Герд Фукс

ЧАС НОЛЬ

Роман

Предисловие

В Федеративной Республике Германии каждый год выходят десятки книг, где отражена жизнь страны в годы гитлеровской диктатуры, а иногда и первое время после краха этой диктатуры; интерес к такой тематике не иссякает, в частности, и у подрастающих поколений. Появляются романы, повести, мемуары, претендующие на роль правдивого свидетельства о том, что происходило в стране сорок — пятьдесят лет назад. Иные из подобных свидетельств содержат лишь малую долю истины или даже просто рассчитаны на то, чтобы подогреть интерес к сенсационной теме. Роман Герда Фукса «Час ноль» выделяется в этом потоке книг о недавнем прошлом и новизной материала, и широтой социальной картины, и принципиальностью антифашистской позиции автора.

Советскому читателю Герд Фукс известен как автор повести «Мужчина на всю жизнь» (1978). Русский перевод этой повести вышел в 1981 году. Привлекает внимание, как честно и конкретно-правдиво раскрыт в повести нравственный кризис в рабочей семье, на которую обрушилась безработица. Фуксу принадлежит также сборник рассказов «Ландрю и другие» (1966); в 1973 году появился его первый роман — «Берингер и давний гнев» — здесь идет речь о прогрессивном журналисте, о трудностях его идейного и профессионального становления.

Над романом «Час ноль» Фукс работал шесть лет — именно в этой вещи хотелось писателю осмыслить и высказать то, что издавна глубоко его волновало. В недавнем интервью, появившемся в журнале ГДР «Ваймарер байтреге» (1983, № 4), автор рассказал о том, что привело его к решению написать такой роман. Он родился в 1932 году, и детство его прошло- в годы фашизма. Отец, к которому мальчик до поры до времени был искренне привязан, был местным уполномоченным, «ортсгруппенляйтером» нацистской партии, а с 1939 года и обладателем обувной лавки. Герду Фуксу запомнилось, как отец вступал во владение вновь приобретенным магазином, в то время как бывший хозяин и члены его семьи сидели на чемоданах, приготовившись к отъезду. Лишь впоследствии юный Фукс понял, что обувщик уступил свое имущество нацистскому ортсгруппенляйтеру не по доброй воле, а потому, что опасался расовых преследований и был вынужден эмигрировать. Вторая мировая война, крах гитлеровской диктатуры — все это пробудило в будущем писателе критическую мысль. Подросток стал задавать отцу вопросы, на которые тот, разумеется, не хотел и не мог найти мало-мальски удовлетворительного ответа. Конец войны стал для Герда Фукса переживанием вдвойне, втройне драматическим: рушились прежние представления, погибло то, во что он верил, сошел на нет авторитет отца. Для юноши Фукса начались трудные годы поисков — то, что косвенно отражено в его романе «Берингер и давний гнев». И возникло и крепло желание — разобраться поглубже в недавнем прошлом.

В самом названии романа «Час ноль» имеется элемент полемики. В литературе и публицистике ФРГ это выражение стало своего рода расхожей формулой. В формуле этой, если вдуматься, была заключена глубокая неправда: представление, будто вчерашние подданные Гитлера могли сразу после поражения страны забыть обо всем, что было, и начать «с нуля». Очевидно, что нацистское прошлое в условиях Западной Германии не могло бесследно исчезнуть, испариться, напротив, оно в значительной мере определило судьбы многих людей и страны в целом. Об этом и говорит Герд Фукс: его книга — одно из первых, если не первое, крупных произведений в литературе ФРГ недавних лет, где концепция «часа ноль» опровергается самим ходом действия.

В итоге долгих раздумий и проб писатель пришел к выводу, что в обществе его страны трудно, а быть может, и невозможно найти тип, который воплощал бы в себе самые существенные социальные и идейные тенденции изображаемой эпохи. Среди персонажей его романа есть рабочий-коммунист Кранц — он показан достоверно и с искренней авторской симпатией. Но, объясняет Фукс, его нельзя было сделать центральной фигурой романа, для этого он недостаточно «репрезентативен», люди такого склада в ФРГ крайне малочисленны. Большое место в романе занимает образ Вернера Хаупта, молодого учителя, вернувшегося с фронта, честного интеллигента либерального образа мыслей, травмированного в результате войны и физически, и морально. Он очерчен в соответствии с психологической правдой — как натура по преимуществу созерцательная, он мало способен влиять на ход событий. В процессе работы писатель пришел к выводу: героем его романа должна стать «вся деревня» — большая группа людей, неодинаковых и по взглядам, и по общественному положению. Так сложился сюжет широко разветвленного повествования. В нем идет речь о делах и днях одной деревни в Хунсрюке, горной местности в Рейнской области. Действие начинается весной 1945 года и завершается в 1949 году, вскоре после того, как была провозглашена Федеративная Республика Германии.

Герда Фукса увлекла задача — показать, как преломляются исторические события в умонастроении и судьбах разнообразных лиц, находящихся вдали от тех крупных центров, где вершится история. В краткой статье, опубликованной в 1980 году в антифашистском западногерманском ежегоднике «Замлюнг», он изложил свой взгляд на вопрос: «Как писать о фашизме?»

Сегодня уже недостаточно, говорит Фукс, ограничиваться повторением или иллюстрированием тезисов, которые стали общеизвестными. Еще раз выразить отвращение к фашизму, напомнить о его преступной сути, о его связях с крупным капиталом? Все это можно, но этого мало. «Романы и повести читаются потому, что в них описаны люди. Потому, что описаны судьбы людей. Их тайны. Гуманистическое понимание работы писателя исходит, по-моему, из той предпосылки, что у каждого человека — своя особенная жизнь, своя тайна. Писатель раскрывает ее, делает тайное явным силою своего труда. Если раскрывается только то, что было известно и прежде, значит, никакой тайны не было. Ход работы писателя но необходимости индуктивен, это процесс познания. Акт чтения — тоже процесс познания, если автор в состоянии следовать критериям демократической литературы и пишет о том, что поддается проверке». Далее Герд Фукс уточняет: затаенные мысли персонажей интересуют его лишь в той мере, в какой эти мысли претворяются в реальные дела, в поступки. Главное для писателя, считает он, не столько в том, чтобы проникнуть, скажем, в глубины подсознания, в интимные переживания людей, сколько в том, чтобы найти движущие причины их поступков, их социального поведения. В процессе работы писатель познает «дела людей и те судьбы, которые они создают себе сами».

И Герд Фукс приводит конкретный пример, называет мастера слова, чей художественный опыт и гражданский подвиг представляется ему особенно поучительным. «Анна Зегерс описывала не фашизм, а фашистов и антифашистов, а также людей, которые не хотели быть ни тем ни другим. Она описала или, вернее, воссоздала действительность фашистской Германии. Она сделала это столь тонко, столь дифференцированно, что целая библиотека книг о фашизме не могла бы заменить сделанного ею».

Таков, по-видимому, ориентир, который помогал Герду Фуксу в работе над его романом «Час ноль». По широте замысла он и в самом деле приближается к известным романам-эпопеям Зегерс — «Мертвые остаются молодыми», «Решение».

Учиться не значит повторять. Герд Фукс имел возможность на основе собственного жизненного опыта, собственных наблюдений показать действительность Западной Германии на другой день после окончания войны во многом конкретнее, ближе к жизненному материалу, чем это могла сделать автор «Решения». Но он, конечно, не мог — вероятно, даже и не пытался — сравниться с ней по мастерству. Желание создать многофигурную фреску, рассказать о множестве человеческих судеб поставило писателя перед труднейшими задачами. И мы не можем утверждать, что они оказались ему вполне по плечу.

С первых же строк автор вводит нас в остроконфликтную ситуацию. Американские войска вошли на запад Германии, заняли и ту деревню, о которой пойдет в дальнейшем речь, а в соседнем лесу еще осталась группа юных гитлеровцев, вервольфов, — в последние дни войны они держали в страхе своих же сограждан, а теперь не хотят выходить из укрытия… По после динамичного начала темп повествования замедляется. Перед читателем встают все новые лица, иногда они очерчены лишь очень бегло, эскизно; рассказ о событиях первых послевоенных дней перебивается эпизодами прошлого, которые неожиданно, наплывами, вторгаются в повествование; живая речь автора подчас сменяется строгим стилем публицистических вставок, документов, исторических экскурсов. Картина жизни одной деревни перерастает в панораму — писатель хочет передать через биографии действующих лиц закономерности германской истории, иногда недавнего, а иногда и более давнего времени. Богатство материала тут в самом деле впечатляющее. Однако принцип панорамности, которого придерживается писатель, оборачивается и неизбежными потерями. Мозаичность повествования, частые переходы от одного времени к другому, от одного персонажа к другому — все это иной раз затрудняет читательское восприятие. Не все лица, не все эпизоды оказываются эстетически значимыми, не всегда улавливается в них строгая художественная необходимость. Но при всем том Герду Фуксу удалось сказать свое слово о послевоенных днях, показать связь между судьбами отдельных персонажей и судьбой страны в целом.

На первых страницах появляется энергичная седая женщина, зажиточная крестьянка Леа Грунд. Когда-то ее муж был бургомистром деревни, не угодил гитлеровцам и погиб в концлагере. Теперь американские власти назначают бургомистром вдову погибшего, и она с готовностью берется за дело. Лишь постепенно выявляется ее подлинная политическая позиция. Ненависть к гитлеровцам у нее вполне искренняя: эта ненависть уходит корнями в то далекое прошлое, когда католики прирейнских земель сопротивлялись антиклерикальным мероприятиям прусских властей. Леа Грунд преданно хранит память о своем дяде, видном церковном деятеле, противнике Бисмарка; несколько затянутое авторское отступление, экскурс о религиозно-политических распрях в Германии XIX века, в конечном счете оказывается нелишним, помогает увидеть истоки «партии центра», предшественницы нынешней, весьма влиятельной в ФРГ партии ХДС/ХСС. Бургомистр Леа Грунд — пусть она и вдова человека, замученного гитлеровцами, — ни в коей мере не расположена к каким бы то ни было общественным преобразованиям, напротив, именно она представляет в ансамбле персонажей романа те политические силы, которые хотят сохранить и укрепить в послевоенной Западной Германии власть крупных собственников.

Еще менее расположен к социальным переменам американский лейтенант Уорберг, становящийся после краха третьей империи военным комендантом деревни. Свою задачу он — как и посоветовал ему его начальник, полковник, — сводит к тому, чтобы дать немцам возможность «самим разгребать свою грязь». Заместителем бургомистра он назначает рабочего Кранца: пусть этот коммунист возьмет на себя самую неблагодарную черновую работу — до поры до времени… Вообще же Уорберг, как и его подчиненные, глубоко равнодушен к судьбе побежденного народа. Американские солдаты спекулируют, развлекаются, заводят себе немок-любовниц, которым можно платить сигаретами и консервами, выменивают у местного населения нацистские «сувениры»: будет чем похвастать дома. А лейтенант охотно общается в свободное время с местными «именитыми лицами», в сущности от души их презирая, ведь все они то и дело что-нибудь выпрашивают для себя, вот разве только учитель Хаупт держится более или менее независимо, но и он на прямо поставленный вопрос о его отношении к фашизму ничего толком ответить не может.

В середине действия романа — наплывом, через воспоминания Уорберга, фамилия которого по-немецки звучит «Варбург», — выясняется и его предыстория. Еще в 1933 году его родители сменили особняк в Гамбурге на квартиру в Бруклине. (Известно, что правительство США очень неохотно впускало в пределы страны эмигрантов из гитлеровской Германии, но лица, располагающие капиталом, получали и въездные визы, и американское гражданство.) Подросток, которого в немецкой школе дразнили из-за его еврейской внешности, попал в американскую школу, где его снова стали дразнить, на этот раз за то, что он немец. Но за годы, прошедшие с тех пор, Уорберг проникся безразличием к своей бывшей родине и при первой возможности возвращается в Штаты. Искоренение фашизма на немецкой земле — не его забота.

А происходит ли искоренение фашизма, а возможно ли оно вообще в социально-политических условиях ФРГ? Герд Фукс отвечает на этот вопрос логикой действия своего романа, отвечает честно, не облегчая и не упрощая своей задачи. Да, конечно, нацистское государство разгромлено, его главари исчезли с лица земли. Но многие из тех, кто процветали и наживались при фашизме, продолжают процветать и наживаться — на новый лад, в новых условиях. Мотив живучести фашизма, разработанный в лучших книгах писателей-реалистов ФРГ, проходит и через роман Герда Фукса, обретает в нем новую конкретность. Гитлер ушел — гитлеровцы остаются: так обстоит дело во всей стране, так обстоит дело и в той деревне, о которой рассказано в романе «Час ноль». Влиятельные люди деревни, те, кто главенствовал в ней в годы третьего рейха, присмиревшие было на первых порах после окончания войны, довольно быстро опять выходят на поверхность, восстанавливают свое прежнее привилегированное положение. Изменились лозунги, изменились формы господства, но основы прежней социальной структуры остались незыблемыми.

Разгром гитлеровского рейха на первых порах дает повод передовым трудящимся надеяться на торжество социальной справедливости, пусть частичное, пусть на отдельных участках. Слесарь Кранц, назначенный заместителем бургомистра, принимает свое назначение всерьез, берется за трудное дело: он организует на развалинах мебельной фабрики Цандера мастерскую на кооперативных началах. Деревенские бедняки получают работу и заработок, а беженцы, переселенцы, остро нуждающиеся в простейшей мебели, могут удовлетворить свои нужды. Довольны и работники мастерской, довольны и те, кто приобретает их продукцию. Непрочность этой ситуации раскрывается с помощью наглядной психологической детали. «Время от времени в одном из окоп цеха появлялось лицо Цандера. Средь шума машин нельзя было разобрать, что он кричит. Они видели лишь искаженное злобой лицо, иногда он грозил им кулаком. В ответ они смеялись и подмигивали ему. Однако начиная с июня смеялся уже Цандер. В Штутгарте выступил с речью американский государственный секретарь Бирнс. С тех пор Фриц Цандер смеялся, глядя на них в окно». Проходит еще немного времени — и бывший фабрикант с благословения американских оккупационных властей снова берет в свои руки и помещение, и станки, набирает и увольняет рабочих по собственному усмотрению. А Кранц, забаллотированный на выборах в местные органы самоуправления, вынужден уехать из деревни.

