на себе ржавой сапожной иголкой – другие он просто не мог удержать в руках. Майка, рубаха и свитер шились всегда одновременно, поэтому вскоре этот предмет гардероба стал един. Штаны он носил без трусов, поэтому тщательно штопал их на особо ответственных местах. К счастью, сегодня этого не потребовалось – только на правой щиколотке разошелся шов, и Миленький решил, что это ничего.

Вскоре он был уже одет и обут. Держа камеру немного в стороне от себя – чтобы не намочить об одежду, – Миленький вышел на охоту.

В город он решил не ходить. Поблизости, через лесополосу от свалки, располагалось садовое товарищество «Сад и ягодка». Вообще-то по учредительным документам называлось оно «Сад «Ягодка», но когда Миленького попросили оформить вывеску, он нализался в процессе и вместо кавычек написал союз «и». Сначала его ругательски отругали и хотели заставить переделывать, но Миленький на ту пору ушел в длительный запой и сразу исправить брак не мог. Члены товарищества, пока художник квасил, решили – пускай вывеска висит так, пока Миленький в ум не придет. Так вывеска и приросла. В этом садоводческом товариществе Миленький ловил первые свои сеансы фотоохоты. После этого его несколько раз ловили, наносили увечья разной степени тяжести, даже пару раз резали, но он всегда выкарабкивался. Сезон он начинал всегда отсюда.

Он бодро пересек свалку и лесополосу, после чего уперся в потемневший забор из елового горбыля. Заветная доска отодвинулась, и Миленький просочился в свои охотничьи угодья.

Обычно он крался вдоль штакетников, заглядывал в окна домиков, подсматривал издалека, как, согнувшись в три погибели, работают женщины. Кто в халате, кто в купальнике, молодые и не очень, красивые и так себе – все они становились объектом скрытой съемки. Миленький, стараясь подкрасться как можно ближе, ловил женщин в разных позах и снимал.

Конечно, больше всего ему хотелось застать их за помывкой или переодеванием, он нарочно старался приходить под вечер, когда топились в садах самодельные бани и огородники мылись после страды. Иногда – крайне редко, примерно в такие счастливые дни, как этот, – ему везло. Он заставал баб в чем мать родила и фотографировал.

Бабы его, конечно, замечали, поднимали визг, крик, а те, которые были более или менее одеты – в трусы и лифчик хотя бы, – начинали преследование. У забора его обычно догоняли и дружно били, отбирали и рвали камеру, но Миленький всегда успевал на бегу смотать пленку и перекинуть отснятый материал через забор.

Сегодня, однако, вышло иначе.

Как всегда, он вылез на Цветочную улицу, рядом с домиком с петухами на ставнях (которых, кстати, тоже сам нарисовал в редкий свой незапойный период). Здесь баб не было давно, поэтому обычно Миленький проходил мимо, даже не оборачиваясь. И он почти прошел, как вдруг услышал девичий визг.

Голос был настолько чист и невинен, что Миленький сразу забыл обо всем на свете. Юная купальщица, вот кого он сфотографирует. Все складывалось одно к одному, это судьба, сегодня ему суждено поймать сильнейший в своей жизни сеанс! Он тихонько перелез через штакетник и стал подкрадываться к душевой.

Щиколотки девушки, визжащей под струями холодного душа, крайне взволновали Миленького. Это шедевр. Это будет настоящий шедевр.

Он настроил объектив на самое меньшее расстояние, с которого еще ни разу не снимал. Затем на цыпочках подкрался к деревянной разгородке душа и, не глядя, поднял камеру над закрытой дверью.

Один снимок. Второй. Третий. Пятый. Самодельный затвор иногда заедал, но не сильно. Правда, щелкал очень громко, но фотограф отчаянно надеялся, что шум воды его заглушает.

Если бы Миленький был поумнее, он понял бы, что девица намылила голову и потому не видит, что происходит вокруг. Но он был чересчур поглощен своей удачей. Между тем Таська – а это, как мы все давно догадались, была именно она – промыла глаза и увидела за дверью чьи-то ноги, а над дверью – руки с непонятной штукой, похожей не то на подзорную трубу, не то на ружье.

Истошно заорав, Таська толкнула дверь. Та, резко распахнувшись, ударила Миленького по лбу, и он тут же упал без чувств.

Таська, прикрывшись рубашкой, продолжала визжать над поверженным врагом. В таком виде и застали ее лейтенант Забийворота и его соседи по улице.

7

Костюм выглядел как новенький – свежий, отутюженный, висел он в раздевалке, когда совершенно обессиленный Спиридонов вышел из душевой. Рубашка, галстук, даже носки – все было выстирано и выглажено. Туфли тоже сияли, будто только что из магазина.

Следом вышел Маховиков.

– Ну, что я говорил? Лучше, чем было, – сказал он.

Иван Иванович степенно прошел к своим вещам, взял огромного размера полотенце и начал вытираться.

– Ты, Степан Борисович, как знаешь, а у меня уже в животе урчит. Надо было до помывки поесть.

– Я где-то слышал, – ответил Спиридонов, ероша полотенцем мокрые волосы, – что перед баней вообще не следует есть.

– Мы и так не ели. И вот чего я, как дурак, два часа голодный в бане парился? – Маховиков с упреком посмотрел на гостя. – Никакого удовольствия. Собирайся быстрее, обедать пойдем.

Санаторская столовая была полна народу, и председателю с лейтенантом пришлось выстоять длиннющую очередь. Спиридонов никак не мог понять – не то у них тут и впрямь такая демократия, что не допускается обслуживание вне очереди, не то Маховиков так рисуется.

Это была обычная столовка, ну разве что ассортимент чуть шире. Кроме традиционных котлет, гуляша и жареного минтая с гарниром из макарон, картофельного пюре или риса имелись антрекоты, гречка, жаркое в горшочках и шашлык. Борщ, щи, солянка, гороховый суп, винегрет, капустный салат, сметана, простокваша, компоты из сухофруктов и свежих яблок. Все то, чем Спиридонов питался каждый день, если не гостил у матери в Тагиле.

– Селедка есть? – спросил он у худющей поварихи в накрахмаленном колпаке и таком же халате.

– Есть. С каким гарниром? Пюре?

– Да.

– Ты что – из детского сада сбежал? – спросил Маховиков. – Тебе мясо есть надо!

– Иван Иванович, давайте я сам разберусь, что мне надо, – процедил Спиридонов.

– О, девочки, смотрите-ка – Маховиков, – крикнула худая повариха. – Соскучился, Иваныч?

– Люда, ну вот как ты меня перед товарищем из органов выставляешь? – шутя попенял поварихе председатель. – Я цельный председатель исполкома, а мне каждый встречный-поперечный сегодня тыкает, весь авторитет подрывает.

Повариха захохотала.

– Тебе как всегда?

– А, давай, как всегда, – махнул рукой председатель. – Все одно никто меня здесь не слушает.

Расплатившись каждый сам за себя, они уселись за столик в конце зала и начали есть. Ели молча – оба и впрямь ужасно проголодались, – но Спиридонов неторопливо и аккуратно, а Маховиков метал очень быстро. Вообще-то он взял еды вдвое больше Спиридонова, и теперь методично расправлялся с двойными порциями. Спиридонов несколько раз тайком посмотрел на председателя: не устал ли он есть? Но тот жевал с аппетитом, применяя для каждого блюда новые стратегии и тактики уничтожения.

Сырники, политые розовым киселем, были почти уничтожены, когда в зал вбежал Леонтьев. Он окинул взглядом пространство, заметил Маховикова.

Леонтьев пересек столовую, лавируя меж столиками, и, низко наклонившись к председателю, сказал вполголоса:

– Шеф, хватит жрать, у нас чепэ!

Председатель посмотрел на водителя и сказал:

– Мне дадут сегодня поесть спокойно? Что случилось?

Леонтьев покосился на Спиридонова. Это Маховикову не понравилось, и он раздраженно сказал:

– Что ты мне тут конспирацию разводишь? Говори по делу или иди поешь!

Водитель вздохнул и снова вполголоса сказал:

– Миленького арестовали. Говорят, попытка изнасилования.

Маховиков треснул кулаком по столу.

– Леонтьев, – сказал он, тоже негромко, но голосом председателя можно было асфальт закатывать. – Мне эти твои подковырки… я тебе кто? Собутыльник? Тесть? Твое дело баранку крутить, куда тебе скажут, и говорить, когда разрешат. Я тебя учу, как машину водить?! Хоть раз тебе под руку говорил, когда ты в движке ковырялся?! И нечего ординарца при мне строить! Весь аппетит испортил.

Леонтьев стоял красный как рак.

– Чего стоишь? Иди ешь, говорю.

– Так это… Я ж говорю – Миленького арестовали. Я не шучу, Тамара Александровна только что звонила.

Иван Иванович не верил, Спиридонов видел это по его лицу – жесткому, непокорному.

– Этого не может быть, – сказал председатель. – Что известно?

– Да ничего не известно, – отстранился от стола Леонтьев. – Я ж не больше вашего знаю!

– Еп… – чертыхнулся Иван Иванович и посмотрел на часы. – Три часа дня, когда он чего успел?

– Известно, в какое отделение его доставили? – спросил Спиридонов.

– Какое-какое, – огрызнулся Леонтьев. – Оно у нас одно.

– Вот что, Иван Иванович, – сказал Спиридонов председателю, – я сейчас съезжу в отделение и попытаюсь выяснить, что к чему.

– Да кого этот шибздик мог изнасиловать? – спросил Маховиков. – Ты же его видел, соплей перешибешь.

– Вы удивитесь, Иван Иванович, когда узнаете, что среди шибздиков насильников больше всех. Но я разберусь. Если он невиновен…

– А зачем тебе его спасать? Ты же его закопать хочешь!

– Кто сказал, что я хочу его спасти? Я хочу разобраться. Поехали, Леонтьев. Приятного аппетита, Иван Иванович.

Спиридонов встал, промокнул рот салфеткой и пошел к выходу. Леонтьев вопросительно посмотрел на Маховикова. Тот кивнул, и водитель побежал следом за лейтенантом. Иван Иванович остался один на один с сырниками.

До милиции Леонтьев и пассажир не перемолвились ни словом. Когда «уазик», взвизгнув тормозами, остановился у входа в ОВД, Спиридонов велел подождать его и вышел из машины.

Отдел внутренних дел располагался в сером трехэтажном здании. Вход с фасада, широкое крыльцо под бетонным навесом, опирающимся на четыре столба из труб большого диаметра, все выкрашено зеленой краской – и столбы, и двери, и перила, и даже железные уголки, предохраняющие от разрушения бетонные ступени крыльца. Этой же краской выкрашены все оконные рамы и отливы. Очевидно, зам по тылу здесь тоже был хозяйственный.

Спиридонов поднялся на крыльцо и вошел внутрь.

У стеклянного окна дежурной части толпился народ, служащий и штатский.

– Товарищи, разрешите пройти, – попросил Спиридонов. – Мне к дежурному.

– Все к дежурному, не видишь, что ли? – огрызнулся кто-то из штатских.

– Я из госбезопасности, по срочному делу.

Народ заозирался. Кое-кто торопливо отошел в сторону, будто заинтересовавшись стендом «Их разыскивает милиция», некоторые утянулись в узкий длинный коридор, кое-как освещенный шестидесятиваттными лампочками. У застекленного окна дежурной части остались только милиционеры.

– Вы позволите? – спросил Спиридонов, отодвигая от двери в дежурку младшего лейтенанта.

Сразу за дверью располагался «обезьянник» – узкое неглубокое помещение, оштукатуренное под «шубу», с дверью из толстой арматуры. Там сидел на корточках и держался за голову Миленький.

– Вам кто разрешил входить? – окликнули Спиридонова.

За столом у окна сидел майор. Перед ним на стуле сидела девица, которую утром благодаря своевременному сигналу Спиридонова сняли с поезда. У нее были влажные волосы и весьма решительное лицо. Рядом с ней стояли лейтенант с вокзала и еще какая-то пара предпенсионного возраста. Все смотрели на Спиридонова.

– Сидите-сидите, я вам мешать не буду, – радушно улыбнулся незваный гость. – Я здесь по поводу гражданина Миленького.

– Он ваш родственник?

– Родственник? Прекрасная шутка, товарищ майор. Нет, разумеется, не родственник. – Спиридонов рассеянно начал шарить по карманам, тем самым успокаивая майора. – Где же оно… Минутку, я документ куда-то засунул… Ах, вот он… вот, прошу.

Майор недоверчиво принял удостоверение и открыл его. За несколько секунд по его лицу, словно рябь по воде, пронеслась целая серия эмоций – удивление, досада, злость. Он закрыл удостоверение, повертел в руках и вернул владельцу.

В это время девица, всматривавшаяся сначала в костюм, а потом и в лицо Спиридонова, вдруг спросила:

– Это же вы утром на вокзале были, да?

– Я. Но мне сейчас некогда, девушка, я разговариваю с товарищем майором, – Спиридонов переключил внимание на майора: – В чем обвиняют гражданина Миленького?

– Не обвиняют пока. Принимаем заявление у гражданки…

– Так что случилось? – перебил майора Спиридонов. – Вкратце, шершавым, так сказать, языком плаката.

Майор шумно вздохнул, но пошел навстречу.

– Гражданка Касатонова Таисия Фоминична, одна тысяча девятьсот шестьдесят третьего года рождения, принимая душ на садовом участке номер триста пятьдесят садоводческого товарищества «Ягодка», принадлежащем Забийворота Анатолию Михайловичу, одна тысяча сорок пятого года рождения, подверглась развратным действиям со стороны гражданина Миленького…

– Про него не надо, давайте дальше…

– А дальше вы нам помешали, товарищ лейтенант, – с претензией сказал майор.

– Ах, вот даже как! – обрадовался Спиридонов. – Замечательно. А вы, стало быть, – он обратился к пожилому гражданину, стоящему напротив гражданки Касатоновой и держащемуся за руку не первой молодости дамы, – гражданин Забийворота?

– Я? – испугался гражданин. – Не, я не он, я Ишутин.

– Я Забийворота, – сказал пухлый лейтенант.

– Замечательно. И вы видели, как гражданин Миленький совершал развратные действия?

Все посмотрели на Забийворота.

– Ну как – видел? – смутился он. – Я как раз шел… а тут она как заорет… а я бегом… и вот Ишутин, сосед мой… с супругой… тоже, значит, вместе со мной… бежим, значит… а она визжит, голая… а этот лежит – она ему дверью съездила по лбу.

– То есть об изнасиловании вы знаете со слов гражданки Касатоновой, а самой попытки не видели? – спросил Спиридонов у присутствующих.

Они переглянулись, потом посмотрели на Спиридонова, как на больного.

– Это ж Миленький, он всегда…

– Стоп-стоп-стоп, – Спиридонов поднял руку вверх. – Вы обвиняете человека в тяжком преступлении, но при этом никто не видел, что он делал. Это, товарищи, как-то не по-советски. Прямо скажем, это какая-то буржуазная практика – облыжно обвинять.

Майор сразу понял, к чему клонит незваный гость. Он постарался незаметно убрать начатое заявление, но этот маневр заметила гражданка Касатонова.

– Вы почему заявление прячете? Мы еще не дописали! – выступила она.

Майор покраснел, но Спиридонов тут же пришел ему на помощь:

– Гражданка Касатонова, а как вы оказались на садовом участке гражданина Забийворота? Что вы там делали? Это Миленький сорвал с вас одежды?

Гражданка Касатонова вспыхнула. Отличное попадание, похвалил себя Спиридонов и, пока девица не восстановила дыхание, продолжил развивать наступление:

– А вы, товарищ Забийворота? Как вы это объясните?

Забийворота вопросительно посмотрел на Касатонову и майора.

– Так я ж только что объяснял…

– С вами мы потом поговорим, товарищ Забийворота, – пообещал Спиридонов и хотел продолжить, как неожиданно в бой вступила девица:

– Я путешествую. Автостопом. Знакомлюсь с жизнью нашей необъятной родины.

– То есть бродяжничаете? – опять перебил ее Спиридонов. – А вы знаете, что…

– Нет такой статьи – бродяжничество, – спокойно ответила гражданка Касатонова. – Я путешествую по стране, делаю эскизы и наброски. Я в институт поступать собираюсь.

Она смотрела ему в глаза, и по ее взгляду Степан Борисович понял – не боится, понимает, кто он, и готова вцепиться ему в лицо. Последнее было нежелательным.

– В какой институт? Здесь никаких институтов нет, или я не в курсе? – спросил он у девицы.

– В училище имени Мухиной, – ответила гражданка Касатонова. – Это в Ленинграде.

– В апреле? Еще выпускные экзамены не начались.

– А я сдала их экстерном, еще зимой.

– И аттестат есть?

– Разумеется.

Аттестат был в полном порядке. Отличница. Как и диплом о досрочном окончании художественной школы, тоже с отличием.

– Так что же вы делали на садовом участке товарища Забийворота? – спросил Спиридонов, нехотя возвращая девице документы.

– Мылась, – просто ответила она. – Денег у меня нет, вот я и попросила у товарища Забийворота помыться на его участке.

– Точно так, Христом-богом! – влез в диалог хозяин участка.

– Я же сказал, товарищ Забийворота, – потом! – Спиридонов снова повернулся к потерпевшей. – И чем конкретно, барышня, провинился перед вами гражданин Миленький?

Барышня медленно, будто тупому, сказала:

– Он совершал по отношению ко мне развратные действия. Он меня фотографировал. Голую. Когда я принимала душ.

Спиридонов видел, что девица не до конца понимает, кто такой Миленький. Она считала – и ей наверняка успели про это напеть местные жители, – что на ее девичьи прелести покушался обычный полусумасшедший извращенец. Что ж, тем хуже для нее.

– Какой системы был фотоаппарат?

Девушка открыла рот, чтобы быстро ответить, и тут же закрыла. Попалась, голубушка, не знает. А эти остолопы забыли ей сказать, что…

– Самодельный, – сказала она твердо. – Абсолютно точно – самодельный фотоаппарат, и объектив самодельный, и затвор тоже, очень громко щелкал, я потому его и услышала.

Ты посмотри, какая упрямая, даже самодельный аппарат ее не смутил, подумал Спиридонов. Что ж, сегодняшний день явно оказался богат на непростых соперников. Тем интереснее.

– У нас тут что – передача «Это вы можете»? – Спиридонов издевательски хмыкнул. – Вы слышали, товарищи? «Самодельный».

Девушка невозмутимо выслушала выпад и ответила:

– Не надо меня дурочкой выставлять! Я все прекрасно видела и могу зарисовать по памяти. Думаете, если я несовершеннолетняя, то меня запутать можно? – Она обернулась к майору: – Мне про него тут понарассказывали, про этого вашего… Миленького. Его давно в психушку надо. Или еще лучше – в тюрьму.

Спиридонов покачал головой:

– Почему вы такая кровожадная, барышня? Ну признайтесь хотя бы себе – вы просто испугались, нафантазировали черт знает что и подняли панику. Вас никто не будет виноватить – гражданин Миленький и впрямь выглядит страшновато, неудивительно, что он у вас такую бурную реакцию вызвал. Зачем вы себе цену набиваете, людей от работы отвлекаете?

– Я отвлекаю?! – Девица, казалось, сейчас лопнет от возмущения. – Вы на этого типа посмотрите! А если бы товарищ лейтенант вовремя не пришел?

Снова попадание, улыбнулся про себя Спиридонов. Молодец, возьми с полки пирожок. А ты, гражданка Касатонова, жарче кипятись, смотри, как от тебя свидетели уже отодвигаются.

– Требую, чтобы вашего Миленького изолировали от общества, – закончила девица и хлопнула ладонью по столу.

Спиридонов широко улыбнулся:

– Ну что вы, он совсем не мой миленький.

В следующую реплику девица вложила все презрение, на какое только способны особы ее возраста:

– Это уж вы с ним сами разбирайтесь, кто чей миленький, – с этими словами она демонстративно обернулась лицом к заскучавшему уже майору: – Товарищ майор, так вы будете составлять заявление или мне в прокуратуру идти?

– Минутку, барышня! – Спиридонов не боялся прокуратуры, но добить наглую девку нужно было прямо здесь, чтобы не думала, будто самая умная. – Вы ведь у нас несовершеннолетняя, правильно?

– Вы видели паспорт и другие документы, – ответила она, не глядя. – Вам снова показать?

– Не нужно, я просто уточнил. Дело в том, что товарищ майор по закону не может принять у вас заявление.

Майор совсем заскучал. Девица снова посмотрела на назойливого визитера.

– Если вы несовершеннолетняя, – продолжил Спиридонов, завладев вниманием, – от вас заявление никто не примет. Нужен совершеннолетний гражданин, который от своего лица составит заявление. И в связи с этим обстоятельством у меня возникает вопрос: кто будет этим гражданином? Может, вы, товарищ Забийворота?

Все снова посмотрели на пухлого лейтенанта. Выглядел он так, будто за последний час получил внимания больше, чем за последний год или даже два, – весь пошел пятнами, непрерывно потел и метался взглядом по помещению.

– Так я чего… Я прихожу – он лежит. А она стоит… – под взглядом Таисии Анатолий Михайлович совсем сник и еле слышно добавил: – Я ничего писать не буду.

Тут пришла очередь возмущаться майору:

– То есть как – не будешь? Соберись, совсем немного осталось! Этот говнюк нам все показатели портит, правильно девка твоя говорит – его давно пора на нары! Вспомни: сам жаловался, как он за твоей бабой подглядывал.

Забийворота покраснел еще гуще и мстительно ответил:

– За твоей тоже, между прочим!

Спиридонов в примирительном жесте поднял руки вверх:

– Вот что, товарищи, давайте без этих интимных подробностей. Насколько я понял, заявления нет и, похоже, не будет. В таком случае позвольте мне заняться персоной задержанного.

– Тебе-то он зачем? – устало спросил майор и посмотрел на часы – когда, наконец, закончится этот дурдом?

– Это уже вне вашей компетенции, товарищ майор, – вполголоса ответил Спиридонов. – Но я очень рад, что вы никому не даете нарушать закон. Освободите Миленького.

Голос снова подала потерпевшая:

– Я не поняла – у вас тут мафия, что ли? Может, вы тут все заодно?

Супруги Ишутины, все еще присутствовавшие при разговоре, испуганно прижались друг к другу.

– Барышня, вы свободны, – мягко улыбнулся Спиридонов. – Ваши дерзости меня ничуть не трогают. Спасибо скажите, что я не настаиваю на вашем задержании, поскольку уверен – протокол о снятии вас с поезда уже где-то в глубинах местной канализации. Так что ступайте и не грешите.

Девица схватила свою хипповскую торбу и убежала вон, громко хлопнув дверью.

– Товарищи Ишутины, вы тоже свободны. Спасибо, что проявляете бдительность.

Ишутины всем – и даже закрытому в обезьяннике Миленькому – сказали «до свидания» и хотели уже выйти, как дверь распахнулась, и на пороге снова оказалась гражданка Касатонова. Она растолкала пару, подошла к растерянному лейтенанту Забийворота и потребовала, выставив руку:

– Билет!

Забийворота некоторое время будто не понимал, о чем идет речь. Когда сообразил, то полез в карман брюк и достал оттуда маленький картонный прямоугольник. Девица выхватила билет, небрежно бросила в сумку и, покачав головой, сказала:

– Трус!

На этот раз она ушла спокойно и даже плюнула в Миленького, который так и сидел в позе роденовского мыслителя, держась за голову.

– Эксплуатируете несовершеннолетних, товарищ Забийворота? – снисходительно улыбнулся Спиридонов милиционеру.

Забийворота снова покраснел и ушел вслед за потерпевшей и супругами Ишутиными.

Спиридонов не оскорбился. В конце концов, что ему до обид простых смертных?

– Товарищ майор, освобождайте вашего маньяка. Да аппарат ему верните!

Майор удивился:

– Какой аппарат? Его с пустыми руками привезли.

Спиридонов рассмеялся:

– С такими кадрами вы можете вообще без доказательной базы оказаться. Это как – милиционер орудие преступления с места происшествия не взял?

Майор молча снес унижение, открыл обезьянник и велел Миленькому выметаться.

Миленький охал и продолжал держаться за лоб. От него почти не воняло, и выглядел он после помывки и стрижки более молодым.

– Иди чуть впереди, на крыльце остановишься, – предупредил Спиридонов.

– А ху-ху не хо-хо? – огрызнулся Миленький.

– Я сейчас передумаю, помогу грамотно оформить на тебя заявление, и пойдешь ты на зону к грубым мужикам, которые очень не любят насильников, – пообещал Спиридонов. – Все понятно?

Миленький, пробурчав что-то про пархатиков, пошел впереди и послушно остановился уже на крыльце ОВД.

– Закурить есть? – спросил Миленький, дыша полной грудью.

Спиридонов вынул из пиджака пачку «Camel» и протянул освобожденному узнику.

– А спички?

Спиридонов щелкнул фирменной зажигалкой. Миленький затянулся, а пачку положил себе в карман. Спиридонов ухмыльнулся – на самом деле внутри лежали обычные «Родопи», но кто разбирает мелкий шрифт?

– Знаешь, старик… – Спиридонов потрогал пальцем выкрашенные зеленой краской перила, убедился, что они высохли, и оперся обеими руками. – Кругом такой большой, такой прекрасный мир, живи да радуйся. А мне приходится с вашим братом возиться. Как же мне это надоело…

– Щас заплачу, – ответил стоящий за спиной Миленький, громко пыхтя сигаретой. – Чего ж возишься?

– Это ненадолго. Скоро все изменится. Понимаешь, старик, тут как в банке. Сначала ты служишь интересам родины, вкладываешь свои силы, а потом она служит твоим интересам и отдает с процентами.

Спиридонов увидел, что из «уазика» выходит Леонтьев и направляется к нему.

– Думаешь, я тут случайно появился, случайно тебя нашел? Да хрен ты угадал. Я эту операцию планировал. Впрочем, ладно, о делах потом поговорим – сейчас надо будет Леонтьева уговорить, чтобы он тебя на борт принял. Хотя, конечно, ты уже не так воняешь… или это у меня нос ничего не чувствует?

– Ты чего, сам с собой разговариваешь? – спросил Леонтьев, подойдя к крыльцу.

Спиридонов оглянулся.

Миленького нигде не было, он сбежал, пока Степан Борисович с ним откровенничал. Значит, ничего не услышал. Впрочем, это даже к лучшему.

– Слился, засранец, – сказал Спиридонов. – Ну да ладно, авось, на сегодня он больше в историю не попадет. Поехали, успокоим твоего шефа – отмазал я маньяка вашего.

8

Если кто-то подумал, будто сразу после кутузки Миленький трусливо убежал к себе – хрен тот угадал, потому что Миленький был не из таковских. Первым делом Миленький побежал на место преступления. Туда, где он выронил свою картонку.

Собственно, ему не столько камеры было жаль, сколько отснятого материала. Миленький морщил лоб в отчаянных попытках вспомнить – успел он, прежде чем его вырубило дверью, закрыть объектив колпачком или нет? Затвор заедало, и он мог не до конца закрыться, колпачок был страховкой. Если пленка засветится, как случалось чаще всего – это будет катастрофой.

Потому что девка, которую он запечатлел, была чудо как хороша. Правда, увидел он ее лишь мельком, когда она плюнула в него через решетчатую дверь обезьянника, но и этого было достаточно. Такой модели у него еще не было. Поэтому он торопился обратно в сады. И молился о том, чтобы камеру никто не нашел, чтобы на нее не позарились птицы, чтобы какая-нибудь шавка не изнохратила пахнущий мясом картон.

На автобусе, конечно, он доехал бы за десять минут, однако сейчас, в конце рабочего дня, об этом можно было и не мечтать – выгонят из салона уставшие за день работяги. Еще и напинают. Поэтому шел он дворами и переулками, избегая попадаться группам людей больше трех. Были прецеденты.

До цели своей он дочапал, когда солнце уже спряталось за деревья. Вокруг не было ни души, только где-то тенькала синица да стучал в телеграфный столб дятел. Домик с петухами на ставнях сиротливо жался к забору. Косой оранжевый луч солнца, чудом пробившись сквозь деревья, играл на одинокой трехлитровой банке, пылившейся на штакетине.

Миленький вошел в калитку и прошел к душевой будке. Он встал на четвереньки и подслеповато вглядывался в низенькие, коротко стриженные кустики крыжовника.

– Это ищешь, мерзавец?

Если бы Миленький услышал, допустим, сирены десяти пожарных расчетов, отправленных вымыть его в десяти щелоках и несколько раз побрить вафельным полотенцем, или если бы то были трубы Страшного суда – он, наверное, даже бровью не повел бы. Но голос был негромкий, девичий. Тот самый, что всего два часа (или около того) назад обвинял его в изнасиловании.

Мерзавец, продолжая стоять на коленях, поднял голову. Да, это она – прекрасная белокурая волоокая дева, запечатлеть которую мечтал бы любой художник, от неизвестных пещерных художников до величайших мастеров современности. С персями, формы которых не могла скрыть уродская мужская рубашка на два размера больше; с высокой лебединой шеей, один изгиб которой мог разжечь или прекратить войну; с бедрами ровно той степени полноты, когда несчастную не хочется немедленно накормить или сейчас же отправить на лечебную физкультуру… И в руках она держала картонную фотокамеру Миленького, с – о, счастье! – надетым на объектив фетровым колпачком.

– Отдай, это мое! – потребовал Миленький.

– Ну уж нет, я это сейчас в милицию унесу, – со злорадством ответила дева.

– Отдай, я сам ее сделал!

– Хрен тебе.

Деву обманул внешний вид преступника. Она думала, что он доходяга, еле ноги волочит – да Миленький таков и был, – но в особо ответственные моменты он мог мобилизовать свои силы и сделать могучий рывок. Что он сейчас и предпринял. Из положения, которое неприличные люди называют «раком», а приличные – высоким партером, он скакнул гигантской лягушкой прямо на деву. Та от неожиданности отступила, запнулась и упала навзничь. Миленький, все еще на четвереньках, проскакал прямо по деве, вырвал у нее из рук фотоаппарат, вскочил на ноги и припустил к спасительному забору.

– Ах ты… – чертыхнулась сзади дева, но оборачиваться Миленький не стал, это он уже проходил много погонь назад.

Он перепрыгнул через штакетник, словно ветер, пронесся вдоль погрузившейся в сумрак улочки и уперся в забор. Одним движением он отодвинул в сторону заветную доску, змеей проскользнул в щель и успел задвинуть проход перед самым носом преследовательницы.

– Стой, говнюк! – злобно крикнула она. – Догоню – хуже будет.

– Не догонишь, – задыхаясь, ответил Миленький и побежал по тропинке прочь.

Но дева, видимо, закусила удила и сдаваться не хотела. Миленький буквально затылком чувствовал – погоня продолжается и разъяренная барышня сокращает дистанцию с каждым шагом. Спасти его могла только свалка, до нее было рукой подать.

Дева едва не подсекла его у первой кучи. Миленький скорей почувствовал, чем заметил брошенный ему под ноги дрын и подскочил ровно в тот момент, когда палка едва не ударила его в лодыжку. Избежав таким образом падения, он метнулся за кучу гнилого вонючего тряпья, за ней поменял направление, добежал до строительных отходов и там притаился.

Преследовательница появилась меньше чем через минуту. Она уже не бежала, а осторожно шла, глядя под ноги – не то пытаясь разглядеть следы Миленького, не то боясь наступить в грязь.

– Эй, ты где? – крикнула дева, стоя в паре метров от Миленького.

Голос ее был уже не таким решительным, но Миленький решил, что отзываться все равно не стоит. Надо немного подождать, девка совсем испугается и уйдет. На всякий случай он задержал дыхание, чтобы, не дай бог, она не услышала.

Крикнув в пустоту еще пару раз, девка пошла дальше. Миленький, от греха подальше, остался на месте. От такой встряски организм вдруг ослабел, и, прислонившись к мешку с окаменевшим цементом, Миленький закемарил.

Спал он, однако, не слишком долго – его разбудила крыса, ткнувшаяся носом в его ладонь. Несмотря на скрывшееся солнце, было довольно светло – наверное, часов десять вечера. Миленький потянулся, встал и двинулся, припадая на затекшую ногу, домой.

У самой будки он зацепился штаниной за торчащую из ограды проволоку, едва не растянулся во весь рост, а когда, чертыхаясь, освободился, то в двух шагах от себя увидел упрямую девку.

– Попался, – сказала она.

– Хрен, – ответил Миленький и кинулся в спасительное жилище.

Однако сил у него уже не осталось, и простого тычка в спину оказалось достаточно, чтобы тщедушный доходяга, клацнув остатками зубов, брякнулся у порога собственного дома. Дева тут же принялась осыпать его пинками.

– Вот тебе! Вот тебе, маньяк, получай!

Миленький, конечно, пытался уползти, но, прикрывая телом камеру, шибко не наползаешься. Оставалось только протестовать:

– Отстань, дура! Пшла вон! Больно же! Ох!

– Я тебе дам – «ох»! Говнюк! Урод! Да я… я… – Таське было тяжело пинать обидчика своего и одновременно говорить. – Да я с тебя штаны спущу и голым в Африку пущу!

Последнюю фразу она сказала совершенно рефлекторно. Обычно во время кроссов или пеших прогулок она для ритма читала про себя стихи. Пока она преследовала Миленького, в голове отчего-то засел михалковский «Заяц во хмелю». Вот и вырвалось.

– Не «штаны», а «семь шкур», – ответил Миленький, собравшись в комок.

Зря он так сказал, потому что Таську это еще больше раззадорило.

– Интеллигент вшивый! Я тебе покажу «семь шкур»!

И она с удвоенной силой принялась мутузить обидчика.

Миленький под градом ударов сначала охал, хрюкал, ныл, стонал, но чем больше Таська его била, тем сильней уставала; удары становились все слабее и слабее, возгласы – все ленивее и неискреннее. Таська настолько вымоталась, спуская пар, что в конце концов просто уселась верхом на «маньяка» и дубасила его сумкой по голове, едва тот пытался выползти.

Но и в таком положении она долго продолжать не смогла и вскоре начала клевать носом, а потом и вовсе заснула. Можно было резко сбросить ее на землю, вбежать в домик и закрыться. Миленький, однако, рисковать не стал. С Таськой на спине, прижимая правой рукой к груди камеру, доковылял он на трех костях до двери. Перевалив через порог с тою же примерно скоростью, что и улитка вползает на склон Фудзи, проник он в свое жилище и аккуратно перекантовал утомившуюся за день девку на свою лежанку.

Теперь можно было разогнуться. Миленький повесил камеру на гвоздик и на цыпочках вышел на улицу за дровами. На дрова он пускал деревянные ящики: разбивал их на дощечки, и они очень хорошо влезали в буржуйку (да и горели замечательно).

Вернулся, растопил буржуйку, поставил чайник и зажег несколько свечей. В их свете он с любопытством уставился на свою гонительницу. Идеальные пропорции, редкой красоты юное лицо. Определенно, сегодня его день. Не сводя глаз с Таськи, он потянулся за камерой.

– Только попробуй, гаденыш, оставшиеся зубы выбью, – сказала Таська и села.

Миленький забился между буржуйкой и стенкой:

– Не дерись, дура! Кыш отсюда! Пошла!

– Ты меня сам сюда затащил, кретин!

– Лучше бы в грязи валяться оставил! – оскорбился Миленький.

Таська огляделась. Внимание ее тотчас привлекли фотографии. Изучив ближайшие, она снова повернулась к Миленькому:

– Ты что, действительно маньяк?

– Сама ты маньячка!

– И тебя до сих пор еще никто не побил?

– Пшла отсюда, дура!

Если бы Таська, кроме фотографий, могла видеть историю каждого снимка, она бы увидела, как Миленькому доставалось. Били его все – мужики, бабы, подростки, дети. Чаще, конечно, доставалось от баб. Интеллигентные били по щекам. Служащие дамы – кулаком в глаз. Девушки – с визгом. Бабы – деловито. Старухи – клюками. Неизменным был лишь результат: поломанный Миленький с раздавленной камерой валялся на земле и молился, чтобы пленка не засветилась.

Но, хотя всего этого Таська видеть не могла, реакция Миленького говорила сама за себя.

– Понятно, – сказала она.

– Что тебе понятно?!

– Что засранец ты старый.

Это было чересчур. Он дал своенравной девице кров, уступил ей свое ложе, а она кусала длань дающую.

– А ты… а ты… кыш отсюда! – сказал он.

– И пожалуйста, больно надо.

Таська накинула на плечо лямку сумы, открыла дверь – и тут же с визгом вскочила на лежанку.

– Че орешь? – спросил Миленький из-за печки. – Крыс не видала, что ли?

– Там не крыса, там целый слон!

– Драться не будешь?

– Да кому ты нужен…

– Ну, садись тогда, будем пить чай.

– Чай? – переспросила Таська.

– Самогон у меня еще не готов, кагэбэшник помешал, – будто извиняясь, ответил Миленький. – Звать-то тебя как?

– Таисия.

Миленький достал из тумбочки коричневые от чайного налета стаканы, щербатую тарелку, хлеб, колбасу, початую литровую банку варенья.

Только сейчас Таська поняла, как проголодалась. Она спустилась с лежанки и присела к тумбочке, которая служила хозяину, помимо того что в ней хранились посуда и продукты, и кухонным столом.

– Значит, били тебя? – спросила Таська, кивая на фотки.

– Тыщу раз, – отмахнулся Миленький. – Ладно бы только били. Один раз раздели догола и в крапиву загнали.

Таська прыснула, и чай полился у нее из носа.

– Че ржешь? – обиделся Миленький. – На мне из одежды только фотокамера была, думал, сгорю заживо. А тебе и вспомнить нечего.

– Пока – нечего, – согласилась Таська. – Но это ненадолго. Я скоро приеду в Питер, а там все разузнаю как следует и в Финляндию утеку.

Миленький открыл рот.

– У меня Хомяк мечтал через границу махнуть, языки учил – немецкий, английский, французский. Плавать учился, с аквалангом, без акваланга…

– Какой хомяк? – выдавил Миленький.

– Папка мой. Его Фома зовут, а я с детства буквы путала, и звала его Хома. Вот он Хомяком и остался.

– Он что у тебя – политический?

– Нет. Просто не хотел жить взаперти, мир посмотреть хотел.

– А чего ж не посмотрел?

– Я родилась. Он мне жизнь портить не хотел, вот и остался, хотя уже почти готов был. Хомяк у меня стилягой был, у нас дома знаешь сколько всякой музыки иностранной! Да рот-то уже закрой, трусы видно!

Миленький мог сказать, что не носит трусов, но решил, что это будет слишком.

– А ты вот здесь все время и живешь, на свалке? – спросила Таська.

– Ну и живу, – ответил Миленький. – Какая разница, в какой жопе жить?

– Да мне-то что, хипуй.

Повисло тягостное молчание.

– Пойду дров принесу, – сказал Миленький, переполз через лежанку и вышел на улицу.

Пока хозяин отсутствовал, Таська прошлась по его жилищу.

Ее внимание привлек комод, стоящий в углу. Не тот, в котором Миленький хранил фотохлам, а другой – тот, что рядом с дверью. Она выдвинула первый ящик.

Весь он, до самого верха, был завален бумагой – ватманом, серой оберточной, картоном и прочими разновидностями. И все они были густо покрыты всевозможными рисунками. Техники были разные – карандаш, уголь, акварель, сепия, гуашь, где-то даже масло. Таська наугад вытянула какой-то огрызок и развернула к свету.

Натюрморт – консервные банки, бутылки, лампочки, все лежит на каком-то обшарпанном подоконнике. Сангина.

На следующем огрызке – собаки. Уголь.

Еще один, весь уляпанный парафином. Таська хотела отложить его в сторону, но вдруг поняла, что не так смотрела. Стоило повернуть бумагу на девяносто градусов по часовой стрелке – и это оказался портрет какой-то сердитой женщины лет за сорок.

Вошел Миленький.

– Это все ты? – спросила Таська.

Миленький бросил дрова там же, где стоял – у порога, – подскочил к Таське, вырвал из ее рук портрет и бросил обратно в ящик.

– Не лезь, куда не просят, – буркнул он, задвинул ящик на место и наклонился, чтобы собрать с пола дрова.

Таська стояла в полной растерянности. То, что она успела увидеть, были работы настоящего мастера. Она закончила художественную студию, дома у нее лежали десятки альбомов по живописи и графике – Хомяк увлекался и ее увлек. Таська много всего видела и могла отличить плохое от хорошего. В комоде валялись кучей если не шедевры, то очень талантливые работы.

Не зная, о чем дальше говорить, она села в разваленное кресло и заметила рядом фотоувеличитель.

– Слушай, – сказала она, – если уж все равно темно, может, хоть пленку проявим?

Миленький, собрав дрова и запихав уже половину в весело заревевшую буржуйку, недоуменно посмотрел на Таську – не издевается ли?

– Да я серьезно! Давай! – Таська даже на месте подскочила.

Спустя пару минут работа закипела. Миленький не стал вынимать всю пленку – отснял-то он всего несколько кадров. Он отрезал наугад с десяток кадров, еще кусочек на пробу, а остальное оставил в камере. Пока он аккуратно помещал в бачок отснятую пленку, Таська развела в теплой воде проявитель. В кромешной темноте в проявитель опустили кусочек пленки и засекли время. К удивлению обоих – видимо, день сегодня был такой идеальный, – время проявления, указанное на этикетке, идеально совпало с реальностью. Теперь уже всю пленку залили реактивом и принялись ждать.

Сначала носом клевать начал Миленький. Следом за ним засыпать стала и Таська. Наверняка они профукали бы время, если бы не зазвенел будильник. Фотолюбители немедленно вскочили.

– Готовь фиксаж, пока я проявитель сливаю, – распорядился Миленький.

Он вышел на улицу, нашел подходящую литровую банку из висящих на заборе и вылил реактив туда – еще пригодится, лишней химии, даже просроченной, у Миленького не водилось. Зачерпнул дождевой воды в бачок, побулькал, напевая под нос «не торопись-пись-пись… приободрись-дрись-дрись… мы застрахуем-хуем-хуем нашу жизь…», слил под ноги, снова зачерпнул-побулькал, снова слил, снова зачерпнул-побулькал, снова слил и только потом зашел обратно.

Закрепляли и сушили пленку до трех часов ночи. Кто предложил сразу напечатать фотки, они уже и не помнили. Больше всего, однако, Таську поразило электричество. Из стены торчал двужильный алюминиевый провод большого сечения, и на него, без изоляции, был накинут шнур фотоувеличителя.

– Зачем тебе свечи, если у тебя ток есть? – спросила она.

– Привыкать не хочу. Иваныч грозится, что отключит, вот я и не пользуюсь.

– А кто такой Иваныч? Электрик?

Миленький заржал и едва не передержал фотку под светом фонаря. Вовремя осекся, велел Таське не мешать и сосредоточился на работе.

Все остальные снимки оказались бракованными. Либо засвеченными до полной черноты, либо настолько нечеткими, что невозможно было понять, что на них. С каждым новым кадром Миленький мрачнел и наконец вырвал пленку из держателя и швырнул в печь.

– Ты чего? – испугалась Таська.

– Дрянь! Говно! Фигня на постном масле! – плевался Миленький. Вскочил, сорвал со стены камеру, растоптал и тоже бросил в печь.

– Стой, псих! – взвизгнула Таська, когда Миленький чуть не опрокинул кювету с единственной удавшейся фотографией. Двумя пальчиками ухватив снимок за уголок, она вытащила мокрую бумагу и повернула к свету.

Удивленное и напуганное Таськино лицо в крупных капельках воды, настолько четко, насколько это вообще возможно в фотографии, занимало почти весь снимок, и обнаженная фигура – как в тумане, как в газовой накидке – на одну треть.

Таська посмотрела на Миленького и подняла палец вверх. Тот молча взял снимок и принялся рассматривать.

– Только попробуй порвать – я тебя жопой на буржуйку посажу, – предупредила Таська.

Но Миленький и не думал рвать снимок. Он уже жалел, что выбросил негатив в печку. Он протер оконное стекло и осторожно налепил на него фотографию.

Спустя полчаса Таисия дрыхла на лежанке, подложив под голову свою сумку. Миленький, стоя на коленях перед тумбочкой, при свете свечи вырезал, клеил, вымачивал, продавливал и снова вырезал – паспарту к Таськиному портрету он хотел сделать по высшему разряду. В конце концов, это фото оказалось самым лучшим и самым чувственным из всего, что он за последние годы сфотографировал.

Когда совсем рассвело, Миленький вставил фотку в получившуюся рамочку и повесил на самом видном месте. После этого достал из кармана пачку с верблюдом, вынул сигарету и прикурил от уголька. Смакуя каждую затяжку, он вышел на улицу, в четыре затяжки одолел первую и от хабончика прикурил вторую сигарету, которую намеревался растянуть подольше.

Гармония мира царила во всем – в полете птиц, в суетливом сновании крыс, в инверсионных следах реактивных самолетов на небе. Все казалось неспешным и уместным. Красивым. Этого чувства Миленький не испытывал очень давно.

Он не знал – да и никто еще не знал, – что с сегодняшнего утра события понесутся вперед, будто наскипидаренные.

Понемногу затягиваясь, он держал дым в легких до тех пор, пока от нехватки кислорода не начинала кружиться голова. Тогда он выдыхал и затягивался вновь. Он знал, что курит «Родопи», но ничуть не сердился на чекиста за его столичное жлобство.

30 апреля 1980 года

9

На исходе второй сигареты, легок на помине, чекист возник буквально из ниоткуда. Вот Миленький, зажмурившись от удовольствия, выпускал в лазоревое небо струю дыма, а открыл глаза – Спиридонов уже тут как тут. На запах сигарет своих прибежал, что ли?

Ухмыльнувшись самым паскудным, на какой только был способен, манером, Миленький поприветствовал гостя:

– Вспомни говно – вот и оно.

Спиридонов будто и не заметил выпада. Он стоял бодрый, выспавшийся, готовый, как юный пионер. Правда, одет он теперь был подходящим образом – в поношенный спортивный костюм, в штормовку и обулся в резиновые сапоги.

– Не спишь, старик? – радушно спросил он у Миленького. – Ну и хорошо, а то я боялся, что будить тебя придется.

– Кто рано встает, тому Бог подает. Говори, чего приперся, я спать хочу, не ложился еще.

– Чем же ты таким занят был?

– Не твоего, пархатик, ума дело, – сказал Миленький. Ему не понравилось, что особист пришел один, да еще немарко одетый. От Спиридонова пахло угрозой.

– Может, в домик к тебе зайдем? – предложил Спиридонов, оглядываясь. – Неловко как-то на улице.

– Никуда я с тобой не пойду, – дрожащим голосом сказал Миленький. – Иди отсюда по-хорошему…

Спиридонов подошел к нему вплотную, положил на плечо руку и несильно сжал. Боль оказалась такой сильной, что у Миленького в глазах потемнело.

– Ох… от… пу… сти… му… дила…

– Миленький, не надо пытаться меня вывести из себя, – негромко сказал лейтенант, не ослабляя хватки. – Я таких гондонов штопаных, как ты, видел очень много. И все хорохорятся, и все борцы с режимом. А на самом деле только и хотят, что за бугор свалить – к шмоткам, к автомобилям, к жратве. Мне глубоко насрать на их устремления, я даже готов их уважать, вы только признайте – хочу красиво жить и вкусно жрать. Ничего в этом постыдного нет. Поэтому предлагаю – хватит корчить из себя диссидента, ты обычный бомж, дрищ и городской сумасшедший, и мне ты на хрен не нужен. Я здесь по другому вопросу. Если понял – кивни.

Миленький, изогнувшийся от боли, как червяк на крючке, кивнул, и Спиридонов убрал руку.

– Что ж вы все побольнее норовите? – прошептал Миленький, растирая плечо.

– Кто это – «вы все»?

– Менты, гэбэшники…

– Потому что вы слов не понимаете, – объяснил Спиридонов.

– Кто не понимает?

– Вы все. Так что, пригласишь в гости?

В хибаре, к удивлению Миленького, было пусто. Он не сразу догадался, куда делась Таська, но когда понял, усмехнулся.

Спиридонов по-хозяйски оглядел жилище Миленького. Теперь в нем не было вчерашней брезгливости и чопорности столичной штучки, он был самым обычным держимордой в штатском.

– Ну, говори уже, – сказал Миленький.

– Сколько их у тебя? – спросил Спиридонов, тыча пальцем в фотографию, на которой баба в пеньюаре натягивала колготки. Ее Миленький подсек в городской бане два года назад и получил перелом ключицы.

– Сколько ни есть, а все мои.

– Старик, я их покупаю, – сказал Спиридонов. – Все. По пять рублей за штуку. Хочешь?

Известие об аресте, конфискации и даже расстреле Миленький бы воспринял с большим хладнокровием. Он вообще забыл, когда у него в последний раз что-то хотели купить.

– Почем? – обалдело переспросил он.

Спиридонов понял, что предложил слишком много.

– Если сто штук продашь – по пять рублей возьму, – начал он торг. – Двести – по трешке.

– А тысячу?

Теперь пришла пора обалдеть Спиридонову.

– А что, тысяча наберется? – спросил он. – Учти – они все должны быть оформлены в эти… в паспарту. Ну, и что у тебя есть?

Миленький без запинки назвал точную цифру:

– Тысяча девятьсот семьдесят без одной.

Спиридонов присвистнул. Такого количества он точно не ожидал. Мучительно думая, он рассматривал фотографии. У Таськиного фото он замер очень надолго, и непонятно было – не то разглядывает, не то что-то подсчитывает.

