Рори Клементс

Мститель

Rory Clements

REVENGER

© Rory Clements, 2010

© Седова С. Г., перевод на русский язык, 2015

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Вече», 2015

* * *

С любовью Эмме, Саре, Джорджу и Маделин

Глава 1

Жарким летним вечером, когда свет дня уже сменяли сумерки, Джо Джаггард, взяв Эми Ле Нев за руку, увел ее со свадебного пира.

Эми была хрупкой девушкой, ростом немногим более пяти футов. Ее светлые волосы сияли в отблесках заката, а кожа была чистой и мягкой. Ей уже исполнилось шестнадцать, но ее ладонь в огромной руке Джо казалась детской. Восемнадцатилетний Джо с золотистыми волосами, ростом более шести футов, был худощавым и мускулистым. В левой руке Джо сжимал бутыль с вином.

Они бежали что есть мочи, пока Эми не споткнулась босой ногой об острый камень, вскрикнув от боли. Джо остановился, уложил Эми в высокую траву и принялся слизывать кровь, сочившуюся из раненой ступни девушки.

Слезы потекли по щекам Эми. Джо обхватил ладонями ее лицо, его пальцы запутались в ее мокрых от слез волосах, и принялся страстно целовать Эми.

Она стянула с него батистовую рубашку, Джо задрал подол ее свадебного платья, смяв тонкую ткань. Они не просто занимались любовью, это было последнее бессмысленное сражение в битве, которую они проиграли.

Джо сделал глоток из бутыли.

– Вот что, красавица, – произнес он и продолжил делано высоким голосом: – Ты есть мерзость, дочь сатаны, ибо ты нечестива и слаба. Истинно говорю, ты распутница.

Эми ткнула его локтем в ребра.

– Я тебя возненавижу, – сказала она, рассмеявшись вместе с ним, после чего серьезно добавила: – Самое смешное, что именно так он и говорит.

– Уинтерберри? Дерьмо он, а не Уинтерберри. Он грязный, поганый распутник. Называет себя пуританином, да только сам не чище навоза, по уши в разврате и похоти. У него рожа пса, который всю жизнь прожил в конуре, а уж при виде его мрачного черного одеяния даже антихрист сбежит обратно в ад. Он купил тебя, заплатив, как за шлюху, в борделе Саутуарка.

Они немного помолчали. Теплый ветерок доносил едва слышные звуки музыки.

– Мы уедем, – сказал Джо. – В Лондон. У меня есть деньги.

– Я не могу уйти из семьи. Закон будет на их стороне. Тебя бросят в тюрьму и выпорют или вздернут в Тайберне.

– Значит, будет лучше, если ты ляжешь с ним в постель? – зло произнес он. – И будешь его ублажать?

– Ты знаешь, что я этого не хочу. Меня насильно выдали замуж.

Он отвернулся.

– Эми, я их убью. Твоих родственников, всех. Я заставлю Уинтерберри жрать собственное дерьмо.

Она поцеловала его.

– Ничего не получится. Сегодня я должна вернуться. Теперь я замужняя женщина.

Глаза Джо были закрыты, затем он открыл их и улыбнулся Эми.

– Нет, красавица, – сказал он. – Кое-что мы можем сделать. Я могу. У меня все получится, обещаю тебе, и мы будем вместе навсегда. Поверь мне. А теперь поцелуй меня еще раз.

Эми и Джо целовались долго и страстно и не услышали приближающихся к ним тихих шагов.

Джо был убит первым ударом. Он даже не успел осознать того, что случилось. Эми оставалась лишь пара мгновений, чтобы успеть испугаться, после чего на нее обрушился второй удар.

Глава 2

Свою супругу, Кэтрин, Джон Шекспир обнаружил в отделанной дубовыми панелями классной комнате, где она учила их четырехлетнюю дочь Мэри по азбуке грамоте. Встретившись с Джоном взглядом Кэтрин даже не улыбнулась. Словно отмахиваясь от назойливой мухи, она откинула назад локон своих длинных темных волос. Шекспир понял, что она злится, и изо всех сил постарался не замечать ее настроения. Он знал, что она хотела обсудить, поэтому намеренно ушел от темы и произнес:

– Рамси Блэйд снова собирается выпороть Пимлока.

– Да, – отрывисто произнесла она. – Я знаю. Шесть ударов. Блэйд придирается к мальчику.

– Пимлок мужественно терпит порку.

– Но только не я, Джон. Как могут мальчики учиться, когда у них на глазах их товарищей наказывают подобным образом?

Больше по этому поводу сказать было нечего. Для него, как директора школы Маргарет Вуд для мальчиков из бедных семей Лондона, это была всего лишь очередная проблема. Нравится или нет, но им приходилось мириться с присутствием в школе Рамси Блэйда с обожаемыми им березовыми розгами; эта напасть была ниспослана им суровым протестантским епископом Эйлмером, дабы в школу не просочилась римско-католическая зараза. Епископ знал, что Кэтрин католичка, и не приветствовал этого.

– Нам нужно обсудить еще кое-что… – продолжила Кэтрин.

Шекспир напрягся.

– Стоит ли говорить о подобных вещах в присутствии ребенка?

Кэтрин подтолкнула дочь к отцу.

– Поцелуй папу и иди к Джейн, – быстро произнесла она. Мэри, нежная и миловидная, как и ее мать, подбежала к Шекспиру, остановилась, чтобы поцеловать его и получить ответный поцелуй, а потом побежала в детскую искать горничную Джейн Купер.

– Теперь тебе не уйти от разговора.

– Нам нечего обсуждать, – сказал Шекспир, с болью сознавая, как неуверенно это прозвучало. – Ты прекрасно знаешь, что я об этом думаю. Тебе нельзя идти на эту мессу.

Кэтрин встала и посмотрела супругу в глаза. Взгляд ее голубых глаз был холоден.

– Я уступала тебе во всем, что касалось нашей совместной жизни, – спокойно произнесла она. – Наша дочь воспитана в англиканской вере, у нас традиционная школа, и я не приглашаю к нам католических священников. Я хожу в приходскую церковь, так что меня даже не за что штрафовать. Джон, я делаю все, что в моих силах, тебе не кажется?

– Я все понимаю, Кэтрин, но…

– Тогда почему ты отказываешь мне в этой единственной просьбе?

Джон Шекспир не любил спорить со своей супругой. В этом не было смысла, ибо Кэтрин была упряма. Но в этом случае он до последнего будет противиться ее желанию отправиться на мессу. Джон не хотел подвергать опасности ни ее, ни семью.

– Кэтрин, ты знаешь причину, – с каменным лицом ответил он.

– Нет, Джон, не знаю. Нужно, чтобы ты объяснил мне это еще раз, ибо я – всего лишь глупая женщина.

В городе собирались тайно провести католическую мессу. Подобные события всегда были связаны с опасностью; за знание о местонахождении священника, не говоря уже о том, чтобы дать ему приют, можно было угодить на допрос с пристрастием, а после и на эшафот. Участвовать в этой мессе было еще опасней, поскольку служить ее должен был разыскиваемый властями иезуитский священник Роберт Саутвелл, человек, которого Кэтрин Шекспир считала другом. Ему шесть лет удавалось избежать поимки, для Елизаветы и ее Тайного совета он был словно заноза, которую надо было вытащить любой ценой.

– Кэтрин, – как можно мягче произнес он; меньше всего ему хотелось, чтобы возникшая между ними трещина переросла в непреодолимую пропасть, – знаю, что тебе пришлось пойти на множество уступок. Но и я был вынужден кое-чем пожертвовать. Я оставил работу у Уолсингема, чтобы жениться на тебе.

– И поэтому я должна тебе подчиняться? – зло произнесла Кэтрин.

– Я хочу, чтобы ты пришла к собственному, обдуманному решению. И да, вынужден сказать, что в этом вопросе ты должна мне подчиниться. – Никогда прежде он не говорил с ней подобным образом.

Она метнула на него гневный взгляд и резко произнесла:

– Значит, как утверждает Томас Бикон в «Христианском супружестве», женщины и лошади должны быть послушными. Ты придерживаешься такого же мнения? – Она рассмеялась. – Господин Шекспир, я что, кобыла, чтобы со мной можно было обращаться подобным образом?

– Госпожа Шекспир, мне нечего добавить. Вы не пойдете на мессу, особенно на ту, которую будет служить священник Саутвелл. Он объявлен предателем. Общение с ним даст повод обвинить тебя и всех нас в измене. Неужели ты позволишь Топклиффу получить доказательства, которых он жаждет, чтобы уничтожить нас и отправить наше дитя в кандалах на каторжные работы в Брайдуэлл? Покончим с этим.

Шекспир повернулся и зашагал прочь не оглядываясь: ему не хотелось встретиться с ее иссушающим взглядом. Он отправился во внутренний двор и присел в тени на низкую каменную стенку. Его трясло. Плохи дела. Она ничего не хочет понимать.

Услышав неровные шаркающие шаги за спиной, Шекспир оглянулся и увидел своего старого друга и помощника Болтфута Купера, приближавшегося к нему, неуклюже подволакивая по мощенному булыжником двору свою увечную ногу. Шекспир вдруг заметил, что с приближением сорокалетия Болтфут стал медлительней. Быть может, размеренная жизнь школьного привратника не слишком подходила старому моряку и участнику кругосветного путешествия Дрейка.

– Болтфут?

– Господин Шекспир, к вам посетитель. С вами желает поговорить господин Чарльз Макганн. Он пришел со своим слугой.

– Мы знаем господина Макганна? Он отец будущего ученика?

Болтфут покачал головой.

– Он говорит, что его послал граф Эссекс, чтобы переговорить с вами.

Изогнутая бровь Шекспира выдала его удивление. Он тихо рассмеялся.

– Что ж, полагаю, мне лучше с ним увидеться.

– Я провожу его.

– Не сюда, Болтфут. Я пойду в библиотеку. Проводи этого Макганна и его слугу в приемную и предложи им чего-нибудь, затем минут через пять приведи ко мне.

Поднимаясь по дубовой лестнице в библиотеку, где шкафы ломились от книг, собирать которые начал еще основатель этой школы, Томас Вуд, а затем продолжил Шекспир, Джон размышлял, зачем он мог понадобиться Эссексу. Всем в королевстве было известно, что Эссекс – главный фаворит королевы Елизаветы, храбрец, знатного происхождения, большой модник, проявил мужество в бою, доблесть в состязаниях и обладает обаянием, перед которым не могла устоять ни одна благородная дама. Поговаривали, что ему даже удалось затмить сэра Уолтера Рэли. Зачем графу Эссексу простой школьный учитель, такой как Шекспир, человек настолько далекий от придворной жизни, что вряд ли кто-то из окружения королевы вообще знал его имя?

Внешность посетителя удивила Шекспира. Он ожидал увидеть обычного лакея в синей ливрее, но такого, как Макганн, Шекспир видел впервые. Это был человек среднего роста, плотного телосложения, всем своим видом напоминающий бультерьера. У него были большие узловатые руки, гладко выбритое лицо и совершенно лысая голова, не считая седых бровей под шишковатым мясистым лбом. В ухе висело массивное золотое кольцо. Он добродушно улыбнулся и протянул Джону Шекспиру твердую мускулистую ладонь.

– Приятно познакомиться, господин Шекспир, – произнес он.

– Господин Макганн?

– Он самый.

Шекспир предположил, что акцент у него ирландский, но из какой части этого мрачного и неприступного острова Макганн был родом или какому сословию принадлежал, Джон определить не смог. Его одеяние поражало нелепостью: на толстой шее красовался широкий накрахмаленный круглый рифленый воротник, туловище обтягивал изысканно расшитый золотыми нитями дублет, наряд довершали обтягивающие штаны из голубой саржи отменного качества и пшеничного цвета нижние чулки. Казалось, что человека с лицом и телом работяги просто нарядили джентльменом.

Лакея Макганна звали Слайгафф. Под стать хозяину, он, как и сам Макганн, мало походил на прислугу из знатного дома, разве что одет был попроще, в джеркин из буйволовой кожи, какой носят кузнецы или возчики. Слайгафф был ниже и худее Макганна, но жилистый, словно канат корабельного якоря. Лицо у него было узкое, а нос острый и хрящеватый. Несмотря на небольшой рост, внешность Слайгаффа впечатляла не меньше облика Макганна. Его левый глаз был слеп, однако и здоровый глаз не выражал ни одной эмоции.

– Надеюсь, господин Купер предложил вам эля. День такой жаркий.

– В самом деле, господин Шекспир, день действительно жаркий, и да, он предложил нам эля, – ответил Макганн, добродушно улыбаясь. – За что мы оба ему благодарны. По правде говоря, сегодня я бы даже Ирландское море выпил до дна.

– Чем могу помочь, господин Макганн?

– Ну, для начала попросите принести нам еще эля. Нет-нет, это шутка. Мы здесь, потому что нас послал милорд Эссекс, дабы сопроводить вас к нему в Эссекс-Хаус. Он желает поговорить с вами.

– Граф Эссекс желает поговорить со мной?

– Совершенно верно, господин Шекспир.

– Господин Макганн, зачем графу никому не известный школьный учитель?

– Быть может, ему нужны уроки латыни или арифметики. Вы же сможете ему помочь? Или, быть может, вы научите его управлять своим нравом, который у него изменчив, как погода.

– Боюсь, господин Макганн, вы снова шутите.

– Шучу, шучу. На самом деле ему нужен ваш совет касательно одного важного дела. И не преуменьшайте своих заслуг, называясь неизвестным школьным учителем. Кто не слышал о выдающихся деяниях Джона Шекспира на благо королевы и страны?

– Господин Макганн, это дела давно минувших дней.

– Но только не для графа. Его немало впечатлил рассказ о проявленном вами необычайном мужестве перед лицом безжалостного врага. Да и меня, смею добавить, тоже. Превосходная работа, сэр.

Шекспир с удовольствием воспринял похвалу и, сдержанно улыбаясь, поклонился.

– Так какой же совет нужен графу Эссексу, господин Макганн? Он наверняка знает, что я отошел от дел и больше не служу тайным агентом.

– Он сам вам скажет, господин Шекспир. Я всего лишь скромный слуга.

Шекспир подумал, что скромным Макганн уж точно не казался. Если бы не богатое одеяние, то мало кому из добропорядочных подданных Ее величества захотелось повстречаться с такой парочкой, как Макганн и Слайгафф, где-нибудь на большой дороге. Все же, несмотря на свою грубую внешность, Макганн казался добряком, да и Шекспир вынужден был признаться себе, что заинтригован. Кто откажется встретиться со знаменитым Эссексом?

– Что ж, назначайте дату, и я приду.

– Нет, господин Шекспир, мы здесь, чтобы сопроводить вас прямо сейчас. Милорд Эссекс не станет ждать.

– Боюсь, что ему придется. В ближайший час у меня урок.

Макганн улыбнулся и хлопнул Шекспира по плечу ладонью размером с кухонное решето.

– Сейчас, господин Шекспир. Или вы не директор этой школы? Пусть один из ваших учителей вас подменит. Граф – человек занятой, и, кроме того, за потраченное на встречу с ним время вам полагается кое-какая компенсация. – Макганн вытащил из кошелька золотую монету, подбросил ее, а поймав, зажал монету между большим и указательным пальцем, демонстрируя ее Шекспиру. – Это для начала. Возьмите. Если дойдет до дела, получите гораздо больше.

Шекспир не взял монету. Он пристально посмотрел Макганну в глаза, но увидел лишь насмешку.

– Хорошо, – произнес он. – Я пойду с вами. Дайте мне пару минут передать класс и сообщить супруге, куда я направляюсь.

При этих словах он ощутил ужас, ведь их с Кэтрин битва еще не окончена.

Глава 3

Рамси Блэйд, невысокий человек с приплюснутым неприятным лицом и жидкими волосами, не пришел в восторг от того, что ему придется подменить Шекспира. Блэйд находился во дворе, размахивал березовой розгой, приготовленной для порки Пимлока, который ожидал наказания спустив штаны и перегнувшись о невысокую стенку, где совсем недавно сидел Шекспир.

– Господин Блэйд, меня вызывают по срочному делу. Мой урок проведете вы.

Блэйд нахмурился.

– В самом деле, господин Шекспир?

– Да, господин Блэйд.

– Подобное не должно войти в привычку. Вы подаете мальчикам плохой пример, не соблюдая расписания.

У Шекспира не было времени на возражения.

– Господин Блэйд, вы забываете, кто глава школы, раз позволяете себе разговаривать со мной подобным тоном. – Он посмотрел на мальчика. – И не будьте слишком жестоким с Пимлоком.

– Что? Господин Шекспир, какой смысл в порке, если после нее не останется ссадин?

– Очень мало, если вообще есть, и неважно, останутся ссадины или нет.

– В Винчестере[1] пятница всегда была днем порки, и более мягкое наказание в этот день неприемлемо. Вы считаете свою школу главней Винчестера?

– Хорошего дня, господин Блэйд.

Когда Шекспир повернулся к нему спиной, Блэйд прекратил размахивать розгой.

– А вы говорили об этом с епископом? Ему не понравится подобное небрежное отношение к дисциплине и воспитанию мальчиков.

Шекспир повернулся и пошел прочь.

Оседлав лошадей, Макганн и Слайгафф ждали его в Даугейте. Болтфут держал под уздцы оседланную серую кобылу. За стенами школы на Шекспира обрушился поток утреннего солнечного света и жар начинающегося дня, объяв его, словно пламя смитфилдского костра[2]. Джон вскочил в седло и надвинул шляпу на лицо, чтобы защититься от солнечных лучей. Макганн уже снял рифленый воротник и расстегнул верхние пуговицы дублета.

– Поехали, – сказал Макганн.

Благоухающие летние цветы и травы – лаванда, розмарин, лавр и сотни других- в изобилии произраставшие во многих городских садах, мало помогали заглушить вездесущую вонь от унавоженных грязных дорог, по которым Шекспир и его спутники медленной рысью направили своих лошадей. Сначала они поехали вдоль Темз-стрит, а затем повернули к построенной еще римлянами стене Сити. Повсюду не таясь шныряли крысы, обгладывая выброшенные кости. Коршуны парили над головой или сидели на стенах, время от времени слетаясь на трупы убитых кошек.

– Разве после такого не захочется глотнуть свежего сельского воздуха, а, господин Шекспир? – произнес Макганн. – Поговаривают, что в этом году может разразиться чума.

Шекспир кивнул. Он уже подумывал о том, чтобы закрыть школу на лето и отправиться в Уорикшир, подальше от чумы. Кроме того, у него появится возможность навестить семью, да и его браку это пойдет на пользу.

У Ладгейта ловцы собак окружили бездомных животных, чтобы переловить их и перерезать им горла – верный знак того, что ольдермены Сити опасаются, как бы отдельные случаи заболевания чумой не переросли в эпидемию. Эта мысль повергала в ужас.

Вдоль всей дороги попрошайки и бродяги в лохмотьях тянули свои тощие руки и культи в тщетной надежде на то, что им перепадет монетка от тех, кто проезжает мимо в плотном потоке крестьянских повозок и груженных лесом телег. Мрачное зрелище, означающее, что Англии грозит как неурожай, так и то, что военный бюджет придется пополнять за счет фондов казначейства. Когда они подъехали к Эссекс-Хаус, у открытых въездных ворот Шекспир увидел около дюжины бродяг. Макганн остановился возле них и принялся щедро раздавать милостыню, за что его многие благодарили, называя по имени, и снимали шляпы в знак приветствия.

– Они, конечно, всего лишь бродяги, но это наши бродяги, – произнес Макганн, объясняя свои действия Шекспиру, затем в голос расхохотался и, пришпорив коня, поехал через ворота.

Эссекс-Хаус был возведен на обширном участке земли между Темзой и Стрэндом. Сады владения простирались до самого берега, где была выстроена высокая стена с воротами, за которыми находились ступеньки, ведущие к небольшому причалу для лодок и барок.

Шекспир и его спутники спешились во внешнем дворе под бдительными взглядами отряда алебардщиков, крепко сжимавших свои алебарды с наконечниками в виде пики и топора. Сам дом напоминал улей, так энергично сновали туда-сюда люди. К ним быстро подошел конюх, которому они передали своих лошадей.

– Господин Шекспир, как вам сие скромное жилище? – спросил господин Макганн и, отступив назад, в восхищении оглядел огромное каменное строение.

Шекспир взглянул на возвышающийся фасад.

– Сорок две комнаты, сто шестьдесят слуг, но со временем слуг станет в два раза больше, не говоря уже о приходящей прислуге. На просторных кухнях можно приготовить угощенье хоть для королевского стола, а дом для званых обедов настолько прекрасен, что подойдет для приема любой коронованной особы. Все построено покойным супругом матери хозяина, графом Лестером. – Макганн шагнул к ступенькам главного входа; казалось, что бычья шея Макганна ведет за собой его туловище. С обеих сторон от входа, расправив плечи, неподвижно стояли алебардщики. Они явно хорошо знали Макганна, поскольку не стали требовать у него разрешения на вход. – Идемте, милорд Эссекс ждет вас в картинной галерее.

Граф стоял посреди украшенной причудливой лепниной галереи с высоким потолком. Справа от него находились четыре выходящих на юг окна высотой почти во всю стену, создававших вокруг графа полутень, подчеркивая его красивое лицо. Комната купалась в сияющем свете полуденного солнца, в окнах были открыты все форточки в надежде на хоть какой-нибудь ветерок.

Внешность графа поражала воображение. Высокий, в дорогом одеянии из белого шелка и жемчуга, с вьющимися зачесанными назад волосами, открывавшими его широкий лоб, и рыжей бородой, лежащей поверх круглого рифленого воротника. Слегка приподняв подбородок, граф пристально вглядывался в небольшую книгу, которую он держал в вытянутой левой руке, словно был литератором, а не военным. Однако, чтобы кто-нибудь не позабыл о его воинской доблести, правой рукой он невозмутимо сжимал рукоять своего церемониального меча.

Вся комната была увешана портретами: Эссекс в военных доспехах с колесцовым пистолетом, мечом и кинжалом; его мать, красавица Летиция Ноллис, в платье-балдахине, усыпанном драгоценностями; сестры Эссекса, Дороти и Пенелопа, по мнению многих, под стать своей матушке как красотой, так и… буйством натуры; его отец, покойный Уолтер Деверё, первый граф Эссекс, умерший в Ирландии при таинственных обстоятельствах: поговаривали, что он был отравлен; новый супруг Летиции, сэр Кристофер Блаунт, красавец, внешность которого заставляла думать о нем как о ненадежном человеке; и наконец самый большой портрет покойного отчима Эссекса, Лестера, мужчины, который первым покорил сердце королевы Елизаветы, но предал ее, женившись на Летиции (ради чего, по слухам, он и отравил ее прежнего супруга Уолтера).

А ведь это самое выдающееся семейство эпохи, подумал Шекспир, по влиятельности и величию не уступающее самим Тюдорам. Портрет Лестера был особенно примечателен, казалось, что он взирает на все вокруг с презрительным превосходством.

В нескольких ярдах от Эссекса за мольбертом, держа в руке кисть, стоял художник. С невозмутимым выражением лица Эссекс оторвал взгляд от книги и медленно перевел его в сторону Шекспира и Макганна. Он кивнул художнику, тот вытер кисть о ветошь, положил ее в футляр, где держал краски, масла и прочие инструменты своего ремесла, и отошел в сторону. Эссекс закрыл книгу и шагнул навстречу посетителям, немного ссутулившись, что характерно для слишком высоких людей.

Макганн, чей слуга Слайгафф остался за дверями галереи, осклабившись неспешно подошел к графу.

– Милорд…

Эссекс улыбнулся в ответ и, словно старого друга, хлопнул Макганна по плечу.

– Добро пожаловать, господин Макганн.

Макганн обернулся к Шекспиру и взмахнул рукой, представляя гостя:

– А это господин Шекспир, которого вы просили найти.

Шекспир почтительно поклонился.

– Познакомиться с вами – большая честь, милорд.

– Господин Шекспир, – произнес Эссекс, и его взгляд оживился, – а как я рад познакомиться с вами. И хочу заметить, для меня это тоже большая честь. Позвольте мне пожать вам руку.

Эссекс чуть не раздавил Шекспиру ладонь.

– Значит, господин Шекспир, вот она, та самая рука, что разделалась с убийцей, нанятым Филиппом Испанским, и спасла Дрейка. Вы всегда желанный гость в моем доме.

Шекспир поклонился.

– Вы делаете мне слишком большую честь, милорд.

– Сядем, выпьем вина. Его охладили на льду. Удивлены, господин Шекспир? Вы не знали, что у нас здесь есть ледяная пещера? Это древнее изобретение, мне написали о нем из Италии. Зимой вы собираете лед и складываете его в глубокий подвал, прикрыв соломой и конским волосом. И летом, даже таким знойным, как это, лед не тает, позволяя вам остужать вино и все, что пожелаете. Мне говорили, что это прекрасный способ сохранить свежесть рыбы. – Эссекс щелкнул пальцами, и вошел слуга с подносом. – А теперь, господин Шекспир, – произнес он, – вы, должно быть, желаете узнать, зачем я просил вас прийти.

Шекспир склонил голову, но промолчал.

– В положенное время я вам все расскажу. Но сначала позвольте мне задать вопрос о ваших делах. У вас школа для мальчиков из бедных семей?

Шекспир рассказал о школе Маргарет Вуд. Было заметно, что Эссексу это не интересно. Наконец он медленно покачал головой.

– Все это очень хорошо, господин Шекспир, – сказал он, – но вы не скучаете по своей прошлой жизни?

Шекспир и сам время от времени об этом подумывал, но здесь он не станет в этом признаваться.

– Всему свое время, милорд, я рад, что мне выпал шанс служить королеве; а сейчас у меня совсем другая жизнь.

– Но вы вынужденно расстались с должностью тайного агента. Полагаю, у вас с покойным и оплакиваемым всеми нами господином секретарем возникли разногласия по вопросу католического вероисповедания вашей супруги. Вокруг этого ходило столько разговоров.

Шекспир насторожился.

– Это было так давно, милорд.

– Да, господин Шекспир, я это прекрасно понимаю. Но повторюсь: вас устраивает должность школьного учителя?

– Да, милорд.

Макганн и художник молча слушали. Теперь Эссекс обратился к ним.

– Что скажете, господин Макганн? А вы, господин Сегар? Способен ли тигр растерять свои полоски и превратиться в домашнюю кошку?

Они рассмеялись.

– Совершенно невозможно, – произнес Макганн. – Какой мужчина променяет искусство войны, даже если это война секретов, на мир пыльных книг? Это невозможно. – Художник кивнул в знак согласия.

Прибыл слуга с четырьмя бокалами сладкого легкого канарского вина. Пригубив, Шекспир заметил, что напиток и в самом деле был холодным, освежающим и прекрасно подходил для такого жаркого дня.

– Итак, – сказал Эссекс, – к делу. Поговорим о причине, по которой я попросил вас прибыть сюда. Господин Шекспир, вам о чем-нибудь говорит слово «Роанок»?

Роанок. Кто же не слышал о Роаноке? Одно только это слово вызывало в воображении Шекспира образ далекого, экзотического берега, незнакомых растений, ядовитых созданий и, что опасней всего, туземцев. Роанок – исчезнувшая колония. Одна из самых таинственных историй эпохи.

Шекспир глотнул прохладного напитка.

– Роанок. Конечно, говорит, милорд. Я слышал эту историю, она весьма любопытная.

Эссекс жестом пригласил Шекспира сесть рядом на деревянную скамью у окна.

– Прежде чем мы продолжим этот разговор, позвольте мне рассказать то, о чем мне известно. Уверен, в тавернах и харчевнях Лондона о Роаноке много чего можно услышать, но все эти рассказы по большей части приукрашены вымыслом тех глупцов, что покупают дешевые листки, полные сплетен. Мало кому известны факты, поэтому я вам их перечислю. Роанок – это небольшой остров у берегов побережья Вирджинии в Новом Свете; согласно расчетам, он расположен в пяти сотнях морских миль на северо-восток от испанской колонии Святого Августина. Остров защищен песчаными отмелями, и считалось, что благодаря такому расположению он прекрасно подходит для основания первой английской колонии в Новом Свете. Считалось, что остров обладает естественной защитой от испанцев, отчаянно стремившихся разделаться с колонией, и является прекрасным опорным пунктом для английских приватиров.

– Приблизительно это я и слышал, милорд.

– Пять лет тому назад там была основана первая постоянная английская колония: около ста десяти мужчин, женщин и детей, а также двое новорожденных, как я полагаю, остались там бороться за свое существование в надежде на процветание. Но еще до отплытия доставивших их кораблей стало очевидно, что все не так гладко. Возникли разногласия с дикарями. Кроме того, поселенцам не хватало продовольствия. По этой причине губернатор колонии Джон Уайт вернулся на кораблях в Англию. По прибытии он должен был погрузить на корабли необходимую провизию и вернуться в колонию на следующий, 1588 год. Но, как всем известно, ему это не удалось.

– Из-за армады.

– Именно так. Только спустя три года на помощь тем ста десяти душам были отправлены корабли. Но к тому времени от колонистов и их пожитков на острове не осталось и следа.

Шекспир провел пальцем по прохладному краю изящного бокала для вина и внимательно посмотрел на Эссекса. А какова его роль в этой истории?

– Известна разгадка их исчезновения, милорд? Может, какие-нибудь знаки на дереве, указывающие на то, что они отправились вместе с дикарями? Или это лишь слухи, распространяемые в тавернах?

– Нет, вы совершенно правы, господин Шекспир. На дереве были вырезаны три буквы – КРО. А на ограде – слово «кроатоан». Это название племени дикарей, проживавших в то время на острове к югу от Роанока. Говорят, в прошлом они помогали колонистам, но им надоело снабжать белых людей провизией. Могли ли колонисты уйти на тот остров? Возможно, из-за голода они поступили именно так и все они живы и здоровы, живут в мире и согласии с туземцами. Это, конечно, самое утешительное объяснение. Но лично я в это не верю. Если бы их переезд был мирным, у них было бы время оставить более внятное послание для тех, кто прибудет на их поиски. Таковы факты, господин Шекспир. Конечно это далеко не конец истории, но прежде чем мы двинемся дальше, я хотел бы убедиться, что вам все понятно.

– Думаю, да, милорд. Но признаюсь, что мне не слишком ясно, в чем заключается моя роль?

– Как раз об этом сейчас и пойдет речь. – Эссекс поднялся со скамьи, взял Шекспира под локоть и встал рядом, глядя в окно. Если помните, Шекспир был высоким, шесть футов ростом, и все же Эссекс был выше него на добрых три дюйма. Несколько секунд они вместе смотрели на Темзу. Она была полна барок и лодок с навесом, отбеленные паруса слепили глаза под полуденным солнцем, из-под бивших по радужно искрящейся поверхности воды весел летели брызги. На противоположном берегу среди зеленеющих пастбищ стоял Ламбетский дворец, резиденция архиепископа Кентерберийского. Шумел расположившийся неподалеку Сити.

– Господин Шекспир, – произнес Эссекс, – что бы вы сказали, если бы узнали, что где-то там, по улицам Лондона, бродит кто-то из пропавших колонистов?

Шекспиру показалось, что он ослышался.

– О чем вы меня просите, милорд? Простите, но боюсь, я не понимаю, чего вы от меня хотите.

Эссекс громко хохотнул и затем повернулся к Макганну и Сегару.

– Видите, это безумие. Этому никто не поверит. – А затем медленно произнес, обращаясь к Шекспиру: – Я хочу сказать, что у нас есть доказательства, что кое-кто из так называемых пропавших колонистов жив и здоров и сейчас находится в Лондоне, в тысячах милях от Роанока. Как вы это объясните?

Шекспир не представлял, что он должен ответить. Бред какой-то.

– Право слово, не знаю, но, если он здесь, тогда можно предположить, что и остальные тоже в Лондоне и что их сюда привезли. Ведь как-то они должны были сюда приплыть.

– Это не он, господин Шекспир. Это она. И нам известно ее имя. Ее зовут Элеонора Дэйр, и интересна нам эта женщина по двум причинам. Во-первых, она – урожденная Элеонора Уайт, дочь Джона Уайта, губернатора колонии, который вернулся в Англию, чтобы добиться отправки кораблей с продовольствием. А во-вторых, она – мать первого английского младенца, рожденного в Новом Свете, девочки, которую весьма кстати нарекли Вирджинией. Что касается предположения, что все колонисты вернулись, то вряд ли это возможно. Я не могу поверить в то, что более сотни людей могли незаметно проникнуть в Англию. Один – да, возможно, двое, но не сотня.

– Вероятно, Элеонора Дэйр вернулась вместе со своим отцом пять лет тому назад, когда он прибыл за провизией.

– Невозможно. Колонисты не позволили бы ей или ее ребенку покинуть остров. Она была их заложницей, если хотите. Гарантией того, что их губернатор – ее отец – сделает все возможное и невозможное, чтобы снарядить продовольственный флот и вернуться. Нет, если женщина, которую видели в Лондоне, действительно Элеонора Дэйр, тогда она одна каким-то образом пересекла океан. Господин Сегар, пожалуйста, теперь ваш рассказ, если позволите…

Художник поднялся со скамьи. Это был человек среднего роста и некрупного телосложения, он по-женски поджимал губы, наполовину скрытые широкими усами, весьма похожими на кошачьи. На нем был длинный, до самого пола, балахон, какой носят художники, дабы защитить свое дорогое придворное одеяние от брызг краски. Сегар глубоко вздохнул.

– Я мало что могу добавить к истории, рассказанной милордом Эссексом, кроме того, что саму историю мне поведала моя служанка, Агнес Харди, которая, положив руку на Библию, клялась, что видела Элеонору Дэйр в Лондоне не более недели тому назад…

– Люди могу ошибаться, – возразил Шекспир.

– Конечно, но именно это мы и должны выяснить, – сказал Эссекс. – А теперь, господин Сегар, расскажите господину Шекспиру, где ваша служанка видела эту женщину.

– Рядом с театром в Саутуарке, одета как проститутка, зазывающая клиента. В этом месте всегда собирается подобная публика. Агнес сказала, что совершенно не ожидала увидеть Элеонору, с которой была давно знакома и слышала, что та пропала в Новом Свете, на мгновение Агнес просто застыла на месте с открытым от удивления ртом. Но когда моя служанка решилась подойти к ней, то эта женщина, уже под руку с мужчиной, исчезла в толпе зрителей. Больше она ее не видела.

– В какое время дня это произошло? – спросил Шекспир.

– Полдень, полагаю. Но лучше спросить у моей служанки.

Подобный вопрос Шекспир задавал, когда был тайным агентом у Уолсингема, чтобы понять, каким было освещение и насколько ясно Агнес Харди могла видеть женщину, которую она приняла за Элеонору Дэйр. Но ему-то что за дело до всего этого? Макганн прочел его мысли.

– Итак, господин Шекспир, почему мы вас сюда пригласили? Вы это хотите узнать?

– Что ж, любому человеку эта история покажется любопытной – но при чем здесь я?

Эссекс хлопнул в ладоши.

– Вы же именно тот, кто нам нужен, господин Шекспир. Опытный тайный агент, человек, который не гнушался гнилых нечистот в поисках ярко-алых рубинов предательства. Все, что мне о вас известно, говорит о том, что вы – тот человек, который сможет найти эту женщину.

Шекспир был непреклонен.

– О нет…

– О да, господин Шекспир. Тысяча раз да. К тому же за ваши хлопоты вам хорошо заплатят. Уверен, что кругленькая сумма золотом не помешает вашей школе, не так ли?

Он был прав, наступили времена, когда от денег редко кто отказывался.

– Но, милорд Эссекс, почему вы так обеспокоены этой историей, учитывая, что женщина, которую видела служанка, менее всего подходит на роль Элеоноры Дэйр?

Эссекс посмотрел на Шекспира так, словно бы тот утратил всю свою сообразительность. Он преувеличенно вздохнул и повернулся к Макганну.

– Поговорите с ним, господин Макганн. Ответьте на все вопросы господина Шекспира. Вразумите его. Я занят. Идемте, господин Сегар.

Не говоря больше ни слова, Эссекс в сопровождении Сегара направился к двери своей горделивой, но все же нескладной походкой.

Глава 4

Шекспир чувствовал себя так, словно попал в ураган. Он посмотрел на Макганна, во взгляде которого читалось мало приятного.

– Что ж, Шекспир, – произнес Макганн с усталой покорностью, – Господь сказал, и мы, смертные, должны подчиниться.

Шекспир поднял ладонь.

– Я действительно не думаю, что вы и милорд Эссекс понимаете…

– О, мы все понимаем. А еще мы понимаем, что вы отчаянно нуждаетесь в средствах, средствах, которые мы можем вам предоставить в обмен на небольшую услугу, которая отнимет у вас не более нескольких дней. Ваш бывший сослуживец сказал мне, что вы идеально подходите для подобного задания.

– Бывший сослуживец?

– Вы скоро с ним встретитесь.

И снова Шекспир засомневался.

– Господин Макганн, у меня такое чувство, что мне что-то недоговаривают.

– Что ж, произнесу только два слова: Уолтер Рэли. Теперь вы понимаете, каков интерес милорда Эссекса в этом деле?

Конечно, Шекспир знал, что колония Роанок была детищем Рэли. Именно он заполучил жалованные грамоты от королевы, которая дала ему разрешение основать колонию и организовать сбор необходимых средств для оснащения кораблей, экипажей, покупки провианта и поддержания поселенцев. Для такого придворного, как он, это была весьма серьезная инвестиция, ибо он убедил королеву, что колония, а также его план основать большой город в Вирджинии с помпезным названием «город Рэли» принесет казне несметные богатства. Но какое отношение все это имеет к Эссексу?

– Дело в том, Шекспир, – медленно произнес Макганн, словно разъясняя маленькому мальчику очевидное, – дело в том, что милорд Эссекс и сэр Уолтер Рэли, мягко говоря, не товарищи. Если честно – и мне все равно, кому еще вы это расскажете, – они бы с радостью всадили друг другу в задницы по раскаленной кочерге, если бы были уверены, что тем самым заставят своего оппонента страдать и посодействуют собственному влиянию при дворе. Вы должны знать, что они – главные соперники за благосклонность королевы.

– Но это не объясняет того, почему так важно найти Элеонору Дэйр.

Своей жесткой рукой Макганн отер пот со лба. Он потянул за золотую серьгу, что висела в его ухе, неотрывно глядя на Шекспира с выражением не то снисходительности, не то устрашения на своем мясистом лице.

– Потому что Рэли уже в немилости, – спокойно произнес он. – Он женился, и от него понесла фрейлина королевы Бесс Трокмортон, поэтому Елизавета пребывает в гневе, который день ото дня только растет. Она арестовала их и посадила под замок. Рэли спустили с небес на землю; на этот раз стишки его не спасут. Только сокровища смогут вернуть ему прежнее место в сердце королевы. Сокровища Роанока. Поэтому мы и должны найти Элеонору Дэйр – ибо она одна знает, что произошло. Жива ли колония до сих пор? Процветает ли она? Ждать ли Рэли оттуда груженный золотом флот? Или все погибли, а с ними и его надежда на прощение? Теперь вы понимаете, Шекспир? Милорд Эссекс хочет, чтобы Рэли не оправился от этого удара.

Шекспир все понял. Судьба Рэли зависит от Роанока. Пока не доказано, что колония погибла, у него есть надежда. Если колонии больше нет, то и надеяться Рэли не на что. Такова придворная политика. Никому нет дела до пропавших мужчин, женщин и детей. Главное – власть и положение. Однако Шекспир увидел в этом опасность, большую опасность.

Быть замешанным в деле, подобном этому, и оказаться между двух самых влиятельных людей королевства – все равно что оказаться запертым на горящем чердаке; что выбрать: сгореть в огне или разбиться, выпрыгнув из окна? Это была смертельная игра, противниками в которой были Эссекс и Рэли. Посторонним в ней делать нечего.

– Мне очень жаль, господин Макганн, – сказал Шекспир, – я не смогу выполнить это задание. Прошу вас, передайте мои извинения милорду Эссексу, но я не могу принять его любезное предложение.

Из взгляда Макганна исчезла неопределенность, он стиснул свои желтые зубы и заскрежетал ими так, словно они были из стекла и крошились, не выдерживая давления.

– Я еще не говорил о двадцати соверенах? – произнес Макганн так, словно это было последнее предложение, после чего Шекспиру должны были приставить нож к горлу.

– Хоть двадцать соверенов, хоть двести, я не изменю своего решения, господин Макганн. Я не гожусь для этого задания.

Неожиданно Макганн бросился к Шекспиру и рукой, словно змеиными челюстями, впился ему в горло, приподняв его в воздух. Шекспир попытался освободиться от огромной пятерни, что душила его, но у него ничего не получилось. Рука Макганна была словно каменной. Он заглянул Шекспиру в глаза и произнес что-то одними губами, но Джон ничего не услышал, поскольку кровь прилила к голове и в ушах у него шумело. Вдруг Макганн отпустил его, и Шекспир рухнул на деревянный пол. Задыхаясь, он ловил ртом воздух, растирая рукой горло. Теперь он знал, что чувствует приговоренный к повешению перед тем, как на его шее затянется петля.

– Ты не понимаешь, Шекспир, – произнес Макганн, его мягкий ирландский акцент сочился злобой. – Никто, я не шучу, никто не смеет отказывать милорду Эссексу. И мне тоже. Смертью клянусь, это не предложение, это – приказ.

Затем Макганн расслабился, снова беспечно улыбнулся и похлопал Шекспира по спине.

– Вот так-то. Не держите зла, господин Шекспир. Свои люди – сочтемся. Уверен, у нас все получится и мы еще поднимем бокалы в какой-нибудь таверне по случаю успешного завершения нашего дела.

Глава 5

Как вынести холод ссоры с любимым человеком, да еще попытаться заснуть? В их с Джоном спальне Кэтрин не было. Шекспир отправился в детскую, где, как он предполагал, она может находиться. В мерцающем свете свечи он увидел, что Кэтрин лежит спиной к нему на покрывалах рядом с детской кроваткой. Джон с минуту постоял в дверях, глядя на нее и не зная, что сказать. Он позвал ее, но она не ответила.

Шекспир знал, что Кэтрин не спит, возможно, ей так же плохо, как и ему. Он неслышно вздохнул, еще немного посмотрел на нее, затем тихо вышел из комнаты, прикрыв за собой дверь. Утром, подумал он, он извинится перед ней за свою непримиримость. Несмотря на риск, он позволит ей принять приглашение от ее подруги Энн Беллами сходить на мессу, увидеться с этим иезуитским священником Саутвеллом один, последний раз и послушать его суеверные россказни. Какой вред от нескольких слов на латыни? По всей стране каждый день семинарские священники и иезуиты, скрываясь в тайных местах, служили сотни месс, нарушая закон и становясь предателями. Конечно, ничего страшного не случится, если Кэтрин пойдет на мессу, но только в этот раз. Это же такая малость!

Солнце было еще низко, когда четыре мальчика выбежали на лужайку неподалеку от деревни Уонстид, что в графстве Эссекс. На бойне они раздобыли свиной пузырь, надули его и завязали покрепче, чтобы можно было играть им в футбол. Первый мальчик, сильный парнишка двенадцати лет, ударил по мячу, загнав его в траву, и вся четверка ринулась на поиски.

Трое из мальчишек разом упали на мяч, толкаясь и пихаясь, в попытках завладеть им. Подбежал четвертый и выхватил мяч из-под хохочущей кучи-малы. Они бросились за ним, но он оказался проворнее и пнул мяч, который улетел на край леса и затерялся среди дубов и ясеней. Снова они бросились за мячом, теперь в лес, толкаясь и ставя друг другу подножки.

Лес был густой, папоротник и ежевика царапали ребятам ноги. Они не сразу нашли мяч. Вдруг двенадцатилетний паренек, тот, что был повыше и из носа которого текла кровь от удара локтем одного из своих приятелей, приложил палец к губам, сделав знак остальным, чтобы они замолчали. Пригнувшись пониже, он пополз вперед к небольшому овражку. Там мальчишка услышал журчание ручейка и увидел обнаженные тела.

– Сюда, – прошептал он. – Тут это… голые… Я их вижу. Хотите посмотреть?

Мальчишки, сдерживая смех, последовали за ним через заросли папоротника. Все пребывали в напряженном возбуждении от мысли, что застукали парочку за непристойным занятием прямо под открытым небом, словно те были животные с фермы.

– Вон сиськи видны, – сказал один из мальчишек, самый шустрый. Вдруг тот, что повыше, замер и принюхался.

– Мне это не нравится, – прошептал он. – Кажется, там что-то другое.

Впереди бросилась наутек испуганная лиса. Она юркнула во мрак леса, держа что-то в зубах. Мальчик не обратил внимания на лису; его взгляд был прикован к обнаженной плоти. Он встал в полный рост, и от увиденного у него перехватило дыхание. В нескольких ярдах впереди, наполовину погруженные в ручей, лежали два человеческих тела. Покрытая кровоподтеками плоть раздулась. Вокруг летали мухи, а на самих телах и внутри копошились насекомые. Из-за всепоглощающей вони у мальчишки к горлу подступила тошнота, и он закрыл рот руками.

– Господи Боже, – произнес самый шустрый. – Господи Боже, они же мертвые, оба мертвые.

Глава 6

Утро выдалось на редкость мрачным. Проснувшись, Шекспир хотел извиниться перед Кэтрин, но ее уже не было дома.

– Наверно, она пошла на рынок, – предположила Джейн, их служанка. – Она вам не говорила?

– Нет, но она хотела кое-куда сходить сегодня, поэтому оставила Мэри на меня.

Когда Шекспир без всякого аппетита завтракал холодной говядиной и луковым пирогом с бокалом эля, Болтфут Купер передал ему сообщение от Макганна.

– Господин Шекспир, похоже, он вас предупреждает или угрожает.

– Что именно он сказал?

– Он сказал: «Роанок зовет. Завтра, когда стемнеет, тащи свою паршивую английскую задницу в Эссекс-Хаус и получишь золото. Ослушаешься – жди нищеты и страданий».

Шекспир весело рассмеялся.

– Да, Болтфут, это действительно угроза, хотя и весьма театральная. Он не пожелал поговорить со мной сам?

– Я спросил, а он ответил, что в этом нет никакого смысла и что он уверен, вы все и так поймете.

– А ты что ему ответил?

– Я сказал, чтобы он был осторожен и не обоссал свои ирландские штаны, сэр.

– Спасибо, Болтфут. Я бы не смог ответить лучше. Однако, боюсь, это не последнее послание от господина Чарли Макганна.

Болтфут повернулся, чтобы уйти, затем передумал.

– Простите, хозяин, вы слышали новость?

– Какую?

– Схвачен иезуитский священник Саутвелл. Весь город об этом только и говорит. Этим утром Топклифф схватил его в особняке в Миддлсексе, затем в телеге перевез в свою пыточную в Вестминстере под охраной из пятидесяти персевантов на лошадях.

Шекспир вдруг ощутил такую слабость в ногах, словно его парализовало.

– Саутвелла схватили в Миддлсексе?

– В особняке Беллами.

Где Кэтрин? Вчера поздно вечером он видел, как она лежит рядом с кроваткой Мэри. Не могла же она каким-то образом выскользнуть из дома и отправиться в этот особняк? Шекспира охватил ужас такой силы, что ему показалось, что его грудь сжали ледяные щупальца. В дверь громко постучали, и Болтфут, приволакивая увечную ногу, отправился открывать.

На пороге стоял Ричард Топклифф, он был один и выглядел крайне нелепо в своем придворном атласном одеянии и круглом рифленом воротнике. Ричард Топклифф – охотник за седовласыми священниками, мучитель, обвинитель и палач – человек, к которому прислушивалась сама королева и которого узнавали по одному лишь титулу «слуга королевы».

– Болтфут Купер! Еще не сдох? Надо будет этим заняться. – Он стремительно прошел мимо Болтфута в переднюю и на мгновение застыл, уперев руки в бока, расставив ноги и оглядываясь.

– Значит, вот он, рассадник, устроенный господином Шекспиром для папистских предателей.

В следующей комнате Шекспир уже поднимался из-за длинного дубового стола. Он сразу понял, кто пришел; этот лающих голос, который он не слышал пять лет, навсегда стал для него предвестником беды. Шекспир направился в переднюю, чтобы встретиться с Топклиффом лицом к лицу.

– Топклифф, – произнес он, – в моем доме ты – нежеланный гость.

– Ха, Шекспир. Надеюсь, ты не думаешь, что я о тебе забыл? А ты тут неплохо устроился, хорошее место для особняка, у реки. Когда тебя обвинят в предательстве, этот дом станет моим. Ждать уже недолго.

– Что тебе нужно?

– Я пришел передать кое-какие сведения. На твою школу приходят жалобы. Епископ опасается, что здесь нарушаются установленные правила обучения, а ученикам морочат головы изменническими россказнями о святых и реликвиях и прочей суеверной чепухе. Я должен сообщить ему, закрывать школу, что ты устроил в своем доме, или нет.

– Ты врешь, Топклифф. Твои слова – сплошная ложь.

Топклифф достал из-за пазухи своего зеленого дублета бумагу.

– Вот, убедись. Но у меня есть и хорошие вести, которые, уверен, тебя порадуют. Сегодня я разворошил папистский муравейник и захватил самого главного паписта, некоего Роберта Саутвелла, также известного под именем Коттон, а еще всех, кто был в доме, полагаю, твоя женушка-папистка с ними хорошо знакома. Шекспир, ты не рад, что я арестовал предателей и собираюсь их допросить?

Шекспир сделал шаг вперед, вплотную подойдя к Топклиффу.

– А при чем здесь моя жена? Что тебе о ней известно?

Топклифф расхохотался и постучал своей терновой тростью с серебряным наконечником по темным стеновым панелям и доскам пола.

– А что, она где-то здесь, спряталась, наверно? – Он развернул бумагу, которую достал из-за пазухи. – Знаешь, что это, Шекспир? Это йоркширское семейное древо твоей женушки, которое прислали мне друзья. Ты не знал, что в Йоркшире есть Топклиффы? Похоже, твоя жена действительно из семейства самых настоящих чертовых папистов.

Шекспир напрягся. Топклифф пришел сюда позлорадствовать, но какова причина? В том, что Кэтрин католичка, не было ничего нового, Топклифф давно об этом знал. Может, он пришел из-за ареста Саутвелла или еще из-за чего? Шекспиру было очень жаль иезуита, но он сам виноват: он знал о наказании за незаконное проникновение в страну и должен был понимать, что по закону его обвинят в предательстве и пощады от карающей руки Ее величества ему не будет.

Вдруг дверь в переднюю распахнулась. На пороге стояла Кэтрин в легком летнем киртле и сорочке, сжимая ручку корзины с фруктами и овощами для салата. Она метнула на Джона сердитый взгляд, затем заметила Топклиффа и ее гнев сменился яростью. Шекспир вздохнул с облегчением; она действительно была на рынке, а не в особняке Беллами.

– Кэтрин?

– Что он здесь делает?

– Слава богу, ты здесь.

Не обращая внимания на супруга, она пристально посмотрела на Топклиффа.

– Слышала, что вы арестовали отца Саутвелла. Должно быть, вы горды содеянным. Господин Топклифф, а мой супруг не говорил, что я хотела пойти на ту мессу? Хотела бы я оказаться в том доме, когда вы привели туда своих трусливых приспешников.

– Мне бы тоже этого хотелось. Я надеялся, что вы там будете. Но не волнуйтесь, ваше время придет, как и для всех шлюх антихриста. Саутвелл уже заговорил, визжа как свинья, которой выпускают кишки. Правда, поведать об измене господина и госпожи Шекспир ему может не хватить сил, а я ведь его пока даже не подвешивал к стене.

– А Энн Беллами и ее семья?

– Энн Беллами? – Топклифф зажал трубку с тлеющим табаком в своих коричневых зубах и втянул губы, изобразив гримасу, какая бывает у покойников. Он глубоко затянулся и выдохнул клуб дыма. – Эта грязная потаскуха рассказала нам, что этот иезуит, этот содомит и предатель, прячется на чердаке, под самой крышей. Я нашел его по вони его дерьма и выдернул этого обгадившегося попа из его вонючей дыры. Ее величество просто со смеху покатывалась, когда я рассказывал ей, как щекотал ему члены в своей пыточной. Я усмирю его, как чумного пса, чтобы он больше не смог распространять свою заразу. А что до Энн Беллами, то мы сделаем из нее протестантку.

– Вон, – произнес Шекспир, толкнув Топклиффа в грудь. – Чтобы духу твоего не было в моем доме.

– Вас всех я тоже подвешу к пыточной стене. А потом на суде я вынесу обвинение и, когда ты будешь подниматься на эшафот, я буду стоять рядом с ножом мясника, чтобы выпустить тебе кишки и ощутить, как твоя кровь стекает по моим пальцам в дорожную пыль, где ей самое место.

Болтфут Купер зашел Топклиффу за спину, схватил его за его изысканный зеленый атласный дублет и потащил его спиной вперед к двери, а Шекспир помогал ему, толкая Топклиффа в грудь. Топклифф с хохотом тыкал в Шекспира своей тростью.

– Шекспир, этот дом, этот прогнивший папистский притон, больше ничто не спасет. Уолсингем в могиле, и ты больше никому не нужен. Когда ты умрешь, твой ребенок и отпрыски Вуда отправятся в Брайдуэлл в руки надзирателя, чтобы тот навсегда изгнал из них антихристовых демонов.

Топклифф был силен, но Болтфут ему не уступал, и вместе с Шекспиром они очень скоро выставили незваного гостя за дверь. Да Топклифф не особенно и сопротивлялся: он заявил, что пришел сообщить новость, а теперь у него есть другие дела. Даже когда он шагал обратно к барке, чтобы отправиться в Гринвич, зловещая радость играла на его жестоком лице; он получил приз, которого дожидался шесть лет, и теперь будет нежиться в лучах королевской благосклонности.

Шекспир посмотрел, как Топклифф шагает прочь через Даугейт, затем вернулся в дом и захлопнул за собой дверь. Его трясло. Кэтрин не отрывала от него холодного взгляда.

– Видите, что вы навлекли на нас, госпожа Шекспир? – произнес он. – Какой опасности подвергли этот дом?

Несколько мгновений они стояли, глядя друг на друга, словно два бойцовских петуха, готовые пустить в ход свои когтистые лапы и шпоры.

– Господин Шекспир, – резко начала она, – человек, которого я с гордостью называла другом, был арестован этим грубияном, а вы кричите на меня. Он калечит его тело и использует всю свою власть, чтобы сломить его дух, и все это при полном покровительстве правительства еретиков у него за спиной. На рынке сегодня только и судачат о том, как королева плясала от радости, когда ей донесли, что отец Саутвелл арестован.

– Тогда вы должны понимать всю опасность. У Топклиффа фамильное древо вашего йоркширского рода, на котором он отметил всех папистов. Он собирается устроить вам западню. Вот что нас ждет.

Она резко откинула назад свои длинные темные волосы.

– Довольно с меня этого притворства, этих посещений вашей нелепой церкви из страха быть оштрафованной. Хватит. Можете придерживаться своей лжерелигии, сэр, вместе со своими лжеепископами, и фальшивыми священниками, и государыней, которая высокомерно ставит себя выше наместника Бога на земле. Не удивлюсь, что следующим ее шагом будет указ о ее превосходстве над самим Господом. Хорошего дня, сэр. – И не дожидаясь ответа, она стремительно прошла в дом.

Шекспир хотел пойти за ней, но это было бессмысленно. Такую бурю, если уж ей суждено затихнуть, резкими словами не усмирить. Его еще трясло от ярости. Он был прав с самого начала. Кэтрин чуть было не попала в ловушку, устроенную для Саутвелла. Но кто стоит за всем этим? Подозрение засело в глубине его сознания и скребло, словно терьер – землю. Имя Макганна не шло из головы.

Он взглянул на коренастую фигуру своего слуги, Болтфута Купера, словно бы он мог подсказать ему решение. Но у Болтфута были свои заботы: Джейн, его супруга, была на последних месяцах беременности вторым ребенком, их первенец умер при рождении.

Болтфут не улыбался. Его грубое лицо было обветрено и навечно исчерчено морщинами и складками, словно борозды на корпусе деревянной барки, дань проведенным в море годам.

– Болтфут, я собираюсь прогуляться. Помни, не оставляй Джейн в одиночестве. Одной безутешной хозяйки в доме нам более чем достаточно.

Джон пошел вдоль реки. Легкий ветерок принес небольшое облегчение, спасая от знойного солнца, которое к тому времени уже было высоко в безоблачном небе. Он взглянул в сторону моста, где бакланы ловили рыбу, и немного понаблюдал за птицами.

Неожиданно рядом с ним появился какой-то человек.

– Хотя бы водоплавающие птицы не страдают от жары, не так ли, сэр?

Шекспир обернулся к говорившему. Голос принадлежал уже немолодому человеку, возможно лет пятидесяти, с добрым лицом и жидкими седыми волосами. Шекспиру мужчина показался знакомым, но кто он, Джон так и не вспомнил. На нем была простая рубаха и короткие штаны, какие носят бедняки, а еще войлочная шляпа фермера. Шекспир улыбнулся.

– Простите, но я не помню вашего имени.

– Кларксон, господин Шекспир. Я много лет служил у лорда Бёрли.

– Да, конечно. Простите, Кларксон. Вы вышли на пенсию?

– Не то чтобы вышел, сэр. Позвольте мне говорить с вами откровенно, но тихо, если можно. Наша встреча не случайна. Мне нужно побеседовать с вами наедине.

Шекспир нахмурился.

– Вы хотите поговорить со мной? Тогда почему вы не пришли ко мне домой?

– По той же причине, по которой я не надел на нашу встречу ливрею, сэр. Меня не должны видеть рядом с вами. Дело весьма деликатное, и нельзя, чтобы нас заметили.

– Расскажите подробней.

– Хорошо, сэр. Если я пойду в восточном направлении, а вы направитесь обратно через Даугейт и проследите, нет ли за вами «хвоста», мы могли бы встретиться еще раз, но уже в более укромном месте. Могу ли я предложить для нашей встречи церковь Святого Иоанна Крестителя в Уолбруке, что в пяти или десяти минутах ходьбы отсюда, сэр? Там прохладно, и мы сможем поговорить без посторонних ушей или глаз.

– Вы меня заинтриговали, Кларксон. Увидимся в церкви.

Шекспиру нравился Кларксон; Джон считал, что ему можно доверять. Он медленно шел на север через Даугейт в направлении Уолбрука, оглядываясь, дабы убедиться, что за ним не следят. Узкие улицы были заполнены шумной толпой, повозками и телегами, которым едва удавалось передвигаться из-за стоящих на обочинах других повозок и строительных лесов. Сложно различить назойливый взгляд незнакомца среди потной массы людей.

Церковь Святого Иоанна Крестителя в Уолбруке была пуста. Но, как и предсказывал Кларксон, внутри была приятная прохлада, настоящее убежище в этот знойный день. В церкви, кроме нескольких трехногих табуретов да стола, который когда-то служил католикам алтарем, никакой другой мебели не осталось. Все католическое убранство было сорвано и сожжено; перегородка, что отделяет клирос от нефа церкви, павильоны для исповеди, мощи святых и расписанные панели стен – все было уничтожено в огне костра. А после того как несколько лет тому назад протестанты разбили оконные витражи, церковь так и осталась стоять без стекол.

Шекспир присел на один из табуретов. Прождав пару минут в одиночестве, он услышал звук, словно кто-то шепотом позвал его из небольшого придела, и направился туда. Там была дверь, ведущая в ризницу. Он вошел и обнаружил в ризнице Кларксона.

– Прошу прощения за такую секретность, сэр, – сказал он, – но, как вы потом поймете, это было совершенно необходимо. Надеюсь, ни за вами, ни за мной никто не проследил.

– Боюсь, Кларксон, у меня не было возможности удостовериться в этом. А теперь молю вас, расскажите, в чем дело.

Лицо Кларксона приобрело серьезное выражение.

– Сейчас я работаю на сына лорда Бёрли, господин Шекспир. Уверен, вы его знаете: сэр Роберт Сесил, член Тайного совета, на плечи которого уже легла большая часть трудов покойного сэра Френсиса Уолсингема. Поговаривают, что он исполняет все обязанности главного секретаря, неофициально.

Сесил? Конечно, Шекспир знал его. Это был один из самых влиятельных молодых людей елизаветинского правительства, несмотря на свою физическую немощь и отсутствие придворного лоска, как у Эссекса или Рэли.

– И какое отношение все это имеет ко мне?

– Он хочет вас видеть. Полагаю, по делу величайшей государственной важности, хотя мое положение и не дает мне права рассказывать, по какому именно.

– Когда и где я должен с ним увидеться?

– Он в Теобальдсе, сэр, в своем загородном доме в графстве Хартфорд. Он просит вас о срочном визите и извиняется за принесенные вам неудобства.

Шекспир покачал головой. Сначала Эссекс, теперь Сесил. Но у него не было выбора. Когда такие люди приглашают встретиться, отказываться не принято.

– Можно мне сперва вернуться в школу, чтобы распорядиться насчет уроков?

Кларксон покачал головой.

– Боюсь, что нет, это может быть слишком опасным. Просто следуйте за мной. Лошади уже ждут.

В заброшенном доме, что расположился в продуваемой всеми ветрами болотистой местности, известной как Собачий остров – хотя, строго говоря, это был вовсе не остров, поскольку Темза омывала эту местность только с трех сторон, – и куда редко заглядывали представители закона, на деревянном стуле с высокой спинкой сидел по пояс раздетый человек. На вид ему было около тридцати лет, и фигурой мужчина походил на моряка. Он был напуган и сжимал привязанные к ножкам стула кисти рук в кулаки. Его плечи и руки были крепко привязаны к спинке так, что этот сильный, мускулистый мужчина не мог и пальцем пошевелить. Несмотря на зной, его трясло. Пот лился по его жидким черным с сединой волосам и лбу, заливая глаза, а по коротким штанам стекала, образуя лужу на полу, моча.

Перед ним стоял Слайгафф с огромными кожевенными ножницами в руках. Привязанный мужчина вжался в стул, в его больших карих глазах застыл ужас. Слайгафф заломил и зажал пальцы жертвы кусачками. Со знанием дела он надавил лезвиями ножниц на мягкую жилистую плоть между большим и указательным пальцами жертвы. Здоровым глазом он заглянул привязанному к стулу человеку в глаза в ожидании знака, что тот готов рассказать то, что от него хотят, и нажал на ручки ножниц.

Лезвия без труда разрезали плоть. Человек завопил. Но вряд ли его кто-нибудь услышал, ибо в этом пустынном месте на болотах, кроме птиц да разгуливающих одичавших собак, мало кого можно было встретить. Кровь брызнула из раны на фартук и лицо Слайгаффа. Он отер кровь рукавом рубахи, затем нацелил ножницы на перемычку между указательным и средним пальцами.

– Господин Слайгафф, пожалуйста, умоляю вас именем Господа. Я не знаю, где Бреймер. Я уже пять лет его не видел.

Щелкнули ножницы. Раздался хрип боли и ужаса. Это был нечеловеческий рев отчаяния. Слайгафф убрал ножницы и заглянул жертве в глаза. И снова не увидел желаемого. Он опять приставил ножницы к кровавому месиву, в которое превратилась левая рука жертвы, теперь между третьим и четвертым пальцем. Крики морских птиц, собачий лай в отдалении да прерывистое дыхание жертвы были единственными звуками, которые он слышал этим утром, занятый своей работой.

В углу комнаты, положив руку на рукоять сверкающего меча из наточенной испанской стали, сидел человек и беспристрастно взирал на происходящее.

Глава 7

На лошадях Шекспир с Кларксоном преодолели пятнадцать миль пути за три часа. Сначала им пришлось пробираться по душным, жарким и многолюдным улицам северного Лондона, но за городом стало немного прохладней, и здесь, на открытой местности, они пустили лошадей легким галопом, наслаждаясь встречным ветерком. Жара, что стояла последние несколько дней и недель, совершенно иссушила попадавшиеся им по дороге леса и поля, зерновые на которых уже полегли.

Проехав немного на север от городка Уолтэм-Кросс, они свернули на разбитую дорогу, после чего пустили лошадей рысью по обсаженной поочередно то вязами, то ясенями, мощенной камнем аллее длиной в две сотни ярдов и ведущей к главному входу замка Теобальдс.

Здание потрясало воображение, многие считали его самым красивым дворцом Англии. Лорд Бёрли, министр и доверенное лицо Елизаветы на протяжении всего ее долгого правления, начал строительство двадцать восемь лет тому назад, в первый год жизни своего сына Роберта. С тех пор он потратил много лет и денег на улучшения и пристройки, превратив его в особняк, достойный приема его любимой государыни.

Когда конюх увел их лошадей, чтобы напоить и накормить, Кларксон проводил Шекспира в первый из двух огромных внутренних дворов, вокруг которых и был возведен Теобальдс. Дворец стоял в окружении летних садов, таких изысканных и обширных, что на несколько миль вокруг невозможно было встретить повторяющийся пейзаж.

Сэр Роберт Сесил находился в Тайном саду к северу от дворца. Жара там чувствовалась не так сильно, к тому же все растения были политы. Шекспира с первого взгляда поразило то, каким маленьким и щуплым выглядел Сесил; такой контраст по сравнению с Эссексом, энергичным гигантом, с которым Джон встречался днем ранее. Он стоял недвижимый, как статуя, на обсаженной цветами затененной лужайке. С трех сторон сад был огорожен живой тисовой изгородью, превышающей человеческий рост, а с четвертой – обширным фасадом из красного кирпича дворца Теобальдс со множеством окон и стеной с растущими вдоль нее фигами, абрикосами и прочими экзотическими фруктовыми деревьями.

Кларксон низко поклонился.

– Сэр Роберт, позвольте вам представить господина Джона Шекспира.

Сесил быстро улыбнулся, после чего его лицо мгновенно приняло прежнее серьезное и неподвижное выражение. У Сесила было худое и печальное лицо, короткая борода, темные, коротко подстриженные усы и маленькая, как все его тело, голова. Такой мужчина в миниатюре, подобно маленьким картинам господина Хиллиарда.

– Добрый день, господин Шекспир. Спасибо за ваш визит, – произнес Сесил. Даже в такой жаркий день он был в темной одежде, левую руку в похожей на латную рукавицу перчатке он держал на весу, на фут отведя в сторону. На перчатке восседал сокол, глаза и голову которого закрывал особый капюшон из мягкой кожи.

Шекспир поклонился.

– Это большая честь, сэр Роберт.

– Это все, Кларксон. Распорядись, чтобы принесли вина. Господин Шекспир, вы прогуляетесь со мной?

Кларксон снова поклонился и пошел к дому, а Сесил повернулся, чтобы направиться по тропинке, и только тогда Шекспир заметил, что у него горб. Сесила частенько называли Робином Горбуном и редко отзывались о нем лестно. Шекспир слышал, что враги считали Сесила бесшумным и ядовитым, как змея. Однако для союзников это был скорый на действия, трудолюбивый управляющий, который не причинит вам вреда, пока у вас хватает ума не переходить ему дорогу. Королева ему доверяла, как и его ныне страдающему от подагры отцу, который имел удовольствие быть ее доверенным лицом на протяжении всех лет ее правления.

– Давайте пройдем по Шелковичной аллее. На мой взгляд, это самое прекрасное Божье дерево. Я люблю солнечный свет, но даже мне в такой жаркий день нужна тень. К тому же плоды уже созрели и сладкие на вкус.

Выйдя из Тайного сада, они пошли по великолепной аллее из шелковиц, огороженной с обеих сторон высокой красной кирпичной стеной. Время от времени Сесил срывал сочные темные ягоды, предлагая одну Шекспиру, а другую отправляя себе в рот.

– Господин Шекспир, сегодня я приговорил человека к смерти. Сэр Джон Перрот, о котором, уверен, вы слышали. Я хотел его спасти, но не смог, увы.

Перрот. Конечно. Его считали внебрачным сыном Генриха VIII, что делало его сводным братом Елизаветы. Бог наградил его таким длинным языком, что другого человека на его месте давно бы казнили. Он был такой же грубый и огромный, как и его царственный отец, но совершенно не обладал его властью политика или хитростью. Похоже, удача все-таки отвернулась от него.

– Боюсь, что оскорбление, которое он нанес своей царственной сестре, переполнило чашу терпения. Он назвал ее «незаконнорожденной, ублюдком и обмочившейся кухаркой». – Сесил жестоко улыбнулся. – Никому не позволено произносить подобные слова о своей государыне, и, надеюсь, так будет всегда.

– Сэр Роберт, вы за этим позвали меня?

– Нет, нет, господин Шекспир, никоим образом. Я упомянул об этом, просто чтобы объяснить свое настроение, если я вдруг показался вам меланхоличным. Удовольствия подобная обязанность мне не доставляет.

– Конечно.

Едва касаясь перьев своими бледными, стройными пальцами, Сесил погладил крыло сокола.

– Насколько мне известно, вы не увлекаетесь соколиной охотой, господин Шекспир. Жаль, ибо это самое прекрасное из развлечений. Полет сокола, его падение камнем вниз на доверчивого кролика или мышь – это поистине одно из чудес света.

Шекспир поднял брови. Был ли он кроликом, а Сесил соколом? Конечно, Джона удивила осведомленность Сесила в том, что касается его отношения к соколиной охоте. Если ему известны такие подробности, тогда что же еще он может знать?

– Но вам, должно быть, не терпится узнать, зачем я попросил вас прийти сюда. Начну с того, что мне о вас многое известно. Я знаю, что у вас есть супруга, ребенок и прекрасная школа. И, по моему мнению, ничто не должно мешать семье и обучению. Мой отец воспитал меня в убеждении, что поощрение детей лучше наказания. Похоже, и вы придерживаетесь того же мнения. Я хотел бы вам помочь. А пока наберитесь терпения и выслушайте меня. Пойдемте, сядем под тем деревом.

Они сели на деревянную скамью в конце Шелковичной аллеи, рядом с Большим прудом, где плавали, наслаждаясь прохладой, и кормились всевозможные водоплавающие птицы. Их взгляды наконец встретились, ибо стоя Шекспир был на девять-десять дюймов выше хозяина дворца.

– Кроме того, господин Шекспир, мне известно, что вчера вы посетили Эссекс-Хаус и встретились там с милордом графом Эссексом.

– Все верно, сэр Роберт.

– У него для вас была довольно необычная просьба – он хотел, чтобы вы разыскали некую Элеонору Дэйр, одну из пропавших колонистов Роанока. Вы отклонили его предложение, сославшись на школу, но подозреваю, что причина больше связана с политикой, чем с образованием.

– Вы способны заглянуть человеку в душу, сэр Роберт.

– Нет, нет, господин Шекспир. Никакого волшебства. Просто размышления. Я бы сделал те же выводы, что и вы, – подобная миссия принесет мало выгоды, а потерять можно многое. Помогая одному влиятельному лицу, вы рискуете перейти дорогу другому. А теперь я объясню вам, почему вы здесь. Я хочу, чтобы вы согласились на предложение милорда Эссекса.

Значит, вот в чем дело. Раз угрозы Чарли Макганна не подействовали, то Эссекс решил воспользоваться своим влиятельным союзником из Тайного совета, чтобы тот приказал Шекспиру сделать то, чего он от него хочет.

– Пожалуйста, господин Шекспир, прежде чем судить, дайте мне договорить. Надо сказать, что меня мало интересует Роанок или судьба так называемых колонистов, если не принимать в расчет простое любопытство. И я не собираюсь выкручивать вам руки от имени милорда Эссекса; он и сам прекрасно с этим справится. Нет, господин Шекспир, у меня для вас совершенно другое задание, но, чтобы его исполнить, вы должны ответить графу согласием, взять предлагаемые им деньги и исполнить поручение. Только в этом случае вы сможете помочь мне и, что гораздо важнее, нашей государыне.

Появился лакей с бутылью вина и налил два бокала. Шекспир обрадовался возможности освежиться; из-за жары и необычной просьбы Сесила он плохо соображал. Неужели он хочет, чтобы Шекспир следил за Эссексом?

– Господин Шекспир, по своей натуре я стараюсь думать о людях только хорошее и не говорить ничего дурного о ком бы то ни было. Буду с вами откровенен, поскольку полагаю, что вам можно доверять. То, что я собираюсь вам рассказать, является государственной тайной. Об этом никто не должен узнать, даже ваша супруга.

Шекспир не был уверен, что хочет знать государственную тайну, но лишь кивнул в ответ. Сесил продолжил:

– Господин Шекспир, боюсь, что против королевы зреет заговор…

Эти слова Сесил произнес медленно и отчетливо, чтобы не возникло никаких сомнений. Он замолчал и взглянул на Шекспира, словно ожидая от него некую реакцию. Когда же реакции не последовало, он продолжил:

– …целью которого является объявление Эссекса королем Англии.

В стуке копыт по пыльным улицам не было ничего необычного – но появление кортежа знатной дамы на оживленных улицах Лондона приковывало взгляды и останавливало любую торговлю. Она величественно восседала в новой золотой карете под сверкающим балдахином. Те немногие, кто видел подобное впервые, застывали на месте в изумлении и благоговейном трепете, убежденные, что перед ними сама королева. Четыре белых украшенных перьями и гербовыми щитами жеребца, запряженных в карету, дружно вышагивали, высоко поднимая передние ноги.

Впереди кареты на черных лошадях, держа перед собой обнаженные мечи, ехали двое верховых в белых шелковых ливреях. Их задача была расчищать улицы от неповоротливых повозок и извозчиков.

Сия величественная процессия проехала по Ломбард-стрит в восточном направлении, мимо церкви Святого Дионисия, после чего свернула на Фэн-Черч-стрит. Наконец сопровождающие карету верховые повернули направо, на Филпот-Лейн. Главный кучер, видя, что карета не проедет по такой узкой улочке, забитой брошенными повозками и между буквально нависающими над мостовой домами, потянул за длинные вожжи, и четыре белых жеребца, шумно топая, остановились.

Сидящий рядом с кучером человек спустился вниз, открыл дверь кареты и, сделав изящный взмах своей накидкой, низко поклонился. Это был сильный мускулистый мужчина с африканскими чертами лица и черной кожей под цвет глаз его хозяйки.

– Миледи, боюсь, что ближе к дому доктора Формана нам не подъехать, – произнес он.

Она подняла голову и холодно улыбнулась, как ее учили улыбаться тем, кто ниже по положению.

– Хорошо, Генри, значит, придется идти пешком. Если это не слишком далеко.

С помощью своего слуги, державшего голову высоко и горделиво, она вышла из кареты и оглянулась. Они находились в самом сердце Лондона, купеческом квартале, источнике всего городского достатка, но ей он казался маленьким, грязным и тесным, настолько она привыкла к дворцам, особенно к собственным особнякам Уонстид, Эссекс-Хаус, Лис и Чартли в Стаффордшире.

В своих украшенных драгоценностями лайковых белых туфлях она аккуратно пробиралась между навозных лепешек по пыльной Филпот-Лейн. Ряды торговых лавок занимали часть дороги, а эркеры высоких домов совершенно лишали улицу дневного света. У носа она держала ароматический шарик с запахом лаванды и розы.

– Который дом, Генри?

– Полагаю, миледи, следующий, Стоун-Хаус.

Она снова улыбнулась своей снисходительной улыбкой. Время от времени она встречалась с прославленным доктором Форманом, но никогда до сегодняшнего дня у нее не было причин прибегать к его услугам и тем более посещать его на дому. Однако среди ее подруг, придворных дам, его магические фокусы, а также услуги интимного свойства пользовались большой популярностью. Она кивнула, и кучер постучал рукояткой кнута в дубовую дверь.

Отобедав, Саймон Форман в третий раз за этот день уединился в спальне со своей новой возлюбленной Эннис Ноук. Он называл это приятное занятие словом «хейлик», поскольку вел записи дневных дел о своих занятиях алхимией и экспериментах при помощи шифра, чтобы никто не смог украсть его секреты или идеи. Выдуманное им слово «хейлик» казалось ему самым подходящим шифром для обозначения совокупления и появлялось в его записях много раз.

Лежа на нем и в блаженстве закрыв глаза, госпожа Ноук вдруг закричала в возбуждении, а он воспользовался этим мгновением, дабы получить свою порцию удовольствия. Подрагивая и тяжело дыша, она лежала на его волосатой груди, покрывая поцелуями его рыжеватую бороду и веснушчатое лицо. Госпожа Ноук обхватила его своими блестящими от пота бедрами, вжимаясь в его тело, и ее снова охватила дрожь. Она удовлетворенно улыбнулась этому странному коренастому и волосатому человеку. Он знал, что его искусство доставлять удовольствие было даром свыше, которым он с радостью делился с любой женщиной, желающей прежде смерти познать, что такое рай.

В дверь громко постучали. Поцеловав госпожу Ноук, он высвободился из ее объятий, свесил ноги с кровати, почесал в паху и встал. Ужасные язвы не проходили: изобретенная им травяная настойка не помогала от гонореи. Не переставая почесываться, он неспешно подошел к окну, затем прижался всем своим обнаженным телом к стеклу, чтобы получше разглядеть, что там на улице. В этот момент горничная из дома напротив подняла взор и отчетливо увидела его уменьшающееся, но все еще приличных размеров мужское достоинство. Форман весело помахал ей, а она одарила его весьма нескромным взглядом. Очень скоро и она заглянет к нему на огонек. Он перевел взгляд с горничной на улицу, где увидел даму с аккуратно уложенными белыми вьющимися волосами и немедленно узнал гостью.

– Силы небесные, да это ж дочь Волчицы! – произнес он. – И черномазый с ней. Что она здесь делает? Одевайтесь, госпожа Ноук.

Поспешно подхватив рубаху и короткие штаны, он заковылял вниз к входной двери, по пути застегивая крючки и затягивая завязки. Только он, неуклюже взмахнув рукой, распахнул дверь, дама скользнула мимо него в переднюю. На мгновение она остановилась и огляделась. Леди Пенелопа Рич. Самая красивая молодая женщина Англии; супруга сказочно богатого Роберта, третьего лорда Рича; сестра знаменитого графа Эссекса; дочь Летиции Ноллис; падчерица великого Роберта Дадли, графа Лестера; многие считали ее праправнучкой Генриха VIII по линии сестры Анны Болейн, Мэри.

– Так, доктор Форман, – похоже, я застала вас в дезабилье[3], если не in flagrante delicto![4]

Он низко поклонился, а затем с беспокойством взглянул на ее слугу.

– Тысяча извинений, миледи. Я лишь прикорнул, дабы отдохнуть от полуденного солнца. Такая неожиданность, что вы пришли.

– Что значит «прикорнул», доктор Форман?

– Прилег на короткий послеобеденный сон, миледи.

– Ах! Что ж, конечно, вы меня не ждали, ибо это бы испортило сюрприз. Доктор Форман, мне захотелось увидеть, как вы живете. И вот теперь я это знаю. У меня есть подруги, леди по рождению, которые весьма высоко отзывались о вашем… мастерстве.

– Миледи?

– Но я здесь по другой причине, доктор Форман. Я хочу, чтобы вы составили для меня гороскоп.

– Ах, диаграмму, миледи, – растягивая слова, произнес Форман своим уилтширским акцентом. – Диаграмма – вещь опасная. Но, пока мы обсуждаем это дело, я, с вашего позволения, попрошу приготовить для нас угощение. – Он хлопнул в ладоши. – Госпожа Ноук, подойдите, пожалуйста. У нас благородная гостья.

У подножия лестницы появилась Эннис Ноук, бросила взгляд на Пенелопу Рич и присела в низком реверансе, словно кающаяся грешница у святыни.

– Госпожа Ноук, пожалуйста, принесите бутыль нашего лучшего кларета и немного эля для слуги.

Форман сопроводил Пенелопу наверх, провел через свои комнаты в зал, где занимался алхимией. Там царил хаос из книг и бумаг, диаграмм и инструментов, стеклянных пробирок и порошков – тот странный хаос, что присутствует в комнате алхимика и астролога.

– Мой скромный кабинет, миледи. Пожалуйста, располагайтесь на скамье. Так приятно, что вы зашли ко мне. Право, я очень рад. Принести подушки?

Пенелопа Рич не стала садиться.

– Так вот где вы работаете, доктор Форман. Значит, здесь вы и колдуете. – Ее взгляд привлекла пентаграмма, начерченная на пергаменте, что был приколот к стене над сундуком.

– Миледи, я не занимаюсь колдовством. Я имею дело лишь с древними и уважаемыми науками – астрологией и алхимией.

– Прошу вас, расскажите, над чем вы сейчас работаете?

– Над лекарством от чумы. Очень скоро оно многим понадобится, и я разбогатею. Ну и спасу много добрых христианских жизней, конечно.

– А диаграммы?

– С диаграммами нужно быть очень осторожным, миледи. Добра от них ждать не приходится.

– Но я знаю, что вы составляете астрологические диаграммы, доктор Форман. И уверена, что сможете составить диаграмму и для меня.

Он поклонился. Никто не смел отказать дочери Волчицы.

– Как пожелаете, миледи. Мне, конечно же, понадобятся подробности. Если позволите, я кое-что запишу. – Из кипы книг и бумаг он выудил перо и заострил конец, затем пошарил рукой в поисках чернильницы. Наконец Форман макнул кончик пера в чернила и заискивающе улыбнулся своей высокородной посетительнице.

– Это новорожденный, миледи? Вы не назовете дату рождения?

– Седьмое сентября, доктор Форман.

– А год?

– Тысяча пятьсот тридцать третий.

Форман снова посмотрел на Пенелопу. На этот раз на его морщинистом челе отразилось любопытство пополам со страхом.

– Миледи, вы знаете, что это за дата?

– Да, доктор Форман, знаю. Именно для этой даты мне нужен гороскоп. Еще я могу назвать вам время рождения – несколько минут четвертого часа пополудни. Уверена, вам понадобится и место рождения, это произошло в Гринвиче.

– Миледи, я не смогу этого для вас сделать.

– Не сможете, доктор Форман? Вы говорите, что не сможете?

– Я хотел сказать, что мне бы не хотелось этого делать.

– А если я буду настаивать?

– Тогда это обойдется вам в круглую сумму. За составление подобного гороскопа можно лишиться свободы, даже жизни.

– Что если мы предложим три золотых соверена, доктор Форман?

Форман почесал горло под своей рыжей, кустистой бородой и изобразил на лице гримасу.

– Да, но как же моя шея, моя голова… Так и чувствую острое лезвие топора и грубую веревку. Для тех, кто хочет спокойно спать в своих постелях, подобная перспектива – не самое лучшее снотворное.

– Доктор Форман, мне известно, что вы и так мало спите. Мне рассказывали о бурных ночах с легкомысленными забавами.

– Миледи, вы мне льстите. В наши неспокойные дни ходит много слухов и сплетен. В этих газетных листках одна клевета.

Пенелопа запрокинула свою белокурую голову и громко расхохоталась.

– Это не из газетных листков, сэр, мне рассказали подруги. Предлагаю пять соверенов, и покончим с этим. Вы примете это предложение, или вам нанесет визит шериф с обвинением в некромантии.

– Конечно, миледи, конечно. Я составлю нужный вам гороскоп.

– Хотите, чтобы я назвала имя персоны?

– Миледи, я бы очень хотел, чтобы вы не произносили этого имени. Это может сильно повредить моему здоровью.

Пенелопа снова расхохоталась.

– Вы смешной маленький человек, доктор Форман, и, по правде говоря, вы мне очень нравитесь. Быть может, в другой раз вы продемонстрируете мне что-нибудь из ваших знаменитых фокусов.

Глава 8

– Господин Шекспир, скажите, – произнес Сесил, – зачем, по-вашему, я пригласил вас сюда, в Теобальдс, и доверил вам сведения касательно милорда Эссекса?

Шекспир глотнул вина. Ему было явно не по себе.

– Сэр Роберт, – наконец сказал он, – признаюсь, я не знаю, что вам ответить.

Сесил холодно посмотрел на него.

– Господин Шекспир, вам, конечно, известно, что сэр Френсис Уолсингем был вынужден отказаться от ваших услуг из-за вашей женитьбы, но незадолго до смерти он признался мне, что сожалеет об этом. Он говорил, что это была его лучшая тайная операция. Вот как высоко он вас ценил. В то время вы были необходимы Англии, и сейчас она снова в вас нуждается.

– Вы мне льстите, сэр Роберт.

– Я здесь не для того, чтобы льстить. Возникла пустота, господин Шекспир. Если, как нас учили, природе претит пустота, то представьте себе, как она противна миру тайн. Если я не заполню возникшую пустоту, то это сделают другие, менее щепетильные.

Хотя Шекспир больше и не принадлежал миру тайных агентов, он, как никто другой, понимал, что Сесил прав.

– Для этой цели мне нужны вы. Не много найдется равных вам. Да, тайных агентов много, таких, кому можно поручить что-либо, соблазнив золотом, но можно ли им доверять? Может ли кто-либо из них провести расследование, спланировать все и добиться результата так, как, полагаю, умеете вы? С такими талантами на вас всегда будет спрос. Опасность сейчас повсюду – такие времена.

Шекспир кивнул. После мрачных дней армады наступившее время стало самым неспокойным для Англии – в водах Канала медленно фланировали сто тридцать военных кораблей, груженных тяжелыми пушками, кулевринами и тридцатью тысячами закаленных в битвах испанских солдат, жаждущих огнем и мечом покорить Англию.

– Да, уверен, что король Филипп сгорает от желания отомстить, – согласился он.

Сесил слабо улыбнулся.

– Хорошо. Хорошо, что вы понимаете. У меня надежные сведения, что в портах Испании строятся сорок больших галеонов – сорок боевых кораблей, каждый из которых превосходит лучшие военные суда из тех, что Филипп уже посылал к нашим берегам. Он укрепляет свои порты, он снова готовится напасть. Вероятность того, что к нашим берегам будет послана вторая армада, весьма велика, господин Шекспир. Словно пес из своры, Филипп только и ждет от Англии признаков упадка. Когда он поймет, что мы измождены, больны или разделены, он вцепится нам в горло.

– Но на море мы сильны.

– Не так, как прежде. Военная казна пуста. Многие из крупных кораблей стоят в порту в плачевном состоянии и требуют переоснастки, на других или ловят рыбу, или используют как торговые суда. Страна слабеет: неурожай, подступает чума, по стране скитаются армии бродяг, держа в страхе деревни и города.

Все это Шекспиру было известно. Но он знал, что и в Испании не все спокойно. Бесконечная война в испанских Нидерландах истощила казну Филиппа. Да и сами испанцы еще не оправились от разгрома армады. Но для подобных доводов сейчас было не время.

– Самое неприятное, господин Шекспир, – это непрекращающиеся спекуляции по поводу наследования трона. Именно это более всего ослабляет нас. Придворные и послы только об этом и беседуют, встречаясь на приемах или во время званого обеда. Фрейлины болтают и сплетничают, следят, не появились ли на лице королевы морщинки, не выпадают ли у нее волосы, здоровы ли зубы, ища любые признаки слабости здоровья, которые могут означать, что конец близок. Что, размышляют они, станет с ними, когда ее заберет Господь? Страх распространяется, словно заразная болезнь. Король Филипп понимает это и думает о том, как этим можно воспользоваться.

– Сэр Роберт, но при чем здесь милорд Эссекс?

– Позвольте мне рассказать вам немного о Роберте Деверё, графе Эссексе. Это сильный человек, храбрый воин, грозный дуэлянт, обаятельный и веселый. За это королева его и любит. По той же причине вокруг него вьется так много разных людей. Когда во времена, подобные этим, появляется такой влиятельный и преуспевающий человек, он становится магнитом, который притягивает тех, кто послабее. Особенно в таких случаях, как в прошлом году во Франции, когда он лично посвятил в рыцари двадцать четыре человека из своего окружения, к большому беспокойству и гневу государыни. Для чего еще он это сделал, как не для того, чтобы создать себе мощную поддержку из людей, которые обязаны ему буквально всем?

– Но он не королевских кровей, – отметил Шекспир. – Вне всякого сомнения, шотландский король Иаков VI имеет на трон прав больше остальных. Юная леди Арабелла Стюарт тоже. Даже графиня Дерби или ее сын лорд Стрэндж…

Сесил прервал его:

– Многие не хотят видеть своим королем шотландца. Графиня Дерби уже стара, и ее мало кто поддержит. Ее сын запятнал репутацию подозрениями в симпатии католикам. Есть, конечно, и те, кто считает, что претенденткой на престол должна стать Арабелла. Она англичанка по рождению, молода, некоторые считают ее красивой.