Фабрикант Цандер как бы воспроизводит в малых масштабах судьбу и образ действий тех промышленных магнатов, которые на протяжении долгих лет финансировали Гитлера, воздерживаясь от прямого участия в его политических авантюрах. В годы фашистского господства Цандер был «меценатом» нацистов, не вступал в их партию, но поддерживал щедрыми пожертвованиями гитлеровских штурмовиков и держал всю округу в своих руках. А в послевоенные годы его постепенно оттесняет его сын Олаф, быстро забывший, что еще совсем недавно он был одним из активных деятелей местного отделения гитлерюгенда. Теперь он один из руководителей недавно созданной в деревне организации ХДС и, не краснея, уверяет, что всегда, мол, ненавидел нацизм. Олаф более образован, чем отец, нахватался экономических познаний и управляет предприятием более гибко и ловко, чем Цандер-старший. Так романист демонстрирует на конкретном примере характер перемен в Западной Германии первых послевоенных лет и пределы этих перемен. Изменилась политическая фразеология, методы управления. Но отношения эксплуататоров и эксплуатируемых остались, в сущности, теми же.

На многофигурном полотне Герда Фукса мелькают разнообразные лица, обрисованные иногда в общих контурах, а иногда и несколько более конкретно. При всем внимании писателя к сути классовых отношений, он далек от социологического схематизма. Обозреватели ежегодника «Замлюнг», высоко оценившие роман «Час ноль», верно отметили, что Фукс не превращает никого из персонажей в рупор авторской мысли, но дает каждому из них жить своей жизнью. Люди, с которыми мы, хотя бы бегло, знакомимся по ходу действия романа — будь то слесарь Виганд, избавившийся после конца войны от своей фашиствующей супруги, или ловкий спекулянт по прозвищу «летчик», или всплывающая в воспоминаниях Уорберга служанка в гамбургском доме его родителей, тайная поклонница фюрера, — всё это личности по-своему нестандартные, в чем-то чудаковатые, так или иначе колоритные. В характеристике отдельных персонажей, как и в сюжете романа в целом, писатель иногда очень неожиданно сочетает драматизм с гротеском.

Верный творческим принципам, которые он для себя выработал, Герд Фукс хочет охарактеризовать каждого из показанных им людей не по их мыслям и переживаниям, а по их делам — психологический анализ, интроспекция мало свойственны его писательской манере. Но есть в романе несколько персонажей, чей внутренний мир представляет для писателя острый интерес. У каждого из них, как говорит Фукс, «своя тайна», и в эту тайну романисту хочется проникнуть.

На первом плане действия братья Хаупты — вернувшийся с фронта Вернер, становящийся учителем, и пятнадцатилетний Георг. Они выросли в интеллигентной семье, отец был директором местной школы, а мать музыкантшей. В их доме сохранялся, насколько это было возможно, дух молчаливой оппозиции фашизму. Что заставило юного Георга возглавить в последние дни войны банду вервольфов? Только ли повеления эсэсовских наставников? Даже и после того, как эсэсовцы исчезли в неизвестном направлении или попрятались, зарыв в землю свои мундиры и ордена, Георг и его сообщники не сразу, и очень неохотно, выходят из своего лесного убежища; почему? Для этих юнцов все рушилось, они ни во что не верят, ни к чему не стремятся, разве только хотят, чтобы их оставили в покое. И Вернеру Хаупту очень долго не удается вывести младшего брата из состояния душевного одичания и озлобленности. Для романиста очевидно, что Георг Хаупт — не частный казус, а явление по-своему типическое для Германии тех лет, да и для послевоенного капиталистического мира в целом. Герд Фукс одним из первых, если не первым, попытался исследовать это явление.

Георг Хаупт — как, очевидно, и многие его сверстники, — в сущности, и не был убежденным нацистом. Это один из тех, кто вступали в гитлерюгенд «как все», повиновались приказам «как все». И что-то человеческое, очевидно, сохранялось в нем даже в самые злые времена, ведь он, как выясняется, не захотел — вопреки нацистским приказам — выдать приятельницу родителей, которая укрывалась в их доме, чтобы избежать Освенцима. Банду вервольфов сплачивает не верность обанкротившейся нацистской программе, а скорей дух мальчишеской бравады, жажда самостоятельности, соблазны «вольной» жизни с оружием в руках и тайными запасами продовольствия. А главное — отсутствие той идеи, той цели, ради которой стоило бы честно жить и трудиться.

И тут стоит вспомнить, что сам Герд Фукс — почти что сверстник Георга Хаупта. Говорить о каких-то автобиографических мотивах было бы, конечно, нелепо. Но Для самого романиста его юный герой — человек своего поколения, тип, хорошо ему известный.

Нам запомнилось признание Фукса (в интервью, которое упоминалось выше): в первые годы после войны его поэтическим кумиром был Готфрид Бенн — талантливый мастер стиха, чье творчество отмечено самым крайним пессимизмом, отчаянием, неверием в жизнь и в людей. Творчество Бенна — своего рода поэтическая сублимация тех безысходно мрачных настроений, которые были свойственны многим его соотечественникам и в годы фашизма, и после его краха. Дистанция между Готфридом Бенном и вымышленным персонажем из романа Фукса, конечно, громадная. Однако образ молодежного «антигероя» Георга Хаупта обнажает реальные корни тех проявлений нигилизма, цинизма, которые мы находим в западной литературе вплоть до сего дня.

В ходе действия романа мы видим, как Георг Хаупт постепенно, нерешительно, с колебаниями и рецидивами, начинает оттаивать. Типичность его фигуры подтверждается параллельно развертывающейся судьбой другого бывшего вервольфа, рабочего паренька Улли Шнайдера, который под влиянием вице-бургомистра Кранца начинает излечиваться от своей беспредметной злобы.

В сюжете романа есть и такой примечательный параллелизм двух линий. Вернер Хаупт, заботясь о младшем брате, внутренне корит себя за то, что в семье не смогли предотвратить превращения честного подростка в фашистского волчонка. Но и коммунист Кранц, младший брат которого тоже попался на удочку нацистам — вступил в «штурмовой отряд», вернулся с войны физическим и духовным инвалидом, — горько упрекает себя за подобное же упущение. Он задумывается над тем, как случилось, что брат, которого он воспитывал и опекал, все же ускользнул из-под его влияния. Быть может, именно потому, что он, Кранц-старший, слишком настойчиво пытался подчинить брата-подростка своему контролю, преподносил ему собственные взгляды как окончательные истины, не подлежащие обсуждению?

Так — именно благодаря параллелизму судеб нескольких молодых немцев — встают острые нравственно-психологические проблемы. Автор задумывается и приглашает читателя к размышлению над тем, как получилось, что значительная часть немецкой молодежи, даже рабочей и крестьянской молодежи, пошла за фашистами, а не за антифашистами.

Вернемся к образу Вернера Хаупта, ибо в нем наиболее наглядно воплощено проблемное, аналитическое со-держание романа. Образованный, мыслящий молодой человек, по натуре честный и совестливый, который, не приемля взглядов нацистов, участвовал в войне, привык быть политически пассивным (и остается таким в известной мере до конца романа), возвращается с фронта с острым чувством вины. Это чувство не угасает с течением времени, а, скорей, усиливается, превращается в незатихающую боль. Когда Вернер в разговоре с младшим братом мимоходом презрительно упоминает нацистов, Георг зло спрашивает: «А кем были вы? Что сделали вы, чтобы помешать им?» И Вернеру нечего ответить. В нем крепнет убеждение, что за преступления гитлеризма отвечают не только гитлеровцы. В доверительной беседе он сознается: «Я думал, что смогу остаться в стороне. Так думали миллионы. Гитлеру дали власть не его сторонники. Это мы привели его к власти. Миллионы, которые хотели оставаться в стороне. Мы виновны, мы, которые терпели его». Примечательное признание.

Интересны страницы, где описана деятельность Вернера Хаупта в качестве учителя деревенской школы, вновь открытой после войны. Он встречается в классе с угрюмо молчащими подростками: по жизненному опыту они старше своих лет, а знаний, даже самых элементарных, им явно недостает, да они и не очень стремятся к знаниям — им, в сущности, на все наплевать. Вернер чувствует, что ему надо бы прямо, откровенно заговорить с учениками о фашизме, о причинах войны и национальной катастрофы — только так он мог бы вывести этих ребят из состояния недоверчивой молчаливости и безразличия ко всему. Но Вернер смиряется перед властью обстоятельств, ведет уроки, как велено, по старым программам, до откровенного разговора так дело и не дошло.

Происходит то, что Вернер Хаупт в первые дни после воины счел бы невероятным: бывший заместитель директора школы, отъявленный фашист Мундт, отстраненный было от педагогической работы, возвращается в школу, восстановленный в прежнем звании «штудиенрата». К былой нацистской фразеологии он, конечно, уже не будет прибегать, а в сущности — ни в чем не изменился… На этом фоне особенно наивными кажутся планы Хаупта-отца, который после американского плена и долгого отсутствия собирается вернуться на родину, чтобы бороться за «подлинно демократическую реформу» народного образования в западногерманском государстве!

Послевоенная атмосфера духовного разброда, крушение демократических надежд, всеобщая погоня за жирным куском и доходным местом — все это усиливает настроения растерянности и горечи у честных людей, подобных Вернеру Хаупту, сбивает с толку людей морально неустойчивых. Иные повороты судеб персонажей кажутся неожиданными, но, по сути, достаточно ясно мотивированы. Внимательно обрисована трудная, ломаная судьба молодой женщины Ханны Баум, чья честность и трудолюбие способны — по крайней мере в начале романа — внушить симпатию к ней. Ханна, как и многие другие персонажи, прошла через нелегкие житейские испытания, от случайной любовной встречи с офицером вермахта, впоследствии погибшим на войне, у нее родился внебрачный ребенок. Ханна и Вернер Хаупт тянутся друг к другу, читателю кажется, что оба они могут найти счастье вместе, помочь друг другу залечить душевные травмы, которые по-разному живут в них обоих. Но в романе «Час ноль» главенствует тот трезвый, обостренно критический взгляд на послевоенную действительность, который исключает возможность «хэппи-энда» даже и на отдельном участке. Ханна в конечном счете поддается соблазнам «сладкой жизни», коммерции, спекуляции и остается эмансипированной холостячкой, богатеет, погрязает в мещанском довольстве.

Понятно, что критическое острие романа направлено не только против вчерашних нацистов, со всей пестрой сворой их прихлебателей и последышей, но и против тех заокеанских сил, которые тайно или явно им покровительствуют. На них возлагают свои надежды былые оруженосцы фюрера, даже и те, что притихли в глухой провинции. Мимоходом, но достаточно выразительно обрисован «политический салон» парикмахера Кипа, сам парикмахер, разглагольствующий под щелканье ножниц о мировой политике. «Он поставил на американцев. С самого начала он ставил только на американцев». И просвещает своих клиентов: «Когда-нибудь они разругаются с русскими в пух и прах. Это же только вопрос времени… Уже, говорят, началось строительство огромных складов вооружения. Сообщают о крупных сосредоточениях американских войск. Подразделения вермахта будто бы уже собраны в лагерях… Было бы просто смешно. Нельзя же бросить псу под хвост лучшую армию мира». Иные ходят к Кипу только по необходимости и отмахиваются от его воинственных речей. А иные, быть может, и прислушиваются…

Эпилог романа открывается историческим отступлением, которое, казалось бы, не имеет отношения к действующим лицам и их судьбам. Речь идет о мятежнике, который бежал из крепости и был поймай; в 1803 году ему отрубили голову на площади в Майнце, при его казни присутствовало тридцать тысяч человек. «Казнили не просто какого-то преступника. Казнили надежду, немыслимую, безумную надежду на власть, которая будет принадлежать не господам во фраках и котелках, но простому рабочему человеку в рабочей блузе, на власть веселую, власть смеющуюся и добродушную». Этот трагический экскурс в прошлое Рейнской области воспринимается в контексте действия романа как своего рода символ. Он знаменует крушение надежд народа да торжество справедливости. Но одновременно он напоминает и о том, что в Германии — точнее, на западе Германии — есть свои стародавние традиции освободительной борьбы и что память о погибших борцах живет, пусть незаметно, затаенно, в глубинах народного сознания.

Романист намеренно оставляет основных своих героев как бы на полпути. Не избавился еще от гнетущей растерянности Вернер Хаупт, неясно, как сложится в будущем жизнь студента Георга Хаупта, неизвестно, что ждет на новом месте неподкупного и неугомонного Кранца. Незавершенность сюжетных линий, иногда и неполнота характеристик — все это вряд ли можно отнести только за счет недостаточной литературной опытности автора. В этой незавершенности отражается и сама ситуация первых послевоенных лет — переходная, переломная. Отражаются и те проблемы послевоенной германской действительности, которые не разрешены по сей день и о которых Герд Фукс говорит всем ходом действия своего большого повествования, взволнованно и честно. Роман, несмотря на свою невеселую концовку, не оставляет впечатления безнадежности уже потому, что принципиальная позиция автора песет в себе начало надежды.

Т. Мотылева

Деревня, которая здесь описывается, никогда не существовала в действительности.

Сходство отдельных персонажей с реальными лицами возможно лишь в силу случайности.

I

Банда подростков, которые называли себя вервольфами[1] и в последние дни войны прямо-таки тиранили местное население, окопалась в роще, когда американские войска уже подходили к деревне; у них имелась противотанковая пушка, и они выстрелили один раз, но, когда американский танк, бывший у них на прицеле, развернулся и выстрелил в ответ, банда разбежалась.

Впрочем, два человека, примчавшиеся в рощу в то же самое время, чтобы отговорить мальчишек от их безумного намерения — ведь эсэсовская часть, сколотившая и вооружившая банду, уже исчезла тогда в предрассветном тумане, — застали там еще пятерых. Трое лежали, раненые, на земле возле орудия, двое были невредимы; главарь банды Георг Хаупт пытался забинтовать ногу одному из раненых, а Улли Шнайдер запихивал второму раненому перевязочный пакет под рубашку. Третий лежал лицом вниз.

Оба прибежавших — Шорш Эдер, хозяин гостиницы «Почтовый двор», и Валентин Шнайдер, каменщик из Верхней деревни, — успели с помощью мальчишек вытащить из рощи раненых и убитого еще до того, как американская артиллерия превратила ее за несколько минут в дымящийся хаос. И лишь когда в пустой сторожке на свекловичном поле они оказали раненым первую помощь, все заметили, что Георг Хаупт исчез. Шнайдер, коренастый человек под шестьдесят, пристально посмотрел на Улли, своего сына, на его коричневую рубашку, на свастику, на всю эту мишуру, которую нацепил на себя мальчишка, и тяжело ударил его кулаком по лицу. Потом Эдер и Шнайдер взвалили на себя раненых, а Улли — убитого.