В это время Таська лежала внутри шкафа и наблюдала за эволюциями кагэбиста через щелочку. Ей было неприятно, что этот мажор так долго на нее пялится, будто это она сама на гвоздике висит, а не ее фотография.

– За две тысячи возьму, так и быть, – сказал Спиридонов, прикинув, видимо, свои возможности. – По рубль семьдесят за штуку, плюс триста за фотоаппарат.

Таська из шкафа не видела лица Миленького, но по голосу догадывалась, что весь он поплыл, как пластилин на солнце. И в приступе любви к миру он вдруг предложил:

– Давай я лучше тебе картины свои продам. У меня полон воз, больше, чем фотографий. Смотри!

Миленький прошел мимо лежанки к комоду и начал выдвигать ящики. Перед Спиридоновым легли картоны, холсты, альбомы. Обнаженка, натюрморты, пейзажи, портреты, эскизы декоративной росписи.

– Вот, смотри! – возбужденно говорил Миленький. – Зачем тебе то говно? Вот это бери! По пятьдесят копеек за штуку отдам. По гривеннику! У меня еще два чемодана битком набито, но их я вообще довеском…

– Ты дурак? – скучным голосом спросил лейтенант. Поднял серую оберточную бумагу, разрисованную цветными карандашами – стилизация под наскальные рисунки, и бросил обратно. – Да так тебе любой школьник нарисует. Мне твои фотографии нужны. Понимаешь? Вот это – настоящая ценность, бабы твои голые. Ты ведь дарил их кому-то, да? Ну дарил, признайся. Или кто-то спер у тебя. Вот это за бугром ценят, ясно? Никто не знает, что ты рисовал чего-то, в выставках участвовал. В Москве сейчас никто толком не помнит, кто именно в Беляеве выставлялся. Каждый подзаборный алкаш говорит, что его картины бульдозером раздавили. Спрячь свою мазню и доставай фотки.

У Таськи от этих слов стало холодно в животе. Видимо, у Миленького тоже, потому что слов Таська сначала не разобрала.

– Чего? – переспросил Спиридонов.

– Пошел на…, пидарас, – повторил Миленький.

Спиридонов понял, что избрал неверную тактику.

– Погоди, старик! – успокаивающим тоном сказал особист. – Ну не прав я оказался, извини. Давай я твои картины довеском возьму, а? Тоже по рублю, а? А вот ее, – он постучал средним пальцем в фотографию Таисии, – вообще за сто рублей возьму!

Миленький схватил кочергу.

– Сгинь, гнида краснопузая, – сказал он. – Фиг ты получишь, а не фотки. А она… она вообще не продается.

– Идиот старый! – рассердился Спиридонов. – Я через пару часов с обыском приду и заберу все бесплатно как незаконную порнографию. Ну хули ты выкобениваешься? Давай, я эту девку за пятьсот возьму. Зачем тебе все это, а? Не сгорит, так сгниет или мыши погрызут, а я по людям пристрою, они хоть имя твое помнить будут! Сдохнешь ведь, никто и вспоминать не будет, кому ты нужен такой?

– Щас кочергой… – пообещал Миленький.

– Ну смотри, тебе жить. – Спиридонов плюнул под ноги и вышел из будки.

Какое-то время внутри было глухо, как в гробу, только будильник тикал. Наконец, дверца шкафа со скрипом отворилась, и Таська вылезла на свободу.

– Слышь, а что здесь такое было-то? – спросила она у хозяина.

– Да так, хмырь этот гэбэшный в душу насрать приходил, – ответил Миленький и начал собирать работы, раскиданные по всей халупе.

– А зачем он фотки твои купить хотел? Срамота же. Ну, – Таська спохватилась и решила смягчить критику, – рисуешь-то ты в сто тысяч раз лучше!

– Дура! – окрысился Миленький. – Американцы приезжают на майские праздники, вот этот пархатик и хочет фарцануть предметами современного массового искусства.

– Что?! Американцы?! И ты так спокойно об этом говоришь?!

– А что, они не люди, что ли?

– Да при чем тут люди?! Ну покажи ты им свои работы, они же их с руками оторвут!

Миленький отмахнулся от Таськи, как от назойливой мухи:

– Да чего они могут понимать? Чего ты сама понимать можешь?

– А я много чего могу понять! – вспылила она. – Я Тышлера могу понять, и Филонова, и Малевича! У меня папа не только стилягой в юности был, он у меня еще искусствовед по образованию!

– Нет у нас искусствоведов! – крикнул Миленький. – Они все на бульдозерах работают!

– Так вот же! – Таська чуть не плакала от обиды. – Судьба тебе шанс дает: соберись, приведи себя в порядок! Приедут американцы, ты им покажешь свои работы, а они тебя к себе позовут! Это же раз в жизни бывает: из помойки в цивилизованный мир!

Миленький только морщился и небрежно рассовывал свои работы по ящикам. Остатки – наброски, почеркушки и прочее – он просто утрамбовал как попало в авоську и засунул в верхний ящик комода.

– Ну ладно, тебе наплевать! Всем наплевать! Но мне-то не наплевать! Мне папа все уши прожужжал: надо бежать, надо бежать, здесь скоро будет катастрофа. Он меня этой америкой-европой травил-травил и добился своего. Я английский и немецкий лучше русского знаю, мне тут уже давно не по кайфу жить. Насрать тебе на себя, так ты меня пожалей: уедем вместе в Америку, а потом возвращайся в свой Зажопинск!

Миленький достал из комода бутылку с мутноватой жидкостью, откупорил – и в воздухе запахло сивухой. Огляделся в поисках тары, схватил кювету и наполнил до краев.

– Да ты меня слушаешь, нет? – крикнула Таська.

– Вали отсюда, – сказал Миленький. Перед ним сейчас стояла задача, как выпить, не пролив ни капли. Подумав немного, он наклонился к кювете и отчурскал с краю.

Пойло было противное, Миленького перекособочило, и он с силой занюхал глоток рукавом. Потом отчурскал еще пару раз, пока не принюхался.

Таська пыталась ему помешать, зудела над ухом, заставляла закусывать, но Миленький не слушал, а методично нажирался. Наконец, пьяный в драбадан и уставший от причитаний Таськи, он схватил кочергу и погнался за девушкой. Кое-как выгнал ее из будки, запнулся о вчерашнюю проволоку, бухнулся в грязь и заснул.

Сначала Таська просто звала Миленького. Потом начала пихать в бок, чтобы разбудить. С тем же успехом она могла просить будку повернуться к себе передом, а к свалке задом. Ухватив Миленького за шкирку, она затащила его в будку и оставила валяться на полу.

А потом открыла ящик комода и вытащила несколько графических работ, в том числе портрет капельками парафина.

Какое-то время после ухода Таськи Миленький лежал неподвижно, даже дыхания не было слышно. Потом правая рука его задергалась, ожила и принялась шарить вокруг лежанки.

Нащупав в куче тряпок то, что нужно, рука извлекла на свет божий старый дисковый телефон.

Миленький, не открывая глаз, снял трубку и приложил к уху. Длинный гудок.

Миленький открыл левый глаз и неуверенными движениями накрутил пятизначный номер.

Послышались гудки вызова, и кто-то снял трубку.

– Тома, мне плохо, – плачущим голосом сказал Миленький (левый глаз при этом сам собой закрылся). – Не Тома? А кто? Ваня? Ваня, позови Тому. Алло, Тома? Мне плохо, Тома. Меня никто не любит, никто не уважает. Ты тоже? Вот видишь…

Женский голос на том конце канала связи был сначала терпеливым и даже немного ласковым, однако становился все резче и нетерпеливее. Миленький благодаря алкогольным парам тоже из побитого пса постепенно превращался в бойцового петуха. Говорил он все упрямее и категоричнее и вскоре, уже мало соображая, выкрикнул:

– Что?! Хрен им! Я лучше все здесь спалю! Все!

Силы после этого эмоционального всплеска окончательно покинули его, и Миленький уснул так же внезапно, как это случается со всеми сильно выпившими людьми. Какое-то время трубка женским голосом взывала: «Миленький? Миленький, скотина стоеросовая! Миленький, не делай глупостей! Я тебя убью, Миленький!» – а потом связь прервалась.

За ту минуту, что Миленький был в отключке, ему приснился во всех подробностях невероятно правдивый и красочный сон – будто он помер и его хоронят. И будто на похоронах его все бабы шли голые. Была там и Таська, только звали ее почему-то Элкой. А еще там был Спиридонов, он за рулем грузовика сидел. Только прервалось все в самом интересном месте – гроб бабы на себе понесли, а водила, сука такая, сигналить начал, чтобы похороны сорвать. Только сигналы эти почему-то как телефонные гудки звучали.

Проснувшись, Миленький моментально вспомнил, что произошло вчера и сегодня, и впал в глухое отчаяние. Он молча допил самогон – который, между прочим, сначала хотел прогнать через перегонный куб минимум три раза.

– Фиг тебе, а не обыск! – пробормотал он себе под нос. – Фиг тебе, а не порнография.

Если бы кто-то мог в этот момент наблюдать за хибарой Миленького снаружи, то наверняка решил бы, что там кого-то убивают. Будка раскачивалась из стороны в сторону, изнутри доносились битье посуды, треск мебели и густопсовая брань.

Потом дверь будки распахнулась, и оттуда вывалился пьяный в уматинушку Миленький. Недобрым оком обозрев свою вотчину, он не нашел ничего достойного внимания и обратил взор к небу. Очевидно, алкоголь придал его зрению какие-то особые свойства, потому что показалось Миленькому, будто пронизал он синь небосвода и увидел на черном фоне космоса американские спутники-шпионы, устремившие свои оптические системы на его ничтожное существование. Вскинув кулаки, Миленький отчаянно затряс ими и прокричал:

– Хрен вам, американцы! – и побежал прочь, опасаясь, что сейчас с орбиты прилетит ядерная ракета и разнесет его халупу вдребезги.

Не сделав и десяти шагов, он споткнулся, наступив себе же на ногу, и рухнул в грязь. По счастью, голова его оказалась на берегу лужи, и Миленький, зашедшийся было от рыданий, внезапно заснул сном младенца, теперь уже на весь оставшийся день.

Над трубой его домика струился белый дымок. Такой обычно бывает, когда жгут бумагу.

10

Сначала, конечно, она пошла в баню. Какой бы хипушкой Таська ни выглядела, вшиветь и вонять она не собиралась. Пять лет назад она загремела в инфекционное отделение и с тех пор личной гигиеной не пренебрегала. Подумать только – целую ночь провела на помойке, да еще и в обществе самого настоящего вонючего бича. Хочешь не хочешь, а надо с этим что-то делать.

По счастью, вонизм помойки в вещи впитаться не успел. Пахло фотохимией, немного горелой бумагой, но неприятных запахов после благоухающей вениками и мятой парилки Таська не чувствовала.

Едва обсохнув, она оделась и отправилась на поиски местного музея. Прохожие, к которым она обращалась за помощью, как правило, не понимали, о чем их спрашивают. Было это немного странно, по крайней мере – для Таськи. Ну хоть раз в жизни человек должен побывать в музее! Или хотя бы знать, что он есть. Но народ недоумевал. В конце концов Таська случайно попала на почтамт, отбила Хомяку телеграмму «ВСЕ ХОРОШО ЦЕЛУЮ ТАИСИЯ» и там узнала, как попасть в местный краеведческий музей.

По счастью, в музее оказался художественный отдел – два небольших зала с витринами у окон, в которых стояли бесчисленные керамические изделия, от игрушек до бюстов Ленина; несколько любопытных артефактов деревянной пластики; и с полусотней работ местного художника Болотова, выполненных в стиле кондового соцреализма. Ни пейзажей, ни жанровых сцен – только портреты передовиков производства, многофигурные композиции типа «Делегация керамистов на всесоюзной выставке в Москве». Даже лубка народного не было.

Таська бегло осмотрела экспозицию и спросила у строгой старушки, присматривавшей за экспонатами, где сейчас заведующий отделом. Старушка проводила ее в какую-то каморку с окошком под самым потолком и представила женщине, которых в каждом провинциальном музее полный штат – юбка на два пальца ниже колена, блузка с широким рукавом, непременная шаль на плечах и печать областного института культуры на одухотворенном лице.

– Здравствуйте, – поздоровалась Таська.

– Здравствуйте, девушка. Чем могу помочь?

– У меня задание – написать реферат на тему русского авангарда начала века, – соврала Таська. Вообще-то она уже начала дрейфить – зачем вообще сюда приперлась, будто не знает, как у нас к авангарду относятся.

– Вам по истории? Что именно вас интересует – объединения типа «Ослиного хвоста» или «Бубнового валета», супрематисты? Или вас конкретные художники интересуют?

– А вам кто больше нравится?

– Мне больше нравится Пиросмани, если вам что-то говорит это имя, но это не совсем русский авангард…

– Ну, работы Николая Аслановича пропагандировали русские футуристы, – сказала Таська.

Тетка с прищуром посмотрела на посетительницу и сказала деревянным голосом:

– Тетя Паша, спасибо, мы тут сами, можете идти.

Тетя Паша поджала губы и ушла. Тетка предложила Таське садиться.

– Вас зовут?..

– Таисия. Можно Тася.

– Очень приятно, я Виктория Робертовна. Так о чем бы вы хотели написать реферат?

– О Святославе Аполлинарьевиче Миленьком.

Виктория Робертовна даже бровью не повела.

– Я видела его работы, когда практику на керамическом проходила. Но, согласитесь, это оформиловка, вряд ли кто-то ее всерьез воспримет.

Таська полезла в сумку и достала похищенные у Миленького работы. Виктория Робертовна посмотрела – и прямо затряслась.

– Это что? Его? Где вы это взяли? Удивительно! Никогда бы не подумала, что Миленький может такое… такое… Просто нет слов.

– А вы думали, будто он только подсекать в женской бане может?

Виктория Робертовна полыхнула красным и опустила глаза.

– Да какое там. За мной-то он как раз и не подсекал, – сказала она тихо. А потом добавила с горечью и обидой: – Я существо бесполое, меня даже Миленький не замечает.

Сказано это было с таким чувством, что Таське стало неловко.

– Извините, – сказала она.

– Ерунда, – махнула рукой Виктория Робертовна и вновь обратилась к работам. – Просто удивительно. Где вы, говорите, это нашли?

– У него на свалке. Два чемодана битком и еще в комоде столько же.

– Невероятно. Фантастика. Это будет фурор. На всю область. Нет – на всю страну! На весь мир! Смотрите – тут даты. Эта семидесятого года, эта – шестьдесят девятого.

Таська приняла из рук Виктории Робертовны лупу и посмотрела. Действительно, даты. Самая ранняя – шестьдесят восьмой год, поздняя – семьдесят четвертый.

– Неадекватный он какой-то, этот Миленький, – сказала Таська. – Он меня чуть кочергой не огрел, а вы говорите – «фурор». Да тем более на весь мир. Его же здесь все ненавидят, кто же поверит, что он художник?

Виктория Робертовна удивилась:

– Ну как же – к нам завтра приезжает делегация из Соединенных Штатов, они обязательно будут у нас в музее, это уже оговорено! Там будет атташе по культуре мистер Хайтакер. Магистр искусствоведения. Такие люди не могут не понимать искусство. Мы обязательно покажем ему эти работы… с вашего позволения.

– Вы не моего позволения спрашивайте, а у Миленького. Его же еще убедить надо. Он считает, что американцы ничего не понимают.

– Тогда немедленно идем к нему. Вы что, не видите – это же мирового масштаба событие! Мы можем стать музеем, о котором заговорят все! Сейчас же к Миленькому!

У выхода Виктория Робертовна сказала тете Паше:

– Я на обед. Возможно, немного задержусь.

Тетя Паша снова поджала губы и отвернулась. На часах было без пятнадцати двенадцать.

– Вредная бабка, – объяснила Виктория Робертовна Таське, когда они вышли на улицу и направились к автобусной остановке. – Сидит на одном месте со времени основания музея, с тридцать шестого года, если я все правильно помню. Трех директоров пережила. Как узнала, что к нам американцы приедут, чуть не завыла – как так, идеологический враг…

Видимо, на Викторию Робертовну по жизни никто внимания не обращал, потому что щебетала она всю дорогу. Таське это, конечно, в тягость не было, она согласно кивала, смеялась где надо, где надо – сочувственно молчала, но чувство тревоги никак ее не оставляло.

– О чем ты все время думаешь? – спросила, наконец, Виктория Робертовна.

– О Миленьком, – ответила Таська. – Он там один, пьяный, как бы глупостей не наделал.

– Успокойся, мы уже через пять минут приедем.

В это время автобус обогнала ревущая сиреной пожарная машина. Немногочисленные пассажиры в едином порыве приникли к окнам, пытаясь разглядеть, где что горит. Слева по ходу движения и впрямь заметен был столб дыма, довольно густой и высокий.

– Свалка горит, – авторитетно заметил какой-то мужчина. – А я говорил…

Виктория Робертовна с Таськой переглянулись и на следующей остановке буквально наперегонки покинули автобус. Они бежали, перепрыгивая через лужи, туда, где трещало пламя, уносились к небу хлопья сажи и деловито матерились мужчины.

– Только не Миленький, только не Миленький… – задыхаясь, бормотала себе под нос Таська.

Увы, подтвердились самые мрачные ее предчувствия – на свалке горела будка Миленького. Пожарные даже не тушили огонь, а только следили, чтобы пламя не перекинулось на соседние кучи, проливая время от времени из брандспойтов пространство вокруг пожара. Тушить, по большому счету, было уже нечего – искореженный высокой температурой металлический кузов почти весь прогорел, только внутри еще что-то с треском дымило и стреляло искрами.

Таська упала на колени и заревела. Виктория Робертовна присела рядом на корточки и погладила девушку по руке.

– Ну, Тасенька, не плачь! Ты же ни в чем не виновата. Кто знал, что так получится?

Таська заревела еще горше. Так они и сидели вместе, пока будка не выгорела полностью. И только тогда к ним подошел какой-то пузатый дядька.

– Виктория Робертовна? Что вы здесь делаете? – спросил он. – Я думал, вы готовитесь к визиту.

Заведующая тут же вскочила.

– Здравствуйте, Иван Иванович. Я… у меня обеденный перерыв вообще-то…

– Вы обедаете на свалке? Интересно.

– Нет… Тут такое дело… Вот, девушка… Таисия… интересуется Миленьким.

– Просто мировое поветрие какое-то – все приезжие интересуются Миленьким, – покачал головой Иван Иванович. – Вот товарищ из Комитета государственной безопасности тоже интересуется. Видите, рядом с машиной моей стоит? Специально ради Миленького приехал, представляете?

Виктория Робертовна испуганно посмотрела на стоящий неподалеку «уазик». Там, опершись о капот, мрачно курили двое – водитель Леонтьев и незнакомый красавец атлетического телосложения.

– Из комитета? – переспросила Виктория Робертовна.

– Из самой Москвы прислан, не хухры-мухры, – кивнул Иван Иванович, потом наклонился к ревущей девушке и спросил: – Милая, ты чего так убиваешься? Это же просто халупа какая-то.

Таська вскочила на ноги.

– Халупа?! Вы о халупе думаете?! Там человек жил! Живой человек, художник!

– Ты о Миленьком? – удивился дядька. – Да поставлю я ему новую будку, лучше прежней.

– Он жив?! Где он?!

– А что ему сделается? Пьяных Бог бережет. Вон, гляди, ребята его на матрас пристроили, а то он в луже валялся.

Таська посмотрела на вонючую кучу, мимо которой пробежала несколько минут назад. И вправду, это был Миленький – свернулся калачиком и дрых без задних ног.

Из ее глаз опять потекли слезы. Да, Миленький спасся, это очень хорошо… но его картины… столько всего интересного, чего она и рассмотреть не успела толком, – и все исчезло без следа.

Пожарные наконец добрались до будки – залили пожарище, подняв столб пара и пепла, – и быстро свернули брезентовые рукава. Пока Таська, стоя рядом с Миленьким, наблюдала за действиями огнеборцев, за ее спиной разговаривали Спиридонов, председатель горисполкома и заведующая художественным отделом музея.

– Потрудитесь объяснить, что это за девица и какого ляда она здесь делает? – спросил председатель у заведующей.

– Девушка приезжая, интересуется русским авангардом, хочет писать реферат о творчестве Миленького, – ответила Виктория Робертовна, несмотря на присутствие товарища из органов, с некоторым даже вызовом. – К нам завтра американцы приедут, мы думали попросить у него несколько работ…

– Ну, Иван Иванович, что я говорил? – скучным голосом заметил Спиридонов. – Идеологическая диверсия.

– Вы в своем уме, Виктория Робертовна? Каких работ? Баб голых? Вы оскандалиться хотите?

– При чем здесь бабы? – возмутилась заведующая. – Девушка принесла несколько его работ, выполненных на высочайшем художественном уровне. Живопись и графика!

– Чего?! Какая?.. Откуда у него?.. – председатель задумался.

– Иван Иванович, нет, – сказал Спиридонов. – Никакой живописи, никакой графики. Миленький антисоветчик и маргинал и представлять советское искусство не достоин.

– Да как же?! – всплеснула руками Виктория Робертовна. – Там же такое!.. Девушка принесла…

– Уважаемая Виктория Робертовна, – Спиридонов уставился заведующей в глаза. – Вы знаете эту девушку? Нет? А я знаю. Ее вчера сняли с ленинградского поезда за безбилетный проезд, она несовершеннолетняя бродяжка, к тому же вчера она же обвиняла Миленького в изнасиловании. Да-да, Иван Иванович, это была она, и мне стоило усилий убедить милицию в беспочвенности обвинений.

– И что ты предлагаешь?

– А предлагаю я вам отправляться по своим делам, а мне предоставить заниматься своими.

Председатель кивнул:

– Добро. Только я что-то сомневаюсь, что эта девица планирует идеологическую диверсию.

– А кто сказал, что планирует? – удивился Спиридонов. – Не нужно искать злой умысел там, где все можно объяснить глупостью.

– Чего? – ухмыльнулся Иван Иванович.

– Это Наполеон Бонапарт сказал, – пояснила заведующая. – Никогда не приписывай злонамеренности то, что вполне объясняется некомпетентностью.

– Развели тут клуб знатоков, – фыркнул председатель. – Виктория Робертовна, пожалуйста, садитесь в машину, я вас до столовой подвезу. А ты, лейтенант, давай, разруливай ситуацию. Мне краснеть перед областью не с руки. Леонтьев, заводи!

Спиридонов помог заведующей сесть в «уазик» и галантно закрыл дверь. Урчащий «козел» тут же уехал, оставив после себя лишь сизое облачко.

– Вот и все, – сказал лейтенант, подойдя к Таське.

– Что – все? – Таська обернулась и посмотрела ему в глаза.

– Ничего не осталось, – сказал Спиридонов. Этих прямых взглядов он насмотрелся и не понимал, чего это все праведно возмущенные товарищи норовят в гляделки играть. – Потому и все.

– Тебе-то что с того? – с деланым равнодушием спросила Таська. – Баб голых жалко?

– Девочка, следи за языком – я старше тебя на восемь лет.

– А что ты сделаешь? Ударишь? Как Миленького?

– Вызову милицию. Оформим тебя по всем правилам, как несовершеннолетнюю. Поместим в приемник-распределитель, телеграмму родителям. Посидишь, подумаешь – можно ли шляться где попало.

– Ну давай, вызывай.

Спиридонов сделал было шаг, чтобы ухватить Таську за руку, как вдруг Миленький встрепенулся, поднял к небу кулаки и петушиным голосом прокричал:

– Хрен вам, американцы!

Спиридонов досадливо сплюнул:

– Какого хрена тебе нужно было, а? Зачем ты именно на этот поезд села?

Таська посмотрела на Спиридонова и с сардонической улыбкой сказала:

– Так это ты! Да? Ты проводнице настучал, что я без билета!

– С чего ты взяла?

– А потому что бог шельму метит. Слышал про карму? Гадость сделаешь – она к тебе самому вернется. Земля-то, видишь, – круглая. Ты мне дорогу перебежал, а я – тебе.

Спиридонов молча слушал. Всегда полезно дать оппоненту высказаться и опустеть. Пустые кувшины легче наполнять.

– Ты затем сюда и ехал, чтобы у Миленького его фотки купить, да? Потому что родину любишь и за кровные свои избавляешься от тлетворного влияния Запада, ага? А картины его довеском купить хотел, иначе Миленький может порнографию свою и не отдать.

– Подслушивала?

– И даже подглядывала.

– И что с того? Кто тебе поверит?

– А я и рассказывать никому не буду. Довольно и того, что ты с носом остался.

– Я имел полное право!

– Ты и сейчас имеешь – катиться на все четыре стороны.

Таська наклонилась, подхватила Миленького под мышки и начала поднимать. Миленький капризничал, сопротивлялся, но Таська перекинула его руку себе через плечо – и потащила прочь.

– Эй, ты куда? – крикнул Спиридонов. – Я с тобой еще не закончил!

– Не твое дело.

Таське не было тяжело, но она боялась, что сейчас этот мерзавец в штатском устроит какую-нибудь подляну за то, что она ему помешала. Однако Спиридонов не проронил ни звука. Просто стоял и смотрел, как Таська тащит на себе Миленького.

11

Солнце стояло высоко, пот катился по Таське градом, а она все тащила на себе тушку Миленького и сдаваться не собиралась. Спиридонов мог быть совсем рядом. Интересно, он настоящий кагэбэшник или притворяется? Наверное, все же настоящий, только решил служебным положением воспользоваться. А что? Взял эти фотки, поехал в командировку за рубеж и там толкнул барыгам по баснословной цене. Чего уж греха таить – она и сама об этом думала, несмотря на то, что ей никто зарубежную командировку не оформит.

Несколько раз в пути она отдыхала, с досадой думая о том, что зря на мытье десять копеек потратила – уже опять вся угваздалась и провоняла. Однако довольно бойко дотащила свою ношу до домика с петухами на ставнях, положила в тени штакетника, а сама пошла разговаривать с хозяином.

Лейтенант Забийворота в майке и трениках раскачивался в самодельном гамаке и что-то лениво жевал. Лицо его было умиротворенным и бессмысленным, как у коровы на лугу. Сходство с коровой усиливала ахроматическая гамма одежды – белый верх, черный низ.

Таська неслышно подошла вплотную к гамаку и позвала:

– Анатолий Михайлович. Это я, Таисия.

Забийворота открыл глаза.

– Чего опять?

– Анатолий Михайлович, я извиниться пришла. Вы вовсе не трус. Я это в сердцах сказала.

Милиционер снова закрыл глаза.

– Трус, не трус, какая теперь разница, – вздохнул он. – Начальник все равно пистона вставил.

– Простите меня, пожалуйста. У вас неприятности из-за меня.

– Будто у меня в первый раз неприятности.

Кряхтя и отдуваясь, он вылез из гамака и посмотрел на Таську.

– Хочешь сказать, что только ради прощения попросить пришла?

Таська покраснела.

– Нет. Тут такое дело…

– Денег не проси, нету. На последние тебе вчера билет купил.

– Нет-нет, денег не надо. Вам, наверное, странной просьба покажется…

– Не юли уже!

– Можно, Миленький у вас на ночь останется? У него будка на свалке сгорела, ему жить теперь негде. А завтра ему новую поставят!

– Девка, ты что – с глузду съехала? – похрустев суставами, Забийворота снова полез в гамак. – Ты только вчера ему тяжкое пришить хотела, а сегодня уже заступаешься?

– Я ошиблась, – покраснела Таська. – Он вовсе не плохой, он… несчастный.

– Кто несчастный? Миленький? – Забийворота сплюнул, но как-то неловко, и слюна попала ему на грудь. Чертыхнувшись, он начал вытираться майкой. – На полном довольствии у города. Кормим, поим, одеваем. А бабам он проходу не дает – все от одиночества да от горя-злосчастья.

– Да что он вам такого сделал-то?

– Зинка моя из-за него ушла! Ты думаешь, петухи эти откуда на ставнях? Жена моя попросила его расписать домик, чтобы поживее вышло. Краски ему оставила, то, се. Ну, он раскрасил, конечно, тут у него руки откуда надо растут. И ведь… такой, сучок из доски выколупнул в одной из ставен. Я прихожу как-то, а он стоит и самоделкой своей в эту дырку тычет. Я не выдержал и отмудохал его. Обе ставни об него расколотил. А Зинка после дочку забрала и к матери в Запорожье уехала. Злой, говорит, ты, слабых обижаешь, боюсь с тобой жить. Два года уже один живу.

– А прощения просить не пробовали? – спросила Таська.

– Да чуть не на пузе ползал, ноги целовал, – сказал Забийворота тихим голосом. – Вон, даже ставни из щепок буквально собрал, повесил. Ты на меня посмотри – злой я?

Злым он, конечно, не был. Забийворота был толстым увальнем, которого бросила жена.

– Может, вернется?

– Через два года?

– А сам?

– Что – сам?

– А сам поехать не пробовал?!

– А ты чего на меня орешь, ссыкуха?!

– Да потому что лежишь тут, жирный боров, себя жалеешь, а к жене поехать кишка тонка!

От оплеухи у Таськи даже в глазах потемнело. Забийворота по инерции навернулся из гамака Таське под ноги, прямо на толстое свое пузо.

Из носу у Таськи сразу хлынула кровь, причем таким мощным потоком, что она тихо заблеяла от испуга. Забийворота тоже перепугался не на шутку. Он вскочил, сорвал с себя майку и сунул Таське под нос.

– Что ж ты, девка, а?! Что ж я, дурак… – причитал он по-бабьи.

Майка быстро пропитывалась кровью, Забийворота почти за шкирку подтащил Таську к водопроводной трубе, сломал в два раза и направил струю холодной воды в лицо. От неожиданности Таська едва не захлебнулась, закашлялась и попыталась вырваться, но не тут-то было – милиционер хоть и увалень, а руки у него сильные и твердые.

– А вы, Анатолий Михайлович, все-таки злой, – сказала она.

Забийворота только вздохнул.

Несколько минут Таська то держала струю ледяной воды у лица, пока хозяин выжимал кровь из майки, то прижимала к носу компресс. Постепенно кровь остановилась.

– Тащи его, – сказал Забийворота, перекрывая кран.

– Кого?

– Миленького.

– А вы его не убьете?

– Иди уже!

Миленький лежал в том же положении, в каком она его оставила. Забийворота отвел квартиранту место в углу, рядом с лестницей – бросил на пол домотканый коврик и валенок под голову. Миленький тотчас обнял валенок и захрапел.

– Ну, я пошла? – спросила Таська.

– Поезд завтра в шесть, не опоздай.

– Спасибо. И это… нет, вы не злой.

Она снова чмокнула милиционера в щеку и убежала.

Остановка «Сад и ягодка» хоть и находилась рядом со входом в товарищество, но от ворот ее было совершенно не видно из-за густо разросшейся сирени и акации. Таська подошла, села на скамейку и принялась ждать. Если верить расписанию, автобус ходит каждые сорок минут. Надо было уточнить время у лейтенанта, но бежать обратно не хотелось. Ничего, дождется.

Они появились откуда-то из лесу – шестеро парней, не то старшеклассников, не то пэтэушников. Встали неподалеку, закурили и негромко заржали. Смех этот Таське не понравился. Она встала и собралась уходить, но тут оказалось, что парней не шестеро, а десятеро – четверо зашли с другой стороны и отрезали путь к отступлению.

– Привет, красивая, – сказал один. – Знакомиться будем?

– Или так дашь? – добавил другой.

Теперь они заржали во весь голос.

– Козел, – сказала Таська грубияну.

Конечно, она поступила неправильно. Надо было орать, пытаться убежать, схватить бутылку, которая весьма кстати валялась неподалеку, но приключений за эти сутки было слишком много, обдумывать поступки не было никаких сил.

– Че ты сказала?! – возмутился «козел» и попытался схватить Таську за волосы.

Она встретила его ударом в пах, и «козел», сложившись гармошкой, упал и заскулил.

– Ах ты сучка, – полез в драку второй и получил тычок в глаз.

Третьего Таська подсекла ударом в коленную чашечку, и это было последнее, что она сумела сделать: ее скрутили, зажали рот и потащили в кусты, на ходу стягивая джинсы вместе с трусами.

Именно в этот момент появился Спиридонов.

– Поставьте девочку, где росла, – сказал он громко. – Извинитесь – и уйдете целыми.

Самый длинный из подонков приказал:

– Серый, Кабан, держите сучку, – после чего достал из кармана нож и пошел навстречу Спиридонову.

Если бы длинный был умнее, он бы задумался, почему этот пижон такой смелый. Но численное превосходство казалось длинному достаточным основанием для силового вмешательства. Он подошел к Спиридонову, который стоял и дожидался, пока хулиганы его окружат, и попытался пырнуть ножом.

Вместо этого нож отчего-то вывернулся и воткнулся длинному в ляжку. Длинный заорал благим матом, и Спиридонов ткнул его в солнечное сплетение, чтобы не пугать остальных.

– Следующий?

Дурак оказался только один, и он лег рядом с длинным, держась за сломанную челюсть.

– Повторяю – немедленно поставьте девочку там, где росла, и заберите свою падаль.

На этот раз приказ был немедленно исполнен: гоп-компания испарилась, бросив Таську со спущенными штанами и с разорванной рубахой. Таська выла, пытаясь прикрыться.

Спиридонов подошел, помог одеться и встать, накинул поверх разорванной рубашки свою штормовку и, обняв за плечо, начал вытирать лицо платком.

Таську колотило крупной дрожью. Она не могла сказать ни слова, только выла, пытаясь вырваться из объятий Спиридонова, но тот не выпускал ее и тихо говорил:

– Ну все, все, закончилось уже. Ничего непоправимого не случилось.

Подъехала «восьмерка». Спиридонов помог Таське войти, усадил справа по ходу движения и велел водителю никого не ждать, а ехать прямо сейчас. Он ли был так убедителен или безутешно плачущая девушка, но водитель послушался и сразу поехал. Впрочем, других пассажиров вроде и не было.

В кармане штормовки была фляжка со спиртом.

– Глотни! – велел Спиридонов. – У тебя сейчас шок, немедленно выпей, а то в психушку загремишь.

Таська, скорей всего, не понимала, что он ей говорит, но послушно глотнула. И тут же задохнулась – спирт обжег слизистую.

– Так, хорошо, дыши! Дыши, Таисия Фоминична!

Когда они доехали до центра, Таська уже немного успокоилась, но все равно тряслась под штормовкой, будто через нее ток пропускали.

В гостинице у Спиридонова имелась и ванная, и диван (не считая двуспальной кровати). Степан выделил Таське полотенце, уступил кровать и покинул номер.

Оставшись одна, Таська разделась и залезла в ванну. Горячей воды не было. Таська снова заревела и открыла холодную, и тотчас из крана хлынула ржавая вода. Сжавшись в комок, Таська смотрела, как вода постепенно светлеет и становится прозрачной. Не обращая внимания на холод, она тщательно отдраила тело вехоткой, чуть ли не до крови, лишь бы забыть прикосновения подонков. Отмывшись, она вылезла из ванной и, стоя голышом, занялась стиркой.

Постиранную одежду и белье она развесила на спинках стульев и на батареях, которые шпарили, будто в лютый мороз. Таська, намотав на мокрые волосы полотенце, залезла в постель и тотчас заснула.

Спиридонов же отправился обратно, в товарищество «Сад и ягодка».

Он не стал разыскивать подонков, напавших на Таську. Он с полной авоськой водки пришел к лейтенанту Забийворота, и они старательно нарезались, пока Миленький дрых в углу. Только к вечеру пьяный Спиридонов позвонил из сторожки товарищества Маховикову и попросил отвезти его в гостиницу.

В номер Спиридонов зашел на цыпочках, дошел до дивана – и рухнул рядом с ним на пол.

1 мая 1980 года

12

Хомяк любил цитировать Ницше. Мол, все, что нас не убивает, делает нас сильнее. Таська же считала, что все, что нас не убивает, по меньшей мере делает калеками.

После ужаса, пережитого накануне, логично было бы предположить, что у девушки начнется затяжная депрессия. Однако здоровая психика и продолжительный сон сотворили маленькое чудо – проснулась Таська не в бодром расположении духа, но и не в подавленном. Она открыла глаза, посмотрела на часы, на валявшегося рядом с диваном храпящего спасителя, осторожно встала с кровати. Подложила Спиридонову под голову подушку, укрыла своим одеялом, после чего принялась собираться – до поезда оставалось всего сорок минут. Она оделась, умылась, почистила зубы, проверила документы и билет на поезд. Все, можно идти.

Путь от гостиницы до вокзала, судя по позавчерашней пешей прогулке, занял бы от силы минут пятнадцать. Таська вышла из гостиницы на чуть влажный от ночного дождичка асфальт и вдохнула пахнущий листвой и цветами прохладный воздух. На улице было пусто, солнечно и немного тоскливо. Как будто снился яркий сон, а потом прозвонил будильник, и ты понимаешь, что ничего яркого в жизни не предвидится.

Таська и думать забыла об уродах, едва не искалечивших ее вечером. В голове, как будто салют, бабахали картины Миленького – яркие, праздничные, даже если совсем непонятно было, что на них изображено. Портреты, обнаженка, натюрморты – нарушение перспективы, искажение пропорций, густо намешанные мастихином куски масла, так что и не понять – живопись это, или барельеф, или вообще использованная палитра.

Но это было красиво. Это будило воображение, будоражило чувства, заставляло вскочить, куда-нибудь бежать, что-то делать… И как бездарно все пропало – по пьяной лавочке, вместе с отвратительными голыми и полуодетыми бабами в одном пожаре.

– Таисия! Таисия, стойте! – услышала она и обернулась на голос.

Через площадь, со стороны памятника Ленину, к ней бежала Виктория Робертовна.

Чего ей надо?

– С праздником! – Виктория Робертовна начала говорить, не дойдя до Таськи десяти метров.

– С праздником, – растерянно ответила Таська и посмотрела на часы. До поезда оставалось полчаса. – Я тороплюсь на вокзал.

– Конечно, я вас провожу.

Они пошли по направлению к вокзалу.

– Тася, я хотела вас кое о чем попросить…

– О чем?

– Вы вчера работы Миленького приносили… – Виктория Робертовна глубоко вдохнула, пытаясь унять одышку, немного подержала воздух в легких и с шипением выдохнула: – Мы ничего не решили, а вопрос серьезный.

Таська остановилась. Дура, как она могла забыть? Притащила в музей несколько шедевров, да так и бросила там.

– А что с ними случилось? Я их вроде у вас в музее оставила.

– Они здесь, – Виктория Робертовна помахала огромной папкой из двух листов оргалита. С такими ученики художественных школ обычно ходят на пленэр. – Все пять. Я подумала, вдруг вы захотите забрать их с собой?

– Зачем же вы так рано встали? Оставили бы спокойно работы себе, я же тут совершенно ни при чем, – сказала Таська. – В конце концов, спросите у Миленького, это же его картины.

На самом деле, конечно, ей нужно было сразу хватать работы, на всех парах лететь на вокзал, прыгать в поезд – и поминай как звали. Все равно в этой дыре никто не понимает настоящей их ценности.

– Да где его искать, пьянь подзаборную, – вздохнула Виктория Робертовна. – Мне-то сначала казалось, он вам эти работы подарил.

– Нет, – призналась Таська. – Я их стащила.

– Я так и подумала потом. Но убедиться не мешало.

Таська не поняла интонацию музейщицы. Осуждение, ирония?

– Если бы я их не взяла, они бы тоже сгорели! – сказала она.

– Да вы не подумайте, я не в укор вам. На самом деле, я просто жалею, что вы взяли так мало.

– Сколько влезло – столько и взяла, – буркнула Таська и посмотрела на часы. Оставалось двадцать пять минут. – Вы со мной или как? Я на поезд опаздываю.

– Ой, извините… да, я вас провожу, если вы не против. Все равно выходной, а досыпать уже смысла нет.

Они быстрым шагом пошли вдоль по проспекту Ленина, солнце било в спину, тени пытались оторваться от ног и бежать к поезду.

– А вы Миленького давно знаете? – спросила Таська.

– Да все время, что он у нас живет. Я ведь тоже Строгановку заканчивала и работала на керамическом по распределению. У нас сначала Болотов всем руководил.

– Это которого работы в музее?

– Да какие работы, говно всякое лепит. Он Ленина с закрытыми глазами рисует и лепит, во всех положениях. Политбюро в полном составе может. А кувшин или чашку придумать не в состоянии, не говоря уже про унитаз. И ничего смешного, унитаз – это серьезное дело! Вы иностранные унитазы видели? А я видела. И они куда красивее, чем тот Ленин, что у нас на площади стоит.

Виктория Робертовна оглянулась через левое плечо – не подслушивает ли кто? Сзади никого не было, и она продолжила, вновь устремив взор на убегающие тени.

– Миленький у нас на заводе недолго работал, месяц или около того. Но рубился – будь здоров. Он просто жил на работе. Эскизов и проектов наделал столько, что нынешние оформители только диву даются. Предприятие-то, скажем откровенно, убыточное было. А как по проектам Миленького работать начали, все изменилось. Продукция на складе залеживаться перестала, заказы какие-то пошли. Сам Миленький, конечно, всего этого не увидел, его уволили до того, как завод прибыль давать стал. Какое-то время он с женой жил, за всякие подработки хватался, а потом плюнул – и покатился. Жена сначала терпела, но Миленький пил не просыхая, начал из дома таскать… Короче, выгнала она его…

– У него жена была?

– Ну как – жена… Нерасписанные они были, как оказалось. Приехали вместе из Москвы, она сначала приемщицей на завод устроилась, потом как-то быстро до секретаря директорского дослужилась. Тамара Александровна вообще умная женщина, недаром ее Маховиков в горисполком за собой перетащил. И даже женился.

– Чего? – опешила Таська. – Получается, что ваш глава у Миленького жену отбил?

– Не совсем. Я же говорю – Миленький с Тамарой расписаны не были. Она, сколько могла, тянула его на себе, а как невмоготу стало – ушла к Маховикову. Миленький после этого еще быстрее покатился, вот и попал в конце концов на свалку. Иван Иванович, конечно, шефство над ним взял, Миленький у нас теперь вроде городского сумасшедшего.

– Я заметила.

– Сначала к нему так и относились. Но как он собрал первую свою фотосамоделку, сразу проблемы и начались. Он ведь такой проныра оказался – и в примерочную кабинку заглянет, и в женское отделение, на диком пляже он буквально под каждым кустом! Конечно, его и били, и даже убивали, да только пьяных, видимо, и впрямь бог хранит. Все знали, что он фотографии потом печатает и у себя в будке вывешивает. Я как-то «Голос Америки» слушала, так оказалось, эти фотографии за границу попали контрабандными путями, и все там прямо изнемогают, продают за бешеные деньги. Вы их видели?

– Видела.

– Мне тоже довелось. На мой взгляд – безвкусица, китч. У них там, за бугром, не могут отличить подлинный авангард от подделки. Думаю, там и эти уцелевшие работы никто не оценил бы.

Таська тяжело вздохнула. Отчего-то ей тоже так начало казаться.

– Знаете, мне кажется, я понимаю, почему он начал заниматься фотографией, – сказала вдруг Виктория Робертовна.

– Почему?

– Да пропил талант, вот и все. Никто его не видел ни с карандашом, ни с красками. Он даже не лепит ничего, только фотографирует.

– Талант нельзя пропить, – неуверенно сказала Таська. Она прекрасно помнила, как выражался Хомяк: «Мастерство не пропьешь».

– Да сколько раз я видела, как пропивали, – горько вздохнула Виктория Робертовна. – И талант, и мастерство. Нельзя талант на полочку положить или в гардероб повесить. Это как мышцы – если лишить нагрузок, сначала одрябнут, а потом и вовсе атрофируются.

– Но фотография – это тоже творчество!

– Он их наугад делает. И как попало. Не работает ни с освещением, ни с натурой. Ему главное – чтобы баба голая была. Я же говорю – пропал человек, спился.

Они подошли к вокзалу, обогнули здание по тропке и оказались на перроне. Поезда еще не было, пассажиров – тоже.

– Так что – все? Крест на человеке ставить? – возмутилась Таська.

– Он сам на себе крест поставил.

– Но его же комитетчики задавили!

– Тссс! – шикнула Виктория Робертовна и снова огляделась. – А других, думаете, не давят? Люди живут и работают в куда более стесненных условиях. В тюрьмах, в ссылке, перед смертью. Кому тяжелее – Миленькому или Сервантесу? Или, может, Гойе легче было?

Динамики ожили, и обычный в таких случаях женский голос с невнятной дикцией объявил о прибытии поезда. У Таськи на душе скребли кошки. Миленький, конечно, старый козел, но ведь при этом и необыкновенный художник. Все вот так запросто объявили его никем, просто психом, и что самое обидное – он сам с этим смирился. Если человеку долго говорить, что он свинья, он в конце концов захрюкает, это тоже одно из любимых изречений Хомяка.

Рельсы начали слегка позвякивать, потом отчетливо застучали, и в горловине станции появился состав. Послышался негромкий визг – началось торможение.

– Да вы сильно не расстраивайтесь, я эти работы сберегу. Выставить, наверное, не дадут, но в запасниках лучшее место отведу, не пропадут.

– Я не расстраиваюсь, – ответила Таська.

Почти честно. Потому что на самом деле ее трясло от бешенства.

Они стояли на самом краю платформы, под жестяной табличкой «Остановка последнего вагона», по которой расползались рыжие пятна коррозии. Электровоз лениво проехал мимо таблички и резко встал, оглушительно лязгнув автосцепкой. Зашипела пневматика, что-то громко заскрипело и застонало во всем составе. Открылась дверь общего вагона.

– Будете заходить? – спросила проводница из тамбура.

– Да, – хором ответили Таська и Виктория Робертовна.

Проводница убрала подножку, проворно протерла поручни и спустилась.

– Билетики?

Таська протянула серый картонный прямоугольник проводнице, та посмотрела на перфорацию и кивком позволила подниматься.

– А вы?

– Нет-нет, я не еду. – Виктория Робертовна даже отступила на шаг, чтобы ее, не дай бог, силой не затащили. – Я провожающая.

– Тогда счастливо оставаться.

– Стойте! Таисия, подождите!

Таська обернулась.

– Заберите! – И Виктория Робертовна протянула ей папку с работами. – Вы в Ленинграде хотя бы покажете кому-нибудь. Не должно такое сокровище в запасниках пылиться.

– Девочки, прощайтесь уже быстрее, поезд сейчас тронется, – мягко, но решительно напомнила проводница.

– Пускай едет, – сказала вдруг Таська и, к удивлению проводницы и Виктории Робертовны, спустилась на платформу. – Я остаюсь.

Динамик объявил об отправлении поезда. Локомотив свистнул.

– Девка, не балуй, я сейчас подножку опущу! – предупредила проводница.

– Счастливого пути! Виктория Робертовна, идемте.

– Куда? – растерялась музейщица.

– К Миленькому.

13

Огородники, решившие не проявлять сегодня солидарность с трудящимися, удивленно смотрели на идущих вдоль по улице Цветочной Викторию Робертовну и Таську. Музейщица несла на правом плече папку и этюдник, Таська – переметную суму, но удивление вызывала их общая ноша. Они тащили ящик водки, Виктория Робертовна левой рукой, а Таська – правой. Водка булькала, бутылки весело позвякивали.

– Тася, на нас все пялятся, – краем рта сказала Виктория Робертовна.

– Ну и флаг им в руки. Сегодня праздник, имеем право.

– Я ведь работник культуры.

– А работники культуры не выпивают?

Виктория Робертовна задумалась.

Так они и доковыляли до домика с петухами на ставнях.

Забийворота сидел на пороге и курил, но его бледному виду это никак не помогало.

– С праздником, товарищ лейтенант, – сказала Таисия, когда они с Викторией Робертовной опустили ящик на землю.

Товарищ лейтенант с мучением посмотрел на гостей.

– Да что ты за человек за такой… – простонал он. – Я тебе билет купил, алкаша твоего на ночлег пристроил, что тебе еще надо?

– У меня к вам деловое предложение, Анатолий Михайлович.

Сначала говорила она. Потом говорил Забийворота. Его рассказ о том, как они со Спиридоновым пили и о чем разговаривали, Таську если не взволновал, то значительно озадачил, и на какой-то момент она хотела даже отказаться от своей затеи. Но поезд, как говорится, уже ушел, телеграмма с просьбой выслать до востребования пятьдесят рублей улетела к Хомяку. Надо было закончить начатое.

На условия хозяина Таська согласилась, почти не торгуясь. Работы она не боялась, земля на огороде лейтенанта была не самая плохая. Главное сейчас было – крыша над головой и немного времени. Анатолий Михайлович, отдав необходимые распоряжения, переоделся и ушел, пообещав, что вернется через два дня, и чтобы тут все путем! Напоследок взял из ящика две поллитровки, но Таська надеялась, что оставшихся восемнадцати хватит.

С Викторией Робертовной они занесли водку в домик. Миленький так же и валялся в углу на коврике, с валенком в обнимку.

– Раздевайтесь, – велела Таська спутнице.

– Я?!

– Могу и я, но вам придется картошку садить и стричь кусты. Вы умеете?

Разумеется, она не умела. Таська поняла это, когда они водку покупали. Таська боялась, что ящик ей придется тащить самой, – настолько нежные и мягкие ручки были у Виктории Робертовны.

– Вы же сами жаловались, что Миленький вас игнорирует как женщину. Сегодня он никуда не денется.

– Но это неприлично!