– Тогда Арабелла – ближайшая претендентка.

– А что вы скажете, если узнаете, что Эссекс тайно оказывает ей знаки внимания?

– Я скажу, что у милорда Эссекса есть супруга. Он женат на Френсис, дочери сэра Френсиса Уолсингема и вдове сэра Филиппа Сидни.

Сесил встал и жестом дал знак лакею забрать их пустые бокалы. Он пошел дальше, наслаждаясь пятнистой тенью от деревьев и теплым воздухом. Шекспир последовал за ним. Ни разу со времен его службы у Уолсингема он не встречался с человеком, настолько владеющим собой и своим окружением, как Сесил. Казалось, он даже не моргнет, не взвесив прежде все последствия. К этому человеку сложно питать теплые чувства, но он сразу вызывает уважение.

– Вы не так уж и невинны, господин Шекспир. Вы девять лет прослужили у господина секретаря и наверняка уяснили себе кое-что о темных сторонах человеческой натуры. Вы действительно считаете, что семейство Деверё из тех, кого волнует соблюдение брачного контракта? Когда мать Эссекса, Летиция, вышла замуж за Лестера, разве он не был женат на леди Дугласс Шеффилд? Он попытался заявить, что это был фальшивый брак, но этому никто не поверил. А как насчет бедняжки Эми Робсарт, первой супруги Лестера, которая очень неудачно – но весьма кстати – упала с лестницы и разбилась насмерть, пока ее супруг обхаживал королеву, надеясь, что она станет его женой? Что значит чья-то жизнь против великой цели? Всего лишь падение с лестницы. Это положило конец всем болезням бедной Эми Робсарт, а Лестер смог бы заполучить корону. Думаете, графине Эссекс повезет больше?

Мысли завертелись в голове у Шекспира. Он был удивлен, что Сесил вот так запросто раскрыл ему свои подозрения.

– Для подобных людей, господин Шекспир, такая мелочь, как супруга, – лишь небольшое неудобство. – Лицо Сесила снова приобрело серьезное выражение. Он не шутил. – Позвольте мне рассказать вам о милорде Эссексе еще кое-что.

Они подошли к деревянной скамье под персиковым деревом у стены особняка. Сесил жестом пригласил Шекспира сесть. Из-за его плеча блеснул солнечный луч. Сесил присел на подлокотник скамьи, одной ногой касаясь земли.

– Я знаю милорда Эссекса с детства, – начал Сесил. – Мой отец стал его опекуном после смерти его отца. Мы вместе росли и учились, но никогда не испытывали симпатии друг к другу. Несмотря на то что я на три года старше, он всегда был выше меня и успешней во многих занятиях. На теннисном корте Эссекс был лучшим в том, что касалось ловкости и умения, я же мог только смотреть и удивляться. И конечно же он насмехался надо мной за мою физическую немощь, как обычно это делают все мальчишки.

Но я знал, что у меня есть и преимущества. Он всегда уступал мне в том, что касалось классических языков, языков наших соседей на континенте, изучения законов и власти. Ему не хватало твердости. Когда мне было четырнадцать, а ему одиннадцать, Эссекс вызвал меня на поединок. Он сделал гадкое замечание по поводу моего горба, сказав, что это результат того, что моя мать зачала меня в период своего месячного очищения, а я ответил, что она хотя бы не отравила моего отца. Мне не следовало говорить Эссексу подобные вещи, но это было сказано в пылу гнева. Я пытался отшутиться от его вызова, но он настаивал и сказал, что дает мне право выбора оружия и места поединка. Тогда я ответил: «Раз так, то оружием я выбираю шахматы, а местом поединка – шахматную доску». Эссекс разозлился, сильно разозлился, и сказал, что я трус. Я ответил, что это он боится принять мой вызов, и отправился за шахматами и доской. Мы начали играть, и очень скоро у меня оказалось большое преимущество в партии. Вдруг Эссекс сказал, что скоро вернется, и ушел. Когда же он снова появился, в руках у него был моргенштерн. Господин Шекспир, вы знаете, что такое моргенштерн?

– Конечно, знаю, но никогда не видел.

– Это булава, вид оружия, получивший большое распространение среди габсбургского войска. Слово «моргенштерн» означает «утренняя звезда» из-за утыканного шипами тяжелого железного наконечника. Милорд Эссекс со всей силой обрушил моргенштерн на привезенную когда-то из Вероны мраморную шахматную доску, которая, к слову сказать, была настоящим произведением искусства. Доска разлетелась на кусочки, как и большинство шахматных фигур. Затем он расшвырял обломки ногой и произнес: «Шах и мат. Однажды и с тобой я сделаю то же самое, Робин Горбун».

Сесил выдержал театральную паузу. Шекспир знал, что между этими людьми никогда не было любви, но понятия не имел о том, что причиной их неприязни стала эта ссора.

– В тот день я кое-что заметил в милорде Эссексе, некое мрачное честолюбие, которого он сам не сознавал, не говоря уже о стремлении к власти.

И снова Шекспир промолчал.

– Господин Шекспир, мой отец тоже это заметил. Однако королева этого не видит. Внимание милорда Эссекса доставляет ей удовольствие, она приятно проводит с ним время. Он впадает в экстаз, изображая лебединую преданность своей даме сердца, своей королеве. Поэтому мы должны защитить государыню, однако так, чтобы она об этом не узнала.

– Защитить от чего?

– От его темного желания. Милорд Эссекс хочет стать королем. А все те, кто его окружает – его семья, его друзья, – короновать его. Арабелла, сама того не сознавая, стала путем, его ключом к трону.

– У вас есть сведения?

Сесил замолчал.

– Господин Шекспир, пожалуйста, – невозмутимо произнес он, – не просите меня раскрыть вам мой источник. Если я расскажу вам, то как вы сможете доверять мне?

Это Шекспиру понравилось. Но у Сесила явно есть осведомитель среди приближенных Эссекса. Шекспир попытался припомнить все, что знал об Арабелле Стюарт, принцессе, на хрупкие плечи которой давило будущее Англии. Праправнучка старшей сестры Генриха VIII, Маргарет, она появилась на свет в результате скандальной женитьбы молодого Чарльза Стюарта и Элизабет Кавендиш (ему было девятнадцать, а ей – двадцать); брак был незаконным, потому что королева не дала на него разрешение, и, узнав о нем, она разразилась привычным гневом. Чарльз находился в ряду претендентов на трон как по шотландской, так и по английской линии и не мог жениться без одобрения государыни.

Арабеллу с рождения сопровождали злоключения, преследуя ее, словно голодный пес. Ее отец умер от чахотки в первый год ее жизни, а мать – пять лет спустя от внезапной болезни, оставив маленькую девочку сиротой. Ее бабушка по матери, графиня Шрусбери – известная как Бесс Хардвик, – взяла на себя заботу о шестилетней внучке. Она воспитала ее как принцессу, настаивая на том, чтобы слуги преклоняли перед ней колено и обращались к ней «Ваше высочество».

В возрасте одиннадцати лет настало время, когда Арабеллу нужно было представить ко двору, познакомить с королевой и ее ослепительным окружением из придворных, что и произошло здесь, в этом замке, в Теобальдсе, во время летней королевской поездки в 1587 году. Это был триумф. Елизавета взяла девочку под свое крыло и много для нее сделала, едва не объявив ее наследницей трона. Возможно, все это засело в милой девичьей головке, однако вскоре ее высокомерные замашки породили негодование среди более старших придворных.

Чего Арабелла не понимала, так это того, что нежные чувства королева питала к ней не без корысти. Улыбками и благосклонностью Елизавета добивалась повиновения, ее отец для той же цели использовал топор палача. Это была большая политика, дабы избежать грядущего вторжения испанской армады. Арабелла понятия не имела, что за кулисами театра европейской политики велись переговоры о том, чтобы выдать ее замуж за Раннучо Фарнезе, сына герцога Пармы, могущественного испанского генерала в Нидерландах. Королева надеялась, что такой брак внесет разлад в отношения Пармы и короля Филиппа II и расстроит планы на вторжение.

Но этому браку так и не суждено было состояться, а армаду разбил Дрейк. Однако Сесил сказал, что испанцы готовят новое вторжение. Какая роль отводилась Арабелле? Ни для кого не было секретом, что испанцы снова обдумывают свадебные планы. Портретист Хиллиард написал миниатюрные портреты Арабеллы, которые должны быть переданы Парме и его сыну. Те, кто хорошо знал Елизавету, понимали, что все это – не более чем проявление тщеславия; она скорее разрешит отрубить и бросить в огонь свою правую руку, чем позволит испанскому претенденту жениться на возможной преемнице ее трона.

– Сэр Роберт, это сложные международные дела… – начал Шекспир. – О чем вы меня просите?

– Помешать браку между графом Эссексом и леди Арабеллой Стюарт. Возьмитесь за это расследование касательно Роанока, и у вас будет повод быть рядом с Эссексом и его окружением. Наблюдайте за его действиями, следите за каждым его движением, станьте его приближенным. Найдите доказательства против него. Вы должны работать на него, но в действительности вы будете наняты мной, от имени вашей королевы и страны. Это еще не все, господин Шекспир. Вы припоминаете библиотеку сэра Френсиса Уолсингема и его архив корреспонденции и карт?

Разве мог Шекспир забыть такое? Девять долгих лет господин секретарь и его библиотека, полная тайн, были центром его мира. Он вспомнил строгую тихую комнату в Барн-Элмз в Суррее, загородном доме господина секретаря, где он хранил большую часть своей переписки; сотни, если не тысячи бумаг и документов из Мадрида, Парижа, Рима, Делфта и Антверпена. Даже с Востока, Индии и Нового Света. Но большая часть отсюда, из Англии, – сведения о мыслях и деяниях мужчин и женщин всех слоев общества; что говорят в тавернах и театрах, тюрьмах и домах терпимости; кто с кем спит во дворцах и особняках; кто замышляет заговор, кто лоялен, а кто нет. Это было уникальное собрание сведений, доступное только одному человеку – самому Уолсингему.

– Я хорошо помню эту библиотеку, сэр Роберт.

– Вопрос: где она? Господин Шекспир, когда Уолсингем умер, все исчезло. Все, до последнего листка, все навигационные карты, все перехваченные тайные послания из Эскориала и Ватикана. Ничего нет, все похищено.

– Ну вы же не подозреваете милорда Эссекса?

Сесил изобразил недоуменное возмущение.

– Ай-ай-ай, господин Шекспир, подозрение – серьезное слово. По-видимому, можно предположить, что имело место преступление. Уверен, что эти документы у графа – но можно подумать, что он имеет на них право, ибо женат на дочери господина секретаря. И почему бы ей не унаследовать бумаги своего отца?

– То есть вы хотите, чтобы я нашел эти документы и доставил их вам? Да чтобы перевезти их, мне понадобится несколько повозок.

– Боже, да нет же, господин Шекспир. Я лишь хочу, чтобы вы нашли их, получили к ним доступ и просмотрели бы их, если сможете, чтобы выяснить, что ему известно об Арабелле Стюарт и ее окружении. Я очень удивлюсь, если у него не окажется обширных и важных сведений. Это – шахматы, господин Шекспир. И мы должны выиграть эту партию. Как и в шахматах, в этой игре – четкие правила, главнейшее из которых заключается в том, что государыня должна быть защищена любой ценой. Для этого мы обязаны использовать весь наш разум, дабы перехитрить нашего врага.

– А что если милорд Эссекс снова прибегнет к своему моргенштерну и разрушит ваши планы, сэр Роберт?

Сесил погладил лоб тонкими пальцами правой руки, что была без перчатки.

– Моргенштерн, господин Шекспир, – оружие, которое трудно спрятать. Оно действенно лишь тогда, когда его не ждешь. Но я знаю, что оно у него есть, и мы должны быть к нему готовы. Так или иначе, но вы будете рядом с ним и позаботитесь о том, чтобы ничего подобного не случилось.

– Это как служить двум господам – и предавать одного из них.

– Я понимаю ваши опасения, но разве не в этом заключается искусство тайного агента? Именно это и разглядел в вас господин секретарь.

Сесил поднялся. Он лишь слегка приподнял голову, как тут же появился его сокольничий и забрал сокола и рукавицу с его руки.

– Господин Шекспир, давайте еще немного прогуляемся. Из-за меня вы не смогли провести занятия в школе, но полюбуйтесь, как светит солнце. Каждому иногда нужно побыть прогульщиком. Я хочу, чтобы над Англией всегда сияло солнце. Хотя времена сейчас тяжелые и опасные, у нас все же есть повод для надежды. В Риме новый папа, быть может, он более склонен к миру между старой и новой религией; Генрих Наваррский вскоре может захватить всю Францию и принести мир своей залитой кровью стране. Это люди сегодняшнего дня. Они, будем надеяться, похожи на нас с вами; люди, которые скорее пошлют послов, чем армаду. Но мир, которого мы оба жаждем, не наступит сам по себе, ибо есть другие люди, стремящиеся к войне, которым больше по вкусу убивать и разрушать, а не вести переговоры. Вы позволите им захватить власть или будете действовать в союзе со мной? Вам нужна вечная война с Испанией или вы хотите, чтобы ваша дочь выросла в мире?

Да, подумал Шекспир, я похож на Сесила. В чем-то.

– Но, сэр Роберт, я оставил мир тайн и секретов. – Даже произнося эти слова он не был до конца уверен в том, что говорил.

– Но я могу оказать вам большую помощь. Я могу вас защитить.

Несмотря на зной, Шекспира пробил озноб.

– Мне нужна защита, сэр Роберт?

– А как вы думаете?

Он знал, что нужна. Ему была нужна защита от Топклиффа, человека, который жаждет, чтобы кровь католиков лилась рекой. И Сесил тоже это знал.

– Да, сэр, моей семье действительно нужна защита, – признался он. – Есть люди, которые хотят причинить нам вред. Моя личная безопасность меня мало заботит, но что касается тех, кого я люблю…

– Тогда переходите на мою сторону, господин Шекспир.

Шпионить за Эссексом? Это еще опасней. Тогда зачем он кивнул головой, дав понят, что согласен выполнить эту миссию? На мгновение ему показалось, что Сесил мог бы по-дружески хлопнуть его ладонью по спине, но затем осознал, что сэр Роберт никогда и ни с кем этого не делал и вообще не питал дружески-веселых чувств к кому-либо.

– Я сделаю все, что в моей власти, чтобы защитить от врагов вас и ваших близких, – продолжал Сесил. – Мы оба знаем, кто ваши недруги. Вернувшись на правительственную службу, вы получите все полномочия, положенные вашей должности. Но мне нет нужды сообщать вам, что вы – мы – обязаны быть осмотрительными. Никто не должен знать, на кого вы работаете. Милорд Эссекс будет верить, что вы его человек. Нельзя, чтобы он узнал об этой встрече, ко мне вы будете приходить тайно и только в крайних случаях.

Шекспир чувствовал себя так, словно берет плату в пять гиней за лошадь, зная, что она стоит десять. Зачем ему служить одному влиятельному человеку, чтобы шпионить против другого, не менее влиятельного? Причина была очевидна. Ему до сих пор небезразлична его страна, и инстинкт подсказывал, что только один человек представляет интересы его родины. Сэр Роберт Сесил. Бог свидетель, он не ошибался.

– Хорошо, – сказал он, – я ваш человек. Что бы это за собой ни повлекло.

– Прекрасно.

– А как же графиня Шрусбери и Арабелла? Вы их тоже защитите?

Сесил колебался с ответом, словно обдумывал, что именно он вправе рассказать.

– Бесс знает, что им грозит опасность, – наконец произнес он. – Но считает ее источником Испанию, полагая, что католики могут похитить Арабеллу и увезти за границу, чтобы использовать ее как щит для своих целей и для мятежа. В этом может быть доля истины. Но вы должны помнить, что у нее свои виды на Арабеллу. Ей хотелось, чтобы Арабелла стала королевой, и она постоянно внушала ей эту мысль. Бесс чуть не закончила свои дни в Тауэре, когда опрометчиво согласилась на помолвку юной Арабеллы с покойным сыном Лестера, Денби. Вопрос в следующем: пошел ли ей этот урок на пользу или она согласится на еще одно предложение выдать замуж Арабеллу, которое придется не по вкусу Елизавете? Ответа я не знаю и поэтому не могу заручиться ее помощью в этом деле, но я отправлю к ней вас, а вы увезете Бесс и Арабеллу из Лондона в одно из северных поместий графини Шрусбери. Там она будет в большей безопасности. Однако предупреждаю вас, Бесс – суровая женщина, это вам подтвердит любой вытесненный ею землевладелец или должник. Неспроста же покойный супруг называл ее жестокой мегерой. – Сесил замолчал и тихо усмехнулся. – Но не бойтесь, господин Шекспир. У вас есть ум и обаяние. Используйте их.

Шекспир склонил голову. Сесил разбередил что-то в его душе, нечто давно похороненное под спудом латыни и домашней рутины, наполнявших теперь его жизнь. Это была мысль о возвращении в родимые пенаты, о том, чтобы вновь окунуться в мир тайн; вернуться к старым временам Уолсингема и тайным операциям, от которых захватывало дух. Да, теперь он мог это признать: он действительно скучал по тем временам.

– Поезжайте домой, ибо скоро ваша супруга и все домашние начнут задаваться вопросом, куда вы пропали. Кларксон поедет с вами, чтобы потом забрать лошадей.

– Спасибо, сэр Роберт.

– Обдумайте все по дороге. У меня нет возможности выяснить, как далеко распространился заговор. Однако знаю, что в его основе убеждение, что королеве недолго осталось. Эссекс желает видеть себя следующим по линии наследования. Я не верю, что он замыслил убийство. Он надеется жениться на Арабелле, намереваясь получить корону после того, как Елизавета скончается от естественных причин. Но мы оба понимаем, что между желанием смерти государыни и ее убийством всего лишь один короткий шаг…

Глава 9

Вошедшие в школьную трапезную Болтфут и Джейн являли собой разительный контраст. Он подволакивал ногу, а она, будучи уже на тридцать пятой неделе беременности, ковыляла утиной походкой, горделиво неся свой огромный живот. Вернувшийся из поездки в Теобальдс и сидящий в одиночестве за ранним ужином Шекспир улыбнулся при виде этой парочки и подозвал их.

– Джейн, – сказал он, – могу представить, как надоел тебе этот мерзкий старый ворчун, угодивший тебе под каблук.

Джейн рассмеялась.

– И не говорите, господин Шекспир, если бы только это. Болтфут решил, что я из стекла и могу разбиться, поэтому он почти не дает мне работать. Пожалуйста, найдите ему какое-нибудь занятие подальше от дома. Это всем нам принесет умиротворение, уж точно.

– Прекрасная мысль, Джейн. Я так и поступлю.

Джейн и Болтфут были женаты уже пять лет. Она была еще молода – ей было года двадцать два – Болтфуту же давно перевалило за тридцать пять, а выглядел он еще старше: его изрядно потрепали года, проведенные в суровом море. И все же они, такие разные, подходили друг другу; все замечали их взаимную и глубокую преданность. Иногда Шекспир заставал их глядящими друг на друга с нескрываемой любовью. Ах, если бы его собственный брак был таким же!

Болтфут выглядел несчастным. Он дорожил Джейн больше всего на свете и тревожился о малыше в ее утробе. Ему была непереносима сама мысль о том, что он может потерять и его. Но он чувствовал себя беспомощным, ибо все, что он мог сделать – это лишь быть рядом с супругой. Участие в войнах против испанцев и дикарей – ничто по сравнению с этим. Он винил себя в том, что они потеряли своего первенца, словно бы каким-то образом мальчик унаследовал его дурную кровь, как и его увечная нога была свидетельством принятия им на себя грехов своего отца и предков.

– Что скажешь, Болтфут? Для тебя есть работа. Вытерпишь пятиминутную разлуку с Джейн?

Болтфут втянул плечи, его лицо помрачнело.

– Вы – хозяин, господин Шекспир, – тихо произнес он, и по его интонации было понятно, что он не хочет расставаться со своей супругой.

– Да, Болтфут. И у меня для тебя есть простое, но интересное задание. Я хочу, чтобы ты прошелся по всем своим старым укромным уголкам на верфях – по пивным, тавернам, лавчонкам и причалам Саутуарка, Дептфорда, Блэкуолла и прочих районов – и поговорил, с кем сможешь, о Роаноке и Новом Свете.

Болтфут хмыкнул, и Шекспир счел это согласием.

– Найди, если сможешь, моряка, который был на борту того корабля, что участвовал в самом первом путешествии, когда колонистов везли на их новую родину. Или послушай, что рассказывают другие. Узнай, какие ходят слухи, что думают моряки о случившемся с пропавшими людьми. Живы они или мертвы? Если мертвы, то как они умерли? Если живы, то где они могут находиться? Мне нужно знать, какие там условия, как они могли выжить. А самое главное, я хочу знать, мог ли кто-нибудь из колонистов вернуться в Англию.

Болтфут посмотрел на Джейн, словно надеясь, что она попросит своего хозяина по возможности не отпускать его, поскольку он нужен здесь – присматривать за ней в эти последние несколько недель.

– Спасибо, господин Шекспир, – сказала Джейн, – уверена, что это нужная работа и она пойдет нам обоим только на пользу. Ему необходимо занять свои мысли чем-то еще.

– Хорошо. Что ж, решено. Позже мы с тобой обсудим подробности, Болтфут. – Шекспир снова обратился к Джейн. Уже менее уверенно он тихим голосом произнес: – Умоляю, Джейн, скажи, где госпожа Шекспир?

Джейн опустила взгляд. Ее госпожа ясно дала ей понять, что не желает разговаривать с супругом.

– Она сегодня не в духе и сказала, что ей нужно побыть одной. Она с Мэри.

Шекспир улыбнулся.

– Спасибо, Джейн. Когда увидишь госпожу Шекспир, пожалуйста, передай ей, что все мои мысли о ней и что я все понимаю. Я должен отправиться в Эссекс-Хаус, но, если она пожелает, я могу увидеться с ней позже.

– Да, хозяин, – сказала Джейн, по-прежнему отворачивая взгляд, затем поспешила прочь, насколько ей позволял ее огромный живот.

Лучи закатного солнца окрасили небеса золотом и багрянцем. Завтра будет еще один знойный день.

– Вот только доем, и мы с тобой, Болтфут, выпьем по кварте эля, – сказал Шекспир. – Я расскажу тебе об этом расследовании. Похоже, мы снова становимся тайными агентами, друг мой. Придется тебе стряхнуть пыль со своего каливера и наточить абордажную саблю.

Шекспиру показалось, что он заметил искорку во взгляде своего старого напарника. В конце концов, быть может, Болтфуту будет лучше побыть вдали от забот предстоящего отцовства.

Впервые Шекспир видел такую красивую женщину. Сначала он увидел ее с расстояния, в профиль, в укутанной вечерними тенями длинной галерее Эссекс-Хауса, и пораженный застыл на месте. Комната была отделана прекрасными панелями из вяза, а стены украшали изображения нимф и сатиров на фоне лесных пейзажей. Она смеялась, а ее светлые волосы ниспадали, касаясь мягкой кожи ее затылка и плеч. Ее шея была украшена тремя нитями ожерелья из драгоценных камней, которые показались ему бриллиантами и рубинами.

Он был женат, а Кэтрин была для него самым чудесным из Божьих созданий. И все же Джон не мог оторвать взгляда от этой прекрасной женщины.

Слайгафф шагнул к нему, сжимая рукоять кинжала, заткнутого за плотно облегающий его узкую талию пояс.

Только в последнее мгновение, когда они подошли ближе, Шекспиру удалось оторвать взгляд от этой женщины и заметить, что она о чем-то увлеченно беседовала с Чарли Макганном.

Женщина равнодушно взглянула на приближающегося Шекспира. Ее черные глаза походили на неподвижную темную воду. Она вопросительно подняла бровь. Макганн повернулся к ним, и его мясистое лицо скривилось в ухмылке.

– А, господин Шекспир, вижу, что благоразумие вам не чуждо. Добро пожаловать!

– Спасибо.

– Надеюсь, вы нас познакомите, господин Макганн, – произнесла женщина.

– Мои извинения, леди Рич. Это господин Шекспир. Господин Джон Шекспир.

Шекспир поклонился.

– Миледи.

Конечно же, он видел ее портрет. Пенелопа Рич, сестра графа Эссекса, поговаривали, что она самая красивая женщина при дворе, если не во всей Англии. С этим Шекспир не мог не согласиться.

– Господин Шекспир, – сказала она, – вы, должно быть, брат другого господина Шекспира, поэта графа Саутгемптона, ибо я вижу некоторую фамильную схожесть ваших глаз и бровей, только вы выше.

– Так и есть, миледи. Кроме того, я немного старше.

Макганн обнял Шекспира за плечи. Слишком сильно для дружеских объятий. Шекспир вздрогнул при воспоминании о его руке, подобно тискам сжимавшей его горло.

– Леди Пенелопа, господин Шекспир согласился присоединиться к нашему грандиозному предприятию, собравшему таланты всех мастей. Он намеревается отправиться на поиски и найти одну даму из числа таинственно исчезнувших колонистов, если она вообще существует.

– О, уверена, что она существует, господин Макганн. Это такая захватывающая история. Пожалуйста, разыщите ее, господин Шекспир. Мне бы так хотелось услышать из ее уст об опасностях, которым она подвергалась в Новом Свете, и как ей удалось пересечь океан, чтобы добраться домой в Англию. Это будет главной темой придворных разговоров. И, что самое забавное, это наверняка расстроит Рэли.

– Сделаю все, что в моих силах.

Она улыбнулась наимилейшей улыбкой из всех, что он когда-либо видел.

– И я хочу, чтобы вы пришли к нам завтра вечером поучаствовать в наших летних забавах. Скажите, что придете.

– Миледи… – Он подумал о Кэтрин, оставшейся дома и не желавшей с ним видеться. Когда он последний раз видел ее, улыбающуюся вот так?

Макганн стиснул объятия.

– Он придет, леди Рич. Ручаюсь.

– Это будет чудесно. Кажется, это вы служили у господина секретаря Уолсингема? Вы были тайным агентом и спасли Дрейка от некоего чудовищного убийцы, подосланного испанцами. Я желаю услышать об этом в подробностях и лично от вас, господин Шекспир. Однако сейчас, боюсь, мне придется вас покинуть. – Она приблизилась к нему и коснулась его лица кончиками пальцев правой руки, обтянутой перчаткой. – Волчица зовет, и я должна подчиниться…

Шекспир смотрел, как она удаляется от него по галерее. На ней было золотое с темно-красным или скорее почти коричневым платье с расшитыми рукавами и зауженным лифом. Сзади казалось, что она плывет, подобно изящному королевскому судну на Темзе.

Макганн ослабил захват, затем игриво хлопнул Шекспира по щекам. Шекспиру показалось, что ему обожгло лицо.

– Что с вами, Шекспир? Вы – женатый человек, она – замужняя дама, из этого ничего хорошего не выйдет.

– Вы оказываете леди Рич плохую услугу.

Макганн расхохотался.

– Значит, вы не знаете женщин семейства Деверё. Неспроста ведь она зовет свою мать Волчицей.

– Я слышал, что это прозвище ей дала Ее величество королева.

– Да, Волчица носит его по праву. Если не считать того, что охотится она не на ягнят, а на мужчин, которых потом пожирает. Ее дочери мало чем от нее отличаются.

– Я поражен, с какой безрассудной смелостью, господин Макганн, вы говорите о матери и сестрах графа Эссекса.

– А вам бы хотелось, чтобы я целовал им ноги?

Кем же в действительности был Макганн, размышлял Шекспир, раз мог себе позволить проявлять подобное неуважение и фамильярность по отношению к самому Эссексу и дамам его дома? И что скажет леди Летиция, когда услышит, что этот человек и ее собственная дочь называют ее Волчицей?

Макганн развязал кошель из мягкой кожи, достал монеты и вручил их Шекспиру.

– Вот пятнадцать марок золотом. А теперь идите со мной. Я тут кое-чем заправляю от имени Эссекса и хочу вам кое-что показать.

Шекспир взял монеты, хотя и ощутил прилив омерзения.

– Вы что, его управляющий? Его доверенное лицо?

– Что скажешь, Слайгафф? Гожусь ли я в управляющие Эссекса?

Слайгафф промолчал.

– Ах, зовите меня как хотите, Шекспир, мне плевать на титулы. Но прежде чем мы продолжим, я бы хотел предупредить вас: не вздумайте мне перечить. Никогда. За проявленное ко мне неуважение всегда следует расплата. Но если вы окажетесь добрым малым, то найдете в моем лице самого преданного друга. – Он широко осклабился, словно бы и не угрожал Шекспиру мгновение назад. – Идемте. Я выпишу вам охранную грамоту от имени милорда Эссекса. Она станет вашим пропуском в любое место, куда вам потребуется попасть в связи с расследованием.

Они оставили Слайгаффа в длинном коридоре и поднялись по узкой винтовой каменной лестнице в верхнюю комнату в расположенной в глубине дома квадратной башне. Это была комната с высокими потолками и глубокими оконными нишами, освещенная множеством свечей. Когда они вошли, то сидящие в комнате и изучавшие какие-то бумаги трое мужчин подняли на них взгляды. Шекспир узнал их всех.

– Что, встретили старых друзей, господин Шекспир? – произнес Макганн. – Это они настояли на том, чтобы именно вы помогли нам в этом маленьком расследовании.

Это были Френсис Миллз, Артур Грегори и Томас Фелиппес, в былые времена старшие тайные агенты Уолсингема. Последний раз все вместе они встречались пять лет тому назад. Им, таким разным, удавалось справиться с весьма сложными задачами, однако большей частью они работали лично с Уолсингемом, чем друг с другом. Комната была полна документов и книг и напоминала библиотеку. Чего именно хочет Эссекс? Возродить сеть тайных агентов Уолсингема?

Шекспир по очереди взглянул на каждого из них. Он пожал руку Грегори, но не решился пожать протянутую руку Миллза, вспомнив неприятности, которые возникли из-за его отношений с Топклиффом. Фелиппес не поднялся, чтобы пожать руку, а только поправил очки на своем изъеденном оспой носе и снова углубился в бумаги. Шекспир подумал, что вряд ли Миллз или Фелиппес посоветовали Эссексу или Макганну пригласить его. Скорей всего, это был Артур Грегори.

– Господин Ш-Ш-Шекспир, – заикаясь, произнес Грегори. – Рад в-в-видеть вас.

– А я – вас, господин Грегори. – Шекспиру нравился Артур. У него было розовое, как кожа поросенка, лицо, – похоже, ему нелегко приходится в эти жаркие дни. Искусство Грегори заключалось в его ловких руках и его сверхъестественной способности открывать запечатанные письма, читать и подменять их, да так, что тот, кому такое письмо предназначалось, ничего не мог заподозрить. Кроме того, он придумал невидимые чернила и мог легко распознать любой текст, написанный кем-либо с помощью таких чернил.

Миллз – совсем другое дело. У Уолсингема они с Шекспиром были агентами одного порядка. Как и Шекспир, он был высоким, но худым, как палка и сутулился больше прежнего. Он был дознавателем, иногда работал вместе с Топклиффом в пыточной Тауэра. Миллз тихим голосом уговаривал допрашиваемого, Топклифф же рвал и метал, поворачивал колесо дыбы так, чтобы причинить жертве наибольшие страдания, выкрикивая чудовищные угрозы и ругательства. Однако это были не единственные способности Миллза: его холодный, пытливый ум помогал ему вычленить самое важное из огромного потока перехватываемых из Испании и Рима писем. За письменным столом он был полезен не меньше, чем в пыточной.

Фелиппес же являлся непревзойденным мастером разведки. Его лицо под гладкими желтоватыми волосами было настолько изъедено оспой, что дети в страхе обходили Фелиппеса стороной, но зато он обладал великолепным умом. Искусный шифровальщик, он мог взломать любой шифр, хоть французский, хоть испанский, на латыни, греческом, итальянском или английском; именно Фелиппес помог Уолсингему убедить королеву подписать смертный приговор Марии Шотландской.

– Удивлены, господин Шекспир? – спросил Макганн. – Могу поспорить, вы не ожидали увидеть здесь старых друзей.

– Да, именно удивлен.

– Что ж, используйте их таланты, как сочтете нужным, чтобы отыскать эту женщину. Милорд Эссекс не потерпит неудачи. Среди этих документов вы найдете больше сведений. Можете приходить и уходить, когда захотите, господин Шекспир, и докладывайте мне о том, что обнаружите. И лучше как можно скорей. Доброго вечера.

Шекспир посмотрел вслед уходящему Макганну, затем огляделся. Сомнений не было, это та самая библиотека Уолсингема. Все его документы лежали здесь на полках и на столах – целая кипа секретов, за которые любой шпион был готов убить.

– Вот, господин Ш-Шекспир, – произнес Артур Грегори, – садитесь рядом, я тут подобрал для вас кое-что.

Шекспир сел рядом с ним на скамью.

– Как поживаете, господин Грегори?

– Влачу жалкое существование, сэр. После ухода господина с-с-секретаря настали трудные времена, но милорд Эссекс предложил мне хорошую работу.

– А господин Макганн…

Грегори напрягся, услышав его имя.

– Он то п-п-приходит, то уходит. – Грегори глубоко вздохнул, словно пытаясь расслабиться и избавиться от заикания, а еще, подумал Шекспир, чтобы сменить тему. – Как бы там ни было, взгляните на эти документы, если вам интересно. Они могут помочь в вашем расследовании касательно этого с-с-странного дела о пропавшей колонии.

Но Шекспира было не так легко сбить с мысли.

– Но мне бы хотелось узнать о Макганне немного больше, господин Грегори. Кто он и какова во всем этом его роль?

Грегори оглянулся, словно боялся любопытных глаз. Затем тихим голосом произнес:

– Вот что я вам скажу, господин Шекспир. Он – опасный человек, которому лучше не перечить. – Он зашептал Шекспиру в самое ухо: – На него работал молодой Джаггард, искал эту Элеонору Дэйр. Господин Макганн мало говорит, его манеры редко меняются, и все же, когда юноша пропал, Макганн был не на шутку огорчен. Вот куда вы попали. Господину Макганну был нужен лучший сыщик. В этом деле у него большой личный интерес. – Он увидел, что на него смотрит Миллз, и замолчал. – Скажу только, ходят слухи, что этот юноша убит, его нашли мертвым в лесу.

Глава 10

Проснувшись утром, Шекспир обнаружил, что Кэтрин рядом нет. Он вскочил с постели. Ему нужно с ней объясниться, уладить все раз и навсегда. Так больше продолжаться не может.

Ее не было ни в детской, ни в трапезной. Он запаниковал и обратился за помощью к Джейн, которой было явно не по себе.

– Она ушла, господин Шекспир.

– Куда?

– Искать госпожу Беллами, сэр.

Шекспир мысленно выругался. Это было безумием. Ведь именно Энн Беллами пригласила Кэтрин на мессу, где Топклифф арестовал Саутвелла. Если бы он, Шекспир, не настоял тогда, то сейчас она уже сидела бы в Ньюгейтской тюрьме или в еще какой зловонной дыре, дожидаясь суда по обвинению в измене. О чем она только думала, отправляясь искать Беллами? Неужели ей не ясно, что Топклифф устроил Саутвеллу западню, а Энн Беллами была его инструментом?

– Она сказала, что хочет узнать правду о том, что произошло, господин Шекспир.

Это переходило всякие границы. Накануне ночью, вернувшись домой из Эссекс-Хаус, он извинился перед ней. Хотя Джон и не признал, что поступил плохо, но согласился, что, возможно, оскорбил ее чувства; да, он понимает, что ей важно исповедовать свою религию так, как она того пожелает. Но… это «но» так и повисло между ними. Она поблагодарила его за извинения, однако ответила, что пока будет спать одна. Выражение ее лица источало холод, ни намека на улыбку.

Он долго не мог уснуть, думая о прошедшем дне, об увиденном в той комнате в башне Эссекс-Хаус: о Грегори, Фелиппесе, Миллзе и, самое главное, о бумагах сэра Френсиса Уолсингема, которые, как оказалось, вовсе не утрачены и он может свободно ими пользоваться. Очевидно, эти трое тайных агентов уже внимательно просмотрели их и зарегистрировали содержимое. Знал ли об этом сэр Роберт Сесил? Знал ли он все с самого начала? Шекспир начал бояться, что с ним играют как с куклой на ниточках, – но кто кукловод, кто хозяин?

Артур Грегори показал найденные среди бумаг Уолсингема документы, касающиеся колонии Роанок и исчезнувших колонистов. По ним можно было проследить за жизнью этой маленькой колонии с предполагаемого начала. В 1584 году, когда два капитана с посланных Рэли судов обнаружили землю с плодородной почвой и миролюбивыми местными жителями, они организовали набег на Роанок и вернулись в Англию с двумя захваченными вождями племен, Мантео и Ванчиз, которые вызвали при дворе настоящую сенсацию. Два капитана так расхваливали эту землю, что Елизавета согласилась с их предложением назвать местность в свою честь: Вирджиния.

Но дела пошли не так гладко, как надеялся Рэли. Вторая экспедиция под командованием друга Рэли сэра Ричарда Гренвилля разведала местность, после чего там решили оставить гарнизон из ста восьми солдат.

Их миссия заключалась в поисках золота и обустройстве форта, из которого можно было бы совершать нападения на испанский флот. Но после жестоких столкновений с индейцами земля обетованная начала превращаться в ад.

За несколько месяцев против солдат восстали все туземцы, кроме племени кроатоан – племени матери Мантео, – проживавшего на острове в двадцати милях от Роанока.

Наконец по прошествии года солдаты увидели, что к берегу подходят корабли сэра Френсиса Дрейка с долгожданным продовольствием. Это было лето 1586 года. Но вместо того чтобы забрать продовольствие, они решили вернуться домой, и Дрейк взял их на борт.

Дома, в Англии, Рэли не терял присутствия духа. На следующий год он решил отправить еще одну экспедицию на остров, но только на этот раз колония должна была состоять из совершенно других поселенцев, не солдат, а обычных семей – мужчин, женщин и детей. Мужчины должны обладать полезными навыками, это должны были быть плотники, фермеры, мастеровые, обувщики, строители, скорняки, рыбаки и кузнецы. Предводителем колонистов и губернатором нового «Города Рэли» должен был стать Джон Уайт, художник и землемер, а кроме того, участник предыдущей экспедиции. Это был роковой выбор, ибо Уайт по своей природе не был предводителем.

Летом 1587 года, когда корабли и моряки, которые привезли на остров новую колонию, еще находились на Роаноке, готовясь к отплытию в Англию, в колонии случилось несчастье. Помощник Джона Уайта отправился ловить крабов и был убит туземцами. В его теле насчитали шестнадцать стрел, кроме того, голову ему размозжили дубинками. Но были и счастливые события: 18 августа дочь Уайта, Элеонора Дэйр, родила малышку Вирджинию, а спустя неделю родился ребенок и у Марджери Харви.

Однако острову грозила нехватка продовольствия, особенно скота и соли, чтобы делать запасы. Было решено, что Уайт вернется на этих кораблях в Англию и организует экспедицию со всем необходимым провиантом. С неохотой он согласился.

На этом месте история обрывалась, поскольку Уолсингем умер в начале 1590 года, раньше, чем уже никому не нужные корабли Уайта с провиантом отправились в путь. И как теперь всем известно, по прибытии на остров выяснилось, что Роанок опустел, а поселенцы и их дома исчезли без следа.

Вопрос заключался в следующем: что случилось с колонистами за то время, как их высадили на остров в 1587 году и до прибытия кораблей с провиантом три года спустя? И почему именно сейчас пришли сведения, что одну из колонисток, и не просто колонисток, а саму Элеонору Дэйр, видели здесь в Саутуарке, в тысячах милях от Роанока? Первым делом Шекспир навестит ту женщину, что видела Элеонору, – Агнес Харди, служанку художника Эссекса, Уильяма Сегара.

За легким завтраком из сельди, белого хлеба и эля Шекспир разложил бумагу со списком колонистов и снова просмотрел их имена. Глядя на этот список, сделанный черными чернилами, он вдруг ощутил, что для него колонисты превратились из персонажей странной истории, что разжигает любопытство толпы, в реальных людей: Джон Уайт, губернатор, его помощник Роджер Бейли, Ананий Дэйр, Кристофер Купер, Томас Стивенс, Джон Сэмпсон, Дэннис Харви, Роджер Пратт, Джордж Хау – еще более сотни имен, поскольку многие ехали целыми семьями. На полях была сделана приписка рукой Уолсингема: «Большая ставка С. У. Р.».

С. У. Р.: сэр Уолтер Рэли. Да, это действительно была большая ставка. Если бы предприятие оказалось успешным, его репутация при дворе взлетела бы на небывалую высоту. В случае же провала – поскольку сама Елизавета вложила в предприятие деньги и ждала хорошей прибыли – его звезда закатилась бы быстрее падения подстреленной птицы.

Шекспир позавтракал и отправился в Даугейт. Художник Сегар проживал в двух улицах от него в доме из дерева и кирпича на узкой улочке, известной как Виндгуз-Лейн.

Экономка проводила Шекспира в прихожую и отправилась в кухню за Агнес Харди. Прошла пара минут, и она вернулась, большая, грубая женщина с костлявыми и мускулистыми, как у пахаря, руками. Лицом она больше походила на мужчину, и только по ее платью из грубой полушерстяной ткани да переднику можно было понять, что перед вами женщина. Ее возраст трудно поддавался определению, но Шекспир предположил, что ей должно быть немногим больше двадцати, раз уж ее подругой детства была Элеонора Дэйр.

– Госпожа Харди? – произнес Шекспир.

– Да, господин.

– Пожалуйста, расскажите мне об Элеоноре.

Агнес вздохнула, так, словно бы рассказывала эту историю сотню раз и уже чертовски от этого устала.

– Можно мне присесть? У меня все болит, а голова – словно наковальня, по которой бьют молотом.

– Конечно. – Шекспир улыбнулся. Он остался стоять, сторонясь неприятного запаха, что исходил от женщины. – Госпожа Харди, полагаю, вы знали Элеонору с детства?

– Только она мне не нравилась. Слишком уж задирала нос. Моя мать работала на кухне в доме ее родителей, детьми мы с Элеонорой играли вместе, а когда выросли, я ей стала не нужна.

– Опишите Элеонору.

– Вечно задавалась, словно была важной птицей, а я – пустое место. – В раздражении Шекспир на мгновение закрыл глаза.

– Как она выглядела? Цвет ее волос. Была ли она толстой, какое у нее телосложение?

– По мне так слишком тощая. Последний раз я ее видела, когда ей было шестнадцать, и у нее даже сисек тогда не было, если на то пошло. Кому-то она, может, и казалась хорошенькой, только мало какой мужчина будет увиваться за такой жердью, как она. Волосы – что солома. Разоденется в шелка да бархат да еще напялит кружевной батистовый чепец. Я ее звала госпожа Задавака. Глаза у нее были голубые, ярко-голубые со странной серой каемкой вокруг зрачка, если присмотреться.

– А что произошло, когда вы недавно ее снова увидели? Где это случилось?

– Мы с подругой ждали, когда пустят на травлю быков, тут я и увидела в толпе Элеонору Уайт, то есть Дэйр. Я глазам своим не поверила, я же знала, что она пропала в Новом Свете вместе с остальными колонистами, их же всех поубивали дикари. Я подумала, что это призрак. Но потом она подошла немного ближе, и я поняла, что это – Элеонора собственной персоной. Я хотела подойти, но к ней подошел мужчина, и я вернулась туда, где стояла и просто смотрела. Они поговорили с полминуты, затем она взяла его под руку. Тут начали пускать на травлю быков, толпа ринулась в ворота, и я потеряла ее из виду.

– Травля быков, говорите, это случилось не в театре?

– Нет, сэр, возле арены для травли быков. Люблю смотреть, как быки поднимают собак на рога, распарывая им животы и выпуская кишки.

– В котором часу?

– В полдень, сэр, день был ясный, как сегодня.

– Значит, вы отчетливо видели Элеонору Дэйр?

– Да как вас сейчас, господин Шекспир.

– А как она была одета?

– Довольно странно, как уличная девка. Без чепца, с непокрытой головой. У платья был такой глубокий вырез, словно она и не замужем вовсе. Видимо, госпожа Задавака превратилась в госпожу Потаскуху. – Агнес Харди сняла туфли и принялась растирать натруженные ступни.

Раздражение Шекспира нарастало.

– А теперь расскажите о человеке, с которым она встретилась. Как он выглядел?

– Да я почти не смотрела на него, но скажу, что он не был таким высоким, как вы. У него была длинная борода и длинные волосы, такие, рыжие. Большего я вам не скажу. Да, еще он был одет как рабочий.

– Очень хорошо, госпожа Харди, это все. Если снова увидите ее, дайте мне знать. – Больше ему от этой женщины ничего не нужно. Подробностей от нее Шекспир не добился, но, по крайней мере, она искренно верила в то, что видела Элеонору Дэйр.

По дороге домой он почувствовал, что за ним следят. Каждый раз, когда Шекспир оглядывался, фигура в темном одеянии, следовавшая за ним по противоположной стороне дороги, тут же останавливалась и смешивалась с толпой. Его это не слишком тревожило, однако попасть незамеченным в дом Бесс Хардвик и леди Арабеллы в Челси будет немного сложнее.

Глава 11

Кэтрин Шекспир постучала в дверь дома в Холборне, где она последний раз видела Энн Беллами. Дверь медленно открылась, и в дверном проеме, шаркая ногами и держа палку, появился согбенный старик. Где-то из глубин дома послышался собачий лай. Старик поднял на Кэтрин тусклые водянистые глаза.

– Да?

– Господин Басфорд, это я, Кэтрин Шекспир. Мы уже встречались. Я ищу госпожу Беллами.

Он постоял, словно пытаясь припомнить, где он слышал ее имя раньше, затем коротко произнес:

– Ее здесь нет.

– Пожалуйста, скажите, когда она вернется?

– Она не вернется. Ищите ее в Вестминстере. Теперь она живет в прекрасном доме господина Топклиффа.

Кэтрин стало не по себе. В январе Энн уже арестовывали, и Топклифф допрашивал ее в Гейтхаусской тюрьме, но ее освободили под поручительство, запретив выезжать за пределы Холборна. Кэтрин дважды навещала Энн в этом доме, где ее радушно принимал этот же старик, Басфорд Джонс. А на прошлой неделе Энн рассказала ей, что по соседству в доме одного знатного семейства прячется отец Саутвелл, там он в безопасности, но скоро он отправится дальше, в глубь Англии, дабы совершать таинства для преданных вере в центральных и юго-западных графствах страны. Энн сказала, что уговорила Саутвелла отслужить до отъезда мессу в доме ее семьи в Аксендоне. Она собиралась нарушить предписание, уйти из дома на одну ночь и встретиться с ним. Она спросила, пойдет ли Кэтрин. Кэтрин тут же ответила согласием, это решение возбуждало и пугало ее, ибо она хорошо понимала, чем все это может закончиться. Только властное – и несносное – вмешательство ее супруга помешало ей прийти.

Кэтрин нахмурилась.

– Топклифф? Он снова ее арестовал?

Ворчание старика перешло в смех.

– Нет, она отправилась туда по доброй воле. Разве вы не слышали? Да и живот у нее день ото дня все больше, так сказал мне Николас.

– Николас?

– Мой мальчик, Ник Джонс.

Кэтрин стало плохо. Николас Джонс, мерзкий подручный Топклиффа. Он хочет сказать, что Энн Беллами носит под сердцем дитя? Как такое могло произойти? Этот злобный старик следил за каждым ее шагом.

– Можно мне войти? – сказала она. – Я хочу поговорить.

Старик шагнул в сторону.

– Пожалуйста, госпожа. В моем скромном жилище всем рады.

Кэтрин шагнула в темную прихожую. Дальше, в другом дверном проеме, она увидела глаза хозяйского мастифа и ощутила его злобу. Пес залаял громче. Старик заковылял к мастифу и ударил его палкой по голове. Пес завизжал, затем лег и затих.

– Я говорил вам, что мой Николас должен получить много денег? Гадалка по стеклянному шару сказала, что мой мальчик однажды разбогатеет, так и будет. Уверен, он станет очень знатным джентльменом.

Ужасная мысль родилась в голове у Кэтрин. Если Энн действительно была беременна, уж не Николас Джонс отец ее ребенка? Хитрый и жестокий, как Топклифф, он так же, как и его хозяин, любил проливать реки крови. Могла ли милая, невинная Энн позволить этому чудовищу совратить себя?

– Уверен, что у нее родится хорошенький малыш и мы убережем его от Гнилого Трона[5]. Маленькая грязная потаскушка…

Кэтрин впала в бешенство. Обеими руками она толкнула старика в грудь.

– Да как вы смеете говорить о ней такие вещи? Это вы довели ее! Вы, ваш мерзкий сынок и Топклифф.

Старик отпрянул во мрак, защищаясь поднятой палкой.

– Она грязная шлюха, госпожа. Маленькая грязная шлюха. Мы все с ней позабавились, так что неизвестно, кто отец ее ублюдка.

– Нет, это неправда.

– Она как сучка во время течки. Все время…

На мгновение Кэтрин показалось, что у нее хватит сил убить этого человека. Выхватить у него палку и забить его до смерти, как он бил свою собаку.

Это желание напугало ее. Кэтрин застыла на месте. Говорить больше не о чем, ей остается или убить его, или уйти. Она взглянула на него, съежившегося в тени со жмущимся к нему грозным мастифом, их глаза во мраке казались глазами демонов, затем повернулась и пошла прочь. Выйдя из дома, она закрыла глаза и на мгновение остановилась. Ее трясло. Сердце Кэтрин бешено стучало, ей стало дурно. Первый круг ада находился здесь, сразу за городскими стенами Лондона, на Холборн-Хилл.

Большая зала в Эссекс-Хаус сверкала огнями. Причудливые канделябры, в каждом из которых горело несколько дюжин свечей, светились и мерцали, словно море сияющих драгоценных камней. Повсюду сновали облаченные в ливреи слуги с подносами, полными бокалов великолепного вина и нежных засахаренных фруктов. Музыка в исполнении двух дюжин виол разливалась в воздухе над головами громко болтающих трех сотен пирующих гостей.

Джон Шекспир стоял у дверей. Даже при дворе он не видел подобного великолепия, и его одеяние – он был в своем старом, расшитом голубым и черным с золотым дублете для приемов при дворе – казалось бедняцким рубищем на фоне великолепных одежд, в которых щеголяли гости.

– Так-так, господин Шекспир, вижу, вы все-таки нашли в себе силы появиться при дворе королевы Летиции.

Он повернулся, и его взгляд уперся в груду плоти, которая оказалась мясистым лицом Чарли Макганна.

– Королевы Летиции, господин Макганн?

– Не питайте иллюзий, она здесь государыня. Здесь правит Волчица, а мы все – ее подданные.

Мимо них, кувыркаясь, пронесся акробат, но Шекспир едва его заметил. Более всего его поразили, даже привели в смятение, непочтительные речи Макганна. Если сэра Джона Перрота приговорили к смерти за то, что он назвал Елизавету «обмочившейся кухаркой», какова же будет расплата за выказывание королевских почестей, пусть даже и в шутку, кузине королевы и ее заклятому врагу Летиции Ноллис?

– Последили бы за своим языком, господин Макганн, иначе его вам укоротят. И даже милорд Эссекс не сможет вас спасти.

Макганн энергично хлопнул его по спине.

– Эх вы, наивный дурачок, Шекспир. Поверить не могу, что Уолсингем держал у себя на службе такого простака.

Шекспиру надоела его болтовня. Взяв у слуги с подноса бокал вина, он направился в глубь толпы. Виолы замолчали, и на расположенный в десяти футов от него богато задрапированный помост, занимавший всю ширину одной из стен залы, поднялся человек. По обеим сторонам помоста затрубили герольды, все затихли, обратив взоры к помосту.

Человек был одет в шутовской разноцветный костюм. На шляпе и ярких рукавах звенели колокольчики.

– Милорды, леди и джентльмены, Волчица просит тишины.

Раздался медленный барабанный бой, и четверо мужчин в одеянии туземцев из Нового Света вынесли на помост похоронные носилки. На «туземцах» были лишь набедренные повязки из мягкой кожи, волосы по бокам были выбриты, а оставшаяся по центру шевелюра торчала вверх, слегка зачесанная назад, довершало прическу воткнутое в макушку перо фазана. На носилках лежала женщина. На ней было великолепное придворное одеяние и волчья маска. Толпа гостей взорвалась смехом.

«Туземцы» опустили носилки, и Волчица сошла на помост. Сделав осторожный шаг, она запрокинула голову и издала громкий вопль, словно воющий на луну волк. Женщина сняла маску и распахнула объятия, развернув ладони вверх: это была мать Эссекса, Летиция Ноллис, внучка сестры Анны Болейн, Мэри, рыжеволосая, как и ее кузина Елизавета, но внешне гораздо привлекательней своей царственной родственницы. У нее были мягкие красивые черты лица, миндалевидные глаза, а на лице всегда играла теплая улыбка, перед которой на протяжении всей ее жизни не мог устоять ни один мужчина.

Шекспир отпил вина и наблюдал, как Летиция, которой исполнилось почти пятьдесят лет, но благодаря своей красоте выглядела она вдвое моложе, приветствовала гостей и приглашала их насладиться «небольшим представлением театра масок, подготовленным для вашего удовольствия одним из наших самых выдающихся поэтов и актерами…».

Под гром аплодисментов Летиция сошла с помоста, и ее тут же сменила буйная толпа акробатов и актеров. Неожиданно стало тихо и все актеры замерли, застыв, словно деревья в лесу.

– Тс-с-с, – произнес шут, приложив руку к уху. – Слышите, по лесу кто-то идет? Мне кажется, это королева фей.

Виолы заиграли медленную мелодию, и все взгляды обратились ко входу на помост, что располагался справа, где появились три фигуры, из которых две оказались карликами в костюмах обезьян и с цепями на шее. Цепи крепились к поводкам, которые держала третья фигура, одетая в темное, словно ведьма, в островерхой шляпе и с фурункулами на осунувшемся белом лице.

– Кланяйтесь, кланяйтесь, на колени все и вся, – сказал шут. – Это и есть королева фей! А с ней ее закадычные дружки, малыш Уильям и Роберт Горбун.

Шекспир был ошеломлен. У одной из «обезьян» была длинная белая борода, а у другой – горб. Всем было понятно, что они изображают Уильяма Сесила – лорда Бёрли – и его сына Роберта. Что же до королевы фей, которая предстала в образе древней, похожей на ведьму старухи с рыжими волосам и изъеденным оспой выбеленным лицом, то она олицетворяла саму Ее величество, Глориану, королеву Елизавету Английскую. Это была государственная измена. Наказанием за подобное и для мужчины и для женщины была мученическая смерть. Только за то, что вы оказались зрителем на этом спектакле, вас могли отправить в Тауэр, а уж за смех над этим зрелищем вы лишились бы глаз. Шекспир оглянулся, ожидая увидеть разинутые рты гостей, пораженных подобным надругательством. Но его окружало море перекосившихся от смеха лиц и оглушительные аплодисменты.

Остальное действо он наблюдал словно в забытьи. Ему хотелось бежать из этого дома как можно быстрее и дальше и никогда не возвращаться из страха лишиться головы, но он не мог сдвинуться с места, словно находился под воздействием каких-то чар. Неужели репутация Елизаветы в Англии пала так низко, что за ее спиной подданные осмеливаются устраивать подобное? И вдвойне удивительна сама мысль о том, кто стоит за всем этим: любимая игрушка Елизаветы, граф Эссекс в союзе со своей матерью, Волчицей Летицией.

В зале Шекспир заметил лица членов знатных семейств: в центре находился Эссекс в окружении приближенных, в числе которых были графы Саутгемптон и Ратленд, братья Френсис и Энтони Бэконы, отважный, любящий риск сэр Генри Дэнверс и Джелли Мейрик – все они считались его ближайшими сторонниками как дома, так и на поле битвы. В отдалении он заметил Чарли Макганна, заговорщицки беседующего о чем-то с прямым как палка военным помощником Эссекса сэром Тоби Ле Невом. Рядом сестра Эссекса Пенелопа Рич, которая была на четыре года старше своего брата, оживленно болтала с красавчиком Чарльзом Блаунтом. А затем, со смесью облегчения и тревоги, Шекспир увидел своего брата, Уильяма, в компании, где среди прочих была и жена Эссекса, Френсис.

На помосте под грохот цепей обезьян ведьма продолжала:

– Я знаю, что у меня тело слабой и немощной женщины, – произнесла она фальцетом, словно евнух из гарема. Толпа дерзко рассмеялась, затем голос ведьмы стал ниже, как у рыночного лавочника, расхваливающего свой товар, и она – или, скорее, он – задрала свои юбки, продемонстрировав голые волосатые ноги и огромный, словно у быка, член.

– Но у меня яйца и член короля, короля Англии.

Шекспир в ужасе протиснулся сквозь толпу гуляк к своему брату. Он кивнул в сторону помоста и тихо произнес ему на ухо:

– Надеюсь, ты в этом не замешан?

Его брат в недоумении поднял брови.

– Все затеял этот идиот Грин. Вон он, там, хорохорится со своими гнусными приятелями, добровольно засовывая голову в петлю.

Шекспир проследил за взглядом брата. Драматург Роберт Грин находился в центре всеобщего внимания вместе со своей любовницей Эм Болл и прочими неприятными персонажами. Эта летняя пирушка Эссекса собрала весьма любопытную компанию искателей удовольствий. Уилл тронул его за плечо:

– Береги себя, брат.

Шекспир удивленно поднял брови.

– Ты тоже, – тихо ответил он. Шекспир посмотрел, как Уилл направляется к компании Саутгемптона, где ему сразу оказали радушный прием. Затем он перевел взгляд на стоявшую в стороне скамью. На ней сидела и обмахивалась веером никем не замечаемая Френсис, супруга Эссекса.

– Господин Шекспир, как чудесно видеть вас, – произнесла она, когда он подошел, чтобы выказать свое почтение.

Он помнил ее еще девочкой, когда она, дочь сэра Френсиса Уолсингема, которую тот обожал и баловал, красивая, словно куколка, помогала своей матери, леди Урсуле, вышивать и управлять домами на Ситинг-Лейн и в Барн-Элмс. Шекспиру всегда нравилось ее спокойствие, и ему казалось, что в прошлом веке или где-нибудь в другом месте она могла бы стать великолепной матушкой-настоятельницей монастыря.

– Должно быть, прошло лет пять или шесть, миледи.

– Пожалуйста, господин Шекспир, зовите меня Френсис, как в детстве. Так странно, когда вы обращаетесь ко мне иначе.

Шекспир улыбнулся.

– Как пожелаете, миледи.

Ему показалось, что ей нездоровится, она казалась очень бледной и изможденной.

– Вот, – сказала она, – видите, вы даже не способны на такую малость, как моя просьба.

– Тогда вам придется называть меня Джон, а это будет не совсем правильно. Пойдут разговоры.

Она тихо рассмеялась.

– Правда, я об этом не подумала. Интересно, что за сплетня получилась бы? Пожалуйста, сядьте рядом. Вы такой высокий, а я слишком слаба, чтобы стоять. Мне нехорошо. Такая сухость и горечь во рту. У меня перед глазами все время что-то летает, но мой врач говорит, что ничего нет. Господин Шекспир, а вы это видите?

Шекспир сел на скамью, в паре футов от нее.

– Вы имеете в виду пчел, миледи, или птиц? Или бабочек? Может, это мотыльки?

– Нет-нет. Это такие милые существа. У них крошечные свечки в крыльях из шелкового газа. – Она похлопала по скамье рядом с собой. – Хоть мне и нездоровится, господин Шекспир, но у меня ведь не чума. Можете без опаски сесть поближе.

Он пододвинулся ближе.

– Миледи, у меня и в мыслях не было, – сказал он, хотя ее лицо действительно было болезненно бледным и покрыто испариной.

– Да? А вот многие считают, что я больна, хотя это всего лишь испарина из-за летней жары. Если бы у меня была чума, боюсь, я бы уже была в могиле, ибо болею я уже две недели, а от чумы погибают за три дня. – Она отмахнулась веером от того, что, как ей казалось, летает у нее перед глазами. – Видите, они повсюду.

– Что именно, миледи?

– Эти маленькие летающие существа с крошечными огоньками. Вы должны их видеть; милые, правда?

– Я их не вижу, миледи, – медленно произнес Шекспир.

– Что ж, тогда вам повезло, ибо, хотя за ними и приятно наблюдать, я нахожу их слишком назойливыми. Доктор Форман говорит, что это – эльфы и дает мне настойки, чтобы прогнать их. – Она замолчала. – Господин Шекспир, вы смотрите на меня так, словно считаете меня безумной.

– Простите меня, миледи. Просто я в некотором замешательстве. Я не вижу этих существ.

– Ладно, не будем больше о них. А что касается чумы, то все комнаты нужно окуривать травами. Ходить из комнаты в комнату с рутой, омывать водой пороги и поливать улицы. – Она улыбнулась, но было видно, что ей это дается нелегко. – Но меня это не тревожит. Я вполне могу заразиться чумой благодаря заботам милорда и моего господина. Знаете, господин Шекспир, это так странно, в прошлом году мы все носили под сердцем дитя. Сестра милорда, Пенелопа, добрая Бесс Трокмортон, а теперь и леди Рэли, чем, конечно, весьма обеспокоена королева, но, кроме того, еще и любовница милорда и моего господина, имя которой мне противно произносить, хотя она сейчас находится здесь, в этой зале. Но почему, скажите мне, именно мой малыш Уолтер прожил лишь несколько дней и умер у меня на руках, а их дети живы? Вам не кажется, что его душа живет в этих летающих существах?

Шекспир не знал, что ответить. Конечно, он слышал о ребенке Рэли и незаконной свадьбе; и о том, что плодовитая Пенелопа также родила малыша, а также о незаконнорожденном ребенке, которого родила любовница Эссекса Элизабет Сьюэлл. Но того, что у Френсис был ребенок и он умер, он не знал.

– Мне очень жаль, миледи. Пути Господни неисповедимы, – только и смог сказать он.

– Да, теперь и я должна последовать за своим малышом и лечь рядом с ним в могилу в День Всех Святых, ибо к тому дню силы меня оставят. – Они помолчали. Шекспиру хотелось утешить ее, но он не знал как. Она несколько раз тяжело и болезненно вздохнула, затем заговорила еще тише, словно хотела сообщить что-то секретное. – Скажите, господин Шекспир, что вы думаете об этих пирушках?

Он напрягся.

– На них интересно бывать, миледи.

– Из-за всего этого мое сердце начинает биться так сильно, что временами мне трудно дышать. Эти пирушки… Надеюсь, мой вопрос вас не смутил.

– Признаюсь, что ничего подобного я прежде не видел.

– Мой отец, будь он жив, очень рассердился бы, узнав о подобных выходках. Молюсь о том, что ни одно слово из услышанного здесь не достигнет ушей Ее величества, ибо боюсь, что она воспримет все это весьма болезненно. Мне не нравятся эти обезьяны. Они страшные.

– Не могу не согласиться с вами, миледи.

Она снова погладила его руку.

– Все же уверена, что это безобидно. Более преданного подданного королевы, чем милорд Эссекс, не найти. Он не допустит непристойностей.

Шекспир знал, что это не так, но заметил лишь:

– В самом деле, ваш благородный супруг знаменит своей привязанностью и верностью Ее величеству. – Эссекс возник перед ними, словно неповоротливый галеон. Дублет графа из белого шелка с золотыми нитями, богато украшенный бриллиантами, жемчугом и прочими драгоценными камнями, так сиял в свете свечей, что фигуры его супруги почти не было видно.

– Господин Шекспир, надеюсь, графиня хорошо вас развлекает. Мне было приятно услышать, что теперь и вы в рядах моих тайных агентов.

Шекспир встал и поклонился. Правда, он согласился выполнить только одно поручение Эссекса, но сейчас было не время обсуждать подробности.

– Милорд, это большая честь и удовольствие.

– Молодец. И как продвигается расследование? Уже нашли Элеонору Дэйр? Где она высадилась после прибытия из Америки?

– Еще не нашел, милорд. Но надеюсь, что скоро найду. Если она здесь, конечно.

– Что ж, держите меня в курсе. Очень скоро для вас появятся задания поважней. А сегодня просто развлекайтесь. На мой вкус, все это несколько жестко, но моя любимая матушка и сестры так захотели. А я не смею перечить Волчице. Что может сделать мужчина? Если ей хочется обезьян и ведьм, она их получит… – Он рассмеялся и зашагал прочь своей неуклюжей поступью к гостям.

Шекспир смотрел ему вслед и с отвращением размышлял о том, как давно Эссекс начал травить свою супругу.

Глава 12

Этот возмутительный маскарад завершился задолго до полуночи (бессвязно что-то болтающие обезьяны самым неприличным образом оседлали королеву фей), и гулянья переместились из залы в сады и на реку, где при свете смоляных фонарей и ярко пылающих факелов, закрепленных вдоль берега, гости приняли участие в потешных морских битвах на барках и лодках с навесом. Повсюду Шекспир натыкался на группы музыкантов, играющих на виолах, и певцов, исполняющих баллады. В большой зале танцы являли собой буйство гальярд и вольт – танцев, в которых молодые джентльмены высоко подбрасывали своих дам в надежде их поймать.

Шекспир наблюдал за игрой в карты, что шла в боковой комнате. Он выпил очень мало, нужно было сохранять трезвость ума.

Саутгемптон и Ратленд сделали крупные ставки золотом. Саутгемптон выковырял бриллиант из цепи, что висела у него на шее, и положил его в центр стола.

– Это против твоей кареты, Роджер. Переворачиваем карты: у кого высшая, тот и выиграл.

– Очень хорошо, Генри. Только пусть мою карту перевернет какая-нибудь праздная девица.

Пенелопа сделала шаг вперед и перевернула карту, которая оказалась десяткой. Шекспиру подумалось, что сейчас она даже красивей, чем когда он увидел ее в первый раз. Ее глаза казались темней, а волосы светлей.

– Тогда мою карту пусть перевернет Дороти, – сказал Саутгемптон. – Где Дороти?

– Моя сестра отправилась в спальню, – сказала Пенелопа.

– В спальню? Значит, это она праздная девица, а не вы.

– Но я же не сказала, с кем она туда пошла, и разве я говорила, что она отправилась туда спать?

– Черт возьми, тогда я сам переверну карту, и будь я проклят. – Саутгемптон перевернул карту, которая оказалась королем. – Ага, твоя карета теперь моя, Роджер. Девица тебе не помогла.

Шекспир вышел из комнаты. Однажды он слышал, что в Париже Саутгемптон проиграл в теннис пять тысяч фунтов. Говорили, что ему не было жаль денег, больше всего Саутгемптона огорчил тот факт, что его обыграл француз. Бесцельно глядя по сторонам, Шекспир, словно пьяный, споткнулся о дверной порог в дальнем конце залы, когда брал бокал вина с подноса слуги. Тот даже внимания не обратил на очередного пьяного гостя. Выйдя из залы, Шекспир еще раз осмотрелся. У подножия лестницы стоял богато украшенный дубовый сундук, на крышке которого стоял подсвечник с мерцающей свечой. Поставив свой бокал с вином на сундук, Шекспир взял свечу, прикрыл ладонью пламя, чтобы не погасло, и неслышно поднялся по узкой винтовой каменной лестнице. Он был в квадратной башне, где находилась комната, в которой он встретил Фелиппеса, Миллза и Грегори. Несмотря на то что никто не видел, как он сюда поднялся, Шекспир решил на мгновение затаиться, дабы убедиться, что за ним не следят, а затем скользнул в хранилище тайн и секретов.

Среди такого сонма документов и бумаг Шекспиру вряд ли быстро удастся найти то, что ему нужно. Он искал документы, в которых мог оказаться план этого дома и где указывалось бы возможное расположение необходимых ему сведений. Он знал, что у Уолсингема были обширные досье как на Арабеллу Стюарт, так и на графа Эссекса. Нужно было сузить поиски. Если он будет знать, где искать, он сможет вернуться сюда позже.

У Шекспира еще оставались сомнения, когда Сесил дал ему это поручение, но после посещения пирушки в доме Эссекса от них не осталось и следа. Во всем этом было что-то гнилое, какое-то бесстыдное презрение к установленному порядку. Ни Эссекс, ни его высокомерная матушка Летиция, а также их окружение даже не волновались о том, что об этой пирушке станет известно. Высокомерные, они были уверены в своем положении и считали, что законы им не указ. Этот двор королевы Летиции действительно походил на настоящий королевский двор.

Шекспир поставил свечу на стол. Очень быстро одну за другой он принялся осматривать полки и груды бумаг, время от времени Шекспир вытаскивал какой-нибудь документ, проглядывал его на предмет важности и возвращал на место. Скоро он понял, что все здесь расположено в определенном порядке. Касающиеся Рима документы и корреспонденция были собраны вместе, как и перехваченные письма из Мадрида, Парижа и Нидерландов.

Ему были нужны документы, имеющие отношение к этому дому. Только в них – если вообще где-либо – он мог найти то, что ему было нужно. Слева от высокого окна в нише, в восточной части комнаты располагался стол, устеленный картами и схемами. Еще левее, прислоненные друг к другу, стояли огромные книги в кожаных переплетах. Над ними висело несколько полок. Он протянул руку и наугад вытащил небольшую пачку бумаг. Шекспир быстро просмотрел их. Это были давние донесения от старых тайных агентов Уолсингема. Шекспир узнал имена: Поули, Берден, бедняга Гарри Слайд, которому перерезали горло в публичном доме в Саутуарке. Шекспир вздрогнул при воспоминании об этом и положил пачку с документами на место. С полки, что была выше, он вытащил еще одну связку. Это было уже кое-что: донесение от графа Шрусбери касательно повседневного распорядка Марии, королевы Шотландии. Письмо было датировано декабрем 1586 года, за два месяца до ее казни. Шрусбери, который умер в 1590 году, спустя несколько месяцев после кончины Уолсингема, был супругом Бесс Хардвик, с которой они жили раздельно.

Шекспир быстро прочел письмо. Шрусбери предостерегал Уолсингема об амбициях своей супруги касательно ее внучки Арабеллы. «Боюсь, Фрэнк, что эта девочка навлечет на нашу семью немало неприятностей. Она сделает из девочки такую же мегеру, как и сама».

Он услышал слабый шум. Кто-то тихо поднимался по лестнице, приближаясь к комнате. Шекспир спешно положил связку документов обратно на полку и задул свечу. Было очень темно, но он знал, куда идти. Взяв подсвечник, Шекспир направился левее, туда, где находилась дверь в соседнюю комнату. Дверь была приоткрыта, и Джон скользнул внутрь. Его чутье в темноте только обострилось. Сердце бешено колотилось, но Шекспир был невероятно спокоен.

Пригнувшись, словно кошка на охоте, Шекспир протиснулся в небольшое пространство между холодной каменной стеной и скамьей. Шекспир был высоким мужчиной, но теперь его, сжавшегося и готового к атаке, было почти не видно.

Шаги доносились уже из главной комнаты башни. Через слегка приоткрытую дверь он заметил мерцание. Шекспир услышал, как кто-то принюхался; кто бы там ни был, он мог учуять запах свечи. Однако у него или у нее тоже была свеча, и трудно определить, угасающее пламя чьей свечи он или она учуяли.

Мгновение все было тихо. Тот, кто вошел в комнату, замер, стараясь услышать чужое дыхание или какой-нибудь шум. Шекспир тоже оставался неподвижным, но каждый его мускул пребывал в напряжении. Мерцающий свет переместился ближе к дверному проему, затем остановился. Было что-то мрачное и странное во всем этом. Почему этот мужчина – теперь он был уверен, что это мужчина, – не крикнул «Кто здесь?», как любой нормальный караульный? Зачем сохранять эту таинственную тишину?

Теперь свечу внесли в комнату. Из укрытия Шекспир смог разглядеть лишь смутные очертания и тени, когда этот человек шел по комнате. Это был слуга Макганна, Слайгафф, худощавый, в темной одежде. В одной руке он нес свечу, которая отбрасывала причудливые тени, а в другой держал короткий меч. На плече Слайгаффа висел моток тонкой веревки. Он постоял, оглядывая комнату, и снова принюхался.

Снизу из сада доносились смех, музыка и громкая болтовня, но здесь казалось, что время и сама жизнь замерли. Ни вздоха или движения от «охотника» и его «дичи». Сколько он еще простоит вот так? Минуту? Пять? Вдруг Слайгафф развернулся и направился к двери, что вела в главную комнату. Шекспир слушал звук его тихих шагов и принялся считать их, когда тот вышел на лестницу. Затем зашуршала одежда и послышалось журчание, словно кто-то мочился.

Шекспир начал мысленно считать секунды. Он досчитал до трехсот, затем снова прислушался к тишине. Он еще раз досчитал до трехсот, после чего вылез из укрытия и выпрямился. Ногу свело судорогой, но, не обращая на это внимания, он боком направился к двери, держа руку на рукоятке кинжала на поясе.

Его глаза привыкли к темноте. Через эркерные окна в комнату проникал свет растущей луны, освещая ему путь на лестницу. Большая дубовая дверь была приоткрыта, и он мог легко проскользнуть в нее, не касаясь. Но что – а верней, кого – он обнаружит с той стороны? Шекспир вытащил кинжал из ножен, выставил перед собой и вышел из комнаты. За дверью никого не было, только лужа мочи. Он позволил себе глубоко вздохнуть.

Спустившись по лестнице, Шекспир не пошел ко входу главной залы, а направился к саду обходным путем. Когда ему попадался слуга или гость, он прикидывался пьяным. В одном из гостей, с которым он столкнулся в укромном уголке, он сразу же узнал Френсиса Бэкона: его штаны были спущены, а прямо перед ним стоял человек, в котором Шекспир с трудом признал прославленного ученого Генри Каффа. Бэкон обернулся, его вечно встревоженный и честолюбивый взгляд встретился с глазами Шекспира, но он так и не сообразил, кто перед ним. Бэкон закрыл глаза и, обняв Каффа, сосредоточился на удовольствии.

Шекспир вышел в сад и вдохнул благоухающий вечерний воздух, но его сердце продолжало бешено колотиться. Самое время подозвать лодочника у небольшого причала на реке и отправиться домой. Но сначала ему нужно было выпить. У обслуживающего гостей лакея Шекспир взял бокал и залпом выпил. Вокруг раздавался громкий смех. В темноте из самых укромных уголков большого сада доносились звуки суеты и хихиканье.

Перед ним выросла фигура запыхавшегося Макганна, его рот скривился в ехидной улыбке.

– Все еще здесь, Шекспир? – Его взгляд был трезв, а голос деловит. – Где вы были? Я вас искал.

– Не могу сказать, господин Макганн, – ответил Шекспир, словно пьяный растягивая слова. – Я джентльмен да к тому же женат.

– Резвились с кем-нибудь, а?

– Не могу сказать.

Макганн отвел назад кулак, словно собираясь ударить. Шекспир инстинктивно отпрянул. Кулак завис в воздухе, затем Макганн опустил руку.

– Будьте осторожны. Сегодня они веселятся, но скоро им, как и мне, понадобятся результаты ваших трудов. Помните, вы здесь с одной целью – найти Элеонору Дэйр.

Подозревал ли его Макганн? Послал ли он Слайгаффа проследить за ним? Нет, иначе Слайгафф не покинул бы комнату в башне так быстро, зная, что Шекспир там.

– Вы понимаете?

Шекспир сдержал гнев.

– Да, я понимаю.

– Хорошо, тогда проспитесь, а завтра отправляйтесь на поиски. – Он еще раз сурово взглянул на Шекспира, затем зашагал в дом.

Когда он смотрел вслед удаляющемуся Макганну, Шекспир почувствовал, как по его талии скользнули чьи-то ладони и повеяло сладким ароматом шиповника. Мягкие женские губы коснулись его шеи. Он мгновенно понял, кто это, даже не видя ее лица и не слыша ее голоса.

– Господин Шекспир, похоже, вы совершенно один.

Пенелопа замерла на несколько мгновений, затем убрала руки.

– Я собирался позвать лодочника, леди Рич.

– Так рано. Куда вы собрались посреди ночи, в чью постель?

– В свою собственную.

– Ах, как бессмысленно-трагично. – Шекспир промолчал. – Знаете, господин Шекспир, – продолжала Пенелопа, – моему брату нужен такой человек, как вы.

– Он меня уже нанял, миледи.

– Нет, не только для поисков одной из пропавших колонистов. Есть дела и поважней.

– Миледи?

– Всему свое время, господин Шекспир. – Она улыбнулась и коснулась его лица кончиками пальцев. – Сегодня мы веселимся.

– Лучшего способа праздно проводить время и придумать нельзя…

Она запрокинула голову и рассмеялась.

– Господин Шекспир, вы должны знать, что я замужняя дама, и мне известно, что вы – женатый человек.

– Миледи, могу я вас спросить, почему вас назвали «праздной девицей»?

– Господин Шекспир, это придумала моя матушка. Она в шутку называет меня так в письмах к моему брату, а он пускает слух среди своих друзей. Но я считаю, что это правда; я – праздная девица. Я никогда в жизни не доила корову и не чистила кухонные горшки и полагаю, что никогда не буду этим заниматься.

– К большому разочарованию горшков и коров, миледи.

– Мой супруг часто говорит, что от меня не больше пользы, чем от работницы на ферме, что я всегда воспринимала, как серьезное оскорбление по отношению к сельским работницам.

– Ваш супруг?

– Не бойтесь, лорда Рича здесь нет. Он скорее умрет, чем будет танцевать и веселиться. Он развлекает компанию своих богобоязненных дружков в нашем доме в Лиз, пока я порхаю словно пчела, поедая нектар из цветов. Вы слышали о моем браке, господин Шекспир? Поучительная история.

До него доходили слухи. Невозможно жить в пределах городских стен и ничего не слышать. Когда ей было всего восемнадцать, ее насильно выдали за лорда Рича. На этом браке настаивали не только ее родители, это был приказ королевы. Она не спорила, не кричала, не топала ногами, ибо была не так воспитана, она выражала свои чувства предельно ясно, даже когда высказывала свои возражения в церкви, прежде чем сдаться и произнести слова, что свяжут ее с аскетом, к которому она ничего не чувствовала.

– Но не будем об этом сегодня. Есть еще кое-что, о чем я хотела бы вам сообщить. – Она заговорила тише. – Генри – граф Саутгемптон – попросил меня поговорить с вами, поскольку знает, что вы питаете особый интерес к одному из его друзей.

– Вы имеете в виду моего брата?

– Нет, отца Роберта Саутвелла, недавно схваченного персевантами Ее величества и в настоящее время пребывающего в милой комнатке удовольствий господина Топклиффа. Я знаю, что могу говорить с вами об этом свободно, господин Шекспир, потому что мне известны предпочтения вашей супруги. Дело в том, что до недавнего времени отец Саутвелл проживал в Саутгемптон-Хаус, в Холборне.

– Я знаю этот дом, миледи.

– Полагаю, Топклифф знал, что он там, но был бессилен что-либо предпринять. Отец Саутвелл не просто прятался в доме, о нем заботились в благодарность за его добрые дела для бедных и за его поэтический дар, причем заботились о нем и многие из нас, не принадлежащих его вере, в том числе и я. Он – прекрасный человек, что бы вы ни думали о его религии, господин Шекспир, и поэт поразительного ума. Даже ваш брат встречался с ним и восторгался его работами. Топклифф дождался, когда отец Саутвелл покинет дом, и арестовал его. Для всех нас это стало мрачным известием.

Шекспир поднял ладонь, словно защищаясь.

– Миледи, тут я бессилен. Покинув службу у господина секретаря, я утратил все свое влияние. Королева может прислушаться только к вашему брату или к милорду Саутгемптону. Они наверняка смогут что-нибудь сделать.

Пенелопа покачала головой.

– К сожалению, господин Шекспир, именно они и не могут ему помочь, ибо им придется пойти на компромисс. Любое их вмешательство сыграет на руку их врагам. Таков уж королевский двор. Я обратилась к вам, потому что у вас с господином Топклиффом общее прошлое и все считают, что вы можете на него воздействовать, это все.

Шекспир попытался улыбнуться, но у него не получилось, а смех был больше похож на лай.

– Боюсь, миледи, что та сила убеждения, которую я однажды применил против Топклиффа, покинула меня вместе со смертью господина секретаря. Из-за господина Топклиффа я в такой же опасности, что и отец Саутвелл.

Глава 13

Погруженный в мысли Шекспир постучал в дверь дома проститутки Старлинг Дэй. Он размышлял о событиях вечера в Эссекс-Хаус. Там царила возбужденная атмосфера предательства, клубившаяся, словно темные облака приближающегося шторма. А это дерзкое шутовское представление театра масок, похоже, подтверждало все, что сэр Роберт Сесил говорил об Эссексе и его амбициях.

Но больше всего Шекспир беспокоился о графине Эссекс и ее странном расстройстве разума. Ее травили, он был в этом уверен. Но что значит одна ничтожная жизнь, когда на кону великая цель? Причина ее болезни, скорее всего, в том, чем ее потчуют, потеря ребенка тут ни при чем.

Когда дверь открылась, Шекспир попытался отогнать тревожные мысли. Он улыбнулся Старлинг Дэй, удивленный произошедшими в ней переменами. За прошедшее с их последней встречи время ее фигура приобрела округлые черты. Она заработала много денег и купила прекрасный дом в самом центре большого моста между Лондоном и Саутуарком. Старлинг с восторгом приветствовала Джона.

– Заходите и полюбуйтесь со мной видом из окон, господин Шекспир. Обожаю утреннее солнце. Смотреть, как птицы ныряют за рыбой, как горделивые суда поднимают паруса, чтобы отправиться к Островам специй. Могу простоять здесь целый день, просто смотреть и слушать. Временами мне кажется, что я слышу, как поскрипывают бревна и поют ванты.

– Ваша жизнь, Старлинг Дэй, определенно изменилась. – Он был поражен переменами в ее голосе. Где ее прежний ноттингэмпширский выговор, который трудно понять даже такому, как он, уроженцу центральных районов Англии? Теперь ее можно было принять за лондонскую леди. Почти, но не совсем.

– Господин Уоттс многому меня научил. Он объяснил, как правильно говорить, и даже обучает меня грамоте. Он обещал, что однажды, очень скоро, он представит меня ко двору. Да я готова умереть, только бы познакомиться с королевой! В самом деле, так прекрасно быть любовницей богатого торговца, господин Шекспир. Господин Уоттс очень хорошо обо мне заботится, а я всегда к его услугам, как и положено куртизанке. Теперь, господин Шекспир, я называюсь именно так, а не проституткой, как раньше. Вам нравится?

– Это слово вам очень подходит, госпожа Дэй.

– Господин Уоттс услышал его в Италии, где оно считается уважительным. – Она хлопнула в ладоши, и рядом с ней мгновенно оказалась горничная, миловидная девушка, быть может, лет на пять моложе своей госпожи. Сама Старлинг была одета в дорогое, стоимостью не меньше пятидесяти марок, платье из золотой с серебром ткани, с объемной подкладкой под юбку для пышности и глубоким вырезом, из которого выпирали ее большие, молочно-белые груди. Этот наряд, который, как она рассказала, сшил Треджер, портной из Чипсайда, предназначен для того, чтобы ее принимали за благородную даму, но, к сожалению, в этом платье она выглядела тем, кем она была в действительности, а именно безвкусно одетой проституткой, которой здорово подфартило.

– Винни, принеси нам мальвазии и булочек с шафраном.

Горничная поклонилась и вышла из комнаты. Комната была богато украшена гобеленами из Арраса и подушками из разноцветного индийского шелка. Такое убранство очень подходило живущей в достатке проститутке, которой покровительствовал богатый торговец, такой как Джон Уоттс, который нажил свое состояние пиратством.

– Чем могу вам помочь, господин Шекспир?

– Я пришел задать весьма странный вопрос, поскольку знаю, что у вас есть подруги в публичных домах Саутуарка.

– О боже, теперь я не так хорошо знакома с публичными домами, как раньше. После того как я приглянулась господину Уоттсу, я там больше не появляюсь, хотя я бы с радостью приняла вас в своей комнате, чтобы доставить вам удовольствие, господин Шекспир.

Шекспир ответил улыбкой на ее предложение, но покачал головой.

– Я ищу женщину по имени Элеонора Дэйр, урожденную Уайт, но весьма вероятно, что теперь она носит другое имя. На прошлой неделе ее видели возле загона для травли быков, там, где обычно прогуливаются «винчестерские гусыни» в ожидании клиентов. Говорят, на ней была одежда уличной проститутки, выставляющей напоказ свои прелести.

– Как она выглядит?

– Хорошенькая, как мне рассказывали. Стройная, со светлыми волосами и необычными пронзительными голубыми с серой каемкой глазами.

– Расскажите, зачем она вам.

– Это странная история. – Когда горничная вернулась с вином и булочками, Шекспир рассказал Старлинг историю Роанока и о том, что Элеонору видели в Саутуарке. – Это все так подозрительно, что мне не хотелось бы поднимать шум. Если эта Элеонора действительно в Англии – и если она узнает о том, что я ее ищу, – боюсь, она может исчезнуть.

– Тогда я постараюсь разузнать все по-тихому, господин Шекспир. Я дам вам знать, как только услышу что-нибудь интересное.

Шекспир попрощался со Старлинг Дэй и пешком отправился домой в Даугейт, чтобы взять лошадь. Он был уверен, что на протяжении всего пути за ним следят. Другой на его месте, может, и испугался бы, но невозможно работать в мире секретов и тревожиться из-за подобных пустяков. Шекспир знал, как опознать соглядатая, желающего остаться незамеченным: тень на стене, которая останавливается, когда останавливаетесь вы; фигура в толпе, которая движется вне людского потока; лицо, скрываемое капюшоном, несмотря на теплый день. Но главное – Шекспир знал, как избавиться от слежки, когда это будет необходимо.

В конюшне он приказал конюху Перкину Сайдсмэну подготовить его серую кобылу, затем отправился в дом, чтобы наскоро перекусить, взять сменную одежду и положить ее в подседельную сумку. Еще он встретился со своим помощником, Джорджем Джерико, и попросил его ненадолго принять на себя обязанности главы школы. Джерико оторопел и сильно разволновался, но Шекспир лишь пожал ему руку и поблагодарил за терпение.

– Господин Джерико, я прослежу, чтобы вам заплатили как положено, – сказал он, оставляя его наедине со своими новыми обязанностями и не дав Джерико шанса опротестовать его решение.

Проходя по внутреннему двору, он столкнулся с Рамси Блэйдом. На его узком лице играла насмешка.

– А-а, господин Шекспир, могу ли я с вами переговорить?

– Позже, – не останавливаясь, резко ответил Шекспир.

Блэйд ускорил шаг, чтобы не отстать.

– Я лишь хочу уведомить вас, что сегодня утром я отослал отчет епископу Айлмеру. Вас ждет самое суровое взыскание.

– Хорошего дня, господин Блэйд.

– Епископу все это очень не понравится, поэтому я посоветовал ему отозвать у вас школьную лицензию. Я уверен, он со вниманием отнесется к моему донесению, поскольку приходится мне родней.

Шекспир остановился. Он посмотрел Блэйду в глаза.

– Мне тоже есть что вам сообщить, сэр. Вы уволены. Вы сегодня же покинете стены школы и никогда больше сюда не вернетесь.

Узкое лицо Блэйда еще больше сморщилось: он не ожидал, что с ним будут разговаривать в таком тоне.

– Вы не можете так поступить, Шекспир.

Шекспир жестом подозвал слугу, который тащил к дому бочку с водой. Джек Батлер был гигантского роста, выше шести футов. Он поставил бочку и подошел к хозяину.

– Господин Батлер, проследите, чтобы господин Блэйд покинул расположение школы до заката.

Батлер поклонился.

– Как пожелаете, хозяин.

Рамси Блэйда охватил ужас.