Георг Хаупт, главарь банды, крепко державший ее в руках, будто в воду канул. Три недели спустя его обнаружил лесник в графских владениях, но потерял его след. В середине мая Георга задержала американская охрана, когда он пытался проникнуть на территорию бывшего склада вермахта. Лейтенант Уорберг, военный комендант, приказал запереть его в камеру следственной тюрьмы, находившейся во дворе здания суда. Он понятия не имел, что ему делать с пятнадцатилетним мальчишкой. Конечно, можно было отправить его в лагерь для интернированных, но лейтенант Уорберг колебался.

Проблема решилась в конце мая, когда из плена возвратился Вернер Хаупт, старший брат Георга. Лейтенант Уорберг тут же согласился отпустить мальчишку, как только ему позвонила Леа Грунд и попросила об этом. От исчезнувших родителей парня, сказала Леа, нет пока никаких вестей.

Георг не отреагировал на распахнувшуюся дверь камеры. Не шевельнулся он и когда брат легонько дотронулся до его руки. Только чуть прикрыл веки, словно его внезапно потянуло в сон. Затем медленно поднялся, и они вышли из камеры.

Вернер переулками привел его к Лее Грунд, приходившейся им теткой. В кухне, куда набилось в тот день много народу, стало вдруг очень тихо, когда Георг проследовал за братом наверх, в комнатушку, отведенную для них теткой.

— Ложись, — сказал Вернер, стянул с брата башмаки и накрыл его одеялом.

Вернеру Хаупту было двадцать восемь лет, но в военной форме он выглядел стариком. Понятно, что первым делом по возвращении он отправился в родительский дом. На двери гостиной висела картонная табличка: Урбан. На двери музыкального салона маленькая записка: Кёлер. Из отцовского кабинета вышла какая-то женщина. Она прошла по коридору и исчезла в кухне. Внизу под лестницей стояла старая деревянная лошадка, которую подарил отец, когда Вернеру исполнилось пять лет.

В доме было тихо. Сквозь два арочных окна на лестницу падал солнечный свет. На дверях второго этажа тоже были таблички с фамилиями, только фамилии родителей среди них не было. Из-за дверей комнаты, бывшей когда-то его собственной, слышался надрывный кашель. Вернер снова спустился вниз. Обернувшись еще раз, уже у самой входной двери, он увидел наверху женщину, которая, опершись на перила, внимательно смотрела на него. На вид ей можно было дать лет пятьдесят. Возле крыльца валялся велосипед брата, переднее колесо было погнуто. Должно быть, они заделали дверь между гостиной и музыкальным салоном, подумал Вернер. Или заставили шкафами. Леа Грунд ему все объяснит.

Из кухни в комнатушку братьев доносились громкие голоса. В них звучало возмущение, что Георга освободили из-под стражи, ненависть. А Георг дышал ровно и глубоко. Должно быть, уснул. Позже, когда в кухне все стихло, Хаупт спустился вниз. Тетка накрыла на стол. Она ждала его.

Хаупт узнал, что мать живет сейчас в какой-то деревне на Мозеле, Вельшбиллиг кажется. Уже с начала марта. Где отец, Леа сказать не могла. Во всяком случае, в деревне его не было и в этом самом Вельшбиллиге — тоже. Беженцев в их пустующий дом поселил лейтенант Уорберг.

— Выходит, мальчишка педели две жил один в пустом доме, — сказал Хаупт.

— Не один, — ответила Леа Грунд. — Они кого-то там укрывали, какую-то фройляйн Штайн, еврейку.

Этой фамилии Хаупт никогда не слышал.

Леа Грунд стала теперь бургомистром. Она никогда не скрывала своей ненависти к нацистам. Сейчас это была сухощавая женщина шестидесяти лет, с пышными седыми волосами. Хозяйство Леи считалось одним из самых крупных. Отношения ее с семейством Хауптов были всегда натянутыми.

— Вообще-то я хочу как можно скорее уехать во Франкфурт, — сказал Хаупт.

— Сначала приведи в порядок все ваши дела здесь, — ответила Леа Грунд.

Говорила она деловито, без тени участия в голосе. И не оставалось сомнений в том, что гостеприимство ее имеет определенные пределы.

Вернер Хаупт спал. Потом спускался вниз и приносил чего-нибудь поесть. Затем снова валился на кровать, сразу погружаясь в тяжелый сои. Георгу это было только на руку. Не надо было разговаривать, и все-таки кто-то был рядом. Спустя двое суток, ближе к вечеру, Хаупт проснулся и, открыв глаза, понял, что наконец-то выспался. Он глянул на брата. Тот отвернулся к стене.

— Снимай свое тряпье, — сказал Хаупт. — От нас уже несет.

Лисс дала ему порошок, чтобы замочить белье, поделилась старыми вещами Ханнеса. Вернер разжег огонь под большим чаном для стирки в кухне, наполнил чан водой и поднялся наверх.

— А теперь мы будем мыться. Потом я тебя подстригу.

Внизу, голый, намыленный, разбрызгивая в разные стороны капли воды, он крикнул Георгу:

— Потри-ка мне спину!

Затем принялся за брата. Как он вырос, подумал Вернер. Сильный, красивый парень. Но разговаривать Георг по-прежнему не желал.

Когда около семи Ханнес вернулся с луга, где ворошили сено, братья уже успели удобрить поле навозом. С теткой Хаупт условился, что первое время они будут помогать ей в хозяйстве. Ему необходимо осмотреться, сказал он, и Леа с этим согласилась. Она велела поставить для себя в гостиной письменный стол. В старинном буфете за стеклом, потеснив хрусталь и дорогие фарфоровые чашки, разместились скоросшиватели. На серванте, под кропильницей со святой водой, стоял телефон. Все папки с текущими делами она приказала инспектору Пюцу доставлять ей на дом. Ибо контора была там, где была она сама. Работали продовольственная, жилищная и транспортная комиссии. Председатели их входили в состав главного комитета. Естественно, что комитет формировала Леа, такое условие она выговорила себе с самого начала. Электроэнергию часто давали только на несколько часов в сутки, случались перебои и с водой.

— Вашим будет все, — объявил лейтенант Уорберг, — что имеется в бывшем военном складе в Нижней деревне, да еще то, что вы найдете в бункерах «Западного вала»[2]. На помощь извне пока что не рассчитывайте.

Деревню кормили крестьяне.

Хаупт избегал суеты, постоянно царившей теперь в усадьбе Леи Грунд, он укрывался в прохладных сумерках сараев, в затхлом воздухе кухни, где готовили корм скоту, в душных испарениях хлева. Работы хватало: на сеновале, в саду, на заднем дворе, где кололи дрова, в хлеву. Георг всегда держался поблизости. И по-прежнему молчал. Зато Хаупт с ним разговаривал: как правило, указывал на что-то, одобрял или ругал, при всяком удобном случае старался похвалить. Вернер обращался к Георгу всегда так, чтобы тому не нужно было отвечать. О войне он не говорил вообще.

Злоба, тяжелая, как свиной корм, оседала в Вернере Хаупте. И где только носит родителей? Неужели ничто в мальчишке не показалось им странным? Где были у них глаза? Разумеется, Хаупты никогда не жаловали нацизм. Так почему же такое произошло? И чем занимались эти глубоко штатские люди — родители — все это время?

У Ханнеса не было поводов для недовольства. Наколотые дрова громоздились все выше, двери снова висели на петлях, доска в заборе, болтавшаяся на одном гвозде с незапамятных времен, была аккуратно прибита.

Лисс и Ханнес служили у Грундов уже более тридцати пяти лет. Часть жалованья Леа выплачивала наличными, остаток переводила на их счета. Впрочем, они вряд ли знали теперь, сколько денег накопилось на сберегательных книжках. Они были того же возраста, что и Леа, но выглядели стариками — сгорбленные, морщинистые, выносливые. Друг с другом они не разговаривали.

Ханнес тоже старался держаться в стороне от всеобщей суеты, что, впрочем, не бросалось в глаза. Однажды они с Хауптом стояли в дверях хлева и смотрели в сторону дома, где как раз прощались члены главного комитета. Ханнес отвернулся и сплюнул.

С тех пор как он обосновался у Леи, Хаупт ни разу не выходил со двора.

— Неужели ты не хочешь забрать свои вещи? — поинтересовалась как-то Леа.

— Да что там еще осталось? — произнес Хаупт.

Когда же несколько дней спустя она предложила ему съездить на попутной машине в долину Мозеля, чтобы навестить мать, он ответил отказом. Никаких объяснений, просто сказал «нет».

Деревню кормили крестьяне, а значит, крестьяне и управляли деревней. Впрочем, одним из заместителей Леи был Кранц, слесарь из Верхней деревни, коммунист. Эрвин Моль, столяр и социал-демократ, тоже был членом главного комитета. А еще Шорш Эдер, хозяин «Почтового двора», и машинист с железнодорожной станции. Большинство, однако, составляли крестьяне, и это было правильно.

— Прямо-таки половина приходского совета, — говорил Ханнес.

Ханнес и Вернер сидели на скамейке у крыльца. И Георг с ними. Был тихий июньский вечер. Пахло сеном, ласточки летали высоко.

— Как будто ничего не произошло, — сказал Хаупт. — Они просто продолжают, и все. Перешли к очередному вопросу повестки дня. Никак этого не пойму.

— Что мы делаем? — В дверях неожиданно появилась Леа. — Просто продолжаем, и все? — вскинулась она. — Да наши люди надрываются, чтоб деревня не умерла с голоду, чтоб у всех была крыша над головой, чтобы дети могли ходить в школу, чтоб за больными был настоящий уход, эти люди не получают ни пфеннига, они строят новое, а ты говоришь — мы продолжаем, и все?

— Я сказал это не в смысле политики, — возразил Хаупт. — Политика меня не интересует.

— А что тебя интересует? И интересует ли тебя что-нибудь вообще? — вскипела Леа.

— Во всяком случае, слова меня больше не интересуют, — сказал Хаупт. — Да и на каком языке можно теперь говорить?

— Ох уж эти господа ученые! — снова закричала Леа. — Теперь им, видите ли, стало жаль себя. Хотя вы, Хаупты, и не были нацистами, но вам-то при нацизме жилось совсем нeплохо. И это вы делали вид, будто ничего не происходит.

— А что нам еще оставалось? — спросил Хаупт.

— Да ты просто идиот, — сердито сказала Леа и исчезла в доме.

Ухмыляясь, Ханнес качал головой и пыхтел своей трубкой. Когда Леа перешла на крик, Хаупт краешком глаза заметил, что Георг исчез. Нашел он его в сарае.

— Крика этого тебе нечего бояться. Голову она с нас не снимет.

А в один прекрасный день Георг вдруг заговорил. Они чинили дверь в свинарнике.

— Черт, куда снова подевался молоток? — воскликнул Хаупт.

— Позади тебя, — ответил Георг.

— Ах да, — сказал Хаупт и, уже приколачивая доску, понял вдруг, что Георг и в самом деле ему ответил. Сначала он растерялся. Долго и чересчур сильно бил молотком. Потом сообразил, что это глупо.

— Не знаешь, где у Ханнеса могут быть гвозди? — спросил он.

Но у Георга опять появился отсутствующий взгляд, он словно и не замечал брата.

— Да раскрой же наконец рот, — прикрикнул Хаупт.

Брат упорно разглядывал носок ботинка, которым ворошил соломинки. Подбородок у него дрожал. Вернер терпеливо ждал.

— Да я и так уже говорю, — выдавил из себя Георг.

Вернер снова занялся дверью. А спустя какое-то время Георг сказал:

— Я знаю, где лежат гвозди.

— Ну вот, пожалуйста, — кивнула Леа Грунд, когда Хаупт рассказал ей и Лисс про этот случай.

— Если можно, не задавайте ему пока никаких вопросов, — попросил Хаупт.

— Это мы и так поняли, — ответила Леа.

Судя но всему, она не обиделась на Хаупта за недавний спор. Он ведь не сказал ничего особенного, ничего такого, чего она не слышала бы за эти месяцы от других людей. Теперь она даже относилась к Вернеру более дружески. Ей явно правилось, как он возится с братом.

Ее хозяйство было одним из самых больших в деревне. В семье Грундов были уже учителя и даже один инженер. Они упоминались в приходских книгах с 1632 года, и хотя сама Леа поселилась здесь, лишь выйдя замуж, она неизменно спрашивала каждого нового человека, прибывающего в деревню: «Ну и как вам у нас, нравится?»

Свою единственную дочь она выдала замуж за ветеринарного врача. Это была непростая история. Речь шла о виноградниках, большом земельном участке и городском доме в Трире. Самое досадное было, что и дочь, и ветеринар, как выяснилось, не очень-то желали этого. Но как было бы все здорово, ведь совпадали же при этом интересы и деловые и личные, в конце концов это признал и молодой ветеринар. Только Тереза воображала все совершенно иначе. Впрочем, в итоге и она сумела представить себя в роли супруги ветеринара. Все было так смешно и грустно, так беспокойно и в то же время так важно, все эти запутанные сердечные дела, из-за которых с Терезой носились прямо как со стельной коровой, ей сочувствовали все члены семейного клана, и в итоге события завершились роскошной свадьбой, походившей скорее на государственное торжество, нежели на скромный семейный праздник. А потом к власти пришли нацисты, они арестовали Юлиуса Грунда, и в деревне появилась могила с крестом, на котором стояло: «Юлиус Грунд. 1881–1933».

Хаупт избегал общества Леи Грунд. В кухне он появлялся вместе с Георгом лишь во время еды. На посторонних Георг производил, как правило, хорошее впечатление: общительный и очень привязанный к брату юноша. Каково же было ему на самом деле, Вернер понял по-настоящему лишь в тот день, когда после ужина они еще раз забрели на задний двор. Топор Вернера намертво застрял в сучке, невозможно было ни расколоть полено, ни вытащить топор, оставалось только принести клин и кувалду. Но Вернер, вместо того чтобы пойти за ними в сарай, вышел в сад. Он внезапно ощутил умиротворяющее воздействие растений на человека. Среди фасоли, пионов, гороха, гвоздики и зеленого лука он как-то вдруг понял, что вот уже несколько лет не оставался один. Сумерки сгущались, на фоне светло-зеленого вечернего неба полочному уже темнели леса на склонах гор, видневшихся на горизонте. Он не слышал шагов. И когда перед ним неожиданно возник Георг, вздрогнул.

— Вот ты где, — сказал брат. Лицо его выражало сильный испуг. Вернер обнял его за плечи.

— Я здесь, все в порядке.

Хаупт за это время научился уклоняться от встреч, как со знакомыми, так и с незнакомыми людьми. Но однажды — то ли зазевавшись, то ли проявив беспечность — налетел в коридоре на Лею Грунд и лейтенанта Уорберга. Скрыться было некуда, и Хаупт, поздоровавшись, прижался к стенке, чтобы пропустить их.

— Это мой племянник, — сказала Леа Грунд. — Брат того самого вервольфа.