– Виктория Робертовна, что за ханжество! Великие мастера писали женское тело, и ни у кого не возникает мыслей, что это неприлично, – попеняла Таська. – Вы же человек с высшим образованием! К тому же вас все равно полгорода уже с ящиком водки видело, чего теперь смущаться? Не теряйте времени, а я пока этюдник поставлю.

– Совсем раздеваться?

– Хотя бы по пояс, – смягчилась Таська. – Да успокойтесь вы, я же здесь. Сядете к нему спиной, вполоборота. Что он, голых спин не видел, что ли?

С этой пластической позой Виктория Робертовна вроде смирилась. Медленно, будто в рапидной съемке, она села на тумбочку и начала расстегивать кофточку. За это время Таська успела спрятать водку в разных местах, установить этюдник, прикрепить к папке кнопками полуватман, набрать в консервную банку чистой воды и распечатать коробку акварельных красок.

– Может, ему маслом удобнее? – спросила Виктория Робертовна.

– Не велика ли честь? – огрызнулась Таська. – Шесть лет никакой практики, пускай сначала навык восстановит.

– А вы уверены, что у нас получится?

– Не у нас получаться должно, а у него. Между прочим, он паспарту к своим фотографиям сам делает. И эти паспарту куда интереснее, чем бабы в них.

– Ой! – вскрикнула Виктория Робертовна и закрыла руками грудь, хотя блузку еще не расстегивала.

Миленький в углу заворочался, перевернулся на другой бок.

– Без паники. – Таська подскочила к Миленькому и прислушалась. Тот немного всхрапнул и снова задышал ровно и глубоко. – Раздевайтесь, говорю!

Спустя несколько минут Миленький почувствовал запах водки и открыл глаза. Над ним был выкрашенный водоэмульсионной краской потолок, помещение светлое и по сравнению с будкой – просторное.

Он поднял голову.

Кроме него, в комнате находились еще два человека – давешняя девка… как там ее… не важно… и какая-то голая баба, сидящая к нему спиной.

– Очнулся, классик? Доброе утро, – сказала девка. В руках она держала зеленую поллитровку с сорванным колпачком. – Пить хотите, Святослав Аполлинарьевич?

– Еп-понский городовой, – охнул Миленький. – Давай.

– Тогда – к станку, – сказала девица и стала выливать содержимое бутылки за порог.

– Эй, ты, как там!.. – Миленький испуганно засучил руками и ногами, которые за ночь на жестком полу изрядно затекли. – Харэ!

Таська приостановила экзекуцию.

– Миленький, ты давно кисти в руки брал?

– Какое твое дело, сопля?

Водка вновь полилась через порог.

– Стой, стой! Это… когда же… не помню!

Утечка алкоголя была ликвидирована. Таська продолжила:

– Я на тебя поспорила.

– Чего?

– Заключила пари. Я сказала, что ты красишь лучше, чем фотографируешь.

– Да ты… – Бутылка вновь опасно накренилась, и Миленький поспешно сказал: – Чего надо?

– Становись к станку и рисуй.

– Чего рисовать?!

Бутылка перевернулась, и водка очень быстро покинула сосуд. Девка поставила пустую бутылку на пол, подошла к Миленькому и с видом фокусника вытащила из валенка еще один пузырь. Сорвала колпачок, пленочку под ним и снова перевернула вверх дном.

– Да стой ты! – взвыл Миленький.

– Перед тобой сидит модель. Я подумала, что обнаженная натура тебе ближе.

– Да какая это натура, ребра торчат! Эй, ты, прикройся уже!

Натура несколько раз шмыгнула носом – и заревела в голос. Девка вылила водку за порог, не обращая внимания на гневные вопли Миленького.

– Тебе, значит, коров подавай, да? С выменем? – спросила Таисия (наконец-то вспомнил, как зовут).

Натура, мелко сотрясаясь от рыданий, слезла с тумбочки и начала надевать лифчик. Такие на заводе шесть лет назад выдавали. Таисия же тем временем подошла к натуре, погладила по голому плечу и что-то прошептала, после чего наклонилась к тумбочке и вынула из выдвижного ящика еще две пол-литры.

– Будешь работать? – спросила она у Миленького.

– Да вы охренели обе! Это произвол!

Таисия шарахнула правой бутылкой о левую. Разбилась почему-то правая, водка и стекло брызнули в разные стороны, чудом не задев натуру. Зато Таисия знатно располосовала себе обе руки.

Натура поплыла, но Таська рявкнула:

– Бинт, быстро! У меня в сумке!

Натура забыла, что голая по пояс, осторожно, чтобы не наступить на стекло, прошла к сумке Таисии, висящей на гвозде, и достала оттуда бинт.

– А йода нет?

– У нас водка есть. Откупоривай!

Натура кое-как открыла бутылку, едва не уронила, выливая водку на рассеченные руки.

– До конца лей, чтоб ни капли не осталось, – велела Таська.

Потом Виктория Робертовна долго и аккуратно бинтовала Таськины руки.

– А как теперь копать? – спросила она, закончив.

– Если что – его заставлю. – Таська кивнула на Миленького, который, лежа в углу, с ужасом таращился на происходящее. Сцена и впрямь напоминала бред при белой горячке.

Таська подошла к этюднику, вытащила оттуда самый широкий флейц. Окунула в воду, размочила красную акварель – и широким движением мазнула по лицу Миленького.

– Ты че?! – возмутился Миленький.

– Ах, ты, тварь такая! – Таська мазала пленнику щеки, нос, лоб, губы. – Я думала, он здесь искусством занимается, а он только баб голых фотографирует! К станку, быстро!

Миленький вскочил:

– Ты совсем того, что ли, дура?!

– А ты колбасы хотел?! К станку, я сказала! Кисти в зубы – и красить! Я тебе ни жрать не дам, ни спать, ни пить. К станку, тунеядец!

Миленький нехотя встал к этюднику, взял кисть и палитру, поморщился на натуру и обмакнул кисть в воду. Какое-то время Таська смотрела, как он трясущимися руками пытается проводить линии, потом решила не мешать и вышла на улицу.

О том, чтобы сажать картошку, можно было и не думать – кисти жутко саднили от порезов, нужно, чтобы раны хоть немного подсохли.

Необходимы веник, чтобы замести осколки, и тряпка, чтобы смыть кровь с пола.

Поиски инвентаря отняли какое-то время, веник Таська надыбала у огородников на другом конце улицы, поэтому, когда она вернулась, застала в домике с петухами следующую картину: пол, помимо осколков, устилали кучи порванной бумаги, а голая по пояс Виктория Робертовна утешала плачущего на коврике Миленького.

– Что за разврат? – возмутилась Таська. – На минуту нельзя покинуть, везде нужен контроль.

Виктория Робертовна с укоризной посмотрела на Таську:

– Я же говорила! Разучился человек рисовать.

Таська плюнула и начала подметать, шипя от боли.

– Пропил, значит, талант? – спросила она, сгребая влажный мусор в кучу у порога.

Миленький рыдал. Музейщица гладила его по спине и утешала:

– Ну не плачьте, вы же мужчина…

– Я не поняла, чего он ревет?! – сказала Таська, сбросив весь мусор в ведро с помощью совковой лопаты. На бинтах проступили алые пятна. – Шесть лет его это не волновало, а тут вдруг запереживал!

Виктория Робертовна покраснела.

– Я рассказала… Про пожар.

Таська округлила глаза и молча покрутила пальцем у виска: мол, ты совсем, мать?! Музейщица опустила глаза. Собственная нагота ее уже не смущала.

– Миленький… – уже мягко обратилась к нему Таська. – Мне самой безумно жалко, я ведь ничего толком разглядеть не успела. Но кое-что осталось. Поработаешь немного, руки дрожать перестанут – и снова все будет получаться. Паспарту же ты сам клеил, я видела…

Миленький обернулся к ней и сказал:

– Выпить дашь?

– Облезешь.

Миленький снова уткнулся носом в валенок, но уже не плакал.

– Нельзя тебе сейчас пить. Тебе вообще пить нельзя, ты и так все пропил. Такую красоту загубил…

Миленький снова вскочил и заорал:

– И что? И кому от этого хуже стало? Кому здесь красота нужна? Ты закат каждый день наблюдаешь? Птиц слушаешь? Классику – Моцарта, Прокофьева – слушаешь? По музеям каждый день ходишь, Шекспира читаешь, Толстого?! – Он обернулся к Виктории Робертовне и сказал: – Прикройся наконец, что ты мне тут Делакруа, Свободу на баррикадах изображаешь?! Всем насрать на искусство, и мне тоже насрать, – продолжил он, отдышавшись. – Ты меня все бабами попрекаешь. А чем тебе бабы плохи? Они хотя бы красивые!

– Ты как при ребенке выражаешься, скотина пьяная?

Все обернулись.

В дверях стояла женщина, одетая богато, но неброско. В обеих руках она держала по чемодану.

– Ой, Тома… – сразу обмяк Миленький.

– Тамара Александровна? – удивилась Виктория Робертовна.

– Виктория Робертовна? – в свою очередь, изумилась Тамара Александровна. – Очень смелый наряд. Что у вас здесь происходит?

Она оглядела помещение и все сразу поняла.

– Чья идея? – спросила она.

– Моя, – сказала Таська.

– Бесполезно. Я тоже пыталась.

– Усилия нужно совершать не время от времени, а постоянно.

– Ты откуда такая умная появилась?

– Товарищ Спиридонов поспособствовал.

Тамара Александровна еще раз уничтожающе посмотрела на Миленького и Викторию Робертовну, которая поспешно одевалась, а потом обратилась к Таське:

– Пойдем-ка, девонька, побеседуем на воздухе.

– Тома, а я? – робко спросил Миленький.

– А с тобой я потом разберусь.

Таська вышла на улицу вслед за Тамарой Александровной.

– Девонька, ты знаешь, кто такой Спиридонов?

– Знаю. Сводный брат Миленького.

– Кто сказал?

– Спиридонов вчера хозяину во время пьянки проболтался.

Тамара Александровна покачала головой, а потом сказала:

– Девонька, пожалуйста, уезжай.

– Уеду, но только через три дня.

– Нет, уезжай сегодня. Тебя Леонтьев хоть до Волхова довезет, оттуда до Ленинграда и электрички, и поезда ходят, вечером уже там будешь. Не береди Миленького.

– Я вас не понимаю. Если вы ему добра хотите, так заставьте его рисовать, он же без этого умрет. Раньше у него хоть старые работы были, так ведь сгорело все, и никто не увидит.

– Кто сказал, что сгорело?

Таська расширила глаза:

– А что, нет?!

14

Тамара Александровна узнала Степана сразу, хотя и видела его всего один раз, больше десяти лет назад. Но виду не подала, ибо внезапно догадалась, кто же был злым гением Миленького.

Мать Миленького, Катерина Митрофановна, овдовела во время войны и одна тащила сына, но когда тот заканчивал школу, встретила мужчину, тоже вдовца, с двумя маленькими детьми. Миленький как раз поступил в художественно-промышленное училище и не требовал материнского присмотра. Однако новый муж Катерины Митрофановны умер спустя полгода после того, как они расписались, и двухлетних своих сыновей оставил ей. Пришлось ей снова в одиночку поднимать уже двоих ребят. Разумеется, материально помогать старшему она уже не могла.

Миленький жил в Москве впроголодь, брался за любую работу, только чтобы сводить концы с концами. В это время он увлекся авангардом и наравне с опытными уже художниками выставился в Манеже. Итог был нокаутирующим – вылетел с четвертого курса, даже зимнюю сессию сдать не успел. Хотел вернуться домой, в Тагил, но мать его не приняла – и без того было тяжело. Миленький остался в Москве. Там он и познакомился с Тамарой, которая была на десять лет старше. Тамара работала в кинотеатре, пристроила туда оформителем Миленького, и жизнь постепенно начала налаживаться.

Скоро Миленький окончательно превратился в москвича – немного суетного, но делового. Подрабатывал, кроме работы, в кинотеатре написанием портретов, оформлением ресторанов и кафе, да и просто штукатурно-малярными работами, и жил почти безбедно. Попутно он активно занимался живописью и кое-что умудрялся выставлять. Сокровенные свои работы, те, что трудно было назвать соцреализмом, он держал дома и никому не показывал.

В семидесятом году на пороге их с Тамарой однокомнатной квартиры объявился подросток. Это был один из двух приемышей Катерины Митрофановны. Мать обезножела, родной брат покатился по наклонной, нужна была помощь. Миленький отвез его на вокзал, дал сто рублей и сказал больше не приезжать. Видимо, не мог простить матери, что она его тогда не приняла.

Тамара с Миленьким почти сразу забыли о мальчике Степе. А вот он, похоже, все запомнил. Как уж у него дальше пошли дела, Тамара не знала, но, судя по всему, неплохо. Между тем Миленький продолжал работать, и в сентябре семьдесят четвертого, когда его пригласили выставиться в Битцевском парке, имел уже несколько неофициальных персональных выставок, и даже зашел разговор о небольшой экспозиции в ЦДРИ. В Беляеве выставлялись авангардисты, и Миленькому было что продемонстрировать. Он хотел доказать, что не только оформиловкой занимается, что не сдался, не умер как художник.

В результате все пошло прахом. Работы, над которыми Миленький бился дольше всего, все оказались под гусеницами бульдозеров. Самым ужасным было то, что трактора шли мимо, но несколько человек, оттолкнув Миленького в лужу, собрали холсты и бросили под траки. Тамара, которая тоже там была, не понимала – почему? Картины были хоть и далеки от соцреализма, но перед ними останавливались и любовались даже ярые противники авангарда. Одинаковая молодежь в спецовках будто специально пришла по душу Миленького – что не долетело до гусениц, было беспощадно втоптано в грязь, порвано, изрезано.

Но это было не все. На следующий день в кинотеатр, где работал Миленький, пришел человек из органов и сообщил о бесчинстве, организованном буржуазными недобитками. Миленького уволили, спасибо, что хоть не по статье. Кто-то тиснул в «Комсомолке» статью «Граждане мазурики», в которой главным примером прогнившего эстета, преклоняющегося перед Западом, выступил именно Миленький. Фотография была крупная, с искаженным злобой лицом. Его стали узнавать в магазинах, в пивных и даже просто на улице.

Они бросили все, кроме оставшихся работ, и уехали в Дануево. Там никому не было дела до столичных событий, и Миленького как прекрасного специалиста сразу приняли на работу.

Успех был феноменальный. Начальство разве что на руках не носило столичного гостя. Опытные образцы продукции по чертежам и эскизам Миленького моментально разошлись по партийным кабинетам города и даже области. Миленький с работы даже не уходил: спал на стульях в мастерской, просыпался в пять утра и без остановки рисовал, время от времени встречаясь с мастерами производств, уточняя пластические свойства глины.

Однако через месяц особисту завода пришла телефонограмма из Москвы: такой-то неблагонадежен, антисоветчик и спекулянт, немедленно уволить. Миленького защищали – и начальство, и рабочие, – но против директивы из Москвы пойти не могли. Кто-то решил полностью уничтожить и без того забитого художника.

И Миленький сдался.

– Думаете, это Спиридонов? – спросила Таська у Тамары Александровны.

– Не знаю. Но мне сейчас кажется, что я видела его тогда, в Битцевском парке.

– Но зачем он снова появился? Миленькому же все, капут!

– Из-за картинок этих, с бабами. Кто уж надоумил Миленького, не знаю, но сварганил он из картонок фотоаппарат и за бабами стал подглядывать – на пляже, в бане, в раздевалках. Сначала он будто для удовольствия своего картинки печатал, но потом срамота эта в городе появляться стала.

Основными разносчиками были подростки. Тот самый возраст, когда весьма интересно все такое. Миленький менял фотографии на чай, сахар, пленку, фотобумагу, и все больше снимал, и все больше печатал.

Странными окольными путями – да и какими еще? – фотографии оказались за границей. И тут произошло невероятное: отчего-то эту безвкусицу объявили высоким искусством. Фотоработы Миленького (обязательно в авторском оформлении) уходили на аукционах по баснословным ценам, коллекционеры устраивали выставки, даже если в экспозиции было не более пяти снимков.

Скорей всего, Спиридонов узнал об этом успехе Миленького и решил обогатиться за счет сводного брата. Теперь Таське стало понятно, почему Степан считал, будто имеет право на обладание «сокровищами» Миленького.

Вчера, разогнав всех, пьяный Миленький позвонил Тамаре Александровне домой и жаловался на жизнь. Тамара бросила все, приехала на свалку и застала бывшего мужа в невменяемом состоянии. В будке она отыскала старые чемоданы, в которых Миленький вывозил из Москвы свои работы, рассовала в них «творческое наследие мастера» – все, что хранилось в комодах, – и утащила на себе.

– И что – вот оба эти чемодана?.. – спросила Таська.

– Вообще-то их три было. В третий все голые бабы влезли, я эту гадость завезла Спиридонову в гостиницу. Пусть подавится.

– За что это ему такое счастье? Вы понимаете, что он с этими снимками за границу сбежит?! – возмутилась Таська.

– Да что хочет, то пускай и делает. Он увидел, во что превратил Миленького, может, теперь нажрется от пуза и успокоится.

Таська задумчиво смотрела на перебинтованные руки.

– А что вы теперь хотите делать? – спросила она.

Тамара Александровна хотела ответить, но в это время раздался истошный визг музейщицы. Тамара с Таськой, рисуя в воображении картины одну страшнее другой – Миленький насилует музейщицу! Миленький режет музейщицу! Миленький пляшет перед музейщицей в чем мать родила! – и представить не могли, что все гораздо прозаичнее.

Виктория Робертовна, уже одетая, стояла рядом с кустами малины и продолжала истошно орать. Первой подоспела Таська.

– Ты чего, мышь увидела? – спросила она у Виктории.

– Н-нет!

– А что тогда?

Тут подбежала Тамара Александровна… и тоже неожиданно завизжала. Таська не могла понять, в чем дело, чего она не видит. И только когда Виктория ткнула пальцем, сердце Таськи сжалось от страха и холода.

Рядом с кустами была вкопана узкая железная бочка, которую Таська позавчера заполняла водой.

Теперь из бочки, вокруг которой расплескалось порядочно воды, торчали безо всякого движения мужские ноги. Судя по грязным ногам и обтрепанным штанинам, принадлежали эти ноги Святославу Аполлинарьевичу Миленькому.

15

Степан проснулся от наступившей тишины. Все утро он то и дело просыпался: сначала от духовой музыки, исполняемой местными самодеятельными музыкантами хоть и вразнобой, но громко и весело, потом от бодрого голоса Маховикова:

– …перевыполнили пятилетний план на двадцать процентов! Ура, товарищи!

– Ура!

Но этот шум, странное дело, убаюкивал, и Степан продолжал мужественно дрыхнуть. И только когда торжественная часть первомайской демонстрации окончилась, Спиридонов вдруг окончательно проснулся.

Он скинул с себя одеяло, встал на ноги и подошел к окну. Народу на площади было – яблоку негде упасть. Похоже, все Дануево собралось. Красным-красно от флагов и транспарантов, всюду воздушные шарики, бумажные цветы. На трибуне, под сенью Ильича, пожимали друг другу руки и расходились отцы города.

– Проспал, – сказал он себе. – Ну и хрен с ним.

Спиридонов побрел в ванную и засунул голову под холодную воду. Вода сначала потекла ржавая, но глаза у Степана были закрыты, так что он этого не замечал. Он держал голову под водой до тех пор, пока череп не стало ломить от холода, и только тогда выключил воду. Постоял немного, потом плюнул, разделся и окатил себя ледяной водой полностью. Жизнь потихоньку возвращалась в тело.

Он не страдал потерей памяти. Более того, Степан считал, что вот эти «не помню, что вчера было» – не более чем кокетство людей, не способных контролировать себя под действием алкоголя. События вчерашнего дня он помнил в мельчайших подробностях и мог расписать поминутно. Вернулся он поздно, мертвецки пьяный, спал на полу. Одеялом не укрывался точно. Значит, укрыла эта Таисия Фоминична Касатонова, спасенная им от группового изнасилования у ворот садового товарищества «Сад и ягодка». В номере ни Таисии, ни ее шмоток. Значит, ушла. Может, даже уехала. Только чемодан, дура, забыла.

Стоп, у нее не было багажа. Только дурацкая хипповская сумка. Откуда взялся чемодан? Может, показалось с перепою? Но образ большого чемодана, стоящего у входной двери, стоял перед глазами. Не могло же ему показаться?! Спиридонов выключил воду, обмотал вокруг бедер полотенце и выглянул наружу.

Большой матерчатый чемодан в крупную клетку, у самого входа. Как будто кто-то зашел, бросил вещички и отправился погулять. Что за фигня на постном масле? Может, действительно – кто-то номером ошибся?

Он подошел к чемодану и прислушался. На улице все еще дудел кто в лес, кто по дрова духовой оркестр. Сам чемодан подозрительных звуков не издавал. Вблизи он оказался не таким респектабельным, каким казался в воображении. Грязный, замусоленный, закрывался не на замочки, а на ремешки, одна из пряжек которых была неродная.

Как будто на свалке подобрали.

По позвоночнику Степана забегали иголочки. Он понял, что внутри, но проверить догадку не решался. Несколько раз обошел вокруг чемодана, не отводя от него взгляда, потом тщательно растерся полотенцем и оделся. Чемодан никуда не исчез. Даже, как показалось Спиридонову, начал источать специфический запах.

Одевшись, Степан достал электробритву и стал бриться. Пока бритва жужжала, а рука методично совершала круговые движения, Спиридонов напряженно размышлял. Если в чемодане то, что он думает, значит, кто-то догадался о его цели. Это провал. Значит, прикасаться к чемодану нельзя. Впрочем, даже если он не тронет чемодан – все равно провал. И тот, кто его подбросил, наверняка думает так же. Так что теперь делать? Наверняка его уже пасут, группа захвата за дверью. Трибунал.

Но страха не было. Конечно, он не выполнил всего, что хотел, но кое-что ему все же удалось.

Спиридонов закончил бриться, спрыснулся одеколоном, собрал вещи, чтобы легче было коллегам (теперь – бывшим), и взялся за чемодан.

Сразу ничего не произошло. Никто не ворвался, не закричал «руки вверх», не ткнул стволом в морду. Видимо, нужно, чтобы чемодан был открыт. Степан расстегнул сначала одну пряжку, потом другую, и чемодан раскрылся.

Фотографии с шелестом рассыпались по полу. Голые бабы. Самая верхняя – Таисия. Но опять никто не ворвался, не сковал наручниками, не объявил государственным преступником. Спиридонову это уже надоело, и он сам вышел в коридор.

Снаружи никого не было. Только духовой оркестр с улицы, лозунги и крики «ура». Не то ловушка была слишком просторной, не то и не ловушка вовсе.

Спиридонов закрыл дверь, сел на диван и задумался. Кто-то совершенно точно знал, что он имел виды на фотоархив Миленького. Либо сам Миленький, либо эта чокнутая девица, либо… кто?

Степан упал на кровать, в которой эту ночь провела Таисия, и уставился в потолок. В голове не было ни одной мысли, кроме как хватать чемодан и рвать когти. С другой стороны, рвать когти рано, нужно дождаться визита американского атташе по культуре. В конце концов, в разработке маршрута участвовал сам Степан, и он внес Дануево в список городов, которые должен был посетить идеологический враг.

Необязательно брать на встречу весь чемодан, достаточно пары фоток. Пожалуй, даже одной. Самой последней.

16

Маховиков встретил Степана на крыльце у входа в банкетный зал.

– Ты, лейтенант, как-то слишком превратно службу свою понимаешь, – сказал он. – Я себе таких выходок не позволяю, и вообще никто. Леонтьев тебе кто – такси? Он мне все утро сегодня мозги вентилировал – «особист», «барские замашки»… Это служебная машина, она работает только в рабочее время, понял?! Где нажрался – там и спи, и нечего зря казенный бензин жечь. Теперь разговоров на весь город будет. И между прочим, твои коллеги обязательно на тебя рапорт подадут, я это дело так не оставлю.

– Иван Иванович, не надо белого и пушистого изображать. Вы и сами тут барствуете.

– Чего?! Ну ты хорек… – протянул Иван Иванович. – Ладно, вот что я тебе скажу. Впредь будешь со мной сообщаться только через местных коллег, понял?!

– Поздно условия ставите, атташе уже приехал, – сказал Спиридонов.

– Черт, куда Тамара делась? – выругался Иван Иванович, вертя головой.

Опять нестройно заиграл оркестр. Отцы города по ранжиру выстроились на крыльце, когда к гостинице подъехал черный «Мерседес» с американским и советским флажками на капоте.

Из «Мерседеса» вышел сначала чин из Министерства иностранных дел. Лицо его выражало крайнюю степень недовольства. Следом показался, судя по всему, американский атташе. Тот, напротив, широко улыбался, помог выйти из машины женщине средних лет. Женщина тоже улыбалась.

– Бабу свою приволок, что ли? – шепотом обратился Маховиков к «отцам».

– Это переводчица, – догадался Спиридонов. – Видите – улыбается через силу?

То, что Спиридонов увидел сразу, никто из присутствующих все равно не замечал. Не то чутье особиста было острее, не то переводчица слишком хорошо владела собой.

– Хлеб и соль давайте, – отдал распоряжение Маховиков и пошел навстречу высоким гостям. В кильватер к нему неизвестно откуда пристроилась девушка в сарафане и кокошнике с караваем на вышитом рушнике.

– Добро пожаловать на дануевскую землю! – громко объявил Маховиков. – Хлеб, как говорится, и соль.

Чин тут же нацепил дежурную улыбку:

– Дорогой Иван Иванович, позвольте представить вам мистера Теренса Хайтакера, атташе по культуре из посольства Соединенных Штатов. Мистер Хайтакер, это председатель исполкома города Дануево.

Переводчица, не переставая улыбаться, залопотала по-английски. Председатель пожал руку сначала атташе, потом переводчице, а после попал в клешню министерского чина.

– Ты что, мать твою так, здесь устроил? – негромко, но с чувством сказал чин, пока американец отрывал кусочек каравая и окунал его в солонку. – Нас едва «Скорая» на перекрестке не сбила.

– К-как? – пролепетал Иван Иванович. – А гаишники?

– Гаишники проскочили на красный свет, и тут прямо у нас перед носом «Скорая» – с сиреной, с мигалкой! Ладно, водила у меня грамотный, вовремя среагировал!

– Виноват, – хрипло ответил Маховиков. – Виновные будут наказаны.

– Да на кой хрен мне твои виновные! Неужели трудно перекрыть одну улицу в городе?!

– Оу! – воскликнул атташе. – Отшын фкусно! Вери гуд!

– Иди, принимай гостя, – смилостивился чин, и Маховиков на ватных ногах пошел к атташе.

– Ну, как говорится, соловья баснями не кормят, – сказал он. – Прошу отобедать с дороги, а уже потом, как говорится, приступить к осмотру достопримечательностей.

Маховикова предупредили, чтобы обстановка была как можно непринужденнее. В зале накрыли шведский стол, «отцы города» пришли с женами и взрослыми детьми, которые заранее получили инструкции, как именно непринужденно себя вести. Выпив шампанского и закусив тарталетками, Маховиков повел гостей знакомиться с лучшими людьми города.

– Это директор нашего завода, Федор Михайлович…

Атташе, выслушав перевод, на плохом русском спросил:

– Достоевский?

– Нет, Чехов, – ответил ему чин из министерства.

Все засмеялись, только директор завода недоуменно смотрел на Маховикова.

Иван Иванович шикнул:

– Смейся, дурак, это шутка. Какая ему разница, Чехов ты или Иванов.

– Но я и есть Иванов, – обиделся Федор Михайлович.

– Смейся, гнида, – поддержал Маховикова чин.

Директор кисло улыбнулся.

Маховиков, чувствуя приближение катастрофы, продолжил знакомство и выдохнул только после того, как все лучшие люди закончились. Все рассосались к столам, образовали несколько групп якобы по интересам и негромко переговаривались между собой, то и дело посматривая на атташе – не идет ли он к ним?

Спиридонов стоял неподалеку от председателя, чина и атташе с переводчицей, выжидая удобный момент. Тот не преминул возникнуть в образе официанта с шампанским. Когда переводчица взяла бокал, Степан неуловимым движением подтолкнул женщину под локоть, и вино выплеснулось на министерского чина.

– Ой, я сейчас вытру! – засуетилась переводчица.

– Не надо, – процедил чин и попросил Маховикова: – Иван Иванович, проводи-ка меня, где можно переодеться.

Председатель горисполкома с обреченным видом увел столичного гостя, чтобы тот мог вволю напиться его крови. Спиридонов, переводчица и атташе остались предоставлены друг другу.

– На столе у окна, кажется, бутерброды с икрой, – сказал Степан.

– Где?

Спиридонов указал направление.

– Только на меня не берите, у меня панкреатит.

– А при панкреатите нельзя? – удивилась женщина.

– Мне даже чаю нельзя, – пожаловался Степан, и женщина ушла за бутербродами.

Оставшись наедине с американцем, Спиридонов вытащил из кармана снимок и обратился к Хайтакеру:

– Господин атташе, вам что-то говорит такой стиль фотографии?

Атташе с любопытством взял любовно оформленный портрет Таисии и громко присвистнул:

– Святое дерьмо! Это настоящий Миленький?!

Спиридонов кивнул и спрятал фотографию в карман пиджака.

– У меня есть целый чемодан.

– Вы хотите продать эти работы?

– Сто тысяч американских долларов – и чемодан ваш.

– Это несерьезный разговор.

– Более чем. Я понимаю, что у вас сейчас нет таких денег, но и у меня этот чемодан не при себе. Я могу оставить этот чемодан в Москве, в камере хранения на одном из вокзалов, после того как вы найдете способ передать деньги.

– Простите, я правильно понимаю, что вы сотрудник КГБ?

– Правильно.

– Нас могут застукать, и вы пожалеете.

– А могут не застукать, и тогда пожалеете вы. Решайтесь, или я буду распродавать коллекцию по одной фотографии уже без вашего участия.

В это время вернулась переводчица с бутербродами:

– Господин Хайтакер, красная икра!

Атташе поблагодарил и взял с тарелки бутерброд. Тут же появился министерский чин в новом пиджаке и красный как рак председатель горисполкома.

– Не скучали? – спросил чин. Похоже, он уже стравил все свое недовольство и теперь пребывал в самом приподнятом расположении духа.

– Мы икру едим, – ответила, жуя, переводчица.

– Я всегда говорил: чтобы не сболтнуть чего лишнего, рот должен быть занят, – чин подмигнул переводчице, и она чуть не поперхнулась.

Банкет продолжился. Алкоголь, наконец, всех расслабил, послышались смех, шутки, министерский чин с Маховиковым уже вовсю травили похабные анекдоты, держа друг друга за пуговицы.

Именно в этот момент в зале и появились Тамара Александровна и Таська. У Таськи на плече вместо ее сумки висела папка из двух листов оргалита.

– Тамарсанна! – громко воскликнул министерский чин и с распростертыми объятиями пошел через весь зал. – Где же вы пропадали? А кто это с вами? Сестра? Племянница?

Маховиков, увидев жену, подобрался. Выражение лица Тамары Александровны ему очень не нравилось.

– Томочка, дай я тебя поцелую! – громко объявил чин и попытался облапить женщину.

– Витя, пойди проспись, дурак пьяный, – сказала Тамара Александровна, ловко увернувшись в сторону. Сказала негромко, так, чтобы слышал только чин, и тот застыл на месте с разведенными в стороны руками.

– Тамара, в чем дело? – строго спросил Маховиков, едва жена подошла к нему. – Я тебя все утро жду! Где ты ходишь? И зачем ты ее сюда привела? Девушка, что у вас за вид? Что у вас с руками? Немедленно…

– Нет, Иваныч, у тебя тут определенно бардак. Как я буду докладывать наверх? – сварливо, но без скандала, сказал министерский чин, подойдя к супругам.

– Лейтенант, выведи постороннюю из зала, – попросил Маховиков у Спиридонова.

Словно хищная кошка, Степан мгновенно оказался рядом с Таськой и аккуратно взял ее за запястье.

– Пройдемте…

– Убери руку, не то закричу, – сказала Таська.

Выражение лица у нее один в один повторяло Тамару Александровну. Как будто обе недавно плакали, но тщательно привели себя в порядок.

Тут, совсем некстати, подошли и атташе с переводчицей. Атташе что-то спросил у Маховикова.

– Это ваши жена и дочь? – сказала переводчица.

– Э… да, это жена, а это… кхм… двоюродная племянница жены, – сказал Иван Иванович.

Таисия поздоровалась по-английски, поинтересовалась, как дела у господина атташе и как ему нравится в Советском Союзе.

– Уандерфул! – обрадовался мистер Хайтакер. – Что у вас с руками, мисс…

– Таисия, – представилась Таська.

– Таисия… – повторил атташе. – Так что?..

– Ехала на мотоцикле, неудачно затормозила, – соврала Таська. – Ничего страшного, до свадьбы заживет.

– О да, я знаю эту идиому! – обрадовался мистер Хайтакер. – Это за вами ехала «Скорая помощь»?

«Скорая помощь» он произнес по-русски, и Таська с Тамарой Александровной переглянулись.

– Нет, не за мной… – ответила девушка по-английски, а потом вполголоса сказала Спиридонову: – Миленький умер.

– Чего?! – хором спросили министерский чин и Маховиков. – Когда?!

– Сегодня.

– Простите, что вмешиваюсь, – переводчица едва поспевала за быстро говорящим американцем. – Вы говорите – «Миленький»? Это знаменитый Святослав Миленький? Я знаком с его работами. Что вы обсуждаете, мне очень интересно.

Маховиков с выражением искренней скорби сказал:

– Скончался ваш Миленький. Только что. – И порывисто обратился к Тамаре Александровне: – Как же это? Почему? Он же нестарый еще был, жить и жить…

– Я не понимать… – атташе вновь перешел на плохой русский. – Я думать, он давно умирать! У нас все думать, что он быть автор времен революция…

Таська сказала:

– Он жил здесь, около шести лет. Оставил после себя большое творческое наследие. Мистер Хайтакер, можем ли мы просить вас организовать мемориальную выставку Миленького в Соединенных Штатах?

Атташе стушевался:

– Оу… это есть неожиданное предложение в такой минута… но, полагать, это будет лучший способ помнить великий художник… ес, это решаемо. Но кто будет сопровождать выставка?

Тут снова вмешался чин:

– Стоп, машина. Я не понял, что здесь за панихида и о какой выставке идет речь. Вы об этих ужасных фотографиях, которые позорят весь Советский Союз?

– Нет, речь идет о картинах Миленького, его живописи и графике, – сказала Таська.

Она сняла с плеча папку и вытащила оттуда пять листов.

Атташе удивленно разглядывал то, чего он вообще не ожидал увидеть.

– А фотографий? – спросил он. – Фотографий ню?

– А фотографии недавно погибли в пожаре. Все, что Миленький когда-либо снял – и снимки, и негативы, – все сгорело, – ответила Таська.

Министерский чин непонимающе обернулся к Маховикову:

– Иваныч? Ты почему мне ничего не сказал? В Москве люди ждут, надеются! Большие люди! Скажи, что у тебя хотя бы немного в загашнике осталось!

По лицу Ивана Ивановича можно было понять, что в загашнике у него ничего нет.

– Твою же маму… – протянул чин. – Я фигею с тебя, Маховиков. У тебя же простая задача была – отбирать снимки и отправлять мне, неужели так трудно проконтролировать?! Не переводи это! – рявкнул чин переводчице. – Короче, Иваныч, сроку тебе до завтра. Или ты…

– Виктор Григорьевич, разрешите обратиться, – сказал вдруг Спиридонов.

– Что такое?

– В сторонку можно?

Недовольный Виктор Григорьевич отошел со Степаном к окну.

– Говори.

– Я по долгу службы изъял все фотографии Миленького до пожара.

– Что?! – Министерский чин ошалело посмотрел на лейтенанта.

– Они у меня в номере сейчас, полный чемодан. Если они вам так нужны, готов передать вам лично.

– Изъятие документально оформил?

– Никак нет. Да как оформить – свалка же, говнище кругом.

– Ровно через час доставишь ко мне. Только смотри, без этих ваших чекистских подъебок, я отбоярюсь в любом случае, а тебе за отсутствие ордера на изъятие голову открутят. Все понял?

– Разрешите просьбу?

Пока они разговаривали, Маховиков с Тамарой Александровной, Таськой, переводчицей и американцем обсуждали картины.

– По-моему, это мазня, – сказал Маховиков, отводя глаза от сверлящего взгляда супруги.

– Нет, что вы, – возражал Хайтакер, хотя, судя по его лицу, он был полностью согласен с Иваном Ивановичем.

Таська посмотрела на американца, и ей стало противно. Он ведь ничего в искусстве не понимает, Ван Гога от Гогена не отличит. Да и Виктор Григорьевич этот из министерства… Сразу стало ясно, как фотки Миленького за границу попадали. Им нужно не искусство, а имитация. Тяп-ляп, торгаши, а не ценители. Придумали историю про мертвого художника, который снимал обнаженку до войны. Продавали не искусство, а пустой фантик.

– Думаю, лучше будет, если за границей покажут керамику по эскизам Миленького, – сказала вдруг Тамара Александровна. – Это красиво, практично и всем понятно.

Иван Иванович оживился:

– Совершенно верно, Тамара Александровна! Мы с вами сейчас на наш керамический завод поедем, там такое! И все по эскизам Миленького! Правда, вся страна из его чашек пьет, из его тарелок ест!..

Маховиков все больше увлекался этой идеей, атташе рад был перейти на более нейтральную тему, к ним подошли чин со Спиридоновым, разговор оживился, все засобирались, Тамара Александровна сказала, что поедет со всеми на завод, иначе они чего-нибудь напутают.

Только Спиридонов вдруг вернулся и молча сунул Таське в руку фотокарточку.

А потом она осталась одна, если не считать официантов, сноровисто разбиравших то, что не было съедено.

17

Когда Таська вернулась, то застала музейщицу с лопатой. Виктория Робертовна облачилась на манер Таськи – из одежды на ней была только блузка на голое тело и трусы.

– Как все прошло? – спросила Виктория Робертовна, утирая со лба пот. На ладошках ее багровели огромные мозоли.

– Как по маслу, – ответила Таська, прислонив папку к стене домика. Рядом она поставила авоську. – Никому его мазня не нужна, всем только баб голых подавай. Так что все останется у тебя в музее. А как утопленник?

– Сказали, что говно не тонет, – ответила Виктория Робертовна. – Оставили одеяло, чтобы закутать, и велели приглядывать первое время, чтобы рецидива не было.

– Пошли глянем.

Они вошли в домик. Миленький лежал с открытыми глазами там же, в углу, только закутанный в одеяло, как мумия. Увидев Таську с Викторией Робертовной, он застонал и отвернулся.

Таська вытащила из папки несколько листов гофрокартона.

– С банкета унесла.

– Лучше бы пожрать чего-нибудь притащила, – буркнул Миленький, краем глаза взглянув на Таську.

– А что, водные процедуры аппетит возбуждают?

– Все равно я рисовать не буду, вали отсюда, – слабым голосом сказал утопленник и снова отвернулся.

– Да кому ты сдался?! Даже американцы от тебя нос воротят.

Виктория Робертовна осуждающе посмотрела на Таську и повертела пальцем у виска. Тогда Таська принесла с улицы авоську. Там, завернутые в бумагу, лежали бутерброды с икрой, огромная миска с заливным, колбасная нарезка и сыр.

– Получите от щедрот. Тамара Александровна тайком собрала.

Воду вскипятили на костре, заварили пахнущий вениками грузинский чай, сахар у милиционера хранился в тумбочке, там же были стаканы, алюминиевые ложки и тупой нож. Запах еды быстро вернул Миленького к жизни. Он, конечно, не веселился и не балагурил, но жрал за троих, так что, видимо, в ближайшее время помирать не собирался.

– Я сначала Хомяка попросила денег прислать. Думала – куплю этому обмороку холст, подрамники, краски масляные, кисти, чтобы красил, как все нормальные люди. А потом решила – ну его, если он с акварелью не справляется, то ему и масло не поможет. Денег жалко.

– А меня? – обиженно спросил Миленький.

– Да что тебе сделается?

Миленький надулся. Засунул в рот бутерброд целиком и принялся усердно жевать.

– И я вот о чем подумала, – продолжила Таська. – Ну разучился он рисовать, подумаешь, велика потеря. Что, художников мало, что ли?

Виктория Робертовна внимательно наблюдала за лицом Миленького. На глазах у него снова выступили слезы, и непонятно было – то ли это от обидных слов Таськи, то ли он никак не может проглотить бутерброд. На всякий случай она протянула ему стакан с чаем, и Миленький, не поблагодарив, всосал в себя сладкий кипяток, даже не поморщившись.

– Не хочешь рисовать – не рисуй. Но ты же еще в состоянии фотографировать?

Миленький удивленно поднял голову.

– Ну фотографируешь ты всякое говно, и ничего у тебя почти не получается, но ведь это не важно, в конце концов. Если никто не нарисует зарю, или метеоритный дождь ночью, или морской прибой – от этого же они не становятся некрасивыми. Красота – она больше, чем все художники, правильно? Если тебе достаточно только смотреть, а что получится – не важно, то вот… – с этими словами Таська снова полезла в авоську.

– Вот тебе клей, вот тебе ножницы, кисточки, изолента, нитки, пластилин, пленки несколько кассет, упаковка фотобумаги. А, чуть не забыла – вот тебе несколько луп, в хозяйственном купила. Дальше уже сам, как умеешь.

Таська сложила свои покупки в ногах у Миленького, будто сделала подношение идолу.

– А Спиридонов? – спросил Миленький, не отрывая глаз от дара.

– Мне кажется, он получил то, чего хотел.

Тем же вечером Леонтьев по просьбе Тамары Александровны увез Таську в Волхов. Больше ее в Дануеве не видели. Возможно, она действительно сбежала в Америку.

Эпилог

Короткая заметка от десятого июня две тысячи двенадцатого года в газете «Дануевские вести»:

«Кадр дня: бездомный фотограф С. Миленький убегает из магазина нижнего белья «Бюстье», где тайком снимал раздетых клиенток».

На размытом фото – бегущий от полураздетых женщин бомж. Крупным планом выражение абсолютного счастья на его лице.

Юрий Буйда

Повесть о крылатой Либерии

Либерия появилась на свет в тот день, когда в Чудове установили памятник Робеспьеру, Дантону и Сен-Жюсту – гипсовую глыбу с тремя головами и пятью огромными босыми ногами с чудовищными пальцами. Этот памятник да красный флаг на здании напротив церкви – вот, пожалуй, и все зримые приметы, которые советская власть принесла в городок. Ну еще улица Иерусалимская была переименована в Красноиерусалимскую, хотя этого никто не заметил, поскольку в Чудове ее все равно и до, и после революции называли Жидовской.

Девочка родилась с крыльями, настоящими птичьими крыльями.

Доктор Жерех осмотрел новорожденную и установил, что внутренние ее органы, строение мочеполовой системы и другие признаки позволяют считать девочку не животным, но существом человеческой природы.

Священник же, отец Василий Охотников, долго колебался, прежде чем крестить девочку, потому что боялся привести в стадо Христово бессловесную скотину.

В церковь мать принесла девочку тайком от мужа, убежденного большевика, который прошел всю Гражданскую, был трижды ранен, дважды контужен, награжден именным оружием и дослужился до комиссара пехотного полка. Именно он и назвал дочь Либерией. Крылья его ничуть не напугали, напротив, Иван Дмитриевич Бортников гордился тем, что произвел на свет ребенка новой породы, девочку, которая положит начало преображению человечества, окрыленного и свободного от унизительного притяжения к земле и другим старым ценностям и идеалам.

В их семье никогда не было уродов, хотя чудаков хватало. Прабабушка Либерии по материнской линии умела разговаривать со змеями, а по ночам оборачивалась сорокой. А прапрадед ее по отцу, дьякон, решил однажды прыгнуть с церковной колокольни, чтобы от страха у него выросли крылья, однако вместо крыльев вырос хвост, которым дьякон зацепился за ветку березы и спасся таким образом от верной смерти.

Люди вспоминали об этом, гадая, кем же вырастет Либерия – ангелом или демоном.

«Старухой она вырастет, – говорила ее мать с горечью. – Одинокой черной старухой».

Каждый год семья Бортниковых прирастала ребенком, и все дети, к радости матери, рождались без крыльев и без хвостов.

Отца это немножко огорчало, но вообще-то ему тогда было не до детей. Ивана Дмитриевича назначили налоговым инспектором, и он с утра до вечера мотался по району. Несколько раз на него покушались. Однажды на лесной дороге его избили до полусмерти, а потом привязали к лошади и пустили ее галопом. Через месяц Иван Дмитриевич пришел в себя, но исполнять прежние обязанности уже не мог. Его назначили начальником почты.

К тому времени в семье Бортниковых было пятеро детей, здоровых, веселых и бойких. Либерия же росла замкнутой и нелюдимой. Крылья мешали ей ходить, и она целыми днями сидела в углу двора на жердочке под навесом, где принимала пищу и справляла нужду. Там же она и спала до холодов. А с наступлением зимы перебиралась на чердак, ближе к печной трубе.

На семейном совете было решено не отдавать ее в школу. У Ивана Дмитриевича появилось свободное время, и он решил сам заниматься образованием дочери. Ему было жалко дочь, которая сидела на своей жердочке нахохлившись, в стороне от настоящей жизни.

Либерия оказалась смышленой девочкой: она быстро освоила азбуку и таблицу умножения, и вскоре они приступили к изучению «Капитала».

Либерию пугало будущее, в котором для нее не было места. Отец пытался разубедить ее. Он говорил, что крылатая женщина лучше любого голубя может справиться с доставкой почтовых отправлений. Более того, если голубь способен нести только записочку или маленькую коробочку, скажем, с обручальным кольцом, то крылатая женщина может доставить адресату пуд картошки, вязанку дров или даже собрание сочинений Троцкого. Кроме того, ее можно использовать при строительстве телеграфных линий, ремонте крыш и топографической съемке местности. А еще она могла бы здорово помочь военным: разведка в оперативно-тактической глубине фронта, диверсии на коммуникациях противника, доставка боеприпасов, провизии и медикаментов подразделениям, оказавшимся в окружении, наконец, бомбежка с воздуха…

Ну а пока – пока Либерия исполняла роль чучела, охраняя родительский огород от птиц. В огромном брезентовом плаще и в соломенной шляпе она сидела на жердочке между грядками, время от времени издавая пронзительные крики и размахивая руками, чтобы отпугнуть ворон. Иногда Иван Дмитриевич брал ее с собой на охоту, и дочь неплохо справлялась с обязанностями ловчего сокола или собаки, приносившей отцу подстреленную добычу.

Благодаря свежему воздуху, простой пище и физическим упражнениям, какие и не снились бескрылым людям, Либерия росла здоровой и крепкой. В четырнадцать лет она сделала круг над городом с двумя пудовыми гирями в руках, а в пятнадцать доставила домой по воздуху кабана, подстреленного отцом километрах в десяти от города.

Она не любила летать днем, потому что днем ей приходилось надевать штаны и лифчик. А вот ночные полеты доставляли ей настоящее удовольствие. Когда все в доме засыпали, она освобождалась от одежды, взмахивала крыльями и свечой взмывала над городом, выше стометровой колокольни храма Воскресения Господня, над гонтовыми, железными и соломенными крышами, над озером, чешуйчато поблескивавшим под луной, выше и выше, а потом делала круг над Чудовом и уходила в сторону Москвы, в центре которой высился грозный замок с зубчатыми стенами и башнями, увенчанными алыми звездами. Она глубоко дышала, забыв о крыльях, ей было хорошо, вольно и сладко. Иногда она снижалась, чтобы заглянуть в чужие окна, или разглядеть на озерном берегу парочку, занимавшуюся любовью, или пристраивалась над паровозом, мчавшим по сверкающим рельсам вагоны и обдававшим ее угарным дымом и жгучими искрами… Голова у нее кружилась, и на глаза наворачивались слезы…

Неподалеку от Кандаурова построили военный аэродром, и жители Чудова и окрестных деревень могли каждый день наблюдать за туполобыми истребителями, выполнявшими «бочки», «горки», «мертвые петли» и «иммельманы».

А вскоре летчики начали отрабатывать ночное пилотирование – тогда-то Либерия и встретила свою любовь.

Возвращаясь однажды домой после полета над Москвой, она увидела впереди по курсу самолет «И-16». Благодаря семисотпятидесятисильному двигателю истребитель развивал скорость около четырехсот восьмидесяти километров в час. Либерия прибавила ходу, поравнялась с самолетом и легла на бок, чтобы получше его рассмотреть. Ей и в голову не приходило, что этой машиной с бортовым номером 023 может управлять человек. А человек, сидевший за штурвалом, – его звали Николаем Городецким – повернул голову вправо и увидел Либерию: сильные длинные ноги, широкие бедра, плоский живот, высокая грудь, ее глаза, светившиеся в темноте, и крылья, огромные белоснежные крылья за спиной.