– Это невыносимо. Епископ этого не допустит. Особенно когда узнает о том, что вы не позволяете бить учеников, пропускаете занятия и что ваша жена – папистка.

Шекспир хлопнул его по плечу и широко улыбнулся.

– Епископу известно все это и даже больше. И со временем он меня в этом полностью поддержит, обещаю. Так что прощайте. А если вам нужен совет, то поищите новую работу, где вам не придется пороть маленьких мальчиков.

Серая кобыла стояла под седлом. Конюх держал поводья, а Шекспир, став на специальную ступеньку, проворно прыгнул в седло. Рядом стоял обескураженный Рамси Блэйд с каменным лицом. Шекспир забрал поводья у конюха, затем наклонился и прошептал Блэйду:

– И можете забрать с собой розги, сэр, ибо с этой минуты им не место в школе Маргарет Вуд.

Болтфут Купер сидел в углу таверны «Надежда» на южном берегу Темзы, напротив западных границ Тауэра. Его не отпускала тревога.

В молодости он частенько захаживал сюда с товарищами. Здесь тепло встречали, а за разумную плату вас ждал ночлег и пухлые милашки с радушными улыбками. Теперь единственная девушка в заведении была тощей и с угрюмым выражением на лице. Хозяин хмурился, когда проливал пиво. Обмазка стен облупилась, а сквозь соломенную крышу проглядывало небо. В таком же состоянии находились десятки или даже больше других таверн, куда заходил Купер. Он устал от этих мест. Ему не нравилось находиться далеко от дома, пока Джейн беременна.

Но здесь, в «Надежде», ему удалось встретить Уилла Легга, старого товарища по трем долгим годам плавания на «Золотой лани», когда они ходили в кругосветку.

Легг, который служил у Дрейка стюардом, едва подобрал слова для приветствия.

– Взгляни-ка на нас. Жалкое зрелище. Нас оставили подыхать после кровавой победы над армадой. Для кого эта победа? Только не для простого моряка, Болтфут.

– Как всегда, жалуешься, Уилл Легг.

– А разве у меня нет на то причины? Разве Дрейк не обошелся с нами, как с собаками, когда присвоил себе обещанное нам золото? Там было и твое золото, не только мое. Двадцать девять унций. С таким богатством я бы мог жить в прекрасном особняке.

Болтфут не стал спорить, поскольку знал, что тот говорит правду, хоть немного и преувеличил размеры трофея.

– Пошли к моим приятелям, – сказал Легг. – Их послушай, если мне не веришь. – Он повел Болтфута через зал к компании из полудюжины длиннобородых, закаленных непогодой и покрытых шрамами мужчин. Один был высоким, гораздо выше шести футов, с деревянной ногой и ярко-красным шрамом на лбу; у другого осталась лишь одна рука, а ног не было вообще, и подпоркой ему служил ящик, третий оказался слеп на оба глаза.

– Эти люди победили армаду, Болтфут. Взгляни на них, на их лохмотья. Еще больше умерло от голода на берегах, куда их высадили, когда битва закончилась. Думаешь, королева, чью шкуру мы спасли, прислала нам еды и золота в знак благодарности? Как же, черта с два! Да меня вздернут, если я скажу, что думаю об этой старой вонючей овце!

– Достаточно, Уилл Легг.

– Небось доложишь обо мне своим благородным дружкам из Тайного совета?

– Нет, но замолчи. А пока садись, я угощу твоих приятелей элем и сам с ними поговорю.

Болтфут заказал всем эля и пива, а потом расспросил о том, что им известно о путешествии колонистов на остров Роанок.

– Они были пуританами, так мне рассказывали, – сказал слепой. – Сводили бедных моряков с ума своими проповедями и молитвами и обещали всему миру геенну огненную. Вот кого действительно жалко, так это бедных дикарей из Нового Света, которым дни напролет пришлось выслушивать их тирады и вопли.

– А как думаете, что случилось с колонистами?

– Да исчезли куда-то, забрав с собой свои пуританские задницы, – ответил слепой.

Предположения были разные, но ни одно не отличалось новизной или оригинальностью.

– Но больше всего мне интересно, – сказал Болтфут, – не слышал ли кто из вас рассказов моряков из числа команды корабля, на котором везли колонистов. А если слышали, то где я могу их найти? Плачу золотом тому, кто сможет найти мне хотя бы одного такого моряка. – В тот день это предложение Болтфут делал уже не раз, но безрезультатно.

– Золотом? – переспросил высокий. – Зачем нам золото, лучше уж табак.

– Назовешь имя, получишь марку, а потом еще одну, когда я найду этого моряка. Купишь себе курева.

Моряк презрительно скривил рот.

– Так и скажи, что не можешь достать. Весь табак забирает королевский двор. Раньше у моряков табака было сколько душе угодно, а теперь его днем с огнем не сыщешь.

– Достану я тебе табак, – неохотно произнес Болтфут. – Есть у меня немного.

– Ну тогда я, быть может, и помогу вам, господин Купер. Но только за хорошие полфунта табаку.

– Шесть унций. Кто он и где его найти?

Мужчина беспокойно заерзал. Он посмотрел на своих товарищей. Затем протянул огромную чумазую ладонь. Болтфут ощутил приступ раздражения, когда искал в карманах джеркина заветный мешочек с табаком. Хозяин таверны принес весы, и Болтфут отмерил шесть унций, чувствуя себя при этом так, словно лишался руки. Он с тоской посмотрел на оставшиеся в мешочке несколько крошек табачного листа.

– Вот. – Он передал моряку табак. – Венесуэльский, самый лучший, так-то, и твои сведения должны того стоить.

Высокий моряк понюхал табак, и его глаза заблестели. Только он собрался набить им свою трубку из грецкого ореха, как Болтфут остановил его руку.

– Покуришь, когда мы поговорим, если, конечно, мне понравится твоя история.

– Как пожелаете. Только если он рассердится, я вам ничего не говорил. О подобных вещах опасно болтать. Не хочу, чтобы кто-то думал, что у меня длинный язык, времена сейчас не те.

– Табак у тебя, выкладывай, что знаешь.

Моряк сделал Болтфуту знак. Тот понимал, чего он боится, Болтфут и сам опасался, что в этом деле скрыто нечто большее, что-то зловещее, и сделал все возможное, чтобы избежать слежки и не быть замеченным, когда обходил таверны, где собирались моряки.

Высокий моряк снова понюхал табак.

– Хорошо, – сказал он. – Его зовут Дейви. Я познакомился с ним в конце того года, когда шотландской королеве отрубили голову, а народ на верфях и в доках растерял последний разум после известия о том, что приближается испанский флот. В Блэкуолле была пивная, вот там он сидел и рассказывал, как они везли этих бедняг в Новый Свет. Мы угощали его элем, а он болтал без умолку о воинственных дикарях и вечно молящихся пуританах. Он был корабельным бондарем, как и вы, господин Купер.

– И что с того? Пять лет прошло.

– В этом-то все и дело. Я видел его несколько недель тому назад в Галли-Хоул и окликнул его. Но он был словно глухой, заторопился куда-то и не обратил на меня никакого внимания.

– Как это поможет мне найти его?

– А я заметил, откуда он вышел, господин Купер. Думаю, он снова туда вернется, он же бондарь, как и вы, и на нем был рабочий фартук. – Он плотно забил щепотку табака в свою ореховую трубку, затем вытащил торчавшую из трубки соломинку, сунул ее в уголок рта и попросил у хозяина огонька, глубоко затянувшись ароматным дымом. Моряк закрыл глаза и вздохнул от наслаждения. – Эх, это лучшее средство от чумы, – произнес он, смакуя удовольствие.

– Ну? – в раздражении произнес Болтфут.

Моряк вынул трубку изо рта, и его приятели с готовностью принялись пожирать ее взглядами, в надежде тоже насладиться табаком. Наконец курильщик осклабился:

– Он выходил из Хогсден-Трентс, я собственными глазами видел, из Хогсден-Трентс.

Глава 14

Соглядатай Шекспира шел пешком, он был одет в серо-коричневый джеркин из воловьей кожи, черные шерстяные короткие штаны и серые чулки. Ничто не выделяло его среди других мастеровых, но Шекспир не утратил умения видеть того, кто хотел бы остаться незамеченным.

Он пустил свою серую кобылу рысью и вскоре увидел, как его преследователь пошел быстрее, время от времени переходя на бег, но поспеть за Шекспиром ему не удавалось. Наконец, когда Джон убедился, что его преследователь окончательно отстал, он повернул на запад через Нью-Гейт, затем поехал вдоль Стрэнда, мимо Вестминстера и по открытой местности направился к небольшой деревушке Челси. Он остановился и осмотрелся. Дорога была забита подводами, повозками и верховыми развозчиками почты.

Он проехал еще немного, затем остановился на некотором расстоянии от Шрусбери-Хаус и привязал кобылу к платану, что рос на общинной земле. Последние четверть мили он прошел пешком, направляясь к северной стороне особняка.

Выстроенное из кирпича роскошное поместье Шрусбери-Хаус с южной стороны граничило с Темзой. Большая часть гостей прибывала по реке, высаживаясь на небольшом причале, но Шекспир направился к задней двери, где его встретил охранник.

– Я желаю поговорить с графиней Шрусбери.

– Вас ждут, сэр?

– Нет. Но скажите, что меня послал сэр Роберт Сесил с сообщением, которое я должен передать графине лично.

– Ваше имя, сэр?

– Марвелл, – назвал Шекспир девичью фамилию своей супруги. – Джон Марвелл.

– Пожалуйста, подождите здесь.

Охранник вернулся через несколько минут и проводил Шекспира в огромную залу, украшенную гербовыми щитами и великолепными гобеленами, многие их которых были сотканы из золотых и серебряных нитей. Обстановка была под стать второй по достатку женщине в стране. Появился лакей в ливрее и, приняв на себя заботы о Шекспире, повел его в другую комнату.

Сесил описал Бесс Хардвик как непростую в общении женщину. Из всего того, что он о ней слышал, Шекспир сделал вывод, что она – поразительная женщина: четыре раза была замужем, мать восьмерых детей, из которых выжили только пятеро, бабушка целой оравы получивших хорошее воспитание внуков, бывшая компаньонка Марии, королевы Шотландии, когда та была в заключении, – причем ее покойный супруг, граф Шрусбери, охранял пленницу, – и подруга самой Елизаветы.

Увидев Бесс Хардвик собственной персоной, Шекспир не разочаровался в своих представлениях о ней. Она осматривала рулоны ткани, разложенные перед ней на полу богато разодетым торговцем и его тремя помощниками. Это были длинные отрезы тафты и черного дамаста, а также атласа и шелка. Рядом, у стола, устланного множеством причудливых белых и черных кружев, газом, черным бархатом и батистом, стояли портной и галантерейщик с подмастерьями.

Когда Шекспир вошел в комнату, она подняла взгляд и радушно улыбнулась.

– Господин Марвелл? Не думаю, что я вас знаю.

Шекспир поклонился.

– Я прибыл с поручением от сэра Роберта Сесила, миледи. Дело весьма срочное. – Он взглянул на торговцев. – Мы могли бы поговорить наедине?

Бесс кивнула торговцу, галантерейщику и их помощникам:

– Джентльмены, если позволите. И подумайте о цене, которую я предложила, ибо она – справедливая.

– Миледи, – взмолился один из торговцев, – вы нас разорите.

– Это мое последнее слово.

Они низко поклонились и поспешили покинуть комнату.

Графиня была невысокого роста, не красавица, но стройная и с отменным для почти шестидесятипятилетней женщины – она была на шесть лет старше королевы – здоровьем. На графине было платье из черного бархата, широкий гофрированный воротник и черный чепец на по-прежнему золотистых волосах. Ее шею украшали длинные нити великолепного жемчуга, каскадом ниспадая до ее узкой талии.

– Все так таинственно, господин Марвелл. Пожалуйста, рассказывайте.

– Дело весьма деликатное, миледи. Оно касается вашей внучки, леди Арабеллы.

– Сэр Роберт продолжает беспокоиться по поводу Арабеллы? – Взгляд Бесс выдавал ее острый ум. – Видимо, он решил, что пренебрегаю своими обязанностями охранника.

– Ну что вы, миледи, уверен, что это не так. Он весьма высоко ценит вашу заботу о ее воспитании и обучении.

– Но он боится интриг испанцев. Он думает, что король Филипп пошлет своих наемников, дабы тайно похитить Арабеллу, сделать из нее инфанту и захватить английскую корону.

– Миледи, именно этим он и обеспокоен. Ему хотелось бы знать, не согласитесь ли вы перевезти леди Арабеллу в ваши владения в Мидлэндсе или в те, что на севере, для обеспечения лучшей защиты.

– Ну, раз этого хочет сэр Роберт, тогда так я и поступлю. Я очень уважаю мнение сэра Роберта. Мы отправимся в Хардвик при первой же возможности.

– Я могу сообщить ему, когда это произойдет?

Бесс снова радушно улыбнулась, но Шекспиру показалось, что он заметил в ее взгляде намек на раздражение. Она была не из тех, кто позволял собой командовать.

– Так, дайте подумать, – произнесла она. – Мне нужно многое взять с собой, быть может, понадобится повозок двадцать. У меня двести тридцать человек прислуги, которых надо обеспечить провизией в такой длительной поездке. Потом надо перевезти одежду, белье, домашний скот, гардины и прекрасные новые картины и гобелены. Мы не успеем за одну ночь, если вы это имели в виду, господин Марвелл.

– Прошу прощения, я не хотел причинять вам неудобство. Я лишь спросил, что я могу передать сэру Роберту.

– Скажем, через две недели. Две или самое большее три недели. Это устроит нашего следующего главного секретаря?

Шекспир точно знал, что Сесил будет очень недоволен, но спорить было бессмысленно.

– Уверен, что он будет рад вашему содействию, миледи. И особенно тому, что леди Арабелла окажется вне опасности.

Бесс нахмурилась, и несмотря на улыбку, она явно пребывала в раздражении.

– Господин Марвелл, хочу, чтобы вы знали, я гарантирую безопасность моей внучки в любое время и в любом месте. Когда мы при дворе, я никогда не выпускаю ее из виду. Она не выходит без сопровождения. А здесь, дома, она или со мной, или с прислугой, или со своими учителями. В Челси ей так же безопасно, как и в Дербишире.

Он поклонился и промолчал.

Она подняла руку.

– Но я уже сказала вам, что выполню распоряжение сэра Роберта. И покончим с этим. – Шекспир начал понимать, как, начав довольно скромно, эта женщина приобрела такое состояние и такую власть. У него остался только один вопрос.

– Можно расспросить вас о ваших домашних, миледи? Полагаю, будет неплохо, если вы перепроверите все рекомендательные письма тех, кто близок к Арабелле. Это снимет камень с души сэра Роберта.

– Хорошо, еще раз повторю, что сделаю так, как он того желает. И если я увижу хоть оно слово по-испански или хотя бы намек на испанское имя, я тут же уволю такую прислугу.

Неожиданно для себя Шекспир вдруг заулыбался. Она насмехалась над ним, но ему показалось, что он это заслужил. Кроме того, он понял, что она выполнит его просьбу. Если у нее есть честолюбивые устремления касательно внучки, то в ее интересах заботиться о ее безопасности так, как того желает Сесил.

Шекспир низко поклонился, еще раз поблагодарил ее за терпение, после чего появился слуга в ливрее и проводил его к выходу.

У задней двери он быстро оглянулся и окинул взглядом дом, его стены с замысловатым узором кирпичной кладки, дымоходы и высокие окна. Девушка в кремово-желтом платье. Ее лицо слишком серьезно для ее возраста. Ее большие немигающие глаза, казалось, пристально глядят на что-то вдали, за полями и лесами, словно бы кого-то или что-то высматривая. Невыразимая печаль читалась на ее лице. Когда он обернулся их глаза встретились. На очень короткое время, на пару мгновений, их взгляды были прикованы друг к другу. Выражение ее лица не изменилось, но она отвернулась и отошла от окна, удалившись в глубь своей «темницы».

Шекспир ждал в приватной приемной дворца Уайтхолл. На общинных землях Челси он зашел в рощицу и переоделся в одежду ремесленника и колпак; нельзя, чтобы его узнали в этом огромном, полном слухов дворце.

Наконец его проводили в кабинет, где сэр Роберт Сесил планировал ежегодную поездку королевы на запад страны. Обеспокоенная эпидемией чумы, она настояла на срочной подготовке отъезда, чтобы как можно быстрее покинуть город.

Сесил составлял указания для помощника касательно маршрута и список необходимой провизии. Вещи Елизаветы разместят на четырех сотнях повозок. На каждой остановке кортежа необходимо подготовить стойла и фураж для двух тысяч пятисот лошадей. Королеву будут сопровождать сотни охранников, рыцарей, придворных и прочие высокопоставленные лица, многие из которых поедут в окружении собственной свиты. Это походило на переезд целого города.

Шекспиру вдруг подумалось, что Уолсингему понравилась бы строгая и деловая атмосфера кабинета Сесила. В нем было даже больше порядка, чем у Уолсингема. На столах лежали только те документы, с которыми Сесил работал; папки с корреспонденцией были аккуратно расставлены по полкам. Эта аккуратность многое говорила о точности работы ума Сесила. О том же свидетельствовала и его невзрачная, но дорогая одежда. На ногах у него были элегантные пантуфли – домашние туфли из темно-синего бархата с золотой тесьмой.

Похоже, Сесил не особенно обрадовался появлению Шекспира.

– Надеюсь, за вами не следили, – резко произнес он.

– Нет, сэр Роберт.

– Будьте осторожны, господин Шекспир. Если заметят, что вы пытаетесь отделаться от слежки, они сразу же заподозрят неладное.

– Мне нужно с вами поговорить, сэр Роберт.

– Представление театра масок? – Сесил взял бумагу и принялся читать вслух: – Две обезьяны, одна с длинной белой бородой, друга с горбом. – Он посмотрел на Шекспира и холодно улыбнулся. – Должно быть, все прошло чрезвычайно весело. Что до меня, то мне все равно; подобными вещами меня донимали всю мою жизнь. Другое дело насмехаться над Ее величеством. Скажу только, что меня подобное не удивило.

Значит, у Сесила есть еще кто-то, кто сообщил ему о том вечере в Эссекс-Хаус. Шекспир промолчал.

Молодой член Тайного совета убрал бумагу в папку, затем вытащил другой, сложенный, листок.

– Хочу подчеркнуть, господин Шекспир, что речь не обо мне или моих чувствах. Скажу вам только, что в душе Эссекс всю свою жизнь носил корону.

– Но ему не хватает организованности.

– Зато у него есть влиятельные друзья. Он храбр на поле битвы. Солдаты идут за ним, потому что он один из них. Посмотрите, кто его окружает: сэр Роджер Уильямс, Джелли Мейрик, Ле Нев, Данверс – военные, готовые без колебаний обнажить меч и беззаветно преданные своему предводителю. Семья разделяет его амбиции и поддерживает в устремлениях. Прошлым вечером вы видели его мать, господин Шекспир. Королева с полным основанием называет свою кузину Волчицей, ибо у леди Летиции острые зубы, кроме того, она – красавица и полагает, что заслуживает королевских почестей не меньше Ее величества. Только за то, что она вышла замуж за обожаемого королевой Лестера, Летиции запретили появляться при дворе. Это было проявлением ее высокомерия, ее самонадеянности. А чего еще она хотела, когда являлась ко двору в карете, запряженной четырьмя белыми жеребцами, в сопровождении четырех лакеев в черных бархатных ливреях и всех своих рыцарей, друзей и прислуги в великолепных каретах? Уж не думала ли она, что ее кузине приятно, что кто-то способен ее затмить? Или неужели тогда, как и теперь, она настолько горда и уверена в своей принадлежности к особам королевской крови, что даже в мыслях не держит желание поколебать величие своей государыни? Изгнание ее ничему не научило. Теперь у Летиции есть свой двор и она думает о том, как бы высмеять или превзойти Ее величество. Она разъезжает в золотой карете по Лондону и приветствует толпу, которая принимает ее за королеву. Ее дочери достойны своей матушки. Они словно ведьмы, господин Шекспир, и не перестанут строить козни, пока Эссекс не женится на Арабелле, а они не завладеют троном.

Шекспир понимал, что Сесил говорит правду. Он видел, что они сделали с Френсис, графиней Эссекс.

– Пойдемте, господин Шекспир, у вас усталый вид. Давайте немного прогуляемся по внутреннему двору и вы расскажете мне подробности. Там нас не потревожат. Вы голодны?

Они вышли наружу, где воздух был раскален от зноя. Сесил подозвал Кларксона и попросил принести эль и пирог с кабанятиной. Сесил повел Шекспира к южной стене, где в тени стояли небольшой стол и стулья.

– Мне нравится здесь работать. Свежий воздух и теплый день полезны для души.

– Я только что из Шрусбери-Хаус, сэр Роберт.

– И что?

– Графиня Шрусбери внимательно выслушала меня, но не раскрыла своих планов.

– Но она согласилась уехать на север?

– Не так скоро, как вам, вероятно, хотелось бы. Через две недели или три…

– Ну это хотя бы что-то. Девушка будет вдали от королевского двора. Это весьма необычная молодая леди. Своими заносчивыми манерами она может себе только навредить. Многие из придворных королевы презирают и избегают ее за то, что она превосходит их как по положению, так и по отношению к ней королевы, что только на руку Эссексу, поскольку он единственный, кто уделяет ей много внимания. Этим летом я наблюдал, как он ухаживает за Арабеллой, тайком улыбается и касается ее, полагая, что этого никто не замечает. Со стороны любого другого мужчины подобное отношение могло бы сойти за христианскую доброту к девушке, которой нужны друзья, но я слишком хорошо знаю Эссекса. Кроме того, я заметил, как она смотрит на него – полными обожания глазами томящегося от любви теленка.

Подошел Кларксон с пирогом и элем. Шекспир жадно набросился на еду и заговорил о комнате в башне в Эссекс-Хаус.

– Там работают некоторые из старых агентов Уолсингема – Фелиппес, Грегори и Миллз. И вы были правы в том, что касается бумаг господина секретаря. Похоже, они все там. Кое-что мне показалось особенно интересным, но у меня не было возможности изучить документы: меня могли заметить.

Сесил кивнул.

– Хорошие сведения. Очень хорошие. Я знал, что Миллз и Грегори работают у Эссекса, но я не подозревал, что и господин Фелиппес тоже в их компании. После смерти господина секретаря он приходил ко мне в поисках работы, но тогда я в его услугах не нуждался. Возможно, мне следовало его нанять.

– Граф привлек и братьев Френсиса и Энтони Бэконов.

– О да, об этом я знаю. – Сесил рассмеялся. – А куда им деваться? Френсис Бэкон, надеясь на пост главного секретаря, доверил свою удачу кораблю Эссекса, но тот пустил ее по ветру. Просто наблюдайте за ним и удивляйтесь, как ему приходится изворачиваться и нагибаться. Не обращайте на Бэконов внимания. Однако меня интересуют остальные. Я хотел бы знать больше о Миллзе, Грегори и Фелиппесе. Как думаете, они смогли бы работать на меня?

– Господин Грегори смог бы, а что до остальных, то я не знаю.

– А как вам господин Чарльз Макганн?

– Вы его знаете?

– А как иначе, господин Шекспир?

– Похоже, в доме Эссекса он наделен большой властью, – сказал он, аккуратно подбирая слова. – Таких людей я прежде не встречал.

– Не преуменьшайте его значимости. – Выражение отвращения промелькнуло на лице Сесила. – Полагаю, он – лишь источник средств для честолюбивых устремлений графа. Эссексу нужно много денег. Даже с его доходом главного конюшего и немалой прибылью с пошлин на сладкие вина он по уши в долгах. Он живет как король, и я уверен, что за все это платит Макганн. Это одна из причин, по которой он ждет не дождется, когда получит корону.

– Что же Макганн получит взамен?

– А вот это вы и выясните.

– Уверен, Макганн потребует немало. Это гнусный и злобный человек.

Сесил доел свой ломтик пирога и развернул документ, который захватил с собой.

– Это зашифрованное письмо от агента в Испании, из тех, что прежде доносил Уолсингему. Он пишет, что Макганн был в Мадриде «вместе с бежавшей из страны ирландской знатью, которая выказывала по отношению к нему большое уважение и страх, да такой, что они не согласились бы предать его и за двадцать дукатов. Они шарахаются при одном только предложении поговорить о нем, словно бы у него есть тайна, рассказать о которой для них равносильно смерти. Те крохи, что я услышал, были переданы мне шепотом. Он прикидывается купцом и может появиться где угодно, хоть в Англии, хоть во Франции или в Ирландии и Испании, но мне нашептали, что торгует он людьми и золотом. Не знаю, на чьей он стороне, но это не простой негодяй, как можно предположить. Он ужинал с королем Филиппом во дворце Эскориал и чувствовал себя там как дома. Полагаю, что в настоящее время он в Лондоне». – Сесил посмотрел на Шекспира поверх письма. – Нам следует сделать паузу, чтобы подумать, господин Шекспир.

Шекспир в сомнении покачал головой.

– Когда было послано это письмо?

– Восемнадцать месяцев тому назад. Я бы вызвал Макганна на допрос, но он же ничего не скажет, а мы лишь растревожим осиное гнездо в Эссекс-Хаус. Говорят, что у него манеры карманника из Хакни, а связи и богатства как у придворного.

– Да, тут есть о чем задуматься.

Впервые на лице Сесила появилось напряженное выражение. Он нахмурил лоб, и Шекспир заметил подергивание в уголках его аккуратного рта.

– На кого он работает – на Филиппа, Эссекса или на обоих? Или он сам по себе?

– Быть может, он каждому из них предлагает разные услуги. Если он снабжает Эссекса средствами для удовлетворения его амбиций, то он, без сомнения, помогает и Филиппу, ибо его действия подрывают английскую государственность.

– Вероятно. Быть может, он считает это способом, который поможет оградить Ирландию от Англии. Как бы то ни было, мы не должны недооценивать его. Выясните все, что сможете. И повторю еще раз, добудьте мне необходимые доказательства того, что Эссекс увивается за Арабеллой, ибо только это даст нам возможность остановить его. Ясно?

– Да, сэр Роберт. Но я должен упомянуть еще об одной вещи. У графини Эссекс какая-то странная болезнь, которая поразила как ее тело, так и разум.

– Яд?

– Да, я в этом уверен.

Сесил кивнул.

– Я не удивлен, господин Шекспир. Я постараюсь ее защитить. Выясните все, что можно. Расскажите то, что вам известно о ее состоянии, человеку, сведущему в подобных вещах, и сообщите мне. Вот, это вам. – Сесил вручил ему книгу «Прибыльное искусство садоводства». – Прекрасная книга. Уверен, однажды, когда у вас будет больше свободного времени, вы с удовольствием ее прочтете. Но сейчас я даю ее вам потому, что не хочу, чтобы вы приходили ко мне; это слишком опасно. Используйте эту книгу как шифр. Просто отметьте страницу, строчку и номер каждой буквы в своей записке, а я найду соответствующую букву в своем точно таком же экземпляре книги. Каждая четвертая буква будет недействительная. Шифр простой, но взломать его можно лишь имея такую же книгу. Храните ее в надежном месте. У вас найдется слуга, которому вы доверяете, чтобы он передавал мне ваши сообщения, – тот, кто умеет быть незаметным и уходить от слежки?

– У меня есть такой слуга, его зовут Джек Батлер. Я ему доверяю.

– Хорошо. До начала королевской поездки я буду в Гринвиче. Держитесь, господин Шекспир. Я полагаюсь на вас.

Прежде чем уйти, Шекспир поднял руку.

– Можно мне поговорить с вами еще об одном деле, сэр Роберт?

– Да, но побыстрее. Мне нужно присутствовать на Совете.

– Речь об отце Роберте Саутвелле.

Уголки губ Сесила опустились, выражая неудовольствие.

– Вы ему ничем не поможете. Приехав в Англию как священник, он знал, что совершает предательство. Он сам во всем виноват и погибнет из-за своего упрямого безрассудства.

– Но, сэр Роберт, разве так уж необходимо, чтобы его содержали в личной пыточной Ричарда Топклиффа, где его подвергают беспричинной жестокости? Если бы его перевели в Тауэр, его показания, по крайней мере, можно было бы изучить во всех подробностях.

Лицо Сесила не выражало ни доброты, ни сострадания.

– Вы утратили бдительность, господин Шекспир. Извлеките из этого урок и впредь не допускайте подобного. Я знаю, что вы не папист, но вы слишком мягки с людьми, подобными Саутвеллу, подрывающими основы нашей государственности. – В его взгляде мелькнула искра. – Я делаю, что могу. Королева клянет Топклиффа, называя его глупцом, за его жестокие допросы, поэтому я уже перевел отца Саутвелла в Гейтхаусскую тюрьму. Я встречался с ним, и он произвел на меня сильное впечатление. Он ведь мой кузен, как вы знаете. Есть пытка, которую трудно вынести человеку, это – подвешивание к стене. Но я видел, как его подвесили к такой стене за железные оковы, в которые были закованы его руки, и никто не смог добиться от него ни единого слова. Неудивительно, что паписты доверяют этим иезуитам свои жизни.

– Спасибо, сэр Роберт.

– Господин Шекспир, молю вас, перестаньте интересоваться судьбой Саутвелла. Она теперь не в наших руках, а если вы перейдете дорогу Топклиффу, ничего хорошего это ни вам, ни вашим близким не принесет. Ничего. И даже я не смогу вас защитить.

Глава 15

В крипте под собором Святого Павла Джошуа Пис, стоя на некотором отдалении, рассматривал два лежащих перед ним на каменной плите тела. Несмотря на то, что плоть была раздута, изорвана и обглодана лесным зверьем, было видно, что когда-то это были красивые юноша и девушка. Даже такому, как он, привыкшему к смерти, было грустно смотреть на то, как изуродованы эти юные создания. Рядом на полу стояла глиняная бутыль, которую нашли у ручья в лесу рядом с телами.

Вонь разлагающейся плоти отпугнула бы менее закаленного человека. Но привычный к такому запаху досмотрщик мертвых Джошуа Пис продолжал работу, исследуя тела, рассматривая порезы странной формы, которые, должно быть, были сделаны лезвием какого-то оружия, осматривая рты жертв: не обожжены ли губы и не откушены ли языки, принюхиваясь, чтобы вычислить дату смерти. Благодаря своему многолетнему опыту он мог определить, были ли они убиты день, неделю или две недели тому назад в зависимости от времени года.

Даже в такой знойный день здесь, внизу под собором, было прохладно. Пис работал один, в тишине, беззвучно ступая мягкими туфлями по каменному полу. Он услышал, как скрипнула и распахнулась дубовая дверь, и обернулся, чтобы посмотреть, кто вошел. Джошуа улыбнулся, приветствуя гостя.

– Джон Шекспир, так-так.

Шекспир чуть не задохнулся от зловония и закрыл рот и нос рукой.

– Что случилось, Джон, мы не виделись год, а то и больше, а ты не хочешь даже поздороваться? Как твои успехи в деле учительства?

Шекспир едва мог дышать. Он выскочил из крипты.

– Ладно, – произнес Пис, – давай оставим эти две несчастные души здесь и выйдем наружу. Не хочу, чтобы ты забрызгал мой пол своим обедом.

Пис накрыл тела саваном, снял фартук и повесил его на крюк, после чего они направились в «Три бочки» пропустить по кружечке эля.

– Так что же привело тебя сюда, Джон, дружище? – Пис был несколько старше Шекспира. Он был почти лыс, если не считать ободка карих волос по бокам и на затылке. Вокруг глаз Джошуа собрались веселые морщинки. Пису не терпелось узнать, зачем к нему заглянул Шекспир, но ему было забавно наблюдать, как Джон затыкает рот и нос в отчаянной попытке оградить себя от смрада крипты.

Шекспир глотнул свежего теплого воздуха, в попытке как следует отдышаться.

– Как что? Выпить эля со старым товарищем, – ответил он. – Что же еще?

– Вот именно, еще. Уж я-то тебя знаю, Джон Шекспир.

– Давай-ка сначала выпьем, дабы прочистить горло и очистить души.

Они устроились в закутке, отгороженном перегородкой от шумной болтовни адвокатов, клерков и торговцев книгами, заключавших сделки. Когда девица принесла им эль, Шекспир перешел к главной теме.

– Возможно, это не в твоей компетенции, но я решил все же попытаться. И если ты не поможешь мне, то, возможно, укажешь на того, кто сможет.

– Сделаю все, что в моих силах.

– Ты можешь определить, травят человека или нет?

– Если человек перегнулся пополам от боли и бьется в конвульсиях, его рвет кровью цвета ржавчины и у него понос, то да, я бы сказал, что он, скорей всего, страдает от отравления, особенно если его отравили мышьяком. Но подобное может быть вызвано и ядовитыми испарениями или испорченной едой или водой – особенно если у прочих похожие симптомы. Непроходимость кишечника может вызвать похожие признаки – боль, рвота, желание умереть.

– А что если симптомы не такие явные и длятся несколько недель?

– Будет трудней определить, поскольку яд могут давать небольшими порциями, чтобы создать впечатление, что причина в каком-то заболевании. Слабость пациента врач может объяснить какой-нибудь странной болезнью или дурной кровью. Как сказал Парацельс: «Все зависит от дозы». Конечно, он имел в виду, что умереть можно от чрезмерного количества чего угодно. Яд от других веществ отличает свойство убивать в довольно малых дозах, возможно, таких малых, что его можно легко и незаметно подмешать в еду или питье предполагаемой жертвы.

– А что если кажется, что человек сходит с ума, у него галлюцинации в виде странных летающих существ с огоньками на крыльях?

– Интересно. Отравление аконитом волчьим может вызвать странные галлюцинации и расстройства разума. Может сопровождаться щекочущим ощущением или горьким вкусом на языке. А также недомоганием и болью.

Шекспир кивнул. Холодок пробежал у него по спине – похоже, его подозрения подтверждались.

– По твоему лицу, Джон, вижу, что я принес тебе плохие новости.

Шекспир нахмурился.

– Да уж. Скажи, Джошуа, как нейтрализовать действие такого яда?

– Убрать предполагаемую жертву от тех, кто пытается ее убить. Убедиться, что всю еду и питье готовит надежный человек, и молиться Господу о том, что непоправимый вред еще не причинен.

Что ж, теперь это забота сэра Роберта Сесила. У него есть средства, чтобы спасти леди Френсис. А пока Шекспиру нужно отправить срочное сообщение Сесилу, передав ему этот разговор.

Пис остановил его.

– Подожди, Джон, интересно, что ты заговорил о яде, потому что считается, что те двое, которые теперь лежат на плите в крипте, убили друг друга ядом. Так считает констебль, а также шериф и те, кто знал ту молодую девушку. Говорят, они покончили с собой, приняв мышьяк, потому что не могли быть вместе.

– Печальная история.

– Только это не так. Кто-то поработал над тем, чтобы все выглядело так, словно они убили себя.

– Что ж, тогда это загадка, которую тебе придется разрешить.

– И чрезвычайно интересная загадка, ибо девушку зовут Эми Ле Нев, и она – дочь сэра Тоби Ле Нева.

Услышав это имя, Шекспир вздрогнул. Сэр Тоби Ле Нев был известен как блестящий генерал, служил адъютантом у Эссекса в его последнем военном походе на север Франции, чтобы поддержать Генриха Наваррского. И кроме того, он присутствовал на той летней пирушке в Эссекс-Хаус.

Шекспир сел на место.

– Что еще тебе известно? При каких обстоятельствах это случилось?

– Их нашли у ручья в Уолтемском лесу неподалеку от Уонстида, в Эссексе. Это вне моих полномочий, но коронер из Эссекса – мой старый приятель еще со времен Кембриджа. Эти смерти ему показались подозрительными, и он попросил меня осмотреть тела. Я перевез их сюда вместе с бутылью, которую нашли рядом. В бутыли очень много смешанного с вином мышьяка, хватило бы, чтобы убить ломовую лошадь. Во ртах жертв также было немного мышьяку. Мерзкая отрава. Ни запаха, ни вкуса.

– Тогда как ты узнал, что это яд?

Джошуа Пис виновато улыбнулся, словно школьник.

– Я скормил немного соседскому коту. Это было жалкое животное, больное чесоткой, кроме того, он все равно бы подох во время чумы. Без сомнения, это был мышьяк.

– Тогда почему ты считаешь, что их убил не яд?

Пис допил эль.

– Если сможешь спуститься со мной в крипту, я все тебе покажу.

Когда они шли обратно к собору, Шекспир увидел женщину, продающую ароматические шарики.

– Травы и цветы от чумы, – выкрикивала женщина. – Противочумные ароматические шарики за пенни.

Шекспир купил один и плотно прижал его к ноздрям, когда они спустились в крипту. Действовал шарик недолго, но его хватало, чтобы сдержать переполняющую Шекспира тошноту. Пис сдернул саван, и взору Шекспира предстали два тела со следами множества повреждений и укусов. На месте некогда сияющих и полных надежды глаз зияла кровавая масса. Но даже после смерти поврежденное и обгрызенное лесным зверьем лицо девушки сохранило выражение юной невинности. Обнаженного же тела юноши смертельная бледность даже не коснулась. Его мышцы оставались в тонусе, а кожа, в тех местах, где она не была повреждена, сияла здоровым загаром, как у живого.

– Узнал, кто этот юноша? – спросил Шекспир и немедленно пожалел об этом: к горлу подступила желчь, и он залил пол едкой рвотой.

Пис рассмеялся.

– Да ладно, Джон. У меня тут и похуже бывало. Ах, да, юношу зовут Джаггард. Джо Джаггард. Но кроме имени, я о нем ничего не знаю. Я лишь осматриваю тела.

Тошнота принесла Шекспиру облегчение. Не отнимая от носа ароматический шарик, он приблизился к телам.

– Как же они умерли?

Левой рукой Пис аккуратно поднял с плиты голову девушки и нагнул вперед, так чтобы они оба могли увидеть затылок, на котором запеклась кровь. Пис запустил три средних пальца правой руки в волосы девушки, и Шекспир увидел под слоем запекшейся крови в черепе глубокую вмятину.

– А этого не могло случиться при падении? Или, может, это сделал какой-нибудь дикий зверь, уже после смерти?

– После смерти не бывает кровотечения. А теперь взгляни на это. – Он положил голову обратно на каменную плиту и подошел к телу юноши. Жертве проломили висок. Пис сунул те же три пальца в округлое отверстие. – Почти такое же повреждение, как и у девушки. Их кто-то ударил, и они умерли или, по крайней мере, потеряли сознание, после чего им влили мышьяк. И тем не менее я не верю, что их убил яд, ибо в таком случае были бы признаки отравления, кишечник был бы пуст, а ничего такого я не увидел. Их обоих ударили дубинкой с очень тяжелым круглым наконечником. Такие раны самостоятельно нанести невозможно. Если они не умерли мгновенно, то, должно быть, их так и оставили лежать без сознания и они умерли через два-три часа. После подобных ударов выжить невозможно. Рискну предположить, что тот, кто сделал это, напал внезапно и застал их врасплох. Вероятно, они даже не видели убийцу. Яд был запоздалой мыслью, отчаянной попыткой представить все так, словно они покончили жизнь самоубийством.

– Почему констебль и шериф не заметили этих повреждений?

– На телах много повреждений. Они стали добычей диких зверей, их плоть рвали и кусали. К тому же густые волосы девушки скрыли истинную природу раны на ее голове. После обнаружения бутыли с мышьяком их просто решили не осматривать. Более того, полагаю, ее родители не захотели поднимать шум. Им проще просто похоронить ее и забыть. Возможно, они стыдились того, что ее обнаружили обнаженной вместе с этим юношей, или они сочли, что она опозорила семью, совершив самоубийство.

– А их одежда?

– Не нашли. Или убийца забрал, или стащил какой-нибудь бродяга. Платье девушки было очень дорогим, за подобные предметы одежды можно выручить много денег.

Мысли завертелись в голове Шекспира. К его расследованию это не имело никакого отношения; он и так пренебрегает расследованием обстоятельств исчезновения колонии Роанок, и ему нужно отправить сообщение Сесилу об аконите. И все же эти убийства его встревожили. Обнаружилась связь с Эссексом, и, кроме того, что-то еще не давало покоя его мыслям. Имя Джо Джаггард. Артур Грегори рассказывал об убийстве юноши по имени Джаггард. И это был не просто паренек, а человек, работавший на Чарли Макганна. Юноша, который по его поручению разыскивал Элеонору Дэйр.

Он знал, что в таком случае сказал бы Уолсингем: перерой все навозные кучи. Он еще раз взглянул на лежащие в холодной крипте мертвые тела.

– Тот, кто это сделал, должен обладать огромной силой, поскольку он убил своих жертв с одного удара.

– Я так не думаю, – сказал Пис. – Подобные повреждения может нанести любой мужчина или женщина. Все дело в орудии убийства. Эти двое совокуплялись. Весьма вероятно, что тепло летнего дня их сморило. Вот почему на них так легко напали. Если бы их не застигли врасплох, то юноше хватило бы сил защититься. У него телосложение борца.

– Спасибо, Джошуа. Мне надо идти.

– Еще одно. Если твоего друга травят аконитом и у нее или у него видения, то, боюсь, уже слишком поздно…

Глава 16

У входа в пивоварню и бондарню Хогсден-Трентсна Гали-Хоул в Саутуарке валялись обручи и бондарные клепки. Толстые стены старого каменного здания пропитались запахом брожения ячменя и горьким привкусом хмеля. Этот запах всегда рождал в душе Болтфута тревожное чувство. Он много лет был бондарем, на суше и на море, и он не хотел возвращаться к прежней жизни.

Болтфут осмотрелся. Здесь трудились отличные мастера; в былые времена, когда он ходил в море, он бы и сам гордился такой работой. Мимо прошла парочка рабочих в кожаных фартуках и рубашках с открытым воротом и засученными рукавами. Один из них остановился.

– Помочь? – Это был мужчина лет шестидесяти или около того, с коротко остриженными седыми волосами и радушным взглядом. – Я – Ральф Хогсден.

– Я ищу человека по имени Дейви.

– Дейви Керка? Голландца Дейви? Да, он где-то здесь. Заходите, я его разыщу.

Они нашли Дейви во дворе, где он выпиливал длинные клепки для больших бочек. Мгновение Болтфут любовался его работой. Дейви закончил разрез, провел ладонью по краю, чтобы проверить гладкость, затем обернулся к Хогсдену и Болтфуту.

– Дейви, этот приятель хочет с тобой поговорить.

Бондарь отряхнул руки.

– С чего бы вдруг?

На вид Дейви было лет сорок пять, но выглядел он моложе. Ростом он был на пару дюймов выше Болтфута, его лицо наполовину скрывали длинные и густые седеющие волосы, словно он был в шлеме. Его лицо, как и у Болтфута, было обветрено и покрыто морщинами, как у человека, который провел в море не один год. Его нос – или то, что можно было увидеть из-под его ниспадающей шевелюры, – был длинным и крючковатым. Большие уши, которые не скрывала даже густая копна волос, покрывали жесткие волосы, как у человека вдвое старше его возраста. Болтфуту показалось, что если бы этот мужчина хоть раз посетил брадобрея, то выглядел бы получше. Он говорил с сильным иностранным акцентом, но без неприязненных интонаций. Их взгляды встретились.

– Меня зовут Болтфут Купер. Я хочу поговорить об одном плавании.

Болтфут думал, что Дейви заартачится, но тот спокойно произнес:

– О плавании? За всю жизнь я побывал в нескольких плаваниях, о каком именно?

– На борту «Льва» к острову Роанок, что в Новом Свете.

– А с чего такой интерес?

– Желаете говорить здесь?

– У меня нет тайн.

– Как хотите. Я здесь по приказу господина Джона Шекспира, тайного агента графа Эссекса.

Дейви опустил пилу.

– Вам придется рассказать мне больше.

Ральф Хогсден с большим интересом наблюдал за происходящим.

– Ну, господин Купер? Что именно в плаваниях Дейви заинтересовало блистательного графа?

Задавать вопросы Болтфут не любил. Он прекрасно управлялся с абордажной саблей и был смертельно опасен с каливером наперевес, но едва ли мог выдавить из себя пару слов; допрос – дело для таких, как Шекспир, а не для Болтфута. Но он никогда не уклонялся от выполнения порученного.

– Ладно, скажу вам правду, – отрывисто произнес он. – Поговаривают, что здесь, в Саутуарке замечен кое-кто из так называемых пропавших колонистов. Это женщина. Я ее ищу по приказу Эссекса. Не спрашивайте почему. Я делаю то, что мне сказали. Полагаю, вы были в том плавании на корабле, который отвез их на остров.

Дейви Керк нахмурился, затем посмотрел на Хогсдена, и оба мужчины дружно расхохотались.

– Так это правда или нет, господин Керк? Вы были на борту «Льва»? – продолжал Болтфут.

– Ну что, голландец, – сказал Хогсден. – Ты был там?

– Конечно, был. А еще там была сотня других моряков. Только я тут при чем? – Керк перестал смеяться, и в выражении его лица постепенно стала проступать злость.

– Тогда расскажите. Расскажите мне о том плавании и людях, что были на борту. Или отправимся к Джону Шекспиру в Даугейт, расскажете все ему.

– Я никуда не пойду, господин Купер. Мне нужно работать, чтобы у меня на столе была еда.

– Тогда расскажите, что знаете. Ответьте на несколько вопросов, и все.

– А если нет?

– Тогда я приду с ордером на арест.

Керк даже бровью не повел.

– И за что же меня арестовывать? За то, что отказался разговаривать с калекой, задающим дурацкие вопросы со сраным намеком на то, что кто-то из пропавших колонистов вернулся? Что, в Англии теперь это преступление?

Болтфут ощутил вес каливера у себя за спиной и абордажной сабли на ремне. Сделав небольшое движение корпусом тела, он выдал свои мысли.

– Пристрелите меня? Или зарежете? – Дейви Керк осклабился, но его вспыльчивость быстро утихла. – Ладно, господин Купер, давайте покончим с этим. Конечно, я помню плавание на «Льве»!

– Спасибо, господин Керк. Необычайно рад это услышать. Как мне сказали, колонисты были преимущественно пуританами, обожающими проповеди.

– Черт возьми, это было плавание обреченных. Они только и делали, что читали проповеди и разглагольствовали, чем мешали нашему доброму честному каперству. Заставили нас обойти стороной Карибское море и направляться к побережью Флориды к позабытому всеми куску земли под названием Роанок. На этом острове я бы не остался и за все золото Испанского материка, это место, где царит зло и смерть. В заливе Вадензе зимой и то теплее.

– Смерть?

– Ну да. Туземцы стрелами и топорами прикончили беднягу Джорджа Хау, когда тот рыбачил. Он был одним из лучших парней. Когда ты там, на острове, тебе начинает казаться, что за каждым деревом прячется дикарь. Стоит или присел на корточки, следит за тобой и ждет, пока ты не вылезешь ночью по нужде. Таких темных ночей я никогда больше не видел.

Трое мужчин стояли и молчали, словно представляя себя ночью на дальних берегах, где за ними наблюдают сотни глаз. Болтфуту это чувство было слишком хорошо знакомо. Однажды ему довелось побывать на коралловом берегу и на побережье Перу, а также на Островах специй, когда он очутился перед лицом внезапной смерти.

– Там была одна женщина, – нарушил молчание Болтфут. – Элеонора, дочь Джона Уайта, жена Анания Дэйра. Вы ее помните?

– Конечно. Она родила там первого ребенка, которого назвали Вирджинией в честь вашей королевы-девственницы. Если девочка жива, то ей сейчас должно быть лет пять.

– Моей королевы-девственницы, господин Керк?

– Господин Купер, я же не англичанин, и она – не моя королева.

– А что же здесь, в Англии, делает голландец, господин Керк?

– Скрываюсь, господин Купер, как и любой другой чужестранец в этом городе чужестранцев.

– Так вы – протестант?

– Был бы я здесь, если бы это было не так?

Болтфут отметил, что Дейви довольно хорошо говорит на английском, быть может, даже лучше большинства англичан, хотя и с голландским акцентом. Здесь, в Лондоне, много таких, как он, бежавших от ужасов войны в Нидерландах, которая, казалось, уже никогда не закончится.

– Расскажите больше. Что вы помните об Элеоноре?

– Она была светловолосая, с голубыми глазами. Хорошенькая. Прозябающая в женах у этого ханжи Эненайаса Дэйра.

– Говорят, что она жива и находится в Англии.

– Это хорошие новости. Кто-то нашел ее и привез домой?

– Неизвестно. Но ее видели не так далеко отсюда, в Саутуарке.

– Если она здесь, значит, кто-то ее привез. Или, быть может, поселенцы построили корабль и приплыли обратно. Или же она отрастила волшебные крылья и перелетела Западное море.

– Вы вроде как не уверены, господин Керк.

Он потер затылок.

– Потешаетесь за мой счет, господин Купер. Да, я слышал те же, что и вы, рассказы и слухи о том, что случилось с поселенцами. Хотите правду? Она мертва. Они все мертвы, их убили дикари. Думаете, у них был шанс? Всего сотня или около того мужчин, женщин и детей в окружении тысяч злобных туземцев! Мы не хотели оставлять их, ибо боялись, что на этом Богом забытом острове их ждет жалкая судьба. В последний день, когда мы попрощались, колонисты пролили немало слез, и мужчины, и женщины. Когда мы отчаливали, господин Купер, лица оставшихся на берегу поселенцев переполнял ужас. Они смотрели на нас так, как человек на эшафоте смотрит на топор палача, ибо их ждала ужасная судьба, и все это понимали.

– Значит, вы не верите, что она здесь, в Лондоне?

– Нет, господин Купер, не верю. Может, хватит? Я могу снова заняться распиливанием клепок, пока господин Хогсден не вычтет гроут из моего жалования за пустую болтовню?

– Один последний вопрос, сэр, и я сам дам вам гроут за потраченное вами время.

– Валяйте, господин Купер.

– Вы знаете еще кого-нибудь в Лондоне или окрестностях, кто вместе с вами был на борту «Льва» и смог бы ответить на мои вопросы?

– А с чего я буду рассказывать вам, есть ли такой человек? Не думаю, что кто-нибудь скажет мне за это спасибо.

Болтфут промолчал; Дейви был прав. Однако, когда он повернулся, чтобы уйти, голландец его остановил.

– Есть один человек, джентльмен, португалец по имени Фернандес, в том плавании он всем заправлял. И за обещанный гроут я скажу, где его можно найти.

Воспользовавшись книгой «Прибыльное искусство садоводства» Шекспир с помощью иглы, чернил и бумаги нацарапал короткое зашифрованное послание, запечатал его и вручил своему слуге Джеку Батлеру. Он дал Батлеру указания доставить записку во дворец Гринвич и передать лично сэру Роберту и никому кроме. Там его никто не должен видеть, и никто не должен узнать, что он там вообще побывал.

Джек Батлер служил у Шекспира пять лет. Это был мужчина огромных размеров, на шесть футов выше своего хозяина, а под его грубым джеркином скрывалась недюжинная сила. Сидя на своем гнедом, он, словно башня, возвышался над Шекспиром.

– Ты надежно спрятал письмо, Джек?

Батлер похлопал по своему вьючному седлу.

– Подожди, чтобы удостовериться, будет ли дан ответ. Бог в помощь.

Батлер ухмыльнулся.

– Не бойтесь за меня, хозяин.

Шекспир хлопнул коня по крупу и посмотрел вслед уезжающему Батлеру. Он думал о написанной им записке и о том, как ее воспримет Сесил. В сообщении было два пункта: один – подтверждение того, что графиню Эссекс травят и почти наверняка аконитом и что, вероятно, ее состояние критическое; во втором пункте он сообщал о таинственной смерти Эми Ле Нев, дочери адъютанта и союзника Эссекса, и тревожное подозрение, что эта смерть как-то связана с Макганном.

Отправив Батлера с поручением, Шекспир поехал в Эссекс-Хаус.

В башне, где собрались его бывшие коллеги-агенты, он взглядом отыскал полку с документами, которые хотел просмотреть. Рядом сидел Томас Фелиппес и так внимательно разглядывал через свои толстые очки какой-то зашифрованный документ, словно его ничто более не интересует. Артур Грегори в тот день отсутствовал, а Френсис Миллз, как казалось Шекспиру, постоянно следил за ним пристальным взглядом своих прищуренных глаз.

Он уже столкнулся с Макганном, и эта встреча оказалась не особенно приятной.

– Вы слишком медленно работаете, – прорычал он. – Уже скоро мы все уедем из Лондона. Поторопитесь, Шекспир. Найдите эту женщину.

– А что если ее не существует?

– Найдите ее.

Шекспир протянул руку к полке, на которой лежали бумаги, что он обнаружил в вечер того летнего кутежа. В одно мгновение Миллз оказался подле него, обдав его своим вонючим, словно свиной навоз, дыханием.

– Вы здесь ничего интересного не найдете, Шекспир, во всяком случае о колонии.

Рука Шекспира застыла в воздухе.

– Я просто хочу понять, где искать, господин Миллз.

– Не здесь. Тут вы ничего не найдете.

– Полагаю, я сам решу, где искать, господин Миллз. – Шекспир сурово взглянул на Миллза. Их взаимная неприязнь вспыхнула с новой силой. Как он мог заниматься здесь поисками нужных документов, когда рядом человек, который мог предать его и глазом не моргнуть? Он потянулся за бумагами.

Миллз коснулся его руки, чтобы остановить.

– Не нужно, господин Шекспир. Господин Грегори уже подобрал для вас кое-какие документы. – Миллз показал на стопку бумаг на полу. – Вот. Можете взять их с собой и просмотреть в свободное время.

Бумаги с полки уже были у Шекспира в руке.

– Это вам точно не понадобится, – сказал Миллз, забирая у него бумаги. – Это очень старая корреспонденция от Стаффорда из Парижа. Вот, – он снова кивнул в сторону отобранных Грегори бумаг, – вот что вам нужно.

Шекспир стиснул зубы, стараясь сдержать гнев.

Миллз бросил на него вопрошающий взгляд.

– Господин Шекспир, в этом доме в вас весьма заинтересованы. Бэконы постоянно твердят Эссексу, что информация – это власть. Говорят, что вы тот человек, который поможет им получить нужные сведения. – Он невесело рассмеялся. – Понятия не имею, с чего они это взяли.

Шекспир забрал указанные Миллзом бумаги и карты. Сегодня здесь делать нечего. Сесил поставил перед ним невыполнимую задачу.

Дома в Даугейте Шекспира ждал Джордж Джерико. Он пожаловался, что с уходом Рамси Блэйда и занятостью Шекспира нагрузка сильно увеличилась. Шекспир сказал, что сочувствует, и пообещал, что это временно, поскольку он решил закрыть школу на лето, пока не началась эпидемия чумы. В детской Кэтрин и Джейн занимались шитьем. Когда Шекспир вошел, Джейн спешно поднялась со своего табурета, чтобы уйти. Шекспир подождал, пока она не покинет комнату. Он хотел остаться с Кэтрин наедине. В другие времена он бы обнял ее. Но сегодня он остановился на некотором расстоянии от супруги и заговорил не свойственными себе бодрыми интонациями.

– Ну что, ходила к Беллами?

– Да.

Кэтрин штопала свой лучший киртл. Иголка застыла у нее в руках, не завершив стежка.

– И что?

– И ее там не оказалось. Она у Топклиффа в Вестминстере.

– Это означает, что она была частью замысла, чтобы устроить западню Саутвеллу и заманить в нее тебя.

– Нет, все не так, как ты себе это представляешь. Я считаю, что она стала такой же жертвой, как отец Саутвелл и ее семья. Эти негодяи довели ее до этого. Если она и сделала что-то дурное, то лишь потому, что стала жертвой обмана. Это дело рук Топклиффа.

Выражение лица Шекспира стало напряженным.

– Но откуда тебе знать?

– Вижу, что ты продолжаешь оправдывать этот грязный и продажный совет еретиков.

От неожиданности Шекспир открыл рот. Такого она ему никогда не говорила.

– Такого, значит, ты обо мне мнения?

Она не ответила, продолжив прерванную работу, и уколола палец. Она вздрогнула, но не проронила ни звука. На юбке проступило пятнышко крови. Кэтрин поднесла кровоточащий палец к губам.

– Итак?

– Мне нечего сказать.

– Того, что ты уже сказала, более чем достаточно. Однако мне тоже есть что тебе сообщить. – Его голос зазвучал холодно и по-деловому. – Я закрываю школу, пока не разразилась чума. Мы на несколько дней уедем из Лондона, так что собери вещи. – Он сказал, что они возьмут Джейн, детей покойного господина Вуда – Эндрю и Грейс – и любого из домочадцев, кто пожелает сопровождать их в Стратфорд, где они остановятся у его матери и отца, а он тем временем вернется в Лондон. – Тебе и детям будет безопасней вдали от города.

Она медленно покачала головой.

– Нет, в Стратфорд я не поеду и дети тоже.

Посмотрев на Кэтрин, Джон вдруг подумал, что он ее потерял. Она его презирала; это было очевидно. Она видела в нем еретика, гонителя ее веры и своего врага. Любви не осталось. Совсем.

Он развернулся и вышел из комнаты. В голове пульсировала боль. Слишком много событий для одного дня.

Глава 17

Сквозь боль, в минуты слабых проблесков сознания Роберт Саутвелл понимал, что смерть его близка. В пыточной он находился один, его руки в оковах были привязаны к железному пруту на стене. Ноги ему связали так, что икры касались бедер. Он не знал, сколько он уже здесь. Любой, даже слабый вздох вызывал агонию, словно его грудная клетка была раздавлена, и кровь сочилась прямо сквозь кожу. Его голова безжизненно повисла, касаясь груди, но так ему было трудно дышать, и, задыхаясь, Саутвелл вскидывал голову.

Смерть для него была бы долгожданным избавлением. Он жаждал смерти. А тем временем в Гейтхаусской тюрьме в Вестминстере ожидала разрешения увидеться с заключенным женщина в платье из черного бархата и в завязанном под подбородком белом батистовом чепце поверх длинных темных волос. Так одеваются дамы с положением в обществе.

К ней подошел Пикеринг, смотритель Гейтхаусской тюрьмы. Он был тучным и задыхался после короткой прогулки от дома господина Топклиффа, расположившегося в тени церкви Святой Маргариты. Он остановился в тщетной попытке отдышаться.

– Так, госпожа Шекспир, – прохрипел он, схватившись за грудь из-за приступа кашля. – Я был у господина Топклиффа, и он сказал, чтобы я пустил вас к заключенному.

– Спасибо, господин Пикеринг.

– Но… – Его снова одолел кашель. – Но вам придется заплатить мзду. У меня для него нет еды, и, если хотите, чтобы он поел, нужно заплатить.

– Я дам вам полкроны.

Пикеринг снова зашелся кашлем.

– Марку. Я хочу марку.

Кэтрин поискала кошель и вытащила из него тринадцать шиллингов и четырехпенсовик.

– Вот вам ваша марка, господин Пикеринг. Проследите, чтобы он хорошо поел, и вы получите еще… мзду!

Пикеринг посмотрел на нее и ухмыльнулся.

– Вы точно хотите увидеть его? Это зрелище не для благородной дамы.

– Да, я хочу увидеть то, что вы с ним сделали.

Пикеринг пожал плечами, и все его туловище покачнулось.

– Ну, если таково ваше желание, госпожа, тогда следуйте за мной.

Он шел по темному подземелью, неуклюже шаркая толстыми ногами. Неподвижный воздух был пропитан зловонием нечистот. Стоны доносились из камер, в которых на подстилке из грязной соломы сидели дюжина или больше мужчин и женщин в кандалах. Кэтрин и Пикеринг подошли к пыточной. Тюремщик остановился и взялся за ручку толстой дубовой двери.

– Не многие желают сюда войти, госпожа.

Кэтрин сама открыла дверь. Даже днем в комнате царил мрак.

– Принесите факел, господин Пикеринг.

Вошел Пикеринг со смоляным факелом. Мерцающий свет пламени отбрасывал на стены причудливые тени. Поначалу Кэтрин не могла разобрать, что перед ней, ей показалось, что она попала в ад. Затем ей удалось различить во мраке подвешенное к стене, словно мешок на крючке в амбаре, истерзанное тело.

Она пообещала себе, что не потеряет самообладания и не проявит слабость, что бы ни предстало ее взору; она знала, что отец Саутвелл этого бы не хотел, ибо это означало, что его мучители одержали победу.

– Господин Пикеринг, вы можете опустить его вниз?

– Нет, не могу. Он здесь по приказу Тайного совета и господина Топклиффа.

Кэтрин шагнула к Саутвеллу. Смоляной факел теперь был у нее за спиной, и ее тень скрыла висящую на стене фигуру. Она протянула руку и коснулась его лица. Его глаза были закрыты. Казалось, он не заметил ее прикосновения; он просто не мог пошевелиться. Его тело судорожно пыталось дышать, но его душа давно оставила любое желание глотнуть воздуха или жить. Она отвернулась, сжав зубы, чтобы сдержать охватывающий ее ужас.

– Господин Пикеринг, он на грани смерти. Неужели вы считаете, что Совет и королева желают, чтобы он умер?

Ее слова попали в самую точку, он запаниковал. Пикеринг колебался, словно бы принимая нелегкое решение, затем сунул ей в руки факел и бросился из комнаты настолько быстро, насколько позволяли его толстые ноги, пробормотав:

– Я – за господином Топклиффом.

Кэтрин не могла снять Саутвелла со стены. Она положила факел на потухшие угли светильника и, подойдя к священнику, попыталась приподнять его, чтобы облегчить ему страдания и не дать умереть.

– Мир вам, отче, – прошептала она. – Pax vobiscum!

Ответа не последовало, только слабое дыхание и судороги свидетельствовали о том, что в нем еще теплилась жизнь. Саутвелл был худым и невысоким, но такой хрупкой женщине, как Кэтрин, его было трудно удержать. Однако она словно не замечала этого, подобная ноша ей казалась счастьем.

Топклифф стоял в дверном проеме, в раздражении царапая по полу своей терновой тростью и пуская густые клубы дыма из зажатой в зубах трубки.

– Что это значит?

– Господин Топклифф, он вот-вот умрет. Вы этого хотите?

– Я позволил вам только взглянуть на него, а не помогать ему, госпожа Шекспир. Я хотел, чтобы увиденное стало для вас и прочих папистов примером того, что станет с предателями, которых вы укрываете. И что станет с вами за то, что защищаете их.

– Повторю еще раз: королева и Совет желают, чтобы он умер? Если так, то его должны привести в суд и осудить по какому-нибудь вымышленному обвинению, как это делается в подобных случаях.

Топклифф подошел и оттолкнул Кэтрин, она упала на устеленный грязной соломой пол. Беспомощное тело Саутвелла качнулось и ударилось о стену, но священник не проронил ни звука. Топклифф потыкал его в живот своей тростью с серебряной ручкой, затем повернулся к смотрителю.

– Ты, безмозглый мешок с кишками! Не мог прийти ко мне раньше? Сними его и дай воды. – Он бросил взгляд на Кэтрин. – А вы пойдете со мной.

Кэтрин поднялась.

– Можно мне остаться с ним еще ненадолго?

– Нет.

Пикеринг притащил табурет и забрался на него, чтобы снять кандалы заключенного с металлического прута, за который он был подвешен к стене. Саутвелл с глухим стуком упал на пол, его голова откинулась, и изо рта хлынула кровь. Саутвелл был неподвижен.

– Боюсь, он мертв, господин Топклифф, – произнес Пикеринг с некоторой паникой в голосе.

Топклифф подошел к лежащему телу и коснулся ладонью горла священника. Нащупав пульс, он удовлетворенно выпрямился.

– Да ничего с ним не случилось. – Он взял Кэтрин под руку и потащил ее из пыточной. – Я приглашаю вас к себе, выпить бокал вина с госпожой Беллами. Уверен, она будет рада возобновить с вами знакомство, ибо я вас обеих считаю папистскими шлюхами, хотя Беллами, похоже, раскаялась. Возможно, она обратит и вас, отвадив от распутства.

– Что вы с ней сделали?

– Сделал? Ничего. Лишь спас ее от позора, позволив жить в моем доме, пока она ожидает рождения ребенка. Дядя Ричард заботится о тех, кто ему помогает. Я не хотел, чтобы она попала в Брайдуэлл или в публичный дом, поэтому она ест с нами за одним столом, и мы обращаемся с ней как с королевской особой. Идемте, госпожа. Поговорите с ней сами и узнайте, как ее здесь обхаживают…

Дом Топклиффа был менее чем в форлонге от Гейтхаусской тюрьмы, не более минуты пешком по мощенным булыжником улицам Вестминстера. Он крепко держал Кэтрин под локоть, почти волоча ее за собой, и ей не оставалось ничего другого как последовать за ним. Кроме того, ей действительно хотелось увидеться с Энн Беллами, чтобы выяснить правду о поимке отца Саутвелла.

Пинком Топклифф распахнул огромную дубовую дверь и втащил ее в мрачную прихожую. Появилась служанка.

– Где госпожа Беллами? – прорычал он.

– В своей комнате, хозяин.

– Хорошо, приведи ее в гостиную и принеси пряного вина.

Казалось, Топклиффа забавляло то, как он вел Кэтрин по темным коридорам своего дома. Ей подумалось, что после шести лет поисков арест отца Саутвелла видимо улучшил Топклиффу настроение. Но Кэтрин не поверила в его напускную приветливость; она знала, что это за место, ведь когда-то и ее супруг был здесь пленником. Этот дом пользовался дурной славой: Топклифф устроил в нем личную пыточную. Только здесь, не считая Тауэра, разрешалось держать дыбу, чем Топклифф необычайно гордился. Именно сюда сначала поместили отца Саутвелла, а после перевезли в Гейтхаусскую тюрьму. В воздухе повеяло болью и смертью.

Топклифф притащил ее в удивительно уютную комнату, с кушетками, подушками и портретами на стенах, на одном из которых была изображена сама королева, а на других, как показалось Кэтрин, члены семьи Топклиффа. Он оставил ее здесь и закрыл за ней дверь.

Несколько минут спустя вошла Энн Беллами. Первое, что заметила Кэтрин, так это то, насколько она стала хуже выглядеть по сравнению с днем их последней встречи. Из-за огромного живота ее беременность теперь было невозможно скрыть, но сама Энн была измождена и истощена так, словно не ела неделю. Голова Энн была опущена, и, когда их взгляды на мгновение встретились, она тут же отвернулась так, чтобы больше не видеть глаз Кэтрин.

Кэтрин заметила, что пальцами правой руки Энн раздирала кожу на тыльной стороне левой ладони так, что кровь сочилась из раны, стекая по пальцам. Лицо Энн тоже было исцарапано, а волосы спутаны, как у бродяги.

– Энн, позволь мне обнять тебя. – Кэтрин шагнула к ней, но Энн сжалась и замерла. Казалось, что она – не из крови и плоти, а из холодной неподвижной глины. Кэтрин обняла ее за плечи, но Энн рывком высвободилась из ее объятий.

– Энн, Энн, что они с тобой сделали? Что они тебе сделали?

– Ты говорила: доверься Господу, все так говорили. Доверься Его проведению. Где был Господь, когда Он был мне так нужен? – выпалила она.

– С тобой это сделал человек, а не Господь.

– Где ты была? Ты, моя семья… вы все одинаковые.

Кэтрин отшатнулась. Эта женщина больше не была той искренней, преданной подругой во Христе, которую она знала.

– Нет, Энн, мы не такие, как Топклифф.

– Ты бросила меня в его руки.

– Энн, ты находилась под арестом. Я ничего не могла сделать. И никто бы не смог.

– Ты не защитила меня. Никто из вас меня не защитил.

– Пожалуйста, Энн.

Она зажмурила глаза и скривила губы так, словно бы вспомнила что-то страшное.

– Где ты была, когда…

– Когда что, Энн?

Она резко отвернулась.

– Ничего.

Кэтрин снова попыталась обнять ее. На этот раз сопротивления с ее стороны не последовало.

– Расскажи, кто с тобой это сделал? От кого у тебя ребенок?

Энн вцепилась в свои волосы и принялась чесаться так, словно у нее вши.

– Нет никакого ребенка. Я девственница.

Она накрутила на пальцы прядь волос.

– Выслушай меня. У тебя будет ребенок, и я должна увести тебя туда, где о тебе будут заботиться. Ты должна хорошо есть, тебе нужно много спать.

Энн снова оттолкнула ее. Теперь она посмотрела Кэтрин прямо в глаза. Ее губы презрительно скривились.

– Он называет меня своей кобылой, говорит, что он – мой жеребец, и теперь мое чрево гниет.

В дверях появилась служанка, пухлая женщина с лучистой улыбкой, и принесла вино. Она с опаской взглянула на Энн, затем поставила вино и бокалы на маленький столик. Кэтрин подошла к ней и остановила, потянув за рукав.

– Что здесь происходит? Что случилось с этой леди?

Служанка резко выдернула рукав из рук Кэтрин, улыбка мгновенно слетела с ее лица.

– Леди? Да уж скорее грязная потаскуха. Хорошей же она будет матерью! Не поймешь, то ли рожает, то ли беснуется. Если хотите знать, то уж лучше ей умереть, да и ее отродью тоже. Безнадежное дело, госпожа.

– Что с ней сделали?

– То, что и должны делать со всеми папистами. Попытались наставить на путь истинный. Господин Топклифф не виноват, что она – папистская шлюха. Вините нечистого и всех его демонов за ту мерзость, что они поселили в ее душе. Ею завладел инкуб. Я давала ей огуречник и морозник, чтобы она очистилась, но уж лучше бы ее заковали в кандалы. Только вчера господин Топклифф возил ее в Ньюгейтскую тюрьму навестить мать, где та сидит за государственную измену. Так эта неблагодарная грязная тварь начала вопить, пинаться и плеваться своей папистской желчью.

– Я хочу забрать ее отсюда. Ей нужен уход.

Служанка усмехнулась. Неожиданно пухлые, теплые черты женщины исчезли и вместо них ее взору предстало самое отвратительное лицо из всех, что она прежде видела. В обществе этой женщины и лишенного жизни существа, которое когда-то было ее подругой, Кэтрин почувствовала себя застрявшей в каком-то страшном сне.

– По мне, так забирайте, но вот только молодой Джонс и господин Топклифф думают иначе.

Кэтрин повернулась к Энн, и у нее возникло чувство, что Энн уже не спасти. Топклифф, Джонс и его негодяй отец уничтожили ее. Неважно, кто из них был отцом ее нерожденного ребенка, ибо все они были ее насильниками. Когда служанка ушла, Кэтрин пробыла с Энн еще час, предлагая ей выпить вина, от которого та отказывалась. Она пыталась поговорить с ней, утешить ее объятиями и нежными словами, но в ответ слышала лишь оскорбления и проклятия. Во всем случившемся Энн винила Господа.

– Ты всегда была лицемерной коровой, Кейт Марвелл, или Шекспир, или как там тебя. Я тебя ненавидела. Теперь ты считаешь себя лучше меня, ведь так?

– Энн, я никогда не считала себя лучше тебя. Я всегда восхищалась тобой и твоей семьей. Вы такие смелые.

– Да неужели? Тогда вспомни о собственной смелости, ибо скоро вы утонете в елее. Так говорит господин Топклифф – ты и все семейство Шекспиров. Елей вас всех прикончит.

Кэтрин промолчала. Что означало ее «вы утонете в елее»? Она понятия не имела, что Энн хотела этим сказать, но ее слова вселяли ужас.

– Он держал меня голую на холодной каменной плите, словно свиную тушу на Смит-Филд. Он такой сильный. Почему Господь не одолел его?

Глава 18

Особняк Ле Невов располагался менее чем в трех милях от Уонстида, дворца, который граф Лестер давным-давно купил у старого лорда Рича, дабы устроить в нем величественное загородное поместье для себя и своей невесты Летиции. Он по-прежнему оставался домом Летиции, но после смерти Лестера полноправным хозяином поместья стал ее сын, граф Эссекс.

Древний особняк сэра Тоби Ле Нева не шел ни в какое сравнение с Уонстидом, но размеры его впечатляли. Подъезжая по заросшей грунтовой подъездной дороге к владениям Ле Невов, Шекспир с удивлением рассматривал высокие печные трубы, возвышавшиеся над окружавшим поместье парком и краем обширного Уолтемского леса. Вблизи он увидел, что дом в плохом состоянии, раствор, скреплявший печные трубы, осыпался и под сильным ветром они могли рухнуть. Все говорило о том, что особняк принадлежит знатной семье, но стекла окон треснули, а само здание угрожающе накренилось.

Шекспир въехал на заросший травой двор перед домом и остановился в ожидании конюха. Так никого и не дождавшись, он слез с лошади и привязал ее к ржавой железяке, торчавшей из осыпающейся кирпичной кладки. Если когда-то здесь и висел дверной молоток, то это было очень давно, поэтому Шекспир постучал в дверь кулаком. Спустя некоторое время дверь открыл древний старик-слуга, согбенный и медленный, как улитка.

– Меня зовут Джон Шекспир. Я хочу поговорить с вашим хозяином.

– Он спросит меня о цели вашего визита, сэр.

– Передайте ему, что я по личному делу.

– Как пожелаете, сэр.

Шекспир остался ждать на ступеньках у двери, а старик побрел назад в дом. Когда он снова появился, то пригласил Шекспира следовать за ним. Они прошли в большую, отделанную деревянными панелями столовую залу, где в торжественном одиночестве за противоположными концами длинного отполированного стола сидели мужчина и женщина. Перед ними стояли подносы с едой. При его появлении никто не поднялся из-за стола. Слуга поклонился несколько ниже того, что позволяло ему его и так согбенное тело, и заковылял прочь. В мужчине, сидящем во главе стола, Шекспир узнал сэра Тоби Ле Нева. Он сидел прямо и неподвижно. Его горделиво торчащая и аккуратно подстриженная борода контрастировала с его кустистыми бровями. Он выглядел тем, кем он и являлся, – военным, о чем свидетельствовали его телосложение и горделивая манера.

Женщина была совершенно на него не похожа. Она выглядела лет на двадцать моложе Ле Нева, ей было тридцать или около того против его пятидесяти, а усталость во всем ее облике только усиливала ее поразительную красоту. Ее светлые волосы ниспадали по плечам, обрамляя лицо и придавая чувственности ее облику; ее видавшее лучшие времена платье было отделано алым дамастом и обтачано зеленым бархатом. В отличие от своего супруга, она встретила Шекспира улыбкой.

– Что ж, сэр, – начал он, – любите прерывать трапезу джентльмена?

– Я хотел лишь недолго переговорить с вами, сэр Тоби. Я почту за счастье подождать, пока вы не закончите трапезу.

– Переговорить, сэр? И о чем же?

– О вашей дочери, сэр.

Ле Нев бросил через стол взгляд на супругу. Шекспир увидел, что улыбка медленно исчезла с ее губ. Сэр Тоби поднялся из-за стола, опрокинув свой стул на пол.

Он не стал поднимать его, а быстро подошел к Шекспиру и взял его под локоть.

– Идемте, сэр. Это не тема для обсуждения в присутствии женщин.

Они прошли в боковую комнату, которая показалась Шекспиру кабинетом или какой-то библиотекой, хотя в этом месте царил хаос не только из бумаг и книг, а также из доспехов, мечей, алебард, булав, аркебуз и прочих орудий войны.

– Кто вас послал? Почему вы пришли сюда? Ваше лицо кажется мне знакомым.

– Меня зовут Джон Шекспир, но уверен, что мы не встречались. Я здесь от имени господина Писа, досмотрщика мертвых. Он полагает, что вашу дочь убили. Я содействую ему в расследовании и подумал, что вы захотите помочь мне, сэр.

– Правда? Что ж, вы ошиблись. Это никому не делает чести. Потерять ребенка – страшное горе. А потеря дочери при подобных обстоятельствах, когда ее находят покончившую с собой в бесстыдных объятиях какого-то юнца, непереносима для любой благородной фамилии.

– Понимаю ваше горе, сэр Тоби.

– Нет, сэр, уверен, что не понимаете.

– А если она не кончала жизнь самоубийством? Что если она и тот юноша были убиты? Разве вы не хотите, чтобы убийцу настигло правосудие?

– Вам кажется, что вы многое знаете из того, чего я хочу или не хочу, господин Шекспир. Но это не так. Единственное, чего я желаю, так это чтобы вы немедленно покинули мой дом и никогда больше сюда не приходили. Я хочу спокойно похоронить и оплакивать бедняжку Эми. И это произойдет, как только коронер передаст мне ее тело, вместо того, чтобы позволять вашему так называемому досмотрщику мертвых ковыряться в нем. Уходите, сэр, уходите, кем бы вы ни были. – Ле Нев привык отдавать приказы; его речь больше походила на лай. Шекспир понял, что ничего не сможет ему доказать.

У дверей послышалось какое-то движение. Шекспир увидел, что там стоит леди Ле Нев. Ле Нев обернулся и тоже увидел ее.

– Корделия, я же сказал, что это мужской разговор.

Корделия Ле Нев, проигнорировав слова мужа, обратилась к гостю:

– Вы, кажется, сказали, что вас зовут господин Шекспир. Прошу прощения за грубость моего супруга, но вы должны понять, какие трудные времена для нас настали.

– Мои самые искренние соболезнования, леди Ле Нев.

– И конечно, если существует хоть какое-нибудь доказательство того, что Эми убили, вы должны расследовать это.

Шекспир по очереди взглянул на каждого из них. На лице Ле Нева, словно маска, застыл гнев, однако определить выражение лица его супруги было сложнее.

– Предполагается, что их ударили дубинкой. Яд им влили уже после смерти, чтобы все выглядело так, словно они покончили жизнь самоубийством.

– Чушь, абсолютная чушь. Констебль, расследующий это дело, и шериф говорят, что их убил яд. У них яду было столько, что хватило бы и для быка.

– Сэр Тоби, их тела сильно изуродовали дикие звери, поэтому истинную причину распознать было нелегко. У коронера возникли сомнения, поэтому он и передал это дело досмотрщику.

– Убирайтесь, сэр, прочь из моего дома. Не желаю больше вас слушать. – Ле Нев выхватил из ножен старый ржавый меч.

Корделия Ле Нев шагнула вперед, преградив дорогу мужу, и взяла Шекспира под руку.

– Пойдемте, сэр, позвольте мне проводить вас до вашей лошади. Выпейте эля перед отъездом, ведь, чтобы добраться сюда, вы, очевидно, проделали долгий путь.

Не было никакого смысла в том, чтобы оставаться. Шекспир позволил леди Ле Нев увести себя. Выходя из комнаты, он услышал, как сэр Тоби пробормотал:

– Мне знакомо ваше лицо, сэр. Не знаю откуда, но клянусь, что знакомо.

Леди Ле Нев хлопнула в ладоши, и из тени возник старый слуга.

– Додсли, принесите господину Шекспиру эля и проследите, чтобы его лошадь напоили. Он сейчас уезжает.

– Да, миледи.

– А теперь, господин Шекспир, позвольте мне извиниться за этот негостеприимный прием. – Она говорила тихо, словно заговорщица, когда они шли ко входной двери старого особняка. Он ощутил аромат ее духов. – Моему супругу очень нелегко, – произнесла она, – очень. Я скорблю о смерти дочери, а ему кажется, что он утратил нечто менее вещественное, многим этого не понять. Речь о его чести. Для моего супруга честь означает больше, чем его доброе имя, имя, которое вписано в самое сердце военной истории Англии еще со времен, когда его предки пришли на эту землю вместе с Вильгельмом Завоевателем. Ле Невы участвовали в битвах при Пуатье, Креси, Агинкуре, Флоддене и ни разу себя не опозорили. Он хотел, чтобы у него был сын, который бы перенял традицию, но дочь была его единственным ребенком, а после ее позора он решил, что его жизнь кончена. Убийство это или самоубийство, ему все равно.

– Но…

– Попытайтесь понять, господин Шекспир. Попытайтесь понять, почему мы хотим, чтобы нас оставили в покое и позволили оплакивать нашу дочь. Расследование бессмысленно, ничто не вернет нам Эми или облегчит нашу боль.

Но Шекспир не сдавался.

– Один вопрос прежде, чем я уйду. Вместе с вашей дочерью был найден юноша. Джо Джаггард. Кем он ей приходился?

Она открыла входную дверь, в это мгновение из кладовой появился слуга Додсли с элем для Шекспира и ведром воды для его лошади.

– Хорошего вам дня, господин Шекспир, – сказала она. Леди Корделия Ле Нев собралась было сделать шаг назад во мрак дома, но Шекспир остановил ее, преградив ей путь рукой.

– Скажите мне только одно: он работал на человека по имени Макганн?

Она колебалась с ответом несколько дольше, чем следовало бы. Их взгляды встретились. Шекспиру показалось, что она едва заметно кивнула, но полной уверенности у него не было. Затем она убрала его руку со своего пути и вошла в дом, закрыв за собой дверь.

Глава 19

Слуга держал ведро с водой для лошади, пока Шекспир жадно пил свой эль. Старик смотрел на него, как нашкодивший пес, который знает, что ему влетит. Шекспир поставил пустой стакан на каменную ступеньку у входной двери.

– А что вы думаете о случившемся, господин Додсли?

– Если есть монетка, то могу кое-что рассказать.

Шекспир вытащил из кошелька гроут и сунул монету в костлявую руку старика. Слуга поднес монету к глазам, потер ее и торопливо зажал ее в руке.

– Мне уже месяцев двенадцать, а то и дольше, не платили жалованья. Дают лишь еду да соломенный матрац с собачей подстилкой. Я у них как раб, со мной обращаются, словно я – лошадь. Даже объедки с их стола – не бог весть что. Но если подыщу себе другое место, то здесь я не задержусь. Милорд, вы не знаете какого-нибудь джентльмена, которому нужен слуга?

Шекспир рассмеялся.

– Я не лорд, господин Додсли, и не знаю, кто бы смог вам помочь. Пожалуйста, расскажите мне об Эми. А еще о том юноше, что вы о нем знаете?

– Джо? Видел, как он ошивался вокруг, рыскал, словно лисица в поисках курицы. Да мне-то какое дело. Я не виню девицу, уж я-то знаю, что они ей уготовили.

Шекспир нахмурился.

– А что именно?

– Свадьбу, конечно же. Разве вам этого не сказали? Она замуж вышла в день своей смерти. Люди поговаривают, что хозяин продал ее, чтобы спасти себя от краха и нищеты, такие дела, сэр.

– А за кого она вышла замуж?

– За богатого пуританина. Господина Уинтерберри. Терпеть не могу этого нытика. А вот за шиллинг я вам назову того, кто расскажет все, что вы пожелаете об этой помолвке и состоянии семьи. Дадите два, сэр, и я устрою вам встречу.

Шекспир смиренно вздохнул и подумал, что расходы надо будет взыскать с Сесила. Он вытащил флорин и вручил его старику.

– Ну?

Додсли жадно схватил очередную монету.

– Ее зовут Миранда Салтер, сэр. Вообще-то она – молчунья, но с вами она будет говорить, очень уж она любила госпожу Эми. По пути сюда вы проехали по каменному мосту через речку. Через час я приведу ее туда.

День тянулся медленно. Шекспир подумал, что может не успеть вернуться домой до конца дня, но ему нужно было встретиться с этой девушкой. Он медленно ехал к реке, до которой было менее двух миль, остановился у самой воды, чтобы напоить лошадь, а потом дать ей попастись. Девушка появилась довольно скоро, быстрым шагом она приближалась к нему со стороны особняка Ле Невов. Он подумал, что на вид ей лет шестнадцать. Увидев Шекспира, она опустила голову. На ней была простая войлочная шапочка, почти скрывавшая ее лицо, и льняное платье горничной.

– Госпожа Миранда?

Она кивнула, но не ответила.

– Вы знаете, кто я и почему хочу с вами поговорить?

Она снова кивнула и буркнула что-то в ответ.

– Вы боитесь, что увидят, как вы разговариваете со мной?

– Да, сэр.

– Я хочу осмотреть то место, где были найдены тела. Вы можете мне его показать?

На ее лице появилось тревожное выражение.

Шекспир ободряюще улыбнулся.

– Это недалеко?

– Здесь в лесу, сэр, у реки, не далее четверти мили отсюда.

– Что ж, прогуляйтесь туда со мной по берегу реки, за деревьями нас не увидят.

Когда они медленно шли по берегу, который во время разлива скрывала вода, он смог разглядеть под шапкой ее лицо. Это была простая девушка с пухлыми девичьими щеками, но назвать ее хорошенькой мешал ее великоватый, похожий на луковицу нос. Он подумал, что самым красивым в ее лице были ее ясные серые глаза.

– Господин Додсли, наверно, сказал, что меня зовут Шекспир и я расследую смерть Эми и Джо. Полагаю, вы хорошо знали Эми?

– Я была ее служанкой, сэр. Но мне хочется думать, что она была не только моей хозяйкой, но и подругой, хоть она и джентри, а я – простая прислуга. – Она говорила тихо, с опаской.

– Какой она была?

– Она была невысокой и очень красивой. На нее все заглядывались – и мужчины, и женщины. Она всегда была такая жизнерадостная, но в те последние несколько недель она словно умерла, узнав, что ее ждет. Я очень по ней скучаю, сэр.

– Она была обручена?

– Против своей воли, с мужчиной по имени Джейкоб Уинтерберри, богатым торговцем. Я понимала, чего она боится, сэр, поскольку господина Уинтерберри тут все хорошо знают. Не мое дело говорить такое, но я больше не могу молчать, сэр. Особенно после того, что произошло.

– Что же такого в этом господине Уинтерберри?

– Когда он рядом, кажется, что все вокруг окутало темное зимнее облако, такой он мрачный и строгий.

– Почему вы думаете, что эта помолвка была подстроена?

– Не знаю, сэр. Я до сих пор не понимаю, как это произошло. Может, им пообещали денег. Я в таких вещах не особенно разбираюсь.

– А юношу, которого нашли вместе с ней, вы знали?

– Джо? Да, конечно, я его знала.

– Он из этих мест?

Миранда рассмеялась.

– Джо Джаггард? Нет, сэр, он не местный, но бывал здесь частенько. Почти всегда в большом доме вместе со своим хозяином.

– В большом доме?

– В Уонстиде, сэр. Во дворце милорда Эссекса. Джо проводил там много времени, когда занимался сборами.

– Сборами чего?

– Как чего, сэр, денег, конечно. Ну, так мне Эми говорила.

– Вы слышали такое имя – Макганн?

– Нет, сэр.

– Вам нравился Джо?

Миранда наклонила голову и, похоже, покраснела.

– Нравился?

– Он был очень красив. И силен.

– Значит, он вам нравился?

– Я его боялась. Если честно, я его здорово боялась. Эми сначала тоже. Ее родители его не любили. Сэр Тоби очень сердился, когда он приходил к ним в дом. Размахивал аркебузой, грозил снести ему голову. Говорил, чтобы он держался подальше от его дочери. А Джо только смеялся. Его ничто не могло испугать.

– Он был жесток?

– Не то чтобы я видела, но слышала, как он рассказывал, что может разрубить колено или лодыжку любому, кто будет ему перечить или не заплатит долг. Так говорили в деревне. Но Эми он и пальцем не тронул, сэр. Не посмел бы. Он с ума по ней сходил, хотел жениться на ней и сбежать. Поэтому сэр Тоби и миледи так его и невзлюбили. Ну и шуму же было.

– Господин Уинтерберри знал об этом молодом человеке?

– Не знаю, сэр.

– Миранда, вы были на свадебном обеде?

– Да, сэр. Я прислуживала.

– А Джо Джаггард тоже был там?

– Нет, не с самого начала. Его не приглашали. Но я его заметила. Он прятался в тени и делал ей знаки. А потом я увидела, как он схватил ее за руку и увлек за собой, затем они бросились бежать по высокой траве прочь от дома. Я видела, как они убегали.

– Когда ее хватились?

– Чуть меньше чем через час.

– Достаточно времени, чтобы проследить за ними, забить до смерти и незаметно вернуться за стол.

– Да, мне тоже так кажется. Сэр, но я думала, что они умерли из-за яда. Покончили жизнь самоубийством, так говорят.

– Вы верите в то, что они могли это совершить?

Она задумалась, а потом произнесла:

– Эми, может, и могла, но только не Джо. Он бы просто убежал с ней. Думаю, у него были деньги.