— Как дела у вашего брата? — спросил лейтенант, входя в кабинет Леи. — Да вы садитесь, садитесь, — продолжал он. — Как мог ваш брат стать главарем вервольфов, вы можете объяснить?

— Нет, — ответил Хаупт.

— А что у вас самого было общего с фашизмом, вы можете объяснить? — спросил лейтенант Уорберг, теперь уже улыбаясь.

— Нет, — ответил Хаупт.

— Жаль. — Лейтенант Уорберг откинулся на спинку стула. — Теперь так говорят все немцы. Хотите курить?

— Нет, благодарю вас, — ответил Хаупт. В практике Джеймса Д. Уорберга это был первый случай, чтобы какой-то kraut[3] отказался от американской сигареты.

— Я и в самом деле не могу всего этого объяснить, — сказал Хаупт. — Но хотел бы попробовать.

— А ваш брат?

Хаупт описал состояние Георга, заметил, что тот подает надежды, только надо дать парню время.

— А теперь я могу идти?

— Ну конечно. — Джеймс Уорберг поднялся со стула. Они были примерно одного возраста. Леа Грунд выходила из комнаты, пока они разговаривали. Теперь она вернулась.

— До свидания, — сказал Хаупт.

Когда полковник Шлицер из первого эшелона американских войск покидал деревню, он советовал как можно скорее подыскать бургомистра.

— Пусть эти jerries[4] сами разгребают свое дерьмо. Оставляю вам на всякий случай комендантский взвод.

Вот так и получилось, что в один из солнечных мартовских дней Джеймс Д. Уорберг из Нью-Йорка, стоя у окна в конторе бургомистра, выслушивал предложения в этой связи.

Комиссия по назначению бургомистра заседала несколько часов, и чем дольше они обсуждали кандидатуры, тем сильнее раздражался лейтенант Уорберг, глядя на воронку от полутонной бомбы, угодившей однажды во время налета прямо в здание сберегательной кассы. Много дней уже транспортным колоннам приходилось объезжать воронку, но никому, кроме Джеймса Уорберга, очевидно, и в голову не приходило, что ее можно просто засыпать. Для этого достаточно было отобрать несколько человек из колонн немецких военнопленных, движущихся на запад, или же подрядить крестьян, ожидавших на своих повозках просвета в цепи грузовиков, походных кухонь, гаубиц и санитарных машин.

В поисках будущего бургомистра лейтенанту Уорбергу помогали патер Окс, инспектор Пюц и госпожа Зайде, хирург из Касселя. Для патера Окса это было время привычного послеобеденного сна. И вообще он считал свинством требовать от служителя святой церкви каких-то фамилий. К тому же сидел он весьма неудобно.

Инспектор Пюц был уж так устроен, что вначале непременно соглашался кое в чем с преподобным Оксом. Во всяком случае, он помог тому освежить в памяти некоторые события. Верно, господин Больд (тот самый Больд, владелец мебельного магазина) пытался в 1939 году вступить в отряд штурмовиков, но вряд ли в тот период это можно было рассматривать как серьезный политический шаг. И то, что господин Больд так и не стал штурмовиком, находит ныне в его устах одно объяснение: уже тогда он питал неприязнь к национал-социалистскому тоталитарному режиму. Впрочем, есть еще злые языки, утверждающие, что Больд попросту находился кое с кем из молодых штурмовиков в слишком уж пылких товарищеских отношениях. Однако не этот вопрос является сегодня главным, подчеркнул в своей речи инспектор Пюц, главным является другое — насколько регулярно ходит нынче господин Больд к святой мессе?

Патер Окс заметил, что в этом смысле у Больд а дела обстоят в последнее время вполне приемлемо. И все же, позволил себе возразить инспектор Пюц, как часто ходит господин Больд к исповеди и причащается?

Сам инспектор Пюц причащался каждую неделю. А к мессе и вовсе ходил ежедневно.

Патер Окс не мог не признать, что с причащением дела у господина Больда и впрямь обстоят не лучшим образом впрочем, он уверен, что и это в ближайшее время наладится. Хотя в этом вопросе он вынужден согласиться с инспектором Пюцем. Его преподобию Оксу постоянно приходилось в чем-то соглашаться с инспектором.

Трудно сказать, почему неизменно казалось, будто Пюц состоит помощником при его преподобии Оксе. Костюмы у него были серого, мышиного цвета, галстук всегда черный. Высокого роста, с непропорционально маленькой головой; родом он был из Кёльна. Возможно, такое впечатление возникало из-за стрижки ежиком, а возможно, в силу строения бедер, которые были слегка кривоваты и явно шире, чем плечи. Но скорее всего, подобное впечатление создавали его ботинки. В любой момент их можно было видеть во всей их гигантской величине, ибо брюкам Пюца хронически недоставало длины. Это были высокие черные ботинки на шнуровке, чуть повыше щиколотки. Стоило бросить на них взгляд, и в памяти тут же всплывало слово «ризница». И конечно же, они скрипели. Башмаки церковного служки всегда неимоверно скрипят. Инспектор Пюц явно ошибся в выборе профессии.

Патер Окс был родом из Зауэрланда, из крестьянской семьи. Вот уже три поколения подряд младшего сына они посылали в духовную семинарию, если же это оказывалась девочка — то в монастырь. Не было ни одного анекдота про лицо духовного звания и его экономку, которого бы не знал патер Окс. Пюц охотно подрядился бы прислуживать ему во время мессы, если бы Окс не пресекал подобных попыток. Патер Окс закрыл глаза, вспомнив с тоской, что послезавтра ему вновь придется исповедовать Пюца.

Половина наличного состава комендантского взвода играла на рыночной площади в бейсбол. Кучка детей следила за непонятной игрой.

— А кто, собственно, был здесь бургомистром до января тридцать третьего? — спросила вдруг госпожа Зайде.

Пюц прохаживался взад и вперед по комнате, а патер Окс и лейтенант Уорберг, как загипнотизированные, таращились на его ботинки. Услышав вопрос, инспектор Пюц остановился. Потом осторожно двинулся на свое место.

— Так кто же все-таки был бургомистром до января тридцать третьего?

Инспектор Пюц молчал.

— Юлиус Грунд, — ответил патер Окс, не поднимая глаз.

— И что произошло с этим Юлиусом Грундом?

— Во всяком случае, в свидетельстве о смерти указана сердечная недостаточность, — сказал инспектор Пюц. — Это можно доказать.

— Итак, крестьянин Грунд умер от сердечной недостаточности. Но где умер от сердечной недостаточности крестьянин Грунд?

— В концентрационном лагере Заксенхаузен.

— Следовательно, его убили, — сказала госпожа Зайде.

— Он умер, — сказал Пюц.

— Его убили, — повторила госпожа Зайде.

— Он погиб, — сказал патер Окс, прекращая спор.

Впервые лейтенант Уорберг испытал чувство беспомощности. Он уставился на всех троих. Лейтенант был среднего роста, темноволосый. Обращаясь к Пюцу, он старался тщательно выговаривать трудный для него гласный звук в его фамилии. Патера Окса он называл «господин священник» и всякий раз, как Пюц того прерывал, улыбался ему ободряюще. Но сейчас лейтенант Уорберг не знал, что делать дальше.

Казалось, комендантский взвод собрался на рыночной площади уже в полном составе. Кто не играл в бейсбол, выменивал у подростков кинжалы штурмовиков, католические крестики, нацистские знаки различия, охотничьи ножи, нарукавные повязки, Железные кресты и значки национал-социалистской партии. Группа военнопленных расположилась вблизи на отдых. Оборванные, изголодавшиеся люди. Они молча наблюдали за торговлей.

Лейтенант Уорберг закурил сигарету. Внизу сержант Томпсон надорвал пакет с завтраком. Да ведь он уже ел, подумал лейтенант Уорберг, наверняка полез за жевательной резинкой. Уорберг не ошибся. Сержант отшвырнул пакет, а резинку сунул в рот.

Пакет упал возле ног трех пожилых крестьян, сидевших на скамейке перед входом в аптеку. Проходившая мимо молодая женщина остановилась. Платье болталось на ее худом теле. В руках она держала пустую и потому казавшуюся огромной хозяйственную сумку.

Трое стариков заметили, что беженка тоже видела пакет. Но они смотрели не на пакет и не на молодую женщину, они смотрели на сержанта Томпсона. Опираясь дряблыми подбородками на узловатые руки, которые в свою очередь покоились на суковатых палках, они, казалось, целиком погрузились в созерцание мощной нижней челюсти техасского происхождения. Впрочем, даже не поворачивая своих морщинистых лиц, они, конечно же, держали в поле зрения и женщину.

Только на пакет с завтраком у ног они, казалось, совсем не смотрели.

— Well[5], — сказал лейтенант Уорберг в полной растерянности и отвернулся.

Его преподобию господину Оксу плохо спалось в тот день. Он успел уже прийти к выводу, что этот молодой человек ему не по душе. А значит, необходимо что-то предпринять. Около трех часов ночи на него снизошло просветление, и на следующее утро он ворвался в кабинет лейтенанта Уорберга с радостным криком:

— Есть подходящая кандидатура!

В ответ этот молодой человек с еврейской внешностью весело произнес:

— У меня тоже. За ней как раз пошли.

И действительно, сержант Томпсон вместе с рядовым Блау, переводчиком, были уже в пути. Лейтенант Уорберг не стал задерживать у себя Лею Грунд и тут же вывел ее снова в приемную. Собравшаяся там толпа требовала оконных стекол, разрешения на жительство, кровельных материалов, продовольственных карточек, инсулина, справок об инвалидности и сапожных гвоздей. Посредине, словно дирижер, стоял Пюц.

— Регистрация смертей производится в комнате номер девять.

Он был в своей стихии. Главное, чтобы люди снова приучились к порядку.

— Господа! — крикнул лейтенант Уорберг. И подождал, пока стало тихо. — Я представляю вам вашего нового бургомистра.

Хаупт предчувствовал: что-то должно случиться.

— Если б Георг по крайней мере навестил своих товарищей в больнице, — сказала Леа Грунд. — Это ведь самое меньшее, чего можно от него ожидать.

Хаупт тут же согласился, умиротворив тем самым тетку. Ему необходимо было выиграть время. Он знал: Георг сам ждет, когда брат начнет задавать ему вопросы. Но Вернер становился все односложнее. Между братьями росла напряженность, долго так продолжаться не могло. А кроме того, в ту пору у них почти не было работы.

— Движение, главное — это движение, — приговаривал Хаупт, швыряя все новые поленья на гору буковых дров, за которой совсем уже не видно было Георга, безуспешно пытавшегося укладывать дрова в поленницу так же быстро, как брат их подносил.

Рано или поздно ему все равно придется открыть рот, подумал Хаупт. Георг работал с остервенением. В сумрачном сарае было душно, как в инкубаторе.

Парень, должно быть, выдохся, подумал Хаупт. Однако еще больше увеличил темп. Наконец и его самого потянуло из сарая на солнце.

— В голове не укладывается, как он сумел сколотить эту банду, — сказала как-то Леа Грунд.

Даже шестнадцатилетний Улли Шнайдер, драчун, которого боялась вся деревня, подчинялся Георгу беспрекословно. Дикая, выбившаяся из-под всякого контроля орава шаталась по деревне, иногда она даже использовала технику — два трофейных джипа. Одеты они были в коричневые рубашки и брюки от американской полевой формы. На шее вместо черного галстука с кожаным узлом висели красные шарфы с кистями. На поясе — американский револьвер, в карманах ручные гранаты. И у всех почти новенькие автоматы.

Трепать языком Георг Хаупт предоставлял другим. Эсэсовцы снабдили их оружием и боеприпасами. Холодная злоба и решимость исходили от Георга. При этом внешне он оставался спокойным, слегка даже скучающим. Он говорил, нет, Леа не может этого передать, но совсем не как пятнадцатилетний. Холодно, резко. Точно автомат.

Хаупт обливался потом. Он дошел до предела, но по-прежнему яростными рывками вышвыривал содержимое корзины на все растущую гору поленьев. Пока в подступающих сумерках на самом верху не появился Георг.

— Посадите меня! — заорал он. — Повесьте меня, если хотите, но сделайте что-нибудь. Ваша доброта мне противна, весь ваш такт, ваша проклятая снисходительность. Скажите прямо, что вы думаете. Выплесните это на меня. Сами-то вы кто? Это вы несли чушь об окончательной победе, о чудо-оружии, о том, что всем нам нужно выстоять, а потом кинулись в сад и зарыли там в дальнем углу свою партийную форму. Сделайте со мной что-нибудь. Сделайте что хотите. Только скажите наконец все, что вы думаете.

Хаупт присел на колоду. Усмехнулся.

— Хорошо, — сказал он. — Давай и в самом деле что-нибудь предпримем. В воскресенье мы пойдем с тобой в деревню. Там ты сможешь наконец показаться восторженному населению. Должны же мы когда-нибудь выйти за ворота.

Потом он влез на поленницу, чтобы помочь брату.

В воскресенье они отправились в деревню, когда зазвонили к мессе. Начали с вокзала, прошли всю главную улицу до Верхней деревни, повернули назад и дошли до маленькой площади перед церковью. Когда раздались первые оскорбления, Хаупт строго-настрого приказал брату держать язык за зубами, что бы ни случилось. Время от времени им вдогонку летели камни. К церкви они вышли точно к окончанию мессы.

— Нацистская свинья, — сказал господин Больд и даже остановился.

— Подумать только, и эти люди снова вылезают на свет божий, — сказал инспектор Пюц и остановился рядом с господином Больдом.

Вокруг них образовалось пустое пространство, но подошедшие сзади напирали все сильнее.

— А с кого он брал пример, если не с вас? — выкрикнул вдруг Хаупт.

Георг потянул его в сторону. И отпустил лишь тогда, когда они очутились в пустом переулке.

— Слушай, это же бесполезно, — сказал Георг.

— А ты откуда знаешь, что полезно? — спросил Хаупт.

Он схватился за горло.

— Хоть бы одну сигарету.

— Это легко устроить, — сказал Георг. — Только вечером. Когда собаки уснут.

Он сдержал слово. Как только все отправились спать, он вылез из окна каморки на крышу сарая, а оттуда спрыгнул в сад. Через час он вернулся, снова влез в окно и бросил Хаупту на кровать две пачки «Лаки страйк».

Хаупт даже подскочил. Все еще не веря, он вскрыл одну пачку. Понюхал.

— С ума можно сойти, — сказал Вернер Хаупт благоговейно. — Армия, у которой такие сигареты, выиграет любую войну.

Сделав несколько затяжек, он спросил:

— А где ты их взял?

Георг тоже курил.

— Из личных запасов, — ухмыльнулся он.