До той ночи девятнадцатилетняя Либерия не знала, что она не просто красива, а прекрасна, но когда она поймала взгляд Николая, сердце ее вдруг вскипело, кровь ударила в голову, и от внезапно нахлынувших чувств девушка потеряла равновесие и чуть не упала на землю. Пилот бросил машину в пике, пытаясь подхватить Либерию на крыло, но метрах в тридцати от земли ей удалось выйти из штопора. Не спуская друг с друга взгляда, Николай и Либерия поднялись высоко, очень высоко и помчались на восток, на рассвет, который окрашивал их тела нежным розовым цветом, а потом повернули к Москве и на высоте две тысячи метров полетели бок о бок, крылом к крылу, и за ними тянулся пьянящий запах сурового авиационного бензина, который смешивался с головокружительным запахом горячего девичьего пота…

Либерия проводила Николая до аэродрома, сделала круг над посадочной полосой и вернулась домой, усталая, дрожащая и счастливая. А Николай по возвращении на базу решил на всякий случай никому не рассказывать о крылатой девушке.

Иван Дмитриевич Бортников был поражен, увидев дочь улыбающейся. Либерия больше не сидела целыми днями в углу двора на жердочке. Она сходила в парикмахерскую, надела красивое платье, подогнанное по фигуре, и туфли-лодочки. Она перестала опускать глаза, встречаясь взглядом с мужчинами. Жизнь ее наполнилась смыслом.

Николай и Либерия стали встречаться каждую ночь.

Едва дождавшись заката, Либерия вылетала на поиски истребителя с бортовым номером 023. А Николай сразу после взлета начинал высматривать среди звезд самую яркую – Либерию. А потом они летели рядом, крылом к крылу, над деревнями и городками с их редкими огоньками, над дорогами и лесами, и иногда опускались очень низко, чтобы на бреющем полете промчаться над гладью Чудовского озера, а иногда забирались так высоко, что начинали задыхаться от нехватки кислорода, и ничего больше им не нужно было – только лететь вместе, смотреть друг на друга, слышать ровный гул мотора и тонкий свист крыльев…

Либерия провожала Николая до аэродрома, а потом возвращалась домой.

Случалось, что Николай провожал ее до Чудова и прощался, покачивая крыльями. Каждый раз он давал себе слово – выбраться в этот городок, отыскать этот дом, встретить Либерию на земле, взять ее за руку, но всякий раз он откладывал дело на завтра. Он боялся разрушить на земле то, что было живо в небе.

Но встретиться им было не суждено.

В конце июня 1941 года Николай Городецкий погиб в неравном бою с немецкими самолетами, рвавшимися к Москве. Либерия видела, как вспыхнул, упал на землю и взорвался истребитель «И-16» с бортовым номером 023.

Она и сама чуть не погибла той ночью. Немецкий пилот принял ее за парашютиста с подбитого самолета и разрядил в нее остатки боекомплекта. Раненная в плечо, Либерия рухнула в озеро, но смогла кое-как выбраться на берег и доковылять до дома.

Она выздоравливала под грохот бомб, которые немецкие самолеты сбрасывали почти каждую ночь на Москву. Эти самолеты постоянно напоминали о тех ночах, когда Либерия и Николай летали вместе, крылом к крылу, и за ними тянулся пьянящий запах сурового авиационного бензина, который смешивался с головокружительным запахом горячего девичьего пота, и ничего больше Николаю и Либерии было не нужно.

Что-то мучило Либерию, что-то зрело в ее душе, огромное и важное, но что это было – она не понимала.

Однажды ночью она услыхала слитный гул множества моторов и насторожилась.

Двести пятьдесят двухмоторных бомбардировщиков «Юнкерс-88» и «Дорнье-111» мчались в ночном небе к Москве. Этими самолетами, которые несли на борту в общей сложности пятьсот тонн бомб, управляли девятьсот шестьдесят лучших летчиков Люфтваффе, получивших приказ стереть с лица Земли русскую столицу, уничтожить грозный замок с зубчатыми стенами и башнями, увенчанными алыми звездами.

Зло стремительно приближалось, и Либерия вдруг поняла, что должна сделать. Она сбросила красивое платье, скинула туфли лодочки, повела плечами, взмахнула крыльями и взмыла ввысь, выше стометровой колокольни церкви Воскресения Господня, развернулась и устремилась навстречу германской армаде.

Командиром флагманского «Юнкерса-88» был барон Фридрих фон Лилиенкрон, один из лучших пилотов рейха, настоящий ас. Он был наследником славного дворянского рода, подарившего Германии немало знаменитых философов, известных поэтов и бесстрашных воинов. Его дед был героем франко-прусской войны, отец дружил с Хайдеггером и Эрнстом Юнгером, а сам Фридрих защитил диссертацию о творчестве Рильке. Его уважали не только за воинскую доблесть, но и за то, что он не скрывал презрения к антисемитам и любви к Достоевскому.

Он знал, что под бомбами, которые он сбросит на русскую столицу, погибнут дети, но Фридрих фон Лилиенкрон любил Германию, любил войну, считая ее высшим проявлением абсолютного духа, и не мог не выполнить приказа.

В нагрудном кармане его комбинезона хранилось письмо от отца, которое тот написал сыну незадолго до самоубийства. Письмо было проникнуто благородным стоицизмом, светлой печалью и окрашено тем обаятельным мягким юмором, который Фридрих так ценил в отце. Однако ему не давала покоя одна фраза, которая резко диссонировала с тональностью письма: «Как это страшно – сознавать, что и тотчас после совершения мерзкого убийства преступник способен любоваться рассветом, ласкать ребенка и читать стихи. И в этом человеке есть Бог… Наверное, люди должны похоронить Бога, но убивать его – нет, это противно природе человеческой, потому что Бог и есть мы, а не наоборот, как между нами принято думать…» А завершалось письмо цитатой из Рильке: «Das Schöne ist nichts als des Schrecklichen Anfang, den wir noch grade ertragen, прекрасное – то начало ужасного, которое мы еще способны вынести».

В последние годы отцу приходилось нелегко. Он занимался теорией расовой гигиены, служил в расово-поселенческом управлении СС, но незадолго до войны узнал о том, что неизлечимо болен, после чего оставил семью и поселился с молодой любовницей-испанкой в Баварских Альпах. Болезнь, видимо, помутила его рассудок, с грустью думал Фридрих, только этим и можно объяснить все эти странные фразы и цитаты в его прощальном письме…

До цели оставалось совсем немного, экипажи приготовились к встрече с истребителями противника, как вдруг полковник фон Лилиенкрон увидел прямо по курсу огонь. Он шел навстречу немецким самолетам и быстро приближался. И уже в следующее мгновение полковник с изумлением понял, что это был не русский истребитель, а женщина – крылатая женщина. Она была огромна и красива, и тело ее было охвачено ярким и яростным пламенем, и никогда еще Фридрих фон Лилиенкрон не видел ничего прекраснее. Внезапно женщина зависла перед флагманским самолетом, крылья ее вдруг распахнулись вполнеба, все вспыхнуло, но прежде чем потерять сознание, полковник взял штурвал на себя, а когда очнулся, увидел внизу горящие обломки германской эскадры, а впереди – звездное небо, бескрайнее звездное небо. Он по-прежнему тянул штурвал на себя, тянул изо всех сил, и его самолет, содрогаясь и подвывая, набирал высоту, забираясь все выше, выше, распадаясь на части, на куски, но упрямо стремясь ввысь, туда, где уже не было жизни, не было ничего, а одна только Красота да пьянящий запах сурового авиационного бензина, который смешивался с головокружительным запахом горячего девичьего пота, и там, в этой последней выси, Красота наконец объяла Фридриха фон Лилиенкрона до самой души его, и душа его вспыхнула и погибла, чтобы навсегда вернуться в тот родной ужас, который мы зовем смертью, любовью или Богом…

Роман Сенчин

Мы идем в гости

В субботу, за завтраком, мама вдруг объявила:

– Сегодня мы идем в гости!

У Татьяны на день были свои планы, у Мишки – свои. Услышав об этом, мама расстроилась, даже возмутилась:

– Кажется, я вас не очень стесняю. Так? Но сегодня прошу… требую!.. пойти со мной. Это очень важно.

Они жили втроем. Отец уехал четыре года назад; с тех пор Татьяна и Мишка видели, не могли не замечать, как быстро мама меняется. Что-то стало в ней появляться такое – неприятное. Стала она походить на чужую, вечно насупленную, готовую к скандалу, к ругани тетку. По вечерам сидела на диване без дела, слепо смотрела в сторону телевизора; еду готовила через силу, озлобленно как-то… Но с месяц назад мама начала слегка оживать, отмякать, с работы приходила немного позже обычного грустноватая, зато добрая и заботливая. И дети, уже почти взрослые, догадывались, в чем причина ее оживленности, поэтому не стали сопротивляться – поняли, куда зовет. Им показалось, что поняли…

Быстро закончили завтрак, оделись празднично и вышли из дому. Автобус подъехал к остановке почти сразу – ждать не пришлось. И только там Мишка не выдержал и спросил:

– Мам, а куда мы все-таки?

– Мы… Мы к Вере Ивановне.

– Чего?!

Пассажиры обернулись в их сторону…

Вера Ивановна была маминой сослуживицей; она появилась здесь совсем недавно, в конце лета, и вскоре по городку побежал слушок, что ее сын болен страшной болезнью, о которой здесь знали только из передач по телевизору… Несколько раз, возвращаясь с работы, мама вслух горевала: «Наши даже близко к ней подходить не хотят, бумаги после нее в руки взять брезгуют. Эти, в отделе кадров, ворчат все, зачем ее приняли – не знали, что со Славиком у нее такое… Славик вообще на улицу почти не выходит… Нужно им как-то помочь, поддержать бы. И вот, значит, сегодня решилась.

Всю оставшуюся дорогу молчали, глядя в разные стороны.

Вера Ивановна с сыном жили в кирпичной пятиэтажке возле автовокзала. Мама решительно, со строгим лицом, вошла в подъезд первой.

– Только ведите себя прилично, – сказала на лестнице. – Посидим часок, чаю попьем. Они ведь тоже люди. И очень хорошие, в сущности… Договорились?

– Угу.

Мама вдавила кнопку звонка. Быстро, будто за ней стояли, дверь открылась.

– Здра-авствуйте! – чересчур радостно пропела мама. – А мы вот к ва-ам.

– Проходите, – мягкий, приятный голос в ответ; непонятно даже, девушки или парня.

Столпились в тесной – справа вешалка, слева зеркало с тумбочкой, впереди стена – прихожей; из-за спин мамы и брата Татьяна не сразу увидела невысокого длинноволосого юношу в синем ворсистом халате. Лицо, узкое, сухощавое, какое-то по-южному яркое, было приветливым и симпатичным, но словно бы утомленным долгим недосыпанием. «Как после экзаменов», – вспомнила Татьяна себя и своих одноклассников, когда заканчивали девятый класс.

– Раздевайтесь, пожалуйста, – сказал юноша, и тонкие губы чуть раздвинулись в еле заметной улыбке. – Мама сейчас вернется. За тортиком спустилась.

– У-у! А мы тоже со вкусненьким!..

Вошли в зал. Мама познакомила Славика с Татьяной и Мишкой.

– Очень приятно! – уже открыто улыбался юноша. – Очень рад. – Заметил на себе халат, испугался: – Ой, прошу прощения! Как Обломов, до обеда… Располагайтесь, я сейчас. – Он плавно, но быстро заскользнул в соседнюю комнату.

Огляделись. Обстановка обычная – диван, журнальный столик и кресло рядом, большой, от пола до потолка, сервант с посудой; в нем же – телевизор, видик, книги на двух полках…

– А это Славика, – указала мама на висящие над диваном картины.

Две, что по бокам – сине-багровые, и, на первый взгляд, на них изображены грозовые тучи, летящие в закатном небе, а на той, что в центре, оранжево-черной, – языки пламени среди кромешного мрака. Но стоило присмотреться, и тучи, пламя превращались в силуэты изогнувшихся, сплетшихся меж собой обнаженных танцовщиков.

– Он художник, что ли? – тихо спросил Мишка.

– Да. И очень, между прочим, известный там… Даже выставки были.

Мишка как-то уважительно-удивленно усмехнулся, а Татьяна, глядя на картины, почувствовала вдруг приятное, незнакомое царапанье внизу живота. Захотелось дернуться и хихикнуть, как от щекотки…

Птичкой залился звонок в прихожей.

– Откройте, пожалуйста! – крикнул из комнаты Славик.

Мама открыла дверь и обрадовалась высокой, большой женщине в сиреневом пальто, а женщина – ей. Даже коснулись губами щек друг друга.

– Вот они – мои, – указала мама на детей. – Старшая, Татьяна, уже выпускница на будущий год, и Миша – паспорт на днях получил.

– Здравствуйте, дорогие гости! – Женщина развела руки, будто готовясь обнять и поцеловать их. – Счастлива познакомиться!

– А это – Вера Ивановна, – добавила мама.

Вера Ивановна была, конечно, уже немолодой, но все равно красивой; она напомнила Татьяне одну иностранную актрису… Катрин Денев, кажется.

– Медовый торт любите? – спросила Вера Ивановна, снимая пальто. – А где Славик?

– Он там… переодеваться пошел.

– Отлично. Сейчас будем пить чай!

Стол накрыли в зале; мама высыпала из целлофанового пакетика в тарелку орешки с начинкой из вареной сгущенки – напекли с Татьяной вчера вечером; Вера Ивановна достала красивые, как музейные, чашки и блюдца…

Торт, орешки, конфеты «Ассорти» были очень вкусные, но особенно всем понравился чай – ароматный, крепкий, с запахом каких-то луговых цветов. На вкус одновременно и зеленый, и черный.

– Все не решаюсь спросить, – подставляя чашку для очередной добавки, сказала мама, – что за сорт такой… Никогда не пила.

– Это нам из Франции присылают, – ответила Вера Ивановна; она сидела во главе стола, за чайниками, на ней было темное платье с кружевным воротником, волосы, тщательно зачесанные назад, собраны в шишечку, а шишечка проколота деревянным стержнем; теперь она была похожа одновременно и на барыню позапрошлого века, и на японскую императоршу. – Название очень сложное. Славик?..

– Le thé des écrivains, – тут же, умело скартавив, произнес он и перевел: – Писательский чай… Его многие французские писатели и художники пили. Мопассан, Пруст, Мане… Я тоже очень полюбил, когда жил в Париже. Чудесный аромат.

У Татьяны юркнул в горло и застрял кусок ореха. Она закашлялась. Мишка с удовольствием раз, другой хлопнул ее ладонью между лопаток. Татьяна взвилась:

– Перестань!

Наладив дыхание, глотнула чаю, стерла выступившие слезы и сидела, опустив глаза, – знала, все сейчас наблюдают за ней, сочувствующе-снисходительно улыбаются.

«Как дура», – ругнула себя.

– Славик, – раздался спасительный голос Веры Ивановны, – может быть, ребята хотят посмотреть твою мастерскую, работы. Им, наверное, любопытно.

– Да, конечно! Пойдем? – предложил он так как-то душевно, что Татьяна и Мишка сразу же поднялись.

Мастерская была в соседней комнате.

Прежде чем что-то увидеть, отметить взглядом, Татьяна почувствовала странный, необычный запах, до того сильный, что сразу слегка закружилась голова и снова приятно-щекочуще царапнуло в животе.

– Во-от, это моя берлога, – выдохнул Славик, зажег люстру. – Извините за беспорядок. Порядок, как Ван Гог говорил, – смерть.

По центру довольно большой, с двумя окнами, комнаты (видимо, она была угловой в доме) стоял мольберт. На нем холст, почти чистый, лишь тронутый в нескольких местах то ли карандашом, то ли черным мелком – вроде бы случайные скопления, пересечения линий… У дальней стены тахта, над ней полки с книгами и альбомами, а вдоль левой стены – стены без окна – широкий стеллаж, забитый картинами, пустыми рамами, рейками, папками… На полу – на газетах и тряпках – банки с какой-то желтоватой жидкостью, тюбики, тубы, ящички…

– Круто, – не удержался Мишка. – Никогда вот так у художников не был. К нам сюда вообще-то много приезжает летом. А вы?..

– Давай лучше на «ты», – с улыбкой перебил Славик. – Разница в возрасте, кажется, небольшая.

– Давай.

Он прошел к тахте, поправил на ней покрывало.

– Садитесь, пожалуйста, давайте поговорим. Получше познакомимся.

Татьяна и Мишка сели. Славик устроился напротив на табуретке. Положил правую ногу на колено левой. Он был в светло-синих джинсах, легкой оранжевой рубашке; длинные густые пряди, чуть вьющиеся, то и дело падали на лицо, и Славик закидывал их назад… Татьяна смотрела на него с интересом и слегка со страхом – в их городке, вдалеке от железной дороги, крупных городов, парней с такой прической, такого типа она до сих пор не встречала. Даже художники, про которых ляпнул Мишка, были другими – здоровые мужики, похожие на небритых штангистов, а этот… То, что каждый день показывали по телевизору – все эти клипы, ночные клубы, тусовки, модельеры, стилисты, – всегда казалось ей почти ненастоящим, как мультфильмы; местные парни всячески выпячивали свою силу и грубость, стриглись коротко, почти налысо, и частенько, встретившись, хвастались друг перед другом, потирая ладонью голову: «Во! Три миллиметра, блин, – десантский стандарт!»

– Значит, вы еще в школе учитесь? – спросил Славик.

Татьяна и Мишка кивнули:

– Да.

– Уху.

– А дальше какие планы?

– Не знаю, – сказал Мишка. – Мне еще рано думать. Надо хоть девятилетку добить, а там уж…

– Нет-нет! – воскликнул Славик почти испуганно. – Ты что?! Необходимо полное среднее получить! Я столько знал ребят, которые бросили после девятого и – покатились. Теперь слесарят, канализации чистят… А одаренные ведь от природы.

Татьяна покривила губы в невольном согласии, а Мишка с не очень большой охотой бормотнул:

– Ну да, надо, конечно…

– А вы, Таня, определились?

Она никогда всерьез не задумывалась, как-то боялась задумываться, что станет делать после школы. Но сейчас, чтобы показаться взрослее, именно определившейся, твердо сказала:

– Я решила поступать в торговый.

– В институт?

– В техникум. У нас тут институтов нет…

– Да? – Славик разочарованно покачал головой. – Торговый техникум… Гм… А на большее посягнуть не хотите?

– На что посягать? – И Татьяна услышала в своем голосе раздражение – раздражение от неловкости: будто ее на какой-то глупости поймали.

– Скажем, рвануть в Питер или в Москву, в театральный попробовать поступить, в «Фабрике звезд», условно говоря, принять участие? Вы девушка симпатичная, фактурная, голос, кажется, есть, движения…

Она почувствовала, как зажгло щеки; из последних сил выдавила более-менее едковатое, независимое:

– Не всем петь – кто-то и хлеб продавать должен.

– Гм… Ну что ж, тоже логично. Продавать хлеб… – Славик пожал плечами, посмотрел куда-то мимо Татьяны и Мишки и улыбнулся почти жалобно: – Вы простите, ребята, что я так, как на допросе. Просто закис совсем, отвык разговаривать – три месяца практически не выхожу никуда. Да и никогда не жил в таких местах. Деморализован, как говорится… Общения хочется, в кафе посидеть, погулять. Места тут у вас, кажется, благодатные. Только вот… – Он вздохнул. – Вы, наверное, знаете о моей проблеме?.. Да, конечно. Здесь сразу все все узнают. Так ведь?

Сразу стало неуютно, тревожно. И тихо. Так же когда-то Татьяна с Мишкой сидели в больничной палате возле койки умирающей бабушки…

– Вот пытаюсь бороться, работать начал, – с усилием, но все-таки бодро произнес Славик, кивнув на мольберт. – Сложно, правда. На новом месте всегда сложно… Нужно осмотреться, мастерскую обжить – чтоб маслом пропиталась, флюидами, так сказать. Тогда что-то, может, и начнет получаться. Рождаться.

И только замолчал – колючая неуютность продолжила расползаться.

– А это красками так пахнет? – скорее чтоб отогнать ее, чем из интереса спросила Татьяна.

– Как? Чем-то гадким? Я привык, не чувствую.

– Нет, приятно пахнет, только странно.

– Аромат еще тот! – Славик взглянул на стоящие на полу банки и тубы: – Масло, ацетон, лак, скипидар, жидкий мел… Целая лаборатория, в общем.

Обычно заполошный, любопытный, бесцеремонный до хамоватости Мишка сидел сейчас тихонько, нахохлившись, избегая встречаться со Славиком глазами… Татьяна поискала, о чем бы еще спросить, нашла:

– Слава, а вы правда в Париже были?

– Правда. А что?.. Рассказать?

– Ну, если не трудно.

Он засмеялся:

– Нет, как раз это-то мне не трудно! О нем я часами могу… – Поднялся, прошел по свободному пространству комнаты-мастерской, посмотрел в окно; за окном, внизу, – пятно привокзальной площади с пыльными ларьками, «Икарусами» и «пазиками»; в пятне мельтешили или замерли, как пойманные на липкую ленту мухи, бесцветные человечки… Дальше, за площадью, серели шифером и некрашеным деревом дома частного сектора, торчали скелетики самодельных антенн…

– Я там полгода прожил, – вырываясь из невеселого, тоскливого созерцания, заговорил Славик, – на самом Монмартре. Это холм такой, с него весь Париж… У самых ног лежит. Такие пейзажи! А на самом верху собор белоснежный. Сакре-Кер. Очень красивый, впечатляющий такой. Архитектурно на мечеть очень похож… Вокруг кафе, магазинчики, художники сидят. До самого рассвета жизнь. Хм, праздник… – Он грустно улыбнулся. – Да там на каждом шагу что-то знаменитое. Под Монмартром – «Мулен Руж». Слышали? Кабаре такое, самое известное в мире. Мне посчастливилось побывать, но – не очень. Слишком все для туристов. А лет сто двадцать назад, во времена Лотрека, там, наверно, действительно рай для богемы был. Настоящее чрево… Пляс Пигаль, Клиши, Опера… Нет, друзья, – Славик взглянул на скукожившихся на тахте, будто замерзших брата и сестру, – нет, это слишком великий город. Словами о нем не расскажешь. Надо видеть, вдохнуть… Лучшие дни жизни он мне подарил, но… но и вечную теперь… крест до конца жизни, в общем. – Сел на табуретку, но неловко как-то, боком к гостям. – Из-за этого мы сюда и переехали. Думали, спокойно будем здесь, никому не известными… Врачиха разболтала – и вот. И здесь я изгоем стал… Ее судить надо за нарушение врачебной тайны, на самом деле. Тупица!.. На улицу права выйти теперь не имею, маму травят… Хм, мешок надо сшить и ходить с ним на голове, звенеть колокольчиком. Как прокаженные в Средневековье. Или пусть камнями забьют…

Татьяна поежилась, а Мишка, воспользовавшись молчанием, выдавил:

– А это… как случилось… ну, что это?..

– Ты имеешь в виду, как я заболел?

– Н-ну… Уху.

Славик пожал плечами:

– Да в принципе – обыкновенно. Колол наркотики. Там многие этим увлекаются.

– У-у! Герыч? – как-то испуганно-уважительно произнес Мишка.

– Нет, – мягкая, снисходительная улыбка в ответ, – не героин. Но кое-что близкое. Тоже на опиумной основе… Теперь – теперь, естественно, с этим покончено. Да! Это пропасть, ребята, поверьте. И пробовать даже не советую. Это за гранью. – Он снова поднялся, прошел по комнатке. – Хотя… хотя, знаете, порой так тянет почувствовать, ощущение повторить, когда по крови волна проходит. Прямо как приступы… Непередаваемое все-таки ощущение! И мир изменяется. Мгновение – и все другое… Ведь зачем-то природа создала мак, дала человеку это знание. То есть… – Словно бы очнувшись, Славик вздрогнул, поморщился. – Впрочем, много каких ядов человек придумал. Одно запрещено, другое вон лежит повсюду, продается. Но нужно научиться силой души менять свое состояние. Это я твердо понял. Слишком поздно, к сожалению.

Татьяна с тревогой, но и интересом смотрела на Славика, слушала. Да, такие юноши ей никогда не встречались: говорил он без мыканий и нуканий, почти гладко, хоть и заметно очень волновался. И ей сейчас не особенно важно было, что именно он говорит, она ловила интонацию, нотки голоса, следила за сменой выражений его подвижного лица… А Мишку занимали подробности:

– И что, в Париже это легко, ну, с наркотой?

– Как сказать… Не то чтобы легко, но и не как здесь, в России. В общем-то там относятся довольно терпимо. Без марихуаны, например, ни одно пати не обходится. Кокаин тоже довольно-таки обычное дело… Главное – не наглеть, соблюдать видимость нелегальности.

– Уху… А как ты узнал, что вот у тебя?.. Ну… Я бы… – Мишка подавился словом, – я бы не знаю что сделал.

– Я тоже сначала не знал. Конечно же, не поверил. Но реакция подтвердилась, положительная реакция. И тогда в голове стало стучать, биться – одно и то же стучало каждую секунду, даже во сне: «Почему я? Что я совершил такое, что так наказан?» И возникали мысли себя убить. А как же? Зачем мне?.. Из окна выпрыгнуть: секунды какие-то – и все закончено. Ведь что меня ждет, действительно? Ад. Медленно, мучительно… Да. Вы даже не представляете, как тяжело от этого умирают. Страшнее рака.

Татьяна несколько раз быстро моргнула – глаза щипало. Ей всегда хотелось заплакать, стоило хоть мельком услышать про смерть, мучения…

– Вот кого жаль, так это маму, – продолжал Славик внешне уже почти спокойно. – С самого детства она все делала, чтоб я стал… Ради меня жила. Без преувеличения. А я теперь живу ради нее. И знаете, ребята! – Он резко сел. – Знаете, я, кажется, начинаю не то чтобы привыкать или смиряться, а как-то приспосабливаюсь к своему положению. Да, мне суждено нести этот крест, и нужно его нести достойно, нужно заниматься серьезным делом. Нельзя умирать раньше времени. Ведь так? Я принимаю лекарства, они улучшают мое самочувствие и должны продлить мою жизнь… Я вернулся к живописи. Пока боюсь, конечно, загадывать, но вроде бы… вроде бы. меня хотят взять преподавателем живописи в ваш художественный лицей. Сейчас решают… – Славик вздохнул, но теперь вздохнул как-то облегченно, почти светло. – В общем, впереди брезжит некий свет. Единственное, что по-настоящему тяготит, это сознание обреченности на одиночество. Что я навсегда один… Понимаете? Страшно смириться с тем, что у меня никогда не будет жены, сына не будет… Многие, – усмехнулся, – многие, кто оказался в моем положении, любят шутить, что они категория… гм… категория людей, которая живет не с мужчинами или женщинами, а со СПИДом… Вот так… – Он опустил голову. – Одиночество.

– Но есть же, – неожиданно для себе загорячилась Татьяна, – есть способы уберечься… уберечь любимого человека… Есть же, ну… презервативы есть.

Мишка хмыкнул, услышав от сестры неприличное слово; Славик откинул с глаз волосы, взглянул на нее, как на несмышленую, наивную девочку.

– К сожалению, Таня, на самом деле это очень сомнительная защита. Я вынужден читать теперь много специальной литературы, и, по оценкам ученых, презерватив дает в лучшем случае девяносто процентов защиты от вируса. А большинство марок – те, что в киосках продают – практически бесполезны.

– Как это?! – встрепенулся Мишка. – Везде ведь… что нужно их использовать…

– Дело в том, – на лице Славика опять появилась мягкая, умудренно-печальная улыбка, – что поры латексной резины, из которой презерватив сделан, превышают размер вируса. Понимаете? Поэтому рано или поздно вирус может проникнуть в кровь партнера. Вот так… Так, все! – Он поморщился, мотнул головой. – Все, друзья, хватит об этом! Давайте-ка я вам лучше гуаши покажу. А? – Вскочил. – Я их в Париже сделал. Чуть ли не каждый уголок Монмартра. Посмотрим?

Вернулись домой уже к вечеру. Мишка не пошел гулять, Татьяна тоже. Допоздна сидели втроем, включив торшер, и разговаривали о том, что таких вот интеллигентных, интересных людей постигла самая, наверное, страшная беда. Лучше, наверное, быстрая, внезапная смерть, чем так… Ведь не на что им больше надеяться – так или иначе, а все идет только к худшему… Мама благодарила детей за то, что были на высоте, заметила, как они повзрослели за один сегодняшний день… И сидя рядом на диване, в полутьме, в тишине (телевизор включить даже в голову никому не пришло), Татьяна, Мишка и их мама вдруг почувствовали по-настоящему, до желания крепко и надолго обняться, что они – одна семья, действительно родные, самые близкие друг другу люди… В последний раз они ощущали себя родными в тот день, когда ушел отец. Но тогда это единство было трагическим, страшным, словно бы отец умер, а сегодня наоборот – словно кто-то родился или что-то они втроем нашли драгоценное.

И перед тем как разойтись и лечь спать, долго желали друг другу спокойной ночи, вроде бы направлялись к кроватям, но тут же возвращались, садились на диван, чтоб еще несколько минут побыть вместе…

Утро наступило поздно, оно было солнечным, горячий луч обжег Татьяне лицо. Спросонок ей показалось, что это весна, а не поздний, сулящий скорый снег холод, сентябрь…

«Ну и что! – вскочила с кровати. – Пускай. Зато настоящее воскресенье».

Мама готовила завтрак. Пахло гренками.

– А давай «Наполеон» сегодня сделаем? – предложила Татьяна.

В первый момент на мамином лице мелькнуло привычное выражение усталости и досады, какое появлялось всегда, когда намечалось что-то необычное, сложное, но тут же оно сменилось на радость и воодушевление:

– Давай! Только за маргарином надо сходить.

– Я схожу.

– И молока купи – я «Наполеон» с молоком очень люблю. – И мама шутливо причмокнула.

Татьяна пошла умываться, и как раз в прихожей на тумбочке зазвонил телефон.

Телефон у них появился недавно. И неожиданно. Родители когда-то встали на очередь, потом очередь рассыпалась, часть людей отказалась от намерения получить телефон в квартире: разоришься на него. Да и куда вообще-то звонить? Друзья в пяти минутах ходьбы живут, с родней годами не общались. Разве что, не дай бог, в «Скорую» или в пожарку… Но вот однажды пришли монтеры и протянули тонкий прозрачный провод; мама сбегала в универмаг, купила самый дешевый аппарат за сто семьдесят рублей… С тех пор телефон по многу дней стоял, как простое украшение – ни мама, ни Татьяна, ни тем более Мишка не испытывали желания, да и просто не имели привычки куда-то звонить, чтоб поболтать… И потому от звонка, утреннего, заставшего по дороге в ванную, Татьяна растерялась.

– Алло? – спросила испуганным, глуповатым голосом.

– Доброе утро, – ответили тихо, почти шепотом, но внятно, будто говорили, прикрыв трубку и губы ладонью. – Таня?

– Да. А кто это?

– Это я, Славик. Слава. Прости, не выдержал и решил позвонить.

– А-а, – кивнула Татьяна, не зная, как реагировать, но обрадовавшись. – Хорошо.

– Чем занимаешься?

– Я? Да вот… только встала. В магазин надо…

– Поня-атно. – Казалось, и он не находил, что говорить или как. – Да… А я, знаешь, всю ночь не мог уснуть – лежал, прокручивал, как мы сидели, какие произносили слова. Это, оказывается, очень сильный эмоциональный удар, когда после одиночества вдруг так общаешься, взахлеб. До сих пор не могу успокоиться – какое-то такое дрожание внутри. Приятное.

– У меня тоже… почти, – произнесла Татьяна, переминаясь босыми ногами на коврике.

– Правда? А знаешь, Тань, у меня предложение. Вы с Михаилом первые мои знакомые здесь ребята, и я бы вас хотел попросить… Покажите мне места живописные, интересное, что у вас тут есть. Но такое, где людей поменьше. Понимаешь?.. Что-то зачах я в четырех стенах, чувствую – без пленэра совсем мне…

– Что? – не поняла Татьяна.

– Воздух нужен. Природа… Почему-то именно сегодня захотелось пейзажи писать или хотя бы посмотреть, найти. Солнце-то какое, а! У вас светит?

– Да, утро супер… Но я… Сейчас я с мамой поговорю… Я перезвоню сейчас, хорошо?

– Конечно, Тань. – Голос Славика улыбнулся. – Очень буду ждать.

Она вернулась на кухню.

– А что, сходите к монастырю, – посоветовала мама, – или на острова сплавайте. Лодка-то цела? Иди Мишку буди. Прогуляйтесь, и Славику очень полезно… Бедняжка.

Мишка сначала стонал и прятался под подушку, но в какой-то момент преодолел сон, вскочил, стал одеваться. Объявил, как решенный вопрос:

– На Монаший погоним! Он обалдеет… Только надо еще кого на весла.

Монаший находился в стороне от других островов; с пристани его даже не было видно – нужно обогнуть скалистую, похожую на разрушенную крепостную стену косу и плыть на северо-запад. И постепенно, словно бы из-под воды, появлялись сначала синеватые пики елей, а потом и сам, похожий на большую кочку Монаший остров… Татьяна была на нем всего один раз – прошлой весной они всем классом плавали туда на моторках после последнего экзамена. Жарили шашлыки, пели под гитару, парни рыбачили…

– Это же далеко очень, Миш, – сказала. – Как на нашей лодке туда? Давай на ближние.

Ближние – несколько маленьких, низеньких, заросших ивняком островков, – были всего метрах в трехстах от берега. Пацаны переправлялись туда играть в путешественников и войнушку, строили себе землянки, «штабы», мужчины ставили в укромных местах верши, случалось, кое-кто привозил полные ведра лещей, судаков, а то и пару-тройку стерлядок…

– И порыбачим там, – добавила Татьяна.

– Да ну. Если показывать, то Монаший надо. Там интересно. Колоду ему покажем, часовню.

– Какую колоду еще?

Лицо Мишки сделалось изумленным, чуть ли не возмущенным:

– Колоду не знаешь? Такая там лежит, как этот… ну, баобаб настоящий… Да там, – отмахнулся и продолжил одеваться, – много всего. И рыбалка круче.

Татьяна позвонила Славику; договорились встретиться через час на пристани. Он действительно совсем не знал города – пришлось объяснять, как до нее дойти. До самого популярного у них места…

Быстро позавтракали, взяли с собой на всякий случай перекусить; с тортом решено было подождать до следующих выходных. Может, тогда пригласят и Славика с Верой Ивановной… Мишка надел отцовскую стройотрядовскую штормовку с истертым шевроном, сунул Татьяне телескопическую удочку в чехле, сам взял весла.

– Осторожнее будьте! – сказала на прощание мама.

Во дворе Мишка снова задумался:

– Блин, кого бы еще найти? Он-то грести навряд сможет.

– Почему это?

– Ну, видела же руки его? Он через пять минут выдохнется… И больной к тому же.

– Давай Саню тогда позовем.

Мишка остановился, посмотрел на Татьяну пристально и как-то вроде обиженно. Как младший брат, которому напомнили, что он младший брат… Они никогда не разговаривали о Сане, хотя считалось, что Татьяна его девушка. Мишке же это было на руку: сильный и авторитетный Саня явно его выделял среди молодняка, несколько раз заступался во время пацановских разборок; Мишка взрослел и солиднел, когда был рядом с Саней. Но сейчас Татьяна не могла не заметить: ему явно была не по душе их совместная поездка. Понятно, он хотел быть в ней главным. Но – дернул плечами, нехотя согласился:

– Ну, если хочешь…

Саня жил через пятиэтажку. Зашли.

– Звони ты, – подтолкнув брата к двери, сказала Татьяна.

Мишка что-то недовольно буркнул, нажал на кнопку…

Саня был дома, но заспанный и вялый.

– Здорово… – Жмурился и ежился, зевал, не открывая рта. – Чего случилось?

– Здорово, Сань, – ответил Мишка. – Эт самое… на Монаший поедешь?

– На фиг?

Теперь пришла очередь говорить Татьяне:

– Мы куда-нибудь сплавать решили, подальше. Вчера… в общем, с человеком одним познакомились… он недавно сюда переехал. Он художник, и он попросил показать…

– Чо? – Глаза Сани наконец, но резко, рывком, распахнулись, округлились даже. – С этим, что ли?! А?.. Вы ч-чо?

– Постой, – перебила Татьяна, – ты не понимаешь! Ему…

– Да понимаю я все! Танька… Ну-ка, Мих, иди там… постой там внизу.

И Мишка тут же послушно и вроде бы даже с облегчением поскакал по лестнице. А Саня отвел Татьяну от двери, прижал спиной к стене:

– И чего? Дружка нашли этого?.. Дода этого? Офиг-геть!

– Да перестань! Хватит! – Она совсем не ожидала, что Саня вдруг так… как с цепи сорвется. – Так нельзя. Он – несчастный человек. Что, камнями таких теперь закидывать?

– А чо ему надо? Чо он?.. – Саня словно бы что-то вспомнил или о чем-то догадался: – Он там тебя ждет? – И дернулся побежать вниз; Татьяна схватила его за запястье, отметила, какая не по-живому твердая, как дерево, у него рука.

– Нет, он дома. Мы его пригласили на остров, чтоб… Он художник.

– Спидошник, блин… художник! – зло хмыкнул Саня и снова уставился на Татьяну, пригвоздив ее к стене глазами… Казалось, вот-вот ударит. И она почувствовала, как теряется, тает ее уверенность в себе, подаренная солнечным утром детская радость… И лицо Сани было сейчас таким отвратительным, почти уродливым и одновременно – притягивающим.

…У них были странные отношения. Жили рядом, играли на одних детских площадках, учились в параллельных классах: она в «б», а он в «в». Сначала Саня проявлял к ней внимание, гоняясь на переменах, но оберегая от других мальчишек; классе в четвертом стал провожать ее домой, даже портфель предлагал понести, угощал печеньками и яблоками, но потом это прекратилось – у него появилась своя пацанская компашка («толпа», как ее называли), и девчонок там принципиально не замечали…

В восьмом классе, когда их стали пускать на субботние школьные дискотеки в актовом зале, Саня пристраивался к ней танцевать, но на медленные танцы не приглашал – это было не принято у них, у таких пацанов, медленные танцы в обнимку… По вечерам они иногда сидели на скамейке во дворе вместе с другими парнями и девчонками. Пели песни с матерком или старую «В нашу гавань заходили корабли», выпивали за вечер на всех две-три бутылки пива… Несколько раз, доведя Татьяну до подъезда, Саня целовал ее в щеку. Неловко, неумело – скорее больно, чем приятно… И это продолжалось уже больше трех лет – общие со всеми танцы, общие со всеми посиделки во дворе, редкие и малоприятные чмоканья-тычки на прощание. Одно и то же… Внешне он превратился в здорового, почти взрослого парня, а поведение осталось, как у тринадцатилетнего; он будто не замечал, что Татьяна ждет большего. А они даже никогда не разговаривали нормально наедине, не гуляли, а лишь перебрасывались какими-то короткими, мелкими фразками…

И сейчас, глядя на него – на ее глазах, вместе с ней выросшего, которого все (и она сама) считали ее другом, но с которым, как она только сейчас ясно поняла, ее ничего не связывает и, может, еще много лет ничего не свяжет, – который сейчас стоял перед ней и, вместо того чтобы что-то сказать важное, нежное или повелительно-жесткое, просто прижал ее к стене, расставив ручищи, тяжело, словно пробежав три километра, дышал, она вдруг разозлилась:

– Все, не хочешь – не надо! И пусти. Все! – Оттолкнула одну из рук-дубин. – Он нормальный человек, с ним беда случилась… С ним говорить интересно!

– Ну дак!

– Да! – еще сильнее распалилась Татьяна. – И рисует классно!.. Ему надо помочь. Человек не может один.

– Ага!

– Вот, только агакать и можешь. – Она стала спускаться.

– Погоди!

– Что?

– Не надо с ним… Погоди, я оденусь и щас пойдем куда-нибудь… Давай в «Лакомку»? У меня башли есть…

«Лакомка» было лучшим кафе в городке. Но кафе не для взрослых. Там продавали вкуснющие заварные пирожные, в стеклянных холодильниках-витринах стояли лотки с разноцветным мороженым; детям там устраивали дни рождения… Татьяна громко фыркнула. Побежала вниз, шелестя по бетонным ступеням подошвами кроссовок.

Славик стоял на пирсе; всегдашний ветер с озера раздувал его длинные густые волосы, шевелил полы черного, совсем не для похода пальто. К ноге была прислонена деловая сумка с кармашками и молниями.

– Приве-ет! – увидел их, обрадованно махнул рукой. – Я здесь!

– Как в театр собрался, – поморщился Мишка.

Подошли, поздоровались за руку. Пальцы у Славика были длинные и подвижные, и, когда соединились с пальцами Татьяны, как-то легко с ними переплелись, но тут же выскользнули, исчезли.

– У нас лодка там, – мотнул головой Мишка в сторону кособоких крошечных сараюшек; всю дорогу сюда он помалкивал, ни к кому заходить больше не предлагал, да и у Татьяны настроение после стычки с Саней подпортилось…

Растащив в стороны просевшие воротца, Мишка вытянул за цепь к воде четырехместную старенькую дюральку. Цепь ссыпал на дно.

– Червей только копну – и поплывем. – С консервной банкой, развалисто, он направился к сваленным в кучу трухлявым доскам и обрывкам толя.

Славик сладковато вздохнул.

– Да-а, красиво у вас. Необычно по крайней мере… А летом жарко?

– Да нет, – пожала Татьяна плечами, – не особенно. С воды надувает…

– Вот это замечательно! Я жару, признаться, не переношу. Сразу плохо становится. Голову как будто горячий обруч сжимает…

– У-у…

– А мы на этот архипелаг отправимся? – показал Славик в сторону островков.

– Нет, Мишка решил на Монаший. Он там… Отсюда не видно.

Татьяна все посматривала в сторону города – со страхом, но и странной надеждой, ждала, что вот-вот появится Саня. И что-то произойдет. Настоящее.

– Ну чего – садимся, – по-взрослому грубовато бросил Мишка, столкнув лодку в воду, – часа два плыть, а уже обед.

Грести Славик, как они и думали, не умел. Когда все же решил попробовать, лодку стало водить, она поворачивала то в глубь озера, то обратно к берегу; передохнув, Мишка снова занял место на веслах.

– А мотора… ф-фу-у… мотора нет? Я видел, на таких лодках с мотором… летают, – сказал Славик, загнанно отдыхиваясь.

– Хорошо хоть лодка есть, – бормотнул Мишка. – Батя еще купил.

Татьяна решила объяснить:

– Мотор продать пришлось. Да и таскать его туда-сюда… Он очень тяжелый.

– Не в тяжести дело, – перебил брат, равномерно, но резковато толкая воду веслами.

Было тихо и пусто в воздухе, как это часто бывает осенью в хорошие дни… Брошенной таинственной крепостью казались сейчас старые, на высоком каменном фундаменте склады, как какой-то разбитый броненосец, чернела у пристани полузатопленная баржа; кое-где на глади озера застыли рыбаки с удочками. Вдалеке над одной точкой – над мертвой или больной рыбиной – суетились, но почему-то молчком, без криков, чайки… А высоко в небе дул, видимо, сильный ветер: мелкие хлопья туч мчались куда-то на юго-запад и то и дело заслоняли горячее солнце. И вода то искрилась и казалась прозрачной, доброй, то в один миг превращалась в почти черную, густую, тяжелую, как гудрон. Но тучи сдергивало с солнца – и снова вокруг веселело…

– Красиво как, – вертя шеей, щупая и запоминая окружающее, все повторял Славик. – Озеро большое, да? Даже берегов не видно.

– Еще б! – гордо усмехнулся Мишка. – Самое большое по области… Это, Рыбинское, больше, конечно, но оно-то не настоящее, а наше… Наш город – в курсе? – один из самых старых вообще в России.

– Да? – недоверчиво, с полуулыбкой удивился Славик.

– Ну да. Киев, Новгород, Ростов, а потом наш где-то в то же время. Даже Ярославля еще не было!

– Интересно. Надо историю полистать…

Мишка положил весла на борта, с удовольствием морщась, посжимал пальцы, покрутил плечами. Сказал совсем уже взрослым, старожильим голосом:

– У нас музей есть, там много про историю… Только город по-другому тогда назывался.

– А как? – Славик был похож на неопытного журналиста, которому дали вдруг сложное задание; Татьяна видела, что ему страшновато в маленькой, ненадежной лодочке вдали от берега. «Плавать, наверно, тоже не умеет», – подумала… Или это свое тревожное состояние она передавала ему?..

– Раньше Светлоозеро назывался. Это на многих картах… Потом уже, при Екатерине Второй, в Заволоченск зачем-то переделали.

– Мишка у нас самый специалист по истории, – вставила Татьяна. – По двум предметам пятерки сплошные – по физре и вот по истории…

– Ну, – Мишка смущенно хмыкнул, – надо ж знать, что раньше делалось.

Помолчали. Лодку медленно сносило к берегу незаметным течением… Славик все оглядывался, глубоко, сладковато дышал. Татьяна словно бы его глазами увидела привычную ей бескрайнюю гладь воды, ближние островки, напоминающие сбившихся в кучу ежей, покрытые ельником сопки, обступившие город, еле различимую отсюда стену монастыря, где когда-то, по преданию, несколько дней прожил Андрей Рублев…

– Светлоозеро, Беловодье, Лукоморье, – мечтательно произнес Славик и странно, обжигающе глянул на Татьяну. – Сказка наяву.

От этого взгляда или от голоса у нее запершило в горле; она быстро отвела глаза…

С того момента, как увидела его на пирсе, она, неосознанно, постоянно наблюдала за ним, ловила и замечала каждое движение, изменение выражения лица, вслушивалась в голос и сравнивала, сравнивала его с Саней. Да, не специально, не намеренно, даже не понимая, что сравнивает… И Саня вспоминался ей сейчас одним и тем же – прижавшим ее к стене, раскорячившим свои большие тяжелые руки; перед ней стояло его лицо, припухшее, распаренное долгим сном, покрытое на щеках и подбородке светлыми, почти прозрачными тонкими волосками. Глаза зеленоватые, округлившиеся, а в уголках, у переносицы, – комочки сухих заспанок. И будто можно потрогать, отпихнуть, торчала его розовая толстая шея, какая-то слишком толстая и мощная, с бугорками мышц, похожая на комлистое ошкуренное полено. Из-под летней, без рукавов тельняшки выбился коричневый шнурок крестика… А в ушах неисчезающим эхом повторялось одно и то же, отрывистое, почти лающее: «Вы чо?! Чо?..»

Она оборачивалась к берегу, щурилась, напрягая зрение, и уже радовалась, что не видно сзади лодки с Саней, что он не догоняет их, чтобы устроить свои разборки: «Вы чо?! Чо такое?!»

Мишка завел дюральку в узкий заливчик с обрывистым, но невысоким берегом, выпрыгнул, обмотал цепью истертый, видимо, часто используемый для привязи ствол березы. Ловко поймал веслом борт, притянул лодку к себе. Велел:

– Выгружайтесь.

По узкой натоптанной тропинке между елей с сухими нижними ветвями пошли в глубь острова. Мишка с веслами уверенно впереди, Славик с сумкой на плече за ним, а сзади Татьяна, держа в одной руке удочку и червей, а в другой пакет с едой.

– Как холм, да? – заметив, что приходится все время подниматься, спросил Славик.

– Угу. Даже в самые наводнения не затопляет…

На вершине острова была поляна. Крохотная, почти скрытая обступавшими ее деревьями. На поляне – черное пятно кострища, рядом – несколько закопченных поломанных кирпичей, обугленные сучки… В метре от кострища лежал на боку покрытый снизу мхом и лишайником, зато отполированный поверху чуть не до блеска огромный чурбан – знаменитая колода.

– Глядите, – в голосе Мишки послышалось уважение и гордость, – чудо какое.

– В смысле?

– Ну, колодина… Вот как она здесь оказалась хотя бы? Здесь и таких деревьев нету. – Мишка кивнул на ближние ели; стволы самых крупных можно было легко обнять. – Да и не елка это – листвяк вроде бы… И как пилили ее?

– Пилой, как же еще. Такой… – Славик наморщил лоб, вспоминая, – пилой бензиновой. Нет?

– Бензопилой? Да колода тут всегда была, говорят. Сперва на попа стояла, а потом опрокинули, чтоб сидеть.

Славик подошел, поковырял ее ногтем – как каменная.

– М-да-а, – то ли сделал вид, то ли искренне разделил удивление Мишки, – интересно… Слушайте, а давайте костер разведем! У меня купаты с собой, сыр, мерло настоящего бутылочка. Устроим пикник, хм, на обочине… Только надо придумать, на чем купаты жарить – барбекюшницы нет, к сожалению…

Но перед костром Мишка показал остатки землянки – углубление на краю поляны с торчащими из него изгнившими бревешками – и маленькую деревянную часовенку рядом. В нишу под ее кровлей была вставлена покрытая пылью, с засохшими потеками грязной воды, икона – какой-то седовласый святой в белой одежде с черными крестиками…

– Вот тут вот монахи и жили, – объяснил Мишка. – Их трое было. Когда можно стало, наши часовню собрали.

– А когда они жили?

– В тридцатых. Монастырь закрыли когда, они сюда переправились. Одну рыбу ели…

Славик медленно покачал головой. Вид у него был, словно стоит перед могилой незнакомого человека в окружении его родственников… Погрустил и оживился:

– Смотрите, деталь интересная, – показал на россыпь почерневших, почти незаметных в низкой засохшей траве и хвоинках щепок возле часовенки, – целым сюжетом может стать для картины. Символом.

– А?

– Вот стоит произведение искусства, прекрасная постройка, а вокруг валяется лишнее – отброшенные при ее создании частицы. Понимаете?

Мишка и Татьяна промолчали.