– Значит, вы удивились, когда констебль сказал, что они покончили жизнь самоубийством?

– Да, сэр. Это так на них непохоже.

– А теперь расскажите мне, что произошло на свадебном пиру, когда заметили, что Эми исчезла.

– Сначала ее искала только миледи. Она приходится ей мачехой, настоящая мать Эми умерла много лет тому назад. Леди Ле Нев обошла весь дом и сад. Затем она попросила меня и господина Додсли помочь ей найти Эми. А потом начался настоящий ад, господин Шекспир. Все бросились на поиски. Кричали, звали Эми, мужчины с факелами искали ее в ночи, но так и не смогли найти.

– А Уинтерберри?

– Он был холоден как смерть. Он единственный, кто не стал искать вместе со всеми. Он и сэр Тоби, но у сэра Тоби по крайней мере есть оправдание: он, как обычно, был сильно пьян. Уинтерберри ждал, сидя на почетном месте за свадебным столом, затем он вдруг поднялся, прошел к конюшням, сел на свою лошадь и уехал. – Миранда замедлила шаг.

Шекспир заметил тревогу в ее серых глазах.

– Мы пришли?

Она быстро указала на полянку, расположенную в нескольких ярдах от того места, где они стояли.

– Вон там, за ежевикой. Сэр, я вам и так уже много чего рассказала. Даже слишком. Мне вообще не следовало бы болтать о подобных вещах. Я должна идти, а то мне попадет.

Шекспир вынул из кошелька небольшую серебряную монету.

– Это за вашу помощь, Миранда. Вы поступили очень хорошо, рассказав мне все.

Она даже не взглянула на монету, а лишь крепко сжала ладони в кулаки.

– Я не могу взять деньги. Не могу.

Он убрал монету, затем направился к той небольшой полянке у реки, на которую указала Миранда. Повсюду были следы от телеги, на которой по приказу констебля увезли тела. Уж лучше бы они сократили себе путь через заросли. Шекспиру подумалось, что Эми и Джо могли убить в другом месте, а потом перетащить тела сюда. Но это была лишь догадка. Никаких подсказок здесь обнаружить не удавалось.

– Сэр, мне здесь не нравится. Здесь страшно.

– Понимаю. Проводите меня обратно к лошади, а по пути расскажите мне еще о Джо.

– Пожалуйста, господин Шекспир, я больше ничего не должна вам говорить.

– Спрошу еще раз, его хозяином был Макганн?

Он видел, что она расстроена, словно бы только что поняла, какой опасности себя подвергает. Она оглянулась, вгляделась в деревья, словно бы за каждым стволом притаился соглядатай.

– Миранда, это был Макганн?

Она ответила так тихо, что он не расслышал, но по движению губ, а также по тому, что уже догадался о том, какой будет ответ, он понял, что она сказала «да». Чарли Макганн был хозяином Джо Джаггарда, и кто-то убил Джо. Значит, он и был тем юношей, которому Макганн поручил отыскать пропавшую колонистку Элеонору Дэйр. Шекспир глубоко вздохнул. Он обнял Миранду Салтер за плечи, она дрожала.

– Миранда…

– Я все вам рассказала, сэр.

– Миранда, ты любила Джо Джаггарда?

Она вспыхнула как красный цветок.

– Да в него любая влюбилась бы, сэр, – тихо ответила она. – Любая. – Она отвернулась и быстро пошла обратно по тропинке, ведущей к дому.

Сжимая в потной ладони сложенную диаграмму, Саймон Форман ступил в логово Пенелопы Рич, роскошную комнату в Эссекс-Хаус, достойную дочери Волчицы. Ему было не до смеха. Он как никогда явственно ощущал лезвие топора на своей шее. Этот гороскоп, что он держал в руках, был одной сплошной изменой, ибо в нем содержалась дата грядущей смерти, которую никому не дозволялось предсказывать.

И все же Форман недолго бы протянул и уж тем более не преуспел в этой медвежьей яме под названием Лондон, а также при дворе, если бы не знал, кому надо подчиняться, а на кого можно не обращать внимания. Одно он знал совершенно определенно: отказывать в просьбе, поступившей от члена могущественного семейства Деверё, весьма невыгодно.

Увидев вошедшего в ее черно-золотую опочивальню доктора астрологии, леди Пенелопа Рич даже не поднялась с кушетки. Она держала в руке книгу, а рядом, обмахивая ее опахалом, стоял полуголый и мускулистый чернокожий слуга.

Форман неловко остановился в дверях. Спустя несколько секунд Пенелопа подняла на него взгляд.

– А, доктор Форман, – с улыбкой произнесла она. – Как приятно снова вас видеть.

– Миледи.

– Вижу, вы принесли диаграмму. Как интересно. Почему бы вам не разложить ее здесь на полу и не объяснить мне, как ее читать.

Форман нервно взглянул на слугу.

– О, не обращайте внимания на Генри, от него у меня нет секретов. – Она с безразличием провела по бедру слуги своими нежными пальцами.

– Как пожелаете, миледи, – нерешительно произнес Форман. Он подошел к кушетке и, опустившись на колено, развернул диаграмму прямо на ковре у босых ступней слуги. Мало что в этой жизни могло смутить Формана, но в это мгновение он чувствовал себя весьма неуютно.

Пенелопа приподнялась на локте и взглянула на диаграмму. Это был большой круг, разделенный на двенадцать одинаковых частей.

– Для меня это одна сплошная загадка, так что думаю, будет лучше, если вы мне все объясните в простых выражениях, если возможно, доктор Форман.

– Миледи, на этой диаграмме показаны двенадцать домов, которые являют собой религию, положение, друзей, врагов, жизнь, судьбу, собратьев, родственников, детей, здоровье, брак… и смерть.

– Доктор Форман, ближе к делу. Вы знаете, что мне нужно. Вы же не глупец. Вы слышали, что она устроила взбучку моей матери? Слышали, доктор Форман?

На диаграмму со лба Формана упала капля пота.

– Ну, миледи… – начал он, осторожно подбирая слова. Конечно же, он знал, что королева устроила Волчице взбучку; все знали, ибо, после того как ей запретили появляться при дворе, об этом только и судачили. Но Форман не собирался отвечать на вопрос, ибо они оба и так знали, чей гороскоп он составил. В таких знатных домах, как этот, стены имели уши – много ушей.

– Персона, для которой этот гороскоп составлен и имени которой я не знаю и никогда не узнаю, не связана узами брака и пребывает в возрасте пятидесяти девяти лет. Она никогда не выйдет замуж и у нее не будет детей.

– Черт возьми, доктор Форман, естественно, что женщина в возрасте пятидесяти девяти лет не может иметь детей. Мне не это от вас было нужно. Вы рассказываете мне то, что я и так знаю. Мне нужна дата. Назовите дату, или я велю Генри разорвать вас пополам и выбросить из окна.

Форман закрыл глаза и глубоко вздохнул.

– Сентябрь…

– Говорите громче, доктор Форман, хватит бормотать себе под нос.

– Восемнадцатое сентября, миледи.

– А год?

– В этом году.

Пенелопа поднялась с кушетки. Рывком она подняла Формана с колен.

– Произнесите это еще раз, доктор Форман. Отчетливо, чтобы не было недопонимания.

Форман взглянул на ничего не выражающее лицо слуги, затем снова на Пенелопу, чье прекрасное лицо теперь было лишь в футе от него. От ужаса он не мог пошевелиться и опасался, что утонет в собственной испарине.

– Эта дама умрет в шесть часов восемнадцатого сентября этого года, в тысяча пятьсот девяносто втором году от Рождества Христова. Это ее последние дни, остатки короткого лета, так сказать.

Пенелопа улыбнулась.

– Тогда нам нельзя терять времени, не так ли? Благодарю вас, доктор Форман. Благодарю вас за ваши труды.

Глава 20

Только когда в сумеречном воздухе замелькали вылетевшие поохотиться летучие мыши, Шекспир нашел, где переночевать: в таверне «Бык и борона», в деревне неподалеку от особняка Ле Нев. Он поужинал уткой с ореховым пудингом, затем выпил две пинты эля, беседуя с хозяином заведения, дабы вызнать побольше о семействе Ле Нев и о смерти Эми и Джо.

Хозяин был человеком средних лет, чье рябое лицо свидетельствовало о том, что он перенес оспу. Он рассказал Шекспиру, что большинство местных не верят в самоубийство Эми и Джо.

– А кто, по-вашему, их убил?

– Может, бродяги? Этим летом их здесь полно; правда, мы, дав им хлеба и эля, всегда гоним их прочь. После подобных происшествий начинаешь внимательней приглядываться к соседям, сэр.

– Вы знаете семейство?

– Ле Невов? Конечно. Им и милорду Эссексу с леди Летицией в этих краях принадлежит все, все дома в деревне, даже эта таверна. Конечно, Эссекс и его мать владеют большей частью земли, лесом и всеми прилегающими охотничьими угодьями, но и сэру Тоби принадлежит немало акров. Однако он в подчинении у графа и обязан отправляться вместе с ним на войну, если что.

– А юноша, Джо?

– Я с ним встречался. Красавчик, скажу я вам. Он заходил ко мне пару раз выпить эля. Вел себя прилично и оставлял чаевые, так что жаловаться не на что. Но не хотелось бы мне оказаться у него на пути.

Шекспир допил эль и пожелал хозяину доброй ночи. Взяв свечу, он поднялся по шаткой лестнице в свою комнату и быстро погрузился в безмятежный сон.

Незадолго до рассвета Шекспир проснулся и понял, что в комнате кто-то есть.

Ему послышалось чье-то тихое дыхание. Джон открыл глаза. Сквозь не закрытое ставнями окно струился свет неполной луны, в котором ему удалось различить темные очертания человеческой фигуры. Незнакомец стоял неподвижно и наблюдал за ним.

Меч Шекспир держал наготове на кровати рядом с собой, предварительно вытащив его из ножен. Эфес был под рукой. Джон заснул в одежде и не стал укрываться одеялом.

Левой рукой он нащупал эфес меча, одним молниеносным движением скатился с кровати в противоположную от незнакомца сторону и пригнулся у изголовья кровати. Он вытянул держащую меч руку в сторону фигуры у окна.

– Не бойтесь, господин Шекспир. Я не убью вас.

Голос был женский.

– Леди Ле Нев.

– Если бы я хотела убить вас, то перерезала бы вам горло, пока вы спали, вы бы ничего не поняли, пока не проснулись, утопая в собственной крови. – Она рассмеялась и показала нож мясника, лезвие которого блеснуло в лунном свете. – Видите? Я бы разделалась с вами так же, как с рождественским поросенком. Нужно закрывать дверь на замок.

Шекспир поднялся, но не опустил меч.

– Зачем вы пришли?

Она бросила нож, который со звоном упал на пол.

– Чтобы убедить вас оставить нас в покое.

– А нож зачем?

– Для самозащиты. В такой час даме небезопасно выходить на улицу, когда поблизости бродят убийцы.

– Спрошу еще раз: зачем вы пришли?

– Замок на двери был сломан. – Она пожала плечами. – Кроме того, я хочу знать, кто вы. Вы явились ко мне в дом без приглашения; допрашивали мою служанку у меня за спиной.

– Вы знаете, кто я. Вы знаете, что меня послал досмотрщик мертвых.

– Вы спрашивали о Чарли Макганне… Думаю, что это он послал вас отомстить за смерть юноши, который работал на него.

Шекспир положил меч на кровать и сделал пару шагов к Корделии Ле Нев.

– Нет, – ответил он.

– Вас послали сюда убить нас, хотя я не причинила Макганну никакого вреда. Я не хотела, чтобы Эми досталась этому юноше, но я не желала ему смерти, и я бы не сделала ничего такого, что могло бы навредить моей дочери.

– Почему вы считаете, что Макганн хочет вашей смерти? Почему он думает, что вы убили Джо?

– Вы смеетесь надо мной, господин Шекспир. Таким, как Макганн, не нужно свидетельств или доказательств. Я повидала подобных людей.

– Как Макганн? Где вы с ними встречались?

В серебристом лунном свете ему показалось, что он увидел на ее лице подобие улыбки.

– Господин Шекспир, я видела такое, что вам и во сне не приснится. Такое, о чем вам даже слушать будет стыдно. Но теперь я хочу, чтобы меня оставили в покое, именно об этом я пришла умолять вас. Я думала о том, чтобы убить вас, пока вы спите, но это бы не остановило Макганна. Он подослал бы другого человека, а потом еще, пока не довел бы дело до конца.

– Леди Ле Нев, я не наемный убийца.

– А как выглядит убийца? Разве одеяние джентльмена означает, что вы – джентльмен? – Казалось, она улыбнулась. – Нет, вы не наемный убийца. Это и спасло вам жизнь, лезвие моего ножа коснулось вашего горла, но я убрала нож. Все же мне очень жаль, поскольку вы знаете Макганна.

– Многие его знают.

– Он – сама смерть.

– Леди Ле Нев, чтобы оградить себя от Макганна, вам нужно найти настоящего убийцу.

Она шагнула к кровати и села, повернувшись к нему впол-оборота. Он увидел, какой поразительно красивой женщиной она была. Ее волосы растрепались, и цвет лица уже утратил девичью свежеть, но чувственность, которой она обладала, рождала желание в любом мужчине.

– Расскажите, – произнес он, – как вы познакомились с Макганном?

Она вздохнула, но ровным голосом без оттенка отчаяния или слабости ответила:

– Буду краткой, ибо уверена, что из рассказа Додсли вы уже знаете кое-что о нашем бедственном положении. Мы заняли у Макганна денег. Это был большой заем, говоря языком ростовщиков. Полагаю, мой супруг подписал расписку на две тысячи и получил полторы, которые надо было выплачивать ежегодно по ставке два шиллинга сверху за каждый фунт. Это обычная уловка. Однако его нам рекомендовали как человека, который помогает людям. Конечно, платить стало трудно, тогда начались угрозы, требования, и в нашей жизни появился этот юноша со своими острыми, как бритва, ножами и убийственной улыбкой. Когда он познакомился с Эми, то его манеры изменились. Я видел, как он каждую ночь забирался к ней в спальню, но ничего не могла поделать. Это случилось тогда, когда я узнала, как крепко держал нас Макганн в своих тисках. Мой супруг не обращал внимание на то, что происходило. Он или участвовал в военных походах во Франции, или был занят своими делами. Я вызвала наших адвокатов и секретарей. Собрав всю арендную плату и продав земли в Суффолке, я собрала достаточно денег, чтобы выплатить долг Макганну сполна, что я и сделала. Но нас это совершенно разорило. Я даже не могла заплатить слугам. Но я надеялась, что этим купила нам свободу, что Макганн и Джаггард исчезнут из нашей жизни.

– Но этого не случилось.

Корделия Ле Нев рассмеялась.

– Макганн не слишком обрадовался, получив с нас долг. Ему не нужны были наши деньги, ему нужна была власть над нами. А юноша продолжал приходить к Эми и после выплаты долга. Заявился даже на свадьбу.

– Вы видели, как они сбежали со свадебного торжества?

Ее взгляд замер.

– Да, – наконец произнесла она. – Я молилась, чтобы никто их не увидел и чтобы они побыстрей вернулись, прежде, чем господин Уинтерберри поймет, что Эми исчезла. Уже позже, когда он спросил, не видела ли я невесту, поскольку новобрачным пора было уединиться, я подняла шум.

– Ее брак с господином Уинтерберри многое для вас значил?

Корделия снова рассмеялась, но это был горький смех.

– Господин Шекспир, благодаря этому браку мы смогли бы вернуть свое состояние. Господин Уинтерберри сказочно богат. У него собственная пристань рядом с Тауэром. У Эми могла быть жизнь, которой позавидовала бы любая женщина, и кроме того, Уинтерберри обещал помочь и нам. А теперь я потеряла все. Видимо, мне придется начинать все сначала.

В полумраке Шекспир пытался повнимательней рассмотреть эту женщину. Много осталось недосказанным. Ему нужно было знать больше. Эми была ее падчерицей. Порой отношения между падчерицей и мачехой складываются непросто.

– У нас были разногласия.

– Вы желали, чтобы она вышла замуж. Ей этого не хотелось. Одно это уже может стать причиной разлада.

– Господин Шекспир, я желала ей лучшего.

– А себе? Вы сами сказали, что вы много теряли, если бы свадьба не состоялась. Когда вы увидели, как она убегает со свадебного торжества, разве вы не пришли в ярость?

– Что вы этим хотите сказать? Ее интересы во всем этом были первостепенными. Я знала, что для нее хорошо. Я бы не причинила ей вреда.

Шекспир попытался представить, как она крадется по полю, среди деревьев за молодой парой, чтобы застать их врасплох и убить.

– А ваша служанка Миранда могла причинить вред вашей дочери?

Леди Ле Нев пренебрежительно покачала головой.

– Она – простушка. Не удивлюсь, если она завидовала Эми, но она не способна на убийство.

В окне забрезжил первый луч рассвета. Леди Ле Нев произнесла:

– Сюда скоро придут. Я должна вернуться домой. Нельзя, чтобы меня увидели.

– Кто, по-вашему, убил их и зачем?

Инстинктивно он вытянул руку и погладил ее волосы, распрямляя непослушные локоны.

Она посмотрела на него, совсем не удивившись его прикосновению, словно бы привыкла к такому непрошеному вниманию.

– Мне кажется, что вы принадлежите редкому типу людей, вы – хороший человек, господин Шекспир. – Она поднялась с кровати, затем поцеловала его в губы. – Жаль, что мы не встретились в другое время и в другом месте.

Поцелуй был сродни нектару на его пересохших губах. Шекспир заставил вернуться свои блуждающие мысли к вопросу:

– Кто их убил?

– Хотела бы я знать. – Она подняла нож и пошла к двери. Открыв дверь, она быстро обернулась. – Господин Шекспир, вы здесь с добрыми намерениями, но, пожалуйста, так будет лучше для всех – для меня, для вас и Миранды – уезжайте как можно скорее и забудьте о нас. Поверьте, ваши поиски ни к чему хорошему не приведут.

Глава 21

Старлинг Дэй встретила Джона Шекспира в своем доме на Лондон-Бридж привычной радушной улыбкой. Она предложила ему неподслащенного вина, соленую сельдь и хлеб, чему он весьма обрадовался, поскольку из-за спешки не стал завтракать в «Быке и бороне». Старлинг было предложила ему и себя, сказав, что ей нужен мужчина, ибо господин Уоттс в отъезде. Он поблагодарил, но отказался.

– Я для вас слишком толстая, господин Шекспир?

– Вы никогда не были в моем вкусе, госпожа Дэй, ни худой, ни толстой. Я имею в виду как женщина.

– Вы разве не знаете, что в приличном обществе считается дурным тоном отказывать даме?

Он рассмеялся.

– И когда же вы стали дамой?

– Господин Шекспир, вам будет приятно узнать, что вы мне очень нравитесь, несмотря на вашу грубость.

– Но от вас мне нужны сведения, а не постельные утехи.

– Мне есть что вам сообщить, а что вы предложите мне?

– Ну, мои деньги вам определенно не нужны.

– Тогда окажите мне услугу.

– А за эту услугу вы расскажете, где Элеонора Дэйр?

– Нет, господин Шекспир, но я нашла сына ее супруга Анания. Мальчика зовут Джон Дэйр, и он находится на попечении своего дяди, Фоксли Дэйра, брата Анания. Мальчик не поехал в Новый Свет со своим овдовевшим отцом и его новой молодой женой. Ну как, хорошие сведения?

– Возможно. Все зависит от того, виделась ли с ними Элеонора. Расскажите мне, что знаете.

Старлинг широко улыбнулась, довольная тем, что разузнала.

– Вы можете поговорить с господином Фоксли Дэйром сами, сейчас он стоит у позорного столба менее чем в паре фарлонгов отсюда, на углу Клок и Сент-Магнус-Кросс.

– В чем его обвиняют?

– В содомии с гусыней. Его приговорили к семи часам стояния у позорного столба, он там с восьми утра, ему придется несладко на такой-то жаре. Возьмите с собой флягу с элем: дадите ему промочить пересохшее горло, и он расскажет вам все, что пожелаете, даже как звали ту гусыню. Похоже, Фоксли Дэйр хорошо знаком проституткам Саутуарка, он их завсегдатай, так я о нем и узнала. Все пытается набить себе цену, рассказывая, что скоро брата Анания признают умершим и он унаследует его собственность как законный опекун племянника.

Появилась служанка и принесла поднос с едой для Шекспира. Он жадно набросился на сельдь, слизывая жир с пальцев и впиваясь зубами в кусок свежего белого хлеба.

– Вы будто несколько дней не ели, господин Шекспир.

– Так вкусно давно не ел, это точно. Еще один вопрос, госпожа Дэй…

– Да?

– Вы слышали о женщине, которую зовут леди Ле Нев – Корделия Ле Нев? Полагаю, у нее есть некое прошлое, о котором мне хотелось бы узнать.

– Это имя я слышу впервые, господин Шекспир, но разузнаю в Саутуарке, что смогу. А вы будете должны мне еще одну услугу!

Фоксли Дэйр был мужчиной с большим аппетитом. С таким огромным брюхом стоять у позорного столба ему было гораздо тяжелее, чем человеку более стройного телосложения. На помосте, с зажатыми в отверстиях деревянной рамы руками и головой Фоксли простоял уже почти четыре часа, и оставалось еще чуть более трех. Его брюхо было плотно прижато к деревянной раме, а ноги отставлены назад на шесть дюймов, отчего спина и шея Фоксли нестерпимо болели. Боль в зажатой в отверстии шее вызывала настоящую агонию. Кроме того, полуденное солнце жгло так, что его руки и лицо покрылись волдырями, а это грозило и вовсе его прикончить. Прикрепленная к деревянной раме табличка гласила: «Поимел гусыню без обещания жениться». Вокруг собралась толпа из сотни или более зевак, с удовольствием наблюдавших за его мучениями и унижением, смеявшихся над ним, выкрикивавших оскорбления и шуточки, швырявших в него лошадиный навоз, тухлые яйца и подворачивающиеся под руку камни.

Когда подошел Шекспир, солнце нещадно жгло лицо Фоксли, и вероятность, что он может умереть, была весьма велика.

Помощник шерифа стоял рядом с приговоренным, защищая его от чрезмерного выражения неудовольствия толпы.

– Дамы и господа, не бросайте большие камни, – то и дело выкрикивал он, поднимая палец. – Если камень крупнее моего большого пальца, то я запрещаю его бросать, ибо осужденного не к смерти приговорили.

Толпа загалдела еще громче и забросала Фоксли очередной порцией навоза.

Из толпы вышла женщина с уткой в руках, которую она только что купила на рынке, и вытянула руки с птицей так, что клюв утки оказался прямо напротив носа Фоксли Дэйра.

– Поцелуй нас, ну поцелуй, – произнесла женщина, голосом подражая утиному кряканью. Утка забила крыльями, испражнилась на платье своей хозяйки, и толпа взревела от хохота.

Пораженный представшим его глазам зрелищем, Шекспир подошел к помощнику шерифа.

– Я бы хотел поговорить с осужденным. Я здесь по приказу графа Эссекса.

Впечатленный услышанным, а также врученным ему шестипенсовиком, помощник шерифа позволил Шекспиру подойти к деревянной раме поближе. Оказавшись с Фоксли Дэйром лицом к лицу, Шекспир подумал, что теперь его собственный затылок может оказаться новой интересной мишенью для галдящей толпы.

– Господин Дэйр, меня зовут Джон Шекспир. Мне необходимо поговорить с вами.

Глаза осужденного были закрыты, забрызганное грязью лицо покраснело от солнечного ожога. Раскрыв рот, Дэйр хрипло и часто дышал, словно запыхавшаяся от бега собака. У Шекспира с собой была фляга с элем. Он налил небольшое количество в ладонь и поднес ко рту Фоксли.

– Вот, выпейте.

Фоксли коснулся жидкости совершенно сухим, покрытым коркой языком. Сначала медленно, затем все более торопливо он вылакал эль, словно кот молоко. Шекспир несколько раз подливал в ладонь новые порции, пока Дэйр не выпил достаточное количество.

– Теперь вы можете говорить?

– Мне нужна шляпа. Пожалуйста, прикройте меня вашей шляпой или шейным платком.

Шекспир снял свою фетровую шляпу и, как смог, нахлобучил ее на голову Фоксли, прикрыв ему лоб, уши и нос.

– Который час? Полуденный колокол уже прозвонил?

– Скоро прозвонит.

– Еще три часа. Я здесь умру. Мне нужен навоз. Сэр, если вам нетрудно, покройте мое лицо и руки навозом, это защитит меня от солнца. Иначе я долго не протяну.

Большая часть лошадиного навоза с дороги уже была брошена в осужденного и лежала у основания деревянной рамы. Шекспир собрал что смог, и, к величайшей радости толпы, размазал навоз по открытым участкам кожи Дэйра, а зеваки, очевидно, решили, что это часть зрелища. Он налил Фоксли Дэйру еще эля.

– Знаете, господин Дэйр, должен сказать, что, похоже, эта гусыня была весьма недурна, раз она того стоит.

Дэйр мучительно застонал.

– Все это чертовская ложь, сэр. Эти сучки, вшивые сифилитички и мошенницы, эти шлюхи придумали все это, когда я отказался им платить. Я предпочитаю гусей исключительно в жареном виде и на тарелке.

– Что ж, тогда стоило заплатить проституткам.

– С какой стати я должен платить за гонорею? Разделаюсь со всеми ними, дайте только выбраться отсюда.

– Господин Дэйр, я расследую одно дело по поручению графа Эссекса. Мне известно, что вы опекун мальчика по имени Джон Дэйр, сына вашего брата.

– Я не могу говорить, я даже не могу думать. Дайте мне еще эля, сэр, и я поговорю с вами, когда меня освободят из этой адской штуковины.

– Скажите лишь одно, сведения о мальчике верны?

– Да, да, и такого чудесного девятилетнего мальчика вы еще не встречали, но больше говорить я не могу.

Колокола на церкви Святого Магнуса прозвонили полдень.

– Прошло четыре часа, осталось три, господин Дэйр. Я скоро вернусь, а вы тем временем постарайтесь никуда не уходить.

Шекспир вручил помощнику шерифа еще одну монету.

– Позаботьтесь о том, чтобы он не умер. И проследите за тем, чтобы он пробыл здесь до моего возвращения, тогда получите еще шестипенсовик.

До Даугейта было рукой подать. Шекспир повел свою серую кобылу под уздцы, с тревогой размышляя о том, какой прием ему окажет Кэтрин.

В конюшне он отдал поводья конюху, затем направился через пустынный внутренний двор. Из тени появились две фигуры. Макганн и Слайгафф.

– Чтоб вас, вы заставили нас ждать, – раздраженно произнес Макганн.

– Я не могу найти Элеонору Дэйр, сидя дома.

– Как мне кажется, в компании досмотрщика мертвых сделать это не менее затруднительно.

– Макганн, вы за мной следили?

– А сами-то что думаете, Шекспир?

– И что же вы поняли, наблюдая за тем, как я выпиваю в компании своего хорошего друга Джошуа Писа?

– Я понял, что вы свернули с дороги и суете нос в дела, которые вас не касаются.

– Макганн, я сам решаю, что меня касается, а что нет.

– А с чего бы вам беспокоиться о мертвой парочке, которая не имеет никакого отношения к Роаноку или Элеоноре Дэйр? Я вам не дурачок, с которым можно делать что пожелаешь. Я хочу знать, какую игру за мой счет вы затеяли. А еще я хочу знать, куда вы пропали после того, как расстались с Писом, и где вы были.

– Об убийстве я узнал исключительно из разговора с господином Писом. Мы давно условились о встрече. Вы говорите, что смерть Эми и Джо не имеет отношения к Элеоноре Дэйр, но я в этом не уверен.

На плече Макганна лежал петриналь. Он перехватил оружие, и дуло уперлось Шекспиру в лицо. Рядом с Макганном наготове стоял молчаливый Слайгафф.

Шекспир посмотрел на ствол, повернулся и направился к двери школьного здания.

– Не смейте поворачиваться ко мне спиной, Шекспир. Умирали и за меньшее.

Шекспир бросил взгляд через плечо. Теперь он был в ярости.

– А вы не смейте угрожать мне в моем собственном доме, Макганн. Думаете, я вас боюсь? Ошибаетесь. Я считаю вас мелким воришкой, гнусным крикуном и задирой. Не знаю, какую власть вы имеете над милордом Эссексом, да меня это и не волнует. Но надо мной у вас власти нет. Я выполню задание графа, но мне решать, как и когда. И если для этого мне придется расследовать обстоятельства гибели Джо Джаггарда, значит, так тому и быть. Разве не он занимался поисками Элеоноры Дэйр? Если графу не нравятся мои методы, пусть ищет другого человека.

Макганн расхохотался без тени веселья на лице.

– Значит, придется мне научить вас страху, Шекспир. Хорошо, найдите убийцу Джо и получите награду. Но встанете у меня на пути, и вашей прекрасной женушке и милашке-дочке может не поздоровиться. А тем временем сообщайте нам все, что обнаружите. Да поскорей, долго ждать мы не собираемся. – Они постояли еще пару секунд, глядя друг другу в глаза, затем Макганн презрительно фыркнул и зашагал вместе со Слайгаффом к воротам.

Вне себя от гнева, Шекспир вошел в школу и столкнулся со своим заместителем Джерико, который появился из боковой двери.

– Господин Шекспир, я решил, что мне лучше не попадаться им на глаза, – сказал он, потупив взгляд.

– Вы все правильно сделали, господин Джерико. Вы здесь один? Кажется, что в здании никого нет.

– Чума или нет, школа все равно закрыта, сэр. Этим утром я отправил мальчиков по домам.

– Что?

– Вчера вечером приехали люди епископа вместе с Рамси Блэйдом и привезли приказ, предписывающий нам немедленно закрыться, ссылаясь на то, что мы воспитываем богохульников и мятежников.

– Что за люди епископа?

– Персеванты с гербом королевы. Их предводитель сказал, что его зовут Топклифф. Он то и дело изрыгал ругательства и проклятья. Сказал, что я должен немедленно покинуть школу, и грозил пытками и смертью. Признаюсь, он меня безумно напугал.

Топклифф и Блэйд. В гневе Шекспир скрипнул зубами. Страха он не чувствовал. Кровь закипала в нем от ярости, которой он прежде никогда не испытывал. Он мог бы сейчас запросто убить этих людей.

– Где моя супруга?

– Она с Джейн и детьми отправилась на Королевскую биржу, послушать музыку.

– А Джек Батлер?

– Я не видел его, сэр. Но приходил господин Пис и оставил вам сообщение. Он просил передать, что отдал тела и полагает, что похороны пройдут в Уонстиде. Еще он сказал, что вы поймете, что это значит.

– Да, я все понял. Спасибо, господин Джерико. И не волнуйтесь, мы спасем школу.

Шекспир прошел в свой кабинет. На стоявшем в центре комнаты столе он заметил пачку бумаг, которые он принес из Эссекс-Хаус. Он так и не просмотрел их, но теперь, когда у него есть два-три часа относительного покоя и тишины, прежде чем он вернется к приговоренному к позорному столбу Фоксли Дэйру, он принялся пролистывать подборку, сделанную Артуром Грегори в комнате в башне.

Основной документ был написан рукой Джона Уайта, отца Элеоноры Дэйр. Это был отчет сэру Френсису Уолсингему, написанный им в конце 1587 года, по возвращении домой в попытке добиться снаряжения судов с продовольствием. В письме говорилось о трудностях долгого плавания через огромный океан к Карибскому морю, а оттуда к побережью Вирджинии. Путешественники испытывали большую нужду в еде и воде. Шекспир с интересом просмотрел документ, поскольку он восполнял пробелы из уже прочитанных им отчетов. В особенности он заметил, что все время появляется одно и то же имя: Саймон Фернандес.

В прежних походах Фернандес был лоцманом, а в этом уже командовал тремя небольшими кораблями, на борту которых и находились колонисты. Он был португальцем и, судя по тому, что писал о нем Уайт, больше всего Фернандесу хотелось пиратствовать и грабить испанские суда, перевозящие ценный груз, а не доставлять колонистов к побережью Вирджинии. Уайт писал о постоянных стычках с Фернандесом и о недоверии к нему людей, которые называли его «злобным». В одной пометке возле имени Фернандеса Уолсингем написал: «Кому он служит?» Ответа на вопрос, похоже, не было.

Шекспир бегло просмотрел остальные бумаги. Среди них он нашел показания и от самого Фернандеса, датированные ноябрем 1588 года, в которых он опровергал заявления Уайта и называл его «лживым псом». Кроме того, в них говорилось: «Как можно доверять человеку, который бросил собственную дочь и внучку, чтобы спасти свою шею?» Постскриптум гласил: «Когда мы пришвартовались в Сент-Круа, господин Уайт выражал недовольство, поскольку там были дикари. Вот все, что вам требуется знать об этом трусливом человечишке».

Там были еще бумаги, но они большей частью не имели отношения к делу. Джон потратил пару минут, изучая два порванных и выцветших рисунка, найденных среди документов. Он решил, что их сделал Джон Уайт, который был известен как художник. На одном был изображен мускулистый воин в набедренной повязке. На коже у него были знаки, а в волосах перья. В руках у воина был лук, размером не меньше, чем у английского лучника, и колчан со стрелами. Рядом с ним была изображена женщина с обнаженной грудью, предположительно его жена, на ней была короткая юбка с бахромой и бусы на шее. На другом рисунке была нарисована местная деревня, огороженная частоколом. Там были дома и амбары и, в самом центре, огромный костер, вокруг которого собрались мужчины деревни.

Шекспир отложил рисунки, как вдруг его взгляд привлекло письмо. Печать на письме была сломана. Он развернул его и разложил на столе. Письмо, скорее короткая записка от Бесс Хардвик, было адресовано Уолсингему и подписано просто: «Ваш преданный друг, Бесс». В письме она благодарила Уолсингема за то, что тот нашел учителя для леди Арабеллы, «который обучит ее искусству быть принцессой королевской крови». Шекспир стиснул зубы. Уолсингем ничего не делал без тайного умысла. Раз он нашел учителя для Арабеллы Стюарт, то этот человек – мужчина или женщина – не был простым учителем. Это был тайный агент Уолсингема, который передавал ему все подробности об Арабелле и ее жизни: когда она чихнула, что ела на завтрак, когда у нее начались месячные, тайные пороки других ее учителей и личных горничных, что она читает и к чему у нее страсть, знаки внимания предполагаемых поклонников.

Значит, у Уолсингема был тайный агент в самом сердце дома Бесс Хардвик. И теперь об этом знает Эссекс.

Шекспир еще раз просмотрел письмо и чертыхнулся. Имени в нем не было. Бесс не упомянула имени учителя.

Его сердце бешено стучало. Это было начало, но Сесилу захочется знать, как зовут этого учителя.

Один вопрос не давал Шекспиру покоя. Письмо не случайно оказалось здесь, среди документов, имеющих отношение к пропавшей колонии Роанок. Кто-то в доме Эссекса подложил его в эту пачку, чтобы Шекспир его нашел. Скорей всего, это был Артур Грегори, его старый друг, который и собрал для него эти бумаги. Но и другие, у кого был доступ к комнате в башне, тоже могли запихнуть этот листок в пачку с документами. Френсис Миллз? Томас Фелиппес? Шекспир никому из них не доверял, но не мог не принимать в расчет того, что у них на это могли быть собственные причины. Были еще и братья Бэконы – Френсис и Энтони: в поисках должности они оба вели тонкие политические игры среди работающих на Эссекса людей. А как насчет Макганна, на чьей он стороне?

Шекспир свернул письмо и спрятал за пазуху. В открытую дверь постучали. Он поднял взгляд и с облегчением увидел стоящего там Болтфута Купера.

– Входи, Болтфут. Есть новости?

Болтфут выглядел раздраженным, ему было жарко. Он вошел, волоча левую ногу.

– Никаких, – кратко ответил он. – Пустая трата моего и вашего времени, хозяин. А теперь я не могу найти госпожу Купер.

– Джейн на концерте, слушает музыку вместе с госпожой Шекспир. Я знаю, что ты беспокоишься, но раз она пошла, значит, все хорошо.

Болтфут вздохнул с облегчением.

– Где ты был?

– Искал португальского джентльмена. Его зовут Фернандес.

Фернандес, капитан, чью преданность Уолсингем подвергал сомнению.

– Ты нашел его?

– Нет. Мне дали адрес в Грейвсенде, но его там не было. В этом доме комнаты сдают внаем, и мне сказали, что, скорей всего, он снова ушел в море. Он появляется там, лишь когда его суда снаряжаются в доках. Его не видели уже год, и никто не знает, когда он появится. Я столько времени на это потратил.

– Кто тебе о нем рассказал?

– Бондарь-голландец по имени Дейви Керк. Он был на борту «Льва». Малоприятное плавание.

– Как ты нашел Керка?

– Один моряк рассказал за выпивкой. Это обошлось мне в шесть унций табаку. Мои последние шесть унций, – печально добавил он.

– Может, лучше снова пойти к этому моряку? Или бондарю?

Возвращаясь на барке из Грейвсенда, Болтфут размышлял о Дейви Керке. Уж не специально ли тот послал его туда, где Фернандеса не могло быть? Что-то с этим Керком не так, что-то неуловимое. Ему хотелось побольше узнать об этом голландце Дейви. Болтфут хмыкнул, что означало, что он принял решение.

– Хорошо. Вы правы, господин Шекспир, я недоволен своими поисками и вернусь к бондарю Керку в Хогсден-Трентс.

Шекспир хлопнул Болтфута по плечу.

– Не волнуйся о Джейн. Она в хороших руках и скоро уедет из этого чумного города. Если нам придется покинуть дом в спешке, я оставлю тебе записку. Бог в помощь.

Правда была в том, что Шекспир не особенно надеялся на то, что Элеонора будет найдена, потому что не верил, что она жива, не говоря уже о том, что может находиться здесь, в Англии. Однако пока Шекспиру было выгодно, чтобы все думали, что он занимается этим расследованием, энергично и целенаправленно. Ему был нужен любой повод, чтобы попасть в окружение Эссекса и прилипнуть к нему, словно глина к колесу повозки.

Глава 22

Колокол церкви Святого Магнуса пробил три часа. Срок наказания Фоксли Дэйра почти истек. Шекспир подоспел вовремя: помощник шерифа собирался освободить осужденного. Навоз на лице Дэйра затвердел, образовав вонючую маску, из-за которой он едва походил на человека.

Фоксли попытался встать, но боль в шее и спине оказалась такой сильной, что он вскрикнул и накренился вперед. Шекспир подхватил его, но Дэйр оказался слишком тяжел, и Джону лишь удалось смягчить его падение, после которого Дэйр еще некоторое время лежал, свернувшись калачиком.

Когда толпа зевак рассеялась, из дома, что рядом с церковью, вышла женщина с ведром воды, которой она окатила лицо и голову Дэйра.

– Я всегда выношу им воды, – объяснила она Шекспиру. – Так этим бедолагам легче прийти в себя.

– Еще бы какую-нибудь тряпицу, чтобы очистить ему лицо, госпожа, – попросил Шекспир. – И мази на травах, если у вас таковые найдутся, он сильно обгорел на солнце.

– Ведите его ко мне домой, посмотрим, что можно сделать. Мой супруг был аптекарем, упокой Господь его душу, и у меня осталось множество лечебных примочек.

Шекспир повернулся к помощнику шерифа.

– Он свободен и может идти?

– Да, и посоветуйте ему впредь тщательнее выбирать себе друзей. Я не гусыню имею в виду. Господина Дэйра уже не в первый раз приговаривают к позорному столбу, да и не в последний, если будет якшаться с этими подлыми шлюхами. Судья сказал, что в следующий раз его высекут и отрежут уши.

Час спустя, умывшись, обмазавшись мазями и напившись доброго пива, Фоксли Дэйр наконец пришел в чувства и смог разговаривать. Женщина, которая помогла ему, милостиво позволила им посидеть в своем саду в тени смоковницы, где легкий бриз обдувал им лица.

Фоксли сел за стол, подперев голову руками.

– Я слаб, как пуканье послушника, сэр.

– Пейте, господин Дэйр, только медленно.

– О, у меня все болит и горит, словно в адском пламени. – Фоксли застонал и принялся растирать шею. Он глотнул пива. – Чего нужно милорду Эссексу от такого простого человека, вроде меня, господин Шекспир?

– Вы знакомы с новой супругой вашего брата, Элеонорой, урожденной Уайт, которая отправилась с ним в колонию?

– Да, я дважды с ней встречался. В первый раз – на их свадьбе. Впечатляющее празднование, со свадебным пиром и музыкой, несмотря на то, что Ананий к тому времени уже встал на занудный протестантский путь. Второй раз мы виделись, когда я привел Джона попрощаться с ними перед отплытием из Лондона весной восемьдесят седьмого. Как же жалко они все выглядели, молились, стоя на палубе, и благодарили Господа, отправляясь Бог знает куда. Думаю, теперь они мертвы, я даже попытался объявить их умершими через суд от имени своего племянника. У Анания осталась собственность, которая по праву принадлежит маленькому Джону. Но суды работают медленно, словно земляные черви. Зато, когда нужно приговорить человека к позорному столбу или выпороть его за некий вымышленный проступок, то все делается очень быстро.

– Значит, вы бы узнали Элеонору?

– Ее? Конечно, узнал бы. Она была такой хорошенькой, и, насколько мне известно, Элеонора носила под сердцем дитя, когда они отплывали, я слышал, что тем летом в колонии родилась девочка, которую назвали Вирджинией.

– Что бы вы сказали, если бы я сообщил вам, что недели две тому назад Элеонору Дэйр видели здесь, в Англии, у загона для травли медведей в Саутуарке?

Фоксли попытался рассмеяться, но вместо этого скривился от боли.

– Я бы сказал, что у вас в голове поселился пчелиный рой или вы наелись каких-то грибов, господин Шекспир.

– Вы полагаете, что никто из них не мог вернуться?

– Нет, это невозможно. Но уверен, что Ананий или Элеонора сразу пришли бы ко мне, поскольку мы живем в их собственности рядом с Уормвуд-стрит, где он изготавливал черепицу, а кроме того, они захотели бы повидаться с Джоном.

– Ананий – да, но как насчет Элеоноры, куда бы она направилась? У нее есть родственники в Лондоне или в округе?

– Скорей всего, она пошла бы к отцу, как мне помнится, он был на свадьбе. Он щеголял в придворном одеянии, и его окружали благородные друзья. Его зовут Джон Уайт. На свадьбе прочитали письмо от сэра Уолтера Рэли, который благословлял пару и даже посвятил им оду. Кроме того, среди друзей господина Уайта на торжестве присутствовали два странных гостя, которые наделали много шуму. Жильцы ближайших домов даже вышли на улицу, чтобы поглазеть на них, да так и застыли в изумлении.

– У них что, было по две головы?

– Еще удивительней, господин Шекспир, это были дикари из Нового Света. Никто из нас ничего подобного прежде не видел. Они немного говорили по-английски и были одеты в английскую одежду, хотя прически у них были странные, а лица безбородые. По правде говоря, это были красавцы и, хоть и туземцы, вели себя не менее учтиво, чем любой английский джентльмен. Джон Уайт тоже был джентльменом, и хотя, кроме как о чудесах Нового Света, он ни о чем больше говорить не мог, его рассказ никого не мог оставить равнодушным, включая моего брата… это и стало началом его краха.

Дэйр снова вскрикнул от боли.

– Я любил Анания и сожалел, что он так изменился. Хоть он и никогда не был таким же сквернословом и распутником, как я, все же иногда мы могли подшутить друг над другом и выпить вместе.

Шекспир поймал себя на мысли, что ему нравится этот толстяк. Возможно, он и был законченным мерзавцем, но Шекспиру почти верилось в его невиновность в том, что касалось сношения с гусыней.

– Однако был один случай, господин Шекспир, сэр… – Дэйр замолчал, не решаясь продолжить. – Две недели тому назад у нашего дома, расположенного по соседству с Уормвуд-стрит, появилась женщина. Мне показалось, что она за нами следит. На ней был чепец с широкими завязками, который совершенно скрывал ее лицо, так что я не смог разглядеть ее лица. Я вышел, чтобы спросить, что ей нужно, но она отвернулась и бросилась бежать, словно бы дюжина демонов ада следовали за ней попятам. Я не предал этому большого значения, сэр.

– Это могла быть Элеонора?

Дэйр потер пальцами покрытый пузырями от солнечных ожогов лоб и сжал зубы от боли.

– Тогда мне это в голову не пришло, но теперь я бы сказал, что ростом и телосложением она походила на Элеонору. Та женщина вполне могла бы ей быть.

– Если это была Элеонора, то не могли бы вы предположить, по какой причине она испугалась того, что ее узнают? Между вами были какие-то разногласия?

– Что вы, сэр, никогда.

– Опишите, во что она была одета.

– Она выглядела как домохозяйка. Одета прилично. Припоминаю, что на ней была блуза и киртл. Не из благородных дам, но и не из бедняков.

– Можете рассказать что-нибудь еще? Было ли в ней что-то необычное?

– Нет, сэр, ничего.

– Что ж, если женщина вернется, задержите ее. Спросите мальчика, не видел ли он ее. Приходите ко мне в школу в Даугейте с любыми сведениями, которые у вас появятся, и получите вознаграждение. В противном случае я позабочусь о том, чтобы вас снова приговорили к позорному столбу, отрезали уши и отдали собакам на съедение. Вы меня поняли? – Дэйр с несчастным видом кивнул. – И прислушайтесь к помощнику шерифа. Держитесь подальше от шлюх. Никуда не уезжайте из Лондона, возможно, мне понадобится снова с вами поговорить. Желаю вам хорошего дня и скорейшего выздоровления от нынешних недомоганий.

Уходя, Шекспир думал только об одном: если та женщина с Уормвуд-стрит и есть Элеонора, то ей явно не хотелось, чтобы кто-то узнал, что она в Англии. Это означало одно: либо она в чем-то виновна, либо кого-то боится.

Сэр Роберт Сесил редко пребывал в возбуждении, но сегодня он не мог скрыть своих чувств.

– Господин Шекспир, вам необходимо быстро со всем этим разобраться. Вас не должно быть здесь, и, кроме того, у меня масса дел. Где ваш гонец?

– Сэр Роберт, я не видел Батлера после того, как послал его к вам с подтверждением того, что графиню Эссекс травят.

– Значит, вы не получали моего ответа, заверяющего, что я уже принял меры?

– Нет, сэр, не получал.

Где же, черт возьми, Батлер?

Они были в апартаментах Сесила в Гринвичском дворце. Шекспир взял шлюпку у ступенек причала Олд-Суон. Он знал, что сильно рискует, ибо его мог увидеть Эссекс или кто-то из его людей, но выбора не было. Вообще-то, в одежде ремесленника, в суете у плавучей пристани в Гринвиче Шекспир ничем не отличался от любого другого работяги, нанятого для того, чтобы перевезти огромное множество платьев, сокровищ, кроватей и постельных принадлежностей, которые понадобятся королеве и ее окружению там, куда они направляются.

– Увольте его и наймите того, кому сможете доверять. Что же касается графини Эссекс, то она в безопасности, хотя и не до конца оправилась. Она этого не знает, но ее еду теперь пробуют личные дегустаторы королевы. Графиня останется при дворе. Остальные женщины семейства Деверё будут удалены от двора по крайней мере до конца лета. Разрешено появляться только Эссексу. По правде сказать, королева настаивает на его присутствии, дабы он развлекал ее и играл с ней в игры. Итак, господин Шекспир, что привело вас сюда?

Шекспир вытащил из-за пазухи джеркина письмо Бесс Хардвик, адресованное Уолсингему. Сесил прочитал его.

– Хорошо, – наконец произнес он. – Теперь нам нужно узнать имя учителя Арабеллы. У нее их несколько. Я наведу справки, но и вы должны сделать все, что в ваших силах.

– Что именно?

– Оставайтесь с Эссексом в Лондоне, пока он не отправится с королевой в поездку по стране. Занимайтесь расследованием пропавшей колонии, а когда он соберется в дорогу, отправляйтесь вместе с ним в Сьюдли. Ходите за ним по пятам. Следите за каждым его шагом.

Шекспир поклонился.

– Возможно, зная об этом учителе, Эссекс нанял его шпионить. Если это так, то рискну предположить, что учителя используют как посредника для передачи корреспонденции леди Арабелле, – продолжал Сесил. – Значит, будут письменные свидетельства. Поищите их. Кроме того, помните, что его семья не считает брачные клятвы священными, в отличие от вас или, возможно, меня. Если он что-нибудь замыслит, помешайте ему. Если он женится на Арабелле, все пропало. Чего бы это вам ни стоило, вы не должны этого допустить.

Шекспир нахмурился. По тому, как говорил Сесил, было ясно, что у него уже есть собственная шпионская сеть. Хорошо бы он рассказал о ней Шекспиру, но Джон понимал, что этого никогда не произойдет. Как и Уолсингему, Сесилу нравилось вести долгую игру.

Шекспир снова поклонился и собрался уходить. Сесил остановил его.

– Знаете, Джон, – произнес он. – Хорошо бы вам подумать о том, чтобы на несколько недель увезти свою семью из этого ужасного города. Вы, кажется, из Стратфорда. Почему бы вам не отправить их туда?

Шекспир вздрогнул.

– Это мое самое горячее желание, сэр Роберт, но мы с супругой сейчас в ссоре. Она не поедет.

– А где ее семья?

– Далеко на севере, в северном райдинге Йоркшира, сэр. Но отпускать их так далеко без сопровождения слишком опасно. Дороги там пустынные, и полно грабителей.

Взгляд Сесила оживился.

– Джон, кажется, я знаю, как вам помочь. Нет, я в этом уверен, при условии, что вы сможете быстро собраться. Завтра утром ваша семья будет готова к переезду?

– Это возможно, сэр.

– В срединные марки приграничья отправляется военный отряд для подавления восстания флибустьеров и вымогателей. В отряде тридцать человек, и выступают они завтра рано утром. Если вы позаботитесь о том, чтобы к этому времени ваша семья успела собрать вещи, то я попрошу капитана забрать всех с собой и доставить до места назначения. С ними все будет в порядке.

Шекспир позволил себе улыбнуться: это была первая хорошая новость за последние дни; кроме того, он избавится от огромного груза тревоги за семью. А еще Джон надеялся, что это излечит меланхолию его супруги и смягчит ее враждебность к нему.

– Спасибо, сэр Роберт. Они будут готовы.

– Значит, решено. А теперь идите.

– Я должен вам еще кое-что сообщить. – Шекспир вкратце обрисовал взаимоотношения в семействе Ле Нев и связь между Джаггардом и Макганном.

Сесил молча выслушал и кивнул.

– Продолжайте расследование, Джон.

Глава 23

В пивоваренной на Галли-Хоул Дейви Керка не было.

– После разговора с вами, господин Купер, он здесь больше не появлялся, – сообщил Ральф Хогсден. – А мне из-за него приходится крутиться. У меня заказы на бочки, которые я не могу выполнить.

– Вы знаете, где он может находиться?

– Наверно, слег из-за чумы. Керк никогда вот так не исчезал. На него всегда можно было положиться.

– Как давно он здесь?

– С Рождества девяностого года. Дела у него были хуже некуда. Рассказывал, что, устав от жизни в море, вернулся в Антверпен, да попал в немилость к инквизиции. Вот и пришлось спешно бежать. Я взял Дейви на испытательный срок и скоро понял, что он прекрасный мастер.

– Вы знаете, где он живет?

– Ага, недалеко от реки в Бэнк-Энде. Высокий и узкий дом с новым срубом и деревянной опалубкой в форме ромба. Должно быть, выложил за него сундук сокровищ. Уверен, Керк был пиратом, когда ходил в море. Если увидите его, скажите, чтобы он дал о себе знать, а то мне придется взять на его место другого работника.

Изнывая от жары, Болтфут пробирался по людным улицам Саутуарка. Вес каливера давил на спину, а старая абордажная сабля била по бедру. Увечная нога, казалось, стала еще тяжелей.

Дом был приметным, сложенным из отличных дубовых бревен. В точности таким, каким его описывал Хогсден. Болтфут подошел к невысокой входной двери и принялся колотить в нее рукоятью своего кинжала. Внутри послышались шаркающие шаги, но никто не открыл. Он снова постучал. Спустя минуту дверь открыла белокурая молодая женщина. Она выглядела встревоженно и вытирала руки о фартук, словно ее отвлекли от готовки.

– Да?

– Я разыскиваю Дейви Керка. Это его дом?

– Кому он понадобился?

– Меня зовут Болтфут Купер. Я уже разговаривал с ним в Хогсден-Трентс.

– Ну так его нет.

– Можно мне войти и подождать его?

– Он здесь больше не живет. Уехал.

Она хотела закрыть дверь, но Болтфут успел шагнуть внутрь и направился в глубь дома. Комната была скромной, но ухоженной. Чистые плетенные из камыша циновки на полу, в центре стол и стулья. На столе среди свежих фруктов и овощей лежал готовый к ощипыванию недавно забитый петух с великолепным переливающимся хвостовым оперением.

– У вас есть пиво, госпожа? Невыносимая жара.

Она с подозрением оглядела Болтфута.

– Вы всегда вот так запросто вламываетесь в чужие дома, господин Купер?

– Нет, я побоялся, что вы меня не впустите. Пожалуйста, кружку пива, и я уйду.

Молодая женщина взяла кружку, налила в нее пива из крана, что был врезан в стоящий в углу бочонок, и протянула Болтфуту.

– Вот, пейте и уходите.

Он глотнул. Пиво было хорошим и освежало. Он не слишком разбирался в подобных вещах, но он отметил, что женщина хорошо говорит, словно она – из благородной семьи, хотя ее пальцы были черными, как у посудомойки.

– Это пиво из Хогсден-Трентс?

– Нет, я варю сама. Не могу себе позволить покупать пиво в пивоварне.

– Хорошее пиво, госпожа, даже очень.

– Говорите, что вам нужно, и уходите. Когда я увижу его в следующий раз, а произойдет это, насколько мне известно, очень нескоро, я все ему передам.

Это была симпатичная, пышущая здоровьем молодая женщина, в добротной одежде, в чистом отглаженном платье светло-желтого цвета, как и ее волосы.

– Вы госпожа Керк, супруга Дейви?

– Я? Его жена? Он мой отец, болван. С чего бы мне выходить замуж за такого старика?

– Но он живет здесь с вами?

Ему показалось, что она – в замешательстве, словно не знает, как ответить на вопрос.

– Ну, живет, когда приезжает.

– Вы тоже голландка? У вас нет акцента.

– Я жила у тетки здесь, в Англии, пока отец был в море. Моя мать давно умерла.

Он взглянул на распятие на стене.

– Вы той же веры, что и ваш отец?

– Что вы этим хотите сказать? – возмутилась она.

– Я вроде ясно выразился.

– А что, если у нас разное вероисповедание? Разве члены одной семьи не могут придерживаться разных религиозных взглядов?

Болтфут подумал о своем хозяине Шекспире, убежденном протестанте, женатом на набожной католичке. Это принесло им немало проблем. Он пожал плечами.

– Нет, ничего. Не обращайте внимания. А где Керк? У него постоянная работа в пивоварне. Он должен быть где-то поблизости.

– У него есть еще одна работа. В другом месте. А я присматриваю за домом.

– Какая работа? Ральф Хогсден полагает, что он должен работать сейчас у него.

– А вам-то что?

– Я думал, вы знаете.

– Ну так вы ошиблись. Я понятия не имею, где он и чем занят, и никогда не интересовалась. Так что допивайте пиво и уходите. Сейчас же, а не то позову караульного.

– Он говорил вам обо мне?

– Ага, говорил. Сказал, что вы калека, сующий свой нос куда не следует. Вы ему не понравились, да и мне тоже. Так что уходите, вам здесь не рады.

– Он рассказывал вам о колонии Роанок и своем плавании?

– Уходите, господин Купер.

– А некая Элеонора Дэйр? Вы слышали это имя?

Она вздохнула, и ее плечи поникли.

– Конечно, я слышала о Роаноке. В Англии об этом все знают. Пару лет тому назад о колонии можно было прочитать во всех дешевых газетных листках, а в тавернах и трактирах только об этом и судачили. Не услышать обо всей этой чепухе можно было лишь только уехав, например, в Перу. Но если мой отец и был одним из тех, кто перевозил колонистов, это не означает, что он все знает. Да и я – тоже. А теперь мне нужно ощипать птицу, и, кроме того, у меня полно другой работы, поэтому я буду вам весьма признательна, если вы уйдете. Пиво я вам дала. А в остальном помочь не смогу.

Болтфут допил пиво и направился к двери. Он заметил картину на стене напротив распятия, это был искусно выполненный чернилами рисунок пары цесарок у медного котелка. Несмотря на простую деревянную раму, было видно, что рисовал художник. Он снова взглянул на почерневшие руки женщины.

– Красивый рисунок, госпожа. Это вы сделали? Вы рисуете чернилами?

Она ничего не ответила, а лишь пристально посмотрела на Болтфута.

– Я вернусь, госпожа. Скажите вашему отцу, что мне нужно с ним поговорить и что это для его же блага.

Болтфут довольно долго простоял на улице, укрывшись в тени, наблюдая за домом и надеясь, что Дейви Керк вот-вот появится. Даже в тени ему было нехорошо. В конце концов он почувствовал, что у него кружится голова; надо возвращаться домой, увидеть Джейн. Он начал протискиваться через толпу и прилавки Саутуарка в сторону моста. Из-за жары и быстрой ходьбы пот заливал глаза, а рубашка и штаны прилипли к телу.

У Лонг-Саутуарка он остановился. Надо было обыскать дом, неважно, разрешила бы она ему это сделать или нет. Выяснить, где у Дейви Керка другая работа. Нужно было остаться, пока Керк не вернется, ибо петуха она явно не собиралась есть одна.

Проклиная свою увечную ногу и адскую жару, он повернул обратно на запад. Последнее, что он услышал, был женский голос:

– Бобби, дай фартинг тому бедному хромому солдату.

Мальчик лет восьми сунул ему в руку монету. В замешательстве он уставился на монету. Пот капал ему в ладонь. Он поднял взгляд и на противоположной стороне дороги увидел женщину с серо-голубыми глазами, смотрящую на него из-под капюшона монашеской сутаны. А потом все исчезло.

Решение было принято за ужином. Кэтрин, Джейн, дети и Джек Батлер – если он вернется к рассвету – должны отправиться в родной город Кэтрин, неподалеку от Йорка на севере Йоркшира. Вместе с военным отрядом, о котором говорил Сесил.

Настроение у Кэтрин немедленно улучшилось, и она принялась хлопотать, упаковывая в ящики и мешки все необходимое для поездки.

Однако Шекспира тревожил один вопрос: где Джек Батлер? Он беспокоился не о том, что могло случиться с его слугой, а том, чтобы его семья отправилась в путь в сопровождении по крайней мере одного мужчины, которому он мог доверять. Он взъерошил волосы Эндрю Вуда.

– Ну, парень, если господин Батлер не появится, останешься за старшего.

– Да, сэр.

Отъезд Кэтрин, которой вместе с Джейн, малышкой Мэри и их подопечными – одиннадцатилетним Эндрю и девятилетней Грейс – предстояло преодолеть расстояние более чем в две сотни мили, сделал их недавние разногласия по поводу религии и отца Саутвелла несущественными.

– Я буду скучать по тебе, Кэтрин, – произнес Шекспир.

– Тогда поехали с нами.

Он вяло улыбнулся.

– Да, как только смогу.

– Я виделась с отцом Саутвеллом в Гейтхаусской тюрьме, – тихо сказала Кэтрин. – Топклифф пустил. Хотел позлорадствовать. – Она внимательно посмотрела на супруга.

Несколькими днями ранее Шекспир бы взорвался от ярости, услышав об этом. Но теперь в этом не было смысла. Она уезжала, ни Топклиффу, ни чуме, ни прочим опасностям до нее не добраться.

– Я знал, что ты пойдешь туда. Как Саутвелл?

– Неважно. Его связанного подвесили к стене. Он скоро умрет.

– Он сам выбрал этот путь, Кэтрин. Думаю, он желал мученичества.

Она хотел ответить что-нибудь резкое, но сдержалась.

– Поговорим об этом в другое время. Мне многое нужно сделать, пока за нами не прибыл отряд. Но мне нужно сказать тебе одну вещь. Я виделась и с Энн Беллами, она изменилась до неузнаваемости. Я понимаю, что она и ее семья пережили настоящий ужас, но признаюсь, мне было тяжело ей сочувствовать. Энн сказала, что мы все утонем в елее. То ли хотела предостеречь, то ли угрожала, не знаю. Она сказала «Шекспиры», словно говорила о всех нас. Не знаю почему, но мне вдруг подумалось, что она имела в виду и твоего брата. Откуда она знает об Уилле?

Шекспир мгновенно увидел связь.

– Должно быть, она посещала с отцом Саутвеллом Саутгемптон-Хаус. Уильям был там много раз; граф Саутгемптон ему покровительствует. Но что означает ее предостережение, я не знаю. С чего бы нам тонуть в елее?

– Она в смятении, ненавидит Бога, весь свет и меня.

Мгновение Шекспир молчал. Это выглядело как очередная грязная попытка Ричарда Топклиффа запугать его. Или это лишь бред обезумевшей бедняжки; любой, кто попадает в лапы Топклиффу, может сойти с ума от его жестокости.

– Не обращай на это внимания, Кэтрин. Выпей вина и порадуйся мысли, что увидишься с отцом и матерью.

После сборов они еще немного посидели вместе, спокойно беседуя и попивая вино при свете свечей. Им обоим многое нужно было сказать друг другу, но они промолчали, и, хотя они впервые за все эти дни спали в одной постели, близости между ними не возникло. Разрыв в их отношениях оставался непреодолимым, но, быть может, этот разрыв не был простой размолвкой. Тем не менее нехорошо было вот так расставаться.

Ночью Шекспир поднялся с кровати, ему не спалось. Он посмотрел на спящую Кэтрин и коснулся ее лица. Она так тихо лежала, что ему показалось, она тоже не спит. Но Кэтрин не ответила на его прикосновение. Босиком он тихонько прошел в кабинет и зажег свечу. Шекспир еще раз просмотрел бумаги, которые принес из Эссекс-Хаус.

Джон изучил документы, касающиеся Роанока. Среди них был листок, который он прежде отложил, считая его неважным. На нем стояла дата 1589 год, за год до того, как выяснилось, что колонисты исчезли. Наверху были слова: «Новая корпорация Вирджиния, принадлежащая С. У. Р.», а ниже – имена инвесторов. Шекспир просмотрел список. Это были богатые купцы из Сити, которые могли вложить деньги в подобное рискованное предприятие. Внезапно его прошиб холодный пот: одним из имен было имя Джейкоба Уинтерберри – жениха-пуританин убиенной Эми Ле Нев.

Значит, Джейкоб Уинтерберри вложил деньги в колонию Роанок сэра Уолтера Рэли. В этот ранний час Шекспир никак не мог понять, что бы это могло значить. Было ли это простым совпадением? Но полученный на службе у Уолсингема опыт говорил ему, что это не так. Его вдруг охватила страшная усталость. Может, ему следует завтра увидеться с Уинтерберри? И все прояснится. Шекспир вернулся в спальню и скользнул в кровать, где мирно спала его супруга.

Они поднялись с рассветом под крики петухов. Семья еще завтракала, когда послышался топот копыт, звяканье доспехов и к их дому подъехал отряд из тридцати военных всадников. Дети с разинутыми ртами рассматривали вооруженных солдат в шлемах, доспехах и их тридцать вьючных лошадей, готовых к сражению с наводящими ужас шотландскими налетчиками в северных марках[6]. Джейн и Кэтрин угостили солдат элем. Затем военные погрузили вещи семейства на своих вьючных лошадей, надежно все привязав, и встали во внутреннем дворе в ожидании приказа садиться в седло и отправляться в путь. Шекспир обнял и поцеловал детей, заставив их пообещать вести себя хорошо и почитать Господа. Два лейтенанта усадили Эндрю и Грейс на своих лошадей.

Шекспир обнял Мэри, своего единственного родного ребенка. Он улыбнулся.

– Береги маму, – сказал он.

Настало время прощаться Кэтрин и Шекспиру. Они неловко стояли друг против друга. Джон сделал шаг вперед, чтобы поцеловать супругу, но в последний момент она отвернулась, и его губы коснулись лишь ее щеки.

– Храни тебя Господь, Кэтрин, – сказал он, изо всех сил стараясь улыбнуться.

– С этим отрядом мы будем в безопасности. Не тревожься.

Кэтрин села в седло, и Шекспир поднял Мэри, чтобы та села вместе с ней. Рядом с Кэтрин, на гнедой лошади, выставив свой огромный живот, в дамском седле сидела Джейн.

– Я немедленно отправлю следом за вами Болтфута. А за ним и Джека Батлера. – Он повернулся к командиру отряда. – Присматривайте за ними, офицер.

Командир отдал Шекспиру честь, затем развернул свою лошадь, вывел отряд со двора и повел по улицам Лондона, направляясь к пыльной и опасной дороге, ведущей на север.

Глава 24

Последнюю милю до церкви в Уонстиде Шекспир ехал под звон погребального колокола. Глубокий, наводящий ужас звук повторялся снова и снова, что означало лишь одно: тело ждет погребения в сырой земле.

На кладбище, расположенном неподалеку от особняка Ле Невов на принадлежащей семье земле, собрались скорбящие. Но их было совсем мало, человек десять или около того, и со стороны могло показаться, что хоронят бедняка.

Шекспир остановил кобылу в сотне ярдов от кладбищенской стены и постоял немного, наблюдая, как собравшиеся, среди которых были сэр Тоби и Корделия Ле Нев, одетые во все черное, служанка Миранда и ворчливый старик-слуга Додсли, заходили в церковь, где священник служил простую новую панихиду. Справа от священника, прижимая к груди широкополую черную фетровую шляпу, стоял человек в длинном одеянии из темного сукна. Он смотрел прямо перед собой, его лицо было неподвижным, словно отлитым из металла.

Процессию возглавляли четверо мужчин в кожаных джеркинах простолюдинов, они несли гроб.

Корделия Ле Нев обернулась и увидела Шекспира. Недоумение на ее лице сменилось гневом. Она коснулась руки своего супруга, и он тоже повернулся посмотреть на вновь пришедшего.

Миранда Салтер также заметила Шекспира, но сразу отвернулась, словно ей было стыдно за то, что беседовала с ним, или, возможно, ей было неловко оттого, что она передала их разговор своей госпоже. Шекспир спешился и подвел кобылу к церковной стене, где привязал к кольцу у железных ворот рядом с остальными лошадьми. На кладбище он заметил новые кресты и несколько свежевырытых могил и подумал, уж не начала ли чума свой смертельный поход по этим местам.

Вслед за скорбящими Джон тоже прошел в церковь. В восточной части алтаря была вырыта могила, по краям которой возвышались холмики земли. Гневно сверкая глазами, к Шекспиру подошел сэр Тоби.

– Вас сюда не приглашали, – сказал он. – Это семейное горе, и я не потерплю вашего присутствия.

– Сэр Тоби, я расследую убийство. Мне нужно еще раз поговорить с вами. И с остальными тоже.

Рука Ле Нева лежала на рукояти меча, но он не стал вытаскивать его из ножен.

– Уходите, сэр, уходите. Или я убью вас, как французишку, даже если мне придется сделать это в доме Господа.

Шекспир взглянул на облаченного в черное человека с шляпой.

– Это господин Уинтерберри, муж вашей дочери?

– Не ваше дело, сэр. Уходите.

Не обращая внимания на его просьбы и угрозы, Шекспир направился вдоль нефа к скорбящей процессии.

– Господин Уинтерберри?

– Да.

Двое мужчин стояли лицом к лицу, оба высокие, только Уинтерберри был старше, и его мрачная одежда плохо сидела на его угловатой фигуре. Его землистого цвета лицо было серьезным.

– Я бы хотел поговорить с вами, сэр, о смерти вашей супруги.

– Он не была моей супругой.

– Я полагал, что вы связаны узами брака, господин Уинтерберри.

– В церкви – да, но не в спальне. Для людей мы – женаты, но не для Господа, который все видит. А теперь могу ли я узнать, кто вы?

– Меня зовут Шекспир. Я расследую убийство Эми и того юноши, Джо Джаггарда.

– И вы полагаете, что сейчас подходящее время и место для подобных разговоров?

– Это наигнуснейшее преступление. Я думал, что вы хотите, чтобы оно было раскрыто.

– Она была порочна, господин Шекспир. Порочна и тщеславна, как любая женщина. Враг человечества, повелитель тьмы приложил ее к своей мерзкой груди. Если бы вы желали узнать больше об этой смерти, то обратили бы свое внимание на орудия дьявола.

– И тем не менее я хочу поговорить с вами, господин Уинтерберри, если, конечно, вы не желаете, чтобы судья выдал ордер на ваш арест и мне пришлось доставить вас для допроса в тюрьму.

Уинтерберри пристально посмотрел на Шекспира. Как бы там ни было, но в первую очередь он – торговец, а торговцы – люди практичные и привыкли заключать сделки.

– Приходите сегодня днем к причалу Индис, что у Тауэра, и я отвечу на ваши вопросы, хотя понятия не имею, какое они имеют ко мне отношение. А теперь, сэр, уходите, как этого требует от вас сэр Тоби.

Леди Ле Нев подошла к Шекспиру, взяла его под локоть и решительно повела прочь.

– Наша дочь будет похоронена здесь, рядом со своими предками и матерью, господин Шекспир. Вы совсем стыд потеряли?

– А юноша?

– Он сам отнял у себя жизнь. Он лишил жизни Эми. Его похоронят на перекрестье дорог[7]. А теперь уходите.

Шекспир оглядел небольшую группу собравшихся, но увидел в их взглядах лишь враждебность. Сегодня здесь ему делать нечего. Он поклонился в знак сочувствия их горю и отдавая дань уважения покойной, которую вот-вот должны были опустить в могилу, и медленно вышел из церкви, направляясь через кладбище к воротам, где его терпеливо ждала кобыла.

На кромке холма под платаном он увидел неподвижно стоящего всадника. Разглядеть его лицо с такого расстояния было невозможно, но по его посадке в седле, а также по тому, каким худым и жилистым он был, Шекспир узнал в нем Слайгаффа.

Джон вскочил в седло, натянул поводья, направив кобылу на юг, и пришпорил, пустив легкой рысью. А погребальный колокол продолжал звонить.

Шекспир попросил Перкина Сайдсмена всем интересующимся отвечать, что на лето школа закрыта, но в октябре занятия возобновятся, а если кто-нибудь пожелает поговорить с ним, пусть оставит записку или устное сообщение.

– И я очень хочу услышать новости о Джеке и Болтфуте.

– Я все понял, хозяин, – без особого воодушевления сказал конюх. Дополнительная ответственность, что свалилась ему на плечи, его мало радовала, хотя он вообще редко радовался чему-либо.

У скользких, позеленевших ступенек причала в Стилярд Шекспир нанял лодку и направился вниз по течению. На южном берегу он заметил рыбаков, вытаскивающих невод, полный лосося. Течение, что несло лодку, скоро изменит направление, а узкий стремительный поток между опорами Лондонского моста – место опасное, и если течение сильное, то многие предпочитали сойти на берег и пешком переходили на другую сторону моста. Времени на подобную осторожность у Шекспира не было. Затаив дыхание, он наблюдал за лодочниками, которым, несмотря на большую скорость, удавалось править лодкой в бурлящей белой воде.

Обрадовавшись тому, что они миновали опасный участок целыми и невредимыми, Шекспир вздохнул и чуть не задохнулся от вони с Биллинсгейтского рыбного рынка. Дальше по реке располагались забитые судами причалы Смартс и Морисс, над которыми высился лес из мачт, такелажа и убранных парусов. Вся Темза здесь являла собой хаотичное скопление величественных кораблей; сотня или даже больше судов всех мастей стояли на якоре посреди реки, лежали в грязи по берегам в ожидании чистки от наростов и водорослей или стояли на верфях для разгрузки или погрузки.

Наконец, миновав Кастомс-Хаус на северном берегу, затем Тауэр и док Сент-Кэтринс, лодочники направили свое суденышко в гущу галеонов, барков и легких кораблей, заполнивших причал Индис.

Шекспир заплатил лодочникам четырехпенсовик и высадился на длинную пристань, вдоль одной стороны которой выстроились корабли, а вдоль другой – склады. Помосты и портовые краны, построенные из дуба и вяза, возвышались над причалом и рекой, создавая какофонию из звуков скрипящей древесины.

Семейка амбарных крыс без всякого страха суетилась у края причала. Шекспир перешагнул через крыс и вошел в самый большой из складов. Там его встретил старший докер, который указал на здание, расположенное на выходящей к берегу стороне склада.

Джейкоб Уинтерберри стоял в конце длинного, прекрасно отполированного стола в богато обставленной комнате; причудливая лепнина на потолке и изысканно украшенные дубовые панели нижней части стен служили красноречивым подтверждением его достатка. На нем все еще была траурная одежда; хотя, подумал Шекспир, подобное мрачное одеяние он, скорей всего, носил каждый день.

Клерк читал вслух список погрузки:

– Побережье Гвинеи. Сент-Джордж-дель-Мина, на борту «Бури», галеон водоизмещением шестьсот тонн, груз, готовый к выходу в море: двести фунтов льняного полотна, двести фунтов кирзы, пятьсот штук головок для топора, столько же головок для молота, тысяча английских стрел, пятьсот французских дверных засовов, сто пятьдесят фламандских латунных мисок, войлочные шляпы, две бочки булавок, прочей мелочи и бисера, по двести штук кинжалов и мечей…

Клерк остановился, словно бы только что заметил присутствие в комнате еще одного человека.

Уинтерберри поднял голову и встретился взглядом с Шекспиром.

– Ах, да, господин Шекспир. – Он произнес это по-деловому, ни радушной улыбки, ни рукопожатия. Уинтерберри посмотрел на клерка. Тот быстро собрал свои свитки, документы и книги расчетов и поспешил покинуть комнату, низко поклонившись перед уходом.

– Итак, что вы хотите у меня спросить?

Шекспир заметил, что перед Уинтерберри на столе лежит большая книга. Уинтерберри проследил за его взглядом и положил на книгу правую руку.

– Да, господин Шекспир, это Библия, книга, которая наполняет смыслом все, что я делаю, и все, что я говорю. Любая моя сделка под этим небом заключена во имя Господа, чтобы принести слово Божье тем невежественным дикарям, что до сих пор блуждают во мраке.

– Не желаете поклясться на Библии, что будете говорить только правду?

– Каждый день своей жизни я проживаю по этой книге, господин Шекспир. Мне нет нужды доказывать какому-то посланнику досмотрщика мертвых, что я не лгу.

– А вы – гордец, господин Уинтерберри.

– Пусть так, но я каюсь и в этом и прошу Господа простить меня, ибо гордыня – смертный грех.

Шекспир впервые видел такое безжалостное и отрешенное лицо. Он совсем не знал этого человека, но он ему уже не нравился.

– У вас был повод для убийства Эми Ле Нев и Джо Даггарда. – Он произнес эти слова как утверждение, а не как вопрос, надеясь хоть на какой-нибудь отклик, на едва заметное изменение каменных черт лица Уинтерберри.

– Вы были на похоронах, господин Шекспир. Вы слышали, что сказал сэр Тоби Ле Нев. Джаггард убил Эми, заставив принять яд, а затем покончил с собой тем же способом. Это вердикт, вынесенный шерифом, дело закрыто.

– Но, насколько я знаю, коронер так не думает, да и досмотрщик мертвых тоже.

– Что ж, пусть обсудят расследование с шерифом и попытаются продолжить его. Я же считаю, что теперь это дело этих двух молодых людей и их Создателя. Я молюсь об их спасении, хотя Господь и так всепрощающий.

– Господин Уинтерберри, она была вашей супругой. Неужели вы так легко можете забыть о ее смерти, ее убийстве?

– Она была той еще блудницей, господин Шекспир. Она выбрала мир, дьявола и плоть, и ее настигла кара, которая ждет всех ей подобных блудниц. – Уинтерберри почти не делал пауз между словами. Его речь была пропитана гневом, но голос звучал тихо и холодно. – Эта размалеванная кукла была слишком тщеславна, чтобы осознать, что не успеет она и глазом моргнуть, как окажется в геенне огненной на веки вечные.

Лицо Уинтерберри по-прежнему являло собой каменную маску, но Шекспир заметил, что вены на его руке, которую он прижал к Библии, вздулись и побледнели.

– Тогда зачем вы женились на ней?

Уинтерберри убрал руку с книги и сложил руки на груди. Его голос зазвучал спокойней.

– Господин Шекспир, мне была нужна жена. Кто-то, кто смог бы управлять моими домашними делами и домом, а еще рожать мне детей, если на то будет воля Божья. У вас есть жена?

Шекспир подумал о Кэтрин и Мэри, которые теперь находились где-то в нескольких милях к северу отсюда, на первом этапе длинного путешествия через центр Англии к маленькому ярмарочному городку Масем в позабытом всеми графстве Йорк.

– Мне всегда не хватало времени для подобных вещей, не позволяла работа и мое призвание. Да и где можно найти жену, не испорченную мирскими соблазнами? Вокруг я видел только тех, на ком лежала печать похоти, лени и чревоугодия. Я видел мерзости – женщин, размалеванных как бабочки. Сэр, вы замечали, как бабочка, такая милая, порхает в саду, а потом вдруг садится на собачье дерьмо?

– Вы думали, что она юна и невинна?

Впервые Шекспиру показалось, что он заметил что-то человеческое под этой каменной маской, какую-то подавленность и печаль во взгляде.

– Так и есть, я действительно надеялся, что она целомудренна. Я знал сэра Тоби много лет. Думал, что его дочь будет чиста и молода и сможет родить от меня детей. Кроме того, я хотел помочь сэру Тоби, который, как я знал, пребывал в бедственном положении. Даже узнав о ее нечистоте, я думал, что наш союз будет осмеянием злого умысла врага. Я ошибался. Сатана уже вонзил в нее свои железные когти.

– Значит, вас привлекали не ее хорошенькое личико, молодое тело и благородное имя?

– Вы обвиняете меня в похоти и алчности. Думаете, я буду это выслушивать?

– Значит, это неправда?

– Я считал ее непорочной, сэр.

– А когда вы узнали, что она нечиста?

– Это непереносимо, господин Шекспир. Вы поносите меня, словно антихрист.

– Почему той ночью вы не стали искать Эми и уехали?

Он не ответил.

– Быть может, вы знали, что с ней случилось, что она уже лежит окровавленная и бездыханная? Вы проследили за ней и забили до смерти ее и Джо. Так все было?

– Нет, господин Шекспир, все было не так. Я не стал искать ее, потому что знал, что она ушла с ним. К тому времени я знал, какова она, насколько она порочна. Зачем? Я думал, что они удовлетворят свою похоть и скоро вернутся.

– Вы заметили, как она ушла со свадебного торжества с Джаггардом? – Шекспир увидел, как глаза Уинтерберри зажглись суровым гневом, который вот-вот вырвется наружу. – Он уводил ее насильно или она не противилась ему?

– Да, – со злобой выдавил из себя Уинтерберри. – Да, я видел, как они, подобно колеснице сатаны, направились к своему отвратительному, гнусному ложу в траве, дабы предаться мерзкой похоти. Я видел, как они отправились туда, где могли совокупляться подобно диким животным. И зачем мне было искать ее, господин Шекспир? Уж лучше я выколю себе глаза, чем позволю им увидеть подобное адское зрелище.

– И что же вы сделали, господин Уинтерберри?

– Сделал? А что я должен был сделать?

– Большинство мужчин на вашем месте встали бы из-за стола и уехали бы прочь. А вы остались.

Уинтерберри колебался.

– Я пребывал в смятении. Я не верил своим глазам. После нашего венчания в церкви ее отца прошло всего два или три часа! А теперь она похоронена под тем самым местом, где мы стояли и давали обеты.

– Мне кажется странным, что вы не пошли вслед за ними и не покинули свадебное торжество.

Уинтерберри наклонил голову, казалось, он раздавлен случившимся.

– Да, теперь я понимаю. Но тогда… господин Шекспир, я не понимал, что мне делать. И до сих пор не понимаю.

– Вы покидали свадебное торжество в какое-либо другое время?

– Нет.

– Это может кто-нибудь подтвердить?

К Уинтерберри вернулось его хладнокровие.

– Там были танцы, музыка и веселье. Царил грех, ужасный в своей мерзости: чревоугодие, жадность, похоть и все то, что можно найти в кругах адовых. Я видел бутыль эля, с помощью которой сатана сталкивает нас с пути истинного, и дым, что изрыгали мрачные чрева их тел. Как они, пребывающие в дурмане греха, могли заметить меня?

Шекспир на мгновение закрыл глаза.

– Сколько людей было на свадебном пиру?

– Двадцать или пятьдесят, я не знаю и знать не хочу. Хватит вопросов, господин Шекспир. Уходите, пока я не выставил вас.

Сгущались сумерки, но Шекспир продолжал допрос. Он уже заставил Уинтерберри сомневаться; сможет ли он теперь довести этого человека до вспышки гнева?

– У меня осталось всего несколько вопросов, господин Уинтерберри. Почему, когда поднялся шум и крик, вы не рассказали о том, что видели?

– Чтобы возвестить о своем позоре всему свету?

Шекспир ощутил нечто сродни симпатии к этому странному, невозмутимому человеку. Он был суров, почти фанатичен в своих религиозных убеждениях, но Уинтерберри был мужчиной. А что сделает мужчина, если невеста ему изменила?

– Тот юноша, Джо Джаггард. Вы его знали?

Уинтерберри нахмурился и замолчал, обдумывая ответ.

– Джаггард? Возможно, я с ним встречался, но не обратил на него внимания. Мне он показался грубым, нечестивым юнцом.

– При каких обстоятельствах вы встретились?

Он снова погрузился в сомнения.

– Я не уверен, что помню. Я часто бывал в Уонстиде, понимаете, у меня были дела с сэром Тоби. Я принял его за работника из поместья.

Шекспир ему не поверил. Уинтерберри прекрасно понимал, кто такой Джаггард; в делах любовных мужчина всегда знает о своем сопернике.

– Господин Уинтерберри, вы сказали, что хотели помочь сэру Тоби в обмен на руку его дочери?

– Мы были старыми друзьями. Для него наступили тяжелые времена. Я мог помочь.

– Что вы собирались дать за невесту?

– Это касается только сэра Тоби и меня. Об этом ни один из нас не станет болтать. Как бы там ни было, с этим покончено. Сделка не состоялась.

– Вы расторгли соглашение?

– А почему нет?

Действительно, подумал Шекспир. Уинтерберри был торговцем, этот брак был для него такой же сделкой, как и любая другая, а товар был не просто испорчен, его даже не доставили до его кровати. Мрачная логика, но против нее не поспоришь. Шекспир решил зайти с другой стороны.

– Сэр, расскажите мне о ваших деловых интересах. С кем вы ведете торговлю?

– Со всем миром. Я посылаю мелкий товар и слово Божье в Африку, Левант и Испанскую Индию. Я посылаю свет в их тьму, и Господь видит, что это хорошо, и позволяет мне преуспевать, давая мне еще больше средств для исполнения Его работы.

– Времена теперь нелегкие, господин Уинтерберри. Война с Испанией, похоже, будет длиться вечно. Вкладывать целое состояние в торговые экспедиции весьма рискованно, не так ли?

– Да, и по этой причине я каждый день произношу благодарственные молитвы за то благословение, что Он мне даровал.

– Господин Уинтерберри, я слышал перечень товаров, которые вы собираетесь отправить. Что вы надеетесь получить взамен?

– Серебро, золото, специи и души. А теперь, если у вас ко мне больше нет вопросов, мне пора заняться делами.

– Один последний вопрос. – Этот вопрос Шекспир особенно хотел задать и посмотреть на то, как поведет себя этот человек с каменным лицом. – Господин Уинтерберри, вам что-нибудь известно о колонии Роанок в Вирджинии?

Голова Уинтерберри качнулась назад, словно он хотел уклониться от вопроса.

– Роанок? – произнес он нахмурившись. – А при чем тут Роанок и ваше расследование, господин Шекспир?

Шекспир был непреклонен.

– Я не могу вам этого рассказать, но очень хочу услышать, известно ли вам об этом месте и об основанной там колонии.

– Конечно, знаю, ибо я – один из инвесторов сэра Уолтера Рэли. Я был счастлив предложить свое имя и деньги для этого предприятия, ибо знаю, что колонисты – невинные овцы стада Божьего. Именно такие люди должны находиться в авангарде отважного народа Вирджинии. Кроме того, я уверен, что, когда их найдут, они будут в добром здравии и преуспевать, ибо Господь заботится о Своих слугах.

– Вы знаете кого-нибудь из колонистов?

– Я знаком с господином Уайтом, но, полагаю, он сейчас в Ирландии.

– А его дочь, Элеонору Дэйр?

– Ее я тоже знаю. К чему эти странные вопросы, господин Шекспир? Какое вам дело до этой колонии?

– Я провожу расследование для милорда Эссекса, который заинтересован в этом деле. Господин Уинтерберри, как вы полагаете, возможно ли, чтобы эта самая Элеонора Дэйр, урожденная Уайт, сейчас находилась в Англии?

– Господин Шекспир, не знаю, в какое безумие вы вовлечены, но уверен, что Элеоноры Дэйр не может быть в Англии. Если бы хоть кто-нибудь из них вернулся, акционеры узнали бы об этом первыми. Думаете, что ищейки, что рыскают во всех портах, не уведомили бы нас? Когда в какой-либо порт от Сэндвича до Фалмута прибывает судно, ко мне посылают верховых. Теперь, когда я честно и прямо ответил на все ваши вопросы, я вынужден просить вас уйти. Позвольте мне проводить вас к ступенькам причала.

Уинтерберри решительно направился к двери, держа обеими руками за спиной взятую со стола Библию, словно оружие, которое он хотел спрятать.

Воздух большого центрального склада, расположившегося напротив причала Индис, был напоен экзотическими ароматами специй, разложенных по большим бочкам, что стояли вдоль стены. Англии требовалось все больше специй, без которых невозможно было представить ни одно угощение.

– Господин Шекспир, вам нравится запах специй?

– Специи нравятся всем, господин Уинтерберри.

– Они – самый чудесный дар Господа: мускат, корица, тмин, мускатный орех, кориандр, острые специи, имбирь и самая величайшая специя – сахар.

Они подошли к арке выхода к ступенькам причала, откуда бочки как вручную, так и с помощью специального крана грузили на борт огромного галеона. На его носу красовалось богато украшенное название судна «Буря».

– Помогай вам Господь, господин Шекспир. Мне жаль, что вам пришлось проделать это бесполезное путешествие. – И снова он не подал ему руки.

Стоящий на палубе докер толкнул балку крана. Управлявший краном работник усердно жал на педали, поднимая блоки с помощью системы шестерней. Шекспир поднял взгляд и увидел, что прямо над ними висит бочка. Внезапно бочка сорвалась со стрелы и полетела прямо на них. Шекспир схватил Уинтерберри и повалил на землю.

Бочка рухнула на причал и разбилась, обдав все вокруг дождем из бочарных клепок, щепок и разлетевшихся из нее скобяных товаров. Шекспир получил удар в спину большим медным блюдом. Осознав, что лежит на распростертой фигуре Уинтерберри, он быстро поднялся, потирая спину в месте ушиба.

Шекспир посмотрел на человека, управлявшего краном; на его лице застыло выражение неподдельного изумления и ужаса. Затем Джон перевел взгляд на палубу корабля, откуда докер столкнул балку крана. Там никого не было.

К тому времени, когда Уинтерберри поднялся на ноги, Шекспир уже взбежал по трапу на палубу «Бури». За переборкой в пристройке сидел человек, лениво покуривая трубку.

– Где докер? Тот, что толкнул балку?

– Да где-то здесь, на главной палубе. Его наняли на день. Раньше я его никогда не видел.

Метнувшись к носу корабля, Шекспир внимательно вгляделся в плещущиеся серые воды Темзы. Он побежал обратно к корме. Там тоже никого не было. По левому борту вплотную к «Буре» стоял другой корабль, а за ним еще один. Докер мог легко перепрыгнуть с одной палубы на другую. В гневе Шекспир вернулся на пристань.