— Сокол ты наш, — сказал Вернер Хаупт. — И что только нам с тобой делать?

После небольшой паузы он продолжил:

— И все-таки ответь, неужели ты и в самом деле верил, что сумеешь задержать американцев?

Брат помолчал, потом ответил:

— Нет.

— А другие, они верили в то, что вы сумеете задержать американцев?

— Да, — сказал Георг.

Хаупт долго сидел, уставившись в пустоту, пока горящая сигарета не обожгла ему пальцы.

— А сейчас я хочу спать, — сказал он и потушил ночник.

В понедельник, задав корм скоту, они с Ханнесом отправились на сенокос. Им снова предстояло проехать через деревню, однако интенсивность выплескивавшихся на лих ругательств заметно пошла на убыль. Тем не менее Георгу следовало благоразумно держаться брата и Ханнеса.

Деревня выглядела потрепанной. То и дело попадались развалины вместо домов. На многих фасадах выбоины от пуль, это оставили следы бортовые пушки штурмовиков, летавших на бреющем. Повсюду заколоченные окна, сорванные крыши. Убитых было больше сорока человек.

В тот день братья здорово помогли Ханнесу. Погода стояла как раз для сенокоса, тем не менее приходилось дорожить каждым днем.

Улли решился пойти в деревню сразу, в первый же день. Он хотел побыстрее покончить со всем этим. Далеко идти ему не пришлось. Американский патруль извлек его из толпы. Улли стоял, прижавшись спиной к стене дома, зажав складной нож в руке. Лейтенант Уорберг упрятал и его в следственную тюрьму, во дворе здания суда.

Кранц увидел его в приемной Уорберга. Улли сидел в наручниках между двумя военными полицейскими. Кранца доставили в контору бургомистра сержант Томпсон и рядовой Блау точно так же, как Лею Грунд.

— Назначаю вас заместителем бургомистра, — объявил ему тогда Уорберг. — Позвольте сразу же показать вашу служебную машину.

Он подвел его к окошку во двор. Внизу стоял помятый военный мотоцикл с коляской. От неожиданности Кранцу захотелось присесть.

— Good luck[6], — сказал Джеймс Уорберг.

Кранц внимательно поглядел на Улли.

— Этого парня предоставьте мне, — сказал он.

Уорберг приказал спять с Улли наручники. Улли растер запястья.

— На мотоцикле умеешь ездить? — спросил Кранц.

— Ну нет, этого только недоставало, — буркнул Пюц.

Кранц поднялся.

— Пошли.

Скептически, словно не веря собственным глазам, Кранц глядел, как Улли запустил мотоцикл и уверенно сел в седло. И лишь после того, как Улли вопросительно взглянул на него, Кранц подошел к мотоциклу и уселся в коляску, но с таким видом, словно под ним вот-вот разверзнется земля. Он никогда еще не ездил в коляске мотоцикла. Он смущенно улыбался. Подумать только, кто-то будет возить такого простого парня, как он. А потом он весело смеялся, ему поправилась езда. На голове у него был старый картуз. Люди оборачивались им вслед. Некоторым он махал рукой, словно отправлялся на веселую прогулку.

Все остальные вервольфы, кроме Улли, получив каждый положенную взбучку, свалили вину на Георга, представив себя пассивными жертвами, которых едва ли не вынудили участвовать в этом деле. Все, кроме Улли.

— От меня они ничего не добьются, — сказал Улли.

Он устроил себе постель в мансарде над сараем для коз. В дом заходил, только чтобы поесть. Отец, и прежде не имевший на Улли особого влияния, вынужден был оставить его в покое. Силой ничего добиться было нельзя. Он знал, что Улли не задумается дать сдачи.

Должно быть, он ждет, что я так сразу и бухнусь ему в ноги, подумал Улли, глядя, как Кранц усаживается в коляску. Вскоре, однако, он понял, что ничего такого особенного Кранц и не ожидал, он должен был просто возить его да держать язык за зубами. Кранц когда-то сидел в концлагере, обвиненный в государственной измене, под этим Улли понимал только одно: Кранц пытался увильнуть от службы в армии.

Ему понравилось, как Кранц обошелся с Цандером. В первый же день Улли отвез его на фабрику. Кранц побродил среди развалин. Его особенно интересовало, что осталось от машинного цеха. И вдруг они столкнулись нос к носу с Цандером.

— Убирайтесь с моей земли! — крикнул Цандер и погрозил им тростью. — А ну, живей.

Подойдя ближе, он узнал Кранца.

— Ах, это вы, — пробормотал Цандер. — Что ни говори, а вы были хорошим слесарем. Я вынужден просить вас покинуть мой земельный участок.

Улли вопросительно двинул головой в сторону Цандера. Хотел выяснить, не вздуть ли ему как следует эту свинью. Но Кранц отвернулся.

— Я работал здесь многие годы, — сказал он, направляясь к мотоциклу, — и, выходит, мне здесь нечего делать?

Улли помедлил. Он еще раз кивнул головой в сторону Цандера. А может, все-таки?..

— Поехали, — сказал Кранц.

Цандер, хотя и не состоял официально в нацистской партии, покровительствовал штурмовикам задолго до тридцать третьего года. Когда требовалась новая форма или деньги, они могли положиться на Цандера. Но не только за это ненавидел его Улли. В Верхней деревне все ненавидели Цандера. Потому что все жители Верхней деревни, в том числе и отец Улли, работали на Цандера. Ведь кроме как на мебельной фабрике, в деревне больше не было работы.

А еще Улли понравилось, как здорово этот Кранц высадил из грузовика трубочиста Шредера, какого-то незнакомого человека, а также доктора Вайдена, бывшего главаря местных штурмовиков. Дело в том, что, когда они вернулись, перед конторой стоял грузовик. Вокруг, на некотором расстоянии, сгрудилась молчаливая толпа. В кузове были те, что значились в списке лейтенанта Уорберга как нацисты.

— Постойте-ка, — сказал Кранц.

Наверху, возле раскрытого окна, стоял лейтенант Уорберг. Кранц обошел грузовик.

— Что это вы тут делаете оба, среди нацистов? — удивился он. — И вас, доктор, я тоже попрошу вниз. Врач нужен нам здесь. Побыстрее, пожалуйста, или вы меня уже не узнаете? А ведь вы очень часто признавали меня практически здоровым. Даже когда мы едва стояли на ногах, вы признавали нас практически здоровыми, вы, доверенный врач на фабрике. И если через полчаса вы не откроете свою практику, вам придется познакомиться со мной снова.

— What are you waiting for?[7] — крикнул вдруг лейтенант Уорберг.

Водитель вскочил в кабину и тронул с места так быстро, что людям пришлось отскочить в сторону.

Кранц поднялся к Уорбергу. Пюц вошел следом на цыпочках. Он не мог позволить себе пропустить подобный спектакль. Лейтенант Уорберг все еще стоял возле окна.

Но окно было теперь закрыто. Кранц ждал. Наконец Уорберг обернулся.

— О’кей, — сказал он. — Вы правы. Все ясно.

Пюц был разочарован.

Между тем рощу разминировали. Среди расколотых стволов высился кустарник и бурьян в человеческий рост. Вечерами на западную опушку нередко приходил Улли, отсюда видна была железнодорожная насыпь в долине, из-за которой тогда появился американский танк.

Накануне ночью Улли по приказу Георга еще раз отправился в дозор. Словно предчувствуя что-то, он сразу же бросился к позициям эсэсовского подразделения. Там не было ни души. Он побежал в деревню. Возле школы стоял грузовик. Эсэсовцы как раз грузили на него свои ящики. Они очень спешили, никто не проронил ни слова. В ночной темноте они казались воровской шайкой. Улли побежал домой. Там была только мать. Отец с братьями и сестрами уже укрылись в лесном шалаше на горе.

— Я знала, что ты придешь, — сказала мать.

— Я не пойду с вами, — отрезал Улли.

Мать встряхнула его.

— Возьмись наконец за ум. — Она показала ему на фотографии двух его убитых братьев. — Хочешь, чтобы твое фото тоже висело здесь! — крикнула она.

— Я же должен им все рассказать! — быстро проговорил Улли, — Эсэсовцы ушли из деревни.

— Тогда беги, — согласилась мать. — И живее.

Когда Улли примчался, все, кроме Георга, спали. Улли не мог видеть его лица, когда сообщил свою новость. Они лежали рядом, глядя в темное, безлунное небо. Оба следили за тем, как светало, как проступали из темноты деревья, как неотвратимо всходило солнце. А потом — они так и не решились еще сказать остальным — появился танк, и все в ужасе уставились на него.

В половине восьмого утра мотоцикл Улли должен был уже стоять с включенным мотором перед дверьми Кранца. Но как-то раз Кранц прождал напрасно. Он пошел к Улли сам, тот возился с мотоциклом. Безуспешно пытался завести мотор.

— В чем дело? — спросил Кранц.

— Не заводится, — ответил Улли, оставив свои попытки.

— Ах, значит, не заводится, — вдруг разозлился Кранц. — Не заводится, потому что не желает, И тут уж ничего не поделаешь.

— Попробуй сам завести эту рухлядь, — огрызнулся в ответ Улли.

— Но это единственное, чем ты должен заниматься кричал Кранц. — Единственное, за что ты отвечаешь.

Он ухватился за руль и выволок мотоцикл на улицу. Улли бежал следом. Метров через пятьдесят дорога пошла под уклон. Теперь до конторы бургомистра мотоцикл мог бы доехать и на холостом ходу.

Улли не понимал, чего хочет от него этот Кранц, если он вообще от него чего-то хочет. Но тогда тем более непонятно, зачем Кранц с ним так возится. Улли пришлось везти Кранца к бывшему лагерю русских военнопленных, на опушку леса. Все бараки были разграблены, хотя брать там было особенно нечего. Кранц хотел поглядеть, нельзя ли их приспособить для беженцев. Они сидели на крыльце одного из бараков. Воздух над центральной площадкой лагеря дрожал от жары. Большинство дверей косо болтались на петлях, в окнах почти не было целых стекол. Пахло теплым асфальтом, гнилой соломой и сортиром.

— А почему ты вообще хочешь, чтоб тебя возил такой, как я? — спросил вдруг Улли. — Нацист.

— Ты вовсе не нацист, — ответил Кранц. — Ты даже не знаешь по-настоящему, что это такое.

После этого Улли внимательно присмотрелся к работе автомеханика, когда тот при нем разобрал, прочистил и снова собрал карбюратор. С тех пор не случалось, чтобы мотоцикл был неисправен, когда Кранц по утрам выходил из дому.

А однажды Кранц увидел, как Улли на площадке перед домом расстелил старую палатку и занялся разборкой двигателя. На канистре из-под бензина сидела какая-то девушка и внимательно наблюдала за ним.

Кранц молча уставился на свой выпотрошенный служебный транспорт, беспорядочную груду деталей и, наконец, на своего почти неузнаваемого водителя.

— Карбюратор снова засорился, — сказал Улли.

Он смахнул со лба прядь волос. Белки глаз резко выделялись на его вымазанном машинным маслом лице.

— Но в понедельник машина должна быть в порядке, — предупредил Кранц.

Машина и в самом деле в понедельник была в порядке — мотоцикл класса «Хорекс» объемом двести пятьдесят кубических сантиметров.

На этом самом мотоцикле как-то вечером Улли примчался к Георгу; взвизгнув тормозами, он застопорил рядом с Георгом, который шагал за телегой с сеном. Одним прыжком тот вскочил на заднее сиденье; оставляя позади себя облако пыли, они с грохотом выехали из деревни.

Спустя несколько дней Вернер и Георг отправились в больницу, к тем двоим, что были ранены в роще. Один из них был слишком слаб, чтобы говорить, да и не знал толком, что сказать, точно так же, как и Георг. Мать сидела рядом и только всхлипывала в носовой платок. Вернер пробормотал ей какие-то сочувственные слова. Когда сестра пошла предупредить об их визите другого раненого, из палаты выскочила его мать, громко крича, чтобы они убирались.

— Ну что ж, по крайней мере мы проявили добрую волю, — сказал Хаупт. — С матерями других я уже переговорил. Мы сошлись на том, что вы еще дети и вас просто сбили с пути истинного, обманули.

— Да это же чистая комедия, — сказал Георг.

Тебе-то я, во всяком случае, помог справиться с трудностями, подумал Хаупт. Он устал. Ханнес обычно наворачивал на вилы сена вдвое больше, чем он. Устроившись на перекур в тени повозки, он теперь все чаще засыпал. Если работа позволяла, его даже не будили.

Хаупту было ясно, что когда-нибудь ему придется разобраться, что же произошло там внизу, у родителей. Но сейчас он не хотел об этом ничего знать. Единственное, что интересовало его в настоящий момент, — это возможность передвигать ноги.

Леа надеялась к осени привести в порядок школу, чтобы там начались занятия. Она уже четко включила в свои планы и Хаупта. В свое время он изучал английский язык и германистику, успел даже сдать первый государственный экзамен до того, как был призван в армию.

— Я — учитель перед классом, да это смешно, — сказал Хаупт. — Уж лучше пойду на стройку.

— Подумай хорошенько еще раз, — сказала Леа, с трудом сдерживаясь.

У него мучительно болели ноги. Быть может, давали себя знать осколки мины, на которую наступил осенью сорок четвертого его направляющий.

Теперь вечерами Георг все чаще отсутствовал. Хаупт слишком уставал, чтобы всякий раз спрашивать его, куда это он направляется. Но как-то раз Георг вернулся с заплывшим глазом и расквашенным лицом. Когда Хаупт захотел осмотреть синяки, Георг оттолкнул его.

— Можно подумать, это тебя интересует, можно подумать, вас вообще что-то интересует, кроме вас самих. Вы умеете только в кусты прятаться. Оставь меня наконец в покое.

На следующий день Хаупт попросил Лею подыскать ему машину, отправляющуюся к Мозелю, и получить у лейтенанта Уорберга письменное разрешение на поездку. Так что, когда неделю спустя Шорш Эдер, хозяин гостиницы «Почтовый двор», поехал на общинном газогенераторном грузовике в Витлих обменять картофель на цемент, Хаупт поехал с ним вторым водителем.

— Меня просили передать всем огромный привет, — сказал он по возвращении. — Оба они там устроились прекрасно, но где сейчас отец, она, к сожалению, тоже не знает.

Все молча уставились в свои тарелки. Легко можно было вообразить, что он там увидел. Георг выбежал из комнаты.

— И все-таки есть вещи, понять которые невозможно, — сказал Хаупт бодро.

Бодрое настроение он сохранял довольно долго. И только то, что происходило с ногой, бодрость эту слегка приглушало. На ноге появились какие-то нарывы.

— Это не нарывы, — сказал доктор Вайден. — Это вылезают осколки.