– Гм!.. Как бы объяснить нагляднее? Понимаете, когда эти столбики, доски, щепки, стружки были все внутри дерева, ничего не было лишнего. Было живое гармоничное творение природы. А теперь… – Славик подобрал несколько свернувшихся пористых стружек, размял их пальцами. – Часовня построена, она простоит еще, может, двести лет, а они – это лишнее – через два-три каких-нибудь года окончательно превратятся в прах. Исчезнут. В-вот… Я к тому, что какая-то несправедливость в этом…

– Что же поделать, – отважилась подать голос Татьяна – захотелось сострить, – говорят же: искусство требует жертв.

Ей тут же стало стыдно за свое неловкое остроумие, и в душе она ругнула себя. Отвернулась.

– И искусство, – услышала горестный выдох Славика, – и вообще развитие цивилизации. Справились с чумой – появился тиф, заглушили тиф – новое. Эт цетэра, эт цетэра… – И совсем другой, мгновенно повеселевший голос: – Ну что – теперь за костер, друзья?

Набрали сучьев, шишек, наломали сухих березовых и еловых веток и разожгли на старом кострище огонь. Колбаски-купаты нанизали на прутья молодой ивы. Стали поджаривать.

– И что случилось в итоге? – спросил Славик, сняв пальто и усевшись на корточки. – Расстреляли?

– Кого?

– Монахов, которые здесь прятались.

– Да нет, – Мишка пожал плечами, – сами умерли. Никого к себе не пускали, даже кто в Бога верил. Говорили, что все антихристу продались. Ну а потом умерли. Они недолго тут были – замерзли вроде. Да и не ели ничего, рыбу одну.

– Понятно, пассивный протест. – Помолчав немного, медленно повертев прутья с купатами, Славик заметил: – И мошкары нет… А знаете, я все удивляюсь, не могу понять, как на острова попадают семена растений, насекомые… Я этот не считаю – он близко, так сказать, от материка, да и вода пресная, а например, остров Пасхи. Слышали про такой? На тысячи миль один-одинешенек в океане, а и деревья были, и животные. И люди как-то туда попали… Интересно, да?

– Вообще все интересно, – согласился Мишка. – Всякая мелочь, если над ней задуматься…

– Вот-вот!.. Так хочется долго жить, читать, думать, загадки разгадывать… Я иногда раскладываю карту мира на полу и смотрю по полдня. Такой ведь мир огромный, разный, а я почти нигде не бывал, ничего не видел, в сущности… Я очень, признаться, не любил такого художника… его зовут, звали точнее, Константин Васильев. Он северные пейзажи в основном писал, людей таких, из былин, с огромными голубыми глазами… богатырей… А вот сегодня понял, что есть еще уголки, – Славик тепло взглянул на Мишку, на Татьяну, – и люди… Действительно, былинное что-то. И это прекрасно.

На Мишкиной штормовке разложили сыр, печенье, хлеб, вареную картошку, огурцы. Открыли вино. Наполнили маленькие, взятые Славиком хрустальные рюмочки. Вкусно пахло дымом, соком купатов; было тихо и неподвижно вокруг…

– Спасибо, ребята, что привезли сюда, – перед тем как чокнуться, произнес Славик. – У меня сегодня истинный праздник. Честно говоря, только познакомившись с вами, я здесь жить начинаю. Три эти месяца, как во сне… В тяжком сне.

То ли после окрика Сани, или устав работать веслами, Мишка был неразговорчив и мрачноват. Татьяна тоже больше молчала – ее все сильнее беспокоило чувство, которое начинала испытывать к этому юноше. Из брезгливости и осуждения, когда была с ним незнакома, через вчерашний интерес и сострадание, оно перерождалось сегодня во что-то новое. И как раз благодаря неприятному разговору (если это можно назвать разговором) с Саней в подъезде… Сейчас ей хотелось, даже ощутимо что-то тянуло, подталкивало, взять и пересесть ближе к Славику; ей не надоедало слушать его, нравилось, что он говорит, а больше – как… За свои шестнадцать лет она никогда еще не чувствовала такой странной, пугающей тяги к малознакомому, да вообще-то незнакомому еще человеку, тем более – к парню. И то, что он совсем другой, непохожий на всех, кого она знала, видела в их городке, что он обреченный, понимающий, что скоро умрет, только усиливало его притягательность… Она сердилась на какую-то новую, вдруг появившуюся часть в себе, на него, что он такой, что он ей встретился. Но это не помогало. Наоборот…

– А завтра, кстати, у меня намечается очень важный, быть может, переломный день, – сообщил он, светлея и оживляясь все сильнее. – Завтра отправляюсь на беседу с директором лицея… Два месяца обсуждали мою кандидатуру на должность преподавателя, и – в-вот, кажется… Очень надеюсь, что наконец-то… Они видели слайды с моими работами, мое резюме, и, по всем признакам, впечатлило. Единственное, конечно, что пугает – мой крест… И никакими испанскими прыжками его не сбросишь. Он навсегда.

– М-м, – вырвалось у Татьяны, и она скорее запила этот полувздох-полустон вином. А Славик загорячился, словно бы доказывая кому-то, какому-нибудь директору лицея:

– Но, понимаете, это ведь собственно и не болезнь. У человека при ВИЧ понижается иммунитет, и можно умереть от чего угодно – от гепатита, от пневмонии, от гриппа даже бывает. А большинство… большинство людей, получивших вирус, остаются просто носителями. Да. Они и не подозревают об этом – считаются здоровыми и полноценными. У них, – он едковато усмехнулся, – у них все нормально. Как все… А мне не повезло, меня, так сказать, обнаружили, и вот теперь я изгой. – Покачал головой, глядя на огонь, и тут же встряхнулся, глаза блеснули, как будто он увидел то, что может спасти. – Но, знаете, я стал понимать, что это, наверное, даже к лучшему. Дано мне на высшее благо! Гоген, Мане, Ван Гог, Лотрек, еще десятки великих болели страшной, позорнейшей болезнью. Неизлечимой тогда болезнью. И – творили. И болезнь помогала им в творчестве. Понимаете? Благодаря болезни происходит обострение восприятия. Болеть даже необходимо. Это Паскаль сказал, кажется… Благополучных гениев не бывает. Да!

Славик рванул сухую траву, бросил на угли затухающего костра. Травинки изогнулись, съежились, как живые, и вспыхнули; потом почернели, рассыпались…

– В последнее время я очень много читаю. И столько всего, оказывается, столько проблем… Вот смотрите – ведь в обычной жизни нашей… – Славик запнулся. – Извините, я такую тему затрону… Вот явно существует какое-то презрительно-ироничное отношение, скажем, к геям, к лесбиянкам, трансвеститам. Так? В шоу-бизнесе этим играть пытаются, превращают в клоунаду настоящую. Верка Сердючка сплошная… А ведь это – это ужасная гендерная проблема! Да-да! Оказывается, столько по-настоящему несчастных людей – они не могут понять, мужчины они или… гм… или нет.

Мишка сдавленно хмыкнул, Славик не обратил внимания:

– По всем внешним признакам он, так сказать, стопроцентный мужчина, а внутренне, даже не психологически, а еще глубже, – женщина. У него…

– Да как это? – не выдержал, перебил Мишка. – Таких, ну этих, их сразу можно вычислить.

– Минутку. Сейчас. – Славик, мягко и грустно улыбаясь, взял бутылку, аккуратно наполнил рюмочки. – Как это ни фантастично звучит, но ученые не так давно выявили у человечества не два, а пять полов. С одной стороны, да, мужской пол, с другой – женский, а между ними три промежуточных… И к ним, к этим промежуточным полам, относится около сорока процентов людей на Земле. Представляете, какая огромная цифра? Около сорока процентов!.. Странно, да? Но – правда.

– Хе… Хе-хе! И что, сорок процентов, что ли, таких? – И Мишка состроил смазливую гримасу. – Как-то это…

– Нет, дело сложнее. Внешне это выражается у единиц, но на генном уровне… Это сложно понять и им самим – многие создают традиционные семьи, рожают детей, пытаются вести нормальную жизнь. То есть такую, какая принята. Понимаете? Традиционную. И их жизнь становится мучением, потому что психологически все это им совершенно чуждо. Им требуется… организм требует совершенно другую модель взаимоотношений, другого партнера…

Татьяна молчала, ей хотелось сделаться незаметной, невидимой, спрятаться; вопросы, протесты, горячие и лихорадочные, у нее, конечно, были, даже съязвить тянуло, но она чувствовала – не стоит, нельзя. Да и эти дикие вроде бы, страшные слова Славика оказывались не так уж дики, если вспомнить, что показывают по телевизору, что иногда встречалось ей в газетах, в журналах. Да и в жизни – правда, в основном среди женщин. Мужеподобных теток в их городке хватало…

– И очень быстро, по эволюционным меркам, происходит биологическое изменение человечества, – неспешно, размеренно, как-то учено-безжалостно продолжал говорить Славик. – К концу двадцатого века, недавно узнал, гормон, который определяет мужскую принадлежность, у молодых мужчин в мире составил в среднем меньше пятидесяти процентов. А норма – не ниже восьмидесяти. И через сто пятьдесят тысяч лет мужчины вполне могут исчезнуть…

– Кхе, – снова хмыкнул Мишка, – интересно, а у братьев Кличко сколько этих гормонов. Наверняк – за сто.

– А может быть, и пятидесяти нет, – отозвался Славик. – Понимаешь, Миш, внешне человек может выглядеть безупречно с точки зрения половой принадлежности, а на генном – генном! – уровне… – Он взглянул на Татьяну и замолчал; на лице мелькнул испуг, и тут же появилась жалковатая, извиняющаяся улыбка. – Совсем вас запугал, запутал! Ересь несу всякую… – Поднял рюмочку. – Все будет отлично. Тем более – в ваших заповедных краях!

От впечатлений вчерашнего дня или от вина – алкоголь она пробовала еще считаные разы – спала плохо. Что-то постоянно снилось, тревожило, тормошило, но треск будильника стер кошмары, оставив лишь нехорошее ощущение…

Зевая и дрожа от озноба, Татьяна вяло оделась, выпила чашку чая, с трудом, чувствуя тошноту, съела бутерброд с сыром, собрала сумку и пошла в школу. Мама, занятая сборами на работу, слава богу, не заметила ее состояния, не приставала, только посоветовала взять зонт: небо все в тучах… Брат, как всегда по утрам, был ершистый и злой.

Кое-как отсидела первый урок. На перемене ходила по коридорам, высматривала Саню – почему-то очень нужно было его встретить, может, услышать от него пускай обидные слова насчет вчерашнего, зато искренние. Сильные, чтобы внутри что-то прорвалось, какой-то горький пузырь, появившийся вчера, взбухший за ночь… Но Саня не встретился. Прозвенел звонок.

На следующей перемене она забрела за спортзал, где пацаны обычно курили, базарили, иногда выясняли отношения «до первой крови»; на нее посмотрели как-то странно – как ей показалось, враждебно и с опаской, как на завуча. Сани среди пацанов не было… И Татьяна пошла домой. Сидеть и слушать учителей было муторно, а отвечать у доски, решать задачи, расписывать всякие химические цепочки она, кажется, при всем желании не смогла бы. Голова была тяжелая, и что-то давило, росло там непонятное, ядовитое. Хотелось уснуть. Глубоко, надолго. И проснуться такой, как вчера. В воскресенье.

Комната увиделась другой – тесной, неприятной, захламленной, заросшей вещами. Вдруг бросились в глаза давно примелькавшиеся вещи, родные, но за которые стало бы стыдно, окажись здесь посторонний. Ее детские рисунки на стенах, постер Сергея Бодрова, висящий на дверце шкафа лифчик, старенькая жидковолосая, когда-то любимая и драгоценная Барби на письменном столе под лампой… Захотелось немедленно наводить порядок, выбросить или запрятать подальше ненужное в ее взрослой жизни или слишком личное… Но сил не было.

«Грипп, что ли, начинается?»

Не переодеваясь, в свитере и юбке, она легла на кровать. Полежала без движения, почувствовала сыроватый озноб и вытянула из-под себя покрывало. Накрылась. Вжала в подушку голову… Было обидно, что вчерашний, не то чтобы очень приятный, светлый, но уж точно необычный, останущийся навсегда в памяти день сменился таким – невыносимо тоскливым, когда места себе найти невозможно, вдыхать-выдыхать тяжело. И не понять, из-за чего…

Постель стала вдруг колючей, пыльной. Казалось, полежи в ней еще минуту, и задохнешься.

Вскочила. Тянуло куда-то… Сначала утянуло из дома в школу раньше времени, потом – из школы домой, теперь тянуло опять. Куда? Зачем?.. Да, такого с ней еще не было…

Прошла от кровати к окну. Шторы висели по его краям морщинистыми длинными тряпками, и окно казалось огромным, таким, что запросто можно выпасть… За ним – буровато-оранжевое, как мокрая дресва, небо, пыльно-белая пятиэтажка напротив. Внизу, между домами, два ряда бетонных гаражей и детская площадка. Турник, катушка, песочница давным-давно без песка, качели, «черепаха», чтоб лазить… На качелях, на этих именно, Татьяна очень любила качаться.

Она знает их с тех пор, как себя помнит. Когда-то ее поддерживали родители, мама или отец, осторожно двигая влево-вправо железную ручку-трубу, а потом, постепенно, она сама без боязни стала забираться на них… Иногда она видела, как парни качают девушек, а те смеются счастливо, вскрикивают, и ей в такие моменты становилось не по себе. Какая-то злость появлялась. Недавно она поняла, что и ей хочется, чтобы ее так же качал парень… Саня этого никогда не делал, даже если она, сидя уже на качелях, притворялась, что не может раскачаться сама…

– Снег, наверно, пойдет, – чтобы отвлечь себя, с расстановкой, внятно сказала Татьяна, и на минуту стало легче, жизнь как будто вернулась; она решила включить верхний свет, переодеться в домашнее и – начать. Пойти на кухню, заняться готовкой. Сделать что-нибудь вкусное, сложное, до чего у мамы никогда не дойдут руки. Что-нибудь необыкновенное. Мама и Мишка придут и удивятся. Накроют стол по-праздничному.

Бодро пошла к стулу, где лежал халат, но заметила свое отражение в зеркале. Остановилась, пригляделась. Сейчас, в сумраке, можно было решить, что она очень красивая. Таинственно темнеют впадины глаз, волосы, вообще-то цвета подопревшей травы, сейчас темно-русые, распущены и прикрывают крупноватые уши, широкие дуги скул. Талия кажется тоньше, а бугорки грудей наоборот – выделяются. Но если включить свет…

В их городке вообще большинство людей чуть ли не одинаковые; будто одно какое-то племя. Невысокие, плотные, пеговатые, глаза у многих до того светлые, даже жутковато становится – будто бельма на них… Таких красавиц жгучих, что каждый день показывают по телевизору, печатают на календарях, в журналах, не встретишь.

Однажды, давненько уже, она прочитала где-то, что самые красивые люди получаются от родителей разных национальностей, рас. Там в пример приводили Бразилию, Таиланд, Францию, Швецию. А народы, как было написано, ведущие замкнутое существование, в конце концов вырождаются… В их городке приезжие появлялись редко; до нормального города и железной дороги – три часа тряски в автобусе. Дорога в кочках вся, а вокруг болота, полумертвые березки торчат… Да и что у них тут делать?.. Мишка гордится, что до них татары не дошли – свернули на запад километров за сто всего от Светлоозера. Но, может, нечем тут особо гордиться…

Татьяна мотнула головой, фыркнула, злясь на себя за такие мысли, за какое-то лихорадочно-безвольное, странное, невыносимое состояние. Быстро вышла из комнаты.

Вместо того чтобы повернуть направо, на кухню, и посмотреть, какие там есть продукты, зашла в комнату Мишки и взяла их общий, на двоих, магнитофон. Принесла к себе, включила в розетку, машинально нажала кнопку «пуск».

Под еле различимый гитарный перебор застонал голос молодого парня:

Крутит война колесо,

Бросает жребий беспечно.

А смерть, это тот же сон,

Только намного крепче.

Татьяна скорее ткнула в «стоп». Она не любила этих солдатских и зэковских тоскливых песен. Обязательно в них про смерть, про недоступную свободу, про любимую, с которой никогда больше не встретишься… И парни их городка с детства готовились то ли к войне, то ли к тюрьме – качали мускулы, дрались, стриглись почти налысо, проявление нежности считали позором. И Мишка таким же становится, и Саня такой же, даже один из самых таких. Бугор в толпе…

Покопалась в своих кассетах, но ничего подходящего не нашла. Везде одно и то же. И в жизни… Что-то счастливых людей она и вспомнить не может, у всех всякие неприятности, нервотрепки, беды… В их семье хотя бы… До поры до времени была хорошая, дружная семья, а потом… Отец взял и уехал, сбежал, а маме уже сорок с лишним. Что ей теперь? Одинокая, двое детей. И не на что ей надеяться… А у Веры Ивановны где муж? Может, да наверняка, бросил их со Славой, когда узнал, что с сыном случилось… И девчонки в классе – то одна, то другая ноют, какие они одинокие, как парни, которые им нравятся, то посмотрят приветливо, то потом по неделе внимания не обращают…

И снова потянуло, повело открыть дверь, побежать, кого-то увидеть, найти… «Да кого тебе? – с неискренней, не от души, издевкой спрашивала себя Татьяна. – Кого тебе надо все?» И шарила глазами вокруг, пытаясь за что-то зацепиться, отвлечься… Нужно найти Саню и сказать. Наорать, чтобы понял… Или… Да что он?.. Снова вышла из комнаты. Вот стоят под вешалкой ее сапоги с твердыми, торчащими вверх голенищами, висит куртка… И где она Саню найдет? Дома? Опять в подъезде разбираться… Или у школы его караулить, как этой?.. Нет, нет, переждать надо. Успокоиться, заняться… Уснуть бы.

Увидела телефон и попятилась, чтоб не снять трубку… Странно, но она очень легко, с первого раза запомнила номер. Вчера утром услышала пять цифр, и они отпечатались в голове… И ведь это так легко, даже приятно – покрутить диск и услышать мягкий, приятный голос, слова, и тоже сказать то, что очень нужно сказать, но до сих пор было некому…

Спряталась в комнате. Подошла к окну. Небо все так же висит тяжелыми мокрыми горами дресвы, готовое вот-вот рухнуть вниз. Детская площадка пуста, и вообще нигде не видно ни одного человека. Все попрятались.

– Нужно… выпить… чаю, – сказала отчетливо, велела себе, а сама торопливо соображала, что велеть еще, чтобы забыть… – Х-ха, забыть! – сморщилась. – Да уж, забыть! Забыть – самое мудрое. Забыть – и все. – И громко, зло запела: – Нич-чего не вижу, нич-чего не слышу!..

А если так – если уехать? Собрать сумку, сесть в автобус, и к отцу… Череповец, не их две улицы, один светофор. Большой город, много-много людей. И все незнакомые, и она… Как-то в конце лета отец прислал ей письмо – написал, что после окончания школы она может приезжать и поступать, он ей поможет; даже жить у него, если возникнет необходимость… Но ведь там его новая жена, ребенок, ради которых он бросил ее и Мишку, маму… И Татьяну передернуло, в горле булькнуло что-то горькое, маслянистое. Захотелось плюнуть.

Хотя отчего-то же отец уехал. Не просто что другую, моложе, встретил…

– Так! Все! Нужно чаю! – отрывисто повторила она. – И сделать вкусный ужин. «Наполеон»… – Щелкнула выключатель.

Зажглась люстра с тремя лампами. Сразу стало живее, уютнее. Татьяна схватила свитер за подол, потянула вверх… Почти сняла, освободилась, но петли зацепились за заколку, больно рванулись волосы.

Она вскрикнула скорее не от боли, а с досады, кое-как разомкнула, вытащила заколку. А близко, у самых глаз качались оранжевые клеточки, щекотали лицо шерстинки… И в какой-то момент захотелось стоять так долго-долго, с натянутым на голову свитером, следить за качающимися квадратиками петель, разглядывать комнату через эту оранжевую сеть… В детстве она любила, лежа на кровати, играть своими руками, изображая деревья, змей, зверюшек, самолет, человечков или, прикрыв глаза, оставив совсем узкие щелки, смотреть на горящую лампочку или на солнце. И в щелках дрожали светлые разноцветные жилки, вспыхивали искорки, будто она видела струи фонтана изнутри него… Ни о чем плохом тогда не думалось, вообще ни о чем не думалось, мысли исчезали – казалось, что улетаешь в теплый светлый туннель, растворяешься в искорках.

…Нашла в холодильнике размороженный кусок мяса; картошка с красной шелушащейся кожурой была в корзине под газовой плитой. Решила нажарить картошки с мясом и луком в большой сковороде. Не ахти какой изыск, но будет вкусно. Еще бы помидор добавить, но его нет, и ладно. Вприкуску с солеными огурцами… Взяться за торт решимости все-таки не хватило. На выходных.

Постепенно увлеклась готовкой, с удовольствием резала мягкую недешевую свинину, скоблила молодую картошку. И вздрогнула, точно ее толкнули спящую, когда зазвонил телефон. С неохотой пошла в прихожую – никого уже не хотелось слышать; лучше всего, если бы просто вернулась мама с работы, прибежал Мишка, и они бы сели в большой комнате, накрыли стол, включили бы телевизор. Какой-нибудь интересный фильм…

Не удивилась, не испугалась, когда услышала заикающийся от волнения, заполошный голос мамы:

– А… але? Але, Таня?!

– Да, мам.

– Таня, ты дома?

– Ну да.

– Слава богу… Таня, ужас-то какой! Та-ань!..

Она чуть не отозвалась досадливым: «Ну какой еще?» Но смолчала. В правой руке держала трубку, в левой – нож и картофелину. Смотрела на календарь над тумбочкой и только сейчас заметила, что он прошлогодний. Уже сентябрь, а висит и висит… И менять как-то поздно.

– Таня, ты ведь не знаешь!.. Славика… прямо в подъезде его!.. Слышишь? Прямо в подъезде избили! И сильно… всю голову!.. Вера Ивановна побежала, а я… Таня… Таня, ты слышишь?!

– Да, мама, – с трудом отрываясь от своих мыслей, сказала она.

– Вот ведь люди, а! Хуже волков стали… Только начал оживать, только хорошее впереди появилось… О-е-е-ей!.. А Мишка-то дома?

– Нет.

– Го-осподи!..

– Да гуляет где-нибудь. Он же всегда после школы…

– Придет, ты его никуда не пускай. Пускай дома… Слышишь?

– Да… Приходи скорей. Я ужин вкусный готовлю.

Ариадна Борисова

Такое красивое солнце

Аля и Лика вполне могли бы назвать учебный год каникулами. Каникулами от мамы с папой. Если честно, родители и летом не особенно утруждались присмотром за ними. Зато иногда вся семья ездила в путешествия на моторной лодке по большой реке или просто по грибы-ягоды на мотоцикле с коляской. Но едва начинала желтеть березка под окном, девочек снова полностью предоставляли самим себе.

Кто-то сказал: «Родители достаются нам, когда они уже слишком стары, чтобы исправлять их дурные привычки». Дурной привычкой молодых родителей Али и Лики была общественная работа. Кроме того, что мама с папой работали учителями, сидели на педсоветах и занимались воспитанием чужих детей, они постоянно ходили на всякие собрания и рейды, а дочки целыми днями гуляли одни на улице. Правда, по субботам их брали в клуб на репетиции.

То, что происходило на репетициях, называлось трудно-вы-го-ва-ри-ва-е-мым словом «художественнасамодеятельность». Папа высоким голосом пел соло. Мама к каждому празднику готовила какой-нибудь новый танец народов мира или гимнастический номер. Сидя на концертах в первом ряду, девятилетняя Аля сгорала от стыда, когда взрослый мужественный папа заливался соловьем, распевая «Джамайку» из репертуара итальянского ребенка Робертино Лоретти, а мама, к восторгу старшеклассников, махала ногами и кувыркалась на сцене, проделывая вместе с кульбитами непоправимые бреши в своем педагогическом авторитете.

Папа объяснил, что Джамайка – это остров Ямайка. Сестры удивились непроходимой глупости людей, назвавших место жительства таким странным именем, и дико хохотали на эту тему. Я – майка! Еще бы назвали «Ятрусы»!

Чтобы дети не мешали репетировать, худрук тетя Галя выпроваживала их в зал, где проводились массовые танцы, посещаемые всем селом. В набитом под завязку зале не хватало сидячих мест, и предусмотрительный народ тащил табуретки из дома. Густо пахло конюшней, духами и подмышками. Магнитофонные колонки трудились на пределе возможностей, выжимая из себя шум и грохот иностранной музыки, бойко стучали шары на ожившем в фойе бильярдном столе.

Слабая Лика не могла долго стоять и быстро засыпала. Уложив ее с чьей-нибудь помощью на широкий подоконник в ворох пальто, Аля с интересом наблюдала за свирепыми лицами скачущих пар и прислушивалась к громким сплетням глуховатых старушек.

– Слышь, Марусь, Катька-то за долгана взамуж вышла!

– А-а?

– За долгана!

– Да что ты г-ришь! Кто ж он по нации-то – якут, татар или русский?

– Кто его, лешего, знает!

– Ты, Семеновна, слыхала, что Мишка переспал-таки с этой Глашкой-оторвой?

– Ась? Да ну!

– Вот и гну!

– Надо же, мандавошка какая!

Вошки были для Али пройденным этапом. Однажды в их доме на несколько дней остановилась девочка из дальней деревни. Из-за вшей ее не брали в интернат, и мама мыла голову девочки вонючим керосином. Считалось, что он помогает при педикулезе. Когда вошки у девочки вывелись, голову пришлось мыть керосином уже Але. В школе она выяснила, что перед началом каждого нового учебного года керосиновой экзекуции подвергаются почти все ее одноклассники. Однако вошки с подозрительной приставкой «манда» были Але неизвестны.

Уходить с веселых танцев не хотелось, но репетиция заканчивалась. Родители торопливо одевали дочек, отец брал младшенькую на руки, и семья храбро выходила в мрачные сумерки зимней ночи.

По дороге Аля мучила маму вопросами.

– Мам, долган – это кто: якут, татар или русский?

– Долган – это долган.

– А кто такая мандавошка?

Мама споткнулась и по инерции немножко пробежала вперед. Аля повторила вопрос.

– Лобковый паразит, – ответила мама резко.

Хорошо, что было темно, иначе бы она увидела, как Аля съежилась от ужаса, потрясенная бранным словом, вырвавшимся из маминых строгих учительских уст. Аля, конечно, слышала и знала еще не такие словечки, но мама применяла свои самые страшные ругательства «паразит(ка)» и «обормот(ка)» в чрезвычайно редких случаях. Аля помнила, по крайней мере, всего два: когда она, прыгая с Ликой на закорках со ступеней, уронила ее, и сестренка сломала ключицу, и когда Лика свалилась в помойную яму, спасая оттуда щенка.

Аля ничего не поняла про мандавошку, но совершенно правильно сообразила, что эта водящаяся на лбу штука гораздо хуже и опаснее обыкновенной вши, живущей на голове.

В воскресенье мама с папой спохватывались и вспоминали о родительских обязанностях. Читали детям книжки, вырезали с ними снежинки и водили кататься на горку. Убедившись, что рядом нет учеников, они с буйным гиканьем и визгом скатывались вчетвером на больших самодельных санях. Накатавшись всласть, румяные родители, по очереди впрягаясь в сани, с чувством выполненного долга везли дочерей домой, и все продолжалось как всегда.

– Мамочка, а почему…

– Доча, некогда, видишь, я тетрадки проверяю.

Девочки ревновали маму с папой к ученикам, которым доставалось столько драгоценного внимания. Бабушка говорила маме, что внучки – беспризорницы. Если у нее случалось свободное время, она забирала Алю с Ликой к себе. Но бабушке с дедом тоже было некогда. Они работали в вечерней школе и так же без конца проверяли чьи-то тетради с домашними заданиями.

Как бы то ни было, детство из беспризорных похождений сестер складывалось вполне здоровое и счастливое. Больше всего они любили достопримечательности, которых в деревне имелось множество.

На знаменитом «круглом» месте за клубом по выходным дням, а порой и в будни, сходились в драке две улицы – Верхняя и Нижняя. Одна находилась на горе, другая под горой у озера. Дрались и взрослые парни, и ребята после школы, а после, помирившись, «верхние» родственники ходили в гости к «нижним», и наоборот. Все были родней вдоль и поперек, и что делили, почему дрались – история умалчивает. Эти незабываемые зрелища восполняли девочкам нехватку событий и отсутствие телевизора.

Площадку между магазином и школой украшал треугольный дощатый памятник павшим героям. Кто-то сделал под ним подкоп и натаскал сена для обитающей здесь бродячей дворняги Зинки. Аля с Ликой забирались туда и подолгу играли с толстыми Зинкиными детьми. Злющая дворняга девочек не гнала. Выходя на охоту за курами, она оставляла на попечение Али и Лики непослушных щенят. Возвратившись с добычей, благодарно лизала нянькам руки.

В каменистой речке у маслозавода рыбы было немного, однако сообразительная детвора ловила ее в большом количестве. Из трубы под мостом, находящимся выше, как бы на пороге, в глубокую бетонную нишу с большим напором хлестала вода. Мальчишки и девчонки постарше становились по краям ямы и, рискуя захлебнуться или сверзиться вниз, собирали в оттопыренные майки вовлеченную мощным течением рыбу. Получасовое балансирование в студеном водопаде вознаграждалось полным подолом ельцов и гольянов. По младости лет сестры не принимали участия в этой отважной операции, но неизменно получали удовольствие от одного только наблюдения. Кто-нибудь из удачливых рыбаков иногда отваливал им полные панамки плотвы.

А еще на окраине деревни возвышался Картошкин дом, старое овощехранилище. До этого оно было церковью. Храм не простил жителям осквернения: несколько лет назад в угол дома врезался грузовик. Пьяного водителя откачали, а трезвый пассажир погиб. Поэтому овощехранилище решили снести, пока же наглухо заколотили.

В народе о Картошкином доме ходили дурные слухи, и дети не упускали возможности погулять поближе к жуткому месту. Здесь Аля и Лика познакомились с одной из самых удивительных особенностей деревни – Матрешенькой. Так, с патриархальной жалостью ко всем убогоньким, сельчане звали карлицу с телом хрупкого ребенка и большой продолговатой головой. Наверное, тоненькая шейка уставала держать увесистый череп, и красные ленточки подрагивали в жидких косицах в такт мелкому трепету удлиненного лица. Оно было похоже на печальную лошадиную морду. Говорят, слабоумные любят все красное, и Матрешенька любила. Но светло-голубые, как прополосканное небо, Матрешенькины глаза вовсе не были бессмысленными. Они умели меняться. При взрослых заволакивались сонной пленкой и ясными, выразительными становились при разговорах с детьми. Говорила Матрешенька тихим певучим голоском, слегка заикаясь. Словарный запас имела небольшой, неправильный, но какой-то по-особому живописный и ласковый. Она знала массу детских поговорок и научила Алю многим из них. Если, например, одалживаешь кому-нибудь любимую книгу или игрушку, следует быстренько свернуть в кармане дулю и проговорить: «Эта книга (кукла, машина) принадлежит, никуда не убежит, ни в столицу, ни в село, ей у (имя) весело!» И вещь вернется обратно целехонькая, а иначе ты с ней распрощаешься.

Матрешенька рассказала, что в Картошкином доме живет племя комаров с человеческими лицами и ручками. На сотню обыкновенных комаров обязательно попадается один такой. Тот, кому повезет поймать в ладонь это волшебное насекомое, узнает от него всю правду.

– О ком? – в страшном волнении выдохнула Аля.

– Об себе и об любых людях, – объяснила Матрешенька, неверно поставив ударение в двух последних словах. – Слухай тонко, как писчит, и услышишь.

Алин одноклассник Толик принес из дома отцовский бинокль. Дети полчаса скармливали себя комарам в надежде услышать пророчества. Потом Лика не выдержала и расплакалась.

– Ты наврала! – заорал на Матрешеньку Толик, яростно расчесывая зудящие руки. – Ты наврала, нет говорящих комаров!

– А это что? – спокойно сказала карлица и показала крепко зажатый кулачок.

– Покажи!

Толик пригнулся с биноклем к Матрешенькиной ладони, с которой комар тут же взлетел, как с аэродрома.

– Эх ты, – укорила Матрешенька. – Я-то ловила-старалася, а ты упустил!

– Я успел, – пробормотал виноватый Толик, – я успел увидеть, какое у него лицо…

– Какое? – выкрикнули сразу несколько голосов.

– Кажется, человечье…

– А хотите, скажу, чье у него было лицо? – вдруг загадочно усмехнулась Матрешенька.

– Ну чье, чье?!

– Дяденьки того, что в машине разбился, – прошептала она.

Детей будто ветром сдуло. Больше никто, кроме Али, не смел приблизиться к ужасному овощехранилищу, да и она старалась обходить его как можно дальше. Но не было другой дороги к дому Матрешеньки, стоящему на самом отшибе, а Але нравилось бывать у нее в гостях.

Карлица жила с бабушкой, не по годам резвой старухой, бегавшей в деревне по подружкам.

– О-хо-хо, всего-то за семьдесят имям, совсем девчонки ишшо, а на ноги ленивы, – осуждала подруг бабка, собираясь в дорогу с гладко выструганной клюкой и объемистой сумкой. – Ну, вы тут покукуйте сами, чаю попейте, вот токась свежий заварила со зверобойником…

Дряхлый домик был похож на своих жиличек. Он, наверное, был ровесником бабушки и, как она, охал-покряхтывал. Единственное широкое окно светилось празднично и доверчиво. Время в избенке будто шло-шло, да и остановилось. Опрятные половички покрывали крашенные суриком щелястые половицы. Над столом блестела медная кухонная утварь, и белым лебедем выплывала из середины комнаты нарядная печь. Только деревянную икону в углу так засидели мухи, что лик святого еле угадывался.

– Почему вы с иконы грязь не смываете? – поинтересовалась Аля и получила резонный ответ:

– Мухи на святого садятся и сами святые делаются. Нельзя отмывать.

Матрешенька могла ответить на любой вопрос, хотя никогда не училась в школе. Аля спрашивала:

– Матреш, а чем долганы отличаются от русских, татар и якутов?

Карлица размышляла несколько секунд.

– Они долгие, потому – долганы. Телом долгие и жизнем, до ста лет живут.

– А мандавошки?

– Ну, эти-то – слова. Есть красивые слова – солнце, небо, котенок, а эти – плохие, вредные, я их и сказать боюся. И ты не говори.

– Разве котенок – красивое слово?

– А нешто – нет? Ты же котенков любишь? Ну вот. То, что любишь, – все красивое.

Алю притягивали к Матрешеньке не только ее ошеломительные знания и жгучее любопытство к ее внешней непохожести на прочих людей – главным было то, что карлица рисовала, как никто из Алиных знакомых. На полке над Матрешенькиной детской кроваткой возвышалась внушительная стопка альбомов с рисунками цветными карандашами и акварелью. В них помещались размышления и переживания художницы. Аля любила рассматривать рисунки и слушать, как Матрешенька их объясняет.

– Кто это? – Аля показывала на изображение головастой матрешки, рядом с которой ступеньками спускались еще три. Последняя, правда, выпадала из серии – с пропорционально сложенным телом и славным лицом, в котором чудесным образом угадывалась сплюснутая до нормальных размеров физиономия Матрешеньки.

– Это я.

Вовсе не из-за имени она ощущала себя матрешкой. В каждом воплощении прятался свой секрет: одна матрешка умела притворяться, вторая знала язык вещей, третья видела недоступное другим… Последняя не-матрешка была подлинной, настоящей Матрешенькой.

– Правда – не то, что ты видишь, а то, что есть, – пояснила карлица. – Я нарисовала правду.

По ее словам выходило, что где-то далеко существуют разные миры, и один из них, самый красивый и добрый, – Матрешенькин. Там она и должна была родиться. Но по ошибке ангелов, разносящих младенцев по разным мирам, Матрешенька родилась на этой земле, исказившей ее тело в глазах остальных людей, как в кривом зеркале.

– Потому что я – не тутошняя, и правда у меня другая.

– Покажи картинки о своем мире, – просила Аля.

Но Матрешенька его не рисовала.

– Я же там не жила.

Зато она с охотой комментировала свои «земные» рисунки. С них, сияя яркими глазами, смотрели прекрасные пушистые создания.

– Это цветы, как мы их не видим.

– А это что?

Аля всматривалась в бурные красочные мазки. Несмотря на кажущийся беспорядок, картина имела вполне завершенный вид.

– Музыка.

– А почему у этого человека внутри змея сидит?

– У каждого внутри сидит змея. У добрых малая, а у злых шибко толстая делается, перестает помещаться и глотает их изнутри.

– Ой, и здесь змея под землей!

– В земле тоже своя змея. Видишь – люди радуются, пляшут, дома у них пригожие… А разозлят змею – и она всю землю заглотает вместе с людями.

Картина почему-то называлась «Такое красивое солнце».

Все существа на рисунках слегка смахивали на саму Матрешеньку – с большими головами на тщедушных телах. Это был все-таки не земной, а волшебный мир, где очеловеченная природа улыбалась разными лицами. В нем, отмеченном наивным очарованием, жили кроткая правда и смутная тревога, жила любовь… Аля узнала, что делают взрослые люди, деревья и звезды, когда остаются одни. Все их выпуклости вкладываются в дырочки друг друга, чтобы совсем слиться, и они танцуют любовь. Матрешенька безмятежно сообщила:

– После танца рождаются детки, цветы и звездочки.

Вечером, задыхаясь от невыносимой нежности открытия, Аля рассказала о нем маме.

– Что?! – Мама отшатнулась от нее и убежала в комнату к папе.

Аля забеспокоилась. Перед сном она на цыпочках подошла к кухне. Мама, кажется, что-то не так поняла, и девочка подбирала слова, чтобы объяснить снова, не теряя всей прелести… Родители говорили о Матрешеньке. Аля притаилась.

– Карлицей она стала из-за матери, – говорила мама отцу, – та прятала беременность до последнего, перетягивалась жгутами. А ребенок оказался живучим. Ну и бросила бабке, уехала куда-то, с тех пор не показывалась.

– Сколько лет этой уродке? – спросил папа.

– Ой, не знаю. Чуть старше меня, наверное.

– Следовало бы поднять вопрос об ее вредном влиянии на детей.

– Оставь, – вздохнула мама. – Надо девочкам няньку нанять…

Больше Аля к Матрешеньке не ходила. Сестер вообще никуда не выпускали – ни к дворняге Зинке, ни на речку к рыбному водопаду, а от Ликиных восторгов по поводу побоищ на «круглом» месте мама пришла в ужас.

Неделю девочки сидели дома взаперти. Потом появилась няня Анисья Николаевна. Они проводили с ней все свободное от школы и садика время, прежде такое радостное и раздольное, а теперь обмелевшее до неузнаваемости.

…Время свернулось в снежный ком. Сестры не заметили, как покатились по нему, словно в пущенных с горы санках. Санки мчались вперед быстро и все быстрее, затем чуть спокойнее, медленнее, вбирая в себя дни, месяцы… годы… Однажды, сидя в Алиной кухне, сестры вспоминали деревню и детство. Встречались они редко – у обеих были семьи и куча работы, включая общественную.

– Помнишь танцы? А «Ятрусы» помнишь?

Они смеялись, смеялись, и вдруг Лика резко замолчала.

– Знаешь, – проговорила она спустя минуту, – я письмо от одноклассницы получила. Пишет – Матрешеньку убили…

– Как?! – закричала потрясенная Аля.

– Бабка умерла, Матрешеньку некуда было девать, и поместили ее в дом инвалидов. Она сбежала, вернулась в деревню. В домике, конечно, не смогла жить одна. Стала побираться по людям. Летом на магазинском крыльце сидела, рисовала, собирала копеечки. Там ее какой-то алкоголик походя стукнул по голове, шейка свернулась… У нее же была тонкая шейка… Рисунки по всей улице валялись, пока их не растоптали…

Лика заплакала.

– Матрешенька была мудрой, – тихо сказала Аля.

– Да, – шмыгнула носом Лика, – благодаря ей я научилась видеть правду…

– Когда? – удивилась сестра. – Ты же с ней почти не общалась!

Лика улыбнулась сквозь слезы:

– Еще как общалась. Можешь считать меня фантазеркой, но я думаю, Матрешенька умела растягивать время. Она находила его по отдельности для нас и для многих других.

– Почему ты никогда не рассказывала об этом?

– А ты?

Лика ушла. Аля помыла посуду и зашла в детскую. Четырехлетний Димка сосредоточенно что-то рисовал, но, увидев мать, бросился к ней:

– Ма, смотри, какое у меня получилось красивое дерево – с глазками и с ротом!

У нее замерло сердце.

– С ротом?..

– Ну, с губами такими.

– У деревьев есть глаза и рот?

– Есть, – уверенно кивнул малыш. – Разве ты не знаешь?

2005

Александр Снегирев

Строчка в октябре

Если б мой сын стал таким, я бы его не осуждал. Но я бы каждый день думал, где я ошибся.

Мы с братом разные. Триста шестьдесят пять дней пятнадцать раз подряд, плюс два с половиной месяца, плюс четверо суток високосных надбавок. Этот срок разделяет мгновения, когда нашей матери взбрело подарить миру новую жизнь.

Будь я педантом, уточнил бы, что первый раз она скорее всего была пьяна, иначе бы не вела себя столь беспечно с черномазым. Да и в моем случае, полагаю, без бутылочки не обошлось. А вопрос наш решался месяце на втором-третьем, и вылупились мы скорее благодаря материнскому страху перед врачами, чем чадолюбию.

Почему нас с братом всего двое при такой ее расположенности? Я бы ее спросил, да все не складывается. Да и что она мне ответит. У нее и теперь спутник имеется. Толик. Нормальный мужик, скульптор, имена по надгробникам вырезает и даты. Кто такой, когда родился и помер, вечная память. И кисточку, если художник.

А мы с братом ее избу покинули. Я в столице нашей родины, а старший еще дальше – на обороте глобуса. Сыт и устроен. Жить умеет, немудрено – с первого дня приходилось крутиться. Чернокожий подросток восьмидесятых годов на окраине областного центра. У нас его все Маугли называли. Едва дожил до восемнадцати, сразу повестка. Он потом рассказывал, что когда генерал их строй обходил, то остановился перед ним и спросил: а это что такое?

Двухметровый негр под погонами СА на границе с Афганистаном.

В то время такие выкрутасы еще не встречались. В первые дни сержант выпендривался, и брат ему направил кулаком в подбородок. Сержант тридцать восемь секунд по полу елозил, пацаны засекали. Мычал и головой мотал, как наш сосед после получки. И рука, на которую он опирался, скользила все время.

Потом брату, конечно, трудновато пришлось, другой бы, может, с ума сошел, но для этого надо восприимчивым быть. А мы люди ровные. Прадед в Ленинграде всю блокаду проторчал, спаниеля своего съел, и ничего, нового завел после Победы.

Служил брат хорошо. Стрелял метко еще со школьной подготовки, а бег во всей сбруе по солнцепеку тоже вещь сносная, главное, носом вдыхать, а ртом выдыхать. После дембеля в ментовку устроился, в охрану. Не в бригаду же ему было подаваться. Однажды автомат в подведомственном магазине забыл. Метнулся назад – стоит у прилавка. Кассирша даже не удивилась. Сказала, может, у вас, у ментов-черномазых, принято автоматы к полкам прислонять. После этого уволился, больно хлопотно. На рынке торговал, в кабаке плясал. Там, видать, себя и нашел, обрел, так сказать, окончательно.

У меня сложилось иначе. Я всегда бледный, солнце не люблю. Может, потому, что на мне мать все свое стремление к изящному выместила. Балет, фигурное катание, вокал, театральный кружок. Носочки белые купила, чтоб никто ничего не подумал. Справку от армии устроила.

Но все пошло прахом. Причина в гитлеровских усах.

Помню, как совсем мелким разглядывал фотографии и наткнулся на того ленинградского прадеда-собакоеда. А у него под носом усы, как у Гитлера. Я тогда матери устроил, мол, как так, ты говорила, прадедушка герой-блокадник, а у него вон усы, как у Адольфа! А мать сказала, спокойно, малыш, мода была такая. И я подумал, ну раз мода, тогда ладно. А еще я подумал, что если у моего прадедушки усы, как у Гитлера, то мне все можно.

Я сделался неуправляемым и начал жить. Сбежал и от материнской заботы, и от пируэтов на льду. Время уже было другое, страна хоть и волновалась под ногами, зато экономический рост и перспективы. Ночью я спал на нарах в контейнере на восемнадцать гавриков, днем продавал декоративные камни. Набиваешь две спортивные сумки образцами, оставшимися от ледникового периода и мирового потопа, и в метро. И весь день по дизайнерам катаешься, демонстрируешь. Сланец, песчаник, габро. Каждая сумка кило по пятнадцать. Весь в мыле, удобств в контейнере нет, мыться негде. Дизайнеры меня невзлюбили.

Потом миксер с бетоном возил, пока в кювете не проснулся. Работы было много, строительный бум, бетон гоняли по восемнадцать часов в сутки. Вот и съехал от недосыпа. А на миксере заглохнуть – смерть. Бетон в своем железном коконе без постоянной болтанки застывает сразу. И ладно бы те шесть кубов, но сама мешалка в негодность приходит. Можно прямо в кювете оставлять. Если приглядеться, по краям дорог такие штуки иногда попадаются.

Мой хозяин был сентиментальный, к вещам привязанный, бросать мешалку не стал. Отбуксировали вместе со мной в тихое место и дали в руки отбойник.

Шесть недель и пять дней. Любую вибрацию с тех пор не выношу – даже если мобильник зудит.

Сейчас в колледже физкультурником. Гоняю будущих лифтеров, диспетчеров и ремонтников. Один провинился – упор лежа, двое – упор лежа, второй считает. За коллективный беспредел играю с ними в пенал. Есть у меня пенал, набитый цветными карандашами и каким-то самописом. Если я сижу в своей каморке, звонок уже прозвенел, а в зале гвалт, я швыряю пенал в открытую дверь, и если он не подан мне уважительно, по имени-отчеству, целиком укомплектованный, если я пересчитаю карандашики и цифра не совпадет с исходной, тогда все – упор лежа.

У меня, как у Бога – за непослушание ад.

Помогает. Вся шобла в последнее время загодя строится по росту, форму не забывают, предки самого жирного мне даже батл поднесли – чадо их похудело и приобрело очертания мужчины.

Долгое время мы с братом почти не общались, но три года назад он проявил инициативу, пригласил погостить и оплатил билет. Визу дали без проблем. Раньше, говорят, привередничали, а теперь оценили русские деньги. Пусть мы варвары, зато не жмоты. Теперь каникулы, и я приехал снова, на этот раз уже за свой счет.

А вот и брат. Одно лицо – матушка, вылитая наша Евдокия Ермолаевна.

Только черная.

Походка, щечки, глаза лоснятся. Даже сиськи подросли, но это от изобилия.

На голове что-то вроде боксерского шлема, только смотанного из бинтов. А морда вся опухшая, будто три раунда выстоял, но все время джебы пропускал.

Оказалось, операция. Незадолго до моего приезда убрал зоб.

Помню его таким лет пятнадцать назад. Он тогда мать навестил и вышел пройтись перед сном. А навстречу недоброжелатели. Можно было бы подумать, что им его цвет не понравился, но нет – оказалось, зря курить бросил. Когда у него сигаретку попросили, была пятница, а от вредной привычки брат отказался еще в понедельник. В тот вечер он получил ножевое, остался с одной почкой, и голова потом месяц была, как мяч, все черты слились. И дымит с тех пор без остановки.

Пока мы ехали из аэропорта, брат рассказал про новые рестораны, по сравнению с которыми прежние сущая помойка. Скоро построят новый терминал, рядом с которым нынешний помойка. Сюда смогут прилетать громадные лайнеры, для которых прокладывают новую взлетно-посадочную, по сравнению с которой эта просто велодорожка и помойка. А еще на воду спустили круизный лайнер, в продаже появился редкий омолаживающий коктейль, на пляже сменили лежаки и бич-боев, загляденье мальчики, не то что прошлые, обезьяны с помойки.

Так мы и катили, брат перечислял, а я нащупывал тисненное на коже дверцы клеймо автомобильного дома. В жизни брат не проявлял особых талантов или трудолюбия и преуспел материально лишь благодаря перенятому у матери свойству устраивать сцены. Он был требователен, вечно недоволен, капризничал, его помидорные губы всегда дулись, и лишь изредка, когда те заслуживали, брат одаривал своих покровителей нежностью.

Да, именно покровителей, мужской пол множественное число.

У кого-то, может, приобретенное, а у моего брата врожденное. Казалось бы, два года муштры в горах, готовился исполнить интернациональный долг, мужик, короче, не то что я, с вокалом и танцами, но против природы не попрешь.

И не говорите, что он не хотел исправиться. Хотел. После службы, помню, еще трепыхался. С одной пожил, с другой. Находились в нашем городке отчаянные, готовые вить гнездо с черномазым. Но не складывалось: первая рыдала после оргазма, вторая белье какое-то не то стелила, у третьей бедра слишком широкие.

Про него стали ходить слухи, и мать ему сказала, чтоб ехал. К тому времени он окончательно осознал свою склонность, не стал ей противиться, а принялся монетизировать.