– Вы видели его?

Уинтерберри промолчал. Выражение его лица было мрачным. Он сделал знак крановщику опустить веревки и осмотрел истрепанные концы, с которых сорвалась бочка. Стренги веревок были обрезаны. Уинтерберри ощупал истрепанный конец.

– Веревку обрезали.

– Кто хочет вас убить?

– То же самое я хотел бы спросить и у вас, господин Шекспир. Похоже, вы ищете в мутных и нечестивых водах. Не знаю ни одного человека, который желал бы причинить мне вред. Что ж, хорошего вам дня. Если хотите, то мой лодочник отвезет вас обратно вверх по течению. Других лодочников вы здесь не найдете.

Глядя Уинтерберри в глаза, Шекспир задал ему еще один, последний вопрос.

– Господин Уинтерберри, вы знали, что тот юноша, Джо Джаггард, тоже интересовался Роаноком и разыскивал Элеонору Дэйр?

Когда лодка выруливала на середину реки, Шекспир обернулся и посмотрел на причал. В арке входа на склад специй виднелась мрачная фигура Джейкоба Уинтерберри. Он глядел вслед увозившей Шекспира лодке.

Глава 25

Болтфут очнулся от пульсирующей головной боли. Он попытался осмотреться, но не смог сфокусировать взгляд. Ему показалось, что он видит балки и какой-то незнакомый потолок. Окружавшие его странные звуки только усиливали боль. Он был так слаб, что не мог пошевелиться.

Появилась женщина в простом платье, длинном белом переднике и белом накрахмаленном чепце, походившем на головной убор монахини. Она нагнулась к нему, теплый взгляд ее карих глаз встретился со взглядом Болтфута.

– Где я? – только и смог произнести он. – Что со мной?

– Вы в больнице Святого Томаса, сэр.

Болтфут ощупал голову, вскрикнув от прикосновения собственной руки, голова была забинтована.

– Зачем это?

– Вы были ранены. Хорошо, что вы очнулись, сэр, ибо мы опасались за вашу жизнь.

Он закрыл глаза, и сознание начало к нему возвращаться.

– Какой сегодня день?

Женщина тихо рассмеялась. Невысокая и пухлая, она очаровывала своей улыбкой и искренней добротой.

– Вы здесь уже более двенадцати часов. Вас на улице увидела одна молодая женщина, вы лежали весь в крови, она пришла сюда за подмогой, чтобы перенести вас к нам. Вам повезло, ваши дела были так плохи, что многие просто проходили мимо, оставляя вас умирать прямо на улице. Если у вас есть еще вопросы, то скоро будет обход и вы сможете расспросить смотрителя больницы.

Болтфут вытащил руку из-под покрывала. Нужно было выбираться отсюда. У него кружилась голова. Он попытался приподняться на локтях, но немедленно упал на кровать задыхаясь. Голова трещала так, словно его огрели алебардой.

– Пожалуйста, сообщите обо мне в Даугейт, – слабо произнес он, – моей супруге, которая носит нашего дитя, скажите ей, что я здесь, и моему хозяину тоже.

Она улыбнулась.

– Не волнуйтесь, сэр. Я вернусь позже, и мы поговорим. Если вы будете вести себя смирно, то я постараюсь раздобыть для вас перьевой матрас. А если нет, то, должна предупредить, во дворе вас могут выпороть и заковать в колодки. Завтра утром можете не ходить на службу в часовне, но только завтра.

Она быстро прошлась по палате, осматривая повязки и собирая грязное постельное белье. Его разум был затуманен пульсирующей болью, но Болтфут все же попытался вспомнить то, что с ним произошло.

Он шел по одной из маленьких улочек, что к западу от Лонг-Саутуарка, направляясь к дому Дейви Керка. Он вспомнил, что плохо себя чувствовал, вся его одежда была мокрой от пота. На противоположной стороне узкой улицы он увидел женщину в накидке с капюшоном: она следила за ним. Потом сзади мелькнула тень, а следом – удар. Больше он ничего не помнил.

Если бы Джейн могла прийти к нему.

Он снова заснул, на этот раз это был настоящий сон, а не потеря сознания, как подобие смерти, которое наступает после сильного удара по голове.

Когда Шекспир вернулся в Даугейт, Сайдсмен мыл лошадь возле стойла. Он медленно покачал головой. Он не видел ни Болтфута, ни Джека. Шекспира охватил мучительный гнетущий ужас. Так долго отсутствовать без причины человек не может.

– Приехала какая-то леди и ждет вас, сэр, – сказал конюх.

В передней он обнаружил Корделию Ле Нев. Она просматривала учебник латыни, но увидев входящего Шекспира, закрыла книгу и положила ее на сундук.

– Добро пожаловать, леди Ле Нев, – сказал он, – хотя ваша привычка ходить в гости без приглашения несколько обескураживает. Надеюсь, на этот раз вы без оружия? – язвительно добавил он.

Прическа растрепалась, а одежда запылилась из-за поездки верхом. Ее волосы ниспадали на плечи. На ней был льняной киртл и приталенная блузка, открывавшая шею и подчеркивавшая сияние ее кожи. Она могла сойти за служанку из таверны, но что-то в том, как она себя держала, наклон головы и ее внешность выдавали в ней знатную даму.

– Можете обыскать меня, если хотите.

Он улыбнулся.

– Поверю вам на слово, леди Ле Нев.

– Как пожелаете. Угостите чем-нибудь, господин Шекспир? Боюсь, если я не промочу мое бедное пересохшее горло капелькой эля, мне долго не протянуть.

Он направился к кладовой, где хранились бочонки. Она последовала за ним.

– Прекрасная школа, господин Шекспир. Похоже, построена недавно.

– Основная часть была построена пять лет тому назад, первоначально как дом купца Томаса Вуда, упокой его Господь. Но боюсь, что епископ уже ее закрыл.

– Мне жаль.

– Не волнуйтесь, уверен, ко Дню Всех Святых мы откроемся.

– Так странно, что вы выполняете поручения досмотрщика мертвых и одновременно руководите школой.

Шекспир налил две пинты эля и передал одну Корделии.

– Я много лет проработал тайным агентом и расследовал преступления на службе у покойного господина секретаря. Досмотрщик – мой друг.

– Мне кажется, что вы что-то недоговариваете.

– То же могу сказать и о вас, леди Ле Нев. Мне бы очень хотелось знать, что связывает вас с Макганном, милордом Эссексом и господином Уинтерберри? Скажите, зачем вы пришли?

– Я пришла ответить на ваши вопросы.

– Хорошо. – Он помолчал.

– И… есть еще кое-что… то, что вы должны знать.

– Например?

– Я расскажу, это не займет много времени.

Шекспир пожал плечами.

– Как пожелаете. Начните с суммы, которую собирался заплатить вам Уинтерберри за руку вашей дочери.

– Пять тысяч фунтов, кажется, хотя все это мужские дела. Но мы не увидели этих денег и не увидим.

– Что он надеялся получить взамен? Он верил, что ваша дочь его любит? Он – человек строгих правил.

– Все мужчины одинаковые, стоит снять с них одежду, будь то черное одеяние пуританина или камзол из изысканной тафты. Только похоть и тщеславие. Ему была нужна хорошенькая девица в постели, а еще связь с нашей фамилией. Он уже ходил в геральдическую палату, чтобы узнать, сможет ли он заимствовать герб моего супруга. Но тогда он не знал о чувствах Эми к тому юноше, Джаггарду, да и мы сначала не знали.

– А теперь его похоронили на перекрестке дорог за то, что он отнял свою и чужую жизнь, хотя это неправда.

– Его похоронили не на перекрестке. Макганн забрал тело юноши и похоронил его у церкви в принадлежащем Эссексу поместье Уонстид.

Шекспир замолчал. Повисла тишина. Затем он спросил:

– Леди Ле Нев, этот брак… вас не тревожило то обстоятельство, что вы продаете свою падчерицу, как… – он остановился.

– Шлюху, господин Шекспир?

Если она и была оскорблена, то не показала виду.

– Уинтерберри немолод, и со временем она бы стала одной из самых богатых вдов в королевстве и смогла позволить себе все, что пожелает. Я знаю, что такое бедность, и уверяю вас, это гораздо хуже вялых приставаний старика.

Шекспир внимательно посмотрел на нее. Что произошло? Последний раз, когда он видел эту женщину, она хотела, чтобы он ушел.

– Спрошу еще раз, леди Ле Нев, зачем вы пришли?

Она глубоко вздохнула, словно собираясь с силами. Наконец Корделия прервала долгую тишину.

– Мне не к кому обратиться. Я подумала, что, возможно, вы из тех редких людей, которых можно назвать честными. Я боюсь, господин Шекспир.

– Вы знаете имя убийцы?

– Я расскажу вам, но это долгая история.

– Идемте, поднимемся в мой кабинет. Там нам будет удобней.

Они перешли в комнату, где Шекспир любил работать. Выглянув в выходившее на запад окно, он заметил, что солнце уже у горизонта. Леди Ле Нев, такая непохожая на Кэтрин своим видом и манерами, села на скамеечку, а он остался стоять у потухшего камина.

– Мы обнищали, потому что мой супруг полюбил азартные игры, – сказала она. – Он играет в цент, праймеро и настольные игры. Делает ставки как на петушиных боях, так и на скачках. Он играет с друзьями милорда Эссекса: Саутгемптоном, Ратлендом, Дэнвером, Джелли Мейриком, со своим соратником Роджером Уилльямсом. Их ставки далеки от благоразумных сумм, это огромные деньги. Среди них сэр Тоби – самый безумный игрок, поскольку его наследство весьма скромное.

– А Макганн? – не отступал Шекспир, желая добиться своей цели.

– Эссекс посоветовал супругу обратиться к Макганну в случае, если ему понадобятся деньги. Лучшей рекомендации и не нужно было. Сэр Тоби – необычайно преданный человек; родом он из весьма старинной феодальной фамилии и считает себя вассалом Эссекса.

– Но почему, скажите на милость, Эссекс водит дружбу с таким человеком, как Макганн?

Корделия поджала губы.

– Деньги. Эссекс живет как турецкий султан, владея огромными домами, множеством слуг, армией рыцарей, облаченных в оранжевые ливреи. Где он берет средства, чтобы содержать всех этих людей? Он – словно натянутая тетива лука в руках королевы. Макганн помогает Эссексу оставаться на плаву, ибо у него такие огромные долги, что подобная ноша способна утянуть на самое дно северных морей.

– А что Макганн получает взамен?

– Власть, господин Шекспир. Контроль. Влияние. То же он проделал и с нами. Но как узнать, какие желания таятся в холодных и мрачных подземельях разума Чарли Макганна? Понаблюдайте за тем, как дерзко он ведет себя с высокородными персонами, – и не подумаешь, что Эссекс – первый эрл, а Макганн – лишь деревенщина с ирландских болот. Может показаться, что они все под началом у Макганна.

– Леди Ле Нев, как Макганну удалось так сказочно разбогатеть?

– Благодаря ростовщичеству, насилию, распутству. Он невозмутим как змея. Он убьет и глазом не моргнет.

– Вы сказали, что встречались с подобными людьми раньше.

Она резко встала.

– Я рассказала достаточно. – Она повернулась, чтобы уйти. Солнце на западе уже было над самыми крышами. Сгущались сумерки.

Шекспир поднял руку.

– Нет. Я хочу знать имя.

– Уже поздно. Мне не следовало приходить.

– Вы сказали, что боитесь. Здесь вы в безопасности. Вам нельзя возвращаться в Уонстид так поздно одной.

– Думаете, я никогда не бывала вне дома среди ночи? – Она рассмеялась.

– Неподалеку постоялый двор «Лебедь». – Он закрыл глаза. – Или можете остаться здесь. Можете воспользоваться одной из свободных кроватей, но прежде расскажите мне то, что я хочу от вас услышать.

Она посмотрела ему прямо в глаза.

– Хорошо, – произнесла она, – я назову вам имя убийцы. – Она снова села. – Но прежде выслушайте мою историю, если у вас хватит терпения. Я родом из печально известной семьи Кетт из Нориджа в Норфолке. Вы слышали о нас, господин Шекспир?

– Да.

– Эта фамилия запятнана изменой, но я ношу ее с гордостью. Роберт Кетт был моим дедом и богатым землевладельцем. Наша семья жила в достатке, нам принадлежали земли вокруг Нориджа и Уиндема. Всему положил конец мятеж, поднятый моим дедом, хотя он это так не назвал бы. Когда его повесили на цепях на стене замка Бланш-Флер, король Эдвард передал все его земли лорду Одли, тому, кто захватил моего деда. Мой отец и его брат, которые надеялись унаследовать земли, обнищали.

Шекспир наполнил стаканы.

– Я родилась в первый год правления Ее величества, тогда мы жили в небольшом домике неподалеку от Уиндема. Мой отец работал в поместье Одли как простой фермер, как невольник, а мать стала ткачихой. Мы жили довольно скромно, но нам хватало еды, а родители следили за тем, чтобы мы выучились читать и писать. Они внушали нам, что мы заслуживаем лучшего, чем это место, в котором мы оказались волею судьбы. Нас было три сестры, я – старшая. В деревне думали, что мы зазнаемся; местным не нравилось, что мы вечно ходим с книжками, и над нами насмехались. По достижении восьми лет мы были вынуждены пойти работать на ферму, доить коров, сбивать масло, жать, кормить скотину и собирать яйца. Затем, когда мне исполнилось двенадцать, настали еще более трудные времена. – Она замолчала на мгновение, словно у нее перехватило дыхание. – Простите, господин Шекспир.

– Выпейте немного.

– А потом была болезнь. Лихорадка. Мне очень больно вспоминать об этом, даже теперь. Она унесла отца, мать и младшую сестру, все произошло в течение двух недель. Остались только мы с Матильдой. Помощи от соседей ждать не приходилось. Даже раздающий милостыню называл меня грязной побирушкой, плевал мне в лицо и говорил, что не даст мне даже фартинга.

– И что же было дальше?

– Мы отправились в Лондон. Но туда мы так и не добрались. Мы присоединились к группе бродяг, так как в одиночку идти было страшно, и сами превратились в бродяжек. Это нельзя назвать жизнью. Вы понятия не имеете о том, что такое холод, господин Шекспир. Зимой мороз был таким лютым, что пожилые люди и маленькие дети, что находились среди нас, замерзали во сне насмерть. – Она обхватила ладонью шею, словно ее переполняли воспоминания. – Там были мужчины, да и женщины тоже, которые могли убить за полбулки хлеба. Я видела, как они дрались до крови за то, чтобы завладеть тушкой зайца. Мы искали все, что можно было съесть: крапиву, насекомых, все, что можно было найти на деревьях и кустарниках в лесу, кошек, собак и даже крыс. Все, что могли найти. Я не сомневаюсь, что некоторые из нас не гнушались и человеческим мясом. В нашем бродячем лагере нас было пятьдесят человек, и, куда бы мы не пришли, нас отовсюду гнали. Когда мы появлялись возле какого-нибудь города, жители прогоняли нас кнутами и травили мастифами. Если властям города удавалось поймать бродягу, то его обвиняли во всех преступлениях, что были совершены в течение года, и вешали в тот же день без всякого суда. Если им попадалась молодая женщина, то они обращались с ней как со шлюхой, даже если она была девственницей. И пороли нас без жалости. У меня до сих пор остались шрамы.

– Я вам верю.

– Мы ночевали под открытым небом. Но поблизости всегда оказывалась какая-нибудь деревня, и жители собирали всех работников с ферм, чтобы те прогнали нас подальше. Некоторые вели себя по-христиански и подавали нам хлеб и эль, но всегда просили нас уйти после того, как мы поедим. Денег у нас не было, и мы спали под кустами или, если удавалось, в коровниках.

– Долго пришлось скитаться?

– Два года. Два года, которые состарили меня на сто лет. Но самого страшного я вам еще не рассказала. – Ее голос снова дрогнул. Она попыталась успокоиться. Слезы текли по ее щекам, но она даже не всхлипнула. – Моя сестра…

– Не обязательно это рассказывать.

– Господин Шекспир, моя младшая сестра. Бедняжка Матильда. Ей было одиннадцать. Они поймали ее ночью.

– Бродяги?

– Нет, люди из города. Это случилось в графстве Кембридж. Я даже не знаю названия того города. Они пришли ночью, когда мы спали. У них были палки, алебарды и факелы, которыми они освещали себе путь, дабы исполнить свой мерзкий замысел. Мы проснулись, собрали свои пожитки и побежали, как это уже случалось много раз раньше. Но я потеряла Матильду в тумане, а потом услышала ее крик. Наверно, она споткнулась и упала, а эти люди набросились на нее, словно голодные дикие звери. Я побежала на голос, но заблудилась в терновнике и не смогла найти тропинку. В отдалении все тише и тише я слышала, как она продолжает кричать. Она умоляла их: «Пожалуйста, не надо, во имя Господа, не надо». Только эти слова, снова и снова. А я не могла ей ничем помочь. Утром мы нашли ее тело.

– Мне очень жаль.

Она вытерла слезы, но они продолжали течь по щекам.

– Они сорвали с нее всю одежду, Матильда была совершенно голой. Ее тело насадили на навозные вилы, рукоятка которых была воткнута в землю, а она висела на них лицом вниз в пяти футах над землей. Один из двух зубьев вил проткнул ее грудь, другой – живот. Все понимали, что с ней сделали перед тем, как убить. – Она закрыла глаза.

Шекспир молча наблюдал за ней. Ему нечего было сказать.

– Вот, – наконец произнесла она, подняв взгляд, – моя история. Господин Шекспир, я впервые рассказала ее. Так я и познакомилась с такими людьми, как Чарли Макганн. И вот почему я знаю, что похотливый вонючий пуританин лучше бедности.

– Чудовищная жестокость.

Она коснулась его руки, словно пытаясь рассеять мрачные чары своего рассказа.

– Неженки-горожане даже не подозревают, что творится от их имени. Как-нибудь сходите в Брайдуэлл и увидите, как там обращаются с бродягами.

– Я знаю, что такое Брайдуэлл. По пятницам там устраивают порки заключенных на потеху тем, кто заплатит за зрелище. Мне подобное не по душе. – Он посмотрел на ее склоненную голову. Ему захотелось протянуть руку и коснуться ее. Но, подавив желание, он спросил:

– Вам лучше, леди Ле Нев? Дать вам платок?

– Не нужно.

– Ведь это не конец вашей истории? Вы не рассказали мне, как стали супругой высокородного рыцаря.

– Просто случай, и ничего более. Случай или, быть может, Божье провидение, когда Господь решил, что я достаточно наказана для одной земной жизни. Это случилось на обочине дороги в Кенте, спустя несколько недель после смерти Матильды. Наш лагерь был разрушен, и нас, ищущих, чем бы поживиться в окрестных садах, оставалось не более дюжины. Я сидела в одиночестве на обочине дороги, ведущей в Кентербери, когда к нам подъехал отряд из двенадцати военных всадников. Раньше, только завидев солдат, мы бы бросились бежать, ибо я знала, что они могут сделать с женщинами. Но тогда мне было все равно, жива я или мертва. Поэтому я просто сидела и смотрела на их сияющие доспехи и латы, на блеск их ружей и мечей в солнечном свете. Вдруг по команде офицера отряд остановился. Офицер подъехал, наклонился ко мне и спросил, что я тут делаю. Наверно, он что-то заметил в моей внешности или в голосе, тембр которого был более нежным, чем у остальных бродяг. Он спросил меня, как мое имя, и я ответила, что я Кетт. Он знал о моей семье, ибо это была знаменитая история. Офицер спросил, могу ли я читать Библию, а еще играть на музыкальных инструментах и танцевать. Я ответила, что умею. Затем он сказал: «Садитесь позади меня». – Она улыбнулась. – Я так и сделала, ибо чего мне было бояться? Когда у вас ничего нет, вам нечего терять.

Эта часть рассказа Шекспиру показалась не слишком правдоподобной; но это было неважно, и он промолчал. Больше всего ему хотелось знать имя убийцы.

– И что теперь?

– А теперь я назову вам имя убийцы Эми.

Шекспир замер в ожидании, глядя на нее.

– Это мой супруг, господин Шекспир. Сэр Тоби убил свою дочь Эми и юношу Джо Джаггарда. Он размозжил им головы военным жезлом. Я уверена в этом, поскольку нашла орудие убийства в его оружейной, оно до сих пор в крови его бедной дочери.

Глава 26

Шекспиру не спалось. Он лежал с открытыми глазами, уставившись в темноту. Корделия Ле Нев находилась всего через две комнаты от него, в спальне Эндрю. Вдруг она тоже не спит? Он вспомнил их разговор:

– Это было делом чести, господин Шекспир. Сэру Тоби казалось, что она опозорила его благородное имя.

– Думаете, он планировал убийство?

– Нет. В вечер праздника Уинтерберри обо всем догадался и отказался платить за «испорченную» новобрачную. И супруг решил уничтожить «товар» – свою собственную дочь. Он долго злился, но думаю, что этот поступок был лишь импульсивным порывом. Он пошел за ними, прихватив жезл, и забил их насмерть, когда увидел обнаженными в лесу. Должно быть, позже он вернулся с ядом, решив скрыть следы.

– А почему вы не рассказали об этом раньше?

Она допила вино и медленно поставила бокал.

– Страх, господин Шекспир. Я боялась потерять достаток и положение и снова оказаться в том суровом мире, где приходится спать на холоде и в грязи, добывать себе еду, голодать и умирать в забвении. Но больше всего я боялась Макганна. Я знаю, что он будет мстить за смерть Джо. Если он выяснит, что убийца – мой супруг, он убьет нас обоих. Сначала я решила, что он вас за этим и послал.

Шекспир вспомнил свою последнюю встречу с Макганном. «Найдете убийцу Джо и получите награду», – сказал он.

– А почему вы теперь пришли ко мне?

– Мне тяжело с этим жить, – прошептала она. – Меня душит ярость из-за Эми, Матильды, из-за всех погубленных душ, чьи смерти никто не заметил, не оплакал и не отомстил.

– Где жезл, орудие убийства?

– Там, где и был, среди его оружия. По-прежнему в запекшейся крови.

Беседовать было больше не о чем; да и времени для разговоров не оставалось.

– Мы отправимся туда с рассветом, – сказал он. – Позвольте мне проводить вас в вашу комнату.

Он пошел первым. В дверях в комнату Эндрю он вручил ей зажженную свечу. На мгновения их пальцы соприкоснулись, но он убрал руку.

– Спокойной ночи, леди Ле Нев, – сказал он и поклонился. Повисшая между ними пауза была сродни тому не поддающемуся описанию мгновению, когда, попав в водоворот, не понимаешь, прилив это или отлив.

Она коснулась его руки, подержала ее в своей, словно бы хотела увлечь за собой. Но затем убрала руку и улыбнулась.

– Спокойной ночи, Джон.

Когда он повернулся, чтобы уйти, ему показалось, что она произнесла: «Приходите, если хотите». Но он, не оглядываясь, направился к своей комнате.

Утром он отправится с ней в Уонстид, чтобы доставить сэра Тоби для допроса, но сейчас ему не спалось, и он сомневался, что этой ночью вообще удастся заснуть. Шекспир тихо поднялся и на цыпочках подошел к двери своей спальни. Свеча потухла, но он так хорошо знал эту комнату, что свет был не нужен. Шатающаяся доска пола скрипнула под его босой ногой, когда он шагнул к дубовой двери.

Джон замер и прислушался. Ему чудилось, что за дверью кто-то дышит. Рука потянулась к щеколде, но он замешкался, не решаясь открыть. Затем, убрав руку от щеколды, он взялся за засов и тихо задвинул его, заперев дверь. Потом постоял еще несколько мгновений, после чего вернулся в свою неуютную постель. «Приходите», – сказала она. Он не пойдет. А если она придет к нему?

Они обменялись парой слов за совместным завтраком из эля, подсохшего хлеба и сваренных вкрутую холодных яиц. Между ними повисло напряжение сродни тому, что бывает в воздухе перед летней сухой грозой.

Выезжая из конюшни в Даугейте, немного поодаль Шекспир заметил всадника: это был соглядатай. Что ж, пусть едет за ними: путешествуя в компании Корделии Ле Нев, трудно оставаться незамеченным. Не это заботило Шекспира. Он беспокоился о том, что ему делать с сэром Тоби. Конечно, его нужно арестовать и судить за убийство, но как это сделать, будучи на службе у Эссекса? Да и у Макганна свои представления о том, как разделаться с убийцей Джо.

Но, как выяснилось, он напрасно тревожился о том, как поступить с сэром Тоби, ибо, когда они прибыли в особняк Ле Невов, его там не было.

– Боюсь, я не знаю, куда он уехал, миледи, – сказал Додсли. – Час тому назад он попросил седлать лошадь и ускакал. Милорд взял с собой вьючную лошадь с придворным нарядом и прочим снаряжением, словно собрался в какую-то поездку. Уверен, что это не утренняя прогулка.

– Ну, господин Шекспир, – произнесла Корделия. – Что теперь?

– Покажите жезл.

В сотне или около того ярдов замер в седле следовавший за ними соглядатай. Шекспир мгновение понаблюдал за ним, затем повернулся и последовал за леди Ле Нев в дом.

Они вошли в личный кабинет сэра Тоби, где Шекспир уже видел его многочисленное вооружение.

– Многим из этого владели несколько поколений Ле Невов. – Она указала на шкаф у стены. – Там.

Шекспир открыл шкаф. Внутри было темно и пыльно. В шкафу хранилось старое оружие и доспехи – кольчуги, покрытые вмятинами шлемы, ржавые наконечники алебард, пик и боевых топоров. Слева лежал жезл, едва приметный среди остального оружия. Он поднял его за рукоять. Жезл был тяжелый. Деревянная часть была длинной и украшена резьбой, подобные жезлы чаще всего использовались военными всадниками, которым требовалось оружие на длинной рукоятке, чем пехотой. Набалдашник был круглый с шишками.

– Мой супруг говорил когда-то, что этот жезл был у кого-то из рода Ле Невов во время битвы при Азенкуре.

– Похоже, довольно старый. Как вы его нашли?

– Я знала, что искать. После того, как вы рассказали мне о том, как их убили, у меня возникли подозрения.

Железный набалдашник был покрыт засохшей кровью и прядями волос. Тишина в комнате была зловещей, и в воздухе ощущалось нечто потустороннее.

– Я должен взять это с собой, хочу, чтобы досмотрщик мертвых взглянул на жезл. Тогда он сможет сказать, этим ли оружием убили вашу дочь.

– Забирайте. Мне невыносимо думать, что эта вещь хранится в доме.

– А ваш супруг?

– Я не знаю, куда он поехал и когда вернется. Он может уехать на несколько дней, недель и даже месяцев. Большую часть времени он проводит с Эссексом или при дворе, где появление жен не приветствуется. Никто не должен затмевать королеву-солнце.

– Что ж, пришлите весточку, когда он появится. Если досмотрщик скажет, что жезл является орудием убийства, вашего супруга арестуют. Я должен вас покинуть. Нужно многое сделать. – Говоря это, он старался не смотреть на нее.

– Могли бы и прийти ко мне прошлой ночью, – тихо произнесла она. – Я этого хотела.

Да, подумал Джон, он мог прийти к ней. Ни один мужчина не смог бы устоять. Но Шекспир промолчал.

– Вы редкий человек, господин Шекспир. Я вижу, как внутри вас бушуют страсти, и все же вы сдерживаетесь, когда другие на вашем месте не стали бы. Вы ведете таинственную жизнь, которой мне не понять, ибо я уверена, что вы не школьный учитель.

Шекспир рассмеялся.

– Но вы видели мою школу.

– Школа закрыта. Ваша семья уехала. А вы остались, почему?

– Вы задаете много вопросов.

– И получаю мало ответов. Бог вам в помощь, господин Шекспир. – В ее взгляде мелькнула тоска.

Когда он вышел, его кобыла была уже напоена и готова отправиться в дорогу, а жезл завернут в мешковину и обвязан веревкой. Шекспир крепко привязал его к подседельной сумке и вскочил в седло. Додсли передал ему поводья. Корделия Ле Нев стояла в дверях. Шекспир поклонился ей, затем пришпорил кобылу. В отдалении соглядатай продолжал неподвижно наблюдать за ними. Это было бессмысленно, поскольку ничего нового он не увидел; кроме того, Шекспир знал, что по дороге в Лондон он быстро избавится от слежки.

Шекспир пустил кобылу галопом. Нужно было срочно доставить жезл Пису и снова приняться за поиски Болтфута и Джека. Они оба могли позаботиться о себе, и ему было тревожно оттого, что до сих пор он не получил от них известий.

Глава 27

Джошуа Пис развернул жезл и взял его в руки, мысленно взвешивая и прикидывая его убойную силу. Он осмотрел круглый железный наконечник и аккуратно выбрал пряди волос из запекшейся крови. Их он положил на плиту, где осматривал тела.

– Да, Джон, – произнес он. – Это могло быть орудием убийства.

– Но ты не уверен?

Досмотрщик мертвых улыбнулся.

– Ну, по правде говоря, уверен. Подожди-ка. – Он прошел в холодную внутреннюю комнату, где хранились инструменты и тела, которые ему предстояло осмотреть. Спустя пару мгновений он вышел с двумя странными гипсовыми слепками.

– Я снял слепки с мест повреждения их голов, затем отлил гипсовые копии, которые демонстрируют подлинную природу повреждений. Травмы, нанесенные орудием убийства, теперь явственно видны, поскольку я сбрил волосы в местах раны.

Шекспир внимательно изучил слепки, и увиденное его поразило. Форма каждого из слепков походила на часть человеческой головы, а посреди имелось углубление примерно четыре дюйма в диаметре, в том месте, где жертвы получили удар страшной силы. Внутри центрального повреждения виднелось множество небольших вмятин, следы от шишек на набалдашнике жезла.

– Джошуа, похоже, этот жезл действительно является орудием, которым нанесли эти повреждения.

– Давай все же проверим. – Он взял жезл и вставил круглый набалдашник по очереди в каждый из слепков. – Идеально подходит. Это орудие убийства, Джон. – Из кармана фартука он вытащил две деревянные коробочки. На одной была надпись «Э. Л. Н., женщина», на другой – «Дж. Дж., мужчина». Он по очереди открыл их и показал Шекспиру. – Вот пряди волос Эми Ле Нев и ее любовника, Джо Джаггарда. Взгляни на их волосы и сравни с прядями, которые я только что снял с набалдашника жезла. Нельзя сказать наверняка, что это одни и те же волосы, но они похожи, ты согласен?

– Да. – Несмотря на свои высокородные связи, сэру Тоби не удастся выйти сухим из воды. Улики очевидны. У него был мотив, и у него было орудие. – Спасибо тебе, Джошуа, отличная работа.

Досмотрщик мертвых взял слепки, жезл и образцы волос и направился из крипты в боковую комнату. Шекспир последовал за ним. В комнате было множество полок, уставленных коробочками, сосудами и предметами, изъятыми с мест преступлений. Кроме того, в помещении стояли три широкие скамьи с колесиками на ножках, так что их можно было с легкостью перекатывать из комнаты в комнату. На одной из них лежало покрытое саваном тело: необычайно крупный мужчина ростом гораздо больше шести футов.

Сердце Шекспира отчаянно забилось.

– Джошуа, кто это?

Пис потянул за саван.

– Я не знаю его имени, но с ним обошлись очень жестоко. Его пытали, а потом убили. Тело было найдено в Темзе возле Гринвича.

– Можно взглянуть на его лицо?

Пис откинул саван. Широко открытые пустые мертвые глаза были карими, волосы – черными и вьющимися. У мужчины была длинная косматая борода и загорелое лицо, сильно испачканное кровью. К бедру была привязана деревянная культя. На предплечье виднелся длинный ярко-красный рубец.

Шекспир с облегчением выдохнул. Это был не Джек Батлер. Телосложением и размерами этот несчастный лишь походил на его слугу. Шекспир безотчетно перекрестился, как это часто делала Кэтрин.

– Джон, взгляни на эти повреждения. Необычайно любопытно. Подобные раны я видел только на поле боя в Нидерландах в восемьдесят пятом. Английские солдаты называли этот прием «рубить и колоть». Сначала мечом наносят рубящий удар сбоку по шее – «рубить». Затем тут же снизу вверх пронзают оружием живот, это – «колоть». «Рубить и колоть» – быстрый способ разделаться с врагом. В пылу битвы солдат может прибегать к этому приему сколько угодно раз, как только перед ним оказывается враг: рубит и колет, рубит и колет, рубит и колет. Удары приходятся по мягкой плоти, а не по кости, поэтому лезвие долго не тупится. Выжить после такого невозможно.

– Думаешь, подобные раны нанес солдат?

– Весьма вероятно. Но сначала его подвергли ужасным и изощренным пыткам. Неким инструментом его мучитель разрезал жертве плоть между пальцами на обеих руках – восемь жестоких разрезов, – и кисти его рук стали похожи на скрюченные когтистые птичьи лапы. Должно быть, это было невыносимо больно. Еще ему отрезали язык. Если от него хотели добиться каких-то сведений, то его мучители выбрали странный способ заставить его говорить. И это не первый подобный труп. Другой похожий мне привезли неделю назад с точно такими же повреждениями. Первое тело было найдено на приливной полосе Собачьего острова, неподалеку от реки, где был найден второй убитый.

– Неделю назад? Не позже?

– Нет. И он был далеко не таким крупным мужчиной.

У Шекспира отлегло от сердца. Тот труп тоже не мог быть Джеком Батлером или Болтфутом; он был найден раньше, чем они исчезли.

Пис продолжал:

– Учитывая то, где их нашли, их обветренные лица, грубые мозолистые руки, привычные к канатам и веревкам, то рискну предположить, что они оба были моряками. Причем военными. Взгляни на этого, видишь шрамы?

Шекспир уже заметил свежий красный рубец на предплечье мужчины.

– Ну что ж, удачи в расследовании, Джошуа.

Досмотрщик мертвых невесело рассмеялся.

– Мое расследование? Какое? Коронер присылает мне тела, но никому и дела нет до смертей двух неизвестных моряков, пусть даже и со следами ужасных пыток. Констебль, конечно, сделает вид, что его это беспокоит, но больше всего его заботит отправка бродяг в Брайдуэлл, чем расследование убийства пары забытых всеми бедняг. Лондонцы не желают видеть назойливых попрошаек на улицах своего города. А исчезновения парочки моряков никто и не заметит; наймут других, благо есть из кого.

– Никогда не слышал от тебя таких горьких слов, Джошуа.

– Это все из-за жары, Джон, да еще из-за того, что в следующие несколько недель нас всех может поразить чума и мы умрем. – Пис снова рассмеялся, но на этот раз с улыбкой и подобием веселья. – Будь осторожен, дружище.

– Буду. По крайней мере я уверен, что арестую убийцу Эми и Джо. Справедливость должна восторжествовать.

– Хорошо. Ты знаешь имя убийцы?

– Да.

– Хочу предостеречь. Спроси себя: почему убийца не спрятал орудие там, где бы его никто не нашел? И еще: почему он – или она – хотя бы не обтер жезл?

– Потому что ему это было не нужно, – ответил Шекспир. – Он был уверен, что никто не заподозрит, что это – убийство, пока ты не вмешался в дело.

Болтфут очнулся от долгого сна. Была ночь. Темноту освещала одна небольшая свечка, оставленная где-то у двери. Боль была сильной, но уже не такой мучительной. Вокруг раздавались стоны, храп и скрипы кроватей. Сколько времени прошло после того, как он в первый раз очнулся в этой больнице? Он не знал. С большим трудом ему удалось сползти с кровати на пол.

Болтфут чувствовал слабость, но он должен был выбраться отсюда. Ему нужно к дому Дейви Керка, нужно вернуться к Джейн. Где его одежда? И где его абордажная сабля, каливер и кошелек? Он сделал пару шагов вперед, споткнулся и, потеряв равновесие, упал на соседнюю кровать. Спавший на кровати пнул его, изрыгая проклятия.

Болтфут попытался подняться, но оказался слаб, как младенец. Кто-то осторожно взял его под руки.

– Боже, сэр, вы еще очень больны. – Это был голос сиделки. Умелыми движениями она заботливо помогла ему подняться с чужой кровати и проводила обратно.

Он позволил ей уложить себя, ибо сил сопротивляться у него не было.

– Мне нужно идти… мой каливер… моя сабля.

– Не волнуйтесь о вещах. Они хранятся у смотрителя больницы, и мы вернем их, когда вам можно будет уйти. А теперь, если желаете, я могу принести вам немного бульона, чтобы вы смогли восстановить силы.

Он медленно кивнул. Да, ему нужны силы.

Сиделка принесла миску и принялась кормить его с ложки. Мать Болтфута умерла от родильной горячки, и отец растил его в одиночку. Вероятно, у него была кормилица, но он ее не помнил. Он ощутил покой.

– У вас серьезная рана на голове. Хирург говорит, что вам проломили висок. Он сказал, что вам повезло, у вас очень крепкая голова. А еще он сказал, что вам нужен отдых.

– У меня нет времени. – Он не знал своей матери, но в его воображении она походила на эту женщину, эту сиделку с ласковыми руками и пухлым лучистым лицом. Однажды в южной части Тихого океана, когда несколько дней бушевал шторм, которому, казалось, не будет конца, ему привиделась его мать. Он был уверен, что они пойдут ко дну, и вот тогда, посреди бури, ему показалось, что он видит ее лицо, безмятежное и притягательное. Она поманила его и сказала, что все будет хорошо. Болтфут знал, что это был всего лишь призрак, сирена; а эта женщина в больнице – из плоти и крови.

– Вам придется остаться у нас по крайней мере еще на несколько дней.

Болтфут застонал.

– Сэр, к вам приходила женщина. Я подумала, что это она нашла вас на улице и доставила сюда. Она сказала, что вас зовут господин Купер. Я права, это вы?

– Да, я – Болтфут Купер. Что это была за женщина? Может, это моя супруга? Она была беременна?

– Нет, не беременна.

– Тогда это не моя жена.

– Она назвала себя вашим другом и спрашивала, как вы. Сейчас ее здесь нет, но она обещала прийти утром, чтобы убедиться, что вы живы. Она очень беспокоилась.

– Как она выглядела?

– Ну, у нее были светлые волосы и голубые глаза. Я бы сказала, хорошенькая. Но она очень нервничала, даже боялась чего-то и очень тревожилась за вас.

Описание походило на женщину из дома Дейви Керка, на ту, что представилась его дочерью. Но с чего ей беспокоиться за него? И не Керк ли ударил его? Однако, прежде чем выяснить все это, ему нужно поспать – по крайней мере эту ночь – восстановить силы, забрать оружие, а затем выследить эту женщину.

Глава 28

Неподвижный воздух раннего утра взорвал оружейный залп, затем начался колокольный перезвон. Когда Шекспир садился в лодку у ступенек причала Стилярд, залпы раздавались уже ближе. Церковные колокола звонили без умолку.

– Это она, – произнес один из лодочников. – Надо спешить, а то целую вечность придется ждать, пока она проедет.

– Мы уже опоздали, – резко произнес Шекспир, выходя из лодки. – Я поеду верхом.

Ночью он плохо спал, затем завтракал в одиночестве тем, что нашел в кладовой, и теперь пребывал в раздражении.

Летняя процессия королевы, покинув отправной пункт в Гринвиче, достигла Лондона. Первую часть своего долгого путешествия Елизавета проделает на запад по реке, затем ее вещи и мебель с барки, а также ее огромную кровать перегрузят в повозки для путешествия по дороге.

У Шекспира были дела в Тауэре, но он подождал немного, чтобы понаблюдать за разворачивающимся на реке зрелищем.

Суда приближались. Авангард уже выдвинулся вперед, расчищая реку для прохода королевской барки. Пришвартованные к берегу суда качались на волнах от кораблей королевской процессии.

Впереди двигалось судно, с которого доносился страшный грохот: барабаны дюжины барабанщиков били в унисон, играли флейты, трубили трубы и раздавались орудийные выстрелы. Следом шла королевская барка. Королева сидела на возвышении, одна в передней каюте своего роскошного судна со сверкающими стеклянными окнами и золочеными рамами. Речной бриз колыхал переливающийся на солнце красный атласный балдахин. С десяток или больше королевских стягов струились позади ее ослепительного корабля. Королевскую барку тащило на канатах другое судно, немного поменьше, в котором сильнейшие из английских гребцов, двадцать один человек, гребли изо всех сил, дабы поддерживать невероятно быструю скорость. Это была не просто летняя прогулка по Темзе; к концу дня королева желала оказаться как можно дальше вверх по течению.

Шекспир уже видел королевскую барку, и ее очертания ему были знакомы; королева сидела в украшенной гербами каюте на подушке из золотой ткани, а ее ступни покоились на алом ковре в окружении благоухающих цветов, лепестков и гирлянд из цветов розы-эглантерии.

Пока он разглядывал барку, ему показалось, что во второй каюте он увидел сэра Роберта Сесила и его отца, старого барона Бёрли. Был ли там Эссекс? Если он отправился в поездку вместе с королевой, то Шекспиру придется немедленно последовать за ним, чтобы не упускать его из виду. Ни пропавшие колонисты, ни убийства, ничто не могло быть важнее.

Позолоченный нос королевской барки плавно разрезал водяную гладь. Королева приветственно взмахнула рукой. Собравшиеся вдоль реки толпы людей замахали ей в ответ. Моряки, портовые и судовые рабочие, рыбаки со своих лодчонок провожали королеву одобрительными возгласами. В воздух полетели шляпы.

Краски, веселье, музыка, грохот и дым пороховых взрывов наполняли реку. Все колокола Лондона и Саутуарка так радостно звонили, словно знали, что еще не скоро им доведется устроить такой же перезвон, ибо они умолкнут в знак скорби по жертвам чумы. Призрак грядущей эпидемии висел над всей этой роскошью и пышностью, словно черный флаг.

За королевской баркой следовал сонм остальных судов. С одних пускали фейерверки, с других раздавались мушкетные и пушечные выстрелы. Бой барабанов стал еще громче. Придворные, слуги, духовенство, чиновники, королевская охрана – все были частью этого зрелища. Однако одного человека здесь точно не было: человека, с которым Шекспир хотел увидеться этим утром и благодаря которому на острове Роанок появилась колония, человека, который теперь попал в немилость и находился под арестом по совершенно другому поводу. В чем он провинился? Женился без королевского позволения.

В ужасе от осознания того, что лишился благосклонности королевы, сэр Уолтер Рэли наблюдал за королевской процессией с высоты неприступных стен Тауэра. Рэли отвергла его Глориана, сердце его души, его радость, его королева, кормилица, из чьей груди все сокровища мира текли в его вечно жаждущее чрево.

Теперь домом Рэли стала эта тюрьма. Он совершил преступление, тайно женившись на Бесс Трокмортон, одной из фрейлин королевы, и теперь платил по счетам. Бесс тоже заключили в Тауэр, но она находилась в другой камере. Их новорожденный сын, названный Дамерей, остался со своей кормилицей.

В приступе отчаяния, достойного театральной пьесы, Рэли набросился на тюремщика, требуя у него лодку и весла, чтобы лично подплыть к королевской барке и вымолить прощение. Были даже обнажены кинжалы, но все быстро утихло, как с шипением гаснет брошенная в воды Темзы петарда.

И теперь Рэли, по-прежнему красивый и статный мужчина, хотя ему уже и исполнилось сорок лет, сидел, понурив голову, словно старик у очага в ожидании смерти. Ему было непереносимо зрелище, открывавшееся из маленького окошка камеры. Но до его ушей продолжали доноситься приветственные крики толпы, бой барабанов, звон колоколов, грохот выстрелов, и с этим он ничего не мог поделать. Как же он любил ее; как ненавидел. Он не желает появляться при дворе, где все прогнило. Уж лучше он поселится инкогнито на диком девственном юго-западе Англии с супругой и их малышом.

У ворот Джон Шекспир назвал свое имя и предъявил подписанное Эссексом письмо.

– Свиссер Своттер?[8] Не думаю, что он захочет вас видеть, господин Шекспир, – сказал охранник. – Говорят, он пребывает в весьма расстроенных чувствах и клянет весь мир.

– Я все же попытаюсь.

– Как пожелаете. Только помните, что жизнь у вас одна. – Охранник удалился. Шекспир улыбнулся: весь Лондон знал о происхождении прозвища сэра Уолтера Рэли. Однажды он соблазнял одну молодую придворную даму, а она, будучи девицей, кричала: «Милый сэр Уолтер. Нет, милый сэр Уолтер… милый сэр Уолтер… милый сэр Уолтер!» – а потом, в пылу страсти вцепившись в Рэли, она принялась бормотать: «Свиссер Своттер, Свиссер Своттер!»

Снова появился охранник.

– Он говорит, что готов встретиться с вами, сэр. Хочет убить кого-нибудь, так что вы ему подойдете.

– Очень смешно.

Охранник расхохотался.

– Думаете, я шучу, господин Шекспир? А ведь сегодня здесь, в его орлином гнездышке, уже пролилась кровь. Я желаю вам удачи – и если не долгой жизни, то хотя бы безболезненной и быстрой смерти.

Шекспира проводили наверх в камеру, где ему пришлось немного подождать в небольшой прихожей, пока тюремщик не пригласил его войти.

Ростом Рэли был шесть футов, не выше Шекспира, но в своей уютной камере он занимал господствующее положение. Под его украшенным драгоценными камнями белым атласным дублетом играли мускулы. Голову он держал слегка запрокинув назад, и его острая маленькая бородка торчала вперед. Каждый палец на его руке украшало кольцо с бриллиантом, а в ухе блестела жемчужная серьга. На поясе у Рэли висел кинжал с рукояткой из драгоценных камней. Кроме сэра Уолтера в камере находился еще один человек в богатом одеянии. Он сидел на скамье под окном, откинувшись на зеленую с золотом подушку и придерживая руку в пропитанной кровью повязке. Шекспир узнал поэта Артура Горджеса; очевидно, его кровь и была здесь пролита сегодня.

Шекспир поклонился Рэли и взглядом дал Горджесу понять, что рад его присутствию.

В ответ Рэли окинул Шекспира взглядом так, словно оценивал лошадь.

– Вы кто? – наконец произнес он таким усталым голосом, словно ему весь день пришлось прилагать титанические усилия.

– Джон Шекспир, сэр Уолтер. Я – доверенное лицо милорда Эссекса.

– Боже, и что же Эссексу от меня нужно? Он послал вас, чтобы вонзить нож в мои раны, позлорадствовать, видя мою погибель?

– Нет, сэр Уолтер, ничего подобного.

– Ну так скажите, и я смогу судить, каковы его мотивы. Его истинные мотивы.

Появился слуга с подносом, где стояли небольшие серебряные бокалы и бутыль, и налил в каждый из бокалов приличную порцию сухого вина. Пока слуга подавал вино, Шекспир рассказал о данном ему поручении найти Элеонору Дэйр.

– Поэтому я и пришел к вам, сэр Уолтер, – подытожил он, – ибо вам больше, чем кому-либо, известно о пропавшей колонии.

– Колония не пропала, господин Шекспир, – решительно произнес Рэли. – Город Рэли в колонии Вирджиния процветает, это прекрасный город, он превосходит все, что испанцы основали в южных владениях Нового Света. Там, в моем городе, есть величественные дома, школы, резиденции губернатора, роскошные церкви и рынки – не хуже, чем в самом Лондоне. И да, госпожа Дэйр, конечно же, жива и остается верной супругой господина Дэйра и матерью их маленькой дочери, Вирджинии, здоровой пятилетней девочки. Нет причины думать иначе.

– Но когда губернатор Уайт и корабли с продовольствием вернулись в колонию Роанок…

– Колонисты и не собирались оставаться на острове. Они перебрались в другое место. Вам что, ничего об этом не известно?

– Конечно, известно, сэр Уолтер. Но есть донесение о том, что Элеонора Дэйр в Лондоне.

– Ложь. Ложь, которой меня хотят уничтожить. Ложь, с помощью которой у меня хотят отнять королевский патент. Не желаю больше вас слушать. Я бы рассек вас пополам, только не хочу, чтобы ваша мерзкая кровь осквернила пол моей камеры. Когда меня освободят, я снаряжу корабли в Вирджинию и привезу в Лондон плоды этого величайшего предприятия. Это будут огромные галеоны, груженные сахаром, золотом, табаком, серебром, специями и жемчугом. Я верю своим колонистам. Мое сердце знает, что они не только живы, но и процветают.

– Молюсь о том, чтобы вы оказались правы, сэр Уолтер.

Со своей скамьи Горджес присоединился к разговору.

– Уолтер, а как же Уайт?

– Джон Уайт – глупец и трус. Нельзя было доверять ему командование. Как можно было оставить колонистов вот так, без губернатора?.. Но, без сомнения, им без него только лучше.

– Где он сейчас?

– В Ирландии. Ему там самое место. Страна болот и варваров-полукровок. По сравнению с ними дикари Нового Света – просто джентльмены. Я рад, что Уайт покинул колонию. А что до остальных, то свидетельств тому, что с ними случилось какое-то несчастье, нет. Уверен, что они мирно уживаются с дикарями, и скоро я докажу это миру. Специально для сомневающихся и злопыхателей – таких, как Сесил и Эссекс.

– Сэр Уолтер, нам точно известно, что колонистов на острове не было, когда Уайт привел туда корабли с продовольствием. Как вы думаете, куда они могли направиться?

– Сначала к дикарям племени кроатоан, дабы они помогли им пережить зиму, затем вдоль побережья, к огромной бухте, куда они и собирались с самого начала. Именно там они и построили город Рэли. Нет причины в этом сомневаться, ни одной.

Шекспир сначала потягивал вино, а потом одним глотком осушил бокал. Бессмысленно спорить с фантазией Рэли, это лишь вынудит его схватиться за оружие.

– Спасибо вам за то, что уделили мне время, сэр Уолтер, – произнес Джон. – И вам, господин Горджес.

Горджес хмыкнул.

– Сами подумайте, господин Шекспир, кто может распускать эти безумные слухи о женщине, которой удалось пересечь океан, – и с какой целью? Это похоже на вредительство. Тебе не кажется, Уолтер?

Вдруг Рэли взорвался гневом.

– Гореть им в аду! Они хотят, чтобы я покинул ее навсегда. Но они за это заплатят. Сесил и Эссекс – это сатана и Вельзевул. Уходите, господин Шекспир. Убирайтесь.

Да, язвительно подумал Шекспир, ты сравниваешь Сесила и Эссекса с дьяволом, а все вокруг именно тебя называют Люцифером и Прекрасным демоном.

– Прежде чем я уйду, сэр Уолтер, я бы хотел задать еще один, последний вопрос. Корпорация – ваши инвесторы – им по-прежнему можно доверять?

На мгновение Шекспиру показалось, что сейчас Рэли кинется на него и заколет, таким мрачным и яростным вдруг стало его лицо.

– Корпорация?

– Да, инвесторы, такие как Джейкоб Уинтерберри.

– Уинтерберри и корпорация? Да они ничтожней псов, хуже змей, что ползают на брюхе и поедают грязь. Слышать не желаю ни о каких корпорациях и Уинтерберри. Их не существует.

– Но разве не они снабдили вас необходимыми средствами?

– Ага, и кое-кто попытался предъявить иск. Не знаю, какое отношение имеет Уинтерберри к вашему визиту, господин Шекспир, но ему я желаю только зла. Он рискнул своими деньгами, но разве когда-нибудь он ставил на кон свою жизнь? Никогда не встречал такого ничтожного человека, как нравом, так и внешностью. В том, что его корабли не вернулись, я вижу Божье провидение. На нем и всем его мерзком роду печать дьявола.

Глава 29

Шекспир возвращался по узким городским улицам, и звук фанфар с реки теперь казался лишь отдаленным шумом. Он был расстроен; посещение Рэли не принесло ему ожидаемого результата. Да и до места своего следующего визита, Эссекс-Хаус, он не особенно жаждал поскорей добраться, но ему было необходимо узнать о передвижениях Эссекса.

У входа шумела привычная компания из ирландских попрошаек, требующих денег. Заметив, что Шекспир не обращает на них внимания, они принялись изрыгать проклятия и непристойности. Во внутреннем дворе охрана из алебардщиков внимательно просмотрела выданную Эссексом бумагу и пропустила его.

Наверху, в комнате в башне, Джон обнаружил своих бывших сослуживцев. Френсис Миллз окинул его презрительным взглядом и продолжил поедать ломоть хлеба и сыр, лежавшие перед ним на подносе, Фелиппес, погруженный в чтение документа, вообще едва взглянул на него. Только Артур Грегори, заикаясь, поприветствовал Шекспира.

Джон коснулся его руки.

– На пару слов, если можно, господин Грегори.

– Конечно, господин Ш-Шекспир.

Они прошли в боковую комнату.

– Чем могу помочь?

– Дело в следующем, господин Грегори: вы не знаете, граф уехал вместе с Ее величеством? Какие у него планы?

Грегори приложил палец к губам.

– Он пребывает в весьма дурном н-настроении, господин Ш-шекспир, – прошептал Грегори, – но вы этого от меня не слышали.

– Значит ли это, что он все еще здесь, в Эссекс-Хаус?

– Да. Он в ярости, поскольку его не назначили канцлером Оксфорда, и думает, что это место занял С-с-сесил. Считает, что он заслужил это звание, и винит его… и ее. Но она п-п-пошлет за ним, и он прибежит к ней как послушный щенок, хотя сам будет готов просто в-в-взорваться от негодования.

– Значит, он может уехать в любое мгновение.

Они вернулись в главную комнату. Фелиппес взглянул на него через свои очки с толстыми поцарапанными стеклами и улыбнулся, отчего его изъеденное оспой лицо приобрело еще более гротескное выражение.

– Господин Шекспир, у меня для вас головоломка. Помнится, когда-то вы были прекрасным тайным агентом, способным разрешить любую загадку. – Он разложил перед ним документ. Содержимое было зашифровано. Шифр очень походил на тот книжный шифр, которым он пользовался для связи с сэром Робертом Сесилом. На мгновение кровь застыла у него в жилах. Это не он написал, а если это почерк Сесила?

– Умоляю вас ради всего святого, скажите, что это может означать?

У Шекспира возникло плохое предчувствие, когда он разглядывал послание. Ни разу за все время их совместной работы у Уолсингема Фелиппес не просил его о помощи.

– Так вы же сам шифровальщик, господин Фелиппес.

– Так и есть, и пока меня никто не превзошел. Это выглядит как книжный код, вам не кажется? Вы же знаете, что такое книжный код, господин Шекспир?

– Как же не знать, я ведь столько проработал у господина секретаря, – ответил Шекспир, сохраняя беспристрастное выражение лица. Он знал, что Фелиппес внимательно за ним наблюдает.

– Значит, нам надо найти книгу. Вы бы какой воспользовались?

– Первой, что попалась бы под руку. Для этой цели подойдут тысячи книг. Можно всю жизнь потратить на поиски, господин Фелиппес. А каковы обстоятельства? Как это к вам попало? Думаете, это от испанцев?

Губы Фелиппеса расплылись в масляной улыбочке.

– Эту записку мне принес человек с улицы. Ну да ладно, я думал, что у вас появится какая-нибудь идея на этот счет. Не волнуйтесь, я очень скоро найду разгадку. Но, возможно, вы утратили остроту ума, господин Шекспир.

– Возможно.

Шекспир огляделся. Его взгляд скользнул по полкам позади знаменитого взломщика шифров, он подумал: вдруг среди стоявших там томов есть «Полезное искусство садоводства»?

Фелиппес снова елейно улыбнулся.

– Нет, здесь нужной книги нет. Придется поискать.

Сердце Шекспира похолодело. Неужели Батлер принес это сообщение сюда – или его забрали у него силой? Может, Эссекс и его агенты в нем сомневаются? Он находился в самом сердце их штаба и был уязвим, но Шекспира охватил гнев, а не страх. Знают ли Фелиппес, Миллз и Грегори, во что они ввязались? Неужели у них не возникло подозрений о том, что против королевы зреет заговор?

В дверях комнаты в башне появился Макганн, сжимая рукоять меча, который пока оставался в ножнах.

– Шекспир, где, черт возьми, вы были?

При звуках его резкого, леденящего кровь голоса Шекспир даже не вздрогнул. Он смело встретился с Макганном взглядом. Этот человек не увидит его страха.

– Искал Элеонору Дэйр по поручению вашего хозяина.

Макганн презрительно посмотрел на него, золотая серьга в его ухе блеснула в солнечных лучах.

– У меня нет хозяина. Еще раз спрашиваю, где вы были? Совали нос в дела, которые вас не касаются? Идемте со мной, Шекспир.

Макганн повел его из комнаты в башне вниз, в уединенный кабинет. Они стояли, глядя друг на друга как две собаки, которых вот-вот спустят с цепи.

– Так вы ее нашли? Это все, что мне нужно.

Шекспира переполнял гнев.

– Сегодня я был у Рэли, который пребывает в весьма расстроенных чувствах, однако он не смог пролить свет на вопрос о пропавшей колонии. Он думает, что она не пропала, а превратилась в процветающий город, полный золота и табака.

Макганн усмехнулся.

– Да ни о чем таком он не думает, он просто хочет сохранить свой королевский патент.

– Однако я полагаю, что обнаружил еще одно явление Элеоноры Дэйр, похоже, ее видел ее деверь, Фоксли.

– И вы его нашли, не так ли? Что ж, это уже кое-что. Где он?

Шекспир без колебания соврал:

– Думаю, он сейчас в доме у Сент-Данстэнс-Хилл, который еще называют «Домик Тайлера». Однако нашел я его не там.

– А где?

– У позорного столба на Сент-Магнус-Кросс.

Макганн, наконец, улыбнулся.

– Хорошая работа, Шекспир, хотя, уверен, на подобное способен и несмышленый юнец. Приведите его ко мне. Я его допрошу.

– Нет, я сам его допрошу. У меня свои методы, Макганн.

Макганн расхохотался.

– Вы так считаете?

– Кроме того, я уверен, что мой человек, Купер, напал на след, ибо он сейчас был бы уже дома.

– Ну и где же он?

– Отправился в Саутуарк на поиски моряка, который был на борту «Льва». А еще, чтобы разыскать Саймона Фернандеса, командующего кораблями, на которых перевозили колонистов.

Макганн уставился на Шекспира, словно врач, который рассматривает испражнения пациента в поисках доказательства присутствия дурных телесных соков.

– Вы не знаете, где он, ведь так? Ваш человек пропал, и вы один. А я знаю, где он. У меня везде осведомители.

Шекспир почувствовал, как ледяные пальцы страха сжали ему сердце.

– Что вы знаете о Болтфуте, Макганн? Что вы с ним сделали?

– Страждущие отыщутся везде. Люди, за лакомый кусокготовые выполнить любой мой приказ. Ваш Купер выполнил свою миссию.

– Макганн, если вы мужчина, расскажите, что знаете.

– Бросьте, Шекспир. Я ничего не стану вам рассказывать. Лучше ответьте, вы нашли убийцу Джо или просто развлеклись с матерью девицы? Неужели ваша постель так пуста и холодна, что вам пришлось согревать ее плотью жены другого человека? Вы хотите, чтобы госпожа Шекспир услышала о ваших распутных ночных похождениях?

– Плевать я хотел на ваши угрозы, Макганн. Если бы я узнал, кто убил вашего подлого наемника, то с какой стати я стал бы рассказывать вам? – Шекспир шагнул к Макганну. Ирландец замахнулся и мог бы сломать Шекспиру кулаком нос и выбить зубы, но Джон ожидал удара и шагнул в сторону. Удар пришелся в воздух. Мясистое лицо Макганна налилось яростью, и он метнулся вперед, словно хотел задушить Шкспира. Но Джон оказался проворней.

Шекспир выхватил из-за пояса кинжал, приставив острый как игла кончик к горлу Макганна. Макганн на мгновение замер, они оказались лицом к лицу так близко, что чувствовали дыхание друг друга. Затем Макганн отпрянул и рассмеялся.

– Шекспир, я мог бы убить вас только за разговоры о Джо в подобном тоне. Он не был подлым наемником, он был хорошим парнем, кулачный боец, это был мой мальчишка.

– Ваш сын?

Макганн промолчал.

– Если он был вашим мальчишкой, то, как мне кажется, вам бы хотелось узнать, кто его убил. Верните мне Болтфута, а я найду убийцу и предам его правосудию.

Макганн усмехнулся.

– Для этого вы мне не нужны. Я отомщу за Джо без помощи всяких там английских неженок. – Макганн поднял руку и осторожно отвел лезвие от своего горла. – Спрячьте свой жалкий кинжал, Шекспир. Я бы убил вас, ибо вы и Болтфут Купер мне больше не нужны, и живы вы или мертвы – это дело времени, но, похоже, Эссекс считает, что от вас еще будет прок. Так что вам повезло.

– Я хочу его увидеть. Прямо сейчас.

– Эссекс никого не желает видеть, а вот праздная девица желает. Сегодня в три пополудни вас ждет леди Рич. Возможно, она узнала про ваши прелюбодейные похождения и желает нечто подобного для себя. Я с удовольствием расскажу вашей супруге о ваших забавах.

– Не знаю, что вы за человек, Макганн, но повторю еще раз: вам меня не напугать.

Макганн равнодушно пожал плечами.

– Что ж, тогда я научу вас бояться. Запомните: я знаю, куда направилась ваша семья. Ваш конюх оказался на редкость болтливым. Похоже, вы ему не слишком нравитесь. А я рассказывал вам о своем человеке, о Слайгаффе? Он ловко обращается с кожевенными ножницами, поскольку в Ирландии занимался кожевенным ремеслом. Насколько я знаю, возможно, он уже на пути в небольшой городок, что расположился в глуши далеко на севере, и прихватил с собой свои острые ножницы.

Шекспир быстро шел по узким коридорам Эссекс-Хауса, стремясь наружу, к солнечному свету, чтобы собраться с мыслями. Он не боялся Макганна, но при упоминании о его семье – и о том, что ему известно, куда они направились, – его охватил ужас.

На ступенях входа в огромный особняк Шекспир чуть не прошел мимо своего брата.

– Джон, ты снова здесь?

Он обернулся на знакомый голос и обнял младшего брата, затем отошел от него на расстояние вытянутой руки, дабы видеть его свежее, смеющееся лицо.

– Боже, как же здорово, что я тебя встретил, Уилл, – произнес он. Уилл был одним из немногих, кому в этом безумном обманчивом мире он мог доверять.

Глава 30

Трактир «Русалка» на Бред-стрит гудел от пения, криков и паров эля, пота и табачного дыма. Они заказали у помощника трактирщика кувшин мускателя и вышли на заполненную людьми улицу, где воздух был пусть и немного, но все же свежее.

Они прислонились к стене таверны под яркой вывеской с изображением белокурой русалки.

– Джон, у тебя все хорошо?

– Более-менее. А у тебя?

– Театры закрывают. Совет распорядился после той глупой драки возле «Розы».

– Жаль это слышать, Уилл. Уверен, скоро театры снова откроют.

– Я боюсь худшего. Грядущая чума может закрыть их надолго. Мне сказали, что списки умерших с каждой неделей только растут. Потому-то я и слоняюсь возле домов Эссекса и Саутгемптона как голодный змей. Не упускаю случая получить любое покровительство, где только можно, мне же нужно что-то кушать. А тебя, Джон, что привело в Эссекс-Хаус?

Шекспир задумался о том, что он может рассказать своему брату; ему не хотелось обременять его опасными знаниями.

– Это долгая история.

– Джон, ты снова взялся за старое.

Появился помощник трактирщика с кувшином вина и двумя бокалами. После того, как он наполнил их бокалы, Шекспир дал ему трехпенсовик за мускатель и пенни на чай.

– Все очень сложно, Уилл, – наконец произнес Шекспир, после того как они оба сделали по глотку крепкого пряного вина. – Я бы рассказал тебе все, что знаю, ибо могу доверить тебе свою жизнь, но не думаю, что это пойдет тебе на пользу.

– Я и не хочу знать все. Твоя жизнь не по мне, Джон, – сказал Уилл и вдруг изменился в лице. Оглядев прохожих, возчиков на улице и собравшихся вокруг двери «Русалки» пьянчужек, он понизил голос и зашептал брату в самое ухо: – Я люблю тебя, Джон, и поэтому должен сообщить тебе кое-что, что, возможно, изменит твое представление об Эссексе и тех, кто его окружает. Все совсем не так, как кажется.

– Уилл, я же был на той летней пирушке. И, как и ты, видел представление.

– Все так. Но это еще не самое ужасное, братец. Должен признаться, что в поисках покровительства я согласился на весьма опасную работу.

Шекспир напрягся.

– Так это ты написал ту пьесу?

– Нет-нет. Я же сказал, что это был Роберт Грин. Надеюсь, что я не настолько глуп. – Он помолчал. – Между прочим, Джон, тебе следует знать, что Грин умер, ему стало нехорошо после того, как отведал маринованной сельди.

– Возможно, блюдо отравили. Он всегда ходил по краю. Но в чем твой интерес?

Он снова понизил голос.

– Я сочинил кое-какие любовные оды и письма.

– Да? А Анна знает?

– Очень смешно, братец. Не от своего имени. И это было большой ошибкой. Сначала я думал, что просто потакаю прихотям знатных особ. Что-то вроде любовной игры, если хочешь. Я добросовестно писал эти оды, полагая, что они нужны для того, чтобы добиться расположения некой молодой леди, фрейлины при дворе, которой милорд Эссекс хочет овладеть.

Шекспир понял, куда он клонит.

– Но случилось нечто, что заставило тебя передумать.

Брат кивнул.

– Совершенно случайно я узнал, для кого они предназначались. Я был в картинной галерее в Эссекс-Хаус с милордом Саутгемптоном. Там были и другие, включая миледи Рич. У нее была одна из моих од, запечатанная и готовая к отправке. Она помахала бумагой у меня перед носом и озорно произнесла, что мои медовые слова способны любую уложить к мужчине в постель, а затем ее посыльный, который пришел за посланием, спросил: «Еще одно для господина Морли в Шрусбери-Хаус, миледи?» Она посмотрела на него так, словно с радостью бы отрезала ему член и заткнула бы им его глотку, чтобы тот замолчал. Я притворился, что ничего не слышал.

Шекспир стоял, словно пораженный молнией.

– Что скажешь, Джон? Ты же знаешь, что за молодая леди обитает в Шрусбери-Хаус? – Уилл заговорил еще тише, тревожным шепотом, приблизившись к уху брата вплотную. – Молодая леди с претензией на трон, кое-кто даже называет ее первой в очереди на престол.

– Уилл, я прекрасно знаю, кто проживает в Шрусбери-Хаус. Поверить не могу, что ты впутался в подобную историю.

– Да говорю же тебе, я думал, что это – просто пикантная дерзкая игра.

– Ты даже не представляешь, насколько это опасно. – Теперь Шекспир был зол и отчаянно беспокоился за жизнь своего брата. Он написал для Эссекса стихи, чтобы тот соблазнил Арабеллу Стюарт. Это было равносильно предательству. Было нетрудно догадаться, что этот Морли и есть тот самый шпион, которого Уолсингем приставил к Арабелле, чтобы присматривать за ней. Если это так, значит, он уже переметнулся к агентам Эссекса и передает его письма страсти этой впечатлительной девушке.

– Конечно, я понимаю, что это опасно, – раздраженно произнес Уилл. – Поэтому-то я и рассказал все тебе. Тебе нужно вырваться из этого круга, как и мне. Должен тебе сказать, что я знаком с этим Кристофером Морли, которому отправляют письма Эссекса. Он бывал в Саутгемптон-Хаус, робко строя глазки милорду. Джон, этот Морли – настоящая отрава. Чистый яд. Считает себя поэтом, да только куда ему. Чутье говорит мне, что ему нельзя доверять. Невозможно угадать, на чьей он стороне.

Шекспир стиснул зубы. За годы работы на Уолсингема он встречал множество подобных людей. В мире тайных агентов на них всегда был спрос; эти люди продавали секреты и той и другой стороне. Но зачем Уилл водит дружбу с подобными людьми? Путаться с лицемерами он бы не стал.

– Черт возьми, – только и сказал он.

– Джон?

– Уилл, не волнуйся за меня, подумай о себе. Ты не знаешь этого мира. Что если твои стихи окажутся у этого господина Морли? Что если он использует их для своих целей? Хуже, если они окажутся у Арабеллы и об этом узнают. Эти твои любовные вирши могут привести тебя на эшафот. Ты – в опасности. Никому больше этого не рассказывай. И даже виду не подавай кому бы то ни было из окружения Эссекса, что все знаешь. Делай вид, что ты в неведении. От этого зависит твоя жизнь.

Джек Батлер был сильным человеком, но веревки, которыми он был привязан к стулу, оказались весьма прочными. Он слышал лишь крики прибрежных птиц да лай собак в отдалении. Он понятия не имел, сколько он находится здесь, в этом всеми забытом месте. Часы превращались в дни, а боль – в онемение.

Батлер взглянул на кровавое месиво, которое когда-то было его руками. Ему казалось, что они перестали быть частью его тела.

Его схватили, неподалеку от Даугейта, когда он возвращался от сэра Роберта Сесила, после чего ему задали только один вопрос: «Кто дал тебе письмо?» И больше ничего. Спросили только раз, а потом притащили сюда, привязали ко днищу телеги и принялись за свою дьявольскую работу.

Сколько еще пройдет времени, прежде чем они появятся снова – Слайгафф со своими скорняжными ножницами и Макганн с мечом из испанской стали?

– На очереди – твои шустрые ноги, – со смехом сказал Макганн.

Батлер содрогнулся. Горло пересохло. Он даже не мог закричать. Сколько еще он продержится и не скажет того, чего они от него добиваются, что зашифрованная записка была написана сэром Робертом Сесилом и предназначалась Шекспиру? Он был жив только благодаря молчанию. Он знал, что умрет здесь, и надеялся, что сможет одолеть боль. Только его надежда была тщетной. Никто не сможет вытерпеть подобное. Они услышат от него то, что хотят, даже если это приблизит его собственную смерть.

Шекспир бросился по улицам к реке, где протолкался к началу очереди у причала с криком «По делу государственной важности! Дело государственной важности!»

Лодочники, что взяли у него плату, оказались угрюмой парочкой мужчин средних лет, которые гребли, как не желающие работать ослы, что крутят мельничный жернов.

– Быстрей, – потребовал Шекспир, обращаясь к старшему из двух, седовласому ворчуну, чьи губы скривились так, словно он ожидал пришествия вечной зимы.

– Хотите быстрее – удвойте плату. И куда спешить? К концу лета мы все умрем от чумы.

– Ага, – поддакнул его товарищ. – Кроме благородных господ, джентри, да купцов, проклятье Господа на их белоснежные жизни. Все они разъехались по своим загородным поместьям и дворцам, чтобы вкусно есть и щупать чужих жен.

Это была лучшая часть из трех четвертей часа, сопровождавшихся бесконечным нытьем о бедственном положении Лондона и хитрости иностранцев, затем в знойной дымке на северной стороне реки возник огромный особняк Шрусбери-Хаус.

Он сразу же заметил, что все большие окна, выходившие на Темзу, закрыты ставнями. Шекспир заплатил лодочникам, что было положено, но чаевых не дал – что только усилило ворчание, – затем зашагал к боковой калитке, через которую он уже проходил в дом. Охранник узнал его.

– А, здравствуйте, господин Марвелл, – произнес он. – Боюсь, что вы разминулись с ее светлостью. Вчера днем она уехала в большой спешке.

– Куда?

– В Дербишир, сэр. В Хардвик-Холл.

– Леди Арабелла с ней?

– Да, господин.

– А слуги и учителя графини?

– Да, с ней отправляются почти все. Поедут партиями, в несколько приемов.

– Господин Морли с ними? Кристофер Морли, один из учителей.

Охранник пролистал пачку бумаг и пальцем пробежался по списку с именами, с трудом прочитывая их вслух.

– Джас. П., Том. Л., Матт. П. …а вот он, господин Марвелл. – Он передал бумагу Шекспиру. – Крис. М., учитель.

Что-то щелкнуло в разуме Шекспира. Крис. М.? А потом разом все стало на свои места, как нужный ключ в замке. Предостережение, пересказанное ему Кэтрин, то самое, которое передала ей Энн Беллами, озлобленная женщина, содействовавшая поимке отца Саутвелла: «Вас всех утопят в елее!»[9] Тогда это показалось бессмыслицей, но теперь в ее словах проступил какой-то смысл.

Была ли это лишь некая причудливая загадка, что-то вроде грубого юмора, который так нравился Ричарду Топклиффу? Значит, Топклиффу что-то известно, какие-то сведения, что он получил от информатора из Саутгемптон-Хаус.

Шекспир пошел прочь. Было ясно, что его брат безнадежно скомпрометирован. Шекспир глубоко вздохнул. Надо собраться с силами и вернуться в Эссекс-Хаус. У него назначена встреча с леди Рич. При мысли об этом его охватывала тревога, ибо он знал, что ему придется лгать, умалчивать и еще больше лгать, дабы пробраться в ближний круг Эссекса, чтобы наблюдать за графом со всеми его пороками с такого же расстояния, с какого он видел одного из ястребов сэра Роберта Сесила. А еще ему нужно найти свидетельство против Эссекса, которое не затронет его собственного брата и не приведет его на эшафот.

Глава 31

В своих покоях Пенелопа Рич совершала омовения. Она стояла обнаженной перед медной чашей на маленьком столе, а две горничные ей прислуживали.

Когда Шекспир вошел в комнату, служанки натирали ей руки и ноги тканью и кусочком мыла в форме шара. Ее грудь до сих пор сохранила прекрасную форму, несмотря на рождение шестерых детей, она даже не попыталась прикрыть ее. Пенелопа беззастенчиво взглянула на гостя.

– Входите, господин Шекспир, входите.

День был жаркий, но в очаге пылали ясеневые поленья и источали аромат брошенные в огонь травы.

– Эти травы оберегают от чумы, господин Шекспир. Доктор Форман говорит, что нужно жечь розмарин, лавр и можжевельник. Кроме того, он дал мне массу других советов, некоторым из них не слишком приятно следовать. Я не против того, чтобы нюхать и сосать апельсиновые и лимонные дольки, дабы предотвратить заражение, но я не переношу запах полыни в винном уксусе, и не смогу жевать чеснок и корень горечавки. По правде сказать, уж лучше смерть, чем это.

Шекспир неловко мялся у дверей. Никогда прежде он не видел такой комнаты. Ее спальня была убрана черными и золотыми тканями. Даже постельное белье было черным, как и украшенный изображениями кипарисов полог, что свисал с четырех резных дубовых стоек кровати.

– Воду, – крикнула она. Вбежал лакей с чашей чистой воды, заменив ей чашу с грязной мыльной водой. Служанки Пенелопы тут же принялись смывать с нее мыло, разливая воду по деревянному полу, затем промокнули остатки влаги большой сухой льняной простыней. Шекспир подумал, что Пенелопа – потрясающий образец женственности. – Принесите мне халат.

Служанка поспешно скрылась за внутренней дверью и быстро вернулась с расшитым серебряными и черными нитями длинным льняным халатом, который протянула своей госпоже. Пенелопа накинула халат и подвязала так, чтобы мягкие бугорки ее груди оставались на виду.

Одна из служанок принялась расчесывать белокурые волосы своей госпожи, а другая – кисточками наносить ей на лицо пудру. Пенелопа стояла между ними, словно царица, дозволяя им себя обслужить.

– Что ж, господин Шекспир, мой брат попросил меня образумить вас. Он взял вас к себе в качестве главного тайного агента, но господин Макганн сообщил, что вы колеблетесь, словно глупая девица, которая никак не может решиться отдать свою честь красавцу-рыцарю.

Шекспир покрылся испариной частью из-за пылающего очага, а частью от охватившего его чувства тревоги.

– Миледи, предложение вашего брата – большая честь для меня.

– Значит, я могу передать ему, что вы согласны?

Шекспир колебался.

– Я думал, – сказал он, встретившись с ее пронзительным взглядом, – что милорд Эссекс нанял на эту должность господина Энтони Бэкона.

– В самом деле, господин Бэкон действительно работает на моего брата, и вы должны будете во всем ему содействовать. Однако ваша роль совершенно иная. Господин Бэкон много лет провел на континенте, где у него осталось множество очень важных связей. Но ему недостает вашего опыта ежедневного управления шпионской сетью здесь, на родине. Испанцы снова попытаются напасть на нас, господин Шекспир, как в открытом морском сражении, так и тайно, вооружившись пистолетом и клинком. Поэтому мы должны атаковать первыми и уничтожить их. Никто не знает этих испанских интриганов лучше вас. Вы их чуете за милю, возьмите их след.

– Миледи, вы меня переоцениваете.

– Господин Шекспир, полагаю, я знаю вас лучше, чем вы сами. Есть люди, которые будут просить о мире. Люди, которые будут лизать сапоги испанскому королю. Я знаю, что вы не из таких, ибо вы мыслите так же, как и господин секретарь.

– Это дела давно минувших дней.

– Нам нужны такие люди. Мы много о вас слышали и немало восхищаемся вами. Мой брат собрал лучшие умы в стране, чтобы продолжить работу покойного господина секретаря, и те, кто будет ему предан, станут королевскими министрами. А пока испанский король у наших дверей, господин Шекспир. Он собирается захватить наш трон и управлять нами, как управлял когда-то при Марии Кровавой. Он натравит на нас свою мерзкую инквизицию и сожжет нас всех как еретиков. Разве не стоит сражаться за то, чтобы этого не случилось?

– Конечно, миледи.

Она махнула горничным, и они поспешно покинули комнату, словно мыши, застуканные в сырной кладовой.

– Господин Шекспир, – снова произнесла она, когда за горничными закрылась дверь. – В правящих кругах есть люди, которые притворяются друзьями моего брата, а сами только и ждут шанса, чтобы вонзить кинжал ему в спину. Они делают вид, что готовы выступить против испанцев, но вместе с этим ведут переговоры с Пармой о мире. Они радеют за Англию, а сами предлагают корону Иакову Шотландскому. Вы не глупец и понимаете, о ком я.

Она говорила о сэре Роберте Сесиле и его отце, лорде Бёрли. Шекспир склонил голову. Он не собирался демонстрировать ей, что понял суть сказанного.

Пенелопа вздохнула, это был долгий усталый вздох, какой обычно делает мать, когда ее маленький сын в очередной раз не выполнил ее просьбу. Ее голос стал мягче.

– Господин Шекспир, вы слишком красивый мужчина. – Обеими руками она взяла его правую руку и притянула к своей груди так, что его пальцы оказались прижаты к ее коже. – Вы чувствуете, как стучит мое сердце? Разве это не сердце Англии, бьющееся ради Англии?

Как и тогда, в саду этого величественного дома, он уловил ее пьянящий аромат. Пенелопа подняла голову, и их губы оказались в дюйме друг от друга. Она была словно спелая красная слива, которую осталось только сорвать с ветки. Леди Рич смотрела ему прямо в глаза.

Ее губы коснулись его губ, и они поцеловались. Джон обхватил ее рукой и притянул к себе. Пенелопа без сопротивления поддалась ему.

Все переживания последних дней и недель, казалось, вот-вот прорвутся наружу ураганом страсти, но Пенелопа нежно обхватила его лицо ладонями и улыбнулась.

– Джон Шекспир, – мягко произнесла она, – для этого у нас еще будет время. Нам есть что обсудить. – Она встала.

Его желание было слишком очевидным. Она легонько коснулась его своей идеально ухоженной рукой.

– Что ж, сэр, вижу, вы мужчина, сделанный из крепкого английского дуба. Нам следует хорошенько за вами присматривать.

– Миледи… – начал он.

– Молчите. Слушайте меня и слушайте внимательно. Подумайте над тем, что я скажу: наша любимая королева стара и угасает. Ей осталось недолго, а что потом? Она не назовет преемника. Хотите, чтобы на ее месте оказалась испанская инфанта или чтобы вашим королем стал Иаков, сын Марии, королевы Шотландии? Это суровый, но неотвратимый выбор.

– Я не верю, что королева настолько слаба.

Пенелопа подошла к столику у окна и достала из ящика свернутый пергамент. Она протянула его Шекспиру.

Он медленно развернул пергамент. Разложив его, Джон понял, что это астрологическая карта.

– Это – гороскоп, – тихо произнесла она, не отрывая от него взгляда. – В нем указана точная продолжительность жизни и дата грядущей смерти. Дата смерти этой персоны восемнадцатое сентября, и она не за горами.

– Чей это гороскоп? – спросил он, хотя и сам прекрасно знал ответ. Вверху страницы была надпись: «Дата, когда данная персона уйдет из жизни».

– А вы как думаете?

– Я бы не стал отвечать на этот вопрос. Только за то, что я видел подобныйгороскоп, можно отправиться на эшафот.

Она рассмеялась.

– Господин Шекспир, а я-то считала, что вы – мужчина, сделанный из дуба, твердого и сильного.

– Но ведь это измена, миледи. Это как лезвие в руках ребенка, который наверняка порежется. Неужели вы не понимаете, насколько это опасно?

– Теперь, когда вы видели гороскоп, что вы сделаете как законопослушный англичанин и подданный королевы? Отрубите мне голову? – Пенелопа Рич посмотрела на него. – Я знаю, вы понимаете силу подобных вещей, к ним нельзя относиться легкомысленно. Поэтому-то этот гороскоп так важен. Это наше спасение. В нем сообщается дата, и мы знаем, что должны действовать, не теряя времени. Это дар свыше, переданный нам, чтобы мы без промедления взялись за поиски английского преемника. А для этого нам нужны мужчины из дуба. Это ваш долг.

Шекспир не мог оторвать взгляда от гороскопа. Она называет его даром свыше, но ему показалось, что он больше похож на дьявольский ордер на смерть.

Она угадала его мысли и пожала своими нежными плечами.

– Вижу, гороскоп лишает вас присутствия духа, – она беззаботно швырнула пергамент в благоухающий горящими травами огонь. Пламя объяло и поглотило его. – Все, его больше нет.

– Так-то лучше, – сказал он. Но в глубине души Джон чертыхался. Можно было использовать гороскоп в качестве необходимого Сесилу свидетельства, которое помогло бы спасти его брата.

– Но нам по-прежнему известно, что в нем было сказано. И это снова возвращает нас к вам – ибо мне нужно знать ваш ответ, Джон Шекспир. Вы с нами или против нас? Ей вот-вот исполнится шестьдесят. Те немногие зубы, что у нее остались, превратились в почерневшие обломки. Ее лицо держится благодаря белилам и пудре, а ее тело – мешок с требухой, которую мясник не сможет продать даже как начинку для пирожков. Ей недолго осталось. Это все понимают. Гороскоп лишь подтверждение. Вы хотите, чтобы на троне оказался сильный английский король или чужестранец? Вы хотите, чтобы это был человек, который станет сражаться с испанцами до последней капли крови, или желаете, чтобы вами управлял шотландский мерзавец и трусливый калека, который падает в обморок даже при виде порезанного пальца?

– Английский король?

– Мой брат, господин Шекспир. – Она испытующе посмотрела на него и удивленно спросила: – Вы поражены? Неужели вы можете предложить лучшего монарха для этого великого государства?

– Ваш брат – благородного происхождения, но не королевской крови.

– Неужели? Думаете, в наших венах не течет кровь Генриха Великого? – Пенелопа рассмеялась. – Не тревожьтесь о правах моего брата. Все будет безупречно. А теперь решайте: за нас или против нас. Третьего не дано.

Шекспир опустился на одно колено и низко наклонил голову в знак почтения. Затем поднял голову, взял ее руку в свою, поцеловал и произнес:

– Я с вами, миледи. Смиренно принимаю должность, которую вы так милостиво мне предложили. – Она нагнулась и снова обхватила его лицо своими мягкими белыми ладонями, поцеловала его, и это был долгий и страстный поцелуй. Ему хотелось бросить ее на огромную черную постель и овладеть ею, сгорая от никогда прежде не испытываемой им страсти, но он не мог. И разумом, и телом он был готов – желание переполняло, – но душа удерживала его, как железные оковы – прикованного к стене узника.

Игриво она оттолкнула его.

– Вы женатый человек, а я замужняя дама, Джон Шекспир. Хотите сломать мне жизнь?

Он поклонился.

– Я пошутила. Запретный плод так сладок. Преданность без вожделения – как вино без сахара. Навестите меня в Стаффордшире. Мы с матерью утром отправляемся в Блитфилд и Чартли. До осени вы сможете найти нас там, где мы будем бездельничать, гуляя по садам дни напролет. Приходите ко мне ночью, Джон. Я познакомлю вас с удовольствиями, о которых вы и не мечтали. А сейчас вы должны следовать за моим братом, который находится при дворе. У вас много дел.

Глава 32

Саймон Форман знал почти наверняка, что у него чума. Но он был уверен, что это так называемая красная чума, от которой, как он полагал, умирают реже, чем от черной.

Все началось день тому назад. Ублажая жену богатого торговца тканями, он почувствовал, что обессилел, и она осталась им весьма недовольна.

– Я пришла к вам потому, что мой господин занят, доктор Форман, а ваш член вял и не способен удовлетворить мои нужды. Я ожидала от вас большего, сэр.

– Простите меня, госпожа, сегодня утром мне нездоровится.

Увидев, как он расстроен, она смягчилась.

– Ничего, доктор Форман, уверена, это пройдет, ибо я знаю, что этот ваш орган бывает подобен черенку от метлы.

– Боюсь, что я слегка перегрелся, госпожа. – Но уже произнося эти слова, он знал истинную причину недомогания. У него – чума. И тому было две причины: во-первых, неблагоприятное положение Марса, а во-вторых, расплата за все его многочисленные грехи, и похоть была далеко не последней этом списке. Но он не унывал, ибо изобрел лекарство, и кому, как не ему, опробовать его действие?

Он пожелал ей хорошего дня и пообещал, что в следующий раз она точно останется довольна, после чего вернулся в свою измятую постель.

Первые признаки болезни проявились уже к полудню: припухлости в подмышках и ниже, рядом с его членом. Когда эти припухлости увеличатся и на их месте образуются огромные пурпурные нарывы, затем появятся красные шишки, настанет время действовать. Нужно будет взять чистый острый кухонный нож или кинжал, заточенный и прокаленный в огне, затем вскрыть гнойники, выпуская дурные телесные соки. Раны нужно будет промыть кипяченой водой, затем перевязать чистым муслином, крепко обвязать и менять повязки каждый день. Без сомнения, кровопускание тоже пойдет на пользу. Ему предстоит пережить несколько неприятных дней без привычных плотских утех, которые он очень любил, но умереть он не боялся, ибо был крепкого здоровья.

Форман услышал, как кто-то колотит в дверь внизу, и воспрял духом. Это, должно быть, госпожа Эннис Ноук. Она позаботится о нем, будет готовить бульон и электуарии, какие нужно и когда нужно.

Шекспир спешил. Это было последнее дело, потом он, захватив свое придворное одеяние, поскачет на запад к замку Сьюдли в графстве Глостершир, где королева намеревалась отпраздновать четвертую годовщину победы Англии над Испанской армадой.

На его нетерпеливый стук в дверь дома Саймона Формана никто не вышел. Наконец он повернул задвижку и толкнул дверь. Она оказалась незапертой.

В отдалении он услышал голос:

– Госпожа Ноук. Я в кровати, у меня потница. Вы не принесете мне немного вина со специями?

Шекспир поднялся по ступеням на второй этаж. В передней комнате он обнаружил врача-астролога, распростертого на смятой постели и совершенно голого.

– Саймон Форман?

Услышав голос Шекспира, мужчина вздрогнул и открыл глаза. Он сел на кровати, быстро закутавшись в постельное белье, словно бы оно могло защитить его от удара клинка.

– Я не причиню вам вреда, доктор Форман. Меня зовут Марвелл. Джон Марвелл. Мне нужна астрологическая карта.

Форман немного успокоился.

– Вы всегда вот так запросто врываетесь в спальню к джентльмену?

Шекспир равнодушно огляделся. Это была уютная комната в большом доме; было видно, что снадобья и гороскопы приносят Форману приличный доход.

– Дверь была не заперта. Никто не вышел на мой стук. Вам нездоровится?

– Небольшая летняя потница. Ничего страшного.