— У вас не найдется трости? — спросил Хаупт Лею. — Теперь еще и я буду для вас обузой.

Он доковылял до родительского дома. Постучал в дверь отцовского кабинета. Ему отворила какая-то женщина. Когда он назвал себя, она тут же принялась истошно вопить, что ни у кого нет права выселять ее отсюда, что она не позволит гонять себя с места на место, пусть сначала ей предъявят соответствующий документ. Она захлопнула дверь. И уже через закрытую дверь Хаупт объяснил, что не собирается никого выгонять, что ему надо всего лишь взять несколько книг. Дверь медленно отворилась.

— Я что-то не пойму, — сказала женщина. — Кто-то ведь уже приходил ко мне.

— Подросток лет пятнадцати?

— Да нет, пожилой совсем мужчина.

— И что он сказал? Что его фамилия Хаупт и он владелец дома?

— Нет-нет, звали его как-то иначе.

— И что же ему было нужно?

— Искал чего-то в письменном столе. Да я не очень-то и смотрела.

Вернер Хаупт доверху нагрузил рюкзак книгами и теперь, когда другие отправлялись на работу, усаживался перед домом на солнцепеке и читал Жан-Поля.

Хаупт подружился с человеком, которого все называли просто летчиком и никто не знал его настоящей фамилии. Он носил сшитые на заказ костюмы из ворсистой ткани в елочку, с подбитыми ватой плечами и широкими бортами, ткань была явно иностранного происхождения. Летчик был высокого роста, стройный и худощавый, улыбался он нарочито спортивной улыбкой, только левый глаз при этом совсем но двигался. Он был стеклянный. Не было ни одной вещи, которой летчик не смог бы достать. Хаупт давал ему уроки английского.

Иногда мимо проходил лейтенант Уорберг и подсаживался к нему на скамеечку на солнце. Лейтенанту было скучно. Для него по-прежнему оставалось загадкой, как те же самые немцы, которые еще вчера расстреляли бы его в упор с величайшим хладнокровием и по глубокому внутреннему убеждению, сегодня готовы были — допусти он такое — лизать ему сапоги, и даже не из холодного расчета, но с искренним рвением и методичностью.

— Вы и представить себе не можете, сколько доносов мы получаем, ваша тетушка и я, — сказал он. — Все это отвратительно. Ну а как вы, успели понять тем временем, что у вас общего с тем, что здесь творилось?

— Начинаю догадываться, — ответил Хаупт. — Но для того, кто действительно хочет понять, это будет нелегкий путь.

Нельзя сказать, что Хаупт выказывал какую-то радость при появлении Уорберга. Но именно это тот в нем и ценил. А еще, что Хаупт не пытался разговаривать с ним по-английски.

Английский — это язык будущего, так считал летчик.

Он расплачивался с Хауптом сигаретами (естественно, американскими), чашкой свежего, только что приготовленного кофе, стаканчиком виски, понятно, и деньгами тоже, но чаще всего приглашениями в «узкий круг», так он это называл. К «узкому кругу» принадлежали аптекарь Эндерляйн, на вид изможденный, опустившийся старик, которому на самом деле было не больше сорока лет; время от времени он, шаркая, выходил из комнаты и минут через пять возвращался, уже выпрямившись, с блестящими глазами. Ирмхен из Пирмазенса, крепко сбитая помощница радиста, с которой летчик явно связывал определенные планы, хотя, похоже, не личные. Фрау Иннигкайт, супруга чиновника, которого вместе с его ручной коляской раздавил американский «шерман», отказалась носить по мужу траур. («Ты ведь совсем не знал Иннигкайта, Хорст». Она решила называть летчика Хорстом.) Был среди них еще один господин средних лет, некто Кляйн, выглядевший словно семнадцатилетний.

Летчик попросил Хаупта разъяснить ему смысл таких понятий, как democraty, liberty, freedom, constitution[8].

— Вот потеха, — удивлялся он. — И чего только они не придумают.

При первой же возможности Георг крутил ручку радиоприемника и ловил передачи для американских солдат.

— Да выключи ты эту негритянскую музыку! — кричала Лисс.

— Don’t be that way[9], — начинал петь Георг, прищелкивая пальцами и приплясывая вокруг нее.

Бенни Гудмен, Глен Миллер, Сэчмо. Георг рассказывал, как часами лежал в лесу, наблюдая за американскими транспортными колоннами. Придорожные канавы были забиты пакетами из-под растворимого кофе, жевательной резинки и самых разнообразных съестных припасов, пустыми пачками из-под сигарет. Одними только этими остатками он мог кое-как существовать. Тут-то он убедился, что за дурак был этот Гитлер, решивший воевать с американцами. В сравнении с ними вермахт был достоин разве что сожаления, ничтожные военные дилетанты.

Американцы даже не представляют себе, насколько основательно они победили, думал Хаупт.

Уже через пару часов после взятия деревни стайки ребятишек сидели на джипах. В первые же дни полевая кухня варила кофе дважды, второй раз — специально для немцев. Взрослые посылали за кофе детей с молочными бидонами.

— А чем ты еще промышлял, кроме американских отбросов? — поинтересовался Хаупт.

— Пробовал стянуть что-нибудь у крестьян. И к тете Лее забирался тоже.

— Весело, ничего не скажешь, — буркнул Вернер.

Георг уставился в одну точку. На второй день он наткнулся на немецкого солдата. Убитый, подумал он. Но когда подошел ближе, оказалось, что тот еще жив. Мундир на животе был мокрый от крови. Он едва говорил, паузы между словами становились все длиннее. Он просто держал Георга за руку, и так тот просидел с ним весь вечер и всю ночь. В конце концов Георг заснул, а под утро проснулся от ощущения холода в своей руке, сжимавшей руку мертвеца. Георг закричал и кинулся прочь. Позднее он пробрался к сгоревшему грузовику на опушке леса и стянул лопату. Когда он вернулся, над трупом уже поработали лисы. Он выкопал могилу, сделав ее пошире, солдат ведь лежал скрючившись и уже совсем окоченел, в узкую могилу его просто нельзя было бы уложить. Продев веревку под спину солдата, Георг опустил его в яму, прикоснуться к мертвому у него не хватило духу. Ему пришлось еще раз уйти, поискать кусок брезента, он не мог заставить себя сыпать землю солдату прямо в лицо, в его широко раскрытые мертвые глаза.

Понятно, он взял бумажник и личный опознавательный знак. В бумажнике было две фотографии. На одной из них виден был длинный ряд повешенных — женщин, стариков и, как ему показалось, даже детей. На другой фотографии тоже женщины, старики, дети, среди них было, правда, несколько молодых мужчин, стояли у края огромной ямы. Россия, октябрь, значилось на обороте.

— Наверное, это были евреи или партизаны, а может, те, кого они считали партизанами, или заложники.

— А тебе тоже приходилось делать такое? — спросил Георг.

— Не впрямую. Такими делами, как правило, занимались эсэсовцы либо военная полиция. Но мы об этом знали. Мы ведь сгоняли для них людей. Я дважды участвовал в операциях против партизан.

— Я видел, как они похоронили Эберхарда, сказал Георг. — Он зарылся в землю под кустарником, уже ночью, там, где обвалилась кладбищенская стена. Это был возможный путь бегства на случай, если бы его обнаружили. А около одиннадцати они пришли.

— И что же? — спросил Хаупт.

— А ничего, — сказал Георг. — Потом они снова ушли, а старый Брюккер засыпал яму и сровнял ее с землей.

— Может, зайдем как-нибудь к матери Эберхарда? — предложил Хаупт.

— Я уже был у нее, — ответил Георг.

— Когда-нибудь от этого взвоешь! — воскликнул Вернер.

— У меня есть на примете потрясающий пианист, — сказал Хаупт летчику. — С музыкой ведь намного приятнее.

Так Хаупт и прихватил с собой брата, когда «узкий круг» собрался в очередной раз. Он понятия не имел, как играет Георг, но в этом отношении по крайней мере он в собственной матери не ошибся. Было даже удивительно, сколь далеко парень продвинулся с ее помощью. Но еще удивительнее было, как быстро этот шалопай ухватил самую суть свинга[10]. Под его буги обливались потом и Ирмхен, и летчик, и господин Кляйн, и бывшая супруга чиновника Иннигкайта. Аптекарь Эндерляйн не танцевал по причине своей дряхлости, Хаупт — из-за больных ног.

Lady be good to me[11].

Но позже, когда выключили верхний свет и темп стал медленнее, дошла очередь и до Хаупта, а еще позже и до Георга, потом все единодушно предпочли приемник как единственный источник звука, впрочем, и света тоже. Летчик, господин Кляйн и аптекарь незаметно удалились.

Когда же Ирмхен в надежде напоследок еще изменить диспозицию объявила дамский танец и уже собралась было повиснуть на Хаупте, Анна-Мария Иннигкайт отпихнула ее со словами, которые произвели на Хаупта неизгладимое впечатление:

— Что нынче мужчине надобно, так это бюст и понимание. И того, и другого у тебя слишком мало.

Хаупт сумел устроить так, что Георг с Ирмхен получили кушетку, Анну-Марию Иннигкайт он увел в кухню. И хотя усердия у Анны-Марии было с избытком, Хаупт в конце концов сказал:

— Девочка, так у нас ничего не получится. — И лег навзничь на пол, разместив супругу господина чиновника Иннигкайта на себе.

Хоть бы она доставила Георгу немного радости, думал Хаупт. Хоть бы не оказалась такой вот коровищей. Он охотно послушал бы, что происходит рядом, но Анна-Мария Иннигкайт, для которой ее положение было абсолютно в новинку, вела себя столь оглушительно, что он вряд ли расслышал бы даже звук собственного голоса. Когда они вышли, на кушетке было тихо. Казалось, там спали.

После таких вечеров Хаупт и его юный брат, сняв ботинки, на цыпочках прокрадывались в свою каморку, фыркали, пытаясь сдержать смех, и от этого производили еще больше шума, сохраняя, впрочем, надлежащее уважение к старухе в ее спальне, к этой старой карге, ведьме, тетушке Лее. Иногда они заставали на кухне Ханнеса — перед ним всегда стояла бутылка шнапса. Как часто, должно быть, сидит он здесь вот так ночью, один, с бутылкой шнапса, думал Хаупт. В таких случаях они подсаживались к нему, чтобы выкурить по последней сигарете, а Ханнес доставал стаканы.

Однажды вечером в дверях вдруг появилась Леа. Белая ночная сорочка доходила до пола, распущенные волосы рассыпались по плечам, они уставились на нее, точно на привидение. Ханнес и братья уже втянули головы в ожидании грозы, которая вот-вот должна была разразиться, но тут Леа Грунд улыбнулась. Хаупт вскочил со стула и пригласил ее к столу. Обнимая ее за плечи, он вдруг осознал, что прикасается к ней впервые. В этот короткий миг он успел все же ощутить ее плечи, узкие, точно девичьи, хрупкие. Она позволила Ханнесу налить себе шнапса, взяла даже сигарету и закурила, как школьница, растопырив пальцы, кашляя и задыхаясь. Хаупт рассказал, как Юлиус Грунд однажды в конюшне посадил его на лошадь. Ему было тогда лет пять. Он пытался передать ощущение, которое испытал тогда, сидя на этой живой горе из мускулов. Ханнес смущенно улыбался в свою рюмку, Георг молчал. Хаупт, безуспешно пытаясь живописать сей давний миг, заметил вдруг, что впервые пытается говорить о Юлиусе Грунде. Леа с улыбкой выслушала его, потом пожелала всем спокойной ночи, заметив, что не стоит засиживаться слишком долго, и ушла. Она сменила траурное платье только тогда, когда в деревню вступили американцы, а носила она его с тех пор, как получила известие о смерти мужа. Ни один мужчина даже близко не подошел к ней за эти двенадцать лет.

Когда посылка с прахом Юлиуса Грунда прибыла наложенным платежом, вся деревня затаила дыхание. Но Леа Грунд захоронила урну, исключив практически участие в этом общины. Она попросту не дала в газету траурного извещения, попросила патера Окса держать в тайне время заупокойной мессы, зато выговорила себе право похоронить урну рядом с могилой дяди. Никого, таким образом, не принуждали участвовать в погребении, и каждый, если бы захотел, мог сказать, что он ничего не знал. Патер Окс, обливаясь потом, обещал исполнить все в точности.

Деревня облегченно вздохнула. И когда урна была наконец предана земле, появились венки. Правда, большую часть принесли лишь с наступлением темноты. Оказалось, что все давно уже знали, какая замечательная женщина Леа Грунд. Церковь запрещает кремацию, вот почему столяр Шух не имел никакого опыта в изготовлении погребальных урн, он сколотил обычный гроб, в который и поставили присланную урну, а затем похоронили этот гроб с его содержимым.

Казалось, все уже благополучно обошлось, как вдруг случилось нечто совершенно непонятное. На могиле дяди, священника Якоба Файта, неожиданно появились цветы. Это не было обычным украшением могилы, могила была не просто убрана цветами, нет, то была цветочная оргия, пламя из астр, гладиолусов, роз и георгинов. Никто ничего не понимал. Патер Файт умер в 1905 году. Зато на могиле мужа, находившейся рядом, Леа Грунд высадила самые обыкновенные цветы.

Но нашлись люди, которые все поняли. Вскоре после того, как могила священника Файта преобразилась столь неожиданным образом, два пожилых и весьма уважаемых человека, директор школы Тейс и богатый крестьянин Блазиус, попросили после торжественной мессы провести их к дому Леи Грунд. Они долго жали ей руку.

И их становилось с каждым днем больше, тех, кто все понимал. Тут уж не заставил себя дожидаться и патер Окс. Леа отнюдь не была поражена этим визитом, а Окс прекрасно понимал, что ему предстоит. Вечно одно и то же, если у кого-то в роду уже были лица духовного звания. По собственному опыту он знал, насколько это снижает необходимое почтение. А в случае с Леей Грунд все было особенно скверным.

— При всем уважении к памяти столь выдающегося деятеля церкви, каким был Якоб Файт, возможно ли совместить подобную роскошь с той мерой приличия, каковой подобает придерживаться именно на кладбище?

— А насколько приличным кажется вам то, что они сделали с Юлиусом Грундом?

Окс обливался потом. Больше он придумать ничего не мог. Было ясно, что его прислал трирский епископ. Леа Грунд предложила ему немедленно оставить ее в покое. Окс тут же убрался. Трусливая, заячья душонка.

Совершенно иной характер носил визит заместителя директора школы Мундта.

— Мы не позволим водить себя за нос, — сказал Мундт. — Мы прекрасно поняли, что вы имеете в виду. Это политическая демонстрация.