Среди отечественных мужиков оказалось много желающих платить за капризы, скандалы, унижения и прочее, о чем и думать не хочется. Сначала, как я понимаю, у него отрывистые опыты были, а потом в систему вошло. И весь, повторяю, в мать, та же тяга к этому делу. Только у него вместо рассеянности сосредоточение. Она бессребреница, а у него миллионы. Развив довольно бурную деятельность, он вышел на эксклюзивный рынок и обнаружил, что слабости власть имущих нисколько не отличаются от слабостей обывателей. Состоятельные граждане, особенно руководящие кадры, остро нуждаются в унижении. Цвет кожи шел брату на пользу, клиенты истово наслаждались тем, что их имеет потомок дикаря, может быть, даже раба. Подвыпив, брат рассказывал, как его и тельняшку просили надеть, и берцы, и спеть что-нибудь лирическое. А он – пожалуйста, только по отдельному тарифу.

Как бы то ни было, но этот бывший рядовой призывник и гомосексуальный хастлер деньги считать умеет, вкладывает и приумножает. Чутье на прибыль у него не отнимешь. Иногда мне жаль, что он больше не в деле, следил бы за собой. А то пузо впереди на полметра. Ему бы на диету да в качалку, а он все по клиникам и ресторанам. Дня через три после моего приезда он бинты с башки снял, и обнаружилось, что морда такая же круглая, как в прошлом году. Сказал, отек не сошел. Жрать бы ему поменьше и синьку сократить.

Постоянный у него есть, женой ему приходится. Или мужем. Не знаю, как у них там устроено. Но тот себя считает вполне обыкновенным, как все. У него и баба законная имеется, и двойня, новейшим экстракорпоральным способом произведенная. Живут с няньками на тихой испанской вилле. Брат его ревнует. Правда, больше не к жене и малым, а к молодым кобелям. Так и говорит: «Если найдет себе молодого кобеля, я ему ноги отрежу».

Сам этот тип в основном на родине торчит, важная шишка. И если вдруг какой закон против его сексуальных подельников принимают, если ограничить их хотят, он первый «за». А иногда и сам впереди бежит с упреждающей инициативой. Брат его защищает – населению надо потакать, зато денежки текут. Вообще, если приглядеться, любую бучу против гомиков они сами и затевают. Только не такие, как мой брат, а те, кто трусит, кто сам себе признаться не может, а осмелившимся завидует и люто их ненавидит.

Деятель этот нам не чета, настоящий москвич. Старики его с научными степенями, дед академиком был или генералом, одним из тех, кому квартиры четырехкомнатные давали. Я к ним заходил после первой поездки, подарки передал, у сына родного времени не нашлось даже шофера послать.

Матери кофту и айфон, отцу смену рубашек.

Айфон ей не понравился, а рубашки с кофтой подошли, только старики все равно недовольны. Рубашки сидят хорошо, но что-то не так, а у кофты состав ткани неудовлетворительный.

Тогда они мне чаю предложили и давай про сына, мол, он у них абсолютно нормальный, хоть с женой явно не живет, сослал в Европу, они и внуков-то не видят. А сам валандается непонятно с кем и какого пола. То есть с моим братом. А вообще, лечить таких надо.

Умора, вот я, например, люблю девчонок с фигурой и волосами, попробуйте меня сначала полечите.

Живет брат один. Дружок его наезжает редко, матушка наша не навещает. Не потому что боится, как некоторые, во время перелета с высоты сверзиться, нет, она гнездо богопротивного разврата посещать не хочет. Сидит у себя, молебны заказывает, чтобы избавить старшего от содомской напасти. Очень ей внуков понянчить хочется, меня извела, но что поделать, если брат неисправим, а я не такой влюбчивый, как она, не встретил пока свою половину.

Радости у брата тоже вполне материнские, «буфетные». Любит караты и девятьсот девяносто девятую пробу. Ну и модным увлечениям богатеев он, конечно, потакает: овощи, выращенные без использования минеральных удобрений, рыба, выловленная из отдаленных, не оскверненных человеком глубин, эксклюзивные пилюли, приготовленные на основе результата анализа слюны.

Раньше брат обитал в доме, который теперь трудно разглядеть среди построек внизу, потом перебрался в эту, полумесяцем, если смотреть с самолета, башню. Только этаж был пониже и окна на теннисный корт. Там я у него и побывал в прошлый раз. А недавно он поднажал на своего, и тот купил нынешние тысячи квадратных футов.

Просторный апартамент в высоком этаже, повсюду комнаты, альковы и лоджии. За светоотражающими, усиленными на случай урагана окнами три стороны компаса, роскошь и достаток до горизонта. Собственный лифт, спортивный зал, пляж по пропуску, бассейн, возле которого целыми днями загорают несколько стариков. Как подсолнухи, они поворачиваются в направлении светила, клокочущего в комьях тропических облаков. Днем океанское марево и зубцы небоскребов, ночью чернота с россыпями летательных и плавсредств.

Перед моим приездом закончили обставляться. Интерьер, как теперь принято, сплошь натурален – тесаный и полированный камень, кавказский и американский дуб, фаянс, шелк, кожа, латунь, хрусталь, выдержанные напитки в тяжелых сосудах.

И цветы свежие повсюду.

У меня одноклассница сразу после выпускного за мента вышла, а через два года мы ее хоронили. Неосторожное обращение с оружием. Скорбящие, правда, шушукались, что это он ее в состоянии опьянения. Так вот, у той одноклассницы на гробе столько же цветов было, гора.

Брат увлекся картинами. Не рисованием, покупкой. С гордостью и некоторым волнением обратил мое внимание на несколько обширных плоскостей под жирным красочным слоем. Мне очень понравились шикарные рамы, а ему – толщина мазков. И высокая цена. Я не знаток, но, по-моему, его надули.

Мне почему-то стало жалко брата, и я принялся его хвалить. Тонкий вкус, умение вести дом. Я не льстец, мне ничего не перепадает. Просто хотелось что-то хорошее сказать.

Брат на мои комплименты отреагировал по-своему. Сказал я, например, что кресло в кабинете очень удобное, а он ответил, что это не кресло, а помойка и он его вчера купил, а завтра выбросит. И вздумалось мне поспорить, мол, чего же в этом кресле такого плохого, очень хорошее кресло, а брат стал кричать о его полной непригодности и вдруг схватил устричный нож и принялся кресло пырять, а потом вызвал уборщика, и тот избавил нас от мебельного трупа.

После этого я старался ничего не отмечать. Можно было бы воспользоваться этим свойством брата в борьбе с какими-нибудь недругами из обстановки, но ничто меня не раздражало, ничьего разрушения я не жаждал.

Впрочем, один враг у меня все-таки завелся. И какой.

Расположенный в так называемой обеденной зоне, составленный из ониксовых плит, лежащих на монументальном основании, настоящий могильный памятник, громадного размера стол явно был предусмотрен для еще куда большего помещения, чем трапезные просторы брата.

Сдвинуть стол было невозможно, а устроившись за ним, хозяин или гость обязательно упирались спинкой стула или в бар с крепким, или в буфет с хрусталем, или в комод с фарфором, или в панорамное окно. Если во время приема пищи требовался нож, стакан или новая бутылка, одному из нас непременно приходилось выбираться из-за этой глыбы, задвигать стул, доставать необходимое, а затем снова протискиваться на свое место.

Каждый обед или ужин превращался в схватку за территорию. Мне даже пришла абсурдная мысль измерить стол, чтобы удостовериться, что он с каждым днем не увеличивается, но у брата не нашлось рулетки. Он вообще избегал измерительных приборов, в том числе и весов. Я предложил закусывать прямо у холодильника или возле плиты, но брат, поборник ритуалов, настаивал на торжественной рассадке, зажигал свечи, и мы снова и снова с трудом проглатывали пищу, вплотную придвинутые к ониксовой, с изящным кантом кромке, которая давила на наши наполняющиеся животы.

Как-то раз я не выдержал и похвалил стол, мстительно отметив его нежный цвет, безупречную гладкость, а главное, размер. Я даже зажмурился, рассчитывая, что брат тотчас примется обзывать стол помойкой и разгромит кувалдой. Брат, однако, никаких действий не предпринял, а горделиво назвал сумму, которую за стол выложил. Сумма была под стать столу – огромной, но брат радовался, что сэкономил.

Новых попыток я не предпринимал и с того дня покорно втягивал живот, пробираясь на свой стул, что из-за гастрономического изобилия, сказывающегося на объеме моей талии, с каждым днем делалось все труднее.

Время мы проводили вдвоем в сытой дреме, друзей у брата не было. По вечерам он вез меня в очередной ресторан, и я не противился, чтобы не обижать его. Нас кормили лучшими частями тел копытных, членистоногих и челюстноротых. Однажды брат проснулся с озарением – надо срочно отказаться от мяса. Несколько дней мы питались одними устрицами, пока оба не свалились с температурой и головной болью.

Мы пили вина ограниченного тиража, вкусы и ароматы которых скоро слились для меня в однородную, совершенно лишнюю гущу. Я старался заказывать поменьше, брат, напротив, просил по несколько блюд, отъедал от каждого, а остатки велел выбрасывать. Поначалу я хотел было по местному обычаю и просто потому, что жалко, забирать недоеденное с собой, но был обвинен в нищенском поведении и компрометировании перед обществом.

Перед сном брат курил с бокалом коньяка на одном из балконов, а я ходил вдоль прибоя. Звезды на небе напоминали мне точки детской развивающей раскраски, которые следует соединить, чтобы получить очертания того или иного предмета. Брат наверняка бы разрисовал небо ясными очертаниями, а мне ничего в голову не приходило – никаких желаний.

С наступлением темноты сырой банный зной сменялся душной ночью, стены и тротуары покрывались испариной, а из стриженых кустов, клумб и газонов вылезали тысячи черных червей. Они ползли к нашей, полумесяцем, башне. Пересекая подъездные и садовые дорожки, черви попадали под безразличные колеса и брезгливые каблуки, но продолжали путь, чтобы с наступлением утра снова спрятаться в норы, а ночью повторить восхождение.

Как-то раз мы оба были не в настроении и не то чтобы поссорились, но охладели друг к другу и дня два едва разговаривали. Я торчал в колышущейся на ветру, узорчатой тени пляжных пальм, брат спал, а просыпаясь, врубал Мадонну. Я был рад нашей размолвке, избавившей меня от обжорства, однако принципиальности брату хватило ненадолго, и он предложил мне автомобильную прогулку.

Полированное тело его родстера возило нас среди вилл из светлого камня и магазинов европейских портных. Восьмицилиндровый тихо шумел, пока брат показывал мне фасады роскошной жизни. Он был величественен и благоговеен, будто вводил меня в высший мир.

Мы проехали мимо старого кряжистого дерева, крепко обвитого, точно удавом, лианой без корней. Дерево, которому я почему-то сразу приписал мужской пол, походило на отставного генерала, в которого вцепилась верткая шлюха и теперь высасывает. Ветви старика уже сохнут, и не за горами день, когда он окаменеет, и чем тогда будет жить извивающаяся содержанка, трудно представить. Она бы переселилась на другого, но поблизости никого.

Эта парочка напомнила мне брата. Он в свои сорок пять был одновременно и вянущим стариком, и юной присоской. Его истощали собственные страхи и детские обиды. Решетка улиц у океана стреножила его, косматые пальмы придушили. Возможность быть самим собой, стать недосягаемым для обидчиков виделась ему только в долларе. Но доллар любовник, не терпящий конкурентов. Отдавшись ему, можешь только презирать все остальное, скрупулезным презрением брат отгораживался от собственной порабощенности, и белая рука судьбы, свешивающаяся из окошка синего автомобиля, тянула брата за нити, и ее лицо за лобовым скрывалось в полумаске тени, и презрительная улыбка играла на алых губах.

Материнскую избу, ту, что поставил предок-блокадник, брат сжег лично. Нанял мастеров, которые разобрали старые стены и за лето поставили новый дом. Просторные комнаты, высокие потолки, никаких печей и даже каминов, все на умном отоплении. Мать его просила хоть «буржуечку» французскую, она в каталоге видела, чтоб на огонь любоваться, а он ни в какую, печной дух – это нищета и помойка.

Давным-давно мать ушла на ночь к новому хахалю и наказала брату следить за мной и топить печь. Мне было года полтора. Брат тогда только в армию собирался, кинул пару поленьев и на индийский фильм пошел в кинотеатр и еще куда-то после сеанса. Говорят, я потом от воспаления легких едва не помер, а материн хахаль проучил брата ременной пряжкой. От него и матери потом доставалось, заступничек. Короче, с печным отоплением у старшего с тех пор не складывается.

Когда стройка завершилась, брат купил «Хускварну» на бензиновом движке и принялся разделывать на короткие чурбачки сложенные штабелем, круглые и квадратные в сечении пиломатериалы, недавно составлявшие кров его детства. Когда бревна, доски и брус превратились в кучу дров, брат развел костер, что на пять метров не подойдешь. Соседи орали, боялись, что их хозяйственные и жилые строения от педиковского пламени займутся. А брат только подбрасывал, и курил одну за другой, и угли отгребал, чтобы мясо на них жарить, зернового откорма, новозеландское.

После катания брат упросил пойти с ним в клуб. Он почему-то стеснялся и сто раз повторил, что клуб хороший, все будет прилично, ко мне никто не пристанет. Если я сам не захочу. На этих словах он подмигнул. Забавная черта его сексуальных соплеменников считать всех своими брата не обошла. По их мнению, все мужчины на свете являются тайными женоненавистниками, которые просто еще не решились, не поняли своего предназначения.

Я согласился, и той же ночью перед нами разверзся грохочущий интерьер, набитый протеинными, пропеченными ультрафиолетом, подернутыми потом мужиками. Я ощутил себя на кухне, где разом готовятся многие килограммы ростбифа. Я не вегетарианец, но к горлу подкатило. Все время приходилось улыбаться и отводить глаза. Но я не раздражался, скорее мне льстило. Может, брат и прав – в каждом что-то кроется. Впрочем, никакого желания не припомню, скорее усталость.

На сцене плясали атлеты в маленьких трусах, и брат совал в эти трусы мелкие и среднего достоинства купюры и хихикал совершенно по-бабьи. Танцуя, он производил телом сценические, немного, на мой взгляд, устаревшие движения, раскрывая рот в унисон песне. Я вспомнил, что когда он еще жил с нами, то увлекался Майклом Джексоном.

Чернокожий, ставший белым, завораживал брата, и он начал одеваться под Майкла. Сшил узкие черные брюки, раздобыл туфли, шляпу и белые носки и однажды вечером показал нам с матерью номер. Позвал нас в свою, выгороженную возле кухни комнатушку.

В сумраке горела только настольная лампа. Она была обернута тряпкой и давала приглушенный, таинственный свет. Прямо перед нами, в вывернутой позе, согнутое колено, лицо в профиль, палец к шляпе, стоял брат.

Точнее, Майкл.

Мы сели на заготовленные табуретки, и Майкл включил кассету. Не успел Майкл в магнитофоне запеть, как Майкл перед нами раскрыл рот и уже не закрывал его на протяжении всей музыкальной композиции. Он и прыгал, и подбрасывал бедра, и жонглировал воображаемым микрофоном, и скользил «лунной» походкой. Мне тогда очень понравилось, а мать вздохнула и сказала: «Лучше б, сынок, я тебя не рожала».

Теперь брат исполнял нечто подобное. Его облепили малолетние пиявки с обтянутыми пипками и задками. Они вертелись вокруг него, высокого, с пузом, с блеском конденсата на глубоких залысинах. Они выклевывали из него купюры и контактную информацию, ворошили, щекотали, верещали и терлись.

Он стеснялся себя передо мной, стеснялся своего желания и слабости, стеснялся своего стеснения, и во вспышках танцевального света я видел, как его темное лицо буреет от кровообращения. Я помахал ему и удалился в сторону бара. Специально ради него, чтобы он забыл про меня, чтобы делал, что в голову взбредет, и думал, что мне хорошо. Мне и в самом деле было хорошо.

Накануне моего отъезда мы сидели перед застекленным видом, смотрели во тьму океана, на тлеющие поленья офисных громадин, и я спросил брата, в чем его мечта. Раньше он мечтал о квартирке в Москве, потом одно, другое, теперь сменил уже два этажа в этой гнутой башне.

И он кивнул на террасы, расположенные на самом высоком, крайнем уступе, на другом конце полумесяца.

Там, на обозреваемой, но пока не достижимой высоте были каменные перила и кипарисы в кадках. Там дрожали натуральным огнем факелы, над которыми среди звезд летел самолет, освещая путь небесной фарой.

– Оттуда виден весь мир, – сказал брат. – А у меня только север, юг и восток.

В бездне под террасами, у подножия, лежала геометрическая гладь бассейна. И вдруг негодная мысль распустилась гнилью у меня под сердцем.

Брат непременно заполучит этот пик, и кипарисы в кадках, и желтый камень перил, и дрожащие огни под звездами. И тогда он отставит картины, снимет караты и смешает свой последний коктейль, потому что те, кто однажды нырнули в бассейн с тридцативосьмиэтажной высоты минус традиционно отсутствующий в этих местах тринадцатый плюс лобби, так вот, такие, вниз головой сиганувшие, жажду уже не испытывают.

Ребенком я всегда любил трогать его негритянские кучерашки, и в тот вечер, когда наши взгляды были устремлены ввысь, я впервые за много лет погладил брата по голове.

* * *

Наутро я позабыл навеянную крепкими градусами мысль, меня ждал двенадцатичасовой перелет и очередная русская осень. Сезоны пролистывались быстро, мать вырастила шикарные розы, я уволился из колледжа, мы с приятелем взяли кредит и теперь торгуем мороженой рыбой. К брату я не ездил, мы изредка обменивались короткими посланиями. Я вспомнил о том августовском вечере на океане лишь спустя пару лет, в октябре, когда получил от него строчку: «Помнишь тот пентхаус? Он мой».

Разделение и чистота

Ее подтолкнул уход мужа. Как-то стронул с фундамента. До этого она была вполне, а после его ухода изменилась. Тяга к чистоте, конечно, присутствовала, но разумная. Например, собаку в гостях погладит и сразу руки моет. С мылом. А если собака опять на ласку напросится, она опять помоет. И так сколько угодно раз. Аккуратистка, одним словом. Это мужа и доконало. Ведь он не к другой ушел, а просто ушел, лишь бы от нее. Правила без исключений кого угодно с ума сведут.

Детей у них не было, и с его уходом она осталась наедине с собой. Решив не отчаиваться, она в свободное от работы время стала прибираться в квартире. Как-то раз разговорившись с соседкой и узнав, что той не с кем оставить годовалого сына, она предложила помощь. Лучше чужого малыша нянчить, чем рыскать в поисках нового самца.

Няня из нее получилась хорошая, она играла с подопечным в развивающие игры, стерегла сон и, конечно, убирала. Об уборке в их договоренности с соседкой речи не шло. Чистоту наша героиня наводила по зову сердца. Соседка благодарила, но, получив по прошествии некоторого времени повышение и прибавку, от услуг отказалась.

Другая бы, лишившись права нянчить и убирать, захирела, только не эта. Сделав на всякий случай копию ключей от двери соседки, она некоторое время поддерживала ставший привычным образ жизни. Когда мастер изготовлял дубликаты, она не могла сама себе объяснить, зачем ей это, очень волновалась и даже возбудилась заметно от совершения недозволенного.

Подслушивая через дверь, ненароком сталкиваясь возле лифта, она изучила график няни и стала навещать квартиру соседки тайно. Уйдет, к примеру, няня с малышом на прогулку, а она шасть к ним и убирает с наслаждением. Моет, драит, отскребает. То дверцы шкафа до блеска отполирует, то зеркало натрет. Посуду грязную никогда не трогала, боялась подозрения вызвать. Иногда она заставала малыша одного, когда тот спал. Тогда она любовалась им и тихо складывала разбросанные игрушки. Неизвестно, что думала сама няня или соседка, обнаруживая вместо забрызганного фаянса сверкающий, а вместо пыльной поверхности чистую. Возможно, что некоторое беспокойство у женщин возникало.

Примерно в тот же период она стала разделять мусор. Трудновато делать это в городе, где все сваливают отбросы в одну кучу, но трудности не пугали. Она разузнала, где принимают стекло, где макулатуру, куда свозят металл. Собирала пальчиковые батарейки и ртутные лампы, чтобы доставить их в один из редких пунктов утилизации. Свободного времени не хватало, стала получать нарекания на работе. В тот период ее и застала соседка. Натирая столовые приборы специальной жидкостью, наша чистюля увлеклась. Да и соседка вернулась домой не по расписанию. Произошла неловкость и обмен вопросами: «Ты что здесь делаешь?», который в устах соседки звучал куда более легитимно. Обошлось без обращения в полицию, но ключи соседка изъяла, а на следующий день сменила замки. Няня стала смотреть презрительно и как-то иронически, остальные жильцы дома шептались за спиной.

Она стала разделять отходы тщательнее, отмачивала бутылки, чтобы соскоблить бумажные этикетки (кстати, бутылок в ее рационе прибавилось), срезала с горлышек алюминиевую оплетку, расчленяла банки из-под чипсов на картонную гильзу, жестяное дно и пластиковую крышку. Позже она начала выковыривать металлические скобки из бумаги, а проходя однажды мимо переполненного мусорного контейнера и увидев царящий там беспорядок, решила регулярно сортировать мусор всего дома.

В пунктах приема ее уже знали и даже немного за нее тревожились, жильцы дома открыто насмехались, а соседка, выгуливая своего подросшего сына в компании с новым спутником жизни – южным человеком в дубленке, брезгливо кривилась и не понижая голоса рассказывала, что еще недавно оставляла с этой своего единственного ненаглядного. Зрелище и в самом деле представало жалкое и даже пугающее – еще опрятная, но уже растрепанная женщина сидит возле горы мусора и рассовывает по мешкам чужую мерзость.

Дома она стала еще аккуратнее, разобрала бытовые приборы, чтобы протереть изнутри. Собрать обратно не смогла. Расстроила утрата телевизора, зато сколько пыли удалось из него вымести. Выливая воду в раковину, подумала о том, какая грязь покрывает сливные трубы. Разобрала те, которые шли вдоль стен. Промыла ершиком, но на место, чтобы опять не загрязнились, не поставила.

Откуда-то, из недоступных для ее тряпок и губок уголков, проникло чувство бессилия. Допустим, свои двухкомнатные сорок восемь метров она отмоет, допустим, разделит безупречно все, от чего ежедневно избавляются жильцы дома, но остальной город да и весь мир так и будут копошиться в грязи и нерациональной переработке отходов. Да что мир, она сама нечиста, полна микробов и вирусов.

Она отволокла все свои мешки с бумагой, пластиком, стеклом, металлом и органикой к мусорному контейнеру и ссыпала вперемешку. А вернувшись к себе, стала пить из горлышка средство для снятия известкового налета.

Тут бы эта история и могла закончиться, но некоторые из предыдущих обстоятельств обеспечили ее продолжение. Разборка и мытье канализационных труб привели к тому, что у жильца снизу стало капать. Он знал, что сверху прописана психованная, и если стук и скрип, сопутствующие делу разделения мусора, его не слишком раздражали, то пятно на потолке показалось недопустимым.

Он стал звонить в дверь и услышал звуки, напомнившие ему те, которые он сам издавал, скорчившись над школьным унитазом на выпускной. Этот непроизвольный экскурс в юность вызвал в нем прилив нежности, и он дернул дверь. Та оказалась незаперта, в результате чего сосед снизу оказал первую помощь.

Из больницы она вернулась, как водится, бледной, но тот, что снизу, взялся повышать ее гемоглобин. Теперь у них все хорошо, разве что ее немного раздражает его манера полоскать рот последним глотком чая. Но она понимает – это ради чистоты.

Лариса Райт

Велуня

В детстве ее называли по-разному. Верой всегда звала бабушка. Она была важной и строгой дамой, курила папиросы и красила губы ярко-красной помадой. Папа над ней посмеивался и тайно окрестил тещу «Дьяволом революции». Сам он называл дочку Верочкой. Мужчина вообще не признавал пафоса и сдержанности в общении с детьми. И когда бабушка ровным размеренным тоном произносила веское Вера, тут же приподнимал брови и корчил смешную рожицу, отчего дочери хотелось смеяться, а не втягивать голову в плечи, как это обычно бывало при общении с бабушкой.

Подружки в школе звали Верусей – она была доброй, мягкой, покладистой, говорила тихим, вкрадчивым голосом, и даже в ее имени хотелось слышать нежность и теплоту. Учителя заглядывали в журнал и, поразмыслив минуту-другую, вздыхали: «Сазонова» – у них, в отличие от девочек, не было причин радоваться существованию этой девочки.

– Ни рыба ни мясо, – говорил классный руководитель – историк. Девочка путала даты и упорно не хотела замечать никакой разницы между Куликовской и Бородинской битвами.

– Посредственно, весьма, – хмурился математик. У доски ученица плыла и тонула в дебрях уравнений, теорем, слагаемых и множителей.

– Вопиющая безграмотность и никакой аккуратности! – хваталась за голову русичка. Девочка делала по три ошибки в каждом слове и сажала по несколько клякс на тетрадной странице.

– Полное отсутствие всякого присутствия, – объявляла учитель рисования, когда вместо яблока на натюрморте расползалось нечто неопределенное, напоминающее то ли грушу, то ли огромный лимон.

В том же духе высказывались биолог, физик и трудовик.

Она не разбиралась ни в соцветиях, ни в оптике, ни в устройстве швейной машинки.

И только голос учителя музыки выбивался из стройного хора.

– Талант. Настоящий! – охала та и отправлялась к девочке домой разговаривать о том, что талант надо развивать.

– Певичку из Веры хотите сделать? – щурила глаза бабушка и затягивалась папиросой, выдыхая едкий дым прямо в лицо гостье. – Не позволю!

– Инструмент, наверное, дорогое удовольствие, – вздыхал папа. – Мы сейчас не осилим. Простишь, Верочка?

Девочка согласно кивала. Петь любила, но профессиональных занятий побаивалась (а ну как и там всех разочарует и заставит хвататься за голову и сердце из-за своей никчемности и бестолковости). Да и потом, когда заниматься? Папа весь день на работе, бабушка то на кухне, то на очередном партийном съезде, мама третий год лежит после родов (что-то там стряслось ужасное с позвоночником. Название длинное, специальное. Девочка, конечно, не помнит, да и зачем? Главное – результат, а как он там называется по-научному, мамин паралич – не все ли равно?). Она лежит и раздает с кровати поручения, а за близнецами (братишкой и сестренкой) глаз да глаз нужен.

– Веруня, возьми это! Веруня, подай то! Веруня, сходи туда! Принеси! Убери! Положи!

А еще и маму надо накормить, обтереть, переодеть и поговорить обязательно. Иначе снова впадет в депрессию, будет лежать целыми днями и смотреть в потолок, а Веруня без четкого руководства как без рук. У нее тогда работа застопорится и будет буксовать. Посуда останется немытой, вещи – раскиданными, а близнецы – нечесаными.

В общем, работы хватает, дел невпроворот. Она их и делает. Ей не тяжело. Правда, посуду бьет часто и одежду малышам заляпывает. Такая вот неаккуратная. Бабушка качает головой, кривит пурпурные губы и вздыхает:

– Ох, Вера, Вера.

Папа приходит и кидается на подмогу, оттесняет дочку:

– Иди-ка, Верочка, погуляй. Погода на дворе какая!

А там, кроме погоды и подружек, скачущих через скакалку, злые мальчишки, что, завидев девочку, станут свистеть, улюлюкать и громко орать обидные кричалки:

– Верка, Верка – в попе грелка.

Или еще хуже:

– Сазонова Верка – корова Сопелка.

Сопелка – потому что у нее аденоиды. Нос вечно сопливый, забитый и хлюпающий, и она им громко и натужно сопит. А корова – потому что девочка полная. А как иначе, если вместо еды – сплошные перекусы. Бабушка кашеварит, конечно, но пока всех накормишь-напоишь, самой о себе заботиться охота пропадет. Кусок хлеба в рот засунешь, яблоком похрустишь – да и ладно. А за куском хлеба тянется баранка, за ней – пряничек, а потом и сухарики на закуску. Как тут похудеешь? Да она и не старается. Даже наоборот. Худеть нельзя. Ей сила нужна и мощь. Будет тощей – не сможет ни маму ворочать, ни ребятню таскать.

Ребятня, кстати, получилась славной. В меру хулиганистая, в меру послушная. Бывает, нашкодят, нашалят, а потом встанут перед старшей сестрой (Пашка глазки в пол, Машка с ноги на ногу мнется) и тянут дружно:

– Плости, Велуня.

Иногда уставала, сердилась, говорила:

– Все, команда. Тишина на корабле. Мне уроки надо делать.

Близнецы хоть и маленькие, но понятливые. В уголок отойдут, шушукаются, сидят смирно. Пять минут. А потом снова-здорово:

– Велуня, поиглай, почитай, ласскази!

Какая тут алгебра? Да и музыка? Разве что в виде колыбельных.

– Баю, баюшки, баю, – выводила протяжным сопрано. Папа улыбался, мама смотрела в потолок, бабушка уходила дымить на лестницу, Пашка и Машка закрывали глаза и шептали из-под старых лоскутных одеял:

– Спокойной ночи, Велуня.

В июне сорок первого близнецам исполнилось три. Они здорово выросли и начали выговаривать звук «р», но старшая сестра так и осталась Велуней. Теперь она водила их в садик. Заплетала косы Маше, завязывала шнурки Паше и обоим нещадно высмаркивала носы, чтобы не сопели, как она. Велуне было тринадцать. Она мало изменилась. Вытянулась, конечно, но и округлилась не меньше. По двору не ходила, а шмыгала, в школе, скорее, отсутствовала, чем присутствовала, а дома пахала споро и весело, подпевая включенному на улице репродуктору. Посуду больше не била, вещей не пачкала, борщей не пересаливала. И даже в бабушкином безэмоциональном и сухом «Вера» появились казавшиеся нелепыми нотки уважения.

На фронт папа не ушел, а сбежал. Думал, даже в окопе лучше, чем в комнате, пропахшей лекарствами, слезами, унынием и лозунгами о победе коммунизма. Не знал, куда податься, да и побаивался. Теща все-таки не абы какая: вхожа в кабинеты и разные важные организации. У них, как известно, длинные руки и всевидящее око. Лучше не связываться. А тут такая удача – война. Уйдешь без всяких претензий, никто и слова худого не скажет. Не сказали. Ни тогда, ни потом. Так уж принято: о покойниках либо хорошо, либо ничего. Бабушка поджимала губы и помалкивала, а Велуня напоминала близнецам, каким папа был замечательным и как их любил. Они верили. Старшая сестра никогда не обманывала. Один только раз, когда обещала, что уедут из Ленинграда вместе. Так не специально. Девочка же не думала, что у ног устраивающей отъезд бабушки разорвется бомба, и надежда на всеобщее спасение будет похоронена вместе с ней. Обманула и во второй, когда сказала, что маму ночью эвакуировали вместе с другими тяжелобольными и они обязательно встретятся после войны. Мама умерла не от голода: перерезала вены вилкой. Днем услышала, что открыли Дорогу жизни, решила, что по ней дети смогут пройти только без нее, и освободила путь.

Велуне было пятнадцать. Ее приняли на оборонный завод, а близнецов забрали в эвакуацию, позволив укутать их посильнее и услышать на прощание такое сладкое и родное:

– Спокойной ночи, Велуня.

Спокойными ночи у нее не были до тех пор, пока не исполнилось восемнадцать и она не получила, наконец, разрешение забрать Пашку и Машку из детского дома.

– Дура! – говорила соседка по квартире. – Война закончилась вместе с мужиками. Ты хоть и некрасивая, но молодая, да еще с законными метрами. Хоть какой-нибудь жених, пусть плохонький, да найдется. А с таким довеском кому нужна?

Велуню подобные мысли не посещали. Заботило только одно: найти, забрать, обнять, привезти. Успокоилась, когда ее обвили детские ручонки, зашмыгали носами, завизжали в самое ухо:

– Велуня!

Хотя разве успокоишься? Теперь одеть, обуть, накормить. Ленинград на Москву поменяла: соседка с сестрой-москвичкой решила съехаться – у той тоже муж на фронте погиб: решили вместе детей воспитывать, а Велуня со своими в столицу отправилась. Там и подавно помощи ждать не от кого. Ни от соседей (у самих семеро по лавкам), ни от государства (ему надо себя восстанавливать, коммунизм строить, а не о Велуне с ее ребятней заботиться). Забрала с казенных харчей – вот и крутись. Крутилась. Хорошо, что машинка швейная осталась и сундук с бабушкиными вещами. Велуня в блокаду, как могла, держалась, чтобы его целиком не выпотрошить. Как знала – потом пригодится. Поначалу вещи перекраивала. Из совсем негодных шила фартучки и ухватки. Продавать не продавала, конечно. Раздавала по соседям. Кто картошечки отсыплет, кто соли, кто масла нальет. Тем и перебивались.

Потом легче стало: дворничиха тетя Клава в помощники взяла и на копеечку не скупилась. Шиковать, конечно, не шиковали – перезимовать бы, но возможность хоть изредка наесться досыта появилась. А через год и вовсе жизнь наладилась: устроилась Велуня на курсы вагоновожатых и спустя несколько месяцев водила трамвай. Домой после первой зарплаты не шла, а бежала: карманы грели капроновые ленты для Машки и настоящая рогатка для Пашки. Баловство, конечно, но на то они и дети, чтобы их баловать. А для себя ничего не купила – уже давно не ребенок.

Вслед за лентами купила Машке чулочки, а за чулочками новые, блестящие, пусть из искусственной, но все же кожи, туфельки. Та вертелась посреди комнаты, слушая восторги Велуни и строя страшные глазки Пашке, который обзывал ее «модницей». Модница очень себе нравилась и мечтала о зеркале. Его пришлось выкупить у съезжавших из соседнего подъезда жильцов. Выкупить, конечно, вместе со шкафом. Шкаф для старшей: в нем целая стопка рукавичек да фартучков. Теперь она их продает. Депо кишит одинокими женщинами, падкими на «уютную, дешевую прелесть». «Прелесть» хранилась в ящиках и присыпалась нафталином. Туда никто не лазил, кроме Велуни. Ящики для нее, а для Машки зеркало. Оно ей нужно. Девочка росла прехорошенькой – в маму. Коса густая, длинная, ноги до ушей, ресницы до бровей, на щеках ямочки, на губах улыбка. Разве можно такой без зеркала?

А Велуне зеркало ни к чему. Чего она не видела? Волос светлый, жиденький, глазки маленькие, ноги короткие, нос в конопушках, щеки в оспинках (ветрянкой от близнецов заразилась. Многое перетерпела, а чесотку не смогла). И все это богатство упаковано в одежду уже пятьдесят второго размера. Ей только двадцать, а незнакомые и сороковник дают. Лишний вес, конечно, никого не красит. А как избавишься? В трамвае сидишь, за машинкой сидишь, питаешься бутербродами. В депо, конечно, обед предусмотрен. Только она не ест – доплачивает за дополнительную порцию и домой носит. Она перебьется, а детям полный обед обеспечен.

– Вот вырастут, ускользнут, даже спасибо не скажут, чего делать станешь? – не успокаивалась соседка, глядя на вечно заспанную, неухоженную, но странным образом всем довольную Велуню.

– Случится – тогда и подумаю, – отвечала девушка.

Сейчас некогда думать ни на эту тему, ни на какую другую. Отработать бы смену и заступить на другую – домашнюю. А там постирать, приготовить, уроки проверить (для значительности, конечно. Что она понимает в этих уроках?), манжеты Машке отутюжить, пришить, заплатки Пашке поставить, по душам поговорить.

– Свою жизнь устраивать надо, – советовали женщины в депо.

Велуня только отмахивалась. Жизнь казалась устроенной замечательно. Все сыты, живут дружно. Что еще надо? Разве это не ее жизнь? А тогда чья же?

– Это сейчас так думаешь, – не сдавались товарки, – когда тебе двадцать. А тридцать стукнет, по-другому запоешь. Птенцы к тому времени оперятся, вылетят из клетки, станут своих делать – одна останешься, будешь локти кусать.

Первой улетела Машка. Недалеко, правда, в соседний подъезд. Мальчик попался приличный: работящий, непьющий, звезд с неба не хватающий, но и не бесталанный: играл на гитаре и пел песни, выжигая в девичьих грудках дыру вожделенным взглядом. От этого взгляда (не в прямом, естественно, смысле) девушка очень скоро сделалась беременной. Она плакала, прощалась с жизнью и требовала от Велуни «что-нибудь придумать». А та долго не думала: справила свадьбу (не шикарную, конечно, но и не стыдную: со своими огурчиками и помидорчиками, салатами, холодцом и песнями до утра). Пели на пару с шурином, и весь двор умилялся, какой у нее зычный красивый голос.

– Тебе бы учиться, – говорила Машкина свекровь.

– Зачем? – изумлялась Велуня. – Певичкой становиться?

– Отчего же певичкой? Певицей.

– Не-е-ет, лучше трамвай катать буду.

Катала. Из буфета теперь таскала тройную порцию обедов: одну для Пашки, две для Машки. Та, по разумению Велуни, обязана есть за двоих. Старшая сестра теперь заступила на третью смену: после трамвая и дома бежала к младшей. И там по новой стирать, готовить, убирать. Свекры съехали то ли к его матери, то ли к ее. Сказали, что освобождают молодым жилплощадь. О чем только думали? За жилплощадью ведь смотреть надо. А куда Машке смотреть с пузом-то? Еще ведь ямочки на щеках, ноги до ушей и самомнения целый вагон. Как с этим самомнением хозяйство вести? Нет, она не для хозяйства. Для хозяйства Велуня.

Чем и занималась, а Машка вяло ковырялась в тарелке и сообщала, что «суп слишком жирный, котлета слишком сухая, а кисель слишком густой и вообще аппетит что-то пропал». Велуня гладила густые волосы сестренки и сокрушалась:

– Бедная ты моя девочка!

Девочка родила девочку Соню. Несмотря на имя, та спала плохо. То болел животик, то резались зубы, то стояла плохая погода, то ребенку просто хотелось поорать. Молодой муж постоянно искал причину удалиться из дома. Машка ревела белугой, обнаруживая очередную только ей заметную складочку на упругом, вовсе не испорченном беременностью животе, дочь заходилась плачем в люльке, обижаясь на непутевую мать и на весь мир. Велуня переехала к ним. В список каждодневных дел добавилось обязательное кипячение пеленок и бутылок, прогулка с младенцем – Машка еще не оправилась после родов и хотелось полежать, – его купание, пеленание, агуканье и пение потешек.

– Вот, – хвасталась теткам в депо, – одна не осталась. Не бросили меня – стало быть, нужна.

Те крутили пальцем у виска и вздыхали:

– Сделала из себя тяжеловоза. Годков-то всего ничего, умишка и того меньше, а работы столько взвалила, что и взводу солдат не переделать.

– Какая работа? – смеялась Велуня. – Сонечку растить? Это же радость.

– Своих бы растила, – пеняли женщины.

– А девчушка чья? – Маленькие глазки от изумления делались большими. – Разве не моя?

Языки замолкали. Что с ней – блаженной – спорить. Хочет надрываться – пускай. Только ведь надорвется.

А та надрываться и не думала. Некогда было. Двигатель в ней работал бесперебойно и беспрерывно. Боялась, остановится на секунду и уже не заведется, не включится. А столько еще надо было сделать, за стольким уследить.

За Пашкой, например. Он, в отличие от сестры, не был кисейной барышней и работы не боялся. Только никак не мог определиться, кем быть и что делать. То собирался на курсы машинистов, то хотел работать в милиции, то идти на завод. Наконец определился и уехал на комсомольскую стройку.

– Пропадет, – охала Велуня и ночами вязала носки из купленной втридорога ангоры, потом бежала за шоколадными конфетами и тушенкой, собирала посылку, а потом собирала рублики, чтобы эту посылку отправить Пашке на целину.

Вернулся тот не один – с Граней. Аграфена оказалась девицей ушлой и дальновидной. Хозяйство взяла на себя, сказав Велуне, что той и у Машки «делов» хватает. Так и сказала. Та сначала взгрустнула от говора, а потом на себя разозлилась: «Человек помочь хочет, а я…»

Помогала Граня настолько активно, что уже через пару месяцев предложила девушке переехать к Машке насовсем:

– Чего бегать туда-сюда. Тебе удобнее, да и нам, как говорится, есть где развернуться.

Девушка не стала думать, зачем и куда Гране надо было разворачиваться. Просто переехала, и все. А как иначе, если дети просят? Дети были счастливы. Все, кроме Машки. Муж, не хватающий с неба звезд, устал от вечного сопения за шкафом и снова начал пропадать неизвестно где. Та опять ревела, орала на Сонечку, Сонечка тоже плакала, Велуня расстраивалась. Детям надо было помочь, и немедленно.

Первый раз в жизни отправилась на поклон к начальству – выпросила комнату. Не комнату, конечно, – конуру. Пятый этаж без лифта. Шесть метров. Из мебели только кровать, табуретка, тумбочка и ветхий комодик. Больше ничего не влезает. Да и не надо. Она ведь и не жила там. Так, поспать приходила. С работы бежала то к Машке, то к Гране (у той тоже малыш родился: крепыш и бутуз Петруша).

– Выжили из собственной квартиры, – говорили за спиной.

Велуня мгновенно вспыхивала и отвечала обидчикам:

– Как вам не стыдно! Я сама ушла, по собственному желанию. Злые вы! – гневно отчитывала сочувствующих и не понимала жалостливых взглядов и сокрушенных слов:

– А ты добрая.

Чему сокрушаться? Разве можно доброту в укор ставить? Да и особенного в ней ничего нет – в ее доброте. Вот если бы о чужих детях так заботилась, о незнакомых людях пеклась, тогда да, тогда, наверное, и можно было бы искать в этом что-то удивительное. А так нет. Все обыденно, так, как должно быть. Как должно быть у всех. Как должно быть у каждого. Забота о своих родных в каждом движении, в каждой мысли, в каждом вздохе. У Пашки семья – им простор нужен. Маленький Петруша вот-вот поползет. А останься Велуня в квартире, пришлось бы угол выделять, шкафом комнату перегораживать: ну, куда это годится? Да и сама чем не выиграла? Так был бы угол, а теперь все-таки комнатушка. Казенная, конечно, но жить можно.

– Ох, и дурочка, – пеняла бывшая соседка Нинка. – Кто ж метрами разбрасывается? – Сама девушка занимала в коммуналке аж две отдельные комнаты. В одной доживали век свекровь со свекром (доживали потому, что Нинка, ни капли не стесняясь, любила порассуждать в их присутствии, как замечательно все переделает и переставит, когда «старичье, наконец, преставится»). Велуня стариков жалела. Всякий раз, появляясь в квартире, стучала в их обшарпанную дверь, заводила нехитрый разговор и так, между делом, выметала мусор, протирала окна, потом бежала на кухню, заваривала ароматный чай и, возвратившись с чайником, вытаскивала из авоськи кулек с домашними пирогами. Старики смущались, отнекивались, даже пускали слезу, а Велуня улыбалась и выговаривала строго:

– Ешьте, ешьте! Еще горяченькие. Моим троглодитам ни за что всей стряпни не одолеть. Какое счастье, что вы тут живете! Ну, что бы я без вас делала?!

И каждый раз после этих слов лица стариков светлели, слезы высыхали, а глаза начинали гореть тем особым сиянием жизни, которое появляется, когда понимаешь, что нужен кому-то.

– Спасибо, доченька! – говорили соседи, а Велуня смущалась:

– Ну, какая доченька? Я так, по-соседски. А доченька – это она, Нина.

Та набеги не одобряла:

– Балуешь их! Жалеешь!

– Жалею, – отзывалась Велуня. – Одиноко им.

– Ну да. В магазин вдвоем, во двор на скамейку вдвоем, на кухню вдвоем, к радиоприемнику тоже вдвоем. Одиноко? Это мне одиноко. Все одна: стираю, глажу, готовлю, за внуком их говно подтираю. Как же, одиноко им!

Велуня никогда не напоминала, что внук стариков приходится Нинке родным сынулей, вздыхала только и говорила:

– Бедная ты, бедная.

– Вот и я про то же, – меняла та гнев на милость.

Велуня качала головой и уходила. Некогда было лясы точить. У нее расписание: Машке белье погладить, Гране пеленки прокипятить, тесто поставить, кулебяк напечь, Пашке носки заштопать да брюки отпарить и на работу выходить в вечернюю смену. Поспеть бы все переделать, не оплошать бы.

Машка как-то оправилась. Устроила Сонечку в детский сад, сама устроилась кассиршей в универмаг. На ужин покупала котлеты в кулинарии, на завтрак, охая и причитая, варила горелую кашу. Жизнь наладилась. Велуня теперь могла приходить раз в неделю. Кое-что постирать, немножко погладить, чуть-чуть прибраться. А чаще зачем? Чаще не надо. Поговорить? А поговорить Машка и с мужем может. Да и с Сонечкой. А почему нет? Та лопочет без передышки – только держись. И поет складно Велунины потешки.

Граня тоже приноровилась к хозяйству. Все у нее было до того чистенько, до того складненько, что Велуня даже расстраивалась. Нет, ей всегда были рады: встречали как родную, наливали чай, угощали вареньем (сваренным Граниной мамой, от Велуниного отказывались, говорили смущенно: «Слишком сладкое»), а потом разговаривали. Вернее, перекидывались дежурными фразами: как здоровье, что на работе, – вот и весь разговор. О чем еще с девушкой болтать? В кино не ходит, о музеях не знает, книг не читает. Все некогда было, а теперь и привычки нет. Бывало, возьмет, полистает, да и отложит. Все ей как-то затейливо кажется, непонятно. В общем, нечего с ней обсуждать: самиздата боится, как огня, о поэтах Политеха знать ничего не хочет. Так что разговор всегда выходит короткий, а с ним и сам визит не затягивается. Велуню никто не гонит, но она и сама не задерживается. Сиднем сидеть не привыкла, а делать ничего не дают.

Она загрустила. Потом узнала, что Нинкин свекор попал в больницу. Сразу как-то оправилась, встрепенулась. Начала ездить навещать. Таскала через весь город тяжеленные сумки с провиантом: первое, второе и компот каждый день. А еще пирожки, сырнички, овощи и фрукты. Разве можно без витаминов? Два раза в неделю заезжала за женой старика и везла ее практически на себе на свидание к мужу. Пока те общались, успевала прибраться в нескольких палатах: кому постель поправит, за кем судно вынесет, кого просто по голове погладит.

– Дура ты, – говорила Нинка с какой-то вопросительной интонацией, будто окончательно не верила в свой вердикт и хотела распознать истинную цель этих телодвижений. Как-то сказала:

– Имей в виду: комната давно на меня оформлена, все схвачено.

– А я знаю, – пожала плечами Велуня. – При чем тут комната?

Комната, кстати, оказалась очень даже при том. Когда через два месяца мучений Нинкин свекор все же скончался, а через пару недель после умерла и свекровь, девушка, сияя золотыми зубами и едва сдерживая поросячий визг триумфатора, милостиво предложила:

– Забирай что хочешь. Стол только обеденный оставь и буфет. Ну и то, что в буфете, конечно. Хрусталем, уж извини, разбрасываться не буду.

– Что ты, Ниночка?! Какой стол? Какой буфет? Куда мне такое добро в мои хоромы? Туда даже мышь лишняя не проскользнет. Я, знаешь, возьму пару вещичек, тебе не нужных.

– Каких это? – Нинка хоть и сделала широкий жест, но упустить свое все же боялась.

Велуня достала из ящика фотоальбом. Там на черно-белых снимках старики были молоды и счастливы. Рядом с ними часто появлялся юный сын – очаровательный, полный сил мальчик, еще не попавший под влияние Нинки и алкоголя, еще любивший родителей и веривший в то, что все в его жизни будет хорошо. Нет ни стариков, ни мальчика: сгинул пару лет назад от белой горячки, оставив родителям память, а жене пузо и лишний повод крыть его трехэтажным матом. Свекровь часто листала альбом и не плакала, нет, – улыбалась мечтательно, будто рисуя в воображении совсем другую жизнь. И казалось Велуне, что, делай она так же, нехитрая стариковская иллюзия будет продолжаться. Еще забрала очки старика и губную помаду старушки.

– Слава богу! – даже обрадовалась Нинка. – Тронулся ледок-то. Давно тебе мазаться пора.

Та ничего не ответила. Собрала пожитки, пошла домой. Там аккуратно, почти любовно выложила добро на полку. С тех пор завела ритуал: ежевечерне медленно перелистывала страницы альбома, при этом ласково поглаживала дужку очков, вдыхала косметический запах помады. И казалось, что слышит знакомый голос:

– Это мы в тридцатом. Верно, Николенька? Только поженились. Какая же у меня тогда была прическа!

А он всегда отвечал:

– Она у тебя и сейчас прелестна, Танюша.

Так и сидели: Танюша, Николенька и Велуня. Каждый вечер. До сумерек. Потом девушка откладывала альбом и засыпала счастливая. Утром брела на работу, пахала в две смены. Больше-то делать нечего. А так лишние деньжата завелись: Пашке пиджак новый подарила, Машке сапожки справила, Гране – платьице, племяшкам – карандаши, Нинкиному мальцу – конфеты. О себе, конечно, забыла. А зачем ей карандаши?

– Бедолага, – жалели в депо. – Вроде молодая баба, а никому не нужна.

«Не нужна?» – испугалась та и через три месяца вышла замуж. Жалеть стали пуще прежнего. Выбрала хромого сапожника – вдовца с тремя малыми детьми. Все, ясное дело, понимали, что он женился не от хорошей жизни. А вот за каким лешим она за него пошла, оставалось для всех загадкой.