Шекспир не стал подходить ближе.

– Что ж, без сомнения, себя вы вылечите.

Формана возмутил тон Шекспира.

– Вы относитесь к этому с недоверием, господин Марвелл. Не бойтесь. Себя я вылечу. Я умею лечить язвы и чахотку, сэр, и еще сотню других болезней.

– Мне дела нет до вашего врачевания. Меня интересуют ваши гороскопы.

– Господин Марвелл, посмотрите на меня. Я – больной человек. Сейчас я не смогу составить вам гороскоп. Приходите через пару недель, и я посмотрю, что можно сделать.

– Я здесь по поручению Тайного совета, а именно сэра Роберта Сесила. Внимание Совета привлек тот факт, что недавно по просьбе одной знатной дамы вы составили гороскоп.

Лицо Формана перекосилось так, словно в него попала арбалетная стрела. Он смертельно побледнел. Еще мгновение тому назад он смеялся над тщетными усилиями судьбы убить его с помощью чумы, но теперь Форман понимал, что оказался перед лицом самой смерти.

– Похоже, вы утратили дар речи, доктор Форман. У меня ордер на то, чтобы изъять у вас копии этого гороскопа. Если вы откажетесь выдать их, то вас отправят в Ньюгейтскую тюрьму и будут судить особым судом. Вы понимаете?

– Господин Марвелл, не понимаю, о чем вы. Я всего лишь скромный врач. Я могу помочь вам справиться с малярией или составить гороскоп, чтобы найти вам женщину, на которой вам следует жениться, а еще предсказать благоприятную дату и время для зачатия ребенка. Но кто та знатная дама, о которой вы говорите, и что это за гороскоп?

Шекспир пристально посмотрел на Формана и понял, что прижал его к стенке.

– Форман, вы прекрасно знаете, о каком гороскопе я говорю. Я его видел. За этот гороскоп вы можете лишиться головы, а ваше чрево – внутренностей, если не будете помогать мне в полной мере, как того требует закон. Уверен, вы это понимаете.

В глазах Формана читался неподдельный страх. Кроме того, Шекспир понимал, что Форман болен. Очень болен. И скорей всего, у него чума.

– Господин Марвелл, прошу вас. Умоляю, сжальтесь, меня оклеветали. Я знаю закон, и я не совершил ничего запрещенного.

Шекспир недолго помолчал, затем развернулся на каблуках и зашагал к двери, остановившись лишь на мгновение, чтобы взглянуть на укутанную в одеяла волосатую коренастую и напуганную фигуру.

– В таком случае я сам его найду, доктор Форман.

Через дверь в глубине комнаты он прошел в другое помещение, а оттуда в залу, где хранились рабочие инструменты Формана: сосуды и флаконы, полные трав и неизвестных алхимических субстанций, гороскопы и книги, а также исписанные бумаги с рисунками и зашифрованными пометками на латыни.

Форман следовал за ним по пятам, волоча свое ноющее от боли тело.

– Пожалуйста, господин Марвелл, не ищите здесь. Сэр, это работа всей моей жизни.

Шекспир подобрал один из гороскопов и внимательно его изучил.

– Скажите, что это?

– Это гороскоп одной хозяйки из Ист-Чип, сэр. В нем сказано, что она должна совокупиться со своим супругом на пятнадцатый день ее месячного цикла, чтобы зачать здорового малыша мужского пола. Он совершенно безобидный, господин Марвелл, как и все мои гороскопы.

Шекспир небрежно бросил гороскоп на пол. Затем подобрал еще один.

– А этот?

– Этот составлен для молодого придворного, в нем говорится, когда он сможет найти подходящую жену.

– Неужели ваши клиенты безоговорочно доверяют этим гороскопам, доктор Форман?

– Абсолютно, господин Марвелл. – Вдруг голос Формана окреп. – А с чего бы им не доверять? Ведь даже в этой бесполезной Королевской коллегии врачей понимают, что движение звезд невозможно подделать. Звезды не лгут, господин Марвелл, никогда. Любая оплошность ведет к неправильному толкованию. А я не тот человек, что ошибается, потому-то в мое скромное жилище и приходят богатейшие купцы, знатнейшие джентри и благородные господа, дабы довериться моему искусству. Сэр, в нынешнем мире я – передовой представитель этой науки.

Шекспир смял гороскоп, швырнул за спину и пошел дальше. С полки он взял флакон и прочитал этикетку.

– Пепел маленьких зеленых лягушек, доктор Форман? Что это?

– То, что написано, сэр. Умоляю вас, осторожней, ибо это самое дорогое средство для облегчения зубной боли.

Шекспир вытащил стеклянную пробку и вытряхнул пепел на застеленный ковром пол.

Форман схватился за грудь, затем, закрыв глаза, сел на скамейку, тяжело дыша открытым ртом.

– Итак, где нужный мне гороскоп, доктор Форман? Отдайте его мне, и я обещаю, что не стану использовать его против вас. Поверьте, если вы этого не сделаете, то ответите за его составление по закону. Что тут у нас? – Он взял очередной флакон. – Итальянская патока, смертельный яд для лечения падучей…

Форман задыхался.

– Господин Марвелл, за то, чтобы это снадобье мне привезли из Милана, я заплатил три соверена.

Шекспир вытащил пробку и начал выливать тягучую патоку. Форман попытался остановить его руку, но Шекспир увернулся от его прикосновения, боясь заразиться.

– Пожалуйста, господин Марвелл, – выдавил из себя Форман. – Я сделаю, что вы хотите. Но мне нужно время. Через несколько дней я заново составлю вам этот гороскоп, сейчас мне нездоровится.

– Тогда я пришлю чумной отряд. Этот дом должен быть закрыт и помечен крестом, чтобы никто не мог сюда войти.

– Умоляю вас, прошу вас, сэр. Я сделаю все, что вы от меня потребуете, только не пускайте ко мне этих людей. Это всего лишь летняя потница. Я же врач, сэр, я разбираюсь в таких вещах. Обещаю, что сделаю все, что вы хотите. Мне просто нужно время.

Шекспир заткнул пузырек пробкой. Он загнал Формана в угол, но этот человек был скользким как угорь, и Шекспир это понимал.

– Я вернусь, доктор Форман. Даю вам единственный шанс спасти свою жалкую шкуру. Если к моему возвращению вы будете еще живы и не предоставите мне то, что я от вас требую, я пришлю персевантов, чтобы они разнесли этот дом в щепки, уничтожили все ваши любовные напитки, сожгли все книги и отправили вас в самое мрачное подземелье Ньюгейтской тюрьмы. Если вы откажетесь мне помогать, то это станет самой большой ошибкой вашей жизни, ибо у вас появится враг в лице сэра Роберта Сесила, единственного человека, который мог бы вступиться за вас перед Королевской коллегией.

То ли слова о Ньюгейтской тюрьме возымели действие, то ли упоминание о Сесиле, но Форман задумался и неожиданно тон его речи изменился.

– Господин Марвелл, сэр, – заискивающе начал он. – Мой долг велит мне сообщить вам об одном деле, деле, которое, как мне кажется, весьма заинтересует сэра Роберта.

Форман сложил руки на груди, его била дрожь, хотя лицо и лоб заливал пот.

– Вам и правда нездоровится, доктор Форман.

– Да, сэр. Но вы были правы, когда в шутку сказали, что я способен вылечить себя сам, ибо я действительно знаю способ…

– Я желаю вам удачи. А теперь расскажите, что это за дело, о котором вы упомянули?

– Так вот, – послушно начал он, – меня попросили составить еще один гороскоп, сэр. Та же самая знатная дама.

– Еще один гороскоп, предсказывающий чью-то смерть?

– Нет, сэр, это гороскоп для брака, дабы вычислить благоприятную дату для свадьбы. Он предназначается для мужчины, родившегося десятого ноября в 1567 году, и юной леди, пришедшей в этот мир в октябре пятнадцатого числа 1575 года.

Это были даты рождения двадцатичетырехлетнего Роберта Деверё, графа Эссекса, и шестнадцатилетней леди Арабеллы Стюарт. Значит, Сесил был прав. Готовилась свадьба, которую можно было истолковать не иначе как мятеж и государственная измена. Это могло привести лишь к одному: войне и кровопролитию за овладение короной.

– Сделайте мне копию и этого гороскопа, доктор Форман. Какую дату предсказали звезды для этого брака?

– Четырнадцатое сентября, сэр. Через четыре дня.

Известие об этой, такой близкой дате оказалось для него сродни удару молнии. Он больше ни минуты не мог оставаться в этом доме и слушать нытье и мольбы Формана. Необходимо как можно быстрее добраться по душным улицам до Даугейта. Нужно взять придворное одеяние и немедля скакать на запад, найти Эссекса и предупредить Сесила. Четыре дня. У него всего четыре дня, чтобы не дать состояться свадьбе, которая может ввергнуть Англию в хаос мятежа.

Но даже в кошмарном сне ему не могло привидеться то, что ждало его дома.

Глава 33

На школьном дворе, где совсем недавно на переменках играли мальчишки и где их пороли розгами по прихоти Рамси Блэйда, лежало тело Джека Батлера, огромное и страшное.

Батлер был крупным мужчиной, его рост и огромная грудная клетка только добавляли ужаса к тому, что с ним сделали. Раны на его теле были схожи с теми, что Шекспир видел на жертве из крипты собора Святого Павла у досмотрщика мертвых, только выглядели они еще страшней. Лицо Батлера было покрыто коркой засохшей крови, пальцы рук походили на кроваво-красные птичьи лапы, плоть между ними была разрезана каким-то ужасным инструментом. Пальцы ног изуродовали точно таким же способом. Кожевенные ножницы? Голова была практически отделена от туловища, а в районе живота зияла рана. «Рубить и колоть». Так описывал этот способ убийства досмотрщик Джошуа Пис. «Рубить и колоть» – военный прием, чтобы быстро и не затупив лезвия разделаться с врагом. Сначала наносился косой удар по шее, затем меч глубоко пронзал живот.

Но эта смерть случилась не на поле боя или в разгар битвы. Это было хладнокровное убийство. И не просто убийство, жертву пытали, ибо между пальцами рук и ног Батлера были сделаны страшные длинные разрезы. Следы запекшейся крови вокруг рта свидетельствовали о том, что язык ему отрезали.

Но это было еще не все. У Джека на груди лежала шифровальная книга Сесила, «Доходное искусство садоводства», проколотая длинным кинжалом насквозь, кончик которого вонзился прямо в мертвое сердце Батлера.

Шекспир упал на колени возле тела своего слуги. Ему хотелось оплакать его, ибо Джек был хорошим человеком. Скромным, но храбрым и преданным. Он пять лет служил ему верой и правдой и ни разу ни на что не жаловался. Шекспир сложил руки, закрыл глаза и прочитал «Отче наш».

Он коснулся холодного лица Джека Батлера и поднялся на ноги. Чего же на самом деле хочет Макганн? Шекспир ни на мгновение не поверил, что он защищает графа Эссекса. Этот ирландец заботился лишь об одном человеке – о себе самом.

Он прошел в конюшню. Конюх был на месте. У Шекспира не было настроения для объяснений.

– Сайдсмен, немедленно отправляйся за констеблем.

– Да, господин Шекспир. – Перкин Сайдсмен бегом бросился исполнять поручение. Шекспир вернулся в школу. Он взял одеяло и укрыл им тело Батлера, затем отправился за одеждой для дворцовых приемов и деньгами. Когда Джон снова вернулся во внутренний двор, констебль был уже на месте. Конюх держался позади.

Шекспир показал офицеру тело.

– Уведомите шерифа и коронера, а тело передайте досмотрщику мертвых в собор Святого Павла. Все понятно?

Констебль, туповатый приятель с жидкими волосами и раздутым животом, колебался.

– Констебль, его убили. Имя жертвы – Джек Батлер. Его убили тем же способом, как и по крайней мере еще двоих несчастных. Передайте досмотрщику мертвых, что вас послал Джон Шекспир, и он расскажет все, что вам нужно знать. Сообщите ему имя: Макганн. Чарли Макганн. Если сможете его найти, арестуйте и допросите. Это опасный человек. У него есть сообщник, известный под именем Слайгафф. Его тоже арестуйте и допросите.

Шекспир мог бы добавить, что лучше всего начать поиски этих людей в Эссекс-Хаус на Стрэнде, но было ясно, что ни один констебль в этой стране не посмеет просить ордер, чтобы вторгнуться во владения графа. В глубине души он понимал, что все придется делать самому. Никто, кроме него, не сможет предать этих двоих правосудию.

Он повернулся к конюху.

– Сайдсмен, что ты видел?

– Ничего, господин Шекспир, совсем ничего.

Шекспир был уверен, что конюх лжет, но у него не было времени на то, чтобы добиться от него правды.

– Мы поговорим позже, – холодно произнес он. – Я могу прямо сейчас отправить тебя в тюрьму, ибо полагаю, что у тебя есть сведения, которых хватит для обвинения, но боюсь, что лошади останутся без фуража и воды. Оставайся здесь. Помоги констеблю, расскажи шерифу все, что знаешь, очень скоро мы снова увидимся. Сделаешь, как я сказал, и обещаю, что сможешь спокойно работать здесь и дальше.

Сайдсмен поклонился.

– Спасибо, господин Шекспир.

– А теперь накорми и напои мою кобылу, ей предстоит долгий и трудный путь.

В десять часов утра Болтфут Купер вместе с остальными ходячими пациентами неохотно направился в больничную часовню. Сестра Бриджет, сиделка, сказала, что ему придется пойти на службу, если он хочет, чтобы больничный смотритель вернул ему оружие и кошель.

Проповедник с издевкой произнес тираду о цене, которую должен заплатить человек за свои многочисленные грехи, и цена эта есть болезнь. Болтфут слушал, но не слышал, ибо мыслями он был в другом месте. Ему хотелось вернуться на Лонг-Саутуарк, на случай, если та незнакомка снова придет.

Как только они вышли из часовни, сестра Бриджет обернулась к нему, ее глаза горели гневом.

– Он сказал, что лондонцы сами навлекли на себя чуму, но я знаю и благочестивых людей, которые заболели и умерли от этой болезни, – благочестивые люди, которые никому не причинили зла и жили по заповедям. Почему Господь наказывает и праведников, и грешников?

Болтфут хмыкнул в знак согласия. Судьба Джейн и их еще нерожденного дитя занимала большую часть его мыслей. Он не сомневался, что она, Кэтрин и дети уже покинули Лондон, уехав далеко от чумы, но с тревогой ждал известий.

– Чума свирепствует день ото дня, – продолжала сиделка. – К нам каждый день обращаются больные чумой, их становится все больше, а нам приходится отказывать им и отправлять в больницу Лок[10] на Кент-стрит. Не могу поверить, что все они – отъявленные грешники. – Она печально покачала головой. – Так жалко видеть их лица, они ведь знают, что больница Лок – это смертельный приговор. Мало кому удается выйти из нее живым.

Голова Болтфута по-прежнему была обмотана бинтами, но боль утихала, а силы возвращались к нему благодаря сиделке, которая кормила его говядиной, хлебом и давала вволю эля.

– Сестра, вы можете сейчас отвести меня к больничному смотрителю?

– Господин Купер, сегодня я должна отправить вас на плотницкие работы. Это правило для тех, кто не прикован к постели. Женщины стирают, а мужчины выполняют ту работу, которой занимались до болезни. – Она по-матерински посмотрела на него, однако повела к смотрителю.

Больничный смотритель, мрачный человек преклонных лет, выслушал Болтфута.

– Да уж, господин Болтфут, – произнес он, – более неправдоподобной истории я еще не слышал. – Но вернул Болтфуту его оружие, пороховницу и мешочек с пулями.

Болтфут тщательно все осмотрел. Все было в целости и сохранности. Он застегнул пояс с абордажной саблей, затем забросил каливер за спину. Хоть оружие было и тяжелым, а сам он еще не до конца окреп, хорошо было снова ощутить себя вооруженным. Он заглянул в кошель. Там оставалось две марки и несколько пенсов. Он протянул деньги смотрителю, но тот отказался.

– Не хочу обирать вас, господин Купер. Когда появятся деньги, которыми вы сможете с нами поделиться, тогда и приходите. Мы с благодарностью принимаем подношения от тех, кто может их себе позволить.

Болтфут поклонился.

– Спасибо, господин смотритель. Вы и ваша больница спасли мне жизнь.

Вместе с сиделкой он прошел к входным воротам, ведущим на Лонг-Саутуарк, где она попрощалась с ним, пожав ему руку. Проход через ворота был узкий да к тому же забит прилавками мясников и прочих рыночных торговцев. После тишины больницы шум и вонь вернули Болтфута к реальности городской жизни. Подволакивая ногу, он перешел пыльную дорогу и встал у дверей. Он понял, что находится совсем рядом с тем местом, где его ударили дубинкой. Интересно, женщина, которая искала его, пройдет сегодня здесь, направляясь в Сент-Томас?

Ему не пришлось долго ждать. Вскоре с корзиной с хлебом в руках появилась белокурая молодая женщина из дома на Бэнк-Энд, дома Дейви Керка.

Болтфут пошел за ней к задним воротам больницы на Сент-Томас-стрит, туда, где принимали пациентов. Он наблюдал за тем, как она беседует с охранником. Охранник покачал головой, и она, разочарованная, пошла назад в сторону реки, на запад к своему дому.

Сил у Болтфута было еще немного. Увечная нога больше обычного затрудняла ходьбу. Он задыхался, головная боль усилилась. Женщина шла быстро, но единственное, что он мог предпринять, это попытаться догнать ее.

Он отчаянно старался идти быстрее, и ему даже удалось подобраться к ней вплотную, когда она была на пороге дома. Женщина обернулась и оказалась с Болтфутом лицом к лицу. Она отшатнулась, а он зажал ей рот ладонью, заглушая ее крик.

– Откройте дверь, – приказал он, убирая ладонь от ее лица.

Она колебалась, затем вытащила из корзины с хлебом ключ и вставила в замок.

Прежде чем она успела повернуть ключ и отпереть замок, Болтфут услышал за дверью шум; кто-то застонал, раздался глухой стук, вскрик, еще один стук и приглушенный крик. Он остановил руку женщины, затем вытащил каливер и умелыми движениями быстро зарядил его. Если в пылу битвы солдат не мог зарядить ружье, не просыпав пороху, он был бесполезен как для своего командира, так и для боевых товарищей. Руки Болтфута никогда не дрожали в бою, и стрелял он без промедления.

Он кивнул женщине, чтобы та медленно открыла дверь. Она была явно напугана, но послушалась.

Болтфут вошел первым, держа перед собой легкий мушкет с колесцовым замком и направляя украшенное резьбой восьмиугольное дуло в глубину комнаты. На ремне у бедра раскачивалась его абордажная сабля, вытащить ее было для Болтфута делом одной секунды.

В дальнем конце комнаты, в дверном проеме, он увидел чью-то тень, глаза незнакомца сверкнули в темноте. Мгновение казалось, что человек собирается напасть, но, увидев направленное на него дуло каливера, он исчез.

Посреди комнаты, прямо на столе, где женщина ощипывала птицу, лежало тело. Ноги и руки жертвы еще дергались в предсмертных судорогах.

Болтфут быстро осмотрелся. У вошедшей следом за ним женщины подкосились ноги, она едва дышала.

Кровь была повсюду. Поскальзываясь, Болтфут бросился к двери, через которую сбежал убийца. За дверью оказалась большая кладовая, где хранились зерно, бобы и прочие продукты. На крюке висела туша индюка. Неподалеку от птицы, покачиваясь на сквозняке из открытой задней двери, со стропила свешивалась крепкая пеньковая веревка с петлей-удавкой на конце.

Болтфут распахнул заднюю дверь, правой рукой крепко сжимая свой каливер. Он оглядел узкий переулок, но никого не увидел. Человек убежал.

Он вернулся к месту кровавой бойни. Женщина сжалась в углу, стараясь не смотреть на лежащее на столе тело Дейви Керка. Конвульсии прекратились. Раны, приведшие к смерти, были очевидны. Его голова была наполовину отделена от туловища, шея с левой стороны рассечена сверху вниз лезвием сабли; кроме того, жертва получила удар клинком в живот.

Болтфут положил каливер и поднял со стола тело. Голова Керка запрокинулась и жалко повисла. Собрав силы, он переложил тело на пол подальше от женщины, затем принес покрывало из кладовой и укрыл труп. Болтфут поднял оружие.

Неожиданно женщина вскочила и бросилась к двери. Болтфут быстро схватил ее. Несмотря на слабость, Болтфут держал ее крепко.

Он развернул ее лицом к себе.

– Мне нужно кое-что знать. Кто вы?

– У нас нет времени. Он убьет меня и вас тоже.

– Кто вы?

– Вы знаете, кто я.

– Элеонора Дэйр?

Она быстро закивала.

– Пожалуйста, я больше не могу оставаться здесь. Видите, что он сделал с Дейви. С вами он сделает то же самое, а меня повесит.

Петля в кладовой. Она ее не видела и все же знала, что ее должны повесить.

Она снова попыталась вырваться. Ужас сменился гневом.

– Это вы привели его сюда! Вы привели его к нам.

Болтфут не стал отвечать ей, забросил каливер за спину, обвязал вокруг талии женщины толстую узловатую веревку и поволок ее в кладовую. Она посмотрела на него со смесью покорности и презрения.

– Думаете, что сможете одолеть его, да, господин Купер? Этого никому не удастся. Только время зря потратите.

Другим концом веревки он обмотал запястье своей левой руки и затянул морским узлом. Между ними было не больше восемнадцати дюймов веревки. Она не сбежит.

Он выволок женщину через входную дверь на пыльную улицу. Она спотыкалась и почти падала, но он крепко держал ее под локоть, затем прошел с ней так четверть мили на восток, мимо тюрьмы Клинк. Увидев подмастерье, она позвала на помощь, но он только рассмеялся.

– Смотрю, у вас хлопот невпроворот, – обратился он к Болтфуту. – На вашем месте я бы сбыл ее с рук. Здесь столько готовых услужить шлюх.

Две женщины, сидящие на ступеньках публичного дома и почесывающие свои язвы, расхохотались, увидев, как он тащит Элеонору. Они подошли к ступенькам причала у Сент-Мэри-Овери. Единственными, кто ожидал лодку, были две строгого вида домохозяйки, которые с неодобрением посмотрели на вооруженного до зубов Болтфута и женщину, всю в пыли и саже, чьи светлые волосы теперь напоминали воронье гнездо.

Болтфут взял лодку и ткнул свою пленницу в спину. Лодку сильно раскачивало, и женщина отказалась ступать на борт. Один из лодочников посмотрел на них с подозрением.

– Он удерживает меня против моей воли.

– Я везу эту грязную шлюху домой, чтобы она накормила детей и перестала шляться, – объяснил Болтфут.

– На вашем месте я бы отправил ее в публичный дом. Такая красотка может заработать пару гроутов, а у тебя на столе всегда будет добрая английская говядина.

Лодочники усмехнулись и принялись грести в сторону Даугейта. Болтфут сел на корме под навесом. У него почти не осталось сил. Женщина рядом с ним молчала, она потерпела поражение и теперь сидела, глядя на восток, словно ждала оттуда подмогу или возможность сбежать.

Болтфут думал только об одном: побыстрей оказаться рядом со своей супругой Джейн, чтобы она была в безопасности, пока не родится их малыш, здоровый и крепкий. Но сначала он должен доставить Элеонору Дэйр – эту так называемую пропавшую колонистку – в Эссекс-Хаус, что на Стрэнде, и передать в руки тем, кто поручил ее разыскать, графу Эссексу или его агенту Чарли Макганну.

Но как быть с телом Дейви Керка в доме на Бэнк-Энд? Об этом позаботится господин Шекспир.

Глава 34

Окутанный утренней дымкой замок Сьюдли походил на сказочный дворец. Джон Шекспир остановил свою усталую кобылу и залюбовался открывшимся перед его взором волшебным видом Глостершира.

На зубчатых стенах и башнях этого величественного строения развевалось огромное множество флагов. Этот замок был связан с королевской семьей еще с тех дней, когда в 1535 году Генрих Великий приезжал сюда с матерью Елизаветы, Анной Болейн, за год до того, как обезглавил ее.

Воздух наполнял веселый колокольный перезвон с близлежащих церквей. Но действительно волнительным зрелищем была длинная вереница повозок и лошадей, которую невозможно было окинуть взглядом. Во главе ехали слуги Елизаветы, блистая великолепием королевских ливрей, за ними – отряд охраны с гордо реющими знаменами. Затем – тридцать ее конюших и камергеров в сопровождении полудюжины членов Тайного совета, среди которых был и сэр Роберт Сесил, не теряющий бдительности, несмотря на изнурительный дневной переход; великий сэр Томас Хинедж, лорд-канцлер герцогства Ланкастер и ближайший друг королевы; седовласый Говард Эффингемский, лорд-адмирал флота и человек, который четырьмя годами ранее вместе с Дрейком уничтожил армаду.

Вместе с ними в сопровождении пятидесяти всадников личной охраны ехал и архиепископ Кентерберийский, Джон Уайтгифт – злейший враг как пуритан, так и католиков. И наконец, непосредственно перед самой королевской каретой ехал лорд-казначей, старина Бёрли, страдающий от подагры и жары.

Елизавета во всем своем блеске и великолепии восседала одна, приветственно махая преклоняющимся толпам селян и городских жителей, что выстроились вдоль дороги, выкрикивая приветствия и размахивая маленькими флажками. Они оставили свои ткацкие станки, мельницы и стада, и пришли сюда, где впервые в жизни их глазам предстало подобное великолепие. Об этом зрелище они будут вспоминать еще многие годы, развлекая своих детей и внуков рассказами о том дне, когда они увидели Елизавету, Глориану, которая вместе со всем своим двором приехала в их маленький городок Уинчкомб и остановилась в замке Сьюдли, чтобы отпраздновать победу над армадой. Проживавшее в замке семейство – Джайлзы, третий лорд Чандос и его супруга Френсис Клинтон, – шесть изнурительных месяцев готовились к этому визиту, чтобы королева провела у них три не имеющих себе равных дня празднеств и увеселений.

Следом за королевой ехал Эссекс, старший королевский конюший. Даже сидя в седле, он был выше любого из всадников процессии. За ним следовали еще члены Тайного совета, две дюжины фрейлин в изысканных нарядах на белых верховых лошадях с дамскими седлами и сотня гвардейцев королевской охраны. Но на этом вереница гостей не заканчивалась, ее продолжало множество представителей знати и рыцарей, придворных и их слуг, сотни мужчин и женщин верхом на лошадях. Среди тех, кто ехал ближе всего к роскошной королевской карете, Шекспир заметил мрачную приземистую фигуру Ричарда Топклиффа. Даже с расстояния двух сотен ярдов, а то и больше, можно было ощутить исходящую от него злобу. Шекспир смертельно устал. Он пересек Англию с востока на запад и с юга на север. Он скакал всю ночь, пока не начал засыпать прямо в седле. Даже теперь, несмотря на открывшееся перед ним восхитительное зрелище, Шекспир был готов упасть с лошади и заснуть прямо посреди поля.

Хотя проделать такой путь его вынудило отчаянное желание догнать королевскую процессию, Джон не мог не заметить местности, по которой он проезжал. Англия, которую он увидел, сильно отличалась от того блистательного зрелища, которое являли собой королева и ее процессия, въезжающие теперь в Сьюдли. Его путь лежал через земли, пребывавшие в отчаянной нищете: высохшие поля, жалкие попрошайки с протянутыми руками, виселицы на каждом перепутье, даже непогребенные тела умерших от голода и болезней, лежащие на обочинах, словно падаль, на радость сорокам и воронам. Увиденное удручало.

Ему нужно подыскать себе жилье. Все сдававшиеся внаем углы в городе были заняты. Он дернул поводья и слегка пришпорил свою усталую кобылу, направляя ее вперед. Сначала он попытается найти Эссекса. Совершенно ясно, что Макганн раскрыл его связь с Сесилом, но сообщил ли он об этом Эссексу?

Кроме того, ему необходимо переговорить с Сесилом наедине. Шекспиру многое нужно рассказать, но одно придется утаить: участие во всем этом его брата. Превозмогая усталость, Шекспир обдумывал, как защитить Уилла от той смертельной глупости, втянувшей его в паутину этой интриги.

Элеонора Дэйр сидела на зеленых, скользких ступенях причала Даугейта и отказывалась идти дальше. Солоноватая вода прилива заливала ее промокшие туфли. У Болтфута не было сил тащить ее, и, кроме того, у причала толпилась куча народу; ему не хотелось, чтобы кто-то вмешался или позвал констебля.

Он присел рядом и попытался ободрить ее. Он видел, что она сильно напугана и не может прийти в себя после того, что случилось с Дейви Керком.

– Это был ваш супруг, Ананий?

Она покачала головой.

– Кто это сделал? Кто его убил?

Она прикрыла рот рукой и зашлась в судорожном немом рыдании. Пытаясь утешить, Болтфут обнял ее за плечи, но она оттолкнула его и сжалась.

– Я не обижу вас, госпожа Дэйр. За вами меня послал мой хозяин, Джон Шекспир, по поручению графа Эссекса. Идемте в Эссекс-Хаус, там вы будете в безопасности.

Она часто дышала, словно ей не хватало воздуха. Ее руки сжались в кулаки. В агонии она принялась колотить себя по голове, ее глаза закатились, а зубы обнажились в безмолвном крике.

В порыве Болтфут вытащил кинжал и перерезал веревку.

– Вот, – сказал он, – идите. Куда хотите.

Но она даже не попыталась подняться или убежать, а лишь сидела и била себя по голове.

Болтфут встал.

– Идем со мной или уходите. Но со мной вы будете под моей защитой. – Он произнес это тихо, обращаясь к сидящей рядом с ним женщине. Двое или трое из ожидающих лодку взглянули на них, но быстро забыли об их существовании: все, что происходило между этими мужчиной и женщиной, походило на обычную семейную ссору между супругом и его второй половиной.

Ему казалось, что она на грани безумия. Три года, проведенные в кругосветном плавании с Дрейком, научили его противостоять испанцам, справляться с цингой и штормами, но он не знал, что делать с потерявшей рассудок женщиной. У Джейн очень редко случались припадки плача по тому или иному поводу, но в таких случаях он только и мог, что стоять и смотреть на нее, отчаянно желая оказаться в этот момент где-нибудь в другом месте. И теперь он испытывал похожее чувство.

– Давайте пойдем ко мне домой тут неподалеку, там мы могли бы поговорить. Поверьте, я вас не обижу.

Она снова затрясла головой и с силой дернула за кольцо, украшавшее ее красивый указательный палец.

– Клянусь Богом, вы можете мне доверять. Я же не убил вас там, в доме. И не передал в руки убийцы.

Элеонора повернулась и посмотрела на него своими поразительными голубыми глазами со странной серой окаемкой.

– Дейви желал вашей смерти. Он сказал, что вы приведете к нам убийцу, так и случилось. Надо было оставить вас на улице умирать. – Ее голос звучал четко, она была вне себя от ярости.

– Я никого к вам не приводил. О ком вы?

– О Макганне, конечно же! Макганн, дьявол во плоти.

Макганн? Тот ирландец, что приходил к господину Шекспиру, чтобы сопроводить его к графу Эссексу? Когда картинка в голове Болтфута сложилась, он понял истинную цель своего задания: он нашел эту женщину для Макганна и графа Эссекса. Она была права: он действительно привел к ним убийцу.

Болтфут понурил голову.

– Мне очень жаль. Я этого не знал.

– Откуда вам знать! Кто вообще мог знать, как далеко может зайти Макганн, чтобы найти меня? Я – труп. Вы уже убили меня, словно сами сунули мою голову в петлю.

Он не мог отвести ее в Эссекс-Хаус или в дом в Даугейте: Макганн мог выследить их и там и здесь. Единственное, что ему помешало убить Элеонору на Бэнк-Энд, это заряженный каливер Болтфута. Он понимал, что в следующий раз Макганн будет лучше вооружен.

Элеонора встала и схватила Болтфута за руку.

– Идемте со мной. Только быстро. Есть место, где мы можем укрыться.

Она бросилась бежать по узким улочкам. Болтфут изо всех сил пытался не отстать. Из-за тяжелого каливера и сабли, а также пульсирующей головной боли он не мог быстро передвигаться. Он едва различал дорогу, но ковылял вперед, волоча по дорожной пыли увечную ногу.

Элеонора остановилась в тихом переулке. Болтфут присел у обмазанной глиной стены дома с выступающими над улицей верхними этажами и попытался отдышаться.

– Мы идем в дом человека, который, я надеюсь, нам поможет, – прошептала она. – Он не знает о том, что я в городе, и все же, думаю, ему можно доверять.

Болтфут пытался разобраться в путавшихся мыслях. Этой женщине каким-то образом удавалось так долго скрываться, что, возможно, она действительно знает, что делать. У него был и собственный план: вместе с ней как можно скорее покинуть Лондон и присоединиться к Джейн и госпоже Шекспир. Они, должно быть, уже довольно далеко от города, возможно, добрались до Стратфорда. Там Элеонора будет в безопасности. На всякий случай он отправится к конюху, Сайдсмену, и расспросит его.

Однако Макганн может следить и за конюшнями в Даугейте. Нельзя приводить туда эту женщину. Надо где-то ее оставить, хотя бы на короткое время, пока он не выяснит подробностей.

– Хорошо, – сказал он. – Идем к вашему другу.

Они пошли медленнее, на север по Броад-стрит по направлению к городской стене неподалеку от Бишопс-Гейт. Здесь расположились массивные здания голландской церкви и Винчестер-Хаус, справа – колледж Грешэм и Тайлерс-Холл на Уормвуд-стрит, одна из крупнейших ливрейных компаний и источник достатка лондонского Сити.

Элеонора огляделась, прошла еще немного на восток мимо зияющего проема ворот, ведущих из Сити, затем нырнула в короткий проулок. Болтфут старался не отставать.

Женщина остановилась у двери скромного жилища. Она подняла руку, но постучать не успела: дверь распахнулась и на пороге появился человек с ярко-красным, покрытым волдырями и шелушащимся лицом. В ужасе Элеонора отпрянула, человек – тоже.

– Элеонора? – недоверчиво произнес он.

– Фоксли?

– Боже, Элеонора, это ты.

– Фоксли, что с твоим лицом?

– А, обгорел на солнце. – Он не стал вдаваться в подробности. – Элеонора, как ты здесь оказалась? – Он сделал шаг назад, приглашая свою невестку зайти.

Дрожа от волнения, она вошла в дом. Болтфут последовал за ней, крепко держа руку на эфесе сабли.

Фоксли Дэйр прижал Элеонору к своему необъятному телу, обхватив ее обожженными руками. Она позволила ему обнять себя, однако не стала обнимать его в ответ. Почувствовав ее отчуждение, он отстранился.

– А мой брат? – спросил он. – Что с Ананием? Вы оба вернулись? Все думают, что вы умерли.

Она быстро покачала головой.

– Ананий мертв?

Она ничего не сказала, лишь крепко обхватила себя руками.

Фоксли кивнул.

– Мне очень жаль, я любил его. Но я знал, что этим все кончится. – Он повернулся к Болтфуту. – А вы кто, господин Пират?

– Купер. Болтфут Купер. Вы, как я понимаю, брат ее супруга?

– Да.

– Она в большой опасности. За ней охотится человек по имени Макганн. Я не знаю почему. Но уверен, что если он найдет ее здесь, то ваша жизнь тоже будет висеть на волоске.

– Как он выглядит? – спросил Фоксли.

– Он из Ирландии, – ответил Болтфут. – Жестокий человек с лицом, похожим на морду пса, но одевается как благородный господин.

– Он не единственный, кто тебя разыскивает, Элеонора, – сказал Фоксли.

– Значит, здесь нам будет небезопасно. Должно быть, к вам заходил один из людей Макганна.

– Он назвался Шекспиром. Мне он показался честным человеком.

Болтфут улыбнулся.

– Это мой хозяин.

Из внутренней двери появился мальчик. Фоксли обхватил его своей жирной рукой за худенькие плечи.

– А это мой племянник Джон. Джон, поздоровайся со своей приемной мамочкой.

Мальчик был худым, но сильным, с темными взъерошенными волосами и умным взглядом. Ему было около девяти лет.

– Здравствуйте, госпожа, – произнес он.

Она пожала ему руку.

– Здравствуй, малыш Джон. Ты меня помнишь?

Он покачал головой.

– Неужели? Прошло всего пять лет, как мы последний раз виделись. – Она внимательно взглянула на него и печально улыбнулась. – Ты очень похож на своего отца, моего супруга. Упокой Господь его душу.

– Я его не помню.

– Он о тебе часто говорил. Уверена, он был бы очень горд, увидев, каким прекрасным мальчиком ты стал.

Глава 35

Мастиф зарычал, оскалил зубы, из пасти закапала слюна. Припадая к земле, он дюйм за дюймом подбирался к быку все ближе, затем, зайдя сбоку, бросился на него и вцепился в задние ноги. Несмотря на свою необычайную мощь и размеры, бык оказался быстрым и проворным и, опустив голову, принялся кружиться на месте. Рогом он пронзил собаке брюхо и швырнул пса в воздух.

Мастиф завизжал от боли, из глубокой раны полилась кровь, после чего он неуклюже плюхнулся на землю. Фыркая и топча копытами пса, бык снова пронзил его рогами и подбросил. Бык попытался атаковать еще раз, но его остановила веревка длиной восемь футов, что была привязана к столбу в центре пыльного ринга. Толпа одобрительно взревела, и в загон попытать удачи был выпущен еще один мастиф.

Все взгляды были прикованы к кровавому зрелищу. Все, кроме взгляда Джона Шекспира. Он наблюдал за Эссексом. Тот, низко поклонившись Ее величеству, покинул королевскую ложу и присоединился к дюжине или около того зрителей, среди которых находились и ближайшие союзники графа – Генри Дэнверс, Джелли Мейрик, графы Саутгемптон и Ратленд.

Заговорщики, подумал Шекспир. Неужели все эти люди замешаны в той смертельной игре, в которой участвует Эссекс? Однако сомнений не было. Он глубоко вздохнул и направился к ним.

День был душный. Впервые за последние недели на горизонте показались темные облака. В ближайшие три дня прольет дождь.

Стареющая королева обмахивалась веером, наблюдая за развлечением под полосатым зеленым с золотым балдахином. Как и ее подданные, она энергично аплодировала. После быков появятся медведи, лошади и обезьяны, которые будут развлекать королеву, проливая кровь. Глядя на ее оживленное лицо, Шекспир подумал, что королева выглядит весьма здоровой и энергичной для женщины, которая, как предполагалось, должна умереть в ближайшие несколько дней.

Мимо, с усилием сдерживая больших пятнистых диких кошек на поводках-цепочках, прошла красивая чернокожая женщина в причудливом римском военном облачении: золотом нагруднике, шлеме и короткой юбке с каймой. Шекспир сделал шаг в сторону.

Вокруг подавали закуски, из фонтана било рейнское вино, в розовом кусте был припрятан хогсхед с кларетом. Официанты предлагали гостям подносы с деликатесами – пирожки с грудкой жаворонка, сахарные пирожные с шафраном, соленый картофель из Нового Света. Шекспир взял порцию листьев изысканного табака и положил их в мешочек.

Вокруг кривлялись и скакали дюжины лучших шутов и акробатов со всей Англии. На близлежащих полях были установлены ярмарочные прилавки, где жарили быков и стояли бочки бесплатного эля для простых людей и горожан.

Место действия было выбрано идеально. Замок Сьюдли когда-то был домом Елизаветы, здесь, когда она была еще подростком, о ней заботилась ее мачеха, Катерина Парр, последняя из шести жен Генриха Великого. Елизавета помнила о счастливых днях, проведенных в этих садах со своей юной кузиной Джейн Грей. Но то время пролетело быстро, Катерина Парр вскоре умерла в родах, а Сьюдли перешел к другим хозяевам. Несчастной оказалась и судьба бедняжки леди Джейн, ибо она сложила голову на плахе в возрасте шестнадцати лет, после того как несколько честолюбивых мужчин против ее воли возвели ее на престол в тщетной попытке не дать католичке Марии стать королевой Англии.

Шекспир поклонился Эссексу.

– Милорд.

– Господин Шекспир, вы приехали.

– Ваша сестра умеет убеждать, милорд.

Эссекс громко расхохотался и сделал своим спутникам знак удалиться.

– Праздная девица невыносима, не так ли? Она мной помыкает, ведь я ее младший брат.

Шекспир с облегчением вздохнул. Радушный прием Эссекса означал, что он – по крайней мере сейчас – ничего не знает о тайных делах Шекспира.

– Рад служить вам.

– Так и должно быть. – Он понизил голос. – Моя сестра намекнула вам об одном крупном деле, в котором все мы участвуем, господин Шекспир?

– Да, сэр, намекнула.

– Вас не напугал размах нашей грандиозной задачи?

– Нет, милорд, не напугал.

– Тогда за работу, господин Шекспир. Ибо нет ничего важнее безопасности нашего королевства. Наше благополучие зависит от победы в войне секретов.

– Поэтому я и здесь.

– Вам есть где остановиться? Боюсь, что в Сьюдли мало места.

– Я поищу в округе.

– Наберитесь терпения. Очень скоро я за вами пришлю. Знаю, что мое поручение вы выполняете как истинный и преданный англичанин. Посмотрите на того горделивого быка на арене, как на него бросаются мастиф за мастифом, но он протыкает их своими рогами. Этот бык – я. Я дам отпор испанцу, и шотландцу, и любому другому иностранному монарху, что жаждет взойти на английский трон. Будьте наготове, Джон, ибо вы очень скоро мне понадобитесь. Мы должны воспользоваться случаем – carpe diem[11].

– А как быть с делом Элеоноры Дэйр, милорд?

Эссекс не пожелал обсуждать эту тему.

– Забудьте на время о Роаноке, Джон, в наших руках дело государственной важности. – Он похлопал Шекспира по плечу и, взмахнув своей бело-золотой с оранжевым накидкой, удалился в сопровождении компании друзей и сторонников.

Шекспир мгновение смотрел им вслед, затем перевел взгляд на противоположную сторону арены, где находилась королевская ложа. Он заметил, что Елизавета следит за своим красавцем-фаворитом. Слушая его льстивые речи и видя его трепет перед ней, она снова ощущала себя молодой. Подозревает ли она, в каком заговоре он участвует? Рядом с ней Шекспир заметил маленькую, едва приметную фигуру сэра Роберта Сесила. Он поймал взгляд Шекспира и незаметно кивнул.

Вдруг в поле зрения Джона появилась Старлинг Дэй под руку с Джоном Уоттсом, самым богатым лондонским торговцем. Уоттс едва передвигался под тяжестью украшавших его золота и драгоценностей: бриллиантовых сережек, брошей, цепочек на шее и внушительной величины жемчугов. Одеяние Старлинг тоже поражало размахом: платье – пышное и яркое сооружение из серебряного и голубого атласа и шелка, и накрахмаленный гофрированный воротник размером с луну в октябре. Волосы были собраны в высокую прическу, удерживаемую сеткой из серебряных нитей, которая постоянно сползала ей на лицо. Она то и дело поправляла ее своими пухлыми, унизанными кольцами пальцами, чтобы та не мешал ей глазеть по сторонам.

– Господин Шекспир, смотрите, вот я и при дворе! Да еще и на самом лучшем развлечении, какое только видал свет. На ленч у меня был молодой лебедь и бекас, желе в форме огромных ревущих львов, пирожки с устрицами, мясом чибиса, кулика и всех видов певчих птиц, марципаны, инжир и сладости из далекой Турции. А названий остальных блюд я даже не знаю, господин Шекспир. Там была еда, которой я прежде никогда не видела. Ну разве не большой путь я проделала, сэр?

– В самом деле, просто невероятное путешествие, госпожа Дэй.

Она представила его Уоттсу, который лишь устало кивнул, после чего, воспользовавшись присутствием Шекспира, оставил на него свою даму и отправился на поиски более веселых развлечений.

– Вы уже нашли достойное жилье, господин Шекспир?

– Буду спать под придорожным кустом, госпожа Дэй.

– Господин Уоттс раздобыл для нас лучшие апартаменты здесь, прямо в замке. Можете себе представить, что этой ночью Старлинг Дэй будет спать в королевском замке? Конечно, при условии, что господин Уоттс даст мне заснуть. Но вам нельзя спать под кустом! Рядом с нашей спальней есть комната для багажа, которая вам прекрасно подойдет. Окнами она выходит на главный внутренний двор, прекрасное месторасположение.

– Весьма великодушно с вашей стороны, госпожа.

– Тогда решено.

Привычно прихрамывая, Болтфут шел по улицам Лондона вниз к Темзе и Даугейту. В руках он держал заряженный каливер.

У школы он замедлил шаг и пошел, непрестанно озираясь. Главный вход караулил человек в кожаном джеркине и кожаной шапочке. Он смотрел в другую сторону и не заметил Болтфута, который тут же сделал шаг назад и направился в обход к задней части дома и конюшням, где он и нашел конюха Сайдсмена, который принес лошадям торбы.

Сайдсмен посмотрел на Болтфута так, словно увидел призрака. Он отшатнулся и уставился на него, тревожно переводя взгляд то на дом, то обратно на Болтфута и его каливер.

Болтфут метнулся вперед и приставил дуло к горлу конюха.

– Где Джейн? – хрипло прошептал он. – Она здесь или уехала?

– Она уехала, господин Купер. С военным отрядом на север. В Масем, в дом семьи госпожи Шекспир, неподалеку от Йорка.

– Меня выслеживают, да?

Сайдсмен замер.

– Это Макганн? – продолжал Болтфут. – Вы мне все расскажете или умрете, господин Сайдсмен.

У конюха забегали глаза. От страха он едва мог пошевелиться. Грянул выстрел, и Сайдсмен упал, залп снес ему полголовы. Болтфут пригнулся и на четвереньках пополз прочь от двора и конюшни. Он оглянулся на кровавое месиво, в которое превратилась голова Сайдсмена. Что-то подсказывало Болтфуту, что выстрел настиг именно ту цель, которой и предназначался. Он, Болтфут, должен был остаться в живых. Он – ниточка к Элеоноре Дэйр.

Еще один выстрел сотряс воздух совсем рядом с Болтфутом. Он уже был на ногах, спрятавшись за угол и держа каливер наготове. Болтфут выстрелил наудачу, не прицеливаясь.

Болтфут бросился вверх по улице через Даугейт. Его и в лучшие времена нельзя было назвать быстрым бегуном, а теперь он к тому же был слаб. Он бежал, волоча свою тяжелую увечную ногу по пыльной дороге. Пересекая дорогу в западном направлении, он оступился и упал в вонючий сточный желоб, устроенный прямо посреди дороги. Он неуклюже поднялся на ноги и услышал звук догоняющих его шагов. Болтфут остановился, опустился на одно колено и опытной рукой быстро перезарядил каливер, не просыпав ни щепотки пороху из порохового рожка, что висел у него на поясе. Макганн был всего в тридцати ярдах и быстро приближался. Болтфут поднял каливер и навел украшенное причудливой резьбой восьмигранное дуло прямо на преследователя.

Макганн остановился и метнулся влево, спрятавшись за телегу.

Болтфут чертыхнулся. Не успел. Он не стал стрелять, а поднялся на ноги и попятился прочь, не сводя дула с телеги. Мимо шла молодая женщина в платье ячменного цвета, держа за руки двух маленьких детей. Увидев Болтфута с каливером в руках, она завизжала и присела, прижав к себе детей. Над телегой появилось облако дыма, затем просвистела пуля, которая задела Болтфуту ухо и попала в кирпичную стену длинного здания у дороги. Болтфут вильнул в маленький переулок у северной оконечности строения; до его слуха донеслись крики женщины и детский плач.

Он повернул и, шатаясь, двинулся вниз по переулку к Казен-лейн, затем снова услышал шум. Обернувшись через левое плечо, он увидел Макганна и того человека в кожаном джеркине и шапочке, что следил за входом в школу. У каждого из них на нагрудных ремнях висело по паре тяжелых пистолетов. Они направили на него по пистолету, дула которых походили на изрыгающие огонь чудовищные воронки. Его положение было безнадежным.

Болтфут встал в дверной проем и снова опустился на колено. Его целью был Макганн. Болтфут навел каливер. Парочка была от него в двадцати ярдах, и он знал, что попадет в Макганна, даже если тот, другой, выстрелит в него самого.

– Купер, мы не хотим тебя убивать.

– Тогда опустите оружие.

– Нам нужна та женщина. Отдай нам эту шлюху и иди куда хочешь.

Болтфут продолжал держать Макганна на мушке.

– У тебя нет выхода, Купер. Опусти оружие, и обещаю, что тебя никто не тронет. Если нужно, мы будем преследовать тебя весь день.

Дверь позади Болтфута распахнулась, и из нее вышла женщина и замерла, в изумлении глядя на него. Она была в чепце, легкой камвольной накидке и с пустой корзиной в руках, как если бы собиралась на рынок.

Он с усилием поднялся и, согнувшись пополам, ввалился в дом. Ему вслед раздался выстрел, пуля угодила в ручку корзины, что висела на руке женщины, и корзина отлетела футов на тридцать в сторону и упала прямо на улицу. Женщина замерла, открыв рот. Болтфут с грохотом закрыл за ней дверь и задвинул тяжелый засов.

Он оказался в просторной, вымощенной камнем прихожей добротного купеческого дома, построенного из нового кирпича. Болтфут сразу оценил возможности. Внутрь дома вели две двери. Ошибись он дверью – и окажется в ловушке. Он прошел через ту, что была слева, и оказался в кухне. Молодая неряшливая девица с изуродованным шрамами лицом уронила медный горшок, который она чистила, и тот с грохотом покатился по полу. Болтфут прошел мимо девицы.

– Есть задняя дверь?

С широко раскрытыми глазами она указала на дверь позади себя, что вела из кухни. Болтфут направился туда. От входа доносился звук разбиваемых стекол. Они выбили окно, чтобы попасть в дом.

Дверь вела в кладовую. На полках хранились консервированные фрукты, корзины яиц, бочонки с элем и маслобойка. Там была еще одна дверь, которая вела на просторный задний двор. Болтфут без колебаний метнулся во двор.

Двор был обнесен кирпичной стеной. В одном конце двора находился курятник, возле которого кудахтали и клевали зерна полдюжины кур. В центре покрытого травой участка была привязана коза. Она равнодушно взглянула на Болтфута и продолжила жевать траву. Похоже, он в ловушке.

Он вернулся в дом. Девица, съежившись от ужаса, словно защищаясь, держала перед собой медный горшок.

– Есть отсюда выход?

От передней двери донесся страшный грохот. Через открытую дверь он увидел, что его преследователи деревянным молотом пытаются выбить оконный переплет.

Девица, видимо, не умела говорить – или от испуга утратила дар речи. Медным горшком она снова указала на двор, словно в отчаянной попытке любой ценой выдворить этого человека из кухни. Болтфут снова вышел во двор и посмотрел на курятник. Может, крыша выдержит его вес?

Закинув каливер за спину, он перелез через невысокую изгородь, которая не давала птице разбежаться. С кудахтаньем куры в панике бросились врассыпную. Болтфут неуклюже взобрался на крышу. Строение оказалось шатким, явно не рассчитанным на то, чтобы выдержать вес взрослого мужчины, но устояло, и Болтфуту удалось залезть на кирпичную стену. Несмотря на повязку на голове, пот заливал глаза. Руки скользили, но ему удалось схватиться за край стены и, собрав последние силы, подтянуться и забросить здоровую правую ногу на стену. Мгновение Болтфут висел на стене, пытаясь отдышаться. Затем, с громадным усилием, он подтянул левую ногу, забросил ее на стену и под лязг своей амуниции рухнул по другую сторону стены. Болтфут упал прямо на рукоять своей сабли, но ему удалось подавить вопль от пронзившей его бедро боли.

За стеной находился просторный внутренний двор Стального двора. Над Болтфутом возвышалась каменная башня, с которой денно и нощно наблюдали за торговыми судами, когда те неторопливыми галсами поднимались вверх по Темзе, возвращаясь из дальних странствий, везя своим владельцам богатство или разочарование.

– Эй ты! – гневно позвал его мастеровой.

Преодолевая боль, Болтфут поднялся на ноги, снял с плеча каливер и направил его на мастерового. Как только тот увидел оружие, то сразу же ретировался за здание Стального двора. Болтфут, хромая, пересек двор, миновал огромную сторожевую башню и направился к Уиндгуз-Лейн. Он услышал шум и, обернувшись, увидел, что его преследователи, забравшись на крышу курятника, перелезают через стену, первым был человек, что караулил вход в школу. Болтфут выстрелил. Человек закричал и упал, схватившись за раненую голень.

От каливера медленно поднялось облако дыма. Болтфут забросил оружие за спину и исчез в подворотне. У северной оконечности улицы, где они и договаривались, он увидел Элеонору Дэйр: она сидела на гнедом мерине, а в руках держала вожжи второй лошади. Болтфут окликнул ее, и Элеонора рысью направила к нему лошадей.

– Быстрее, – сказал он. – Он уже близко.

Приложив нечеловеческое усилие, он втащил себя в седло. Они развернулись и, пришпорив лошадей, помчались галопом в северном направлении. Тишину разорвали выстрелы, но пистолетам Макганна их было уже не достать, они скрылись в лабиринте многочисленных переулков этой части лондонского Сити.

В тиши начинающегося вечера Шекспир удалился в комнату, которую предложила ему Старлинг. Комната была небольшой, но удобной, поскольку располагалась в главной части дома, за что господин Уоттс, без сомнения, выложил кругленькую сумму. Эссекса разместили в той же части дома, и Шекспир мог следить за его передвижениями. Перед тем как отправиться в свою комнату, он попытался увидеться с сэром Робертом Сесилом, но Кларксон передал ему, что встречу придется отложить: сэр Роберт был на заседании Тайного совета, после которого он отправится к королеве.

В маленькой, заставленной багажом и вешалками с платьями комнате на полу под окном для Шекспира был постелен матрас с одеялами. Он прилег, намереваясь вздремнуть часок перед началом вечернего безумия, но погрузился в глубокий сон.

Когда он проснулся, было уже темно. Внизу под окном смеялись, громко звучала музыка, раздавались аплодисменты и топот. Он быстро облачился в свой старомодный придворный наряд и направился вниз, в переполненный центральный внутренний двор, освещаемый смоляными факелами и яркими масляными светильниками, развешанными по всем стенам. К тому же через высокие окна большой залы, где гости бражничали без меры и страстно танцевали вольту, во двор проникал свет сотен свечей. Пробираясь сквозь толпу, он почувствовал, как кто-то хлопнул его по плечу, а обернувшись, увидел улыбающееся лицо Френсис, графини Эссекс.

– Господин Шекспир, так и знала, что это вы. Я видела вас днем на травле быков.

Он поклонился.

– Миледи.

– О, не нужно формальностей, господин Шекспир. Спешу вам сообщить, что я чувствую себя вполне здоровой. Меня лечат личные доктора королевы. Они так внимательны. Сэр Роберт Сесил даже запретил мне покидать двор, так сильно он печется о моем здоровье.

– Рад это слышать. – «Она даже не представляет насколько я рад», – подумал Шекспир. – А эти маленькие летающие создания исчезли?

Она нахмурилась.

– Какие летающие создания, господин Шекспир?

Он рассмеялся.

– Не обращайте на меня внимания, миледи. Похоже, я выпил слишком много кларета.

Разговаривая с графиней, он перевел взгляд на ее супруга, Эссекса, беседующего с помощником Макганна, Слайгаффом. Он заметил, как Слайгафф вытащил из-за пазухи дублета какую-то бумагу и показал Эссексу. Граф сломал печать, развернул листок и принялся читать, затем поднял глаза. Слайгафф кивнул в сторону Шекспира. Эссекс проследил за его взглядом.

Шекспир почувствовал, как по спине пробежал холодок.

– Ах, смотрите, там мой супруг, – сказала графиня так, словно заметила старого друга, которого не видела много месяцев. Ее голос погрустнел. – Господин Шекспир, хотя сэр Роберт и распорядился, чтобы я оставалась при дворе, но милорд Эссекс меня сторонится. За последние дни он не обмолвился со мной и дюжиной слов.

Шекспир не знал, что ответить, чем утешить эту женщину, супругу двух величайших героев Англии: трагически погибшего поэта-воина сэра Филиппа Сидни, а теперь Эссекса, – ни один из которых ее никогда не любил. Все знали, что возлюбленной Сидни была Пенелопа Рич – Стелла из его поэмы «Астрофил и Стелла» – и что, после смерти Сидни, Эссекс женился на Френсис только из-за героического ореола собрата по оружию.

– Он с господином Слайгаффом, – продолжала она. – Вам не кажется, господин Шекспир, что этот ирландец весьма странный и неприветливый человек? Я не слышала от него ни одного слова. Быть может, он немой.

Графиня исчезла в толпе, затем, словно гром в отдалении, раздался барабанный бой, после чего разговоры и смех в зале стихли. Распорядитель королевских увеселений поднялся на помост и хлопнул в ладоши. Шекспир увидел, что королева занимает центральное место в галерее наверху. Ее окружали фавориты – Хенидж, старик Бёрли, Дрейк, Говард Эффингем. Эссекс расстался со Слайгаффом, поднялся по ступеням в галерею и присоединился к королевскому обществу, с показным рвением целуя Елизавете руку. Он сел справа от королевы. Сэр Роберт Сесил находился по другую сторону, почти в самом конце ряда, маленький и незаметный в своем темном невзрачном одеянии. Контраст между ним и ярким, разодетым Эссексом был разительным. На помосте разыгрывалось шутейное представление о разгроме армады и отпускались остроты в адрес короля Испании Филиппа. В разгар спектакля сэр Френсис Дрейк лично запрыгнул на платформу и выхватил у одного из актеров деревянный меч, после чего под громкие аплодисменты принялся бегать по помосту за актером, исполнявшим роль испанского короля.

Лютнист Джон Доуленд сыграл балладу о пастухе и овцах. Одетые пастухами актеры вышли на помост, гоня перед собой небольшое стадо из шести котсвудских овец. Затем распорядитель королевских увеселений представил лорда Чандоса, владельца замка Сьюдли, тот поклонился и объявил, что эти овцы, чья шерсть признана лучшей в графстве, – дар Ее величеству.

Королева охотно приняла подарок и сказала, что позаботится о том, чтобы защитить своих новых питомцев от волчицы, после этих слов все присутствующие дружно расхохотались. Затем – вот совпадение! – на сцену вышел актер в костюме охотника с волком на поводке. Волка нарядили в дорогую придворную одежду, расшитую золотом и серебром и украшенную изумрудами и сапфирами. Поверх ошейника на него нацепили круглый рифленый воротник, а на его узкой серой голове красовался батистовый чепец с разрезами, из которых торчали уши. Волк тяжело дышал и заливал все вокруг слюной, обнажая длинные зубы.

Толпа ахнула. Шекспир посмотрел на Эссекса. Как он отреагирует на эту явную насмешку над его матерью? Все присутствующие понимали, что подобное оскорбление нанесено намеренно.

Его лицо было мрачным, словно штормовое небо. Мгновение Эссекс колебался, затем, не попрощавшись и даже не поклонившись своей государыне, поднялся с места и широким шагом покинул галерею. Королева сделала вид, что ей все равно, и продолжила беседу с сидящим слева лордом Бёрли, но все присутствующие заметили неуважение, даже презрение, проявленное к ней Эссексом, когда тот повернулся к королеве спиной и прошел прочь. Другой на его месте был бы немедленно отправлен в Тауэр. Только Эссекс, благодаря своим бурным, словно лед и пламень, отношениям с государыней, мог выйти сухим из воды, несмотря на подобную наглость.

– Так, так, так.

Шекспир резко обернулся и оказался лицом к лицу с Ричардом Топклиффом.

– Это отделит овец от волков.

– Вам мало женщин, детей и священников, которых вы преследуете?

Топклифф был в придворном костюме: черный дублет, рукава с разрезами, из которых выглядывали золотые вставки, желто-золотые короткие штаны и черные чулки. Он потел и ужасно вонял.

Топклифф усмехнулся.

– А вы на чьей стороне? Кто ваш фаворит в этой битве?

– Какой битве?

– А вы еще больший дурак, чем я себе представлял.

Топклифф пристально, с неприкрытым отвращением посмотрел на Шекспира, затем яростно толкнул его в грудь ладонью правой руки. Шекспир покачнулся, но устоял.

– С нетерпением жду того дня, когда пущу тебе кровь, папистский сынок. И года не пройдет, как я увижу твою жену, сучку и потаскуху, и ее отродье в могиле. Скоро вы все присоединитесь к своему дружку отцу Саутвеллу на Паддингтон-Грин.

Шекспир был без оружия – здесь, рядом с королевой, не дозволялось носить оружие на портупее, – иначе он убил бы Топклиффа. Поэтому Шекспир лишь отвернулся, с трудом вынося его мерзкий хохот.

Его еще трясло от гнева, когда спустя десять минут к нему подошел Кларксон. Стараясь не привлекать внимания, старый слуга проводил его к Белому саду, расположенному под королевскими апартаментами, где был построен переход из частных комнат замка в часовню. В этом скрытом от посторонних глаз месте, освещаемом лишь одной свечой в подсвечнике на стене, его ждал сэр Роберт Сесил.

Кларксон встал у входа, чтобы никто не мог войти и помешать им. Шекспир поклонился.

– У меня для вас важные новости, сэр Роберт, – начал он. Он рассказал ему о составленном Форманом гороскопе, в котором предсказывалось, что Елизавета умрет восемнадцатого сентября, а также о другом гороскопе, где указывалось, что подходящая дата свадьбы Эссекса и леди Арабеллы Стюарт – четырнадцатое, менее чем через три дня.

– Значит, вам нужно быть рядом с Эссексом. Он вам доверяет?

Шекспир вспомнил взгляд Эссекса, брошенный на него, когда тот читал переданное Слайгаффом письмо. Макганн и тайные агенты в комнате в башне теперь наверняка знают о его двойной игре после того, как Джек Батлер, не выдержав пыток, все рассказал. Шекспир покачал головой.

– Думаю, что нет, сэр Роберт. И я не знаю, что за игру они со мной затеяли.

– Как насчет переписки между графом и леди Арабеллой?

Шекспир заговорил, тщательно подбирая слова.

– Мне удалось выяснить, что корреспонденция такого рода действительно была. Любовные письма и оды от графа к леди.

– А кто сочинитель од? Эссекс – не Сидни и не Рэли. Он не поэт.

– Не могу сказать, сэр Роберт.

– Не можете или не скажете?

Шекспир не стал отвечать на вопрос.

– Но я могу сообщить вам, что посредником является Морли, Кристофер Морли, учитель леди Арабеллы. Полагаю, что его в качестве тайного агента устроил на эту службу еще господин секретарь Уолсингем, но теперь он переметнулся к Эссексу.

Но Сесил как будто не замечал слов Шекспира.

– Надеюсь, вы понимаете, почему я вас об этом спрашиваю. Нам нужны доказательства, чтобы не допустить этот незаконный брак, даже если нам придется остановить церемонию венчания. Эссекс и те, кто его поддерживает, должны знать, что у нас есть все, чтобы привести их на эшафот. Добудьте мне эти стихи. На меньшее я не соглашусь.

Шекспир прекрасно все понимал. Кроме того, он сознавал, что отныне жизнь его брата в опасности. Он поклонился Сесилу.

– Хорошо, сэр Роберт, я добуду вам доказательства.

Но как, размышлял он, медленно возвращаясь к себе в комнату, ему удастся выполнить это поручение и спасти Уилла? И почему Сесил не проявил интереса к имени Морли?

Небо озарили слепящие фейерверки, вспыхнувшие над замком с такой силой, словно боги затеяли между собой войну. Шекспир остановился и с благоговением и удивлением посмотрел наверх; таких фейерверков он никогда прежде не видел – огненные красные, золотые и серебряные крупинки взрывались, распускаясь, словно цветы весной, затем, падая на землю, бледнели и угасали. Впервые за много недель он ощутил прохладу ночного воздуха.

В полях, где для простых людей была устроена ярмарка, на милю вокруг жгли костры и раздавалась музыка, которая в ночном воздухе сливалась с изысканными мелодиями, что доносились отсюда, из замка. Снова вспыхнули фейерверки, осветив своим великолепием Сьюдли. Но в их свете Шекспир увидел не только замок: в двадцати ярдах от него высветилось лицо Слайгаффа. Здоровым правым глазом он, не мигая, следил за Шекспиром, другой же глаз, левый, был мутен и слеп.

Шекспир не спал. Он мерил шагами комнату, время от времени выглядывая в окно и не зная, чего ждать. Джон был уверен, что-то должно случиться этой ночью.

По комнате плясали тени от зажженной им свечи, бросающей жуткие отблески на коробки и сундуки Старлинг Дэй и купца Джона Уоттса. Тревога не отпускала, все мускулы Шекспира были напряжены, готовые в любое мгновение привести его тело в движение. Но к трем часам ночи силы его покинули, и он присел на матрас спиной к подоконнику. Глаза закрывались, хотелось спать. Сначала он подумал, что услышанный им шум лишь часть его сна, но затем очнулся. Где-то неподалеку он услышал стук копыт и тихое лошадиное ржание. Он выглянул из окна. Шел дождь, впервые за бог знает сколько недель. Прохладный дождь, наконец-то.

Шекспир взял меч и кинжал, выскользнул из комнаты и спустился вниз во внутренний двор. Завидев его, часовой встал навытяжку.

– Не могу заснуть. Надо пройтись.

Часовой посмотрел на его меч.

– За пределами замка полно гуляк и бродяг, – сказал он часовому, проследив за его взглядом.

Часовой молча кивнул и, ссутулившись под дождем, натянул капюшон поглубже и принялся греть руки над небольшой жаровней.

Шекспир быстро пересек главный двор, направляясь к тому, что был поменьше. Звуки походили на шум, производимый большим отрядом всадников, и доносились откуда-то с западной стороны, где протекала река Исбурн и находился городок Уинчкомб. Въездные ворота замка охраняли алебардщики в оранжевых, как у людей Эссекса, накидках. Они преградили ему дорогу, но он заметил, что за воротами стоит отряд из двадцати или больше всадников, готовых выдвинуться в путь. Их лошади перебирали копытами. Дождь лил как из ведра.

Отряд возглавлял Эссекс. Высокий и надменный, он восседал на своем черном жеребце. Его окружали ближайшие сторонники и слуги – Саутгемптон, Дэнверс, Мейрик и прочие. Все были просто обвешаны оружием: колесцовые пистолеты, мечи, пики, топоры на длинных древках – все блестело под дождем в свете горящих смоляных факелов. Сэр Тоби Ле Нев тоже был здесь; тот самый Ле Нев, разыскиваемый за убийство собственной дочери и Джо Джаггарда. Что ж, арестовать его этой ночью не получится.

Несмотря на проливной дождь, Эссекс заметил Шекспира, и их глаза встретились. Граф задержал свой взгляд не более чем на пару секунд, затем резко натянул поводья и пришпорил коня. Всадники, все как один, повернули своих лошадей и выстроились рядом и позади него. Затем Эссекс сделал знак рукой, и всадники, пришпорив лошадей, плотным строем рысью двинулись вперед, разбрызгивая грязь, и вскоре исчезли в темноте ночи.

Шекспир смотрел им вслед, пока отряд не скрылся из виду. Они направлялись на север. Значит, началось; заговор претворялся в жизнь. Шекспир быстро побежал обратно к парадным покоям. Он должен был передать сообщение Сесилу, затем вскочить в седло и молиться о том, что ему удастся оказаться в Дербишире – и у Арабеллы – первым.

Краем глаза сквозь ливень у входа на черную лестницу парадных покоев он заметил какое-то движение. Хотя ночной мрак освещала только жаровня часового, ему удалось разглядеть у входа человека. Это был Слайгафф. Этого жестокого негодяя Шекспир узнал бы где угодно. Куда он направляется? Ну конечно. Кларксон рассказал Шекспиру, кто из знатных гостей занимает лучшие покои. Здесь на втором этаже поселили леди Френсис, графиню Эссекс. Убийство узаконит бракосочетание.

Прячась в тени строения, где находилась зала для пиршеств, Шекспир заметил, как в темноте Слайгафф передал что-то часовому. На плече у него висел моток веревки. Когда ирландец проскользнул внутрь, Шекспир вышел из укрытия и последовал за ним. Часовой отошел от жаровни, чтобы преградить ему путь.

– Я видел, как тебя подкупили, – произнес Шекспир тихим, но твердым голосом. – Я офицер на службе сэра Роберта Сесила, и, если ты меня не пропустишь, тебя повесят еще до рассвета.

Часовой поспешил ретироваться.

Шекспир вошел внутрь и прислушался. Джон помнил, как тихо умеет ходить Слайгафф. Он ничего не услышал.

Мгновение Шекспир ждал, затем неслышно шагнул вперед и начал подниматься по винтовой каменной лестнице. Путь ему освещали восковые свечи в подсвечниках на стенах, мерцающие под дуновениями прохладного и влажного сквозняка. Перед собой Шекспир держал обнаженный меч. Дойдя до верхней ступени, он выглянул в коридор. Никого.

Веревка появилась словно из ниоткуда. Только он шагнул в коридор, как петля затянулась вокруг его шеи. Нападавший толкнул Шекспира ногой в спину, пытаясь повалить его на пол, и с дикой яростью принялся закручивать веревку. Шекспир должен был умереть быстро.

Джону едва удалось удержаться на ногах и развернуться, отчаянно стараясь сохранить равновесие. Он был высоким, но жилистое тело Слайгаффа обладало внутренней, неодолимой силой крученого каната. Шекспир толкнул нападавшего плечом и прижал его к стене, пытаясь натянуть Слайгаффу на голову ближайший из висевших рядом гобеленов. Тот на мгновение ослабил захват, но Шекспиру этого хватило, чтобы запихнуть два пальца левой руки под петлю и не дать себя задушить.

Шекспир уже задыхался и понимал, что времени у него совсем мало. Дальше по коридору в свете канделябра он заметил в дверном проеме очертания какой-то фигуры. Это был Топклифф. Держа во рту трубку и выдыхая клубы дыма, Ричард Топклифф стоял, наблюдая за тем, как Шекспиру приходит конец, и на его злобном лице играла улыбка.

Шекспир не мог умереть, не имел права. Не только его жизнь была на кону. Смерть – ничто. Мысль о самодовольной ухмылке Топклиффа придала ему ярости. Как раненый зверь, к которому подбирается хищник, чтобы убить, Шекспир в отчаянии схватил Слайгаффа за яйца и сжал их так, словно выжимал сок из лимона.

Слайгафф исторг гортанный звук; но продолжал неистово дергать за веревку, пусть и согнувшись пополам от боли. Понимая, что это – его последняя надежда, Шекспир вытащил пальцы из-под стягивающей его горло веревки. Не замечая, что кожа на пальцах содрана, а шею сдавила веревка, он в приступе отчаяния ударил Слайгаффа локтем прямо в лицо. И еще раз, пытаясь размозжить голову противника о стену, обрушив на Слайгаффа остатки своих сил.

Наконец веревка ослабла. Задыхаясь, Шекспир рухнул на пол. Он подобрал меч. Держа трость в правой руке и продолжая ухмыляться, к нему шел Топклифф. Шекспир направил меч в его сторону, но сил, чтобы подняться и заколоть Топклиффа, у него не было. Топклифф отклонил лезвие серебряным наконечником своей трости, затем опустился на колени рядом с Шекспиром и дергающейся в безмолвных конвульсиях фигурой Слайгаффа. Он положил левую руку Слайгаффу на лицо и прижал голову к полу. Тростью подобрав отброшенную веревку, Топклифф обмотал ирландцу шею, затем зажав концы в руках, провернул веревку так, что она затрещала. Раздался щелчок – Топклифф, взяв Слайгаффа за волосы, запрокинул ему голову и сломал шею.

Тело ирландца обмякло, и лишь руки и ноги продолжали подергиваться в предсмертных судорогах. Слайгафф был мертв. Топклифф ослабил веревку, затем подобрал свою трость и, указывая серебряным наконечником на распухший рубец на горле Шекспира, произнес, нарочно выдыхая дым прямо в глаза Джону:

– А мне понравилось. Лучше, чем травля быков.

Шекспир ждал, что Топклифф убьет и его. Наконечник у его трости был тяжелый, словно дубина, хватило бы и одного удара в висок. У Шекспира не осталось сил защищаться; он выдохся, борясь со Слайгаффом. Джон обхватил шею ладонями и судорожно хватал ртом воздух. Его бил кашель, он задыхался, его легким не хватало воздуха, а в голове стучало так, словно его огрели молотком весом шесть фунтов, но ему было все равно.

Топклифф убрал трость.

– Ты весь вымок, Шекспир. Нельзя в такую погоду выходить на улицу без накидки и шляпы, не ровен час – повстречаешь собственную смерть. – Топклифф рассмеялся над своей черной шуткой. – Пошли, кусок дерьма и любитель папистов, поможешь мне перенести тело.

Дыхание Шекспира постепенно восстанавливалось.

– Я ее защищаю, ты, безмозглый червь, – произнес Топклифф, словно прочитав мысли Шекспира. – Думал, что Сесил доверит безопасность графини тебе?

Шекспир попытался подняться на ноги и, потирая шею, повертел головой. Он знал, что был на волосок от смерти.

– Бери за ноги, – скомандовал Топклифф, просовывая руки Слайгаффу под плечи. – Пошли.

– Зачем вы убили его? – спросил Шекспир хриплым, срывающимся голосом. – Мы могли бы его допросить.

Топклифф презрительно хмыкнул и выпустил облако дыма. Он отпустил тело и открыл мертвецу рот.

– Смотри, – сказал он.

Шекспир заглянул в зияющую глотку и увидел, что у Слайгаффа не было языка.

– Отрезан по самый корень. Ты бы мог, конечно, его допросить, только он тебе ничего не сказал бы. Гарантированное молчание. Хватит ныть, бери его и потащили отсюда. Сэру Роберту не понравится, если покой ее светлости потревожит вид мертвого ирландца у дверей ее спальни.

Глава 36

Под испуганными взглядами часового они вынесли тело. Топклифф приказал ему найти тележку и парусину. Часовой уронил пику, которая, звякнув, упала на вымощенную булыжником площадку, и, словно побитая собака, стремглав бросился в мастерскую.

Они переложили труп в привезенную часовым тележку, прикрыв тело тяжелой парусиной.

– Давай, Шекспир, толкай, – усмехнулся Топклифф. – Приложи усердие.

Топклифф и Шекспир взялись за ручки тележки и выкатили ее через боковой проход. Им было нелегко везти свою ношу под дождем по топкой траве и корням деревьев через лес, что к западу от замка, а затем – к реке. Их одежда промокла, дождь лил за шиворот прямо под их гофрированные воротники.

– Достали меня эти люди, – ни к кому не обращаясь, прорычал Топклифф, когда они подошли к воде и, вытащив тело, небрежно сбросили его на скользкий берег.

Шекспир увидел черные ножницы, висевшие на ремне Слайгаффа, и содрогнулся, вспомнив Джека Батлера. А что с Болтфутом Купером? Неужели этими ножницами он разрезал пальцы и ему?

Топклифф пнул тело, словно это был мяч для игры в футбол, спихивая его в воду неспешно текущей реки.

– Предатели. Агенты антихриста, все до единого. Это каким же надо быть человеком, чтобы приказать убить собственную жену?

А каким, подумал Шекспир, надо быть человеком, чтобы устроить в собственном доме пыточную и со смехом и шутками терзать человеческую плоть? Но ответил лишь:

– Честолюбивым.

– Он собирался повесить ее, чтобы все решили, что она покончила с собой в припадке безумия. Повезло мне, а, приятель?

Тело выплыло на середину реки, затем его подхватило течением и понесло. Они недолго постояли, наблюдая, как уплывает тело, затем рука трупа запуталась в корнях, торчащих из противоположного берега. Они пошли обратно.

– Все они одинаковые. Эссекс и ему подобные льстивые и лживые типы. Благородная кровь? Да на кол бы всех их предков. Саутгемптон – хуже всех. Думал, что оградит эту тварь Саутвелла от моей милой комнатки железа и огня. – Топклифф хохотнул. – Никому не превзойти Ричарда Топклиффа – уж точно не таким неженкам, как Саутгемптон и Саутвелл. Кто будет теперь ласкать графский член, когда Саутвелл в моих руках? Полагаю, твой братец. Небось, уже натирает его благовониями.

Шекспира распирала едва сдерживаемая им ярость. Теперь, когда они избавились от тела, ему не терпелось как можно скорее вернуться в замок и переговорить с Сесилом. Дышать становилось все легче, но горло болело, а шея была в рубцах, словно березовая кора. Он направился через лес, прочь от берега.

– Ты следующий, Шекспир, – Топклифф плюнул ему вслед. – Ты, твоя папистская сучка-жена и ее щенки. Я всех вас заставлю поплавать, как господина Слайгаффа. Я спляшу на радостях, когда ты, четвертованный, будешь кипеть в тайбернском котле.

Шекспир повернулся, чуть не поскользнувшись и не оступившись на склизком спуске. Застав Топклиффа врасплох, он размахнулся и что есть силы ударил его кулаком по голове. Топклифф споткнулся и плюхнулся в грязь.

– Твои угрозы меня не пугают, Топклифф, но никто не смеет называть мою жену сукой. Поучись манерам на досуге.

Топклифф барахтался и скользил, хватаясь за крапиву и вереск, чтобы подняться. Шекспир повернулся к нему спиной. Топклифф потянулся к нему, пытаясь схватить Шекспира за ногу, но тот отбросил ногой его руку, поднялся вверх по берегу к деревьям и направился обратно к огням замка Сьюдли, мерцающим в напитанной дождем ночи.

Сесил не спал, меряя шагами спальню. Кларксон передал ему новости об отъезде Эссекса.

– Джон, нельзя терять времени, – произнес он, когда в комнату вошел Шекспир. – Немедленно отправляйтесь в Хардвик.

Шекспир рассказал ему о покушении на жизнь графини Эссекс.

– Слайгафф плывет вниз по течению реки Исбурн, мертвый, Топклифф сломал ему шею.

– Хорошо.

– Признаюсь, сэр Роберт, я удивлен тем, какую роль в этом деле вы отвели Топклиффу.

Сесил не обратил внимания на недовольство Шекспира его тайными делами с жестоким мучителем.

– Мне достаточно того, что вне зависимости от вашего о нем мнения он самый верный слуга своей государыни. Он – на службе у королевы: он предан только своему протестантскому Богу и государыне. Кроме того, он помог сохранить жизнь графине Эссекс. Позже мы поговорим об этом, а сейчас нет времени. Но я благодарю вас за вашу работу – вы подтвердили все мои опасения. – Он вручил Шекспиру письмо со своей служебной печатью члена Тайного совета. – В Хардвике передадите это графине Шрусбери. Скачите быстрее ветра.

Шекспир нахмурил лоб.

– Сэр Роберт, вы не считаете, что мне нужно взять с собой людей? У Эссекса отряд из двадцати тяжеловооруженных военных.

Но Сесил совершенно серьезно ответил:

– Господин Шекспир, вы полагаете, что мне нужна еще одна битва при Босворте? Что произойдет, если я пошлю вас с отрядом из двадцати или ста человек? Вы начнете гражданскую войну. Здесь требуется осторожность, сэр. Поэтому мне нужны вы, а не Топклифф. Опередите Эссекса, и тогда у вас будет возможность тайно перевезти девушку в безопасное место, что станет лучшим решением для всех заинтересованных сторон. Торопитесь. Вы не должны допустить этой свадьбы.

Лежа на черных простынях, Пенелопа Рич повернулась и посмотрела на мужчину, раскинувшегося рядом с ней на подушках. Она пробежала своими изящными пальцами по его темным рассыпавшимся кудрям. Она любила его и хотела от него детей.

Мужчину, что лежал рядом с ней на постели в Блитфилд-Холл в Стаффордшире, звали сэр Чарльз Блаунт, он приходился родственником мужу ее матери, Кристоферу Блаунту. Уже два года как Чарльз был ее любовником, и это была всепоглощающая страсть. В возрасте двадцати девяти лет она выполнила свой долг перед навязанным ей семьей и государыней супругом, родив ему пятерых детей; а теперь, в расцвете лет, она родила первого ребенка и Чарльзу.

Пенелопа улыбнулась первым вечерним лучам и подумала о другом мужчине: ее младшем брате Роберте. Ей хотелось бросить к его ногам весь мир. Это был сильный человек, но ему было легко заморочить голову, и это обстоятельство приводило ее в бешенство. Ему нужен был ее стальной характер, чтобы добиться того, что он заслуживал. Это стало целью ее жизни, ее самой главной задачей. Однажды он станет королем, а она будет направлять его.

Тремя годами ранее Пенелопа совершила ошибку, обхаживая шотландского короля Иакова обольстительными письмами и надеясь на его благосклонность, если после смерти Елизаветы им удастся возвести его на английский престол. Ее попытки чуть было не обернулись крахом, когда об этом стало известно. Но оказавшись в таком рискованном положении, Пенелопа подумала: зачем им Иаков Стюарт? Почему бы не выбрать претендента из собственной семьи? Ее прабабкой была Мария Болейн, возлюбленная короля. Кто усомнится в том, что ее прадедом является сам Великий Генрих? Или что его королевская кровь не течет в жилах членов ее семьи?

Елизавета это знала. Поэтому и презирала их. Мать Пенелопы была изгнана из двора, ее сестра тоже. А разве Роберт был выбран в качестве королевской игрушки не для того, чтобы ткнуть их носами в королевское дерьмо?

Любое пренебрежение, оскорбление или унизительная просьба ее брата о деньгах заставляли женщин семейства Деверё закипать праведным гневом. Почему ради продвижения при дворе он должен обхаживать эту старую каргу, словно она юная девица, и сносить презрительное обращение с собой?

А потом Пенелопа поняла, как отплатить ей за все; как семья Деверё сможет занять положение, принадлежащее ей по праву. При дворе начала появляться довольно невзрачная, одинокая девушка, которую никто бы и не заметил, если бы не одно обстоятельство: ее неоспоримое право на престолонаследование.

Ее звали Арабелла Стюарт, и многие полагали, что у нее больше прав на корону, чем у ее кузена Иакова Стюарта.

Пенелопа наблюдала за ней. Она заметила, с каким обожанием эта нескладная юная девица смотрит на ее брата, как щенок гончей на своего хозяина – с широко раскрытыми глазами, виляя хвостом и в полной готовности выполнить любую команду. Вот тогда в умной голове Пенелопы и родился план. Если Роберт женится на Арабелле, их союз окажется сильней любых возражений, даже если Сесилы будут против.

Но ухаживать за девицей, находящейся под бдительным оком охраны, трудно, поэтому у Пенелопы возникла еще одна идея. Роберт должен ухаживать за ней издалека, с помощью слов. К тому же у нее на примете был поэт, который эти слова и напишет: молодой Уильям Шекспир. Его стихи пронизаны страстью, и кроме того, он отчаянно нуждается в покровительстве.

Это сработало. Сегодня ночью эта девица в своей спальне в Хардвик-Холл не сомкнет глаз, думая лишь о Роберте Деверё, о своем храбром графе Эссексе, своем возлюбленном, задыхаясь от желания.

Свадьба – только начало. За ней сразу последует либо приговор, либо их обоих, Роберта и Арабеллу, посадят в Тауэр, как Рэли, который томится там сейчас вместе со своей невестой.

Понадобятся люди, способные их защитить. Круглый стол, за которым соберутся величайшие представители королевства; люди, которые встанут рядом с ними. Саутгемптон и Ратленд будут полезны благодаря своему знатному происхождению; Макганн – неиссякаемый источник денег; Томас Фелиппес, Френсис Миллз, Артур Грегори, Энтони Бэкон – тайные агенты; Френсис Бэкон обладает политическим чутьем; Мейрик, Дэнверс, Уильямс и Ле Нев известны своей военной доблестью.

С величайшей осторожностью, хитростью и лестью она втянула их всех в свой заговор. Наконец, они в сборе: двадцать или тридцать влиятельнейших людей королевства, безоговорочно преданных ее брату. Люди, перед которыми не устоит даже Сесил.

Пока эти благородные воины вместе с отрядом из приближенных и рыцарей держатся вместе, ни одного ордера на арест выписано не будет. Но, если им окажут сопротивление, попытаются воспрепятствовать силой… что ж, тогда трон перейдет к Роберту еще быстрее.

Оставалась одна незначительная помеха: супруга Роберта Френсис. Пенелопе она нравилась, хоть та и была глуповата. Чутье подсказывало ей просто не обращать внимания на этот брак, а позже аннулировать его как незаконный. Это будет нетрудно сделать, особенно после того, как корона перейдет их семье. Но остальные считали, что лучше, если Френсис уйдет с пути Роберта до свадьбы.

Последней частью головоломки был Джон Шекспир. Господин Миллз настаивал, что лучшего человека, способного организовать работу по сбору сведений, в Англии не найти. После того, как в заговор был втянут брат Шекспира, лучше было бы, чтобы и Джон оказался на их стороне. К тому же умения Шекспира им весьма пригодятся, когда корона будет у них. Если кто и сможет защитить едва оперившуюся власть от узурпаторов и мятежников, так это человек, обладающий его усердием и тревогой за государство – человек, подобный Уолсингему, который не покладая рук на протяжении многих лет заботился о безопасности своей королевы. Таким человеком был Шекспир. Именно он будет их Уолсингемом. Ее брат не был уверен в Джоне Шекспире, он сказал, что у Макганна есть сомнения. У нее тоже были сомнения: она не доверяла Макганну. Они нуждались в его деньгах, но она понимала опасность, которой они себя подвергали, продавая ему свои души. В обмен Макганн потребует многого; однако было не совсем ясно, чего именно.

Пенелопа повернулась к Чарльзу и обняла его. Его тело источало тепло. Она обвила руками его талию, возбуждая нежными прикосновениями своих пальцев. Она хотела, чтобы Чарльз овладел ею прямо сейчас, но ей было жалко тревожить его мирный сон, которым он забылся после их полуденного занятия любовью.

Дождь барабанил в стены.

Пенелопе послышалось, что где-то в отдалении едут всадники, она весь день этого ждала. Они приедут, она была в этом уверена. Они будут здесь этой ночью, и это станет первым этапом важной поездки.

Пенелопа села на постели. Даже сквозь шум проливного дождя она слышала топот копыт. Раздался стук копыт по вымощенному камнем внутреннему двору. Пенелопа слегка толкнула своего возлюбленного.

– Чарльз, они здесь.

Он повернулся. В темноте ночи его лицо казалось суровым. Человек военный, он привык мгновенно просыпаться в отличие от простых смертных.

– Я не поеду. Не хочу их видеть.

– Но, Чарльз…

– Нет. Я выкурю трубку и прочту пару поэм, пока они здесь.

Он не поощрял ее планов. Из-за них между влюбленными шла настоящая битва, это было единственное разногласие в их страстных и преданных отношениях. Она объяснила ему свои мотивы: королева совершенно точно скоро умрет.

– Мы все смертны, Чарльз, а она стара и быстро увядает, и корона должна перейти к сильному человеку, не шотландцу или испанцу, а англичанину.

Даже когда она показала ему астрологический прогноз, составленный доктором Форманом, он все равно отказался.

– Моя дорогая, возможно, ты и права, но в подобных делах я предпочитаю ошибиться из предосторожности, – настаивал он. Но, несмотря на то, что он отказался поехать, она знала, что он их не предаст.

Пенелопа поднялась и, поцеловав Чарльза, шагнула к окну. Внизу стоял авангард отряда из четырех промокших и забрызганных грязью всадников на лошадях, от которых поднимался пар. Она позвонила в колокольчик и вызвала служанку, которая помогла ей облачиться в платье из черного атласа с золотой отделкой по краям.

Пенелопа спустилась во внутренний двор, и в то же мгновение туда легким галопом въехал ее брат во главе основного отряда всадников. Ее мать стояла на ступенях большой залы, облаченная во французское платье из серебряной материи, украшенное маленькими алыми изображениями волков. Через небольшие разрезы на рукавах платья проглядывала золотая материя. Ее остроконечный корсаж сообразно последней моде суживался книзу, и, дабы защититься от дождя, на ней были шляпа и плащ из черной тафты. На фоне темного неба и кирпичной кладки она смотрелась весьма впечатляюще. Летиция выглядела как королева, которой себя всегда считала.