Когда она вырывала заросли плюща на могиле Якоба Файта, она была ближе к миру мертвых, чем живых.

Однако нашла в себе силы еще раз собрать все, что росло в ее небольшом саду и что пощадили первые морозы. Давно уже не все цветы на могиле Якоба Файта были только от нее. Но вскоре должен выпасть первый снег, и саженцы плюща, которые она собиралась высадить весной, уже пустили в цветочных ящиках позади дома первые корешки.

Между Хауптом и летчиком существовал негласный уговор, что тому лучше не показываться у Леи Грунд. Может, его разозлил этот не высказанный вслух отказ от дома, а может, он просто хотел доказать что-то Хаупту (летчик был не очень способным учеником, ему так и не удалось освоить предлоги английского языка), но, как бы то ни было, в один прекрасный день он неожиданно появился на кухне. Хаупт в изумлении уставился на него. Ситуация летчика позабавила. В этой простой крестьянской кухне, выпрямившись перед Леей Грунд, он производил впечатление сутенера.

— Ваш племянник наверняка рассказывал вам обо мне, — начал летчик.

— О нет, он поостерегся, — ответила Леа. — Зато другие много рассказывали мне о вас.

— Надеюсь, только хорошее, — подхватил летчик с невозмутимой галантностью.

— Вы спекулянт, вот что мне рассказывали, — отрезала Леа Грунд.

— А что вы на это скажете? — поинтересовался летчик у Хаупта.

— Если только Вернер скажет, что спекулянты, сутенеры, шлюхи и алкоголики — его друзья, пусть ищет себе другое пристанище! — крикнула Леа Грунд, дрожа от гнева, этот маленький архангел во плоти.

— Похоже, у меня есть для вас кое-что подходящее, освобождаются две комнаты, — сказал доктор Вайден. — Туберкулез легких.

Прежде чем разбинтовать ногу Хаупта, Вайден отворил настежь все окна. Три осколка он уже извлек за эти дни из гноя.

Вайден, огромная махина весом почти в сто килограммов, с негнущейся ногой еще со времен первой мировой войны и огромной блестящей лысиной, изборожденной шрамами, пребывал после того, как коммунист Кранц снял его с грузовика, неизменно в хорошем настроении.

— Не могу ли я сделать для вас еще что-нибудь? Говорите, не стесняйтесь, пока меня не забрали. Не нужно ли фамильное серебро? Ковры? Мебель? Или моя жена?

Лицо Хаупта исказила гримаса. От боли он не мог говорить. Этот коммунист не только позволил тогда доктору слезть с грузовика, но приказал послать уведомление о совершенном его женой нарушении закона — о грабеже — не в полицию, а ей самой. Дело в том, что американцы сняли часовых у старого склада вермахта внизу на выезде из деревни, и слух об этом распространился по округе с быстротой молнии. Уже издалека было видно, как бежали к складу люди с сумками и рюкзаками, кое-кто даже с ручными тележками. У развороченных ворот тут же началась свалка, небезопасная для жизни. Внутри перед горами консервов, сухарей, копченых колбас и бутылок со шнапсом бесновалась хватающая все подряд толпа.

Кранц, Эрвин Моль, Улли и еще несколько человек, которых Кранц снабдил белыми нарукавными повязками, объявив их вспомогательными силами полиции («Повязки — это очень важно», — объяснил в свое время Кранц лейтенанту Уорбергу), пробились сквозь ревущую толпу и начали оттеснять ее от полок. Вокруг все орали, перебивая друг друга. От входа каждый стремился протиснуться вперед. А первые ряды уже начали отступать. Кранц, Улли и Эрвин Моль вытряхивали все, что жители успели запихнуть в сумки и рюкзаки. Этот склад давал деревне возможность нормально существовать еще несколько недель. Медленно, но неуклонно теснили они толпу к выходу. Критический момент настал, когда они принялись закрывать ворота. Упираясь в створки, они сдвигали их сантиметр за сантиметром, пока Улли наконец не удалось задвинуть перекладину в скобы.

Тяжело дыша, они прислонились к воротам, за которыми бушевала толпа. Кранц держался за сердце.

— Я думаю, ты тоже нам тут немного подгадил, — сказал он, обращаясь к Улли.

— Больше такого не будет, — оправдывался Улли.

На складе у полок, где толпа была гуще всего, они увидели хватающую все подряд супругу господина доктора.

— Берите что можете, — орала докторша, — все равно придут коммунисты, все равно наступит хаос!

— Сколько стоит в наши дни свидетельство о безупречном прошлом? — спросил доктор Вайден. — Называйте свою цепу, не стесняйтесь, вы ведь теперь снова у власти. И должны это знать.

— Прекратите, — отрезал Хаупт.

Вайден рассмеялся громко и весело, так он смеялся всегда, может, даже чуть громче и веселее с той самой ночи, когда сын Флориан светил ему карманным фонариком, а сам он рыл яму в саду, и на горизонте уже полыхало орудийное пламя. Обливаясь потом, Вайден вгрызался в землю все глубже и глубже, пока по швырнул в отрытую яму свою коричневую форму, вытряхнув туда еще несколько книг, а потом снова завалил яму землей и плотно утрамбовал ее, словно опасаясь, что все это может еще вылезти на свет.

И все же Хаупт не забыл адрес, который назвал ему доктор Вайден. Но только он постучал и ему отворила сама хозяйка, фрау Эрдман, как вдруг позабыл, что говорил Вайден насчет комнат, свободны они или только должны освободиться, а ведь это была, как вдруг понял он, весь похолодев, зловещая разница. Но фрау Эрдман уже пригласила его в кухню и предложила сесть. И пока Хаупт в панике лепетал что-то невнятное насчет комнат, вопрос разрешился сам собой. Обитатель упомянутых комнат стоял в дверях, страховой агент Родерих Лёве из Винзена, что на реке Луэ, а также, как сам он дополнительно отрекомендовал себя, автор разросшегося к настоящему времени до трех внушительных папок оперативного плана, руководствуясь которым, и, разумеется, не без помощи западных союзников, германской армии еще удастся победить Советский Союз и изничтожить мировой большевизм, вырвать его, так сказать, с корнем. Родерих Лёве был в ночной рубашке.

— Господин Лёве, ложились бы вы в постель, — сказала фрау Эрдман.

Он, Лёве, отнюдь не собирается обременять Хаупта, который в свою очередь представился, подробным изучением плана, хотя бы уже в силу его высшей стратегической сложности, вся хитрость в том, что он делает главную ставку на силу: вдарить один раз хорошенько, а не заниматься пачкотней, нам необходимо подкрепление, разве не так? Тем не менее он осмеливается просить Хаупта об одной услуге. Он, Лёве, разработал некий меморандум, который просит Хаупта передать лично генералу Эйзенхауэру. Достаточно будет назвать там его имя. Меморандум откроет глаза этому в общем-то способному и во всем остальном поистине очаровательному полководцу. Американцы ведь ни о чем таком и не подозревают. Без немцев и их бесценного военного опыта вся Европа, Америка, да, впрочем, и весь мир, окажутся беззащитными перед натиском большевистских «недочеловеков».

— А сейчас вы ляжете в постель, господин Лёве, — крикнула фрау Эрдман. — И немедленно!

Собственно говоря, продолжал господин Лёве, меморандум вместе с оперативным планом он мог бы и лично передать своему другу Эйзенхауэру, но не в состоянии этого сделать по причине временного недомогания. Впрочем, в его состоянии наметилось уже заметное улучшение. Сегодня утром ему удалось сделать пять приседаний, и он не постесняется…

— Господин Лёве, прошу вас! — воскликнул Хаупт.

— Да, да, не постесняюсь! — выкрикнул Родерих Лёве, вышел на середину кухни и, широко раскрыв глаза, вытянул руки. На его впалых щетинистых щеках ярко заалели два пятна. Он стал медленно приседать. Но фрау Эрдман тут же подскочила к нему, и, когда он, полуприсев, чуть было не грохнулся на спину, она уже стояла сзади, ловко подхватила его под мышки и вытащила из кухни.

— Здесь комнаты не освободятся, уважаемый господин Хаупт! — успел еще крикнуть Родерих Лёве.

Должно быть, одна из шуток доктора Вайдена, подумал Хаупт, закрывая за собой дверь.

Дня через два, однако, фрау Эрдман велела передать ему, что комнаты все же освободились. Леа Грунд была поражена. Она ведь тогда вовсе не имела этого в виду. Однако Хаупт понял, что и удерживать по-настоящему она его не пытается.

— Я верю, что ты все-таки присоединишься к нам, — сказала Леа. — Тебе ведь не безразлично, как все пойдет дальше.

— Дай мне срок, — ответил Хаупт.

Они договорились, что Георг будет помогать ей по-прежнему. Заработок она будет выплачивать ему продуктами.

И вот наконец у Хаупта было то, в чем, как ему казалось, он нуждался больше всего, — время. А еще, понял он, сидя за пустым столом, сдвинутым к маленькому окну передней комнатушки, под которым раскинулся куст орешника, — покой.

II

Сорок третий год приближался к концу, когда однажды под вечер фрау Байсер доложила о визите некоей фройляйн Штайн. Шарлотте Хаупт пришлось немало поломать голову, прежде чем она вспомнила школьную подругу из Берлина. Все решили, что фройляйн Штайн здесь проездом, думали так и когда отошел последний поезд на Трир. Они ужинали, оставалось не так уж много времени до последнего поезда на Зиммерн. Но поскольку фройляйн Штайн все еще не делала никаких попыток попрощаться, Шарлотта Хаупт и тетя Бетти начали осторожно переводить разговор на путешествия. Тут выяснилось, что фройляйн Штайн уехала из Берлина уже с неделю назад. Выяснилось также, что с минуты на минуту должен отойти последний поезд на Саарбрюккен. А еще выяснилось, что ехать фройляйн Штайн было некуда.

Когда все это поняли, за столом стало тихо. И среди этой тишины раздался голос Эразмуса Хаупта:

— Фройляйн Штайн останется здесь.

Тоненькая и прямая, она сидела перед тарелкой, уставившись на свои руки. Все молчали. И тогда фройляйн Штайн тихо сказала:

— Чемодан у меня на вокзале.

Эразмус Хаупт был почти на голову ниже своей жены, сельский учитель, заместитель директора, словом, незаметная личность. Но в тот вечер он сказал:

— Фройляйн Штайн останется здесь.

Тем не менее одна проблема возникла, и ее нельзя было недооценивать: фройляйн Штайн тоже играла на фортепиано. Точнее, она, как и Шарлотта Хаупт, училась в свое время играть. Но она к тому же изучала еще и композицию. Фройляйн Штайн интересовали крупные течения в развитии современной музыки. Образование же Шарлотты Хаупт остановилось, можно сказать, на Вагнере. Не то чтобы фройляйн Штайн имела что-нибудь против Брамса, по ведь был еще, к примеру, и Дебюсси и — тут она немного помедлила — Шёнберг. Она направилась к роялю.

— Вы позволите?

У нее был на удивление низкий альт. Стоя, она взяла несколько аккордов.

Под защитой лиственного крова

Тихий голос говорит о боли,

И, как снег, звездинки реют снова[12].

Аккорды падали, словно осколки, все более мелкие, все более напряженно звенящие, неудержимые в своем падении.

Воображенье — будь вечно со мной.

— Разве не так? — спросила фройляйн Штайн, обернувшись.

— А что, собственно, вы этим хотите сказать? — спросила Шарлотта Хаупт в растерянности.

Шарлотта, напротив, любила нарастающие, ликующие финалы, и если фрау Байсер нужно было что-то обсудить с Шарлоттой, то, проходя по комнате, она словно продиралась сквозь музыку точно так же, как ее муж, Отто Байсер, проходя по цеху, словно продирался сквозь шум печатных машин к мастеру, если нужно было что-то с ним обсудить; фрау Байсер изо всех сил напрягала голосовые связки, но этот крик в общем шуме воспринимался вполне естественно: «Госпожа директорша, жаркое подгорело» или «В этом доме что, нет яиц?»

Вот почему подобное тройное пианиссимо, всякое там декрещендо, мучительное нисхождение звука на нет — все это было пустое для Шарлотты Хаупт. Она была решительным человеком. Недолго думая, она удрала из дому с сельским учителем, и страшная хула, извергаемая на ее голову председателем земельного суда фон Лобовицем, нисколько ее не тронула, равно как и страшная его клятва, что отныне она по может считаться ему дочерью (очень скоро ему предстояло в отчаянии стучаться в двери ее дома). Бабулю Лотхен, свою мать, она и вовсе не подумала ни о чем спросить; та лишь регулярно посылала ей чек к каждому Новому году. И уж полную бесчувственность проявила Шарлотта Хаупт к посланиям всех своих многочисленных дядюшек и тетушек, владельцев фабрик, полковников Генерального штаба и медицинских советников, которые долго еще просили передать ей при случае, как глубоко они скорбят по ее поводу.

Все эти сожаления передавала ей тетушка Бетти, ее сестра. Тетя Бетти была единственной, кто не признавал семейного бойкота Шарлотты. Как не признавала она и многого другого. Если поздно вечером в доме звонил телефон, то это почти наверняка была тетя Бетти, и почти наверняка она опять была на седьмом небе. Иногда седьмое небо оказывалось в Ницце, иногда в Бад-Швартау или Баден-Бадене. А в апогее очередного седьмого неба находился, как всегда, стройный и молодцеватый, до умопомрачения элегантный, только-только награжденный орденами лейтенант авиации.

— Конечно, нацисты ужасны, — вздыхала тетя Бетти. — Но при чем тут эти мальчики?

И если после прихода последнего поезда из Трира раздавался звонок в дверь, то это тоже почти наверняка была тетя Бетти. Значит, снова случилась беда. Одно из двух: все было копчено либо все было кончено навсегда.

«Кончено» означало, что у юного героя появилась другая, «копчено навсегда» — что юный герой свернул себе шею.

— Так кончено или кончено навсегда? — спрашивал в таких случаях Эразмус Хаупт, заглядывая в комнату к сестрам. И Шарлотта Хаупт, медленно отрывая голову от плеча сестры и поворачивая к мужу залитое слезами лицо, отвечала лишь одно: «кончено» или «кончено навсегда».

Впрочем, тетя Бетти никогда не бросалась в объятия сестры, чтобы не вздохнуть при этом:

— Господи, да ты еще больше потолстела.