Вторую смену в депо пришлось отменить. Теперь от звонка до звонка пахала дома – в двухкомнатной квартирке в ближнем Подмосковье. Комнаты смежные, зато ванная огромная с настоящим котлом, в котором можно зараз нагреть столько воды, что и постирать, и помыть всех детишек, и кожу «дубовую» для сапожницких дел размягчить.

Не раз и не два «молодой муж» предлагал Велуне оставить депо. («Шутка ли, вставать в пять утра и ехать за тридевять земель, а там еще и водить трамвай несколько часов кряду».)

– О себе не думаешь, о людях подумай. Угробишь кого с недосыпа, что делать станем?

Но та лишь посмеивалась:

– Какой недосып, Митенька? О чем ты? Вот у Машунькиной Сонечки зубки резались, так я неделю глаз не смыкала – это да, недосып. А здесь что? Детки спокойные, никто ночью и не пикнет вовсе. Я и просыпаюсь сама до будильника и чувствую себя огурцом. Да и в трамвае-то всего ничего катаюсь. Еще и наработаться не успеваю, а уже домой пора.

– Дался тебе этот трамвай! – ворчал тот.

– А как без него? Были бы у нас мальчишки, а то ведь одни девочки.

– Какая разница?

– Так огромная, Митюш. Пацанам штаны с фуфайкой состряпал, и молодец. А девочкам и платьица, и юбочки, и сарафанчики, и туфельки. А еще заколочки, ленточки, шпильки. А постарше станут? Тут и сумочки, и косметика, и духи разные.

– А я не заработаю? – обижался он.

– Конечно, заработаешь, – торопилась Велуня успокоить задетое мужское достоинство. – Только вдвоем как-то сподручней.

– Один справлюсь, – стоял на своем сапожник, и тогда супруга накрывала его грубую, грязную, пропахшую кожей руку своей шершавой, мозолистой, крупной ладонью и говорила ласково, и заглядывала в глаза преданно:

– Митюш, ну, как ты не понимаешь? Как я могу трамвай бросить, если он мне столько счастья принес?

– Какое счастье туда-сюда ездить?

– Как какое? А ты? А девочки?

– Так ты об этом? – удивлялся муж и бухтел: – Нашла аргумент, – спорить, однако, заканчивал, и даже краснел немного от удовольствия, и улыбался с приятцей в свои седые усы. Что ж поделать, раз жена попалась такая романтичная?

Романтичным, правда, знакомство нельзя назвать даже с натяжкой. Поводом стал скандал, устроенный в трамвае кондуктором, которая требовала с Митяя оплатить проезд ребенка. Тот наотрез отказывался, утверждая, что девочке только шесть лет. Кондукторша не верила и кричала, что она «еще не ослепла и ребенку наверняка полные восемь». В конце концов, мужчина заорал в ответ, что «не обязан с собой документы носить, и если женщина не верит, то может идти по адресу, а его с ребенком пусть оставит в покое». Кондуктор возмущалась, Митяй свирепел, девочка плакала.

– Трамвай не тронется, пока не сойдете!

– И не подумаю. Мы еще не приехали.

– Убирайтесь из трамвая, вам говорят!

– Сама убирайся, дура безмозглая!

Трамвай стоял. Скандал разгорался. В перепалку вступили и пассажиры, разделившиеся на два лагеря:

– Чего к человеку привязались? С дитем ведь едет.

– А если с дитем, так нарушать можно? У меня внучок шестилетний в два раза меньше.

– Карапет он у вас какой-то.

– Да идите вы!

– Граждане, давайте-ка выведем его, а? Я на работу опаздываю.

– Ща! Выведешь! Накося! Выкуси!

– Папочка, папочка, давай выйдем, а?

– Устами младенца…

– Не надо никуда идти! Сиди, деточка! Хочешь конфетку? Ну, что вы к ним привязались, женщина? Убудет от вас, что ли?

– Не от меня, а от государства. Трамвай никуда не поедет, понятно?

Поехал. Скандалист с дочкой сошли у вокзала. Велуня спустилась перевести тяжелую стрелку и неожиданно почувствовала, как чьи-то сильные руки забирают у нее инструмент.

– Спасибо, – буркнул скандалист.

– И вам. – Велуня смотрела, как ловко он управляется с работой.

– Я ведь понимаю: не положено вам. – Мужчина вернул инструмент. Девушка могла уходить – ее ждали пассажиры. Но почему-то не торопилась, вздохнула:

– Не положено. Только дите ведь.

– И я о том же, – быстро и горячо заговорил мужчина. – Что она, виновата, что вымахала, как каланча. Иринке вон десять, а Аришка ее выше в свои шесть. Что ей теперь, ноги отрезать?

– У вас две дочки?

– Три.

– Повезло вашей жене.

– Повезло. Только она умерла.

– Ой! – Велуня прижала руки к большому, широкому рту.

– Да уж два года как. Не переживайте. Так что это мне повезло. Хозяюшек оставила. Эта вон, – мотнул головой на девочку, ковыряющую мыском ладного ботиночка асфальт, – мала еще, а старшие весь дом на себе тянут.

– Не дело это, – сказала девушка, словно забывшая и о трамвае, и о людях, и о том, что сама ребенком тянула на себе и дом, и двоих детей.

– Дело не дело, а по-другому никак. Да и потом, справляются. Не верите – приезжайте, посмотрите.

– Ладно, – кивнула головой Велуня и, опустив плечи, поплелась к трамваю.

– Погодите! Вы же адрес не спросили.

– Какой?

– Куда ехать-то?

– И куда?

В первый же выходной сидела в электричке и ехала по указанному адресу. Съездила раза три-четыре, а потом и осталась. Девчонки у Митяя оказались добрые, послушные, сердечные. Ее приняли сразу. Мамой, правда, только младшая стала звать, но девушку это не расстраивало. Главное – хорошее отношение, а как там оно обозначено, не все ли равно? В общем, с девочками сдружилась. Заботилась о них и словом, и делом, да и о Митяе не забывала. Жили так складно, что, в конце концов, стали подумывать и о прибавлении. Велуня однажды попробовала, но выкинула на третьем месяце. Девчонки плакали, Митяй неделю ходил чернее тучи, и она решила остановиться.

– Трое – уже немало, – сказала, и спорить никто не стал. Митяй только погладил по пустому чреву, сказал с горечью:

– Тебе своего бы.

– И эти, чай, не чужие. А Машка с Пашкой? А Граня? А Сонечка и Петруша? На мой век хватит.

Хватало. В депо на работу моталась на самом деле лишь для того, чтобы иметь повод лишний раз навещать москвичей. Возила теперь не только пироги, но и огурцы-помидоры (квартира Митяя была в доме с палисадником) с собственного огорода. Надолго не задерживалась: Машку с мужем иногда отпускала в театр или на танцульки, Гране помогала налепить любимые Пашкины вареники да залатать Петруше брюки. На выходные звала всех к себе.

Приезжали. В такие дни поднималась до рассвета: ставила тесто, бежала на рынок, волокла полные сумки снеди, рубила салаты, запекала парное, душистое мясо, лепила овальные ладные пирожки. Машке с капустой, Пашке с мясцом, Иринке с яичком, Аринке с картошечкой, Полинке (старшей) с курагой, а малышам с повидлом. Не успеет оглянуться, уже пожаловали гости. И бегала, приносила, подавала, подкладывала, иногда пыталась уловить нить разговора, спрашивала о чем-то, но, не слушая ответа, снова уносилась на кухню, чтобы подрезать хлебушка, остудить холодец или нагреть чаек.

Засиживались допоздна. Пашка с Машкиным мужем Сашкой жарко спорили с Митяем о политике, ругали (о, ужас!) партию и рассказывали жуткие анекдоты, за которые, честно говоря, могли бы и отправить куда подальше. Хозяин дома делал страшные глаза, посмеивался, а потом крякал и говорил серьезно, показывая на мечущуюся Велуню:

– Если бы не она и, между прочим, не партия, что создала все условия, у вас бы и не было ничего, и самих вас тоже не было бы.

– Это почему же? – лезла на рожон Машка.

– Сдохли бы в Ленинграде. – Митяй не любил сантиментов.

Та поджимала губы, говорила:

– Поздно уже. Ехать надо.

– Машуль, – Велуня ласково обнимала сестру за плечи, – споешь?

И Машка сразу таяла, расплывалась в мечтательной улыбке и заводила:

– «Я ехала домой…»

– «…Двурогая луна», – вторила Полинка.

И вот уже шесть женских душ проникновенным хором выводили мелодию старого романса.

Потом, наконец, собирались. Летом выходили во двор, дружно и весело провожали москвичей до станции. Зимой долго прощались в прихожей с бесконечными: «А помнишь», «Кстати» или «Ой! Ой! Чуть не забыла». Уезжали нехотя, уже настраиваясь на новую встречу. Все наперебой лезли к Велуне целоваться и обнимали ее, и благодарили, и про «дом – полная чаша» не забывали.

За гостями захлопывалась дверь, и хозяйка кидалась убирать. Девчонки помогали, Митяй курил в окно вонючие папиросы и говорил, будто вслед москвичам:

– Эх, дурачье!

– Дурачье, – машинально поддакивала Велуня и, намыливая очередную тарелку, заводила новый романс. Дочки вторили.

Через час, все перемыв и расставив, хор распадался. Полинка забиралась в кровать с книжкой, Иринка – с ручкой и дневником (Митяй ворчал на нее: «Мала еще для автобиографий»), Аринка хваталась за Велунину руку. Та садилась на край кроватки и тихонько рассказывала сказку, только придуманную, непременно о маленькой прекрасной принцессе, у которой в жизни все обязательно будет прекрасно. Аринка засыпала счастливая. Митяй подходил к жене, обнимал за плечи, целовал в затылок, говорил:

– Умаялась, бедная.

– Я? – Велуня оборачивалась в изумлении. – Что ты, Митюш?! Я счастливая. Самая счастливая.

– Самая-самая? – щурил глаза Митяй.

– Ну, почти, – краснела Велуня. – Вот если еще десять минуток стариковский альбом погляжу, так точно самой счастливой стану.

Так и жили. Дети росли – взрослые старились. У Велуни скакало давление и болели ноги. Из депо, конечно, ушла. В Москву ездить перестала. А куда? Пашка от Грани ушел к молодухе. Граня с Петрушей уехали к родителям в Смоленск. Только и общались, что по почте. Граня потом замуж вышла, дочку родила. Петруша нового мужа отцом называть стал. А Пашке все нипочем: у него все новое – жена, сын, квартира, машина. Жена от Велуниных пирогов нос воротит – боится поправиться. И Пашке есть не велит. Да и приезжают теперь редко. «Уж лучше в театр сходить, чем за столом брюки протирать», – говорит Пашка словами новой супруги, а Велуня только вздыхает, ничего не говорит. А зачем? Ночная кукушка…

У Машки тоже своя жизнь завертелась. Слава богу, ума хватало с мужем не расходиться. Да и куда идти? Всю жизнь мужняя жена. Делать ничего не умеет и не очень хочет. А муж как-то выправился: и мозги заработали, и на службе дело пошло. И машину со временем купил, и дачу отгрохал. На эту дачу (дом с отоплением, газом и французскими светильниками) Машка и съехала несколько лет назад. Во-первых, она там живет с внуком, пока дочь с мужем учатся («Родили студентами, а Машка расплачивается»), а во-вторых, не волнуется, почему любимый муж возвращается поздно, пахнет чужими духами и прячет глаза. С Велуней, конечно, общалась, но только по телефону. Та звала:

– Приезжайте.

Машка говорила всегда одно и то же:

– Уж лучше вы к нам.

И была права. У Велуни все та же двушка, в которой плюнуть негде, даже в ванной – там теперь все время сушились пеленки Полинкиных близнецов. А у Машки простор – сорок соток, – потеряться можно при желании. Только Велуне теряться не хочется. Ей бы найтись. Она бы к Машке поехала, только хозяйство ведь не оставишь. Полинка с детишками совсем с лица спала, ей без Велуни как без рук. Иринка тоже на сносях. Вот-вот дочку родит. Она, правда, в соседний дом переехала, но без Велуниной помощи все одно не обойдется. Да и Аринка со своей первой неразделенной любовью требует внимания. Так и крутится между ними, как белка в колесе, а еще ведь и Митяю надо и сготовить, и судно поднести, и пролежни протереть, и простыни поменять. Больному человеку-то на грязных негоже лежать. А болел муж уже третий год. Соседи советовали его в интернат отправить:

– Все одно не оправится.

– Вас бы в интернат, – откликалась Велуня.

– В какой? Это для кого же, интересно? Мы вроде на здоровье не жалуемся.

– Для душевнобольных.

Шли годы. Ей исполнилось пятьдесят семь. Жизнь по-прежнему подчинялась строгому расписанию. В понедельник с утра катила в Москву к Полинке. Впрочем, и во вторник тоже, и в среду. По будням. Прибиралась в квартире и варила суп. Мальчишки из школы придут – будет что кушать. Супчик каждый день свеженький, а еще зразы, биточки или, на крайний случай, котлетки. Самой Полинке не до этого. Они с мужем ученые – ищут лекарство от рака. И как только у них с Митяем такая умная Полинка получилась? Бывает же.

Иринка тоже работала: заведовала каким-то складом. Велуне было интересно каким, но посмотреть не могла. Девушка переехала в Саратов. Познакомилась с мужчиной в санатории, куда ездила лечить дочку от постоянных бронхитов. Вернулась, вещи в чемодан покидала, махнула мужу рукой, и поминай как звали. Велуня потом два месяца несчастного в чувство приводила. Привела. Отстирала, отутюжила. Расправил голубь плечи и орлом полетел дальше. Прочь, прочь из Велуниной жизни.

Но ее жизнь и без него полная. Аринка, наконец, замуж вышла. Молодые живут с ними, ребеночка родили – Алешеньку. Хороший мальчик, спокойный. Дочь с мужем на работу, а Велуня ухаживает за старым и малым. Митяю – судно, Алешу – на горшок. Потом обоих покормит, оденет, Алешу к мужу поднесет, скажет:

– Помаши дедушке ручкой.

И поведет внука в детский сад, а сама на станцию к Полинке. Из Москвы вернется, и бегом назад – в садик. Из садика идут – гуляют. Гуляючи и в магазин заглянут, и на рынок. А домой вернутся – пойдет дым коромыслом, чтобы к ужину и закусочка, и горяченькое, и пирожки. Аринка с работы придет, на диване вытянется:

– Устала.

Алешенька книжку в руки потычет – она отмахнется, так он к бабушке:

– Почитай!

А Велуня только рада. Ее дело – служить. Ей не до отдыха. Успеет еще полежать – вся ночь впереди. Жаль, конечно, теперь на сон больше времени требуется. Сейчас уже, когда в Москву едет, не может пораньше вскочить с постели, чтобы полы протереть да пыль смахнуть. Ноги уже не те, да и руки шалить начинают. А еще боится: скакнет давление, и придется дома отлеживаться. Близнецы тогда голодными останутся. Да и Митяю в таком состоянии ничем не поможет, и за Алешей недоглядит. Так что с давлением шутить нельзя, следить надо. И следила. Чаи заваривала травяные, делала дыхательные упражнения и даже зарядку, что показывали по телевизору. Она махала руками, а муж наблюдал с кровати живыми глазами и улыбался. Велуня приседала и спрашивала:

– А я еще ничего, а?

И тот с трудом поднимет вверх дрожащий большой палец правой руки и не сможет смахнуть бегущую по щеке скупую слезу.

– Ну, что ты, право, Митюша? Все в порядке. Ты у меня еще бегать будешь, родной!

Он умер за несколько месяцев до ее юбилея. Умер тихо, спокойно, во сне, словно извиняясь таким уходом перед супругой за годы заботы и внимания.

– Отмучился, – даже радовались на похоронах добрые знакомые и Велуне сообщали с сочувственной улыбкой: – И ты отмучилась. Отдохнешь теперь.

Той смысл слов был не понятен. Она горько плакала и повторяла:

– Даже не попрощался. Даже не попрощался.

Заботы о внуке волей-неволей быстро вернули пожилой женщине присутствие духа. Снова убирала, кашеварила и мельтешила с тряпкой по углам квартиры. Аринка вздыхала, ее муж кривился. Велуня сокрушалась: «Устают, бедные». В последнее время «бедные» запирались в ванной и долго шушукались, не докладывая о чем.

– Мам, – наконец решилась Аринка, – может, организуем тебе юбилей?

– Ой! – Та схватилась за пунцовые щеки. – Так вы это… вы об этом… так долго? Все советовались, да? Совещались?

– Ну, не совсем, – начала было дочь, но осеклась. – Так что насчет юбилея? Организуем ресторан, позовем всех. Наши рады будут увидеться. Только Граню, наверное, позвать не получится, если Пашка будет.

Велуня согласно кивнула:

– Граню не надо, а Петрушу обязательно. Это, между прочим, мой племянник родной.

– Конечно, конечно. В общем, поездим, выберем ресторан.

– Никаких ресторанов!

Переубедить оказалось невозможным. Праздник без генеральной уборки, подъема ни свет ни заря и работы без конца и без края казался неудачной пародией на настоящее торжество. Нет, все должно быть так, как положено. И с тряпкой по квартире, и с сумкой на колесиках на рынок, и дым коромыслом на кухне, и запах румяных пирогов по всему подъезду. Аринка спорила, но как-то вяло. Муж тещу во всем поддержал. Велуня слышала потом, как он шептал жене: «Сэкономим». Но не обиделась. А на что? Ведь дело человек говорит.

За столом собрались все родные. Велуня иногда, между перебежками из комнаты в кухню, присаживалась на почетное место во главу стола и жадно ловила новости. Иринка хвасталась цветущей на участке вишней и грозилась прислать всем по пять банок варенья. «Умница, дочка. Умеет хозяйство вести». Полинка восторгалась близнецами, которые выигрывали олимпиаду за олимпиадой и намеревались поступить в МГУ без экзаменов и репетиторов. «Полинка – великолепная мать. Знает, как из детей людей сделать». Машка с неохотой сообщила о том, что Сонечка снова беременна и поэтому не смогла приехать.

– Скоро рожать уже.

– А сидеть кто будет? Няню возьмут? – Пашкина новая (уже столько лет прошло, а Велуня все ее новой зовет, никак о Гране не позабудет) спрашивает, конечно, с завистью. Ей никто нянь не нанимал.

– Зачем? – Машка передергивает плечом. От этого жеста у Велуни по телу разливается тепло: оказывается, невестку тоже не жалует. – Сама посижу. Делать-то мне особо нечего.

– Нечего? А фитнес? А внешний вид? По-моему, тебе не мешало бы пройтись по салонам. – «Ну, вот за что ее – змеюку – любить?»

– Ходила уже. Надоело.

– Надоело? – Глаза новой полны изумления. Зато Пашка победно усмехается. «Видно, женушка всю плешь проела барскими запросами. Кстати, про плешь – это не для красного словца, это очевидно: совсем лысый. Да и неудивительно, давно не мальчик: за шестьдесят перевалило. А Машка, между прочим, неплохо выглядит. Свежий воздух, наверное».

И будто в подтверждение мыслям:

– От жизни на природе куда больше пользы, чем от мезотерапии с пилатесом.

Про «мезо с латексом» Велуня не поняла, но с природой в душе согласилась. А Машка продолжала:

– Да и внукам на даче раздолье. Целыми днями на улице закаляются и не болеют вовсе.

– Тяжело одной. – Невестка все не может успокоиться, подзуживает. «И дернул черт Пашку с молодухой связаться. Все ей не так, все не этак. Везде нос сует, везде воду мутить жаждет. Просто в каждой бочке затычка». Но Машка неожиданно соглашается:

– Тяжело.

Велуня, как раз подскочившая для очередного набега на кухню, замирает на секунду, а потом начинает щебетать с почти нескрываемым восторгом:

– Тяжело? Машенька, родная, что же ты раньше молчала, а? Я тут штаны просиживаю, бездельем маюсь, а ты загибаешься. Здесь-то работы нет никакой. Пыль смахнуть да ужин сготовить. Могут и без меня обойтись. Лешка вон какой большой уже, ему бабка уже не в помощь, а в тягость только, верно?

– Мам! – Аринка почему-то краснеет. – Ну, что ты выдумываешь?

– Почему выдумываю? Ничего не выдумываю. И потом, я не обижаюсь. Это естественно. Молодым со стариками скучно. Лешеньке, наверное, и музыку хочется громко послушать, и компанию привести, а может, и девушку даже, а дома бабка сиднем сидит. В общем, решено: еду к Машке.

– Велунечка, – Машка замялась, – ты не волнуйся, мне вовсе не так тяжело, как ты думаешь. Ты, конечно, можешь приехать погостить. Я всегда рада, но работать не позволю. Хватит. Наработалась уже за десятерых. Если невмоготу станет, Сашка няню обеспечит.

– Бабка все одно лучше любой няни, – заупрямилась та, поджав губы, что случалось крайне редко.

– Правильно. Только, знаешь, у нас ведь сейчас и расположиться негде с комфортом. В половине дома Сашка ремонт затеял – все вверх дном. И краской пахнет.

– Краской? – изумилась Велуня. – А как же дети?

– В том-то и дело, что пока мы в Москве живем друг у друга на голове. Так что спешить с помощью не надо, ладно? – И вымученно улыбнулась.

– Ладно, – согласилась Велуня, глядя на Машку с подозрением, но та стойко выдержала взгляд.

Пришлось. Уж очень не хотелось докладывать на всеобщем собрании, что ее любимый муж потерял всякий стыд и вовсе отказался от какой-либо конспирации. Ремонтом никаким не занимается, а просто поделил дом пополам. На одной половине Машка с домашними хлопотами, а на другой – он с любовницей. Точнее, с любовницами. Пока, к счастью, меняет их раз в три месяца. А не приведи господь найдется какая понапористей, возьмет мужика в оборот и даст Машке пинка под зад. А вы говорите: «Салоны. Маникюры». Какие тут маникюры, последние бы душевные силы не расплескать. Но она держится. Во-первых, хлопочет в заботах с утра до вечера – отвлекается. Во-вторых, экономит. Деньгами, что Сашка выделяет, не бросается. Тратит чуть-чуть, а остаток в кубышку складывает и очень гордится собой, считает, что зарабатывает, словно на службу ходит. В общем, наблюдать за такой жизнью ни к чему. Вот захочет Велуня дня на три в гости пожаловать – это ради бога. Три дня Сашка продержится: сыграет семейную идиллию. А дольше? Дольше и самой не справиться. Нервы-то не железные.

Хозяйка отправилась на кухню ставить чайник, вызвала Иринку с собой:

– Про варенье правду сказала?

– А то! – Лицо Иринки засияло гордостью.

– Давай на лето приеду, помогу накрутить банок. Поди, не одна у вас вишня растет.

– Не одна. – Тон у дочери стал озадаченным, лицо помрачнело. – У меня и яблоки, и груши, и сливы. Смородины восемь кустов, малинник большой, клубники четыре грядки. А еще четыре парника. Там и огурцы, и помидоры, и перец. Ну и кабачки, конечно, свои, и капустка, и картошечка.

Велуня только что руки не потирала от удовольствия.

– Только у нас ведь еще и Дружок, – закончила Иринка с сожалением.

– Дружок? – не поняла женщина.

– Собака. Помнишь, я все просила, когда с братиком не вышло, собаку завести? Ты тогда сжалилась: принесла котенка и сама же чуть не задохнулась. Отдать пришлось.

– Помню. – От воспоминания об этом случае Велуня снова почувствовала ком в горле, дыхание стало сдавленным, и она даже расстегнула верхнюю пуговку воротника белоснежной манишки. Отпустило.

– Так что нельзя ко мне. Я же не могу собаку из дома выгнать.

– Не можешь, – согласилась Велуня. – А вдруг не будет этой, как ее…

– Аллергии.

– Ну, да.

– А вдруг будет? – Иринка смотрела с искренним сожалением.

Велуня была разочарована до слез: мысленно уже вскапывала грядки, полола сорняки, сажала, сеяла, удобряла, собирала, солила, мариновала, прокручивала и так далее, и так далее. И все не покладая рук, не разгибая спины. И вдруг опять красный свет. И зеленого никогда не будет. Не выгонять же собаку. Нет, это никак нельзя. Животных обижать не станет.

– Ладно. – Водрузила на поднос последнюю чашку. – Неси. Дружок так Дружок. Симпатичная хоть животинка?

– Красавец. – Та вышла из кухни, слегка покачиваясь. Но не под тяжестью подноса, а под гнетом собственной лжи. Дружок действительно был, но умер пять лет назад. С тех пор собаку не заводили, вместо нее, как она говорила узкому кругу подруг, завели свекровь. Иринка не имела ничего против свекровей вообще. Ее первая, например, была замечательной женщиной, и если бы можно было, сбегая от мужа, прихватить его маму с собой, так бы и сделала. Но вот вторая… Была сущим зверем, изводившим и сноху, и внуков, и собственного сына. И незачем Велуне это видеть. И ни к чему знать.

Та вернулась в комнату. Хотела было затянуть по привычке: «Я ехала домой…», но Полинка с Аринкой что-то живо обсуждали, и прерывать их было неудобно. Велуня прислушалась.

– И как ты решилась? – взволнованно спрашивала Аринка сестру, делая большие глаза. – Столько сил отдала работе, а теперь…

– Ой, не сыпь соль на рану. Сама переживаю, но что поделать?

– Уходишь с работы? – Глаза Велуни заблестели счастливым блеском. Наконец-то и Полинка поняла, что дети, семья гораздо важнее мышей и научных опытов.

– Я? С работы? – Та рассмеялась, а вслед за ней и вся родня залилась смехом. – Ну, Велуня, ну, уморила. – Полинка вытирала слезы. – Как я могу с работы уйти, если вот-вот открою новый препарат. Да меня только за подобные мысли сразу можно расстрелять за отсутствие всякой сознательности перед человечеством.

– Да? – Велуня нахмурилась. – И о чем вы тогда шушукаетесь, такие сознательные?

– Мам, – та смутилась. Велуня побледнела. Полинка назвала ее матерью вперые, и означало это только одно: сказать собиралась нечто действительно важное: – Я хотела как-то с глазу на глаз, но раз уж так вышло…

– Не томи душу!

– Мы уезжаем.

– Кто это «мы»? – Она воинственно подбоченилась, не сразу оценив масштабы бедствия.

– Я, муж, дети.

Супруг улыбался, близнецы согласно кивали одинаковыми головами.

– Ничего не понимаю. Как это уезжаете? А школа? А университет?

– Ну, университеты там, предположим, не хуже, а может, даже и лучше.

– И где это «там»? – Несвойственный себе пыл, конечно, быстро растеряла и говорила теперь уныло, без энтузиазма.

Полинка сделала паузу и огорошила:

– В Лондоне.

– Где? – Велуня нервно сглотнула.

– В Лондоне, мам. – «Какой кошмар! Уже второй раз «мам». Не к добру это». Хотелось махать на Полинку руками и кричать, чтобы та перестала мамкать. – Британцы вывозят всю нашу лабораторию, обеспечивают работой, отличной зарплатой, жильем. У нас будет отдельный дом в прекрасном районе, представляешь? И сможем позволить себе оплатить мальчишкам любой самый престижный университет. – Та смерила сыновей строгим взглядом и, конечно, не забыла добавить: – Если, конечно, поступят.

– Поступят, куда денутся, – подбодрила сестру Аринка.

– А не поступят, – обрадовалась Велуня, – так пойдут в МГУ. Я тогда с ними жить стану. А что? Может, и пробовать не надо в Лондоне-то этом далеком поступать? У нас как-то надежнее. По-русски все.

– Вот именно, что по-русски. – Дочь презрительно надула губки. Велуня растерялась:

– А что плохого? Мы бы с ними замечательно жили.

– Мамочка, ты бы с ними жила замечательно. Но они, поверь, гораздо лучше проживут и без тебя, и даже без меня.

Велуня вздохнула. «Это правда. Сама только что говорила, что молодости рядом со старостью делать нечего».

– Уезжаете, значит? – Глаза вдруг наполнились предательской влагой.

– Мамочка! Ну, что ты? Это раньше, если люди уезжали, прощались навсегда, а теперь-то что? Сел на самолет, и через четыре часа в Лондоне. К Машке вон на дачу от тебя добираться дольше. Не волнуйся. Как освоимся, сразу в гости позовем.

– Так я и не летала ни разу.

– Так полетишь.

«А что? – подумала Велуня. – И полечу». Успокоилась, заулыбалась. Спросила потом нерешительно:

– А когда? Когда освоитесь-то? Может, помочь надо с переездом-то? Распаковать что, расставить?

– Я тебя в гости зову, а не на работу.

– Ладно, ладно, – сдалась та. – Когда ехать-то?

Бросила косой взгляд на Полинкиного мужа, не разозлился ли от такой назойливости. «Нет вроде. Спокойно сидит. Улыбается. А чего ж не улыбаться, если теперь у него и дом будет отдельный, и зарплата высокая, и машины, наверное, купят себе. Ездить будут. Ой! А как ездить-то? Там же вроде все по-другому, не по-нашему. Наоборот как-то машины ездят».

– Через полгода, наверное, может, через год.

– Через год? – Подбородок задрожал.

– А как раньше-то, мам? – Полинка делала усиленное ударение на последнем слове. – Раньше никак не получится. Пока устроимся, обживемся. Тебя принять тоже нормально хочется. Узнать все надо получше. И потом, ты же знаешь, мальчишкам поступать. Не до гостей будет.

– Так я ж подсобить смогу. Готовить буду. С голодным-то желудком мозг не работает.

– Мамуль, ну, не дома же они сидеть будут? В колледж пойдут. А после в библиотеку. Там столовые везде.

– Столовые! – Велуня схватилась за сердце.

– По-другому никак, – сказала Полинка железным тоном, и мать сразу сникла, подчинилась. Полинка умная. Ей видней. Она продолжала: – Ты же языка не знаешь. Ты там ни в магазин не сможешь сходить, ни поехать куда. А потеряешься если, что будет?

– А что будет? – смутилась Велуня. Раньше теряться не приходилось.

– Волноваться станем, искать.

– Ой! – Меньше всего в этой жизни ей хотелось кого-либо беспокоить. Тут же успокоилась и взяла себя в руки, улыбнулась даже: – Ну, через год, так через год.

– Вот и молодец. – Дочь обняла ее и крепко поцеловала. – Приедешь, мы тебе такую программу организуем. И Тауэр, и Парламент, и на побережье съездим, и в Стоунхэндж.

Велуня хотела было спросить, что это за стоун такой, но передумала, затянула протяжно:

– Я ехала домой…

– …Душа была полна… – подхватила Полинка.

– Ой, мам! – вдруг всполошилась Аринка. – А подарок-то?

И сразу:

– Точно.

– Чуть не забыли.

– Давай скорей.

– Держи!

– Вот!

– Вручай!

– Мамулечка, – Аринка широко улыбнулась, и Велуня уже растрогалась: «Удумали тоже, подарки. На кой они?» – Мы долго думали, что тебе подарить, и решили, что за столько лет бесконечной работы ты наконец заслужила полноценный отдых. Но поскольку ты совершенно не умеешь сидеть на месте, решили подарить, – она сделала загадочную паузу и протянула белый конверт, – вот это.

– Что это? – Она повертела конверт с каким-то твердым картоном внутри. А со всех сторон ее торопили:

– Открой!

– Давай же!

– Решайся!

– Ну же, мамуль!

Велуня достала из конверта открытку с нарисованным на ней пароходом, спросила снова:

– Что это?

– Круиз по Волге! – радостно воскликнула Аринка и вскинула руки вверх. – Тадам! Послезавтра отплываешь.

– Послезавтра? Как послезавтра?

– А вот так. Хватит на нас ишачить. Едешь отдыхать, и точка. – Дочка торжествующе улыбалась, да и лица всех остальных выражали самое настоящее ликование. А Велуня расстроилась:

– Отдыхать? Ну, раз хотите.

– Конечно.

– Милая, давно пора.

– Поезжай! Поезжай, бабуля.

– Да что я там делать-то буду? – та испугалась. – Никуда отродясь не ездила, и вдруг круиз.

– Вот именно, что не ездила. А теперь поедешь. Увидишь столько всего нового, интересного!

– А на кой оно мне? – Первый испуг прошел, но растерянность осталась.

– Приедешь – нам расскажешь, – нашелся кто-то из внуков.

– Вам? – Велуня пристально оглядела молодежь.

И снова недружный хор:

– Конечно!

– Естесьно!

– Само собой!

– Соглашайся, мамуль!

– Не дрейфь, бабуля!

Велуня махнула рукой:

– Ладно, уговорили. Круиз так круиз. Надеюсь, на этом сюрпризы закончились.

– Вообще-то нет. – Улыбка на лице Аринки стала еще шире.

– Что еще? – схватилась за сердце Велуня.

– Когда вернешься, – таинственно начала она и сделала театральную паузу. Затем продолжила: – Вот эти апартаменты, – дочь сделала выразительный круговой жест правой рукой, – окажутся в полном твоем распоряжении.

Велуня ничего не поняла. В каком таком распоряжении? О чем это она?

– Доченька, – та жалобно всхлипнула, – я не понимаю.

– Мы все – Поля, Ира и я – отказались от своей доли папиного наследства в твою пользу. Так что ты теперь полноправная владелица этой жилплощади. Так что живи, мамуля, и радуйся.

– Как это живи? – заволновалась Велуня. – Как это радуйся? Это что вы такое удумали? Как это мы тут вчетвером живем, а владеть только я буду? И слышать ничего не желаю! – Она даже ножкой притопнула, чего за ней никогда не водилось. – Не пойдет так!

– Ну, – засмеялась Аринка, – хочешь – не хочешь, а дело сделано. Хорошо, что сюрприз устроили, а то ты бы не согласилась.

– Но это же нечестно! Нечестно! – горячилась Велуня. – А ты? А Алешенька?

– Да не беспокойся, мамочка. Мы и не будем здесь жить.

– Как? – Земля ушла из-под ног. – Как это не будете? – Она хватала ртом воздух. – А где? Где будете?

– В Москве. Отсюда на работу нет больше мочи добираться. – Дочь словно не замечала волнения матери – сама была слишком взволнована грядущими изменениями. – Мы уже и квартиру сняли, и школу Лешке подобрали.

– Школу? Лешке? Его-то зачем дергать? Я за ним присмотрю.

– Как зачем? Ребенок должен с родителями жить.

Этот аргумент был убийственным. Дальше спорить не могла, проскулила только:

– Я бы о нем заботилась.

– Мам, да ты сама сегодня говорила, что он – здоровый лоб и в бабке уже не нуждается.

«Говорила. Но ведь не думала же».

– Ариша, – Велуня теребила край фартука, – а может, ну ее – квартиру-то эту. Продадим, и я с вами поеду. А там поднакопите и в Москве что-нибудь осилите.

– Нет. Ты заслужила свой угол. – Дочь мгновение помолчала и вышла из спора победителем, сказав: – Мы все так считаем.

– Ну, раз все, – Велуня попыталась вытереть так и не пролившиеся по щекам слезы, – раз все, то и хорошо. Давайте-ка чай пить.

Она суетилась: расставляла чашки, подкладывала пирожки, наливала варенье. Дети были счастливы, хвалили угощенье и называли Велуню кудесницей. Потом снова начали петь. Исполнили «Калитку», «Отцвели, ах, уж давно…» и засобирались домой.

– Я уберу, – сказала Аринка.

– Я провожу. – Велуня накинула на плечи шаль и вышла во двор. На станцию теперь идти незачем. Все на колесах. Иринка к Полине поедет ночевать, а назавтра уж назад в свой Саратов. Там, наверное, Дружок скучает без хозяйки.

Уехали. Мать долго стояла у подъезда и смотрела вслед удаляющимся огням.

– Отчалили? – окликнула из окна соседка.

– Улетели, – вздохнула Велуня.

– Чего подарили-то?

– Круиз по Волге и квартиру.

– Чего?

– Того. Квартиру оставляют, а сами съезжают.

– Быть не может!

– Может.

– Ох, и повезло тебе! – Соседка от зависти чуть не выпадала из окна. – Золотые дети! Бывает же такое. Значит, теперь не готовить, не стирать, не гладить? Ох, и счастливая же ты!

– Счастливая, – согласилась Велуня и побрела домой. «А то еще выпадет из окошка-то от избытка чувств».

Дома сняла с Аринки фартук, подтолкнула дочь к выходу из кухни:

– Иди давай. Помогла уже. Сама справлюсь.

Та спорить не стала. От выпитого ее разморило, хотелось забраться под одеяло и уткнуться в подмышку любимому мужу.

А мать терла, скребла, мыла и драила. На рассвете, наконец, угомонилась, прилегла на кушетку. Глаза были сухие, а душа выла. Сердце стучало непривычно медленно и равнодушно. В голове упрямо крутились одни и те же слова: «Не готовить, не стирать, не гладить. Не готовить, не стирать, не гладить». Глаза Велуни закрылись, руки вытянулись вдоль тела. Через десять минут она умерла.

Андрей Геласимов

Paradise Found

You are viewingfoolhunter’s journal

foolhunter

June 17th, 20:55

КЕДЫ

С утра пошел постригаться. Пока шел, наступил вечер. Так было неохота. Но Красный сказал, что на медкомиссии стрижку заценят. Военные любят, когда ты лысый. Может, мне еще форму заранее прикупить? Чтобы вообще от радости прослезились. Такой клевый воин пришел. Давайте возьмем его в генералы. Или, наоборот, сразу уволим в запас. Короче, сел постригаться. А там, в этой парикмахерской, у них ни кондиционера, ни фига. Духота, каким-то одеколоном воняет, и пух этот клочьями по всему полу. В общем, сижу, чихаю, жду, когда Собянин забьет на свои пробки, начнет с тополями бороться, всю плешь переели. А парикмахерша мне говорит – вы бы перестали чихать, а то я вам ухо отрежу. Я говорю ей – режьте, может, тогда в армию не возьмут. Она говорит – вы поэтому такой грустный? Я говорю – ну как вам сказать. Короче, постригла. Сама такая мелкая, черненькая и худая. Я говорю – вас как зовут? Она говорит – Амира. По-арабски значит принцесса. Я говорю – клево. У принцесс еще ни разу не стригся. Хотите со мной пойти? Она говорит – куда? Я говорю – кеды покупать. Давно хотел приличные завести, но вот армии опасался. Думал – на фига они мне, если после диплома сразу же заберут. А сегодня решил назло всем закупить. Пусть лежат. Кеды ведь не девушка, они меня бетон дождутся. Эта Амира смотрит на меня и говорит – бетон? Я говорю – в смысле наверняка. Поможете выбрать? Она снимает свой фартук и говорит – не вопрос.

(3 comments – Leave a comment)

krasnoperetz

2011-06-18 01:44 am (UTC)

А ты не мог раньше сказать, что ночевать не придешь? Я бы Таньку привел. Упырь. Только о себе думаешь.

masya212

2011-06-18 08:57 am (UTC)

В магазине, что ли, на ночь остался? Купили кеды-то?

krasnoperetz

2011-06-18 11:44 am (UTC)

О, привет, Машка! Я думал, ты в Санин блог уже не заходишь. Как там в Питере? Все ништяк? Рокер твой тебя еще не затрахал? Ты если что обратно давай. Саня реально без тебя чего-то не то исполняет. А я свалю сразу из комнаты, если что. Кстати, в холодильнике это ты полку сломала? Хозяйка зашла нас проверить и по жесткачу сразу наехала. С тебя полка, короче, как приедешь в Москву.

foolhunter

June 18th, 15:21

НЕ В МАГАЗИНЕ

И кеды мы не купили ни фига. Эта Амира там устроила такой отжиг, что нас охрана сразу поперла. Арабская принцесса еще в метро прикалываться начала, а когда в «Европейский» вошли, я уже как-то даже засомневался. Девушка не то чтобы не в себе, но весьма такая своеобразная. Короче, заходим в один большой магазин, музыка там, движуха, все как положено, и эта Амира сразу к местной девчушке – если у вас будут вопросы, говорит, вы обращайтесь. Потом к следующему продавцу подходит – я могу вам помочь? И такими приветливыми на них глазами смотрит. Я говорю – вы извините, мне кеды нужно купить, а продавцы уже на охранника у входа косятся. Я этой Амире шепчу – ты чего творишь? А она мне – да эти консультанты всегда так прикалываются. Ни в один магазин просто так войти нельзя. Вечно с вопросами лезут. Пусть сами теперь узнают. Я говорю – блин, мне просто кеды были нужны. Чтобы в армии про них вспоминать. А она говорит – тебе что, больше вспоминать нечего? Я говорю – есть, только все остальное мне не нравится. Я про это в армии вспоминать не хочу. А кеды – нормально. Кеды не напрягают. Даже наоборот. Она говорит – короче, забей. Будем наращивать тебе воспоминания. Как волосы в клинике Реал Трансхаер, помнишь такая реклама была? Ну, я подумал, подумал и говорю ей – давай.

(7 comments – Leave a comment)

masya212

2011-06-18 04:04 pm (UTC)

Баюшкин, ты совсем долбанулся? Это же гастарбайтерша. Ты с кем связался?

krasnoperetz

2011-06-18 05:12 pm (UTC)

Я тебе говорил, Машка, он совсем не то исполняет. Саня, короче, давай домой. Тут повестку тебе еще одну притащили. Меня, между прочим, заставили расписаться. А вдруг они теперь и ко мне прицепятся. Ты где? И телефон на фига выключил?

zombotron

2011-06-18 08:01 pm (UTC)

Вы посмотрите, как Маша-то завибрировала. Прямо как будто не она уезжала месяц назад отсюда с каменным лицом. А ведь сколько человек ее уговаривало остаться. И Саша бы тогда в аспирантуру документы подал. И никакой армии.

masya212

2011-06-18 08:04 pm (UTC)

Вы бы не вмешивались в чужие дела, Андрей Рудольфович. Или в вашем возрасте своих дел уже настолько вот не хватает?

zombotron

2011-06-18 08:07 pm (UTC)

Надеюсь, это не попытка быть остроумной?

foolhunter

2011-06-18 10:15 pm (UTC)

Красный, телефон сел. Зарядки нету. Если хочешь, приводи Таньку. И завтра, наверное, тоже. Скорми ей черешню, а то пропадет.

krasnoperetz

2011-06-18 11:24 pm (UTC)

Не пропадет. Я уже все подъел.

foolhunter

June 19th, 03:15

КАЗАНТИПА НЕ БУДЕТ

Все мои варианты она прокинула. Крутилась вокруг меня на этом скейте, смеялась и повторяла, что я туплю. Какой Казантип – говорит. Какое «Нашествие»? Наганджубасишься там и будешь голышом в море как обезьяна скакать. Я говорю – «Нашествие» – то в Завидове, моря там вроде нет. Она говорит – да без разницы. Все равно это никакие не воспоминания. Ты что, будешь в армии в этой про ганджубас думать? Я говорю – ну хотя бы. Ганжубашка – друг, про него тоже не грех вспомнить. А она говорит – не тупи, там наверняка этого добра тоже навалом. Мой папа любил повторять – свинья всегда себе грязи найдет. Реально продвигал эту поговорочку. А если он прав, то ты на грани логической ошибки. Какой смысл вспоминать о том, с чем ты даже не расставался?

Короче, я, как балерина, кручусь на одном месте, чтобы на нее смотреть, а рядом еще этот мелкий бухтит. Я говорю – а ты всегда в парикмахерской работала, такая умная? Она говорит – я там родилась. Дай пацану еще полтинник, а то задолбал. Я протягиваю мелкому пятьдесят рублей, а он – ни фига, теперь с тебя уже сотка. Или пусть эта черная скейт вернет. Амира ему говорит – за черную сейчас у меня отхватишь, а мелкий отвечает – я свистну, со всей Поклонной пацаны набегут, сама отхватишь. Я ему говорю – ты сотку свою получил? Отвали хотя бы на полчаса, никуда твоя доска не денется. Амира мне говорит – дипломат. Смотри какую штуку умею делать. И прыгает на этом скейте. А он под ней прокручивается. Я говорю – в парикмахерской научилась? Она смеется.

Короче, в итоге она задвигает следующую тему: воспоминания – это не так уж важно, они на плаву не удержат. Главное – к чему ты стремишься, чего ты ждешь. Как манны небесной. Я говорю – или как гречки. Она говорит – в армии вообще-то перловку дают. Я ей – ты-то откуда знаешь. Она говорит – у меня папа был в Азербайджане офицер. Когда еще там ваша армия стояла. Я говорю – круто. А сейчас он кто? Она снова подпрыгивает на скейте и говорит – никто. Его сейчас нет. Он другим занят. Я ей – ну не хочешь, не говори. Только я не знаю, к чему я стремлюсь. Точно не к перловке.

Она спрыгивает наконец с этого скейта и говорит – мы все стремимся к незавершенному. Я говорю – в смысле? Она смотрит на меня так серьезно, хотя видно, что запыхалась, и говорит – я в детстве, когда у бабушки в деревне была, на чердаке нашла старую книжку «Дети капитана Гранта». Все лето ее перед сном читала, но дочитать так и не смогла. Я говорю – почему? Она говорит – книжка не вся была. Половину кто-то оторвал. Я даже не знаю, сколько там страниц не хватало. С обложкой оторвали напрочь. Так что я до сих пор не в курсе – нашли они своего отца или нет. Я говорю – и что? Она отвечает – мне от этого жить интересно. Они там в Патагонию какую-то собрались. Даже не знаю, где это. Вот все еще плывут. Я говорю ей – так дочитай. Она смеется – нет, пусть плывут. Надо и тебе такую фишку придумать. Чтобы ты из армии вернуться хотел. Я говорю – я и так хотеть буду. Она головой мотает – это другое. Надо обязательно что-то недоделать. Тогда у тебя будет сильный мотив. Надо начать что-то и не закончить. Во-первых, останется воспоминание, а во-вторых – непонятки. С непонятками жить намного прикольней, это уж ты поверь мне. Я говорю – ну ладно, поверю. А что будем делать в этом направлении?

(3 comments – Leave a comment)

masya212

2011-06-19 08:40 am (UTC)

Пипец, она тебя разводит. Меня просто зло берет, Баюшкин, ты реально тупой.

krasnoperetz

2011-06-19 10:16 am (UTC)

Нет, ну а почему сразу тупой? Вот Машка всегда так – сама уехала и все у нее тупые. Я, например, с этой девушкой соглашусь. По-любому ведь та вечеринка лучше запомнится, где не догнался. А если хватило, то вспоминать уже не о чем, тогда все как обычно. И башка наутро трещит. Так что верная философия. Саня, друган, ты скажи – философ-то как, симпатичный? Ты там надолго завис?

zombotron

2011-06-19 10:34 am (UTC)

Да, да, кстати, это интересный вопрос. По поводу философа.

foolhunter

June 19th, 14:27

СЕКС-БОТ

Сори, предыдущий пост не закончил. Спать уже сильно хотел. К тому же решили теперь не все сразу доделывать. А философ – да, симпатичный. Ну, или нет. Я не знаю. Дело не в этом.

Короче, я спускаюсь в метро – она там стоит посреди зала с этим скейтом в руках и мне показывает большой палец. Я говорю – а чего не уехала? Я думал, ты меня кинуть решила. Она смеется – всегда мечтала о сексуальном ботане. Редкая комбинация. Я говорю – ну спасибо, только мне из-за тебя, по ходу, зуб выбили. Ты предупреждай в следующий раз, когда что-нибудь такое замутишь. А то рванула на своем скейте. Я-то не могу так быстро бежать. Они меня за пару секунд догнали.

Она опускает скейт на пол, встает на него и тянет меня за футболку. Я наклоняюсь к ней, и мы так целую минуту, наверное, стоим. Тут еще поезд пришел, нас пару раз толкнули. А у меня рот весь разбит. Целоваться немного больно. Она отстраняется, смотрит на меня и говорит – ты чего? Я говорю – у тебя кровь на губах. Ты вампирка. Она опять смеется и тянет меня в вагон. Я говорю – а скейт? Она только рукой махнула – забей на него, надоел.

На следующей станции вошел улыбчивый жиртрест килограмм на сто двадцать. В руках соневская приставка PSP. Видимо, хотел поиграть, но потом нас увидел. Смотрит на пятна крови у меня на футболке, на мою разбитую рожу, потом на Амиру, потом опять на меня. И уже перестал улыбаться. Интересно ему – чего такое случилось. А эта царевна Будур показывает на его живот и говорит – кого ждете, мальчика или девочку?