Летиция распахнула объятия, чтобы поприветствовать своего любимого сына. На своем черном скакуне он подъехал к ступеням и, поравнявшись со своей матерью, наклонился и поцеловал ей руку. Все его спутники, не слезая с седел, хором издали возглас одобрения.

Пенелопа была готова мурлыкать от удовольствия. Ей вдруг подумалось, что если бы это зрелище увидел кто-либо непосвященный, то решил бы, что эти люди приветствуют своего короля, помазанника Божьего.

Она оглядела отряд и увидела знакомые ей лица: Саутгемптон, старающийся грациозно держаться в седле, несмотря на то, что весь покрыт коркой грязи; Ратленд со злобным блеском в глазах; Ле Нев, как обычно несгибаемый и отважный; трусливый и худощавый Дэнверс; Мейрик, держащийся рядом со своим хозяином, за которого он с радостью отдаст жизнь, если потребуется.

Слуги принесли подносы с серебряными бокалами вина и бренди для подъехавших всадников, которых уже не вмещал внутренний двор, им приходилось толпиться за его пределами. Когда всем раздали бокалы, Летиция подняла свой кубок, и всадники замолчали.

– Тост, – произнесла она, – за свадьбу.

– За свадьбу, – в унисон выкрикнули они, затем залпом выпили, бросая пустые бокалы на мощенный булыжником двор.

Пенелопа подняла свой бокал перед замолкшим отрядом, затем тихим голосом обратилась к брату, но так, чтобы все слышали.

– А где же Френсис? – невинно спросила она.

– Она не здорова, мадам, – последовал ответ, и всадники дружно расхохотались. – А теперь давайте отужинаем. Через час мы на свежих лошадях снова отправимся в путь.

«И я с вами, – подумала Пенелопа, – обожаю свадьбы».

Глава 37

Джон Шекспир спешил в Хардвик-Холл, но тревожные мысли не отпускали. Теперь он понимал, почему Сесил пообещал ему защиту. Топклифф у него в подчинении, однако настолько, насколько человек может подчинить себе бешеную собаку.

Он вспомнил о бедном Джеке Батлере. Какие же мучения ему пришлось вытерпеть, чтобы защитить своего хозяина. В конце концов он сдался, как и любой на его месте. Но его мужество не было напрасным, ибо Шекспир выиграл так необходимое ему время – время, чтобы получить от Пенелопы Рич все нужные сведения.

После того как стало известно об истинной преданности Шекспира Эссексу, Слайгаффа послали в замок Сьюдли убить его вместе с графиней Эссекс, но Шекспир оказался на шаг впереди. Теперь вопрос заключался в том, сможет ли он воспользоваться этим преимуществом и прибыть в Хардвик-Холл вовремя.

Его серая кобыла неслась во весь опор. Шекспир был уверен, что в одиночку он очень скоро догонит отряд из двадцати или даже больше человек.

К юго-западу от Ноттингема он ошибся, выбирая поворот, что не удивительно, ибо дождь хлестал по лицу, дорога превратилась в топкое болото, и он не смог найти мильный камень, чтобы выбрать верное направление, да и не было их на этой дороге.

Четыре часа спустя, когда он прибыл в ярмарочный городок Грэнтхэм, Шекспир понял свою ошибку. Джон чертыхнулся. В гневе он направил кобылу в конюшню почтовой таверны, чтобы его лошадь напоили, помыли и накормили, затем вошел в заведение выпить эля и поесть. Было уже поздно и темно; сейчас он мог быть уже в Хардвике.

Шекспир торопливо проглотил свой ужин, затем спросил у весельчака владельца таверны, как проехать в Хардвик.

Тот от всей души рассмеялся.

– Да вам придется целый день туда скакать. – Шекспир застонал.

– Сколько миль?

– По моим подсчетам, более пятидесяти. – Он обратился к другому посетителю: – Что скажешь, Джилберт? Ты ж у нас путешественник. До Честерфилда пятьдесят миль?

– Если никуда не заезжать, то день пути.

Шекспир спешно покинул таверну. Он скакал по ночному лесу, по топким грязным дорогам, а дождь все не утихал. Он продрог от сырости и понимал, что теперь его миссия безнадежна: попасть в Хардвик раньше графа Эссекса ему, видимо, не удастся.

По крайней мере его кобыла здорова и полна сил. Она не оступалась и не спотыкалась. Поездка выдалась тяжелой, невыносимо тяжелой, ему приходилось часто останавливаться, чтобы покормить ее и напоить, но наконец около шести часов пополудни он достиг своей цели.

Хардвик-Холл потрясал воображение. Поместье представляло собой два здания, одно из которых, еще строящееся, находилось в пятидесяти ярдах от старого дома, где Бесс провела детство и который до сих пор принадлежал ей. Возводимое из искрящегося золотисто-коричневого песчаника новое здание уже насчитывало четыре этажа. Искусство строительства было у Бесс Хардвик в крови.

Шекспир сразу понял, что опоздал. Еще издали он увидел, что в садах солдаты Эссекса упражняются в фехтовании и стрельбе, не обращая внимания на дождь. Несколько минут он наблюдал за ними из укрытия, затем повернул лошадь и устало поехал обратно к деревне, что осталась позади.

В уютной гостинице «Лесорубы» Шекспир поинтересовался, нет ли у хозяина на примете человека, которому можно доверить передачу важного сообщения в Хардвик-Холл. Хозяин привел своего сына, и Шекспир вручил ему запечатанное письмо от сэра Роберта Сесила. Пропитанный воском мешок уберег письмо от дождя. Шекспир с грустью подумал, что письмо – единственное, что не промокло после его долгого и изнурительного путешествия из Сьюдли.

– Это письмо, – начал он, – от члена Тайного совета, одного из самых влиятельных людей в стране, который держит ответ перед самой королевой Елизаветой. Ты понимаешь?

– Да, господин. – Паренек крепко сжимал в руках свою шапку. Это был уверенный в себе широкоплечий юноша.

– Письмо должно быть передано в руки графини Шрусбери в Хардвик-Холле. Ни в коем случае не отдавай его кому-либо еще: ни благородному господину, ни джентльмену, ни простому человеку, ни слуге. Только ей в руки. Если не сможешь ее найти, принеси письмо обратно. Если кто-то предложит передать его ей, откажись, кем бы этот человек ни был. Это дело государственной важности.

– Я понимаю, сэр. Я передам письмо только Бесс – графине Шрусбери.

– Молодец. Иди и получишь награду, если поторопишься. Никому не говори о своем поручении, а ее ответ немедленно передай мне. Разбуди меня, если я буду спать.

Где-то в лесу на ведущей с юга на север дороге Болтфут Купер и Элеонора Дэйр слезли со своих лошадей и заснули прямо на земле под кронами дуба и ясеня.

Они скакали из Лондона более двух дней кряду, останавливаясь только затем, чтобы поесть и отдохнуть, когда это было совершенно необходимо, после чего немедленно продолжали путь. Всю дорогу они молчали, у них была одна общая цель: как можно скорее уехать подальше на север. Болтфуту не давала покоя мысль, что Джейн скоро родит; Элеонора боялась, что Макганн найдет ее и убьет и нигде в целом свете она не будет в безопасности.

Спустя два часа юноша вернулся в «Лесорубы» в сопровождении графини и двух ее слуг. На Бесс был капюшон, под которым она прятала лицо, но ничто не могло скрыть изысканности ее одежды, да и к тому же все в этих краях хорошо ее знали. Посетители заведения замолкли и поклонились ей, когда та вошла. Вот уж не ожидали они увидеть когда-нибудь эту величайшую из всех леди в своем пивном заведении.

Шекспир низко поклонился.

– Миледи, – произнес он.

– Господин Марвелл? Как интересно. Мне сказали, что меня здесь ожидает господин Шекспир.

Он проводил ее в отделенное перегородкой помещение. Ее слуги встали снаружи.

– В действительности меня зовут Шекспир, миледи. Джон Шекспир. Тогда я не мог представиться своим настоящим именем.

– Вы тот самый Джон Шекспир, что спас сэр Френсиса Дрейка от испанского меча?

– Он самый.

– И полагаю, вы пришли сюда, чтобы предупредить меня об интригах испанцев?

– Миледи?

– Что ж, могу сообщить вам, что вы опоздали. Ибо сюда уже прибыл милорд Эссекс с вооруженным отрядом, чтобы защитить нас от заговорщиков. Нас прекрасно охраняют.

Несколько мгновений Шекспир молчал. Он знал, что было написано в письме от Сесила. Оно было адресовано Бесс, и в нем говорилось только об одном: она должна выслушать Шекспира. Там не было никаких свидетельств ни против Сесила, ни против Эссекса.

– Миледи, – наконец произнес он. – Вынужден сообщить вам, что милорд Эссекс прибыл сюда с иной целью.

– Господин Шекспир, он сказал, что раскрыт католический заговор, целью которого было похищение моей внучки, ее собирались перевести во Фландрию, а потом в Испанию, где представить всему миру как наследницу английской короны, готовую занять трон, когда к этим берегам направится новая армада. Разве не это вы имеете в виду?

– Нет, миледи, – безжалостно сказал Шекспир. – Я не это имею в виду.

Бесс хлопнула в ладоши, и вошел один из ее слуг.

– Мы желаем немного перекусить, господин Джолион. Меня устроит канари с щепоткой сахара. А вы что будете, господин Шекспир?

– Мне тоже вина, миледи.

Слуга низко поклонился и попятился к выходу.

Бесс улыбнулась.

– Ну, господин Шекспир, вы будете рады услышать, что я не поверила ни единому слову милорда Эссекса. Подозреваю, что источник опасности не в Мадриде, а здесь, дома.

– Значит, наши мысли совпадают.

– Боюсь, что мой особняк захвачен, а я практически пленница в собственном доме. А теперь, будьте так любезны, расскажите мне, что все это значит.

Освальд Финнингли, викарий церкви Святого Иоанна Крестителя, осушил седьмую пинту крепкого эля и обтер мокрую бороду рукавом. Нетвердо поднявшись на ноги, покачиваясь, он направился к низкой двери выхода из заведения. Он видел, как Бесс Хардвик вошла в «Лесорубы», но подумал, что будет лучше, если она его не заметит, ибо не одобрит того, что он посещает подобные места.

Выйдя из таверны и оказавшись под дождем, он подобрал полы своей сутаны, забрызганной каплями пива и свиным жиром, и издал глубокий вздох облегчения, пока мочился на стену. Его брюхо был таким огромным, что почти скрывало от него его же собственный член; по правде говоря, за последние пятнадцать лет единственной персоной, которой довелось его увидеть, была вдова Бейли, но даже она сочла неблагодарной ту работу, которую ей пришлось исполнить, чтобы хоть что-то сделать с этим похожим на маленький червячок органом.

Последние капли мочи упали ему на ноги и забрызгали рясу. Он оттолкнулся от стены и, качаясь, направился по тропинке, ведущей к дому вдовы. Дождь превратил проходившую через деревню грязную дорогу во множество мелких ручейков. Божье благословение, подумал он, ибо, по крайней мере, дождь смоет скопившийся на дороге навоз. Но как только эта мысль посетила его, он споткнулся и упал лицом вниз, в сточную канаву. Викарий принялся барахтаться, затем неуклюже попытался подняться.

Неожиданно ему пришли на помощь. Сильные руки обхватили его со всех сторон и подняли. На мгновение он подумал, уж не ангелы ли спустились, чтобы вознести его на небеса?

Но вместо того чтобы отправить его на райское облако, его ударили по голове и бесцеремонно швырнули в телегу. Потом раздался голос, который явно принадлежал не Господу:

– Ну, преподобный отец, придется вам протрезветь. Утром у вас будет много работы.

Бесс внимательно слушала Шекспира. Она не перебивала его, пока тот наконец не произнес:

– Итак, полагаю, мы должны как-то перевезти леди Арабеллу в безопасное место.

– Понимаете, господин Шекспир, – сказала она, взвешивая каждое слово, – я не делала секрета из своих амбиций в том, что касается моей внучки. Я воспитала ее принцессой, веря – надеясь, – что однажды, когда пробьет час, она взойдет на английский престол, ибо считаю, что она первая в очереди. Это не всегда принималось королевой, которая не желала думать о том, что и она смертна. Признаюсь, что мы по этому поводу никогда с ней не встречались. Но у меня даже в мыслях не было решиться на подобное… предательство, которое предложил мне милорд Эссекс. Мы должны помешать этому, господин Шекспир, или нам всем не сносить голов.

– Ее могут похитить?

Шекспир не представлял, что Бесс способна утратить самообладание, однако видел неподдельную тревогу в ее глазах. Она сжала ладони в маленькие кулачки.

– Сначала нам придется ее найти.

– Миледи?

– Менее двух часов тому назад я заходила к ней в комнату. Ее там не было. Ее горничная была весьма взволнована и сказала, что Арабелла уехала вместе с отрядом из молодых джентльменов, и она не знает куда. Я тщетно пыталась ее разыскать. Я спросила милорда Эссекса, где она, но он ответил, что не видел ее. Его люди тоже делают вид, что ничего не знают, даже устроили показательные поиски. Ее учителя тоже молчат.

Все мускулы Шекспира напряглись. По тому, как вела себя Бесс, он понял, что она полностью сознает страшную опасность происходящего.

– Кстати, об учителях, полагаю, одного из них зовут Морли?

– Да, господин Шекспир. Похоже, вы прекрасно осведомлены.

– Он на стороне Эссекса, миледи. Он один из них. Очевидно, что леди Арабелла уже у них. Боюсь, мы опоздали…

Глава 38

Над полями, едва различимыми в сером утреннем свете, проступали очертания старинной церкви Святого Иоанна. Каменные стены, возведенные пять или шесть сотен лет тому назад, еще до прихода в Англию Вильгельма Завоевателя, обветшали от непогоды и рождали странное ощущение гостеприимства. Колокола в прямоугольной башне в тот день молчали.

Во главе свадебной процессии, медленно направляющейся на лошадях через луг к обсаженному тисом церковному двору, в роскошных одеяниях, верхом на покрытых попонами военных жеребцах ехали Эссекс и его ближайший сподвижник Саутгемптон.

Дождя не было, но небо затянули тяжелые грозные облака. Одинокий пахарь смотрел на процессию во все глаза, однако работы не бросил. Он хлестал быка, что тащил плуг и распахивал глубокую борозду для озимых.

В алтаре церкви, схватившись дрожащей рукой за перила, чтобы не качаться, стоял Освальд Финнингли. У него болела голова, и ему отчаянно хотелось выпить эля или бренди, чтобы руки перестали трястись и его больше не тошнило. Он плохо помнил прошлую ночь. Его силой увезли и заперли в какой-то незнакомой комнате, а этим утром к нему пришли двое и разбудили его, вылив ему на лицо ведро холодной воды. Финнингли предложили плотный завтрак, которым он из-за непрекращающейся тошноты не смог насладиться, а потом принесли чистую сутану и свежевыстиранные ослепительно-белые стихарь и гофрированный воротник. И только когда они поехали в церковь, он сообразил, что его держали в комнатах для прислуги в Хардвик-Холл.

Эти двое мужчин безжалостно заставили его трястись в дребезжащей деревенской повозке, отчего ему стало только хуже. И вот Финнингли – в алтаре, а справа и слева от него выставлена охрана на случай, если он решит сбежать.

Эссекс и его гости вошли в церковь: двадцать решительных мужчин в богатых одеяниях. Преподобный Финнингли смотрел на них так, словно это были диковинные создания из далеких земель. Он не мог даже представить, кто они такие и чего им от него нужно. Однако по их нарядам и манерам Финнингли догадался, что это – знатные особы, и у него подкосились ноги.

Охранники подхватили его под руки, дабы он не упал.

– Священник, просто произнеси все, что нужно для того, чтобы повенчать молодых, и глазом не успеешь моргнуть, как снова окажешься в таверне с кружкой эля в руках, – прошептал ему в ухо один из охранников. – А поднимешь шум – я залью тебе глотку кипящим салом.

Люди Эссекса расселись там, где это было возможно, или прислонились к колоннам, не убирая рук с рукоятей мечей. В ожидании невесты Эссекс ходил взад-вперед, словно леопард в клетке. Ждать пришлось недолго.

Герольды у входа протрубили в честь ее прибытия. Двое слуг проводили невесту в церковь и указали на алтарь, где Финнингли боролся с сильнейшей тошнотой, грозящей лишить его остатков завтрака.

Человек в одеянии из алого и золотого бархата повел леди Арабеллу по проходу. Он был худым и медлительным, бороды у него почти не было, а над губой виднелись тонкие темные усы.

Арабелла чуть не прыгала от волнения. На ней было платье из атласа цвета слоновой кости с золотыми нитями, лицо закрыто кружевной вуалью. Приблизившись к графу Эссексу, она с влюбленным обожанием взглянула на него из-под вуали. Он смущенно посмотрел на нее, затем, словно вспомнив, что она должна стать его женой, улыбнулся в ответ.

– Господин Финнингли, – произнес охранник, – начинайте. И помните о кипящем сале.

Финнингли узнал Арабеллу и пришел в ужас. Он хотел сказать, что имена вступающих в брак не были оглашены, что недопустимо, но его сковал страх. Он глубоко вздохнул и принялся нараспев произносить слова обряда слабым срывающимся голосом, странно контрастирующим с его внушительной фигурой.

– Дорогие возлюбленные друзья, мы собрались здесь перед лицом Господа и его паствы, чтобы соединить этого мужчину и эту женщину священными узами брака…

Он бормотал, совершая обряд, как это было предписано в «Книге общей молитвы», введенной в обращение в первый год долгого правления Елизаветы. Эссекс нетерпеливо поглядывал на Финнингли.

– …и посему недопустимо легкомыслие, пренебрежение или намерение удовлетворить плотские желания и потребности, подобно грубым животным, не сознающим…

– Я все это уже слышал. Давай дальше.

– Такова церемония, сэр… милорд.

– Да, да.

Собравшиеся друзья и сторонники графа одобрительно загудели. Один или двое даже зааплодировали.

Финнингли вздохнул. Какая разница? Без оглашения предстоящего бракосочетания все это и так незаконно. Поэтому он пропустил следующую часть и перешел к сути:

– Берете ли вы эту женщину в законные супруги, дабы жить вместе согласно закону Божьему в священных узах брака? Обещаете ли вы любить ее, утешать, уважать и оберегать в болезни и здравии? Оставить иных и оставаться с ней, покуда смерть не разлучит вас?

– Ну конечно.

– Вы должны сказать «да», милорд…

– Да. Да. Ну что, все? Мы женаты?

– Почти, милорд, почти…

Скрываясь за деревьями Джон Шекспир наблюдал, как жених с гостями направляется к церкви. Он знал, что должна появиться невеста, и ждал ее. Наконец, появилась Арабелла в сопровождении Пенелопы Рич и незнакомца в одеянии из алого бархата и с мечом на поясе. У этого мужчины была странная манера медленно, словно гадюка, поворачивать голову то в одну, то в другую сторону. Шекспиру показалось, что еще немного, и этот человек продемонстрирует раздвоенный, как у змеи, язык. Чутье подсказывало Джону, что это был Морли.

Невеста в платье слоновой кости спешилась. Арабелла на мгновение убрала с лица вуаль, чтобы оглядеться, и Шекспир узнал в ней ту печальную девушку, которую он видел в окне в Шрусбери в Челси. У нее были большие, даже слишком большие голубые глаза, чересчур строгие губы и большой нос. Теперь она улыбалась, а ее глаза сияли. Но даже улыбка не шла ей и не скрадывала ее одиночества и тревоги. Арабелла являла собой разительный контраст по сравнению со всеми собравшимися, желающими получить от нее все, при этом не дав ей ничего взамен. Стоявшие у дверей помогли ей слезть с седла, после чего Пенелопа и человек в алом повели Арабеллу в церковь. Как только они вошли, Шекспир ступил на крыльцо церкви, задержавшись у двери. Служба началась, и из-за двери он услышал голос священника. Оглядевшись, он повернул задвижку на крепкой старой дубовой двери. Когда Джон толкнул дверь, железные петли громко скрипнули, а сама дверь гулко звякнула, стукнувшись оббитым железом краем о каменную стену.

Шекспир вошел. Присутствующие обернулись, вглядываясь во вновь пришедшего так, словно это был призрак.

Сначала в их взглядах возникло удивление и любопытство, затем закипающий гнев. Викарий застыл, открыв рот на полуслове.

– Именем королевы заявляю, что эта церемония венчания должна быть остановлена, – с удивительной силой и уверенностью в голосе прокричал Шекспир. Он был без оружия, ибо что толку от одного жалкого меча или пистолета против двадцати обвешанных оружием мужчин? Он прошел вперед между рядами сторонников Эссекса, вцепившихся в рукояти своих мечей.

Пенелопа Рич поднялась и шагнула ему навстречу, чтобы преградить дорогу.

– Боюсь, что вы опоздали, господин Шекспир. Церемония завершена. Мой брат и леди Арабелла теперь муж и жена.

Шекспир остановился. Он не поверил ей; у них для этого просто не было времени. Джон обратился к дрожащему, словно осиновый лист, священнику:

– Это правда?

Даже несмотря на свой парализованный паникой и затуманенный алкоголем разум, Освальд Финнингли понимал, что оказался замешан в чем-то очень нехорошем; а этот человек, кем бы он ни был, представляет власть самой королевы. Разговаривать с этими благородными господами в подобном тоне может только глава ее правительства. Несмотря на численное превосходство и находясь полностью во власти этих вооруженных людей, Финнингли понимал, что, встань он на их сторону, его ждет смерть за измену со всеми вытекающими последствиями. Он отрицательно замотал головой.

– Нет, – ответил он голосом, больше похожим на всхлип.

– Они не женаты?

Финнингли снова замотал головой.

– Тогда заявляю, что венчание не состоялось. Оно запрещено законом, и не только потому, что на него нет разрешения Ее величества, но еще и потому, что у жениха уже есть супруга.

Неуклюжая фигура Эссекса метнулась к прервавшему церемонию. Ссутулившись, он наклонил вперед свою красивую голову.

– Была, Шекспир, – произнес он, чеканя слова. – У меня недавно случилось большое горе, и теперь я, к несчастью, вдовец. Моя супруга умерла из-за безумия, которым страдала. Черт возьми, сэр, – вдруг крикнул он, – что все это значит?

Шекспир неожиданно осознал, какое отвращение он питает к этому человеку, который хотел пожертвовать своей супругой, матерью его ребенка, ради собственной корысти. Человеку, который задумал поднять руку на государыню, помогавшую ему добиться подобных высот как в политике, так и в обществе.

– Милорд, – холодно произнес Шекспир, – прошло совсем немного времени, как я покинул замок Сьюдли, и смею вас заверить, ваша супруга – в прекрасном здравии и совершенно оправилась от болезни как душой, так и телом. А вот вашему другу Слайгаффу повезло меньше. Он отправился вниз по течению реки Исбурн, став кормом для крыс и мышей. – Шекспир повернулся к невесте и заговорил резко и властно: – Леди Арабелла Стюарт проследует за мной и вернется под опеку своей бабушки. Разрешение на это венчание выдано не было, и оно не состоится.

Шекспир прошел мимо леди Рич, сделал пару шагов к алтарю, подвинул локтем Эссекса и взял за руку молодую претендентку на трон. Арабелла всхлипнула, но без сопротивления последовала за ним. Джон повел ее по проходу церкви к церковному крыльцу.

Эссекс стоял, словно пораженный молнией, парализованный собственной нерешительностью. Затем он начал действовать. Широким шагом Эссекс направился к одному из своих обвешанных оружием сторонников и схватил боевой цеп, что висел у того на ремне. У цепа была рукоять длиной три фута и короткая цепь из четырех или пяти звеньев, к которой был прикреплен металлический шар с шестью шипами, торчавшими из него, словно лучи солнца. Ведя за собой Арабеллу, Шекспир не заметил, что Эссекс, как обезумевший, бросился за ними, держа цеп за рукоять обеими руками, словно намереваясь нанести смертельный удар.

Неожиданно Шекспиру преградили путь. Перед ним стояло полдюжины вооруженных людей, среди которых был и сэр Тоби Ле Нев, а еще тот человек в алом бархатном одеянии.

Ле Нев вытянул руку, уперев ладонь Шекспиру в грудь.

– Господин Шекспир, у вас есть одна неприятная привычка появляться там, где вас не ждут. Остановитесь. Вы не покинете эту церковь.

Шекспир убрал его ладонь.

– Я не повинуюсь приказам убийц. – Он окончательно потерял всякий страх. – Это дело государственной важности, Ле Нев. С дороги! У меня столько доказательств против вас, что хватит, чтобы вас повесили дважды, но вами я займусь позже.

Трехфутовый чугунный шар с короткими смертоносными шипами понесся к голове Шекспира. Увернуться от удара не было никакой возможности. Последнее, что он увидел – взгляд Ле Нева, в котором читался ужас и смятение.

Ле Нев оттолкнул Шекспира, и тот упал на мощенный камнем церковный пол. Джон почувствовал, как шип цепа царапнул ему кожу на виске. Арабелла упала, запутавшись в юбках, и, всхлипывая, отползла к боковому нефу.

Удар принял на себя Ле Нев. Чугунный шар с шипами всем своим весом обрушился ему на голову, размозжив подбородок и разорвав горло, после чего застрял в трахее, превратив его кадык в кровавое месиво. Ле Нев рухнул на колени, затем упал на спину, шипы вонзились ему в плечи и грудь. То, что осталось от его горла и рта, заливала кровь. Его верхняя губа дернулась, словно Ле Нев хотел что-то сказать, но ничего членораздельного он не произнес.

Вместо того чтобы увернуться от следующего удара, ибо краем глаза Шекспир заметил, что цеп снова занесен, Джон встал и опустился на колени возле Ле Нева. Глаза сэра Тоби заволокла смертельная дымка, и Шекспир понял, что все кончено. Ощутив странный приступ скорби, он хотел было закрыть сэру Тоби глаза, но, подняв взгляд, увидел, что Эссекс собрался нанести еще один удар цепом, и понял, что и сам вот-вот умрет.

– Прекратите!

Бесс Хардвик была невысокого роста, не выше пяти футов, но ее зычный голос эхом отозвался во всех церковных приделах.

Шар цепа завис в воздухе. Эссекс уставился на эту хрупкую женщину, и Шекспир успел откатиться в сторону, подальше от окровавленного цепа в руках Эссекса.

Презрительно взглянув на графа, Бесс прошла вперед, мимо тела сэра Тоби Ле Нева, и грубо схватила за предплечье свою юную подопечную.

– Идем, глупая девчонка, – приказала она, с удивительной легкостью подняв Арабеллу на ноги. Не обращая внимания на окружающие ее со всех сторон острые клинки, она повернулась к человеку в алом бархатном одеянии и с мрачной величественностью посмотрела на него.

– Вы считаете, господин Морли, что поступаете мудро, угрожая мечом своей госпоже? Будьте так добры, выгляните на улицу.

Морли, Эссекс и все собравшиеся в церкви повернулись к открытой двери. Церковный двор был заполнен людьми.

Бесс ударила Морли по щеке.

– Возвращайтесь в свою классную комнату, сэр. Я поговорю с вами позже. – Она кивнула двоим, что вошли с ней в церковь, и те, подхватив Морли под руки, потащили его наружу. Затем она гневно дернула Арабеллу за руку и выпроводила ее из церкви. Шекспир поднялся и пошел следом.

В церковном дворе толпились мужчины всех мастей: работники с мотыгами, молотками, вилами, острогами, мастерками и лопатами; кроме того, у них имелись луки, арбалеты, алебарды, боевые топоры и ржавые аркебузы. Сотен пять человек, может, больше. Это была армия, готовая драться и не уступать и пяди земли.

Некоторые приехали верхом на деревенских лошадях и быках, кое-кто уже натянул лук, собираясь выстрелить. На людях были кожаные джеркины и фартуки, какие носят строители и плотники, каменщики и работники в поле. Компания была разношерстная, но зрелище являла собой устрашающее, кроме того, численностью они превосходили отряд Эссекса раз в двадцать пять.

Бесс удовлетворенно улыбнулась, глядя на своих строителей и работников поместья, спешно собранных ее слугами этим утром. Она была уверена в их преданности, они убьют и умрут за нее, ибо благодаря ей они и их семьи процветают, работая на ее стройках, плодородных землях и в мастерских. Она обернулась к Эссексу, который также проследовал за ней к двери.

– Ну, милорд, – спросила она, – вам есть что возразить?

Эссекс нахмурился, глядя на неожиданную армию и хрупкую женщину, которая осмелилась бросить ему вызов.

Он уронил цеп и вытащил меч. Казалось, что он вот-вот сделает выпад в ее сторону, но неожиданно два других орудия – старая пика и навозные вилы – крест-накрест преградили ему путь. Вперед вышел лучник и, встав возле Бесс, натянул тетиву, направив стрелу Эссексу прямо в сердце.

Пенелопа Рич коснулась руки брата.

– Идем, Роберт, – мягко произнесла она. – Не стоит умирать здесь от руки крестьян. Живи и готовься к новому дню.

В общей суматохе никто не заметил, как священник Освальд Финнингли, подобрав полы облачения, проковылял в ризницу. Трясущимися руками он открыл небольшой буфет и вытащил бутыль объемом с пинту, где хранилось вино для евхаристии, после чего откупорил бутыль и одним залпом осушил ее.

Глава 39

Все кончено. Не будет ни кровавой битвы между военным и простым людом, ни гражданской войны на грязных полях Дербишира под свинцово-серым небом. Когда глаза Эссекса застилала кровавая дымка, его старшая сестра видела все в ясном солнечном свете. Пенелопа знала, что и Бесс, и Джон Шекспир будут молчать. Она догадывалась, о чем они думают. Пенелопа вышла из церкви с высоко поднятой головой. Если повезет, клану Деверё еще выпадет шанс. Нужно будет посоветоваться с доктором Форманом.

На крыльце церкви Джон Шекспир лицом к лицу столкнулся с Эссексом.

– Милорд, вам следует распустить отряд и как можно быстрей покинуть это место, ибо если вы этого не сделаете, то могу поклясться, что против вас выступит королевское ополчение, которое будет преследовать вас и ваш отряд до тех пор, пока не уничтожит.

Эссекс не обратил на его слова никакого внимания. Он посмотрел на лежащий в грязи цеп: шар был покрыт толстым слоем запекшейся крови сэра Тоби Ле Нева. Он с таким вниманием разглядывал его, словно ждал от беспощадного железа ответов на свои вопросы. Он покачал головой, возможно, осознав содеянное.

– Тоби…

Со смешанными чувствами смотрел Шекспир на эту странную пронзительную сцену. Ле Нев спас ему жизнь, намеренно приняв на себя смертельный удар. Сложно понять, почему виновный в таком гнусном преступлении пожертвовал собственной жизнью ради чужого ему человека, быть может, его мучила совесть и он желал искупления.

– Он умер достойно, милорд. Заберите его и похороните с военными почестями.

Если Эссексу и было что сказать, то он промолчал. Он с безразличием взглянул на Шекспира, затем зашагал прочь, вдоль строя армии Бесс в сопровождении жалкого отряда своих сторонников. Четверо из них подняли тело сэра Тоби Ле Нева на плечи; они унесут его отсюда и похоронят так, как сочтут нужным.

Лошади ждали их в небольшой рощице у церковного двора. Эссекс вскочил в седло своего черного боевого коня и с совершенно незаслуженной жестокостью пришпорил его, пустив галопом на юг, в направлении Хардвик-Холл. Его отряд расстроенными рядами двинулся следом.

Шекспир наблюдал за их отъездом, пока не осталась только леди Рич.

– Что теперь будете делать, господин Шекспир?

– Это мне решать.

– Вы в ловушке у горбуна Сесила.

Шекспир молчал.

– Вы же ничего не можете поделать, да? Вы и пальцем нас не тронете, иначе пострадает ваш брат. А знаете, господин Шекспир, я уверена, что вы ничего не сделаете. И Бесс будет молчать. Если хоть одно слово достигнет ушей королевы, она вычеркнет Арабеллу из списков претендентов на престол королевским приказом и, скорей всего, после этого Арабелле не сносить головы. – Пенелопа коснулась его руки с чувством сродни симпатии. – Сегодня вы совершили прискорбную ошибку, сэр. Вы передали трон Англии мерзкому заносчивому шотландцу – или, быть может, коварному испанцу. Вы видели гороскоп. В ближайшие дни королева умрет, и Сесилы устроят все так, чтобы остаться в выигрыше, нанеся Англии непоправимый ущерб.

Шекспир ничего не ответил. Не ему решать дела о престолонаследовании, а также заботиться о судьбах Эссекса, его сестры и прочих. Его задача – защитить королевство и жизнь монарха.

Пенелопа тихо рассмеялась.

– Макганн оказался прав, когда не доверял вам. Ваше молчание красноречивей слов. Вы продали душу.

Шекспир продолжал молчать. Эссекс и леди Рич собирались поиграть с ним как кошка с мышкой, зная, что в случае чего с ним можно будет легко расправиться.

– Ну, господин Шекспир, похоже, вы выбрали свою стезю. И она устлана горящими углями. Сегодня у вас появились влиятельные враги. Моя мать день ото дня все больше ненавидит Тюдоров и захочет вашей крови. Думаете, ваш выбор того стоит? Горбун вам так хорошо платит?

Наконец, Шекспир отрывисто и сухо произнес:

– Я предан своей государыне.

Пенелопа рассмеялась.

– Это сегодня она – государыня. А что будет завтра? Что станет с вами, когда государыня умрет и звезда Горбуна закатится?

– Как вы уже сказали, миледи, я выбрал свой путь и буду с этим жить.

– Или умрете…

Шекспир пошел прочь, следом за огромной разношерстной армией Бесс, уверенно маршировавшей к Хардвик-Холл. Вместе с армией в Хардвик-Холл шла и Бесс, препровождая домой свою внучку.

Пенелопа взяла поводья своей лошади и вскочила в седло. Она подъехала к Шекспиру.

– Подождите, – мягко произнесла она.

Он остановился. Ему удалось избежать удара цепом по голове, но из-за веревки Слайгаффа шея еще сильно болела.

– Миледи?

– Между нами ведь что-то было, разве нет? На мгновение я пожелала… чтобы наши сердца забились в унисон.

Он пожал плечами.

– Возможно. Но я женат, да и вы замужем.

– Берегите себя, господин Шекспир. Я не желаю вам зла.

Она развернула лошадь, пришпорила ее и не оглядываясь направилась на юг.

В библиотеке Хардвик-Холл Бесс устроила своей внучке настоящую головомойку, словно та была прислугой с кухни. Девушка сидела на простом трехногом табурете в подвенечном платье, измятом и перепачканном из-за пешего перехода в милю длиной. Она дулась и всхлипывала, но не произносила ни слова.

Шекспир наблюдал, как Бесс вышагивает по комнате, то и дело отвешивая внучке оплеуху или ударяя ее по уху. Арабелла каждый раз вскрикивала, ибо удары были довольно сильными.

– Ты повела себя как деревенщина, так что и обращаться с тобой будут подобающим образом. С этого дня ты будешь сидеть дома, а выходить сможешь лишь вместе со мной. Спать будешь в моей спальне. Ты даже не представляешь, что натворила. Из-за твоей глупости все мои планы касательно тебя теперь, скорей всего, рухнут. Ты хоть раз задала себе вопрос, а с чего бы граф Эссекс возжелал на тебе жениться? Ты что, и правда считаешь, что настолько соблазнительна, что способна увести мужчину от законной жены? Ты знала, что он женат, а самое главное, ты знала, что женщина королевских кровей не имеет права вступать в брак без согласия своего монарха. За эту сегодняшнюю выходку остаток дней ты можешь провести в Тауэре. Тебя что, ничему не научили судьбы твоих кузин Джейн Грей и Мэри Стюарт? Захотела стать на голову короче?

Она снова ее ударила. Арабелла вскрикнула, но ничего не сказала.

– Убирайся. Прочь с глаз моих. Весь следующий месяц еду тебе будут приносить в классную комнату. И не вздумай выйти из дома.

Бесс хлопнула в ладоши, и появилась гувернантка в черном пуританском одеянии.

– Госпожа Бикон, отведите ее в классную комнату. Пусть занимается, пока не стемнеет. А на рассвете продолжите занятия, и без перерывов на отдых.

Когда внучка удалилась, Бесс наконец присела. Она тяжело вздохнула и покачала головой.

– Давайте, господин Шекспир, выпьем сладкого вина и подумаем о том, что нам всем делать дальше.

– Сначала я бы поговорил с учителем, Морли. Вы позволите?

– Очень хорошо, только с сегодняшнего дня он здесь больше не учитель.

Кристофер Морли не боялся ни Бесс Хардвик, ни Джона Шекспира. Уверенности ему придавала власть, которой он обладал. Он стоял посреди комнаты, разглядывая свои запачканные чернилами ногти, и не обращал внимания на присутствующих в библиотеке.

– Только не думайте, что Эссекс защитит вас, даже если у него есть такая возможность, – сказал Шекспир, возмущенный поведением Морли.

Морли спокойно взглянул на Шекспира.

– Мне не нужен Эссекс, господин Шекспир. Я сам смогу себя защитить, ибо у меня есть письма и стихи, которые я храню в надежном месте и куда вам не добраться. И я непременно пущу их в ход, уж поверьте.

– Зачем? Чтобы потуже затянуть петлю на собственной шее?

Морли насмешливо фыркнул.

– Сэр Роберт Сесил будет мне благодарен, когда я предоставлю ему эти документы, ибо они – доказательства, которые так ему нужны. Он мне еще пенсию назначит.

– Сесил уже знает, что вы работаете на Эссекса.

Морли окинул Шекспира презрительным взглядом.

– Я-то думал, что вы – действительно тайный агент, господин Шекспир. Но, похоже, эта работа не для вашего посредственного ума. И все же весьма жаль будет вашего брата, когда его разделают в Тайберне как свиную тушу. Его «Генрих Восьмой» этой весной доставил мне немалое удовольствие в театре «Роза».

– Если я вас сейчас убью, господин Морли, сэр Роберт только поблагодарит меня за то, что я избавил его от предателя.

Морли рассмеялся.

– Вам духу не хватит, господин Шекспир. Дело в том, что у вас нет писем и од, написанных милым почерком вашего брата. Вам их и не найти, ибо здесь их нет. Думаете, я буду держать подобные вещи на виду?

Бесс все это надоело. Она снова хлопнула в ладоши, и в комнату, низко поклонившись, вошел старший лакей в ливрее.

– Господин Джолион, возьмите двух лакеев и обыщите жилище господина Морли до последнего дюйма, если понадобится, вскройте доски пола. В течение часа доставьте мне все найденные бумаги, корреспонденцию и документы. Еще двоих пошлите обыскать комнату леди Арабеллы. Посмотрим, что из этого выйдет.

– Да, миледи.

– Итак, – сказала Бесс, бросив взгляд сначала на Шекспира, а затем на Морли. – Подождем и поглядим, что всплывет.

Шекспир посмотрел на зевающего Морли. Его лицо напоминало морду рептилии. Это был странный человек. По выражению его лица невозможно было догадаться, о чем он думает. Зачем Уолсингем послал его обучать возможную наследницу престола? Подобная должность могла быть предложена только выдающемуся педагогу. Господин секретарь всегда использовал подобных людей, но никогда им не доверял. Это был самый странный выбор Уолсингема.

– Я знаю, как работал Уолсингем. Он платил вам за то, чтобы вы шпионили за леди Арабеллой, – произнес Шекспир.

Морли небрежно пожал своими покатыми плечами.

– А может, я сообщал ему сведения, касающиеся других его интересов.

– После его смерти вы переметнулись к графу Эссексу.

– Ему прочили великое будущее. Так почему бы не посодействовать такому человеку? Он был главным приближенным Ее величества, и я знал, что граф продолжил дело господина секретаря в том, что касалось войны секретов. Разве быть полезным фавориту королевы – предательство?

Шекспир взорвался гневом.

– Если вы знали, что задумал Эссекс, то вы предатель – если нет, тогда вы – безмозглый дурак. Почему вы не обратились в Тайный совет за разрешением? А кроме того, Морли, у вас были и свои мотивы.

Морли оставался невозмутимо спокойным.

– Я лишь действовал по приказу Уолсингема. Здесь я оказался благодаря ему. Когда он умер, я стал служить Эссексу, поскольку он принял на себя обязанности господина секретаря.

– Но вы пошли еще дальше. Вы передали тайные любовные поэмы леди Арабелле. Думаете, господин секретарь одобрил бы подобное?

– Кто знает? Что за мысли таились в лабиринтах разума господина секретаря?

– Что вам предложил Эссекс? Рыцарство? Он любит раздавать звания. Или деньги?

Морли молчал. Через щелки своих узких глаз он метнул гневный взгляд. Бесс Хардвик с интересом наблюдала за их разговором.

– Или, быть может, молчание?

Казалось, Морли сейчас зашипит. Он заскрежетал зубами, издавая неприятный звук. Ладонью правой руки Шекспир с силой ткнул в искривленный презрительной усмешкой рот Морли, а левой вцепился учителю в горло. Из порванной губы Морли потекла кровь, запачкав Шекспиру руку.

Он прижал Морли к стене. Их взгляды встретились, Морли уже не был так самоуверен. Шекспир ударил его в живот, затем пнул коленом. Морли застонал и обмяк.

Шекспир отпустил его, Морли, всхлипывая, упал на пол.

– Ну, господин Морли?

Он молчал.

Шекспир обнажил меч. Он схватил Морли за волосы и, откинув голову, аккуратно провел лезвием меча по его шее.

Морли трясло.

– Мне нечего вам сказать. Убивайте.

Шекспир рассмеялся.

– О нет, господин Морли, я не стану вас убивать. Это работа для господина Скевингтона. Вас отвезут в Тауэр, где у господина Скевингтона есть специальное приспособление, с помощью которого он согнет вас пополам и скрутит тело так, что кровь начнет сочиться из всех дыр вашего жалкого туловища, пока вы не заговорите или не умрете. Миледи…

Поняв намек, Бесс хлопнула в ладоши. Появился слуга.

– Поместите господина Морли под стражу. Его нужно содержать под строгим арестом, пока не будет подготовлен его переезд в Тауэр.

Шекспир убрал от горла Морли меч и сунул его в ножны.

– Спасибо, миледи.

Слуга оказался крепким малым. Он схватил Морли за шиворот и поднял на ноги.

– Подождите, – произнес Морли, отбиваясь от слуги.

– Уведите его.

– Не надо, я все скажу.

Бесс кивнула слуге, тот отпустил Морли и покинул комнату.

– Ну, господин Морли? – снова начал Шекспир.

– Раздери тебя сатана, Шекспир. Думаю, тебе наверняка известно, почему мне пришлось исполнять их приказания.

– Макганн.

– Конечно, Макганн. И его демоны-помощники Джаггард и Слайгафф. Они подкидывают приманку и устраивают ловушку.

– У вас были секреты…

– Вот господин Смит, говорят мне они. Ну разве не красавчик? Он и был красавчик, самый прекрасный юноша из всех, кого я видел. А затем появлялся господин Абель, стройный одиннадцатилетний паренек, но способный вытворять такое, что умеют лишь те, кто вдвое его старше. Они говорят, что он еще лучше прежнего, знает всякие мавританские хитрости, доставляющие неземное удовольствие. Они все появлялись и появлялись в моей спальне – трое, четверо, пятеро, шестеро, шли дни и недели, я был на седьмом небе. – Он вздохнул и покачал головой. – Они были прекрасны, о, так прекрасны. Только вот оказались гнилыми все до единого, до самой сердцевины, как яблоки, которые кажутся сочными и спелыми, а внутри изъедены червями. – Он сухо сардонически хохотнул. – Меньше всего они боялись закона. Макганн – дьявол. Он подмечает людские слабости, а потом покупает их души. Однажды продавшись, вы навечно в его власти.

В дверь библиотеки постучали. Вошел старший лакей, неся на вытянутых руках украшенную драгоценностями шкатулку. Он поставил ее на стол перед Бесс, затем поклонился и удалился.

– Посмотрим, что тут у нас, – произнесла она, открывая крышку.

Глава 40

Шекспир сразу узнал почерк своего брата. В ужасе он смотрел на кипу стихов и писем; попади они в чужие руки, и Уиллу грозил бы смертный приговор.

– Где вы это нашли, господин Джолион?

– В кладовой музыкальной залы, миледи. Под мешками, за коробкой со струнами для виолы.

– Принесите свечу, господин Джолион. – Он низко поклонился и вышел из комнаты.

Бесс разложила бумаги на полу. Здесь было по крайней мере двадцать писем и с дюжину од. И несмотря на то, что они были подписаны Робертом Деверё, графом Эссексом, невозможно было не узнать почерк Уилла.

В этой светлой, просторной комнате со шкафами до потолка, полными бесценных книжных томов, многие из которых были написаны от руки и на велени, стояли трое и рассматривали лежащие перед ними пергаменты. Сэру Роберту Сесилу были нужны эти стихи и письма, чтобы получить власть над Эссексом, но Шекспир и Бесс думали иначе: эти бумаги должны быть уничтожены. Так или иначе, но цель у них была общая. Джолион вернулся со свечой. Бесс взяла ее и отпустила слугу. Шекспир принялся мять бумаги и швырять их в камин. Бесс поднесла свечу, сухие листки мгновенно вспыхнули, и языки пламени устремились в дымоход. За пару минут все сгорело, превратившись в золу. Уилл был спасен.

– Господин Морли, – произнес Шекспир, – снимите дублет.

Морли скрестил руки на груди.

– Хотите, чтобы я вам помог? – спросил Шекспир, обнажая кинжал.

Морли расстегнул дублет и распахнул полы. На пол посыпались еще бумаги. Шекспир сгреб их и бросил в огонь.

– Вы все равно ничего мне не сделаете. Я могу дать показания, – сказал учитель.

– Мы воспользуемся этой возможностью.

Морли промолчал.

– Что вы собирались сделать с этими бумагами? Продать?

– Кое-кто согласился бы неплохо за них заплатить. Эссекс, Сесил…

– Топклифф?

– О да, господин Топклифф хорошо бы заплатил за возможность разделаться с вами и вашим братцем. Он бы с радостью отправил вас на эшафот, господин Шекспир. Возможно, у него уже есть кое-какие стихи…

Бесс покачала головой.

– Довольно, господин Морли. Вы уволены без пособия и рекомендательных писем. Ни господину Шекспиру, ни мне совершенно не интересны ваши мальчики. Пусть вас за это судит Господь. Всего хорошего, сэр. – Она снова вызвала старшего лакея. – Господин Джолион, позаботьтесь о том, чтобы в ближайшие полчаса господин Морли покинул этот дом. Но сначала разденьте его и обыщите хорошенько, затем выдайте новую одежду и какую-нибудь старую клячу. Проследите, чтобы он не взял с собой ничего из своих вещей, даже книг. Они будут высланы ему позже, после того, как их тщательно осмотрят. Впредь ему запрещено появляться в этом доме.

– Миледи, – сказал Шекспир после того, как Морли вывели из комнаты, – мне нужно отослать сообщение сэру Роберту Сесилу. Сейчас он, скорей всего, на пути в Оксфорд. Можно ли воспользоваться услугами двух или трех ваших самых преданных слуг, чтобы доставить послание в целости и сохранности?

Во взгляде Бесс читалось сомнение.

– Что именно вы собираетесь сообщить в этом письме?

Подняв правую руку, Шекспир произнес:

– Ничего из того, что могло бы дурно сказаться на вашей светлости или леди Арабелле. Я лишь хочу сообщить ему, что свадьба не состоялась. Все остальное он знает. Я дам вам прочитать, перед тем как запечатать письмо.

– А почему вы не хотите отвезти письмо лично, господин Шекспир?

– Потому что, миледи, на севере меня ждет неотложное дело.

Дождь прекратился, но сентябрьское небо было по-прежнему свинцово-серым. Шекспир направил лошадь к перекрестку, где дорогу из Хардвик-Холл пересекал широкий тракт, ведущий с юга на север. Больше он ничего не мог сделать. Сесил поместит королеву в непроницаемое кольцо из железа и стали. Если она и умрет восемнадцатого сентября, как предсказывалось в гороскопе доктора Формана, то произойдет это по воле Господа, а не человека.

Он огляделся, затем повернул налево. Служба подождет.

Сотню миль на север можно было осилить за день, если скакать без перерыва. Но его серая кобыла так и не успела отдохнуть после трудного пути из Сьюдли в Хардвик, поэтому он решил не мучить животное и остановился на ночь в уютной придорожной таверне, где они с лошадью устроились со всеми удобствами и прекрасно поужинали – лошадь овсом и водой, а Шекспир жареной говядиной, запеканкой с дроздами и элем.

На рассвете он отправился дальше. В полдень Джон уже подъезжал к деревеньке Масем в Уенсли Дейл, покрытой буйной растительностью долине на севере обширного графства Йоркшир. Из-за овец на дороге его лошадь едва переставляла ноги. Огромные стада заполонили дорогу и поросшие травой обочины и двигались в одном с Шекспиром направлении. Дряхлый старик-пастух сказал, что они идут на городскую овечью ярмарку.

– Семьдесят тысяч голов. Можете сами посчитать, господин, если желаете. Только не засните, – со смехом добавил он.

Черные овцы, грязные, стриженые овцы, овцы с ягнятами и косматые бараны. Везде, куда бы Шекспир ни посмотрел, были овцы. Старый пастух сказал, что раньше овец было еще больше, может, сто тысяч голов, в те времена, когда аббатство Жерво и Фаунтинское аббатство еще не были уничтожены Генрихом.

– Мой отец пас овец, принадлежавших белым монахам-молчальникам из Жерво. Когда мы с ним пригоняли овец на ярмарку, это был настоящий хаос, словно с небес на землю спустились облака.

Шекспир съехал с дороги, ища объездной путь через тянущиеся вдоль дороги луга. Ему было тревожно от предстоящей встречи с семьей Кэтрин. Он знал, что у ее отца, Джеймса, развился тремор и он стал слишком слаб, чтобы преподавать, поэтому теперь они жили в тихом месте возле Масема на небольшую пенсию от школы и приданое матери Кэтрин, Мэри. Брат Кэтрин учился в Кембридже, где получал стипендию, и тщательно скрывал, что он католик.

Рыночная площадь Масема была заполнена овцами, часть из которых находилась в загоне, но еще большее количество бродило вокруг площади в поисках пристанища. В переулке Шекспир увидел, как мясники перерезают крупному ягненку горло, чтобы подготовить его для продажи. Дальше в переулке у котелка с кипящим бараньим жиром сидел мальчишка и мастерил сальные свечи, опуская фитиль в котелок. Повсюду была суматоха и стоял шум. Гостиницы, окружавшие главную площадь, были заполнены пастухами в затасканных холщовых рубахах и фермерами, утолявшими жажду элем из огромных кувшинов. Шекспир зашел в пивную первой попавшейся гостиницы и спросил у веселой разносчицы эля, где проживает семейство Марвелл.

Она позвала хозяина.

– Джеремайя, где, ты говорил, живут Марвеллы?

– За городом, на Жерво-роуд. Старый фермерский дом без фермы, по правой стороне. Сразу после мильного столба.

– Туда и отправляйтесь, господин. На северо-запад. Вы уже второй незнакомец, который их ищет. Должно быть, там королевская пирушка. Крещение, свадьба или похороны?

Она хотела обратиться к другому посетителю, но Шекспир задержал ее.

– Тот незнакомец, как он выглядел?

– Да не знаю. Угловатый, здоровый такой. С ружьем и саблей, больше похож на пирата, чем на фермера. Не из этих мест, судя по говору.

– Девонширец?

Она рассмеялась.

– Да откуда мне знать? Я не отличу девонширца от турка. Я дальше Йордейла нигде и не была.

– Ну, он хромал, у него увечная нога?

– Трудно сказать. Сюда на овечью ярмарку съехалось уйма народу, и у меня нет времени на то, чтобы разглядывать чьи-то ноги. Разве что лицо у него походило на собачью морду, а еще он дал мне чаевые за хлопоты. Ну, будете эль или я могу обслужить другого клиента?

Шекспир поблагодарил ее, вышел из гостиницы и, быстро вскочив в седло своей кобылы, начал пробираться через толпу. Он молил только о том, чтобы этим незнакомцем оказался Болтфут.

Дом он нашел быстро. Мэри, Эндрю и Грейс играли на дорожке, ведущей к входной двери. Мэри пыталась догнать двоих старших детей, которые со смехом увертывались от ее вытянутых рук. Мэри первая увидела Джона, на ее маленьком личике засияла улыбка, и она побежала к его серой кобыле.

Когда Шекспир соскользнул с седла и подхватил дочь на руки, то ощутил, что напряжение в мышцах шеи немного ослабло и тоска и ужас последних нескольких дней начали отступать.

Дом являл собой картину спокойной семейной жизни. Болтфут держал своего новорожденного ребенка, Джона, так, словно это было нечто хрупкое и могло разрушиться лишь от одного его прикосновения. Джейн наслаждалась пятиминутной передышкой, сидя в гостиной на скамье рядом с супругом и с нескрываемым обожанием глядя на него и их дитя.

– Отличная работа, Джейн, – сказал Шекспир. – Ты, Болтфут, тоже молодец. Как же повезло, что малыш Джон унаследовал черты своей матери, а не твои, ибо он весьма симпатичный паренек.

Болтфут воспринял эту насмешку как добрую шутку и хмыкнул.

– У него великолепные ножки. Просто великолепные.

Шекспир, у которого на руках продолжала сидеть маленькая Мэри, улыбнулся и хлопнул друга по плечу.

– Это хорошо, Болтфут.

– Я очень боялся за его ноги.

Шекспир улыбнулся. Он вручил своему помощнику небольшой мешочек табаку.

– Кажется, Болтфут, я тебе это должен.

Взгляд Болтфута повеселел. Он уже много дней не курил трубку.

– Он привел в дом гостью, господин Шекспир, – сказала Джейн. – Это женщина по имени Элеонора Дэйр.

При этих словах Шекспир вздрогнул.

– Ты нашел ее?

Болтфут снова хмыкнул. Он передал малыша Джейн и принялся набивать трубку табаком.

Шекспир заметил рану на голове у Болтфута, волосы с одной стороны головы были сострижены, и на этом месте виднелся свежий шрам.

– Болтфут, что у тебя с головой?

– Да это тот бондарь, о котором я рассказывал. Он жил с госпожой Дэйр. Ну и огрел меня дубиной. Да только голова у меня оказалась крепкая, как сказал доктор из больницы Святого Томаса.

Шекспир нахмурился.

– Это правда она? Как она оказалась здесь?

– Я привел ее. Оставаться в Лондоне ей опасно. Макганн жаждет ее смерти. У нас с ним была перестрелка, господин, и пришлось уехать в большой спешке. – Болтфут рассказал о том, как застрелили конюха Перкина Сайдсмена, о попытке убить Элеонору и убийстве Дейви Керка. – Макганн разделался с ним так, как убивают врагов английские солдаты, господин Шекспир. Разрубил и заколол его коротким мечом. А женщину собирался задушить.

Разрубил и заколол. Шекспир поежился.

– Где она?

– На прогулке с госпожой Шекспир и ее матерью, господин.

У Шекспира кровь застыла в жилах.

– Болтфут, сколько ты уже здесь, в Масеме?

– Полтора дня, господин. Путь был неблизкий, мог занять неделю, но мы ехали очень быстро и успели к рождению малыша, слава Господу. – Его обветренное лицо расплылось в исполненной любви улыбке.

Значит, тем человеком, что спрашивал сегодня дорогу у девицы из гостиницы, был не Болтфут.

– Болтфут, – мрачно произнес Шекспир. – Макганн здесь. Куда, ты сказал, отправились Кэтрин и остальные женщины?

Пока Шекспир говорил, Болтфут отложил в сторону трубку и поднялся на ноги.

– Должно быть, это Сайдсмен все ему рассказал.

Чарли Макганн отвел своего гнедого мерина на извозчичий двор, что находился за площадью. Животное хромало. Конюх покачал головой и сказал, что на конюшне нет места.

– Да ладно, забирай его себе. Позаботься о нем, ибо это хороший конь и воздаст тебе сторицей, если сможешь его вылечить. Вот тебе полкроны за хлопоты.

Молодой конюх взял монету и расседлал коня. Не каждый день он получает деньги да еще и мерина в придачу.

– Спасибо, господин.

Макганн похлопал коня по крупу на прощание.

– Но мне понадобится другая лошадь, свежая, быстрая и сильная. Плачу четыре соверена золотом.

– И правда, есть у меня такая. Черный жеребец, быстрый, но благородный. Очень сильный.

– Хорошо. Седлай его, я заберу коня через час. Сделаешь, как я сказал, и получишь еще больше, когда я вернусь.

Макганн улыбнулся пареньку, которому за всю его жизнь никогда не предлагали столько денег и который теперь будет гадать, кто же этот сурового вида господин, говорящий с акцентом и обвешанный оружием: за поясом два украшенных резьбой пистолета, усыпанный драгоценностями испанский меч – подарок от короля Филиппа Испанского, кинжалы и моток веревки на плече. Юноша напомнил Макганну Джо. Он дал ему еще полкроны.

– Найди девчонку и потрать эти деньги на нее. Ручаюсь, тебе без труда удастся увести ее в поля, туда, где растет клевер. Удачи, парень.

Он ехал без спешки. Торопиться некуда да и незачем. Прошло двенадцать лет, но могло пройти еще двенадцать и еще. Направляясь прочь от конюшен, Макганн ощупал крепкую пеньковую веревку. Вес женщины она выдержит. Он знал, что хромоногий бондарь привез сюда эту колонистку из Роанока. Он затащит ее в какой-нибудь амбар или лес и повесит. Кровь. Больше крови. Мир должен утонуть в крови, дабы утолить его жажду.

Единственной преградой был хромоногий бондарь. Шекспир мертв, его прикончил Слайгафф, выполнив там, в Сьюдли, еще кое-какую работенку, его свадебный подарок Эссексу, его Эссексу. Судя по тому, как идут дела, скоро вся эта вонючая страна окажется у него, Чарли Макганна, в должниках, хотя она ему даже не нужна. Он рассмеялся про себя.

Церковный колокол прозвонил шесть часов. Скоро стемнеет. Самое время собрать остальных и перекусить. За старым фермерским домом на Жерво-роуд уже следят. Они нападут сегодня ночью.

Глава 41

Шекспир стоял у задней двери дома, вглядываясь в покрытые буйной растительностью поля. Он понимал, почему Болтфут привез сюда эту женщину, но злился на него за то, что тот привел за собой Макганна и подверг опасности их семьи.

Джон заметил трех женщин, шедших ему навстречу, в руках у них были корзины с ягодами. В центре шла Кэтрин. Он ощутил, как мурашки побежали у него по спине, когда увидел ее, самую красивую женщину, из всех когда-либо созданных Господом. Он смотрел, как она медленно, словно во сне, идет по высокой сырой траве. Женщину, что шла справа от нее, он принял за ее мать. Она была меньше ростом, волосы с проседью, но это точно была ее мать, Мэри, в честь которой они назвали дочь.

Неужели светловолосая женщина, что шла слева, была той самой Элеонорой Дэйр, одной из пропавших колонистов Роанока? Что за история приключилась с ней?

Позади дома был разбит огород с площадкой для выгула кур, свинарник, три улья и небольшая лужайка. Дальше, в пятидесяти ярдах от дома или чуть дальше, слева от фруктового сада, полного красных яблок, виднелась невысокая каменная стена с калиткой. Когда женщины вошли через калитку, Кэтрин наконец увидела Джона.

Она ускорила шаг, отделившись от своих компаньонок, и направилась прямо к нему. За время долгого пути Шекспир часто думал о том, как она его встретит.

Кэтрин взяла его руки в свои и улыбнулась. Несколько мгновений они смотрели друг другу в глаза. Наконец, когда она заговорила, в ее прекрасном голосе зазвучал смех.

– От вас никуда не денешься, господин Шекспир. Вы будете преследовать меня до скончания века?

Он тоже попытался улыбнуться.

– А не заняться ли мне здесь торговлей, госпожа Шекспир? Буду продавать шерсть, если смогу найти пару овец.

– В этих местах нет овец, сэр.

– Зато более чем достаточно пастухов, и с большей их части в местных гостиницах и харчевнях имеют неплохой доход.

– Вы собираетесь болтать чепуху весь день, сэр, или все же поцелуете наконец свою супругу?

Джон поцеловал ее. Несмотря на то что они были не одни, это был долгий и страстный поцелуй. Шекспир закрыл глаза и отчаянно пожелал, чтобы всё и все вокруг на пару часов исчезли и он овладел бы своей супругой прямо здесь, на заднем дворе.

Он посмотрел на ее лицо. Оно было мокрым от слез. Чьи это слезы: ее или его? Но не это его заботило, главным было то, что все они находились в смертельной опасности. Макганн здесь, и вряд ли он придет сюда один.

– Как приятно видеть тебя, Джон. Мы очень по тебе скучали.

– Мы слишком долго были в разлуке. Но у меня плохие вести. – Он повернулся к сопровождавшим ее женщинам. – Госпожа Дэйр, – он поклонился, – за вами и господином Болтфутом Купером следили. У меня есть сведения, что человек, который хочет вас убить, в городе.

Лицо Элеоноры Дэйр побледнело. Взгляд вспыхнул, словно она увидела стрелу или пулю, что летит прикончить ее.

– Значит, мне нужно убираться отсюда, – только и произнесла она.

– Согласен. – Он обратился к матери Кэтрин: – Госпожа Марвелл, – снова поклонился он, – здесь есть безопасное место, куда бы мы могли спрятаться? Об этом доме убийца знает.

Родители Кэтрин останутся в доме, а остальные должны его покинуть. В вечерних сумерках они покинули дом и разошлись в разных направлениях. Дети с Джейн и малышом укроются в доме констебля, старого друга семьи, где, кроме него, жили еще двое его сыновей. Джейн попросит констебля отправить кого-нибудь в город, чтобы узнать, нельзя ли собрать вооруженный отряд, чтобы противостоять Макганну и его головорезам. Шекспир подумал, что в Масеме вряд ли найдется кто-либо, способный справиться с таким вооруженным до зубов головорезом, как Макганн.

Остальные – Шекспир, Болтфут, Кэтрин и Элеонора Дэйр – сели на лошадей и направились по Жерво-роуд. Дороги были запружены скотом, сельскими рабочими и всадниками, одни направлялись на овечью ярмарку, другие – домой.

Шекспир не хотел, чтобы его супруга ехала с ними.

– Ты нужна детям, – сказал он, но она отказалась прятаться в доме констебля.

– Как без меня ты поймешь, куда ехать?

Он пожал плечами. Кэтрин была права.

По пути он рассказал Болтфуту о судьбе Джека Батлера.

– Разрубили и закололи, – произнес Болтфут, качая головой. – Я видел такое раньше, во время войны так расправлялись с врагами специально обученные солдаты.

– Но Макганн не английский солдат.

Несколько сотен ярдов Болтфут ехал в молчании, затем заговорил:

– А еще я слышал, что так разделываются с противником при других обстоятельствах, когда нужна скорая расправа над захваченным врагом, за которого не получить выкупа. Много крови, зато быстро и действенно.

Когда до того места, куда они ехали, оставалось три или четыре мили, дорога опустела. Последний отсвет сумерек поглотил мрак.

Кэтрин остановила лошадь, Джон тоже резко натянул поводья. На фоне темнеющего северного неба мрачно возвышался остов старого аббатства. Снова пошел дождь и задул ветер. Боже, что за унылая местность! При их появлении компания бродяг бросилась врассыпную, словно крысы. Шекспир не обратил на них внимания.

Кэтрин указала куда-то в темные поля и леса позади руин аббатства.

– Там, на берегу реки, есть дом пастуха. В нем много лет жили наши родственники. В этом доме нас никто не потревожит, да и Макганну нас там ни за что не найти. А утром решим, что делать дальше.

Шекспир поехал медленно. Теперь они сошли с дороги и двигались в почти кромешной темноте. С собой они взяли смоляные факелы, но зажигать их было опасно. При свете луны, слабо пробивающемся через облака, они как можно осторожней пустили лошадей шагом: любой неожиданный уклон или выбоина – и лошадь могла оступиться. Но самую большую опасность представляли попадавшиеся тут и там камни, из которых когда-то были сложены стены аббатства и которые не успели растащить местные жители после упразднения монастырей.

Кэтрин ехала рядом с супругом, выискивая путь между развалин.

– В этих камнях сплошное тщеславие и власть.

Шекспир глубоко вздохнул, но промолчал.

– Это место было посвящено Пресвятой Деве, Матери единственного Сына Господа, но было разрушено дьяволом в человеческом обличье, дьяволом, который с легкостью отправлял на эшафот своих жен и рушил дома Господа, словно детские замки из песка.

– Я понимаю твои чувства, Кэтрин. И я искренне сожалею обо всем, что произошло между нами за эти последние дни.

– Я знаю, Джон. Мне тоже очень жаль.

В доме было темно. Кэтрин первая спешилась и подошла к двери. Дверь не была заперта, и она распахнула ее, на мгновение замешкавшись и не решаясь войти. Ребенком в этом доме она провела не одно счастливое лето. Вместе со своими кузинами она играла в полях среди развалин аббатства, купалась в реке, лазила по шатким стенам и пряталась в старом камине среди сорняков и подлеска, что прорастал сквозь древние камни аббатства, в котором монахи-цистерцианцы когда-то проводили дни в трудах и молитвах.

Вслед за ней зашел Болтфут. Он запалил один из смоляных факелов, что они взяли с собой, и осмотрелся. Это был холодный, сырой и пустой дом, состоявший из двух комнат с голыми каменными стенами. Мест, где можно спрятаться, в доме не оказалось. Окна в комнатах были без стекол, поэтому ветер и дождь беспрепятственно проникали внутрь, это жилище могло дать им только крышу над головой.

В подседельных сумках у них были с собой мясо, сыр, хлеб, эль, вода и одеяла. В одной из комнат они разожгли огонь и молча поели, размышляя, куда направиться утром в поисках более надежного укрытия. Порывы ветра ударяли в дверь. Пламя факела и свечей плясало на сквозняке, отбрасывая на стены причудливые тени.

Шекспир встал.

– Болтфут, здесь мы – как мишени.

Болтфут кивнул и недовольно хмыкнул. Он знал, что нужно делать. Болтфут поднялся, отвязал каливер, вытащил сухой пороховой рожок из-за пазухи своего джеркина и передал рожок и оружие Шекспиру. Затем сунул саблю за пояс и вышел наружу, в ревущую от ветра темноту.

Дождь и ветер ворвались в открытый дверной проем, погасив свечи. Остался гореть лишь факел.

Наконец, Шекспир обратился к Элеоноре Дэйр.

– Госпожа, наша встреча произошла при весьма необычных обстоятельствах, – начал он. – Должен признаться, что, когда милорд Эссекс попросил меня найти вас, я не верил, что это когда-нибудь случится.

– Спасибо вам за то, что помогаете мне.

– Признаюсь, я не пришел в восторг, когда узнал, что вы здесь, ибо за вами повсюду следует зло. В попытках найти вас уже погибло несколько человек.

Кэтрин обняла Элеонору.

– Не будь таким жестоким, Джон. Элеонора немного рассказала мне о том, что случилось. Произошедшее с ней выжгло ей душу. Быть может, она расскажет тебе свою историю, пока мы сидим и ждем утра…

– Как пожелаешь. Рассказывайте все как можно подробней, а я послушаю.

Глава 42

Она заговорила тихо, почти шепотом.

– Мы стояли на берегу и смотрели, как отплывают корабли, махали им на прощанье.

Тогда она в последний раз видела отца.

– У меня по щекам текли слезы. Рядом со мной стоял Ананий, мой супруг. Я крепко прижала к себе сосущую грудь Вирджинию. Я показала рукой на своего отца, стоящего на палубе удаляющегося корабля. «Это твой дедушка, – прошептала я ей. – Он скоро вернется».

Надежда на это была тщетной, ибо над Англией нависла мрачная тень войны, и следующий английский корабль причалил к берегу Роанока лишь три года спустя. А пока им приходилось смириться с их новым домом. Она описывала Роанок с пренебрежением, даже с отвращением. Да, говорила она, остров был защищен и покрыт лесом, но пригодных в пищу растений или животных, на которых можно было бы охотиться, на нем было очень мало, кроме того, они опоздали с посевной.

Но хуже всего было ощущение, что их постоянно преследуют, что куда бы они ни отправились, везде за ними кто-то следит, что здесь они – незваные гости и вряд ли им когда-либо окажут тут добрый прием. Их страх не был игрой воображения, ибо большинство местных племен питали ненависть к прибывшим из-за моря поселенцам. Произошло несколько стычек. Был убит вождь местного племени. Над поселенцами постоянно висела угроза расправы, и они больше не могли рассчитывать на помощь местных, если в колонии закончится продовольствие.

– Мы жили в маленьком деревянном домике, стены которого были сделаны из переплетенных и скрепленных глиной веток, – продолжала рассказ Элеонора. – Этот дом построили первые поселенцы, и он был довольно удобным, но зимой, когда ветры задували в щели и продували соломенную крышу, в нем было очень холодно. Мы находились за пределами стен основного форта, и в случае нападения деваться нам было некуда. Если бы дома стояли внутри частокола, мы все могли бы спать спокойней.

В то последнее лето и осень 1587 года, после отплытия кораблей, поселенцы начали понимать, что скоро дела пойдут совсем плохо. Если мужчины отправлялись ловить рыбу или охотиться, им приходилось уходить большими вооруженными группами из страха, что дикари их перестреляют. Даже вынести мусор на кучу, что находилась за пределами частокола, было страшно.

Один из помощников губернатора, Джордж Хоув, был убит еще до отплытия Джона Уайта. Элеонора продолжала перечислять имена тех, кто вскоре пал жертвой дикарей.

– Следующим был Томас Стивенс, его нашпиговали стрелами и вырезали глаза. Потом Агнес Вуд и Джейн Джоунс отправились собирать орехи и исчезли. Их так и не нашли, ни мертвыми, ни живыми.

Элеонора Дэйр замолчала и закрыла глаза, словно вспоминала что-то, быть может, лица давно умерших друзей. Кэтрин Шекспир взяла ее за руку.

– Как вы вернулись, госпожа Дэйр?

Элеонора вздохнула. За стенами каменного дома завывал ветер и лил дождь.

– У меня не было желания отправляться к дикарям, но Ананий был полон рвения. «Элли, зато мы сможем проводить богослужения так, как этого хочет от нас Господь. В Англии мы никогда не будем свободны», – говорил он. Рэли пообещал нам пятьсот акров целины. Мой отец и остальные – Харриот, Хаклют, сэр Уолтер и прочие акционеры – все они уверяли, что это земля полна несметных сокровищ. Люди верили каждому их слову, но только не я. Моя мать, упокой Господь ее душу, всегда называла меня Элли Неверующая из-за моих постоянных сомнений, у меня всегда было собственное мнение.

Затем она рассказала о долгом плавании, когда она уже носила под сердцем дитя, и как начали усиливаться ее подозрения. Отплыли они в начале мая. Путешествие было ужасным и заняло два с половиной месяца. Летом «погода была такой жаркой, что трюмная вода воняла, словно адское чрево». Моряки их недолюбливали и кормили самой испорченной едой – изъеденной червями соленой свининой да галетами, покрытыми сине-серой плесенью. Но у одного члена команды все же нашлось немного доброты к Элеоноре. Может, его прельстила красота Элеоноры или по причине, что ее живот день ото дня становился все больше, но тот моряк заботился о ней, приносил ей лучшее мясо и масло, сыр и эль. Он следил за тем, чтобы Элеонора по возможности ни в чем не нуждалась, несмотря на мрачные взгляды Анания, которому не нравилось подобное внимание к его супруге.

– Сожалею, если Ананию все это не нравилось, но, по правде сказать, без помощи этого человека я вряд ли бы смогла родить свою малышку в срок.

Элеонору охватила дрожь, и она скрестила руки на груди. Она замолчала, погрузившись в воспоминания, спрятанные в потайных уголках ее памяти. Первая зима была ужасной. Им говорили, что круглый год там тепло и погода очень мягкая, поскольку остров расположен далеко на юге, но все оказалось совсем не так. Зима была еще суровее, чем в Англии. Порывы студеного ветра с моря хлестали по побережью, словно ледяной нож.

Ее супруга Анания убили в рождественское утро. Он вышел из-за частокола в одиночку, чтобы проверить, не попалась ли в силки какая-нибудь дичь. Когда к полудню он не вернулся, несколько мужчин отправились за ним, но все понимали, что надежды нет. Его тело нашли распростертым на земле, привязанным за руки и за ноги к четырем кольям. Пятым колом ему пронзили живот и так оставили умирать. Он кричал от боли, но они его не слышали. Даже если бы и услышали, то решили бы, что это завывания ветра. Мужчины отправились мстить, но облегчения это не принесло.

Ни одно из племен не торговало с ними, даже те, которые относились к ним дружелюбно. Когда поселенцы приближались к их деревням, дикари убегали в леса.

– Следующим погиб Томас Топан, затем Марк Беннетт. Оба были жестоко убиты, а их тела обезображены. К тому же колонисты болели, и к весне полдюжины поселенцев скончалось от кровавого поноса, среди которых был и ребенок Марджери Харви, родившийся вскоре после моей Вирджинии. Нашей единственной надеждой был мой отец, который должен был вернуться с продовольствием. Но наступило лето, затем осень, а он так и не появился.

…Единственными звуками в этом пастушьем домике рядом с развалинами аббатства Жерво был голос Элеоноры да шум дождя. Вдруг Шекспир поднял руку, сделав знак, чтобы она замолчала.

– Слышите? – прошептал он. С минуту они втроем сидели в тишине, пытаясь расслышать голоса в вое ветра или звук шагов в шуме дождя. Быть может, именно так проходила каждая ночь тех поселенцев в Новом Свете?

– Показалось, – наконец произнес Шекспир, но полной уверенности у него не было. – Показалось… Простите. Продолжайте, госпожа Дэйр.

Наступила вторая зима. Урожая зерновых они не дождались. У поселенцев осталось так мало еды, что им приходилось собирать водоросли на побережье и кору с деревьев.

– Любое животное, что попадало в силки, даже мышь, казалось Божьим даром нашим ссохшимся желудкам.

Их скот умирал, одно животное за другим. Джон Борден и Джоан Уоррен умерли от поноса.

Но колония выжила, и снова наступила весна. Весна 1589 года, затем лето. И наконец, в начале июля того года прибыли корабли. Под гордо реющими английскими флагами матросы приветствовали поселенцев с бортов шлюпок, в которых они гребли к берегу.

– Никогда прежде, ни после того дня я не видела зрелища, которое так грело бы сердце, – с горьким смехом произнесла Элеонора. К ним прибыло четыре корабля, две барки и два военных галеона. Элеонора заговорила медленней, вспоминая тот роковой день.

– На берег с криками приветствия сошло тридцать или около того человек, и мы сразу же узнали двоих из них, с которыми познакомились еще во время путешествия к берегам Роанока: Дейви Брэмер и господин Слайгафф. Среди них был и человек, которого, как я теперь знаю, зовут Чарльз Макганн, он широко улыбался и выкрикивал приветствия.

Без оружия, мужчины, женщины и дети – все бросились им навстречу. Но Элеонора удержалась от порыва.

– Не могу сказать почему, просто у меня было дурное предчувствие. Когда кто-то радуется, у меня возникают подозрения.

Поэтому она тихонько пошла к частоколу и спряталась в одном из сараев, прижимая к себе Вирджинию, которой к тому времени было почти два года.

Услышав крики и приказы, она поняла, что что-то пошло не так.

– Вскоре голоса моих товарищей затихли, я слышала только моряков, что прибыли на берег. Они говорили не только по-английски, но и по-испански. Я осталась жива благодаря Дейви Брэмеру, который искал меня и нашел в сарае раньше остальных.

Дейви Брэмер и был тем моряком, что приносил ей еду во время путешествия к Роаноку. Там, в сарае, где в мешках хранились их скудные запасы, он приложил палец к губам и жестом показал ей следовать за ним в лес. Их никто не видел. Теперь временами ей хочется, чтобы их тогда заметили, ибо тогда ей не пришлось бы пережить того, что случилось потом.

Словно предвидя то, что Элеонора собирается рассказать, Кэтрин сжала ее ладони в своих.

– Вы не обязаны все рассказывать…

Элеонора покачала головой.

– Я должна. Тот ужас останется со мной навсегда. Когда я вижу ребенка, то вспоминаю тот день. Он забрал Вирджинию из моих рук и попросил поцеловать ее. Она дрожала, даже в таком возрасте ей было страшно. Он положил ее на землю, головой на плоский камень. Я стояла и смотрела, хотя понимала, что он задумал, но я ничего не сделала, чтобы спасти ее, просто не смогла. Дейви взял валун весом, наверно, в полцентнера и со всей силой обрушил его малышке на голову, убив одним махом. Не знаю, что произошло потом, я задыхалась. Мое платье было в крови моего дитя. Помню только, что мы похоронили ее под какими-то листьями, а потом Дейви переправил меня на борт галеона, но не помню как.

Тело ее было живо, а разум мертв. Дейви посадил ее в мешок и сказал, чтобы она сидела тихо, словно мертвая. Каким-то образом он перевез ее на борт, словно она была мешком моркови или еще чем-то. Она помнит только, что ее волокли, она слышала голоса и чувствовала запах моря, смолы и трюмной воды.

Потом ее бросили на палубу, но даже тогда она не вскрикнула и даже не пошевелилась.

– Каким-то образом ему удалось втащить меня на борт этого вонючего корабля смерти и спрятать в самом низу среди балласта и трюмной воды, мотков каната и бочек смолы, куда редко кто заглядывал, кроме случаев, когда им нужно было что-то забрать. Там было темно и пахло, как в нужнике, зато нашлось место, где можно спрятаться, когда во время долгого плавания туда спускался кто-нибудь из моряков.

Элеонора жила там словно крыса, прячась при любом звуке шагов за бочки или ложась вдоль киля корабля, слушая биение своего сердца и страшась, что даже его может кто-то услышать. Дейви приносил ей остатки еды и эль, после чего быстро уходил. Только спустя несколько недель Элеонора спросила у него, что стало с остальными. Сначала он не хотел рассказывать ей, да и у нее не было особого желания это знать, потому что она понимала, что случилось что-то страшное. Элеонора знала, что Вирджинию он убил, потому что всех колонистов все равно ждала смерть, а он не мог взять с собой ребенка.

– Я знала, что он поступил так, чтобы спасти меня и уберечь Вирджинию от еще более ужасной участи. Он был очень смел, ибо рисковал собственной жизнью. Но я часто желала, чтобы он убил вместе с ней и меня.

Он рассказал, что остальных, угрожая оружием, заставили подняться на борт корабля. Ирландец со злорадством вырезал буквы «КРО» на дереве и слово «кроатоан» на воротах частокола. А еще они разобрали и унесли дома, чтобы на берегу ничего не осталось.

Корабли оказались испанскими: к берегу они подошли под фальшивыми флагами. Экипаж был на большую половину испанским, много ирландцев и несколько голландцев, включая Дейви. Большинство были военными, моряками или ирландскими обедневшими крестьянами, которых забрали в пехоту. Дейви рассказал ей, что Слайгаффу еще раньше во время плавания на борту «Льва» каким-то образом удалось добыть копии навигационных карт Фернандеса – так им удалось добраться до острова. Дейви догадался, что денег на это плавание дал Филипп Испанский, но организовал все Макганн.

– Что они сделали с колонистами? – спросил Шекспир.

– Дейви сказал, что все случилось в первые часы, после того как они покинули Роанок, в четырех или пяти лигах от берега. Макганн лично убил колонистов. Всех до единого. Женщин он повесил, а мужчин зарезал. Он вешал женщин на реях и заставлял мужчин на это смотреть. Затем он разделался и с мужчинами. Сначала он рассекал жертве шею, затем наносил удар мечом в живот. Когда жертва падала замертво, он сбрасывал тело в море. А когда меч становился тупым, то он брал другой, потом еще один, пока не убил всех до одного. Палуба была покрыта запекшейся кровью, да и вся его одежда была насквозь пропитана кровью сотни невинно убиенных душ.

Испанцы и все остальные в молчании наблюдали за происходящим. Они думали, что это месть от имени короля Филиппа за разгром армады, но ни Элеонора, ни Дейви в это не верили. Макганн сделал это из-за черной ненависти, что поселилась у него в сердце.

– Я единственная оставшаяся в живых, и теперь Макганн знает, что я жива. Он будет преследовать меня, пока не повесит, как тех женщин. Не знаю почему, но он должен меня именно повесить.

Где-то за стенами дома раздался звук. Шекспир приложил палец к губам и выглянул наружу. На мгновение ему показалось, что он видит огонек среди деревьев, но затем огонек исчез. Быть может, это отблеск луны в просвете между облаками? Джон взял каливер Болтфута; оружие было заряжено. Он вскинул каливер, целясь в дверь.

– Это может быть олень или дикая собака, – неуверенно произнесла Кэтрин.

– Я должна рассказать до конца.

Шекспир кивнул в знак согласия.

– Говорите шепотом.

Спустя шесть недель судно пришвартовалось у южной оконечности острова Терсейра, в порту Ангра, чтобы пополнить запасы. Это был португальский остров, однако правили там испанцы, здесь можно было повстречать людей всех цветов кожи и говоривших на самых разных языках. Этот остров был из числа тех, что называются Азорскими, именно туда заходили корабли, везущие сокровища из Нового Света. В порту на якорях стояло множество судов.

Ночью с помощью Дейви Элеонора без труда покинула корабль, пока весь экипаж пьянствовал и развратничал на берегу. Ей удалось найти жилье с видом на порт на втором этаже старого беленого португальского дома, затерявшегося среди узких улочек города. Домовладелец оказался честным и благочестивым католиком-фламандцем, который назначил умеренную плату и хорошо их накормил.

Они оставались в доме, пока не увидели, что корабли Макганна покидают порт. И даже после отплытия кораблей они просидели в доме еще неделю из страха, что это уловка и они вернутся, чтобы отыскать Дейви.

– То были странные дни. Мы лучше узнали друг друга, мы с Дейви. Он рисковал ради меня жизнью, и я полюбила его, но так и не простила. Дейви говорил, что, отправившись с Макганном, он не знал о его планах. И только когда ему сказали, что они должны забрать всех колонистов на борт так, чтобы они ничего не заподозрили, он забеспокоился. Дейви понимал, что единственной причиной обмана может быть только убийство колонистов. Он боялся, что еще до окончания плавания они убьют и его.

Осень и зиму они провели в Ангре.

– Там было хорошо. На пристани пахло свежей рыбой, которую жарили на раскаленных углях.

Но они знали, что не могут остаться на острове. Кто-нибудь из испанцев или ирландцев с их корабля могли вернуться и увидеть их. Суда заходили в порт и покидали его каждую неделю, поэтому оставаться там было небезопасно. Весной 1590 года Дейви услышал о торговом судне из испанских Нижних земель и разузнал о его хозяине. За двадцать дукатов золотом тот согласился отвезти их в Антверпен, куда направлялся сам.

– У Дейви всегда водились деньги, и он заплатил за нас. Плавание началось спокойно, погода была хорошей, а ветра попутными.

Но, когда они приблизились к западным подходам Канала, на них напали английские каперы, и хозяин судна сдался без боя.

Элеонору и Дейви отвезли в Плимут и освободили. Дейви попросил Элеонору никому не рассказывать о том, кто они, поэтому служителям таможни они соврали, что она вдова английского купца из Лиссабона и возвращается домой через Антверпен, а Дейви ее слуга.

Дейви понимал, что ему не сносить головы, если кто-нибудь узнает, что он имеет отношение к захвату и убийству колонистов. Кроме того, они понимали, что и Элеонору объявят предательницей и шлюхой за то, что выжила благодаря таким обстоятельствам.

– Но самое главное, мы знали, что этот дьявол Макганн, где бы он ни находился, будет искать меня до своего последнего вздоха, если узнает, что я жива.

Дейви сменил фамилию с Брэмера на Керка, и они надеялись, что смогут жить тихо и незаметно. Но Дейви с Элеонорой не знали, что Макганн тоже прибыл в Англию. Они думали, что он предан испанцам и католикам, как и многие ирландцы, поэтому они отправились в Лондон, где, как им казалось, они смогут жить никем не узнанные. И около года или даже больше им действительно удавалось оставаться незамеченными. Она дважды беременела, но выносить детей не смогла и сочла это Божьим наказанием за смерть Вирджинии.

– Возле загона для травли медведей меня увидела Агнес Харди. Я встречала Дейви после работы. Я слышала, как она меня позвала, и видела ее, но постаралась скрыться как можно быстрей и молилась о том, чтобы она решила, что обозналась. Не знаю, как об этом узнал Макганн. Когда господин Купер появился у Хогсден-Трентс в тот день, Дейви пришел в ужас. Мы не знали, что предпринять и какова во всем этом роль Макганна. Оставаться в Лондоне или уезжать? И если уезжать, то куда? Тогда нам казалось, что на свете нет уголка, где бы мы были в безопасности. Дейви говорил, что Лондон – самое подходящее место, потому что в таком большом городе человек может раствориться и похоронить свое прошлое.

Но Болтфут проявил настойчивость и нашел их дом.

– Поэтому Дейви сказал, что разделается с ним. Я умоляла не причинять ему вреда; говорила, что и так пролито слишком много крови, но Дейви не послушался меня и попытался убить его.

Элеонора проследила за Дейви и видела, как все произошло. Дейви собирался нанести еще один удар, но она оттащила его.

– Слава Богу, что рядом оказалась больница и там смогли спасти жизнь господина Купера. Он хороший человек. Но тогда бежать было уже поздно. Господин Купер, сам того не желая, привел к нам Макганна. Макганн убил Дейви так же, как и убивал колонистов, рассек шею и ударил мечом в живот. Я была следующей, он собирался повесить меня в кладовой. Но господин Купер спас меня, и вот я здесь. Мне удалось пройти по призрачной долине смерти и остаться в живых, господин Шекспир, но боюсь, что мои дни сочтены. Этот дьявол найдет нас. Скоро, очень скоро, меня повесят, и я встречусь со своей Вирджинией. Я отчаянно молюсь о том, чтобы вы, добрые люди, что находитесь здесь со мной, не пострадали…

Глава 43

Шекспир внимал рассказу Элеоноры и одновременно прислушивался к завываниям ветра снаружи. Элеонора рассказывала просто, без прикрас. Наконец он произнес:

– Эссексу и Макганну о вас рассказал хозяин Агнес Харди, портретист Уильям Сегар. Когда я отправил Болтфута на ваши поиски, я не знал, что кто-то желает вам зла.

– Это не ваша вина, сэр. Я понимаю. – Шекспир зевал от усталости после долгой поездки верхом, но знал, что должен бодрствовать и быть начеку. – Поспите, – сказал он супруге и Элеоноре. – Я посторожу вас. Пока Болтфут следит за домом из леса, мы в безопасности. Здесь нас никто не найдет.

Они немного поели из тех запасов, что у них были с собой, и сделали по глотку эля из бутыли. Шекспир едва прикоснулся к напитку: его разум должен оставался ясным. Джону хотелось верить в то, что здесь им будет безопасно, но понимал, что Макганн – хитрый человек и ни за что не отступится от своей цели.

Снаружи неистово хлестал дождь. Внутри, закутавшись в одеяла, у стены сидели две женщины.

На краю леса, в тридцати ярдах от дома в подлеске неподвижно, словно камень, лежал Болтфут. Где-то неподалеку протекала река. Он неотрывно следил за домом и местностью, что находилась дальше, у развалин аббатства. Любой, кто придет с дороги, обязательно попадется ему на глаза.

Болтфут привык к промокшей одежде. Когда в северных морях они попадали в шторм, на корабле не оставалось ни одного сухого уголка. Одежда тогда не просыхала днями, а то и неделями, и приходилось постоянно терпеть холод.

Он лежал на подстилке из листьев, веток и грязи, вглядываясь в темноту и, словно ночное животное, чувствуя любое движение. В поле его зрения появился барсук, учуял запах человека и поспешил прочь. Болтфут вспомнил о своем каливере, который он оставил Шекспиру. В такой дождь это оружие здесь бесполезно. На какое-то время он смог бы сохранить порох сухим, но он лежал на земле под хлеставшими потоками дождя и сырость все равно проникла бы под крышку порохового рожка и сделала бы порох непригодным.

Дождь лил не переставая. Болтфуту в отличие от его хозяина это место не казалось безопасным. Весь его опыт говорил ему, что Макганн придет за ними именно этой ночью. И он не ошибся.

Нападение оказалось стремительным и жестоким.

Женщины не спали, но пребывали в сонной дреме и их чувства притупились. Они устроились рядышком у стены, Шекспир попросил их сесть так, чтобы их не было видно в окно. Кэтрин и Элеонора прижались друг к другу, словно они давние подруги или сестры. Снаружи послышался шум. Кто-то, шлепая по грязи, приближался к дому.

Раздался крик, затем выстрел, потом стоны.

Услышав выстрел, обе женщины одновременно вскочили на ноги. Шекспир приложил палец к губам; затем, опустив ладонь к полу, знаком показал им, чтобы они не вставали. Он погасил свечу и залил огонь в очаге. Уж лучше сидеть в темноте, чем позволить противнику использовать свет против них.

Джон снова взял в руки каливер Болтфута. Оружие было заряжено и на взводе. Он поднял его и направил на закрытую дверь.

Болтфут ощутил в темноте чье-то присутствие прежде, чем тот человек направился к дому. Он шел, припадая к земле, по покрытой скользкой грязью открытой местности. Болтфут подполз на животе, затем приподнялся на несколько дюймов на локте и колене. Размахнувшись правой рукой, в которой он держал саблю, Болтфут, словно косой, ударил непрошеного гостя по ногам.

Когда лезвие вонзилось в кость, человек закричал и рухнул на землю. Его палец на спусковом крючке пистолета дернулся, и раздался выстрел, угодивший в землю.

Болтфут поднялся на колени, левой рукой вытащил из-за пояса кинжал и нанес удар снизу вверх. Узкое лезвие вошло незнакомцу в живот, затем под ребра, после чего кончик кинжала нанес смертельный укол в сердце. Болтфут подтащил тело и спрятался за ним, как за щитом. Человек застонал, но его стон больше походил на последний выдох, чем на крик, и его тело задергалось в судорогах.

Болтфут понимал, что это было лишь проверкой. Этого человека принесли в жертву, чтобы он указал нападавшим на место, где спрятался Болтфут. Теперь он был уязвим. Скольких еще привел с собой Макганн?

Несмотря на ночной мрак, любые перемещения все же были заметны. Нужно избавиться от тела, но очень медленно. Распластавшись на земле, он попытался тихонько уползти в небольшую рощицу, туда, где он прятался раньше. Раздался мушкетный выстрел, и пуля ударила в землю там, где он находился мгновение тому назад. Болтфут вскрикнул, чтобы нападавшие решили, что он ранен. Раздался еще один выстрел. На этот раз пуля попала в мертвеца.

Болтфут продолжал ползти. Нужно уходить, иначе следующий выстрел настигнет уже его. Но как передвигаться по открытой местности, находясь на расстоянии выстрела? Болтфут мысленно смирился со смертью.

Шекспир выглянул в окно. На земле перед домом ему удалось разглядеть два темных бугра. Один шевелился, а другой нет. Болтфут был либо мертв, либо в затруднительном положении. Шекспир направил каливер в сторону развалин аббатства и выстрелил, даже не представляя, куда он попадет.

Отдачей его швырнуло обратно в комнату в то самое мгновение, когда раздался другой выстрел, и пуля, просвистев у него над головой, ударила в дальнюю стену, выбив клин в скрепленных раствором камнях.

Он припал к полу. В доме было темней, чем снаружи.

– Кэтрин, – прошептал он. – Кэтрин, пригнитесь. Ложитесь на пол.

– Джон, ее нет, – тревожно и тихо ответила она.

– Что?

– Тут так темно. Думаю, Элеонора сбежала через другое окно.

– Если она покинет дом, то умрет.

– Она произнесла что-то вроде: «Все напрасно, напрасно», а потом исчезла.

Они попались в ловушку, как сороки в клетку, а птица, которую они пытались спасти, улетела. Поблизости раздался еще один мушкетный выстрел, выбив внушительную, шесть дюймов длиной, щепу из гнилой деревянной рамы окна.

Шекспир поднял голову, выглянул в окно и увидел свет. Смоляной факел отбрасывал зловещие тени на разрушенные стены и своды развалин аббатства. В свете факела показалась человеческая фигура. Сколько же их здесь? Двое? Трое? Четверо? Двадцать?

Тишину ночи разорвал очередной мушкетный выстрел.

– Кэтрин, – прошептал он, перезаряжая каливер. – Я собираюсь вылезти наружу. Нужно выбираться из этого дома. Это смертельная ловушка. Беги в лес, подальше от аббатства.

– Я знаю эти места, Джон. Не волнуйся за меня. Делай то, что должен.

– Иди первой. Уходи через окно, затем беги со всех ног. Не беги по прямой, петляй из стороны в сторону. Не давай в себя прицелиться. Припадай к земле как можно ниже.

– Господин Шекспир, вы, как всегда, командуете. Но в этот раз мне придется забыть гордость и подчиниться.

Джон едва видел очертания Кэтрин в темноте, но он чувствовал ее запах и ее присутствие. Он быстро схватил Кэтрин и поцеловал. Она тоже обняла его, словно между ними не было никакой размолвки.

Кэтрин нужно было уходить, ее руки скользнули по его ладоням, коснулись пальцев.

– Идите, госпожа Шекспир. Идите и постарайтесь выжить, и я клянусь, что больше никогда не буду вами командовать.

Кэтрин была невысокого роста и худенькой. Она скользнула через подоконник наружу и побежала. Каждый дюйм этой земли ей был знаком, и она со всех ног бросилась сквозь проливной дождь к рощице справа от дома. Кэтрин показалось, что неподалеку лежат два тела, но она побежала дальше. Кем бы они ни были, она уже ничем не могла им помочь.

Один, два выстрела ударили в землю ей вслед. Очутившись среди мокрых деревьев, Кэтрин побежала, цепляясь платьем за кусты ежевики, продираясь сквозь колючий подлесок, пока не оказалась на достаточном расстоянии от выстрелов.

Несколько мгновений Кэтрин сидела на мокрых листьях, стараясь отдышаться, затем встала и пошла к аббатству и Макганну. Даже в темноте она легко находила дорогу среди развалин. Один раз, вопреки своим убеждениям, она подчинилась супругу; но больше она этого делать не будет. Кому-то нужно узнать, что за враги на них напали, и никто, кроме нее, не знал эти места лучше.

Ее глазам предстало страшное зрелище. Когда она увидела отца Роберта Саутвелла, висящего на стене в Гейтхаусской тюрьме, она думала, что не существует ничего более отвратительного и что всю оставшуюся жизнь ее будут преследовать воспоминания о его мучениях. Но это… весь ужас заключался в том, что знакомое с детства окружение, место, где она была так счастлива, теперь являло собой сцену непередаваемого варварства. Горели фонари, отбрасывая дьявольский отсвет на старые, мокрые от дождя камни монастырской опочивальни, где когда-то спали цистерцианские монахи. С балки высокого потолка зловеще свисала веревка. Петля на конце веревки была затянута на тонкой шее Элеоноры Дэйр.

Элеонора стояла на приставленной к стене лестнице, одна, в мокрой одежде, со связанными за спиной руками. Она ждала, когда ее повесят. Следом лез человек и подталкивал ее, чтобы она поднималась выше. Элеонора почти не сопротивлялась, словно смирилась со своей судьбой.

Под лестницей за ней наблюдали еще двое обвешанных оружием мужчин. У одного из них в руках был второй конец веревки, который он натягивал по мере того, как Элеонора поднималась вверх.

– Выходи, Шекспир!

Кэтрин спряталась, пригнувшись за каменным уступом из песчаника в старой часовне, голос ей был незнаком, но она догадалась, что это Чарли Макганн. Он звучал грубо и насмешливо.

– Выходи, Шекспир. Выходи, полюбуйся. Твоя жена – следующая, будем веселиться всю ночь. Купер уже мертв. Вот, иди забери его…

Прилагая недюжинные усилия, он подтащил к себе тело невысокого приземистого человека, поднял его над головой, а затем швырнул тело на землю, словно мешок с репой.

Остальные мужчины расхохотались.

Болтфут погиб! О, Джейн, бедная Джейн. Кэтрин охватило безудержное отчаяние. Она ничем не могла помочь этой бедной женщине, как не смогла спасти Саутвелла и Энн Беллами от мерзкого Топклиффа. Джон был прав. Надо быть осторожной. Надо быть осмотрительной, нельзя полагаться на веру. Пока Господь спит, миром правит дьявол и губит хороших людей.

Глава 44

Шекспир вылез через окно следом за Кэтрин, но, чтобы отвлечь от нее стрелявших, побежал в другую сторону.

Не успел он преодолеть и пяти ярдов, как его настигла мушкетная пуля. Застонав от боли, Шекспир рухнул на землю. Он схватился за левое плечо. Пуля задела предплечье чуть ниже лопатки.

Стараясь не обращать внимания на рану, Шекспир метнулся к старой сломанной повозке, чтобы укрыться за ней от пуль. Ходовая часть повозки заросла травой, а колеса покосились. Справа донеслось тихое лошадиное ржание. Джон снова потрогал плечо. Рукав был липким от крови и дождя. Левой рукой он продолжал сжимать каливер. Шекспир попытался укрыть оружие под накидкой. Если бы ему удалось подобраться поближе и выстрелить, то это могло решить все дело.

Вдруг ярдах в тридцати он услышал голос. Макганн. Он насмехался над Шекспиром. Угрожал убить его жену. Злорадствовал, что Болтфут мертв.

Шекспир отполз влево. Выстрелов не последовало. Неподалеку он заметил невысокую стену, сложенную из камней. Джон метнулся к стене и укрылся за ней. На мгновение он затаил дыхание. Пригнувшись и стараясь, чтобы его по возможности не было видно из-за стены, он побежал в противоположную от Макганна сторону. Он нападет на него с другой стороны, с южной оконечности развалин аббатства.

Шекспир остановился и выглянул. Теперь ему было видно все. Пространство перед аббатством освещалось факелами. Он увидел свисающую с балки веревку и Элеонору Дэйр, которую вот-вот повесят. Человек, что лез за ней следом, то и дело подталкивал ее, и она поднималась еще на одну ступеньку вверх. Кроме него и человека, который со спины очень походил на Макганна, Шекспир увидел еще одного. Но людей могло быть больше. В темноте, за высокой стеной с лестницей, среди камней он заметил какое-то движение. Он вгляделся и с ужасом понял, что это Кэтрин. Нужно было действовать быстро. Он направил каливер в спину человеку, показавшемуся ему Макганном, и выстрелил.

Но звука выстрела он не услышал. Порох намок. В смятении Джон взглянул на каливер и отбросил его, затем подобрал камень размером с небольшое пушечное ядро и швырнул в стоящего у стены человека.

Камень попал ему в пятку. Человек подпрыгнул, обернулся и посмотрел туда, где находился Шекспир.

Это был Макганн. Шекспир пригнулся.

– Взять его!

Макганн вытащил короткий меч. Вместе с еще одним человеком, что стоял рядом, он направился к стене. Палач остался на середине лестницы позади Элеоноры.

Шекспир пригнулся и побежал в южном направлении, надеясь увести людей от Кэтрин. Распугав стадо овец, он споткнулся о камень и упал в грязную траву прямо на раненое плечо. Ему едва удалось сдержаться и не закричать от боли.

С усилием Шекспир встал на четвереньки и попытался подняться. Однако время было потеряно. Люди Макганна уже крепко держали его за руки, заломив их ему за спину.

– Так-так, господин Шекспир, – произнес стоящий над ним Макганн, положив на правое плечо обнаженный клинок своего толедского меча. – Вы как раз вовремя.

Человек Макганна со смехом повел Шекспира обратно к аббатству. Шекспир взглянул на лежащее на земле тело. Его конвоир, проходя мимо, пнул труп ногой. Шекспир пригляделся. Это был не Болтфут.

– Продолжайте, господин О’Риган, – крикнул Макганн человеку на лестнице. – Вздерните ее, пусть болтается на веревке.

Шекспир в ужасе следил за тем, как человек на лестнице обвязал конец веревки вокруг каменного выступа и затянул узел, надежно закрепив веревку.

Он столкнул Элеонору с лестницы, затем спрыгнул вниз. Лестница упала. Элеонора повисла, отчаянно ища ногами опору и не находя ее. Веревка затягивалась вокруг ее шеи. Казалось, время замерло, когда Шекспир и трое мужчин смотрели, как она висит, отчаянно борясь за жизнь.

– Смотрите, как пляшет, господин Ш… – начал Макганн. Его речь оборвал выстрел. Палач упал – выстрелом ему снесло полголовы. В воздухе повисла кровавая дымка, которую быстро рассеял непрекращающийся дождь.

Макганн выставил меч перед собой. Другой рукой он вытащил из-за пояса заряженный пистолет.

Призвав на помощь все оставшиеся силы, Шекспир резко подался назад и сбил с ног конвоира, опрокинув его на лежащие на земле камни. Конвоир упал спиной на острый выступ и сломал позвоночник. Он закричал. Шекспир вывернулся из его рук. Затем обернулся, пошарил вокруг и, схватив булыжник, принялся наносить удары конвоиру по голове.

Пропитанная дождем ночная тьма освещалась лишь мерцающим светом трех смоляных факелов. Макганн отчаянно вертел головой, пытаясь определить, откуда стреляли. В неверном свете факелов его лицо, больше походившее на морду мастифа, выглядело устрашающе. Он направил пистолет на Шекспира и выстрелил. Пуля угодила в грудь лежащему на земле и извивающемуся от боли конвоиру. Кровь потоком хлынула на Шекспира, и он почувствовал, как тело конвоира обмякло.

Откатившись в сторону, Шекспир увидел, как из темноты, словно чудовище из лесной чащи, подволакивая левую ногу, появился Болтфут. В левой руке он сжимал пистолет, а в правой – абордажную саблю, лезвие которой блестело в свете факелов.

Бросив разряженный пистолет, Макганн вытащил из-за ремня еще один. Когда он поднял оружие, целясь в Болтфута, Шекспир бросился на ирландца. Макганн хотел развернуться, чтобы выстрелить в Шекспира, но пуля прошла между Шекспиром и Болтфутом, никого не задев. Макганн занес меч, чтобы рассечь Шекспиру шею, но тот легко увернулся, тогда он сделал выпад вперед, целясь Шекспиру в живот. Шекспиру удалось уйти от удара, но лезвие рассекло ткань его дублета.

– Гори ты в аду, Шекспир, – прорычал Макганн, когда попытался нанести еще один удар. Болтфут, оказавшийся у Макганна за спиной, взмахнул саблей, и ирландец выронил меч, который со звоном упал на каменистую мокрую землю.

Теперь ирландец был в руках Болтфута. Макганн превосходил Болтфута ростом, но не силой. Он схватил ирландца за загривок и запрокинул ему голову, пока Шекспир пытался повалить его на землю.

Макганн издал низкий рык, словно тигр, которого загнали в угол, и, не выдержав борьбы, поскользнулся и рухнул на землю. Шекспир крепко схватил его за левую руку, пока Болтфут удерживал правую, в которой Макганн продолжал сжимать усыпанную драгоценными камнями рукоять кинжала, пытаясь вытащить его из ножен.

Извернувшись, Болтфут воткнул свой локоть Макганну в рот, затем заломил ему руку с кинжалом за спину и сломал ее об колено, словно сухую ветку. Предплечье хрустнуло. Макганн не закричал, а лишь издал очередной рык. Теперь он был совершенно беспомощен, но продолжал сопротивляться, когда Шекспир с Болтфутом пытались перевернуть его лицом вниз.

– Умоляю, кто-нибудь, помогите!

Шекспир вздрогнул, узнав голос Кэтрин. Она приставила лестницу к стене, забралась почти на самый верх и удерживала Элеонору Дэйр на руках, не давая ей повиснуть.

Шекспир вскочил на ноги и бросился к лестнице. Он вскарабкался наверх, обхватил Кэтрин, затем, подтянувшись повыше, подхватил Элеонору, чье тело уже обмякло, словно туша только что забитого животного.

– Спустись пониже, – сказал он Кэтрин. – И вытащи мой нож.

Отпустив Элеонору, Кэтрин скользнула вниз. Она вытащила из ножен его кинжал и передала Джону. Не давая Элеоноре повиснуть и удерживая ее правой рукой, он принялся левой разрезать веревку, волокно за волокном, пока не почувствовал, что веревка ее больше не удерживает. Джон спустился вниз, неся Элеонору на плече.

Он положил ее на землю и попытался ослабить петлю на ее шее. Наконец ему это удалось. Шекспир приложил ухо к ее груди. Он был уверен, что слышит, как бьется ее сердце.

Приподняв ее худенькое, как у подростка, тело, он усадил ее к себе лицом, так чтобы ее голова оказалась у него на плече, затем похлопал ее по спине так, как хлопают маленького ребенка, чтобы тот отрыгнул.

Элеонора закашляла и судорожно принялась хватать ртом воздух. Она была жива.

Видя, что она вернулась к жизни, Кэтрин перекрестилась. Мыслями она была в Гейтхаусской тюрьме, где пыталась облегчить мучения отца Саутвелла на стене в пыточной Топклиффа. «Пожалуйста, Господи, дай мне спасти жизнь этой женщины, раз уж я ничего не смогла сделать, чтобы спасти Роберта, – молилась она, когда, стоя на лестнице, удерживала тело Элеоноры. – Боже, прояви милосердие».

– Спасибо, Господи, – произнесла она. – Благодарю Тебя.

Шекспир с Болтфутом связали Макганну руки и ноги обрывком веревки, на которой он хотел повесить Элеонору. Должно быть, он испытывал невыносимую боль, ибо его рука была сломана, но их это не особенно заботило. Жизнь все еще теплилась в его груди, значит, он опасен.

Они осмотрели три мертвых тела. Шекспир подумал, что, возможно, это были люди из числа тех ирландских попрошаек, что собирались вокруг Эссекс-Хаус. Он вспомнил слова Макганна, которые он произнес при их первой встрече: «Пусть они всего лишь бродяги, но это наши бродяги». Он платил им, чтобы, если ему понадобится, они всегда были под рукой, когда нужно выполнить какую-нибудь грязную работу. Это были его люди, и они умерли за него. Но кем был тот коренастый человек, чье тело Макганн, торжествуя, поднял вверх, выдав его за Болтфута? Они внимательно вгляделись в его лицо.

– Единственное, что приходит на ум, это один из тех бродяг, на которых мы наткнулись, когда свернули с дороги, может, они пришли сюда, чтобы порыться в отходах в поисках пищи, – предположил Шекспир.

Болтфут кивнул в сторону леса.

– Там еще один. Я оглушил его и забрал у него пистолет. Возможно, он еще жив. Лучше бы нам его связать. Тот, первый, что лежит напротив дома, мертв. В этом я уверен.

Они потащили Макганна к дому, а Кэтрин тем временем хлопотала возле Элеоноры. В одной из комнат, что была просторней, они привязали ирландца за здоровую руку к кольцу в стене и привязали к его сломанной руке доску. Макганн был угрюм, со взглядом, полным злобы, и без каких-либо признаков раскаяния.

Болтфут вышел, чтобы найти свой каливер и собрать у убитых прочее огнестрельное оружие, а также мечи и кинжалы. В лесу он нашел человека, которого оглушил ударом по голове. Он дышал, но был без сознания. Болтфут привязал его к дереву и оставил мокнуть под непрекращающимся дождем. А что до мертвецов, то утром они решат, что с ними делать.

Вместе с Шекспиром Кэтрин перенесла Элеонору к дому пастуха. Она обхватила рукой распухшее горло, но, несмотря на слабость, находилась в сознании и могла медленно передвигаться. Они усадили ее в другой комнате и дали ей глотнуть эля, дабы облегчить ее состояние. Кэтрин собрала накидки и одеяла и соорудила из них нечто похожее на тюфяк, чтобы Элеонора могла лечь.

– Поспите, если сможете, – нежно произнесла Кэтрин. – Теперь вы в безопасности. А я побуду с вами.

В другой комнате Болтфут с высушенным и заряженным каливером наизготовку держал на мушке Макганна. Не обращая внимания на кровь, что сочилась из раны на плече, Шекспир начал отдавать распоряжения.

– Болтфут, поезжай в Масем за констеблем.

Болтфут покорно кивнул и вручил каливер своему хозяину.

Со странной покорностью Макганн взглянул на захвативших его в плен.

– Вы не дадите мне глоток эля, господин Шекспир?

Рядом с Шекспиром лежала бутыль. Он поднес ее к губам Макганна. Тот принялся жадно пить.

– Спасибо, – произнес он. – Может, хватит держать меня на мушке? Я никуда не убегу. – Он кивнул своей бритой, мясистой головой на каливер.

Шекспир осторожно положил каливер на грязный пол у своей правой руки, подальше от пленника.

– Я скоро умру. Но мне хотелось бы кое-что вам рассказать. Быть может, объяснить. Я ничего не жду взамен. У меня нет угрызений совести, и я не желаю прощения. Просто кто-то должен знать, зачем все это было нужно. Вы, должно быть, думаете, что я отправлюсь в ад, только настоящий ад здесь, в этом мире.

– Расскажете это судье.

– Нет. Я расскажу это вам. Это случилось осенью 1580 года. В ту пору я был коновалом. Никогда прежде я не держал в руках ничего страшней молота, которым бил лишь по наковальне. У меня была жена, и она должна была вот-вот родить. Моя жена – моя милая девочка – ее звали Мэгги Маэв, и я любил ее больше жизни. Вы понимаете, о чем я, Шекспир. Вы ведь сами женатый человек. Мы поселились далеко от моря, в деревне. Овдовевшая мать Мэгги жила на побережье, в Смервике, или в Сент-Мэри-Уик – это английское название. Симпатичная портовая деревенька, к северу от залива Дингл на юго-западном побережье Ирландии. Мэгги Маэв была уже на сносях, когда в тот год в октябре решила навестить свою мать. Она же не знала – да и кто знал? – что на берег высадилось войско из нескольких сотен испанцев и итальянцев, против которого выступила английская армия. Четыре тысячи жаждущих крови дикарей с этого жестокого острова, которые без всякой причины вторглись в мою страну. Мэгги Маэв оказалась в ловушке, вместе с испанскими и итальянскими солдатами и двумя сотнями ирландских мужчин и женщин, которые вместе с ними решили сражаться против англичан. Дороги назад не было, ибо англичане держали их форт в осаде, обстреливая из пушек. Все пути к отступлению были отрезаны. Спустя три дня стало ясно, что их положение безнадежно, поэтому осажденные испанцы и их ирландские союзники вывесили белый флаг, надеясь на милость победителя. Они сдались, веря, что им сохранят жизнь.

– Что произошло?

– А сами-то как думаете, господин Шекспир? Англичане их всех убили. Всех до единого, кроме нескольких знатных испанцев, за которых можно было получить выкуп. Английские солдаты разоружили пленников, связали и порезали на куски. Забили как быков: сначала – косой удар мечом по шее, да такой, что некоторым жертвам даже отрубали голову, затем удар в живот для верности. Руби и коли. Вот так-то. Но сначала они расправились с теми несколькими женщинами, что попались к ним в плен, и Мэгги Маэв была среди них не единственной беременной. Они их повесили. Они вздернули Мэгги как обычного преступника, хотя она ничего не сделала. Она была милой девушкой, чья улыбка и смех освещали комнату ярче пламени тысячи восковых свечей. Они повесили ее, убив ее и моего нерожденного ребенка. Она очень походила на твою жену, Шекспир. Длинные темные волосы, голубые глаза.

– Сочувствую, – произнес Шекспир.

– Что ж, сочувствие – это благородно. Но мне не нужны извинения или жалость. Мне нужна твоя кровь и кровь твоей жены, и я хочу, чтобы кровь лилась потоками и затопила весь мир. Ибо, что бы ты ни сделал или сказал, ты не сможешь вернуть мне Мэгги Маэв. Господин Слайгафф был таким же, как и я, честным дубильщиком кож, пока англичане не вырезали ему язык его же собственными кожевенными ножницами, а потом ими же отрезали пальцы его брату.

Шекспир ощутил приступ тошноты.

– Но при чем тут колонисты с Роанока? Король Филипп жаждал отмщения за поражение его армады, это еще можно понять. Но что плохого эти люди сделали вам?

– Вот мы и подошли к самому интересному. Слушайте. Англичанами командовал некий Артур Грей Уилтонский. До него мне нет дела. Ничтожество. Мне был нужен тот, кто наблюдал за убийством пленных, тот, кто испытывал наслаждение, выбивая лестницу из-под ног Мэгги Маэв и наблюдая, как она, беременная, умирает. Человек, который по пояс в крови сдавшихся ему людей, уверенных, что к ним будет проявлено английское милосердие. Я преследовал его все эти годы. Ваша вонючая нация весьма чтит этого человека, господин Шекспир, и вы его знаете.

Глава 45

– Рэли?

– Конечно, Рэли. Он и был тем самым мясником, и с тех самых пор я преследую его. Я преумножал богатство Роберта Деверё, графа Эссекса, чтобы тот превзошел Рэли. Я сделал все, чтобы разрушить его надежды и планы на колонию в Новом Свете. Я одного за другим убивал его солдат и моряков. Узнав об очередной женитьбе Рэли, я позаботился о том, чтобы Эссекс передал королеве эту новость, после чего Рэли попал в Тауэр, где и сидит по сей день. И я все рассказал Рэли. Он знает, что произошло на Роаноке. О, он знает, ибо я открыто ему об этом написал. Все содеянное мной было сделано только для того, чтобы навредить Рэли. Кусочек за кусочком я отрезал плоть от его репутации, приближая его к краху и отчаянию.

– Почему бы просто не убить его?

– Это было бы лишь мимолетным удовольствием. Я хотел, чтобы он жил долго и мучился до конца своих дней. Я хотел, чтобы он женился и я смог бы разделаться с его женой и ребенком. Он знал, что я обойду весь свет, лишь бы уничтожить его и все, что ему принадлежит. Месть без конца.

Шекспира мутило. Неужели человек способен мстить с таким жестоким упорством на протяжении многих лет?

– Но как вы узнали, что это Рэли? Кто-то выжил?

Макганн горько рассмеялся.

– Нет, никто. Но кое-кого они не заметили. Это был младший брат Мэгги Маэв, который спрятался за скалой. Мальчишка все видел и описал мне того человека, хотя ему в ту пору было всего шесть лет. А позже, когда мы в 1585 году прибыли в Англию, он с ужасом в глазах указал мне на него как на того самого человека, и сомнений у меня не осталось. Я видел страх и отвращение в его глазах и понял, что мою жену убил именно Рэли. Я был уверен в этом так, словно это было написано у него на лбу. Во мне снова вспыхнуло желание отомстить, как в тот день, когда я узнал, что англичане устроили в Смервике.

– А Эссекс?

– Я был в Англии, наживал состояние, ибо весьма нуждался в деньгах. Я давал вашим мерзким людишкам то, чего они хотели, и взимал с них свою плату. Когда я узнал о вражде между Эссексом и Рэли, то понял, что Эссекс должен стать моим человеком. Я был ему хорошим другом, ибо он в изобилии получал от меня деньги. Я ничего не просил взамен, ибо знал, что, когда он разбогатеет, я добьюсь того, что хотел: Рэли будет унижен. Это была простая сделка, но сомневаюсь, что Эссексу хватило ума понять ее суть.

– Вы говорили о жене и ребенке Рэли так, словно мстили и им тоже…

Макганн скривил губы в подобие улыбки.

– Его ребенок уже мертв, господин Шекспир. Бедолага, малыш Дамерей Рэли, проклят и мертв.

– Но это не так.

– О, неужели? Что ж, увидите. И узнаете, кто это сделал.

– Что ж, Макганн, все кончено. Вы больше никого не убьете.

– Еще немного… – Он кивнул в сторону бутыли с элем, и Шекспир снова поднес ее к его губам.

– Все, хватит.

– Вы наверняка догадались, господин Шекспир, как звали брата Мэгги Маэв?

– Джо Джаггард.

– Я вырастил его здесь, в Англии, вместе с кузеном, но он всегда был моим мальчиком. Думаете, я могу умереть и оставить его смерть неотомщенной?

– Его убийца мертв. Он принял на себя удар, который предназначался мне. Он был убийца, но умер благородной смертью, спасая мне жизнь.

Макганн поморщил лоб.

– Вы до сих пор считаете, что сэр Тоби Ле Нев убил Джо и Эми?

– Я знаю, что все было именно так, Макганн. Сомнений быть не может.

– Значит, вы ничего не знаете. Если вам нужен убийца, отправляйтесь в Лондон, в дом на углу Бир-Лейн и Темз-стрит, возле оружейного литейного цеха, там и найдете вашего убийцу.

Макганн расхохотался, хотя это и причинило ему нестерпимую боль.

Смеясь, он перевел взгляд куда-то позади Шекспира, смешливое выражение не покинуло его лица даже тогда, когда Элеонора Дэйр молча вошла в комнату, подняла с пола заряженный каливер Болтфута Купера, подалась вперед, уперла дуло Макганну в его мясистое, похожее на морду бойцового пса, лицо и выстрелила.

Элеонора ждала, наблюдая за тем, как Кэтрин все больше погружается в дремоту. Наконец, когда жена господина Шекспира заснула, она тихо поднялась с самодельного тюфяка из одеял. Шея нестерпимо болело. Темный, синюшного оттенка рубец горел на ее нежной коже, а горло было сдавлено так, что дышать она могла, лишь с усилием хватая воздух и издавая громкий хрип. Она старалась не шуметь, когда босиком шла из маленькой комнаты в другую, где увидела Шекспира, Макганна и лежащий на полу каливер.

Элеонора владела оружием не хуже мужчины. Всех женщин на Роаноке обучали стрельбе. Когда она вошла в комнату, ее глаза встретились со взглядом Макганна. Тот над чем-то смеялся. Это хорошо, его смех отвлек Шекспира, и она успела взять каливер. Макганн смеялся даже перед лицом смерти, когда Элеонора уткнула дуло прямо ему в лицо и выстрелила.

Отдачей ее отбросило назад. Пуля разнесла Макганну лицо, отбросив ирландца к стене.

Когда Шекспир выхватил дымящееся оружие из рук Элеоноры, ее трясло. Слезы потоками лились из ее глаз, подобно дождю, что поливал землю за стенами дома. Сквозь пелену слез она видела зияющую рану над переносицей Макганна, точно между глаз.

– Это за Вирджинию, – прошептала она едва слышным хриплым шепотом. – И за Дейви, и всех остальных.

Глава 46

Через открытое окно комнаты на втором этаже, где на старой дубовой кровати под простынями лежал Шекспир, доносился детский смех.

Он открыл глаза и взглянул на полог, что раскинулся над ним. Это была линялая, но когда-то прекрасного качества ткань ручной выделки, украшенная изображениями роз, которые переплетались, словно руки и ноги любовников.

По свету, проникавшему в щелку между занавесками, он определил, что сейчас день; правда, утро это или время после полудня, он не знал, как и то, какой это день. Все, что он помнил, так это то, что находится в доме родителей Кэтрин, а еще то, что он, изможденный, рухнул на эту кровать и сразу же заснул мертвецким сном.

Его плечо, омытое и забинтованное, побаливало в том месте, где его задела пуля. Он глубоко вздохнул и почувствовал пьянящий сладкий аромат. Шекспир протянул правую руку; рядом с ним лежала Кэтрин. Его пальцы задержались на мягкой теплой коже под ее грудью. Она не отстранилась.

Ни слова не говоря, она придвинулась к Джону. Их ноги переплелись, и она принялась нежно ласкать его.

Кэтрин поцеловала его в шею.

– Здравствуй, супруг, – тихо произнесла она. – Я соскучилась.

Он неподвижно лежал на спине, наслаждаясь ее прикосновениями и желая, чтобы они не прекращались. Лаская и дразня Джона, она прижалась к нему. Он вполоборота повернулся к ней, его рука скользнула по ее спине и ягодицам.

– Госпожа Шекспир, клянусь, у вас самые прекрасные ягодицы во всем свете.

– А вам есть с чем сравнивать, сэр?

Она долго и страстно поцеловала его в губы, продолжая ласкать. Наконец Джон овладел ею.

– Госпожа, – прошептал Шекспир, понимая, что дом полон народу и любой звук будет услышан, – вы ведете себя, словно распутница.

– А вы похотливы, как сатир, – выдохнула она. – А теперь, если вы не против, перестаньте болтать и займитесь делом.

Достигнув пика наслаждения, они еще с полчаса лежали обнявшись, не произнося ни слова, пока у него снова не возникло желание овладеть ею, и она со страстью отдалась ему. Так и прошел тот день под аккомпанемент птичьего пения, шелеста листьев на деревьях и вселяющих надежду звуков детского смеха.

Следующим утром он уехал в Лондон, наказав Болтфуту перевезти семейство обратно на юг, когда он пришлет весточку, что чума отступила.

По возвращении в Масем Шекспир встретился с констеблем и коронером и после подробной беседы с ними отослал запечатанное послание лорду-лейтенанту графства. Но пока он не переговорит с сэром Робертом Сесилом и не получит от него разрешения, ни слова обо всем случившемся не должно достигнуть чужих ушей. Элеоноре Дэйр было предписано оставаться в доме Марвеллов под страхом ареста, если она попытается уехать. Кэтрин и ее мать будут готовить ей отвары и примочки для ран на шее. Обвинений против нее выдвинуто не было: Шекспир успел развязать веревки на руках и ногах ирландца до появления в хижине констебля, пояснив, что убил Макганна в результате самообороны. Единственный выживший из его банды наемников, молчаливый и туповатый бродяга сорока лет и с землистым цветом лица, был обвинен в покушении на убийство и не отрицал этого. И недели не пройдет, как его повесят за содеянное. Шекспир и Кэтрин занимались любовью и беседовали весь день и большую часть вечера, выходя из спальни лишь для того, чтобы выпить вина и отведать мясного пирога, дабы подкрепить силы, а также для того, чтобы накормить ужином детей. Она понимала, что ее супругу нужно увидеться с Сесилом, но ей так не хотелось его отпускать.

– Наверно, я была тебе плохой женой, Джон, – сказал она, когда Шекспир готовился оседлать серую кобылу, чтобы направиться на юг.

– Мы оба виноваты. Давай забудем об этом.

– Я думала, что моя вера не станет нам помехой. Мне казалось, ты не понимаешь, что есть вещи куда хуже смерти, такие как духовный голод или судьба Энн Беллами, которая страшнее того, что может придумать Топклифф в своей пыточной.

– Ты, наверно, считаешь меня маловером.

– Нет, это не совсем так. Я всегда знала, что ты думаешь только о моем благополучии. Но ты слишком многого от меня хотел.

– Прости.

– Ты не виноват. Ты исполнял свой долг, старался защитить тех, кого любишь. И все же должна признаться тебе, что еще до приезда сюда я решила, что попрошу у тебя разрешения разойтись. Мне казалось, что мы уже никогда не сможем жить в мире.

– А теперь?

– А теперь я не смогу жить без тебя.

Он попытался улыбнуться и сказать, что любит ее, но от нахлынувших переживаний у него перехватило дыхание. Он отвел глаза и погладил лошадь, боясь встретиться со взглядом супруги.

– Все тот же старина Шекспир, – сказала Кэтрин, тихо рассмеявшись. – Слишком чувствительный, когда речь заходит о его собственном благе, и уж точно слишком чувствительный, чтобы быть тайным агентом.

– Но я такой, какой я есть.

– Знаю. Ты слишком долго был школьным учителем. Оставь дела господину Джерико. Он прекрасно справляется. Работай на Сесила.

Шекспир кивнул.

– Да, Джон, когда будешь в Лондоне, выясни, что сможешь, об отце Саутвелле. Я каждый день молюсь за него, но боюсь, что его страдания воистину непереносимы.

– Я узнаю у сэра Роберта, что можно сделать.

Поездка на юг заняла четыре дня, все это время Шекспира то и дело поливал дождь, небо было в серых тучах, и дул пронзительный ветер. Приехав в Теобальдс, от слуги Сесила – Кларксона – Джон узнал, что его хозяин отправился в Западные земли по срочному государственному делу. На Азорских островах была захвачена португальская карака «Мадре-де-Диос» и с триумфом приведена в порт Дартмут. Поговаривали, что это самое богатое судно из всех, когда-либо попадавшихся английским приватирам, под завязку загружено специями из Ост-Индии, сундуками полными золота, серебра, шелка и драгоценных камней. Но торжество быстро сменилось катастрофой, когда моряки и купцы разграбили груз. Королева была в ярости, ибо большая часть сокровищ по праву принадлежала ей. Задача Сесила заключалась в том, чтобы защитить то, что осталось, и найти то, что было украдено.

– Говорят, что в порту Девона все моряки пьянствуют день и ночь и их легко узнать, ибо они все до единого пахнут редкими восточными ароматами. Господин Шекспир, они продают жемчуга и янтарь по цене кружки эля. Западные дороги забиты купцами, что спешат прикупить сокровищ у мародеров. Сэр Роберт так обеспокоен всем этим, что даже вызволил из Тауэра сэра Уолтера Рэли, чтобы тот отправился на запад и помог ему навести порядок; морской казначей, сэр Джон Хокинз, считает, что если люди кого и послушают, то только Рэли.

– Значит, сэр Уолтер на свободе? – «Конец мести Макганна», – подумал Шекспир.

– Не совсем. Он все время под охраной и по окончании миссии вернется в Тауэр. А что до его супруги Бесс Трокмортон, то она осталась в Тауэре, такова воля королевы.

– А их ребенок?

Кларксон печально покачал головой.

– Малыш Деймери? Он умер. Мальчик родился слабеньким.

Шекспир поежился.

– Не было ли подозрений, что это убийство, господин Кларксон?

– Ни о чем таком я не слышал, сэр.

Шекспир выгнул ноющую спину и поморщился. Казалось, что он провел в седле недели две. Плечо зажило, но внутренняя поверхность бедер была стерта так, словно он был саутуаркской шлюхой. А впереди его ждала еще одна поездка.

– Если вы мне не откажете, господин Кларксон, то буду благодарен за еду, ночлег и свежую лошадь, чтобы отправиться на запад. За последние дни моя серая кобыла совершенно обессилела.

Кларксон вытянул руку, перебивая его.

– Даже не думайте о том, чтобы отправиться на запад, господин Шекспир. Сэр Роберт получил ваше сообщение из Хардвик-Холл и приказал мне передать, что он увидится с вами по возвращении.

– Он сказал что-нибудь еще?

– Он сказал, что у вас есть доказательства. Это все.

Улицы Лондона поросли сорной травой. Тучи мух жужжали вокруг лежащих повсюду мертвых собак. Крысы беспрепятственно носились вдоль забитых сточных канав. В жалкой попытке очистить воздух от миазмов чумы жители повсюду рассыпали розмарин и прочие травы. Но чума делала свою грязную работу. Люди продолжали заниматься ежедневными делами, однако население города сильно уменьшилось. Те, кому некуда было ехать, остались в городе, те, кому хватило денег, давно отправились в свои загородные имения, а нанятые на работу в чумные отряды все чаще катили груженные трупами телеги к общим могилам.

Шекспир нашел Саймона Формана в Стоун-Хаус на Филпот-стрит в удивительно хорошем расположении духа. Он выглядел усталым, но здоровым. Астролог приветствовал гостя дружеским рукопожатием.

– Приятно видеть человека, у которого нет чумы, господин Марвелл. Я каждый день ухаживал за больными и раздавал им свою чудесную настойку.

– В самом деле, доктор Форман, полагаю, настойка оказалась действенней ваших гороскопов, ибо вы указали неверную дату смерти одной высокопоставленной персоны – и выбрали уж совсем неблагоприятный день для свадьбы.

Форман широко осклабился, его полные красные губы растянулись, образуя небольшую щель между густыми золотисто-рыжими усами и бородой.

– И тому, что составленный мною гороскоп для этой знатной дамы оказался ошибочным, больше всех рад именно я. Но я не удивлен, ибо разве не она и есть само солнце и разве звезды не прокладывают себе путь вслед ее изысканному и царственному шествию?

– Признайте это, Форман. Ваши гороскопы так же бесполезны, как и ваши настойки и мази. Пепел маленьких зеленых лягушек? Ищите дураков, сэр.

Продолжая улыбаться, Форман пожал своими широкими плечами.

– Я сразу понял, что вы скептик, господин Марвелл. Но уверяю, в лечении чумы я оказался прав, ибо, как видите, я здоров и мое сердце бьется ровно. И не только чума, но и «французское гостеприимство»[12] тоже прошло. – Он действительно чувствовал себя не только здоровым, но еще и счастливым как никогда; женщины толпами шли к нему за «хейликом», решив, что должны в эти дни взять от жизни все, ибо завтра они могут оказаться на том свете. К тому же он доказал, что является настоящим врачом, который способен не только облегчить состояние больного, но даже излечить его. – Я не из тех ловкачей из Корпорации, что безжалостно травили меня много лет и которых днем с огнем не сыскать теперь, когда люди в них нуждаются. Я вылечил себя и теперь раздаю свой электуарий больным и страждущим, будь то проститутка или простой фермер, и, слава Господу, я многих вылечил. Говорят, что из пяти заболевших выживает только один, но у меня выживших больше.

– Рад это слышать, но мне будет еще приятней, если вы дадите мне то, за чем я пришел. Да, и зовут меня не Марвелл, а Шекспир. Странно, не правда ли, что ваши гороскопы не смогли вам этого открыть? А теперь отдайте нужные мне гороскопы, обещаю, вас не будут преследовать и вы получите все необходимые охранные грамоты от Корпорации врачей.

Форман колебался.

– Скажите, – с сомнением начал он, – а не собираетесь ли вы снабдить меня рекомендательным письмом от сэра Роберта? Он ведь не единственный влиятельный человек в государстве, и нет гарантий, что он вдруг не заболеет или внезапно не умрет. Если он примет в этом участие, в глазах остальных влиятельных персон я стану весьма непопулярным. Мне нужно думать о будущем, господин Шекспир, о том, что со мной станет, если с ним что-нибудь случится.

– Такого письма вы не получите. Однако повторяю, если вы не отдадите мне гороскопы, то еще до заката солнца окажетесь в Ньюгейтской тюрьме. А посланные мной персеванты разнесут здесь все в пух и прах, уничтожат все книги, флаконы и инструменты.

– Господин Шекспир, пожалуйста…

– А еще вы дадите мне письменное признание с вашей подписью, подтверждающее, что именно вы составили эти гороскопы, указав того, кому они предназначались.

– Нет, этого я не сделаю!

– Тогда всего хорошего, доктор Форман. Сегодня здесь появится господин Топклифф с отрядом. – Несмотря на ненависть, которую он питал к Топклиффу, Шекспир знал, какую силу имеет его имя. То, что раньше называли дыбой, кандалами или клеймением железом, теперь именуют «штучками Топклиффа».

Шекспир заметил, что взгляд Формана вспыхнул страхом.

– Доктор Форман, я тут вспомнил о настойках, которыми вы потчевали супругу милорда Эссекса, леди Френсис. Она говорила, что вы давали ей снадобья, дабы избавить ее от неких маленьких летающих существ, которых она видела. Из чего вы их готовили? Из крыла воробья или пальца ноги эльфа?

– Господин Шекспир, пожалуйста. Умоляю вас…

– Или, быть может, вы изготовили их из эссенции аконита, а, доктор Форман?

Форман схватился за грудь, словно у него случился сердечный приступ.

– Никогда, сэр, никогда я не стану участвовать в подобных вещах. Моя миссия – исцелять, а не убивать.

– Тогда что же это было? Доктор Форман, нам известно, что вы оказывали содействие врагам, покушавшимся на ее жизнь. Вы занимаетесь алхимией, у вас есть средства, чтобы исполнить любые их замыслы. И это средство – аконит. Я точно знаю, что ее травили этим мерзким растением, и вы давали его леди Френсис.

Форман сел.

– Господин Шекспир, – в панике произнес он хриплым надтреснутым голосом. – Все это – злобные вымыслы. Клянусь вам именем Господа, что никогда ничего подобного не совершал и не собираюсь. Я разговаривал с леди Френсис и быстро понял, что у нее болезнь, которая повредила ей разум, какая-то болезненная меланхолия. Я давал ей лишь жидкость от ипохондрии из хиперикум перфоратум – в простонародье зверобой, который, как я знаю, лечит печаль при некоторых видах меланхолии.

– Слишком много совпадений. Ни один суд в Англии не поверит в то, что настойки не были отравлены.

Доктор Форман опустил голову, его плечи поникли.

– Я сделаю все, что вы просите, сэр. Я уже подготовил гороскопы и напишу вам признание.

Шекспир улыбнулся и хлопнул Формана по спине.

– Молодец. В таком случае мы станем лучшими друзьями, и я, так и быть, похлопочу о том, чтобы сэр Роберт Сесил позаботился о ваших интересах и уберег вас от домогательств Корпорации врачей.

– А я клянусь вам, что я никогда не готовил для кого-либо ядов, не использовал их, хотя меня об этом и просили.

Когда он выходил из дома Формана с гороскопами и признанием, надежно спрятанными под дублетом, Шекспиру показалось, что гора упала с его плеч. Наконец у него были доказательства, которые, как он надеялся, удовлетворят Сесила и спасут его брата Уилла.

Ему вспомнились последние слова Макганна, и он поспешил по почти безлюдным улицам Лондона…

Глава 47

Дом на углу Бир-Лейн и Темз-стрит был заколочен. На двери виднелся нарисованный крест – знак того, что в этом доме чума. Все, кто оказался в доме, когда его заколачивали, вынуждены были оставаться там, пока чума не заберет и их.

Шекспир огляделся. На противоположной стороне улицы на тюке сена сидели двое в рваных джеркинах, они потягивали эль из кружек, курили трубки и играли в карты. На них были чумные маски с наполненными травами длинными носами, из-за которых они походили на каких-то дьявольских хищных птиц.

– Кто здесь живет? – спросил Шекспир, подойдя к ним и указывая на чумной дом.

Мужчины взглянули друг на друга и рассмеялись. Тот, что был повыше, худощавый лысеющий приятель, встал с тюка и стащил с себя маску, явив Шекспиру свою вытянутую недовольную физиономию.

– А кто спрашивает?

– Меня зовут Шекспир. Я здесь по делу государственной важности.

– Да никто здесь не живет. Дом-то чумной. Все, кто внутри, умрут.

Шекспир заметил, что у говорившего был ирландский акцент, как у Макганна.

Мужчины снова расхохотались.

– Знаешь, Том, а ведь сегодня утром я слышал, как там кто-то скребся, – сказал тот, что остался сидеть. – Может, мышь?

Высокий затянулся и выдохнул в лицо Шекспиру облако дыма.

– Хоть мышам в этом доме будет чего поесть, – сказал он. – Если, конечно, смогут переварить чумной пудинг под пуританским соусом.

– Там Уинтерберри? Купец Джейкоб Уинтерберри?

– Ага, он самый. Какой вы непонятливый, господин Шекспир. Мы следим, чтобы он не вышел из этого дома. Мы же не хотим, чтобы он заразил всех чумой, а? Это было бы не по-христиански.

Шекспир постарался сдержать чувства.

– А кто поставил вас следить за этим домом?

– Корпорация лондонского Сити назначила нас чумными и платит нам по восемь пенсов в день за труды. Еще нам выдали маски. Мы специально перевезли сюда господина Уинтерберри, чтобы он провел свои последние дни вместе с заразившейся чумой семьей.

– Так с ним там еще и семья?

– Ага, сэр, муж, жена и их двое детей. Когда прибыл господин Уинтерберри, все они уже были тяжко больны. Должен сказать, что в то время господин Уинтерберри казался вполне здоровым. Никаких признаков чумы, ни бубонов, ничего.

– Вы поместили здорового человека в жилище, где находится больная семья, и заколотили дом?

Высокий глотнул эля и отер свою всклокоченную бороду грязным рукавом.

– Ага, сэр, так все и было. Вообще-то он остался не слишком доволен тем, что его сюда привезли. Канючил, как маленький, умолял не оставлять его, плакал. Но мы-то знали, что здесь ему будет хорошо. Он продолжал ныть, даже когда плотник заколачивал досками двери и окна.

– В таком случае вы совершили убийство!

Тот, что пониже, с безразличным видом выбил о каблук пепел из своей глиняной трубки и принялся набивать ее свежим табаком.

– А нам кажется иначе, сэр. Мы избавили Ее величество и Тайный совет от расходов на суд и повешение, ибо знаем, что господин Уинтерберри был наимерзейшим преступником. Уверен, он заслужил тяжелую и неприятную кончину.

Шекспир стянул коротышку с тюка, выбил трубку из его руки и стащил с головы маску.

– Отправляйся к дому и немедленно открой его, иначе ты за это поплатишься, обещаю. И знай, что Макганн мертв. Пуля, что пробила ему лоб, застряла у него в мозгах. Теперь он в компании червей гниет в общей могиле в Богом забытых землях на севере Англии. Сейчас же откройте дом, или я прямо здесь убью вас.

Мужчины посмотрели на Шекспира с уважением, даже страхом. От их самоуверенности не осталось и следа. Они взглянули на руку Шекспира, что лежала на рукояти меча в ножнах.

– Он сказал, чтобы мы сидели тут, пока из дома не перестанут доноситься звуки, и подождали еще два дня, – начал высокий. – Так он приказал. – Он то и дело переводил взгляд с Шекспира на своего товарища и обратно.

Вдруг они оба бросили кружки и со всех ног кинулись наутек в северном направлении вверх по Бир-Лейн, спотыкаясь о мусор и отходы, что лежали никем не убранные вдоль всего их пути. Шекспир не стал их догонять.

Он подошел к заколоченному дому и постучал в забитую досками дверь. За дверью он услышал звук, словно кто-то маленький спускался по лестнице. Он снова принялся колотить в дверь и крикнул:

– Есть кто живой?

Шекспиру показалось, что слышит тихий голос.

– Подождите, – сказал он, – я открою дверь.

Он огляделся. В расположенном неподалеку оружейном цеху подмастерье полировал недавно отлитые пушечные ядра. Шекспир приказал ему принести инструменты.

Десять минут спустя они отжали ломом трехдюймовые доски и вытащили толстые гвозди, которыми была забита дверь. Шекспир отодвинул щеколду, и дверь открылась. В нос тотчас ударил отвратительный смрад гниющей плоти и болезни, заставивший их отпрянуть назад.

Прижав носовой платок к лицу, Шекспир дал пареньку монету и велел отправляться обратно в цех, но мальчишка остался, вглядываясь из-за спины Шекспира в темный коридор чумного дома. На пороге, закрывая проход, лежало чье-то тело. Это был Джейкоб Уинтерберри.

Зажав нос и рот носовым платком, Шекспир прикоснулся к нему и понял, что Уинтерберри мертв. Его тело, облаченное в черное пуританское одеяние в пятнах рвоты и грязи, было холодным и неподвижным. Плоть распухла, кожа посинела и покрылась пятнами.

Шекспир снова обратился к подмастерью:

– Уходи. Здесь опасно оставаться.

Паренек с неохотой удалился. Шекспир обвязал платок вокруг лица и, перешагнув труп Уинтерберри, вошел в дом. С гниющей массы, которая некогда была лицом купца, поднялся рой мух.

– Есть здесь кто-нибудь? Выходите, – крикнул он в глубь гулкого коридора.

В полудюжине ярдов дальше по коридору находилась лестница.

– Подойдите ко мне, вас никто не тронет.

Из темной ниши коридора появилась фигура. Ребенок, подумал Шекспир, или какой-то дух. Фигура осторожно шагнула вперед, заслоняя глаза от дневного света. Это была девочка, худая и дрожащая, в темном льняном платье.

– Подойди, дитя. Иди ко мне.

Ему показалось, что ей лет десять или одиннадцать, но точно сказать было трудно. Ее длинные светлые волосы покрывала грязь, но кожа была чистой, без бубонов. Как сказал Форман, выживает один из пяти. Что ж, значит ее хранил Господь.

Она держалась поодаль.

– Сэр, вы умрете, если прикоснетесь ко мне, – тихо произнесла она.

– Нет, дитя, ты не больна. У тебя чистая кожа.

– Я видела смерть, но Господь отвел ее от меня.

– Есть в доме кто-нибудь еще живой?

Она покачала головой.

– Значит, Господь захотел, чтобы ты осталась жива. Подойди. Пошли отсюда. – Она подошла ближе. Шекспир протянул руку. Она уставилась на его руку из-под своей правой ладони, которой она закрывала глаза от яркого дневного света, затем, сощурившись, посмотрела на Шекспира. Их взгляды встретились. Он улыбнулся девочке. – Идем, дитя, – снова произнес он. – Все будет хорошо.

Она позволила ему взять себя за руку. Шекспиру ее ладошка показалась крошечной. Он осторожно вывел ее через переднюю дверь на улицу. Подмастерье вернулся.

– Я слышал, как вы разговаривали. Вот… – он протянул бутыль и корку хлеба. – Ей нужна еда и вода.

– Спасибо, – сказал Шекспир. – Ты хороший паренек. – Мальчишка пошел обратно в цех, а Шекспир повел девочку через дорогу к тому самому стогу сена, с которого за домом наблюдали люди Макганна, и усадил ее. – Попей, дитя.

Она принялась глодать корку хлеба и отпила немного эля из бутыли.

– Они оставили нам еду и воду, но еда кончилась.

– Сколько времени вы провели в доме?

– Я не знаю, сэр. Может, восемь дней или девять… в доме было темно и днем, и ночью, окна-то заколотили. И я не знаю, сколько у меня была лихорадка. Господь забрал мою сестренку, маму и папу.

Девочка не оплакивала семью. Шекспир понял, что она до сих пор объята ужасом.

– Как тебя зовут, дитя?

– Матильда, сэр. На Рождество мне исполнится одиннадцать.

– Матильда, в доме с тобой был еще один человек. Тот, чье тело лежит теперь в коридоре. Ты знала его?

– Его звали господин Уинтерберри. Его заперли вместе с нами. Мы не знали его раньше. Его притащили к нам связанным. Он сопротивлялся. На них были эти птичьи маски, и они смеялись, когда бросили его к нам в дом, а потом они заколотили дверь и окна. Мы все уже болели тогда, но нам удалось развязать его. Он казался здоровым и сказал, что ему здесь не место и что это – убийство. Он все беспокоился о чем-то, сильно переживал, но думаю, он был хорошим человеком.

– Почему?

– Когда мне стало совсем худо, он ухаживал за мной. Приносил воды, чтобы охладить мне лоб, кормил меня, когда жар спал. А потом он тоже заболел.

– Ты сказала, что он сильно переживал?

– Он плакал и говорил, что он – мерзкий грешник и заслуживает смерти. Он все время молился. Я не все понимала из того, что он говорил. Что-то о порочности плоти, вине без прощения. Он молил о прощении и бил себя кулаками по лбу. – Она подняла взгляд на Шекспира. – Вы знали его, сэр? Он хороший?

– Я знал его, Матильда. Но не знаю, был ли он хорошим человеком. – Он вспомнил тот случай на пристани Индис, когда чуть не погиб из-за упавшего бочонка. Может, Уинтерберри хотел убить его, чтобы положить конец расследованию. Под его пуританской холодностью кипели страсти. Сэр Уолтер Рэли дал понять, что корабли пропали. Естественно, что от инвестиций Уинтерберри ничего не осталось. Вероятно, он был не так уж и богат.

И все же не финансовый крах, а ревность и гнев рогоносца – старая как мир история – привели его к этому концу и принесли несчастье семейству Ле Нев.

– Господь рассудит. – Он улыбнулся девочке. – Ну, – сказал он, – что же нам с тобой делать? У тебя есть родня, которая тебя примет?

Она покачала головой.

– Нет, сэр.

Он вдруг вспомнил о Корделии Ле Нев, у которой когда-то была сестра по имени Матильда. Корделия осталась совсем одна. Может…

– Матильда, кажется, я знаю, куда тебя отвести.

Глава 48

Был ясный осенний день. Колокольного звона слышно не было, но в воздухе пахло надеждой; надеждой на то, что более прохладная погода покончит с чумой или, по крайней мере, умерит ее дьявольский аппетит.

Джон Шекспир с супругой шли по усыпанным листвой улицам Гринвича. Они направлялись на венчание. Шекспир не хотел идти, но супруга, пусть и испытывая некоторую тревогу, настояла. Он пожал плечами и согласился. Его брак снова был крепким и полным любви; и он не хотел, чтобы препирательства по таким пустякам, как чье-то венчание, угрожали его семейной жизни.

На украшенном осенними цветами и листвой церковном крыльце Шекспир остановил супругу.

– Подожди, смотри, кто там.

На противоположной от центрального прохода стороне он увидел судью Янга, магистрата Лондона, и Ньюуолла, начальника персевантов, оба – ближайшие сподручные Топклиффа.

Кэтрин в отвращении скривила губы. Уж слишком хорошо они были ей знакомы. Кэтрин знала, что, как и Топклифф, они с удовольствием бы повесили ее, как и любого другого католика.

– Уходим, – сказал Шекспир. – Это была плохая идея. Не хочу в этом участвовать.

– Нет, Джон, мы должны остаться.

– Уверена?

Она решительно кивнула.

– Да, уверена.

Они вошли в церковь. Человек двадцать или тридцать, в основном мужчины, сидели на деревянных стульях. Присутствующие обернулись, чтобы посмотреть на вновь пришедших. Шекспир узнал Томаса Фитцгерберта, персеванта. Кэтрин заметила Пикеринга, неуклюжего тюремщика из Гейтхаусской тюрьмы. День не был жарким, но Пикеринг то и дело отирал пот со лба.

– Это церковь не Господа, а дьявола, – в смятении произнес Шекспир.

– Садись, Джон. Мы должны остаться, хотя это и разбивает мне сердце.

Они сели в глубине маленькой церкви. Там, где должен был быть алтарь, стоял пустой стол. Выбитые цветные витражи были заменены простым стеклом. В воздухе витало уныние, ни единого проблеска надежды или радости.

Тишину храма нарушил шепот присутствующих. В церковь входил жених. Даже пышное одеяние на его коренастой фигуре не могло скрыть того, этот человек с сальными волосами, жидкой бородкой и злобной улыбкой – отъявленный негодяй. Подручный Топклиффа, Николас Джонс, собирался стать женатым мужчиной. Увидев Джона Шекспира, он ухмыльнулся.

– Бедняжка Энн, – произнесла Кэтрин, печально покачав головой, когда Джонс и его сгорбленный отец, Басфорд Джонс, подошли к проходу в ожидании невесты. Доведенная до безумия Топклиффом и Джонсом, Энн едва сознавала всю чудовищность того, что сделала со своей семьей и отцом Робертом Саутвеллом, который всеми забытый томился в одиночестве в Тауэре.

Первым, что бросилось в глаза Шекспиру и Кэтрин, был огромный живот Энн Беллами. Она была на сносях и ковыляла, понурив голову и опустив плечи. Энн сильно поправилась с момента их с Кэтрин последней встречи, правда, произошло это скорей по причине ее аппетита, чем из-за ребенка. На ней было широкое коричнево-багровое платье с украшенными разрезами рукавами, торчащим корсажем и украшенными драгоценными камнями манжетами. Поскольку ее отца в церкви быть не могло, она шла под руку с Ричардом Топклиффом, одетым в черное, его бархатный дублет украшала серебряная вышивка. Он горделиво вошел в церковь, покачивая своей тростью с серебряным наконечником.

Топклифф с невестой подошли к тому месту, где должен был быть алтарь, Энн остановилась рядом со своим будущим супругом и улыбнулась ему. Топклифф оглядел собравшихся. На мгновение показалось, что он собирается отвесить поклон, как актер на сцене. Затем, увидев Шекспира и Кэтрин, он ухмыльнулся и повернулся к священнику, который ждал сигнала к началу церемонии.

Кэтрин попыталась встать, чтобы остановить эту насмешку над таинством венчания, но супруг удержал ее.

– Мы ничем не можем помочь, Кэтрин. Она пришла сюда добровольно. Я видел, что она улыбается Джонсу. Ничто не сможет помешать этому браку.

– Джон, они же издеваются.

– Боюсь, ты права.

На этом венчании Шекспир с супругой чувствовали себя зрителями, пришедшими в театр посмотреть трагедию. Когда священник объявил Николаса Джонса и Энн мужем и женой, Кэтрин не выдержала, встала и направилась к двери. Шекспир последовал за ней.

– Как такое возможно, Джон?

– Кто может помешать мужчине и женщине повенчаться, если они оба этого желают? Она совершенно ясно и уверенно произнесла «да».

– А разве не так? Она – самая счастливая молодая женщина. – Следом за ними шагал Топклифф. – Повезло же этой замарашке, что встретила такого человека, как мой Ник, который сделает из нее добропорядочную жену.

Шекспир попытался увести свою супругу, но она остановилась и повернулась к Топклиффу.

– Она – жертва вашей жестокости, господин Топклифф. Вы довели ее до такого состояния. Она не ведает, что творит.

Топклифф бросил на нее злобный взгляд.

– Очень даже ведает. Видели бы вы, как она на него бросается. А он удовлетворяет ее ненасытные желания. Зато вместе с ней мой мальчик получит хорошее приданое. Ее семья пока не знает, но хочется им этого или нет, а престонское поместье и все принадлежащие имению земли, а также фермерские угодья они передадут моему Нику. Шестьдесят шесть фунтов годового дохода. Он будет богатым молодым джентльменом, чего он и заслуживает за свою преданность хозяину и государыне. А ее перестанут считать грязной, похотливой папистской шлюхой, какой мы ее знали, а будут называть госпожой Николас Джонс, благородной дамой и протестанткой. Неплохой обмен, а?

– Где ее семья, господин Топклифф? – спросила Кэтрин, пока Шекспир пытался оттащить ее. – Вы их уже убили?

Топклифф бросил на нее полный презрения взгляд.

– Ее семья скоро получит сполна. Они узнают, что значит укрывать похотливых священников и вставать на пути Топклиффа. Уже очень скоро. Как и ты, шлюха, а также твои вонючие попы. – Он обратился к Шекспиру: – А тебе и твоему братцу, вам обоим, посчастливится остаться в живых, ибо вы плещетесь вместе с гадами и жирными священниками в бадье, полной масляного елея багрового демона…

Шекспир задержал руку на рукояти своего кинжала. Меча с собой у него не было, ибо он пришел на венчание. Он холодно взглянул Топклиффу в глаза и понял, что сейчас, поддавшись эмоциям, он мог бы его убить.

Но вместо этого Джон повернулся спиной к слуге королевы.

– Идемте, госпожа Шекспир, – сказал он. – Вернемся домой, туда, где воздух чист.

Глава 49

Сэр Роберт Сесил вернулся из Западных земель, где он пытался спасти все, что возможно, из сокровищ с борта «Мадре-де-Диос», и Шекспир спешил увидеться с ним. Нужно было многое уладить.

Шекспир вручил члену Тайного совета список имен всех сторонников Эссекса, присутствовавших в церкви Хардвик-Холл на несостоявшемся венчании Арабеллы Стюарт.

Сесил взглянул на имена, затем убрал список в папку вместе с другими бумагами.

– Спасибо, Джон. С этим нужно действовать очень осторожно.

Шекспир в недоумении поднял брови. Сесил заметил его выражение.

– Джон, хотите лично сообщить королеве, что любовь всей ее жизни, ее золотой воин – фальшивка? Представляете ее ярость? Мне плевать на голову Эссекса; если хочет, пусть теряет. Но эта девочка, Арабелла? Неужели ей придется разделить судьбу Джейн Грей? А остальные? Боюсь, что кровопролитие, которое может начаться, коснется и вашего брата.

Шекспир был потрясен.

– Моего брата?

– Вы полагаете, я не знаю, какую роль он во всем этом сыграл? – Шекспир молчал. Конечно, он знал. Топклифф… – Все это оставляет вопрос об обещанных вами доказательствах открытым.

Шекспир сжал зубы. Сесил ждал от него пачку писем и стихов, подписанных Эссексом, но написанных Уиллом. Из-за пазухи дублета он достал гороскопы, что дал ему Форман, – гороскоп Елизаветы с датой ее смерти и брачный гороскоп Эссекса и Арабеллы, а также письменные показания Формана.

Сесил молча изучил бумаги, затем кивнул.

– Очень хорошо. Думаю, этого будет достаточно. Эссекс у меня в руках. – Он убрал гороскопы вместе со списком имен.

Шекспир поклонился.

– Да, теперь я могу признаться, Джон, Френсис Миллз – мой человек. Это он посоветовал вас Эссексу и Макганну, убедил их, что вы сможете стать их Уолсингемом. Именно господин Миллз помогал вам, пока вы были в Эссекс-Хаус, и защитил вас, когда возникли подозрения в вашей лояльности. Полагаю, теперь с вашими прошлыми разногласиями покончено, ибо его тоже разоблачили и ему пришлось спешно покинуть Эссекс-Хаус. Он будет работать с нами.

Шекспир нахмурился. Работать с Миллзом? Как странно. В войне тайных агентов ни в чем нельзя быть уверенным. Сесил против Эссекса. Один круг замкнулся внутри другого круга. Стычки переросли в шпионскую войну двух величайших молодых людей эпохи.

– А пока граф останется любимой игрушкой королевы, – продолжал Сесил. – Но его успехам всегда что-то будет мешать. Макганн больше не снабжает его деньгами, и ему придется поползать на пузе, чтобы заслужить благосклонность своей государыни.

– Он снова при дворе?

– Без тени стыда. Все вечера проводит с королевой, играет в настольные игры и праймеро, одаривает ее комплиментами, танцует до рассвета, развлекает. Она помолодела на несколько лет, что только на пользу Англии. Но он знает, что разоблачен и что за ним всегда будут следить. Пусть его сборище ведьм мешает свое варево в горшке, никто не станет воспринимать их всерьез. Волчица в изгнании, рыщет где-то в Центральных землях. Пенелопа резвится с любовником в своей черной спальне. А что до Саутгемптона и прочих, то по ночам их мучают боли в шее из-за размышлений о том, как близко от плахи они оказались.

Шекспир пригубил из бокала.

– А сэр Уолтер?

– Он вернулся в Тауэр. Уверен, ему не понравится, если об убийстве колонистов Роанока будут судачить на каждом углу, ибо это грозит ему еще более опасным положением, а его жалованная грамота от королевы обратилась в прах.

– Сэр Роберт, вы хотите, чтобы все об этом узнали?

– Я не настолько глуп, Джон.

Шекспир размышлял о том, как похожи сэр Френсис Уолсингем и его новый начальник. Они оба были необычайно осторожны. В их мире тайных агентов знание было всем и ревностно охранялось. Сесил не хотел, чтобы даже слово об убийстве колонистов долетело до чужих ушей. Рэли нужно освободить, и их с Эссексом соперничество усилится. Таким образом удастся ослабить их обоих, освобождая путь Сесилу. А для этого Элеонора Дэйр должна замолчать.

– Элеонора останется в Северных землях, – заверил его Шекспир. – Она живет с матерью моей супруги, и все, что ей нужно, это чернила, перья и пергамент для рисования. Уверен, она жаждет лишь покоя и уединения.

– И мы закроем глаза на смерть господина Макганна. Как насчет ее деверя?

– Фоксли Дэйр продолжает настаивать на том, чтобы его брата признали покойным, дабы они с племянником могли унаследовать собственность. Ему ни к чему встречный иск. И вообще, кто поверит человеку с репутацией растлителя гусынь?

Сесил даже не улыбнулся.

– Главное, что Макганн мертв. Теперь очевидно, насколько широко распространилось его влияние и каким губительным оно было. Во времена господина секретаря подобную тварь уже давно раздавили бы. Ваша задача, Джон, не допустить, чтобы в королевстве заправляли подобные люди.

Шекспир уже задумывался над ролью Макганна в этом деле. Он был втулкой смертоносного колеса, спицы которого калечили людские судьбы и несли смерть: трагедия колонистов Роанока; снабжение Эссекса деньгами, когда тот задумал предательство; Кристофер Морли, Уинтерберри и семейство Ле Невов. И спицы этого колеса вели к Макганну. Но Шекспир продолжал размышлять о событиях, ставших причиной всего этого, безжалостное убийство жены Макганна у небольшого скалистого ирландского утеса, известного как Смервик. Он спросил Сесила, верно ли заявление о том, что Рэли запятнал свои руки кровью.

– Думаю, что да, – ответил Сесил. – Отец рассказывал, что Рэли устраивал все эти убийства с необычайной жестокостью, наблюдая, как его солдаты ударами меча по шее и в живот расправлялись с шестью сотнями безоружных и связанных мужчин и вешали беременных женщин. То были жестокие дни. Единоутробный брат Рэли, Хамфри Гилберт, приказал выложить отрубленные головы ирландцев вдоль тропинки, что вела к его палатке. Кроме того, я слышал, что, поймав ирландца, который хотел стащить из английского лагеря ивовые ветви, Рэли потребовал от него ответа, для чего они ему. «Вешать англичан-наглецов», – ответил ему тот человек. Рэли приказал немедленно повесить вора, сказав, что эти ветви ему самому пригодятся, чтобы вздернуть заносчивого ирландца. Меня воротит от подобных вещей, поэтому я всей душой за мир, а не за войну. И вы – тоже, Джон, когда соглашаетесь помогать мне. Вы это понимаете?

– Я целиком и полностью с вами согласен, сэр Роберт. Кроме…

– Кроме того, что я прибегаю к услугам господина Топклиффа. Полагаю, вы сталкивались с той же проблемой, когда работали на господина секретаря Уолсингема.

Гнев переполнял Шекспира.

– Сэр Роберт, скажу прямо, этот человек пытался заманить в ловушку мою супругу. Топклифф получает удовольствие, пытая людей. Он изнасиловал молодую женщину из семейства Беллами, вступил в сговор с мерзким Морли. Хочу сказать, что Топклифф хуже любого из врагов Англии.

– Сядьте, Джон, – приказал Сесил. – Я разделяю ваши чувства. И все же…

– Здесь не может быть никаких «все же, сэр Роберт.

– И все же господин Топклифф мне нужен, как он был нужен господину секретарю. Сомнений в его преданности короне или Англии нет.

– Это человек, который не гнушается ни пытками, ни насилием, ни убийством.

– Хватит, Джон. Сядьте. – Голос члена Тайного совета стал тише. – Пожалуйста, выслушайте меня. Мы – в безвыходном положении. Следующей весной или летом испанцы приведут к нашим берегам еще более мощный флот. Испанские шпионы, словно черви, проникают в страну, вгрызаясь в само тело Англии. Наша задача – остановить их. В этом деле вы мой лук, Джон, но Топклифф – это отравленный ядом наконечник моих стрел.

Сесил, маленький, педантичный и спокойный, никогда не терял самообладания. Их глаза встретились. Наконец, Сесил улыбнулся и протянул руку в знак дружбы.

– Да ладно, Джон, мы нужны друг другу. Давайте побеседуем о чем-нибудь более приятном. Например, о великолепном будущем Англии. Вы мне нужны, полагаю, что и вам без меня не обойтись.

Благодарности

Я в долгу перед многими людьми, помогавшими мне неисчислимое количество раз. Особенно мне хотелось бы поблагодарить своего агента Терезу Крис и своего издателя Кейт Паркин за их бесценные советы и безграничную поддержку. Также я хочу поблагодарить токсиколога, профессора Роберта Форреста (любые неточности – на моей совести, а не на его); Джин Брей, архивариуса из замка Сьюдли; Коузи Бейгот Джьюитт из Блитфилд-Холл; и, как всегда, мою супругу Наоми.

Особенно полезными оказались следующие издания: P.M. Handover «Arbella Stuart»; P.M. Handover «The Second Cecil»; Robert Lacey «Robert, Earl of Essex»; Sarah Gristwood «Arbella: England's Lost Queen»; Ian Dunlop «Palaces & Progresses of Elizabeth I»; Judith Cook «Dr Simon Forman: A Most Notorious Physician»; Karen Ordahl Kupperman «Roanoke: The Abandoned Colony»; Lee Miller «Roanoke: Solving the Mystery of England's Lost Colony»; Sylvia Freedman «Poor Penelope»; Sally Varlow «The Lady Penelope»; E.M. Mclnnes «St Thomas' Hospital»; Mary S. Lovell «Bess of Hardwick: First Lady of Chatsworth»; Raleigh Trevelyan «Sir Walter Raleigh»; Robert Lacey «Sir Walter Ralegh».

Исторические комментарии

Королеве Елизавете в этом романе отведена небольшая роль, и все же ее отношения с 24-летним Робертом Деверё, графом Эссексом, – центральный элемент романа и конца самой эпохи Тюдоров.

Чего хотела 58-летняя королева от этого амбициозного, но безнадежно глупого молодого человека? Да, он был обаятельным красавцем, но кроме того, полагаю, ей нравилось дразнить его красавицу-мать Летицию, кузину, которую она презирала за то, что та вышла за мужчину, которого любила королева, за Лестера, словно хотела сказать: «Быть может, ты и заполучила Лестера, но твой сын – мой».

А чего Эссексу было нужно от Елизаветы? Деньги, ибо ему отчаянно не хватало наличных, и ему была нужна власть. Да, он хотел оказаться на ее месте, ради чего он в 1601 году предпринял жалкую попытку переворота.

На суде сэр Роберт Сесил вынес обвинение: «Вы пытались низложить королеву. Вы хотели стать королем Англии». Граф Нортумберленд в защиту Эссекса заявил, что «он все эти годы носил в сердце корону Англии».

Роман Эссекса с Елизаветой, как и его соперничество не на жизнь, а на смерть с Сесилом и Рэли, продолжались все последние годы жизни королевы. Граф стал ее придворным фаворитом в 1587 году, однако почти сразу в их отношениях возникла серьезная трещина. В лето того же года между ними произошла бурная ссора при свидетелях, положившая начало множеству последующих скандалов.

Первая перепалка произошла из-за того, что королева оскорбила его сестру Дороти за некую провинность, запретив ей появляться при дворе. В гневе Эссекс обвинил Елизавету в том, что она верит сплетням, распространяемым его соперником сэром Уолтером Рэли. На все его нападки в адрес Рэли (которому дела не было до всего этого) королева отвечала оскорблениями в адрес его матери Летиции.

Эссекс уехал среди ночи, забрав Дороти. Королева послала за ним придворного с извинениями и просьбой вернуться. Так начался этот бурный, словно лед и пламень, роман между стареющей королевой и ее молодым поклонником. Стоило Эссексу надуться и попытаться уехать, королева принималась умолять его вернуться.

Однако она так и не дала ему той власти, о которой тот грезил. Эссекс постоянно требовал повышения, но королева неизменно отдавала лучший пост другому, чем только усугубляла его паранойю.

Эссекс часто бросал ей вызов. Во время его военной кампании во Франции в 1591 году он произвел в рыцари двадцать четыре офицера, несмотря на особые распоряжения королевы. Узнав о случившемся, она пришла в ярость. Обычно в год она производила в рыцари меньше половины того количества, что произвел в рыцари Эссекс, а ведь он даже не выиграл битвы, не говоря уже о войне.

Тот год «дешевых рыцарей» Эссекса стал началом его пути наверх. Раздавая рыцарские звания – ибо имел на это право, будучи командующим военным походом, – он приобретал преданных сторонников. В следующем году Эссекс решил стать государственным деятелем. Он взял на службу братьев Бэкон, Френсиса и Энтони, и по их совету решил, что сбор секретных сведений – хороший способ нанести политический удар.

Его жажда власти подогревалась некими друзьями, последователями Макиавелли, такими как Джелли Мейрик и Генри Кафф, но в основном его безжалостно амбициозной сестрой, Пенелопой Рич. Она подстрекала его к бунту и стала главной причиной его краха.

А затем была Арабелла Стюарт. Каким же выгодным мог оказаться союз с этой юной девушкой, одной из первых претенденток на английский трон! Эссекс использовал все свое обаяние. Он оказывал ей поддержку при дворе и флиртовал с ней, ибо все остальные избегали общения с Арабеллой из-за ее высокомерия. При дворе шушукались о их близости; кроме того, его подозревали в тайном обмене письмами с этой впечатлительной девицей, однако переписка не сохранилась.

Вынашивал ли он планы жениться на ней? Конечно же он об этом думал. Его брак с Френсис Уолсингем был неудобной формальностью, от которой можно было легко избавиться, если в этом появится необходимость. Клан Эссекса постоянно прибегал к подобным методам. Его мать вышла замуж за Лестера, зная, что тот женат на леди Дугласс Шеффилд. И очень многие считали, что Лестер убил свою первую супругу, Эми Робсарт, чтобы иметь возможность жениться на Елизавете и разделить с ней трон.

Кстати, у Арабеллы действительно был учитель по имени Морли, уволенный Бесс Хардвик в 1592 году. Шпионил ли он за Арабеллой? Историки допускают, что он работал на Уолсингема (некоторые даже предполагают, что им мог быть драматург Кристофер Марлоу, который служил тайным агентом). Кто руководил действиями этого Морли после смерти Уолсингема? К 1592 году Эссекс-Хаус быстро превратился в центр тайной агентурной сети.

В конечном счете Эссекс оказался слабым и жалким. Он попытался устроить переворот, но переложил вину на других, заявив, что его спровоцировали, излив на Пенелопу ушат злобы. Он ничего не добился, поскольку ему уже был вынесен смертный приговор, но он дал письменные показания, переложив всю вину на сестру. «Я должен обвинить самого близкого мне человека, мою сестру, которая постоянно подстрекала меня, заявляя, что все мои друзья и сторонники будут считать меня трусом и что я утратил все свое мужество. Я не мог не прислушаться к ней, ибо она сильна духом».

Легко заметить параллели в истории Макбета – гордого, но слабого воина, подстрекаемого к предательству женщиной. Шекспир наверняка знал историю Эссекса, когда писал свою великую трагедию. Пенелопа в роли леди Макбет? Или, быть может, Пенелопа, Дороти и Летиция – три ведьмы, помешивающие варево в горшке?

Впоследствии Пенелопу (чья спальня в Эссекс-Хаус действительно была убрана черными тканями) пощадили, возможно, благодаря ее отношениям с Чарльзом Блаунтом, лордом Маунтджоем, одержавшим несколько побед в Ирландии и в котором нуждалась королева.

В конце концов Елизавета позволила топору опуститься на шею молодого человека, которого она когда-то любила, как и ее отец, который лишил голов своих двух юных жен, которых когда-то любил. Субтильный молодой реформатор сэр Роберт Сесил выиграл битву, но так и не заслужил любви ни своей королевы, ни народа.

Персонажи

Кроме хорошо известных исторических фигур в этой книге есть несколько менее знаменитых имен, но заслуживающих того, чтобы о них узнали…

Чарльз Блаунт (1563–1606)

Будучи молодым придворным, он ранил графа Эссекса во время дуэли за оскорбление, чем заслужил уважение графа. Позже Блаунт стал любовником сестры Эссекса, красавицы леди Пенелопы Рич, хотя она была к тому моменту замужем. Спустя время, после того как Пенелопа шокировала общество своим разводом, в 1605 году они повенчались. Как все положительные романтические герои, Блаунт был красивым, темноволосым, сильным, молчаливым и удачливым на поле боя. После смерти своего брата в 1594 году он принял титул лорда Маунтджоя и получил признание благодаря своим решительным победам в Ирландии. Король Джеймс I удостоил его чести, наградив титулом графа Девонширского. Умер он во цвете лет, как предполагали, из-за увлечения курением.

Кристофер Блаунт (1555–1601)

Дальний родственник Чарльза Блаунта (см. выше), Блаунт начал и закончил свою жизнь католиком, хотя в середине жизни казалось, что он отвернулся от католицизма и, возможно, работал на главу сети тайных агентов сэра Френсиса Уолсингема, чтобы привести в исполнение приговор Марии, королеве Шотландской. Он служил графу Лестеру и после смерти графа женился на его богатой и красивой вдове Летиции Ноллис, которая была на двенадцать лет его старше. Кое-кто утверждал, что их любовная связь началась еще до смерти Лестера и что она отравила своего супруга, чтобы, овдовев, обвенчаться с Блаунтом. Он стал отчимом графа Эссекса, которому дал обет служить «до самой своей смерти». В 1601 году он сыграл решающую роль в неудавшемся государственном перевороте Эссекса и, как и Эссекс, был обезглавлен.

Артур Горджес (1550-е – 1625)

Близкий друг и кузен сэра Уолтера Рэли, он был поэтом, придворным и морским капитаном. В 1590 году он овдовел, похоронив свою молодую супругу Дуглас Говард, которой было 18 лет. Его горе вдохновило Эдмунда Спенсера на создание в 1591 году элегии «Дафнаида». На следующий год он навестил своего родственника Рэли в Тауэре (его посадили туда за то, что тот женился на Бесс Трокмортон без разрешения королевы) и получил рану в результате ссоры сэра Уолтера и тюремщика, после чего написал, что хотел бы проломить им обоим головы. Рэли в своем завещании оставил ему свою «лучшую рапиру и кинжал». Горджес часто нуждался в деньгах и, вероятно, умер, заразившись чумой во время эпидемии.

Роберт Грин (1558–1592)

Грин был плодовитым драматургом и автором изысканных рыцарских романов, в свое время знаменитым не менее Уильяма Шекспира, которого считал выскочкой и высмеивал в своем трактате «Грошовое остроумие». Родом из Нориджа, он поступил в Кембридж и гордился, что был одним из «университетских умов», тогда как Уилл Шекспир в университете не учился. И тем не менее Грин оказался весьма противоречивой фигурой, ибо, кроме всего прочего, его весьма привлекала дурная сторона жизни: он оставил жену дома в Норфолке и поселился в Лондоне с проституткой Эм Болл, сестрой печально известного вора-щипача Болла. Он писал занимательные памфлеты, описывая язык и привычки лондонского преступного мира, и умер в нищете, предположительно выпив слишком много вина, отведав сомнительного блюда из маринованной сельди.

Мантео и Ванчиз (даты жизни неизвестны)

Алгонкинские индейцы были привезены в Англию – видимо, добровольно – после вторжения в Новый Свет, устроенного на средства Рэли в 1584 году. Ванчиз воссоединился со своим племенем, а Мантео остался с колонистами и на следующий год вместе с ними отправился в Англию. Затем в 1587 году он вернулся на Роанок вместе с новыми поселенцами, которым было суждено стать «пропавшей колонией». Мантео, родом из дружелюбно настроенного племени кроатоан, был крещен, а Ванчиз – из более враждебного племени Роанока – возможно, участвовал в налете, в результате которого был убит Джордж Хоу. Дальнейшая судьба обоих туземцев неизвестна.

Джелли Мейрик (1556–1601)

Поскольку Мейрик был сыном епископа из Уэльса, то его семья имела близкие связи с кланом Эссекса (дядя Мейрика Эдмунд служил капелланом как у графа, так и у его отца). В 1579 году Мейрик примкнул к Эссексу, который в то время еще учился, и стал его конюхом. Вскоре он начал продвижение по карьерной лестнице и дослужился до управляющего имуществом и финансами Эссекса. Мейрик стал невероятно влиятельным человеком. Арендаторы из Уэльса его не любили из-за его несговорчивости в делах, но Эссекс всегда его поддерживал. Мейрик же в свою очередь всегда был на стороне Эссекса, за что и поплатился жизнью, будучи обвиненным в измене за участие в мятеже 1601 года. Его повесили, выпустили кишки и четвертовали в Тайберне. Как рассказывают, это событие было встречено жителями долин Южного Уэльса с великим ликованием.

Сэр Джон Перрот (1528–1592)

Сэр Джон был крупным мужчиной могучего телосложения, его считали внебрачным сыном Генриха VIII. И подобно Генриху он очень быстро вспыхивал гневом. Он владел несколькими языками и всю жизнь исповедовал протестантизм. В возрасте восемнадцати лет он стал появляться при дворе, но вскоре заслужил славу скандалиста и драчуна. В его мужестве никто не сомневался – однажды он спас короля Генриха II Французского от дикого кабана. Однако дурные привычки не оставляли его, и он потерял все деньги из-за страсти к дуэлям «и прочим приятным безделицам, о которых мне стыдно говорить». Несколько раз он сидел в тюрьме, сражался в битвах на море и нес службу в рядах английской армии в Ирландии, где весьма преуспел. Но у него появились враги, и после смерти своего главного покровителя Уолсингема он стал уязвим. В 1592 году он предстал перед судом за измену, поскольку назвал Елизавету «гнусным бастардом и кухаркой». Он не отрицал сказанного и был приговорен к смерти, но умер в Тауэре в ожидании казни.

Уильям Сегар (1564–1633)

Прекрасный портретист, который, став служащим Геральдической палаты, весьма этим кичился. Придворный сэр Томас Хенедж нанял его в качестве писца, и скоро Сегар стал герольдом. Он занимался подробным исследованием фамильных древ знатных семей, однако это не помешало его карьере портретиста. Сегару покровительствовал граф Эссекс, и, кроме того, ему было поручено писать изображения графа Лестера и королевы Елизаветы. При короле Якове I Сегар стал жертвой геральдического обмана, подстроенного его соперником, который заманил его на присуждение герба лондонскому палачу Грегори Брэндону (которому понравилась шутка, и с тех пор он именовал себя «эсквайр»). А вот королю Якову было не смешно, и он отправил и Сегара, и обманщика в тюрьму со словами надежды на то, что Сегар поумнеет, а обманщик раскается.

Джон Уоттс (1550–1616)

Неординарного таланта купец и пират был типичным представителем предприимчивых любителей приключений елизаветинского века. Прибыв в Лондон еще подростком, он женился на дочери богатого купца и никогда не вспоминал о своем прошлом. Он одним за другим отсылал на Карибы приватиров охотиться за испанскими кораблями, а также торговые суда, и необычайно разбогател. Уоттс снарядил собственный корабль, чтобы сражаться против армады, и был вовлечен в несколько жестоких стычек в районе Кале. Позже он стал ольдерменом, управляющим Ост-Индской компании, лордом-мэром Лондона и был возведен в рыцарское звание королем Иаковом I. Один испанский дипломат сказал, что Уоттс был «величайшим пиратом из всех, когда-либо существовавших в королевстве».

Роджер Уильямс (1539–1595)

Один из выдающихся военных времен елизаветинского правления, он впервые отправился на войну в возрасте семнадцати лет и прославился в Нидерландах, храбро сражаясь один на один против лучшего испанского воина. Никто из солдат не пострадал, и все закончилось совместной выпивкой. Вскоре Уильямс стал ближайшим помощником сэра Джона Норриса, лучшего генерала Елизаветы, но позже Уильямс и Норрис стали соперниками. Повоевав по всей Европе и написав несколько серьезных военных книг (включая «Краткое изложение искусства ведения войны»), Уильямс стал сторонником Эссекса и называл его «мой великий государь». Главным препятствием к получению высокой должности была неприязнь Елизаветы, которая как-то приказала ему уйти, заявив: «Убирайся, у тебя сапоги воняют». Уильямс умер от лихорадки.

Сноски

1

Здесь: школа для мальчиков Винчестер-колледж.

2

В Смитфилде сжигали на кострах бунтовщиков и еретиков.

3

Небрежная домашняя одежда (фр.).

4

На месте преступления! (лат.)

5

Здесь: Римско-католическая церковь.

6

Район приграничья на севере Англии.

7

Во времена Елизаветы самоубийц хоронили на перекрестках дорог, дабы прохожие и проезжающие по этим дорогам затоптали место их погребения, так чтобы он него не осталось и следа.

8

Прозвище сэра Уолтера Рэли: Swisser Swatter – от англ. Sweet Sir Walter… Милый сэр Уолтер.

9

Здесь: игра слов Chris. M. – сокращение от «Кристофера Морли» и chrism – елей.

10

Больница для прокаженных.

11

Лови момент (лат.).

12

Венерическое заболевание.

Content

Рори Клементс
Мститель

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Благодарности

Исторические комментарии

Персонажи

Сноски