(5 comments – Leave a comment)

krasnoperetz

2011-06-19 18:36 pm (UTC)

Сексуальный ботан – зачет. Саня, ты бы показал уже эту свою Амиру. По ходу прикольная. Давайте, короче, подваливайте. Замутим тут. И пожрать с собой чего-нибудь прихвати. А то Танька свалила, а у меня денег на еду нет. Стремно.

zombotron

2011-06-19 21:48 pm (UTC)

Да, девушка явно неординарная. У меня однажды была такая студентка. Сплошная непредсказуемость. Очаровательна, кто бы спорил, но в итоге пришлось вызывать «Скорую» из психушки. Зашла как-то раз в деканат и улеглась на пол прямо посреди кабинета.

krasnoperetz

2011-06-19 22:15 pm (UTC)

А чего хотела-то?

zombotron

2011-06-19 22:33 pm (UTC)

Счастья, наверное. Чего еще хотят девушки?

masya212

2011-06-19 23:12 pm (UTC)

Ну и козлы же вы.

foolhunter

June 20th, 11:48

МЫ НЕ КОЗЛЫ – КОЗЛЫ НЕ МЫ

Красный, зарядку для телефона я так и не нашел, поэтому пишу тебе прямо сюда. Нужна твоя помощь. Забери нас на своем драндулете завтра в десять утра с Речного вокзала. Будем ждать у входа в метро. Заодно покормим тебя. У меня на карточке еще денег немного осталось. Только не опаздывай. Нам потом надо точно по времени передвигаться. Амира придумала какую-то мощную тему. Говорит – на всю жизнь такое запомнишь. Но для этого машина нужна. Что-то надо будет за город отвезти. Она пока не объясняет. Говорит – лучше сюрпризом. А мои варианты опять прокинула. Говорит – борода все эти твои недоигранные стрелялки. Борода и палево. «Контра» у нее, короче, не рулит. Хотя я тут честно пытался ей объяснить, что в «Контру» в принципе доиграть невозможно. Незавершаемый проект. Четкая мотивация. Она только смеется. Говорит – детство прошло. Скоро с настоящим оружием бегать будешь.

А сегодня ночью разбудила меня, говорит – на что бы ты согласился, чтобы вообще в армию не ходить? Я говорю – я бы согласился поспать еще немного. Она говорит – задолбал. Я говорю – я задолбал? Она говорит – нет, ну серьезно. Руку бы согласился сломать? Я говорю – не знаю. Она говорит – а ногу? Я говорю – ногу точно не дам. Она толстая, ломать больно будет. И еще я на ней хожу. Эта принцесса закурила и говорит – а жениться? Я говорю – жениться нормально. Если невеста красивая, то вообще тема. Только отсрочку все равно не дадут. Нужны дети. А дети так быстро появиться не могут. Им времени много надо, чтобы перебраться оттуда сюда. Она смотрит на меня и говорит – откуда? Я пожимаю плечами – ну, оттуда. Где они там тусуются, до того как, ну в общем, ты поняла. Она говорит – я не знаю. И в темноте у нее лицо от сигареты так прикольно время от времени освещается. Я говорю – ты прямо как из игры «Дьябло 2». Там на тебя босс один есть похожий в конце первого акта. Андариэль, Дева Страданий. Только у нее волосы красные. Ядом шарашит по полной программе. Я когда по первому кругу игру проходил, она меня раз десять, наверное, положила. Ядовитое облако у нее очень сильное. Перед боем надо городской портал открывать. Тогда, если что, можно слинять в любую минуту. А без портала – труба. Она сигарету потушила, и я слышу в темноте смеется негромко – красные волосы? Я говорю – ну да. И когти такие за спиной вместо крыльев. Она по ходу падший ангел. Амира моя говорит – надо и мне перекраситься. Я говорю – зачем? Она говорит – буду Дева Страданий. А потом спрашивает – может, тебе на девушке с ребенком тогда сразу жениться? Или лучше с двумя? Я говорю – с двумя крутовато, наверное, будет. Она говорит – а с одним только отсрочку ненадолго дадут. С двумя надежней. Ну а если с одним, то надо какого-нибудь больного. Я говорю – какого больного? Она отворачивается от меня и с головой одеялом накрывается. Убогого какого-нибудь – говорит. Я говорю – на фига мне убогий?

(5 comments – Leave a comment)

krasnoperetz

2011-06-20 16:28 pm (UTC)

Эта Андариэль, тварь, сидит на четвертом уровне Катакомб. Я от нее вокруг озера часа два, наверно, бегал. Реально выбешивает со своим ядом. А насчет «Контры» соглашусь я с твоей Амирой. Для последних задротов игра. На Речной приеду в половине десятого. Чтоб ты не бухтел, будто я вечно опаздываю. С тебя биг тейсти, картошка и большая кола. Сам не проспи, я реально голодный.

masya212

2011-06-20 19:59 pm (UTC)

Спорим, что эта гастарбайтерша задумала Баюшкина женить на себе. Ей наверняка прописка нужна. А он просто тупит как всегда.

krasnoperetz

2011-06-20 20:08 pm (UTC)

Машка, а вот я не пойму – ну если и так? Тебе-то теперь какое дело? Тебя каким боком эта Амира парит?

masya212

2011-06-20 20:12 pm (UTC)

Да пошел ты.

krasnoperetz

2011-06-20 20:24 pm (UTC)

Я же еще и пошел. Нормально. Саня, ты не слушай ее. Никто тебя женить не собирается. Не отдадим.

foolhunter

June 21st, 23:11

ЖЕСТЬ

Короче, съездили мы с Амирой и Красным в это место. Чего-то муторно мне. Не могу пока ничего об этом писать. Может, завтра. Ночуем у нас. Я к Амире не смог поехать, а она сейчас тоже не хочет одна оставаться. Красного пока выселили на кухню. Он не спорил.

(0 comments – Leave a comment)

foolhunter

June 22nd, 12:05

МИТЯ

В общем, вчера было так. Сели в машину Красного почти вовремя и поехали в Химки. Амира сидела на переднем сиденье. Красный не разрешил ей садиться назад, потому что у него там бардак и он, типа, застеснялся. Как будто она не оборачивалась потом всю дорогу. Не на меня, конечно, а на того, за кем мы заехали в Химки. Хотя смысла особого головой вертеть, если честно, у нее не было. Пацан даже ни разу на нее не взглянул. Я подумал – он расстроился, что мы его от бабушки увезли. Я бы лично расстроился. Хотя и так было фигово. Ну, не фигово, но как-то так. Стремновато, короче. Я же не знал, что у нее такой вот пацан в Химках живет. А тут еще Красный. Так и ехали в сторону области – никто ни на кого не смотрит, и все молчат. Одна Амира без конца оборачивается. В итоге мне стало совсем не в кайф так сидеть, и я говорю – а парню лет сколько? Она отвечает – пять. Потом говорит – пять с половиной. Помолчали еще немного, и я его спрашиваю – тебя как зовут? Амира опять оборачивается – Митя. Я говорю – а почему он сам-то не отвечает? И даже не смотрит на меня. Она говорит – скорее всего, он тебя даже не слышит. Красный говорит – это как? Он глухой, что ли? Я ему говорю – на дорогу смотри. Амира говорит – нет, не глухой. Он аутист. Красный говорит – ау-кто? Она повторяет ему – аутист. Я и сама до конца не понимаю, что с ним. Иногда мне просто кажется, что он сюда не весь перебрался. Красный говорит – в смысле? Я повторяю – на дорогу смотри. Амира говорит – какая-то часть его там осталась. Не целиком сюда прислали. Лодочка оказалась полупустой. Красный говорит – не понял. Амира пожимает плечами – просто он с другими детьми еще там тусуется. Где они ждут, чтобы их сюда отправили. Только ему там больше нечего ждать. Его лодочка уже уплыла. Она здесь. Вот она. Красный говорит – какая лодка? Какая часть? Ребята, что за пурга? Не понимаю, вообще, что за тема. Я ему в третий раз говорю – на дорогу смотри, пожалуйста. А то мы все там окажемся, где Митина часть тусуется. Только уже целиком. Красный башкой вертит – не, я реально не пойму, что за прогоны. Я ему говорю – все нормально, дружище. Неясно вот только, куда мы едем.

(1 comment – Leave a comment)

zombotron

2011-06-22 01:12 pm (UTC)

Ну, хорошо. А чем все закончилось? Или мне одному кажется, что история рассказана не до конца? Продолжение будет?

foolhunter

June 22nd, 16:21

НЕЖДАНЧИК

Сори, Андрей Рудольфович, меня тут немного прервали. Из военкомата нагрянули. Я, оказывается, контрольную явку пропустил. Совсем из головы вылетело. Хорошо хоть успел постричься. Они на мою лысую репу посмотрели и поверили, что я просто забыл. Правда, Амира и тут успела накосорезить. Вышла к ним в коридор в одной моей рубахе и сказала, что мы с Красным семья геев, поэтому нас в армию поодиночке забирать нельзя. Либо никого, либо обоих. Военные прифигели слегка, но я успел извиниться. Сказал им, что у нее сын аутист и что она очень переживает. Короче, простили на первый раз. Перенесли явку на следующую неделю. Если еще раз не появлюсь – приедут с милицией. В общем, с армией все понятно. Непонятно с Амирой.

Мы вчера долго по каким-то полям кружили, пока не нашли это место, куда она Митю своего решила пристроить. Я ей говорю – ты уверена, что хочешь без него жить. У меня, например, если был бы такой пацан, я бы его, наверное, не отдал. Мне бы и самому такой пригодился. Мало ли что говорить не хочет. Зато как молчит. Красота. Она засмеялась и говорит – дурак ты. Тут ему будет лучше. И вытаскивает его за руку из машины. А я чувствую, что он за меня уцепился, и говорю – может, оставишь? Я из армии приду, тоже молчать научусь. Будем с ним на пару тихушничать. Я уже и сейчас могу долго молчать. Она повторяет – ты точно дурак. В общем, увела куда-то за железные ворота этого Митю. Он из-за решетки успел один раз обернуться.

А мы потом с Красным сидели как два аутиста в его тарантайке, и я все думал про эти дела. Про то, что Амира, видимо, не просто так мне эту тему с незавершенностью прогоняет. Что, наверное, она думает – Бог чего-то недоглядел, и Митя вот такой наполовину у нее получился. И она теперь бесится, думает, что раз Богу можно, то и она имеет право кое-что не доделать, то есть вот родила, а воспитывать реально не хочет. И я так сидел, на эти железные ворота смотрел, а потом вдруг подумал – да пошло оно все. Не хочу я никакой недосказанности, никаких мотиваций, никаких непоняток. Хочу, чтобы все было ясно, закончено и предельно просто. Потому что не надо этого ничего.

(1 comment – Leave a comment)

andariel-tvar

2011-10-07 12:21 pm (UTC)

Саша, привет, это Амира. Не знаю, есть ли у тебя там доступ к Интернету. Пишу просто на всякий случай. Митю я забрала. Спасибо.

Ирина Муравьева

Поклон тебе, Шура

Она на нас сыпалась, сыпалась, сыпалась: ледяная, обжигающая лица крупа. И вместе с порывистым ветром грозила нам гибелью. Вот так вчетвером и погибнем на этой холодной Канавке, а может быть, Мойке: засыпет, и все. Нет, я не шучу. Какие тут шутки, когда мы приехали увидеть дворцы, Летний сад, Эрмитаж, а нас и не встретили? Странно. А впрочем, наш друг, общий друг, ведь покинул Москву навсегда, его взял Товстоногов, теперь у юнца в голове одни тайны большого искусства, ему не до нас. А звал-то зачем? Просто сердце хорошее. Позвал и забыл. И такое бывает.

– Да вы приезжайте, девчонки! Да запросто! Да тут этих комнат свободных! Вы че? Увидите Питер! Сам все покажу!

И вот мы приехали. Он нас не встретил. И комнат свободных в его общежитии – увы! – ни одной. Угрюмая ведьма вязала носок.

– Мало что обещал! Какой обещатель нашелся, скажите! Ну, вот и ищите кто вам обещал!

И мы, пристыженные, вышли на улицу. Парадные флаги краснели, как сгустки еще не утратившей яркости крови. Порывами ветра их то раздувало, то снова свивало в жгуты. Ах вы, флаги! Куда нам деваться? Ведь мы здесь погибнем.

– Я думаю: надо идти на вокзал, – сказала одна из нас, рыжая Юленька.

– Билетов-то нет. Что нам этот вокзал? – сказала другая: полковничья дочка. Отец, добродушный, с большим красным лбом, недавно давил сапогами восстание, которое вражеская оппозиция устроила в Праге. И все подавил. Вернулся к семье и гостинцев навез.

– А может быть, на самолете? – Я всхлипнула.

Все трое махнули рукой. Абрашидова, подруга моя, у которой квартира была в самом центре Арбата, схватилась рукой за живот:

– Умираю!

Кишки ее – толстые, тонкие, средние – всегда были невыносимо чувствительны. Щенячьим урчанием предупреждали, что боль подступает и мы под угрозой. Не только одна Абрашидова, все мы. Поскольку куда нам деваться с умершей? С живой-то никто никуда не берет.

А как хорошо было в поезде ночью! Как мягко стучали по рельсам колеса, как густо настоенный чай отражался в вагонном стекле, как дрожал в нем лимон, и сколько зовущего было в деревьях, которые – в первом печальном снегу – белели во тьме этой ночи! Ах, боже мой! Как быстро все кончилось. Мы здесь погибнем.

– Мне плохо, – сказала, держась за живот, подруга моя Абрашидова. – Ужас.

Глаза ее были черны и безумны. Кишки зарычали, как целая псарня.

– Ты можешь еще потерпеть или нет?

– Мне больно. Я просто теряю сознание.

– Что делать? – спросила полковничья дочь. – Ведь я говорила, что ехать не нужно! Какой он предатель! Он просто нас предал!

Она опустила ресницы и стала похожа лицом на отца, крутолобого, который шутить не любил и предателей выдергивал с корнем, как с грядки сорняк. И тут мы услышали голос. Грудной, слегка хрипловатый и женственный голос:

– И что мы стоим тут? Кого мы тут ждем?

Она была, кажется, в ватнике, черном, бесформенном ватнике. На голове пушистый платок. И глаза – сине-серые.

– Кого мы тут ждем? – Она улыбнулась слегка, ненавязчиво.

И мы рассказали. Моя Абрашидова негромко рыдала во время рассказа.

– Ну, ладно, пойдемте, – сказала она. – Чего здесь стоять? Вон ветрила какой!

– Пойдемте: куда? – И мы все так и замерли.

– Ко мне. У меня поживете. Я Шура. А вас как зовут?

Мы ответили, как.

– Вот и хорошо. Что там жить-то? Три ночи. Мы с мужем и с детками в маленькой комнате, а вы вчетвером все в большой. Места хватит. Одна на диване – нет, две на диване, – а две на полу. Голодными вас не оставлю, не бойтесь. Икры черной нету, но супа всем хватит.

Тут ветер подул так, что мы задохнулись.

– Ну, быстренько, девочки!

И мы побежали за ней прямо в арку. Двор был гулко-страшен, в нем пахло водою. В парадном дрожала унылая лампочка.

– Нам с вами в подвал. – И она усмехнулась. – В подвале живем, ждем квартиру. Сказали: дадут через год. Мы уж им и не верим.

Квартира в подвале была темновата, хотя горел свет в коридоре и в кухне. Везде была копоть, какие-то трубы, сушилось белье на веревке, ребенок катался вовсю на своем самокате и чуть нас не сбил.

– Ну, нашел где кататься! Дождешься весны, вот тогда и катайся! – сказала она и сняла свой платок. – Пойдемте, девчонки. Муж пьян, но он тихий. А дети хорошие, добрые. В маму. – Опять усмехнулась, блеснула глазами. – Вот эта дверь – к нам. Проходите, девчонки.

Какой-то мужчина, босой, в мятой майке, сидел за столом над початой бутылкой. На блюдце лежал кусок черного хлеба и вялый огрызок моченого яблока.

– А-а, что ж ты так скоро? А я и не ждал. Обедать вот начал. – Он громко икнул. – А ты и гостей привела? Ну, и ладно. Садитесь, подружки. – Он встал, пошатнувшись. – Обедать хотите? У нас все готово. Ты, Саша, давай, собирай тут на стол…

Она глубоко и спокойно вздохнула.

– Не хватит с утра-то? – спросила она. – Опять надерешься, как на дне рождения, опять неотложку тебе вызывать. Детей пожалей. Вот помрешь, а им, бедным, и вспомнить-то нечего будет. Не стыдно?

– Нет, будет! – Он весь покраснел. – Как так: нечего? Родного отца и чтоб нечего вспомнить? Ты – мать, а такую… тут порешь!

– Ругаться не смей! – Она стиснула руки. – Без ругани, понял! Иди лучше в спальню! Соседи еще даже и не проснулись, а он уж надрался ни свет ни заря!

И муж вдруг послушался. Жестикулируя, обдав нас тугим, плотным запахом пота, он скрылся за дверью.

– Ну, вот. Спать пошел. – И она усмехнулась. – Сейчас напою вас чайком и пойду, двор надо убрать. Я ведь дворник тут, в доме. Мету за квартиру. А вы раздевайтесь!

Шел жесткий ноябрь: были праздники, пьянки, на улице сыпало льдистой крупой. Никто нас не ждал в этом мертвенно-бледном, слегка позолоченном городе. И вдруг мы попали в подвал. К чужой женщине. К ее босоногому пьяному мужу. Слегка пахло йодом, капустой и тем, что жарили к завтраку люди на кухне. Наверное, рыбой, наловленной в узких, затянутых слизистой тьмою каналах.

Она постелила: двоим на диване, двоим на полу.

– Всю ночь тряслись в поезде. Вот и ложитесь. Куда вам идти спозаранку? Успеете! Сегодня к тому же музеи закрыты. А вы ведь в музеи, наверное, приехали?

Мы выпили чаю, разулись, легли. Она погасила нам свет и ушла.

Когда я проснулась, они еще спали. Полковничья дочка и рыжая Юленька – на старом диване, чьи толстые ножки давно облупились и были похожи на лапы облезшей собаки, а мы с подругой моей Абрашидовой возле бормочущей что-то свое батареи – на тощем матраце и двух одеялах. Проснувшись, я вспомнила, где я, и сразу в мой мозг, разомлевший от долгого сна, нахлынула ночь с отраженным в стекле размякшим лимоном и утро, когда мы стояли, продрогшие, не понимая, куда нам идти, что нам делать теперь, и тут ощущение полного счастья вдруг так обдало меня жаром, что я, локтем придавив сине-черные кудри подруги моей Абрашидовой, стала негромко смеяться.

Чему я смеялась? Да так. Всему сразу. Тому, что тепло, и тому, что уютно, что мы – словно на корабле, уносимом во тьму беззащитной, неведомой жизни, увидели берег, наполненный солнцем.

Максим Курочкин

Выключатель

фоновая драма

Родители отдыхали в Болгарии, мы жили с дедом душа в душу и готовили не по расписанию, а только тогда, когда нам хотелось. У меня не было девушки, я не работал, не учился, по инерции ел много масла. Читал «Основы археологии» профессора Авдусина, переписывал набело стихи из самодельной записной книжки. Это был лучший июнь в моей жизни.

Дед. Где Вера?

Внук. Таня.

Дед. Где Вера?

Внук. Ты спрашиваешь про Таню. Таня уехала в отпуск. Таня твоя дочка.

Дед. А где Вера?

Внук. Бабушка умерла давно.

Дед. А Таня?

Внук. Таня уехала.

Дед. Таня уехала?

Внук. Таня уехала.

Так мы и общались. Два года караульной службы сильно укрепили мою нервную систему. Заметил, что разговариваю с дедом совершенно спокойно, не так, как раньше. Я тупой и добрый. Дед приходил в мою комнату каждые двадцать минут.

Дед. Когда Вера приедет?

Внук. Таня приедет после двадцать четвертого.

Дед. А Вера?

Внук. Вера не приедет.

Дед. Дай лекарство.

Внук. Нет. Перед сном.

Ухаживать за стариком наркоманом совсем нетрудно. Главное – поставить психологический блок. И следить за тем, чтобы чайник не был плотно закрыт крышкой.

Внук. Я в магазин. Если нужен будет кипяток, возьмешь в термосе.

Дед. Позови Веру.

Внук. Не беси меня, пожалуйста.

Дед. Таню.

Внук. Таня в отпуске.

Дед. Скажи Вере, пусть купит мороженого.

Внук. Хорошо. Только не включай газ.

Как вы поняли, мой дедушка маразматик. Мы очень боимся, что он однажды отравит нас или устроит пожар.

Внук. Я вернулся. Вставай – будем мороженое кушать.

Дед. Перезвони Оле.

Внук. Оле?

С Олей я познакомился год назад, во время отпуска. Она не оставила номер телефона, но взяла мой и обещала позвонить после того, как я вернусь. Я уже не надеялся, что она выполнит обещание.

Внук. У меня нет ее телефона.

Дед. Она продиктовала, я записал.

Внук. Де, с меня две таблетки вне очереди.

Дед. Что?

Внук. Два лекарства с меня.

Дед. Неси.

Но получить нимбутал сверх нормы ему не удалось. Записку с номером он потерял. Я обыскал всю комнату. За кроватью деда я нашел свой аттестат об окончании средней школы, мамины бусы и топорик. Но записки с телефоном там тоже не было.

Дед. Ты обещал лекарство.

Внук. Ты обещал телефон.

Дед. Я записал.

Внук. И где он?

Дед. Непонятно.

Я уже не мог не думать об Оле. Теперь я думал о ней даже больше, чем обо всех знакомых девушках, вместе взятых. Наш разговор годичной давности с каждой минутой казался мне все более остроумным. Не прошло и полчаса, как я был влюблен окончательно на всю жизнь. Оля – единственный человек, который меня понимает. К тому же красавица. Мне очень нужно найти ее номер.

Внук. Дедушка, как ты мог потерять телефон?

Как я зол. Он свел в могилу бабушку, он не был на фронте, он всю жизнь был эгоистом, думал только о себе и своих бесчисленных друзьях, жил не по средствам, отказался от дачи и не выкупил служебную «Победу», когда все выкупали. В детстве я ничего хорошего от него не видел, кроме пистонного ружья и велосипеда «Минск». Даже корабль, который он мне сделал из мелкопористого пенопласта, унесло течением. По словам мамы, уважать его можно только за то, что он не был доносчиком. На пенсию его проводили в пятьдесят лет. С тех пор как я пошел в школу, дедушка официально находился в маразме. Его терпят, его кормят, за ним убирают. Неужели нельзя было нормально номер записать?

Внук. Ты куда собрался?

Дед. Гулять.

Внук. В пижаме я тебя никуда не пущу.

Дед переоделся и ушел. Мы стараемся его уже не выпускать. Год назад он разбил себе нос прямо у подъезда. Но сегодня я на него зол. Пусть разбивает себе что угодно, лишь бы не сломал шейку бедра. Шейка бедра – это серьезно. Это просто какой-то выключатель стариков. А я сторонник того, чтобы старики самостоятельно ходили в туалет до самой смерти. Дед вернулся домой через два часа.

Внук. Где был?

Дед. В парке. Встретил Лукьянца.

Внук. Как он?

Дед. Плохо. У него пуделя панки зарезали.

Как ни странно, в словах деда была доля правды. Овчарку нашего соседа Лукьянца в прошлом году сбил байкер. И до овчарки у соседа действительно был пудель.

Дед. Я вспомнил первые три цифры.

Внук. Какие цифры?

Дед. Двести двадцать четыре.

Внук. Что двести двадцать четыре?

Дед. Первые цифры.

Невероятно. Это были первые цифры телефона Оли. По крайней мере, теперь понятно, что она живет в центре.

Внук. А дальше?

Дед. Дальше не помню… Шесть, кажется?

Внук. Шесть?

Дед. Или семь.

Внук. Дедушка, мне очень надо, чтобы ты вспомнил. Это очень важный телефон. Очень важный. Оля – мой друг. Если ты вспомнишь ее телефон, я на ней женюсь.

Дед. А мы с Верой так и не расписались.

Так я узнал, что моя бабушка и дедушка не были расписаны.

Дед. Если есть любовь, штамп не нужен.

Так я узнал, что у дедушки и бабушки была любовь. Кто бы мог подумать.

Внук. Дедушка, я тебя очень прошу. Вспомни телефон, пожалуйста. Или вспомни – куда ты его записал.

Дед. Голова! Ничего не помню.

Внук. Я понимаю, это сложно. Постарайся. Если вспомнишь, я дам тебе четыре димедрола и целую пачку родедорма.

Дед. А!

Это «А!» означало, что дед отказался от вознаграждения. Невероятно.

На следующий день дед разбудил меня в восемь утра. Он был уже одет в свой лучший костюм.

Дед. Я буду в районе рынка, что-нибудь надо купить?

Я еще толком не проснулся.

Внук. Купи помидоров и чеснок.

Деда не было три часа. Он вернулся уставший, но оживленный. Чеснок он забыл купить, но купил помидоры, клубнику и кусок свинины на кости.

Внук. Де, рынок же близко. Почему ты так долго?

Дед. Не получалось.

Внук. Не получалось что?

Дед. Не работает.

Внук. Кто не работает?

Но еще до того, как дед показал характерный жест, страшная правда дошла для меня.

Внук. Ты был у Фиры Борисовны?

Еще в детстве я подслушал разговор взрослых о страшной женщине, живущей в районе рынка. Из того разговора я запомнил, что женщина имела неудачную оперную карьеру и большие планы на Константина Семеновича, то есть на дедушку.

Дед. Совсем глухая. Я говорю ей: «Фира, помнишь меня?» А она: «Ваня!» «Я не Ваня, я Костя!» Совсем глухая.

Внук. Де. Я тебя очень прошу. Не ходи больше к Фире Борисовне…

Дед. Двести двадцать четыре сорок.

Внук. Двести двадцать четыре сорок?

Дед. Дальше пока не получается вспомнить.

В то время киевские телефонные номера еще были семизначными. Значит, оставались неизвестными всего две цифры. Две цифры – это всего лишь сто комбинаций. Сто раз набрать телефонный номер и спросить Олю – это вполне посильная задача для влюбленного дембеля.

Внук. Дед, проси что хочешь.

Дед. Разруби мне косточку. Хочу бульон сварить.

Я наточил топорик, который нашел за кроватью, и разрубил толстую свиную кость. Дед сварил абсолютно недиетический бульон и засыпал в него зелень.

Дед. Не смотри, еще не готово.

Внук. Может, посолить?

Дед. Солить в конце. Сходи лучше за квасом. Завтра обещают за тридцать.

Когда я вернулся с бидоном холодного кваса, стол в большой комнате был застелен скатертью. Посередине стояла большая дымящаяся супница.

Дед. Хорошо бы сейчас коньячку.

Я послушно пошел в комнату родителей. Ключ от бара лежал на третьем томе «Народного искусства Венгрии».

Дед. За последние две цифры!

Внук. За будущее не пьют.

Дед. Кто сказал такую глупость?

После обеда я перенес к деду в комнату свой бобинный магнитофон, чтобы он послушал записи Паторжинского. Пленка два раза рвалась, но я склеил ее ацетоном. Потом дед подарил мне готовальню, а я заменил батарейки в его фонарике. Потом мы посмотрели старые газеты с сообщением о полете Гагарина. Потом играли в дурака, потом болели за «Динамо Киев».

Дед. А ты знаешь, что я Шаляпина видел? Когда до войны ездил во Францию за торсионами. Правда, оказалось, что французские никуда не годятся. Разрушаются при минимальных боковых нагрузках. Мы потом разработали специальный компенсатор…

Внук. Расскажи про Шаляпина.

Но дед не успел рассказать про Шаляпина. Он вспомнил.

Дед. Я вспомнил. Двести двадцать четыре сорок восемьдесят семь.

Внук. Повтори, я запишу.

Я записал.

Внук. Восемьдесят семь.

Потом я принес деду, как обещал, полпачки родедорма. Димедрола, правда, я дал только одну таблетку. Димедрол плохо сочетается с алкоголем.

К Фире Борисовне дедушка больше не ходил. Он прожил еще долго и сломал шейку бедра только в год смерти принцессы Дианы.

А на Оле я так и не женился. Она говорила «бегим купаться».

Занавес

Елена Нестерина

Пафнуша

Так, как умел доставать поэт Пафнутьев, научиться невозможно. Удивительное дело: он был навязчивым, но не был противным. Может быть, я жестоко ошибаюсь и на самом деле все было совершенно иначе, но пусть на это безобидное создание не поднимались ни рука, ни нога не только участников литературного процесса и процесса обучения участию в этом процессе, но и самого отмороженного и злобного гопника.

– Брат, брат, а можно я тут с тобой посижу?..

– Брат, а давай я тебе стихи почитаю?..

– Сестра, сестра, послушай мое стихотворение…

Стихи он начинал читать неожиданно. Только предложил – и уже читает. Ясные, светло-прозрачные, как глаза самого Пафнутьева. Не все было слышно, читал он тихо, но упорно. Стихи, жившие в его голове, просились быть высказанными.

Обидеть поэта каждый может. И поэтов в Литературном институте было много, большую часть этих поэтов на самом деле хотелось как-нибудь обидеть, но они не доставали так, как Пафнуша, которого или не замечали, или аккуратно шикали на него, или, как, например, добрые девочки с первых парт, вежливо выслушивали. На самом деле стихи правда хотелось дослушать, но всегда они звучали так не вовремя, так не вовремя… Какие-то строчки сохранялись в памяти, я недавно забила в поиск его фамилию – пишет, он пишет, стихи выложены в Сети. Воцерковился, профессия связана с верой. С верой, с верой, и себе он верен. Светлое ты создание…

Чаще всего поэта Пафнутьева видели пьяным. Он учился на несколько курсов старше нас, так что там, где он пил, редко бывали мы. Но порой Пафнуша возникал и на наших веселых сборищах, поэт прозаику – лучший драматург.

Он не падал и не валялся, не участвовал в драках и дебошах; не носился с детскими воплями по коридорам, не лазил по пожарной лестнице и не гулял с нами по крыше; не пытался выйти в окно на лыжах и не выбрасывал огнетушителей на головы беспечных прохожих, чем грешили другие поэты.

Не просил. Кроме как почитать стихи и пообщаться, он ничего не просил. Наливали – пил.

В чем он ходил в теплое время года, я не помню, но в холодное – с осени до весны он всегда был в прямом черном пальто из драпа. Такие пальто носили в советские времена. Пальто еле сходилось на Пафнуше, но всегда было застегнуто, пусть даже и через одну пуговицу. Оно обтягивало фигуру плотного невысокого поэта. И шапка! Пафнуша ходил в круглой кроличьей ушанке, которая держалась только на самой маковке. И что ему грела – непонятно. Часто он ронял ее с головы, споткнувшись или столкнувшись с кем-нибудь. Но шапка неизменно поднималась с пола, куда бы ни укатилась, кем-нибудь отыскивалась, возвращалась поэту, хлоп – на месте!

Душа сжималась от того, какой он милый и какой ненужный. Как-то мы решили провести пару лекций в кафе через дорогу, поэтому, пока преподаватель не вошел в аудиторию, надо было грамотно проскочить по коридору, не нарваться на мадам из деканата. И тут – раз! – из-под лестницы появляется фигура в перепачканном побелкой пальто, светлые глаза пристально смотрят из-под круглого лба с прилипшими белыми волосенками. Невинная бороденка поповича, общая благостность.

Ну вот и стоп.

– Сестра, сестра, а ты Анну не видела?

Меня и нескольких девочек с нашего курса Пафнуша выделил себе для вопроса про Анну. В Анну он был влюблен. Анна училась с нами – добрая девочка с первых парт. Видела я Анну или нет, я часто не помнила, с моей козырной последней парты не всегда видно, кто там есть в первых рядах.

Отвечаю, что не знаю. Не верит. Действительно, как можно не видеть Анну?

– Да ты сходи сам посмотри, есть она или нет!

– Не могу.

– Понимаю. Мы пойдем?

– Сестра, сестра, я ее люблю.

– Это хорошо, это здорово. Нам идти надо, там Светлана Викторовна…

– Ну ты послушай…

И стихи. Без всякой подготовки стихи. Сестра и сестра оглядываются и мучаются, вот уже преподаватель прошел мимо, видел нас, теперь стыдно убегать с его лекции, спасибо тебе, добрый Пафнуша. Хоть ты и не ходячая совесть, но вот неловко теперь, из-за тебя неловко. И преподаватель видел.

– Мы на лекцию, идти надо, понимаешь?

– Хорошие стихи, хорошие, спасибо!

«Эх, чтоб тебя, Пафнуша…» – топ-топ-топ вверх по лестнице. Снова в аудитории. Вон Анна Пафнушина сидит. Сидит, твою-то мать…

Сидит Анна.

Анна эта, кажется, даже не подозревала о любви поэта. Хотя что мы знаем о жизни других? Может, подозревала, была наслышана от него самого – и точно так же стыдливо мучилась, выслушивала, укоряла себя за невозможность ответного чувства, стыдилась, что комический поэт влюбился именно в нее?

Чужой любви он тоже мешал. Сколько раз его гнали парочки, к которым он подходил с разговорами и стихами! Скольким хотелось его убить, только чтобы не ел время и не мотал нервы.

…Было начало лета. Веселый ветер влетал в раскрытые окна, раздувал шторы, у кого они были, а мы собрались в общежитии для того, чтобы совместно подготовиться к перезачету по истории Древнего Мира. Великая и ужасная Инна Андреевна Гвоздева, царица Хатшепсут с разложенными по плечам длинными волосами, в которых хранилась магия ее могущества, наставила двоек четверти курса. И вот кто завтра пересдаст этот зачет, тот будет допущен к экзаменам.

Так нам было и надо, проклинать Гвоздеву можно было сколько угодно, но пересдать хотелось. Приехавшая через всю Москву студентка хорошо излагает про Пунические войны и переход через Альпы на слонах.

Вертя в руках учебники, мы рассказывали кто что знает, пытались систематизировать то, что тогда происходило. Кроме оставшихся за бортом прошлого семестра Египта и Древней Греции, древней истории еще было до фига…

Тук-тук-тук – и дверь комнаты открылась.

– Привет, Пафнуша, а мы тут учимся…

– Брат, брат, я просто посижу с вами.

– Ну посиди.

Нумидия и царь ее Югурта. Луций Кальпурний Бестия. Избрание квесторов из плебеев. Гракхи-братья. Рим жжет.

– А давайте, я вам стихи почитаю.

– Нет, не надо, мы пытаемся выучить!

– Ну я просто посижу.

– Сиди, только молча.

Ахейские войны. Захват Греции. Давно, давно там неактуален А. Македонский, а то дал бы он Риму по макитре… Закон против вымогательства в провинциях.

– Ну послушайте! Приходит мать домой, хлеб достает из сумки. Кладет на стол…

– Пафнутьев!!!

– Ну все-все…

Самоубийство Марка Антония и Клеопатры Седьмой. Императорский сын Тит сжег Иерусалимский храм. Иудея наша.

– Брат, а ты любишь поэзию? Помнишь, как сказал Бродский…

– НЕ НАДО!

Девушка, приехавшая через всю Москву, поднимается с пола, бьет учебником – пока только себе по коленке.

Италийские племена получили римское гражданство. Император Клавдий отравлен женой Агриппиной. А Пафнуше по хрену метель.

– Ну ты можешь нам не мешать? Можешь?

– Могу-у, но…

– Он тут всегда у вас бродит?

Бродит, конечно. Куда мы от него денемся?

Двое жителей общежития ласковыми словами выдавливают поэта Пафнутьева из комнаты.

Веселый ветер, который обрадовался открывшейся двери, машет вослед поэту старыми картами Древнего Рима из черно-белого, распавшегося на кусочки дремучего атласа, переворачивает страницы учебников, разложенных на полу.

А Пафнут опять пришел. Никак нигде не мог вписаться, отовсюду, значит, гнали бедолажку. Или внутренний стих его волок по миру, заставлял делиться со встречными.

Стихи послушали. Дали поэту сушек. Заставили уйти – ну мешает же.

Прошло чуть больше часа, скоро вечер. Некоторые начали разъезжаться по домам.

Колыхали когорты знаменами…

Он где-то выпил и опять пришел. Мы выгнали. Какое-то время он бродил по общежитию, доставал кого-то другого. И опять вернулся к нам. Дверь комнаты не закрывалась на внутренний замок – ну не баррикаду же строить?

– Брат, брат…

– Я сестра.

– Сестра, ну что же вы такие, ну давайте я вам стих прочитаю.

Это он мне. Я нарядилась самнитским солдатом, простыней в общежитии много. Пусть гвоздевский Рим мощный, но мы все-таки не сдадимся. Тем более что к вечеру отчаяние всерьез закрутило пружину, назло Нуме Помпилию получить зачет хотелось непременно!

Германец давит, вандалы у порога.

За окном ливень. Пьют, готовятся к экзаменам, что-то там свое пишут и читают во всех комнатах общежития. Нас осталось мало, про Пафнушку мы забыли. Впереди ночь, финишная прямая перед пересдачей. Надо выдержать. После распада империи Маурьев держава Паллавов остановила нашествие на Индию саков и каких-то других иранских народов. Харикришна, блин-нах. Или как там еще говорил Заратустра.

Дверь открылась. Понятно, кто был на пороге. Ближайший к двери взбешенный брат тут же подскочил выставлять поэта.

Прислонясь к дверному косяку, поэт поделился:

– Брат, брат, а мне ведь в шапку насрали. Шапку я, конечно, выбросил…

Брат замер, а Пафнуша сел на кровать, прижавшись к подушке.

Начало лета. Открыты двери в комнатах общежития, и нечего брать студентам друг у друга. Заходи кто хочешь куда хочешь. Ты заходил. И к тебе заходили, Пафнутий, житель общежитья. Но в основном заходил ты, ты, ты… И кого же ты так достал, поэта или прозаика ты взбесил? И он, как и прочие, тоже не смог поднять на тебя руку. Как он был зол, когда влетел в твое жилище среди лета, лихорадочно соображая, как тебе отомстить. Попалась ему твоя знаменитая шапка. Как он был изощренно изобретателен. Да он дьявол!

Он узнал меня без самнитских простыней (играть в отчаяние тех, кого покоряют, а он не сдается, к ночи стало трудно). Назвал сестрой и спросил про Анну. Которая готовилась к зачетам самостоятельно и по общежитиям не ездила. Сказать, что любит ее, не успел – добрый гений нашего времени поднес ему чаю.

Пафнуша с кружкой скоро ушел, мы договорились валить шапку на кошку. Мало ли в Бразилии кошек, которым не нравятся поэты.

На Древний Китай и Японию ночи нам уже не хватило. Я до сих пор не знаю, что там у них происходило в древности. На пересдаче у меня о них не спросили. В Рим, все в Рим. Инна Андреевна не давала времени на подготовку к вопросам, она усадила троих перед собой и принялась перекрестно метать в нас дротики вопросов: итоги Третьей Пунической войны; реставрация Кэмму и война двух династий; особенности Второго триумвирата…

В момент, когда мне нужно было поведать о Законе Двенадцати таблиц как основе римского законодательства, открылась дверь, и в нее робко заглянул поэт Пафнутьев. Может, он искал свою шапку, может, однокурсников, неизвестно. Просто обвел ясным взором пространство и исчез. Нас он не узнал. Но я взяла и засмеялась.

Дурносмехи и Инна Андреевна – вещи несовместные.

Если бы Инна Андреевна знала про шапку, она смеялась бы вместе со мной.

Но я получила зачет. Закон Двенадцати таблиц, законная роспись в зачетной книжке. Рим-батюшка спас меня.

И я училась дальше. Поэт Пафнутьев все так же изредка появлялся в коридорах, видели его и на улице, и в институтском скверике, и в общежитии. Шапка зимой на нем тоже была – я специально обратила внимание на Пафнутьева в холода. Мех и покрой шапки остались прежними. Пальто тоже.

Поэт не менялся. Таким и уехал в свой родной город.

Когда он попался мне в Москве через много лет, была теплая осень. Пафнуша никогда не знал, как меня зовут, сейчас он сократил и «сестру», просто поинтересовался, как там Анна, слышно ли что. Хороший, милый, очень коротко рассказал, что был пономарем, звонил в колокола. Есть у него семья, нет, я не узнала. Что ему Анна? Он спрашивает о ней только меня – или долбает ею всех, кто в его памяти относится к нашему курсу? Если это любовь, почему ты к ней ни разу не подошел, Пафнуша? Или подошел, сказал – но точно так же не вовремя, чудно и странно?

Евгений Новиков

Любовница белого облака

От Иванкина всегда пахло оружием, потому что он был капитаном и частенько упражнялся в стрельбе из пистолета. Кроме того, Иванкин обожал скрипеть ремнями и сапогами и есть донельзя горячую пищу. На завтрак Вера раскаляла ему в железной миске щи, а к ужину подавала клокочущую на сковородке курицу.

Съев все поставленное перед ним, Иванкин опорожнял стакан смертельно горячего чая и короткими своими пальцами вытирал рыжие жесткие усы. Таким Иванкин был и пять, и десять лет назад, и даже пятнадцать, когда, еще будучи курсантом военного училища, начал встречаться с Верой. Уже тогда он пах оружием и обожал горячую пищу.

Обычно он приходил к Вере в маленький домик, где та жила с матерью, обедал, звал гулять по набережной или смотреть кино. После прогулок или просмотров фильмов Иванкин провожал Веру домой, а сам отправлялся на службу. Там он участвовал в маршах, совершенствовал шаг и пополнял голову знаниями, а походку – новыми скрипами.

Они расписались в мае, за месяц до выпуска Иванкина из училища. Через год Вера родила сына, через два Иванкину присвоили звание старшего лейтенанта.

Еще через год сын утонул в луже: в гарнизоне, где они жили, было много луж.

Прошло еще несколько лет, и Иванкину присвоили звание капитана. Он ожидал майорскую звездочку и требовал, чтобы Вера родила еще кого-нибудь. А ей это никак не удавалось.

Вообще, она была из тех, у которых все не как у людей. На работе она неизменно делала ошибки в бухгалтерских счетах, на улице умудрялась попасть под дождь, способный так жестоко облепить ее пухлое стареющее тело, что встречные мальчишки хихикали.

После смерти сына Вера все чаще стала замечать, что от Иванкина пахнет не только оружием, но и красными щеками полковничьей жены Елены Ивановны.

– После наряда поехали с Егорычем на рыбалку, вот и задержался, – торопливо проходя в туалет, говорил в таких случаях Иванкин.

А Вера, вместо того чтобы броситься на него с алчными когтями, как это делают многие жены, или, закусив губу, обдумывать жалобу в политотдел, уходила в комнату. Там она останавливалась у окна и дрожала губами. Почему-то всегда в такие дни на улице было особенно грязно, шел дождь, и постоянный шум его совпадал с внезапным шумом унитаза.

– Да что ты на него смотришь, – шептала ей на работе Елена Ивановна, не догадывавшаяся, что та все знает, поскольку Иванкин порой пах не только оружием, но и ее красными щеками. – Он хвостом виляет, и ты вильни.

Полковничиха смотрела на Веру бесстрашными выпуклыми глазами и стойко ждала ответа. Но Вера не отвечала, и Елена Ивановна удалялась с гримасой возмущения. А на лицах отдельских женщин клубились улыбки.

О, какой ликующий смех сотряс бы помещение, если бы кто-нибудь сумел выведать у нелепой женщины, о чем она думает, когда Елена Ивановна оставляет ее в покое! Ведь в такие минуты Вера размышляла не о том, как отомстить капитану, и даже не о своем попираемом достоинстве.

Она думала об облаках. Нет, не о тех, серых, рваных и беспокойно снующих, а о белых и величавых, грядущих в неведомые дали.

Еще в детстве Вера любила глядеть на такие облака и загадывать желание, потому что чувствовала – наступит время, когда они изменят ее жизнь. Так оно и вышло.

Однажды Вере приснилось, что она стоит посреди обезображенной весенними ручьями улочки и смотрит на облака. Вера не видела, как одно из них потихоньку спустилось с неба, а только почувствовала, что сзади к ней кто-то крадется. Обернулась, а облако – уже совсем рядом. Белое, чистое, даже края, упирающиеся в грязь, не подпорчены.

Затрепетала женщина и поняла, что не облако это вовсе, а ее любимый, и она должна принадлежать ему. Какой он, Вера не знала, потому что прежде у нее никогда не было любимого. Но в том, что это он, она не сомневалась.

Вера в страхе проснулась и прижалась грузным и жарким своим телом к капитану. Тот крепко спал.

«Но как же я могу изменить мужу?» – подумала Вера с ужасом. Однако, немного придя в себя, она решила, что глупо считать себя изменницей только потому, что приснилось облако.

Вера никогда не изменяла Иванкину, он был единственным ее мужчиной. И хотя другие, особенно когда Вера была еще совсем не стареющей, заглядывались на тучные ее бедра и грудь, не помышляла об измене. Даже когда узнала, что Иванкин не верен ей.

«Отчего мне приснился такой странный сон?» – думала Вера и не находила ответа. Заснуть снова она не смогла и промучилась в постели до утра.

Дневные хлопоты заставили ее забыть о виденном. Но вечером, когда капитан вернулся со службы, она не смогла взглянуть ему в глаза. Как не смогла сделать это и утром.

– Что с тобой? – спросил Иванкин. – Работы было много?

Не услышав ответа, он принялся за ужин, а потом уже ничего не спрашивал, только смотрел телевизор.

С некоторым страхом легла Вера спать и поначалу обрадовалась, что во сне на этот раз пришли дворники. Веселые, бородатые, они вели с ней какую-то оживленную беседу. Вера отвечала им, смеялась.

А потом вдруг один из дворников серьезно сказал: «Тебе повезло, что он выбрал тебя».

И тут Вера снова увидела приближающееся облако и снова поняла, что нет ей спасения. Облако обволакивало ее, и ей было так ужасно, что она изменяет капитану.

На этот раз Вера проснулась на рассвете, с отчаянием глядела в бледный потолок и не могла понять, как же такое могло случиться и кто она теперь. Изменница? Но ведь это был только сон.

«Другая бы на моем месте рассмеялась», – думала она, но щеки ее горели от позора.

Иванкин был в наряде, и она почувствовала к нему благодарность за это.

Отныне каждую ночь стал приходить к ней любимый. Вера по-прежнему не видела его лица и не слышала его голоса.

Иванкину она по-прежнему позволяла спать с собой, но однажды сказала:

– Не притрагивайся ко мне.

– Почему? – удивился Иванкин.

– Потому, что я не люблю тебя.

– Как так?

Иванкин медленно выбрался из-под одеяла и всю ночь курил на кухне, а Вера не могла сомкнуть глаз.

– У тебя кто-то есть? – спросил Иванкин, надевая утром шинель в прихожей.

– Да, – ответила Вера.

Иванкин, не торопясь, застегнул все крючки на шинели, помял своими короткими пальцами свой острый подбородок и без замаха ударил Веру по щеке. Она не обиделась, ей было только больно.

Несколько дней капитан не разговаривал с Верой. Приходя со службы, он сам нагревал себе ужин и спал на раскладушке в прихожей. Он готовился к нападению, которое наметил на воскресенье.

Он пришел вечером слегка пьяный. Сапоги и ремни его скрипели больше обычного. Вера сидела возле торшера в комнате и вязала.

– Дрянь! – сказал капитан, подходя к Вере и сбрасывая портупею на пол. – Ты не можешь никого родить от меня! Ты думаешь, что тебе кто-то заделает? Не жди, дураков нет!

Он с внезапностью плода, оторвавшегося от ветки, обрушился на Веру.

Та завизжала и изо всей силы толкнула его. Торшер хлопнулся на пол и ослеп. Вера была сильна, но капитан сноровист и взбешен. Его пальцы раздирали ее халат и выворачивали наизнанку белое тело. Капитан победил.

Потом он молча, вздымая бока, сидел на краю кровати и смотрел невидящими глазами на торшер, а Вера лежала и плакала.

Утром Иванкин, как обычно, отправился на службу, а Вера – на работу. После обеда ее позвали к телефону.

– Это я, – сказал в трубке капитан. – Сегодня меня не жди. Я еду в командировку. Приеду завтра, часов в семь вечера.

– Хорошо, – сказала Вера.

Придя домой, она уже знала, что ее любимый в этот раз не придет ночью, а придет Иванкин. И действительно, во втором часу ночи в подъезде заскрипело. Капитан ворвался заснеженный, с пистолетом в руке. Глаза его трепетали, как разгоряченные кони.

– Где он? – кричал Иванкин, опрокидывая стулья, растворяя шкафы. – А? На балконе?

Он кинулся к балкону, но, не обнаружив там никого, подскочил к кровати и спросил Веру шепотом и свистом:

– Отвечай, шлюха, кто он?

Вера улыбнулась, выбралась из кровати и пошла на кухню пить чай. Все равно ведь – любимый сегодня не придет – ночь пропала.

Утром по гарнизону пошли разговоры. Утверждали, что капитан Иванкин поймал любовника своей жены. Некоторые догадывались, что любовник Веры – прапорщик Вус. Недаром его нигде сыскать не могут. Да и то – как же ему, битому, на службу идти.

В бухгалтерии на Веру, пожалуй, впервые поглядывали с интересом. А когда на взволнованный вопрос Елены Ивановны «кто он?» она лишь улыбнулась, все решили, что «непутевая становится человеком».

…Через полгода Вера развелась с капитаном. Он вскоре перевелся на Дальний Восток. А Вера, как и прежде, путала счета на работе и попадала под нахальные дожди.

В гарнизоне долго ходили догадки – кто же все-таки ее любовник, и не находили ответа. Ей подмигивал прапорщик Вус, с ней многозначительно заговаривал муж Елены Ивановны, но ее это не касалось.

Вера приходила домой и знала, что у нее есть любимый. Как у каждой реки есть свое небо и облака.

Content

Любовь, или Не такие, как все (сборник)

Адриана Борисова Предисловие

Алексей Лукьянов Миленький

Юрий Буйда Повесть о крылатой Либерии

Роман Сенчин Мы идем в гости

Ариадна Борисова Такое красивое солнце

Александр Снегирев

Строчка в октябре

Разделение и чистота

Лариса Райт Велуня

Андрей Геласимов Paradise Found You are viewingfoolhunter’s journal

Ирина Муравьева Поклон тебе, Шура

Максим Курочкин Выключатель фоновая драма

Елена Нестерина Пафнуша

Евгений Новиков Любовница белого облака