Дом Хауптов вплотную примыкал к склону горы, Фройляйн Штайн поселили в мансарде, окнами выходившей на заднюю сторону дома, к отвесной, поросшей дроком и терном, почти неприступной скале. Фрау Байсер была во все посвящена. Завтрак и обед она приносила Фройляйн Штайн в комнату. Вечерами, если опасаться было нечего, фройляйн Штайн ужинала вместе со всеми. О том, что фройляйн Штайн могут обнаружить, в доме заместителя директора Хаупта никогда не говорили. Шарлотта Хаупт и представить себе такого не могла, точно так же как она и помыслить не могла, что с ней самой может случиться что-нибудь плохое. Для нее фройляйн Штайн была всего лишь гостьей, визит которой в силу обстоятельств несколько затянулся. Пожалуй, даже чересчур затянулся.

— Раньше у нас было намного уютнее! — выкрикивала она порой, обращаясь к потолку в спальне, жалуясь и в то же время облегченно вздыхая, пока Эразмус Хаупт расшнуровывал ей корсет.

— Вечные эти дискуссии, — продолжала Шарлотта. — Ну почему что-то обязательно должно быть логичным? Какое отношение имеет логика к музыке? Музыку или чувствуют, или нет. Ко всему подходить с точки зрения разума, все раскладывать по полочкам — как, однако, это типично, — упрекала Шарлотта потолок в спальне.

— Типично для кого? — спрашивал Эразмус Хаупт, лежа рядом в темноте.

— И вообще, что общего имеет этот Шёнберг с увертюрой к «Тристану и Изольде»? Вечно им нужно все испортить.

— Но ведь к роялю она подходит, только когда ее попросят, — возражал Эразмус Хаупт.

На что Шарлотта отвечала:

— И это единственное, что я могла бы ей посоветовать.

Фройляйн Штайн остерегалась всего, что имело касательство к музыке. В остальном же — и Эразмус Хаупт находил, что это высшее проявление такта, — она вела себя у Хауптов весьма даже самостоятельно.

— Фрау Байсер, у меня опять вода в ванной перелилась через край! Фрау Байсер, да куда же вы снова запропастились?

Фрау Байсер была тем утесом, на котором незыблемо покоилось домашнее хозяйство Хауптов. Фрау Байсер отличалась весьма приятной полнотой, и, вообще говоря, служить было ей ни к чему. Муж ее работал печатником и мог прокормить семью — тут с фрау Байсер все соглашались мгновенно, когда бы она об этом ни заговорила, а заговаривала она об этом довольно часто. Но, быть может, фрау Байсер в последний раз закроет глаза на то, что госпожа директорша опять оставила с вечера невымытую посуду. Впрочем, подобные факты отнюдь не означали, что фрау Байсер использовали лишь на черной работе.

Итак, полагалось находить фрау Байсер весьма милой женщиной, но для того, кто с высоты своей мансарды ничего не замечал, да к тому же ни разу в жизни не держал в руках швабры, для того, кто, стало быть, по многим причинам не мог знать, что проделывала фрау Байсер всего за каких-нибудь несколько часов, для того, возможно, и было естественным обронить при случае «но ведь эта женщина тиранит весь дом», пусть даже фройляйн Штайн и делала оговорку, что, конечно же, ее мнение не следует принимать в расчет.

— Этого только не хватало, — вырвалось у Шарлотты Хаупт.

Впрочем, тем самым она оказала фрау Байсер плохую услугу, так как фройляйн Штайн не показывалась два дня, а для фрау Байсер это означало одно: теперь она должна была носить фройляйн Штайн еще и ужин.

Как бы предупредительно ни обращались у Хауптов с фрау Байсер, они попросту ее эксплуатировали, и это было непреложным фактом, ибо на деньги, которые она зарабатывала у Хауптов, фрау Байсер давно уже не могла ничего купить. Денег вполне достаточно зарабатывал ее Отто. И если она убирала грязь у Хауптов, готовила им еду, консервировала фрукты и овощи на зиму, топила — словом, поддерживала дом в порядке, то связано это было не столько с тем робким уважением, которое выказывала ей хозяйка, сколько с личностью самого Эразмуса Хаупта. Удивительно, как преображалась фрау Байсер, когда на кухню входил он, Эразмус Хаупт, невысокий и словно источающий сияние разума. И если критические замечания фройляйн Штайн все чаще избирали своим объектом фрау Байсер, то, возможно, это было связано еще и с тем впечатлением, которое производил Эразмус Хаупт на фрау Байсер, а также с поистине загадочным взаимопониманием между ними.

— Я обязательно поговорю с фройляйн Штайн, — обещал всякий раз Эразмус Хаупт.

Но когда он входил в ее мансарду, когда видел, как она сидит у окна, уставившись на бурую скалу, когда видел ее глаза, такие явно не прусские, тяжелые, темные глаза, у него каждый раз не хватало духа выговаривать ей. И он, и она понимали, что только чрезвычайная осмотрительность может вообще удерживать сложившуюся ситуацию в равновесии. А что фройляйн Штайн вдруг заговорит и начнет задавать вопросы — этого Эразмус Хаупт боялся еще больше, чем сама фройляйн Штайн. С тех пор, как тетя Бетти побывала в Берлине. В Берлине тетя Бетти навела справки о дальнейшей судьбе семейства Штайн. Она попробовала выяснить это даже через знакомого полковника Генерального штаба. Тогда она впервые услышала слово Освенцим.

Был прекрасный осенний день, и Шарлотта Хаупт отправилась в Трир за покупками, хотя там давно уже нечего было покупать. Тетя Бетти вызвала зятя на веранду. Лишь к вечеру она немного успокоилась, точнее, у нее просто не было сил плакать.

С этого дня тем более немыслимым казалось предъявлять фройляйн Штайн какие-либо требования. И тогда случилось то, чего все давно опасались, и случилось это зимой. Фрау Байсер заглянула в дверь, чтобы попрощаться и напомнить, что в столовой уже накрыто к ужину, как вдруг фройляйн Штайн спросила через плечо, как часто фрау Байсер меняет в этом доме постельное белье. Если судить по тому, как опа меняет белье ей, фройляйн Штайн, то не чаще, чем раз в два месяца.

— Да вы совсем тронулись, — сказала фрау Байсер в полной растерянности.

— Прошу без антисемитизма! — крикнула фройляйн Штайн.

Все в ужасе застыли.

Но, к всеобщему удивлению, фрау Байсер улыбнулась. Она шагнула в комнату как была — в пальто, в платке, с хозяйственной сумкой, в которой лежали ее рабочий халат и сменные туфли.

— Мы ведь коммунисты, — сказала фрау Байсер. Она была родом из Фрехена, что неподалеку от Кёльна, но сейчас говорила на литературном языке. — И наш великий учитель был еврей, глупая вы женщина.

Помощник директора Хаупт поднялся.

— Фрау Байсер, — обратился он к ней, — я вынужден отказать вам от места.

— А вас мне уже сейчас жаль, господин директор, — сказала фрау Байсер. — Но кто знает, вдруг это поможет. Стало быть, всем привет.

С этого дня Эразмуса Хаупта было не узнать.

— Что случилось с этой картошкой? Почему на столе нет соли? Почему мне не дали чистого белья? Где мои запонки?

Он проводил указательным пальцем по мебели и придирчиво рассматривал результат:

— А это что такое?

Шарлотта Хаупт демонстративно не снимала теперь в течение всего дня фартук. Фройляйн Штайн чистила у себя в мансарде картошку. Тетя Бетти поднималась в пять, чтобы приняться за стирку, госпожа директорша мыла лестницу. А однажды утром прохожие могли наблюдать и вовсе невероятную картину: госпожа директорша сбрасывала лопатой в подвал угольные брикеты. Шел ноябрь сорок четвертого, и несколько вагонов угля загадочным образом попали в деревню. Крохотные снежинки мелким дождем падали с серого неба, и госпожа директорша с трудом сбрасывала брикеты какой-то немыслимой лопатой в чересчур узкое отверстие подвала. Внизу в тоскливом и тусклом мерцании коптилок (в который раз уже отключили свет) две еле различимые фигуры пытались аккуратно сложить брикеты. Тетя Бетти уже вовсю всхлипывала, поскольку все уложенные ею брикеты тут же рассыпались снова, и фройляйн Штайн ожесточенно, снова и снова, укладывала их в штабель.

В тот вечер в музыкальном салоне было тихо. В соседней комнате за столом сидел Эразмус Хаупт и проверял сочинения. Шарлотта Хаупт, урожденная фон Лобовиц, молча рассматривала свои опухшие руки.

В январе, однако, в доме снова стало шумно. Однажды утром к ним в дверь постучали. Председатель земельного суда фон Лобовиц собственной персоной и бабуля Лотхен, законная его супруга. Тот самый фон Лобовиц, который в свое время дал страшную клятву не считать больше Шарлотту своей дочерью.

— Дитя мое, — произнес председатель земельного суда фон Лобовиц, когда Шарлотта Хаупт открыла дверь, — Дитя мое, — повторил он, всхлипывая, и все его могучее тело до самых глубин сотрясалось при этом от рыданий, Которые он, очевидно, таил в себе слишком долго.

К огромному его удивлению, принадлежащая ему вилла сгорела дотла. То, что горел Веддинг[13], фон Лобовиц воспринимал как нечто неизбежное, но ему и в голову не могло прийти, что самого его тоже может поразить подобное несчастье. Итак, председатель земельного суда фон Лобовиц стал погорельцем.

— О мое бедное дитя!

После рождества в деревне вдруг появилось множество солдат, пленных, угнанных из разных стран, раненых. Спешно начали строить укрепления, каждый день пролетали штурмовики, и всем было ясно, что долго война уже не продлится. По прибытии председателя земельного суда фон Лобовица с супругой вернулась фрау Байсер. Никто ее об этом не просил. Она просто пришла со своей хозяйственной сумкой, достала оттуда рабочий халат, косынку и стоптанные туфли, а потом приступила к делу. И раз фрау Байсер снова была в доме, Шарлотта Хаупт опять начала играть. С того ноябрьского вечера, когда ей пришлось сбрасывать брикеты в подвал, она к роялю не подходила. Зато теперь она играла только вальсы. Беспрерывно, одни только вальсы.

И еще она начала приглашать к себе причетника Пельца. Дети бегали за ним по пятам. Он играл только за шнапс, и чем больше напивался, тем лучше играл. Как-то раз его видели у окна со спущенными брюками. Пальцы у него были толстые, словно колбаски, и без костей, кончики — загнутые кверху, квадратные. Музыка давалась ему легко. Он достигал любого желаемого эффекта. Порой люди бывали по-настоящему потрясены, а он спускался с верхней галереи, даже не понимая толком, что с ними.

Вот его-то и приглашала Шарлотта Хаупт. Она играла с ним в четыре руки. А тетя Бетти танцевала вокруг них по комнате. Давно уже не слышно было от нее о стройных и молодцеватых лейтенантах, поэтому она танцевала одна, красивая, элегантная тетя Бетти, с яркими и всегда словно расширенными от испуга глазами.

Вернувшись из Берлина, она неделями не покидала своей комнаты. Но когда Шарлотта начала играть вальсы, она стала проявлять интерес к разместившемуся в деревне гарнизону. Не к низшим чипам, разумеется, те были еще совсем детьми, но к младшим офицерам — штабс-фельдфебелям, казначеям, старым прожженным воякам. Она приглашала их в дом, те в свою очередь заботились о шнапсе, а Пельц и Шарлотта Хаупт играли на рояле; позже к их компании примкнул — ну кто бы мог подумать такое — председатель земельного суда фон Лобовиц с двумя связистками.

Встреча нового, тысяча девятьсот сорок пятого, года осталась у всех в памяти. Штабс-фельдфебелю пришла в голову потрясающая идея — он приказал нагрузить и привезти в дом гору полевой почты, которая валялась на вокзале. Доставить ее адресатам было невозможно. Компания провела ночь, вскрывая и читая вслух солдатские и офицерские письма. «Дорогой муженек, у меня все в порядке, надеюсь, что и у тебя тоже».

Они приплясывали, увязая по щиколотку в шпагате, упаковочной бумаге и рождественском печенье. А главным заводилой был председатель земельного суда фон Лобовиц со своими связистками.

Эразмус Хаупт к тому времени уже выехал. Он поселился у Байсеров. Первой, чей час пробил, оказалась тетя Бетти. Было раннее утро четырнадцатого марта, она возвращалась от двух знакомых штабс-фельдфебелей. И угодила точно под артиллерийский снаряд. Следующим стал председатель земельного суда фон Лобовиц. В привокзальной пивной он неосторожно спросил, какая разница между осквернителем расы и погубителем расы. Спустя четверть часа он висел на дереве там же на площади, и на груди у него болталась табличка; «А я шутник».

На бабулю Лотхен наткнулись день спустя после прихода американцев — она лежала в подвале, зарывшись в груду одеял.

— Что здесь творится? — спрашивала бабуля Лотхен. — Что же все-таки здесь творится?

Американская санитарная машина отвезла ее в Трир, в монастырь урсулинок.

Фройляйн Штайн просто осталась в своей мансарде. Там ее и нашел американский сержант.

— Good morning, sir[14], — сказала фройляйн Штайн.

Шарлотта Хаупт еще за две недели до этого изыскала возможность уехать вместе с Пельцем на попутной машине в Вельшбиллиг. Там жила сестра Пельца.

Байсеры, как и многие в деревне, пережидали последнюю неделю на горе в лесу. Эразмус Хаупт отказался Уйти вместе с ними. Когда они вернулись, он исчез.

Хаупту редко доводилось прежде бывать «на горе», как называли местные жители Верхнюю деревню. Здесь были такие переулки, узкие проходы, тропки и закоулки, каких он никогда в жизни не видывал. Водостоки домов обрывались прямо над дверьми, встречались соломенные крыши. Пронзительные крики и вопли облаком висели над этой частью деревни. Местный диалект был ужасен, да еще пересыпан словечками воровского жаргона. В зависимости от того, кто был собеседником, жители деревни то увеличивали, то уменьшали количество тарабарских вкраплений. Словно приподнимая или опуская занавес над своей повседневной жизнью. Среди беспорядочно теснившихся сараев, садиков и покосившихся заборов носились стайки детей. Их маленькие бледные лица казались Хаупту какими-то плоскими, болезненными, к тому же дерзкими и бессовестными, они словно требовали от него чего-то, и он никак не мог понять, чего именно.

Хаупта все знали, любовь, которой пользовался в округе отец, пошла на пользу и ему. А его отца и в самом деле любили — именно здесь, в Верхней деревне, его любили особенно. И даже у самого Хаупта был здесь друг: Эрих. Эрих улыбался всякий раз, завидев Хаупта. Эриху было двадцать семь лет.

— Эрих, да не ходи ты вечно по пятам за господином учителем! — кричала на него мать, пытаясь задержать его.

Но Эрих вырывался и, тяжело ступая, уже несся следом за Хауптом, по наивности полагавшим, что на этот раз ему удалось ускользнуть. Эрих весело смеялся, из горла у него вылетали торжествующие булькающие звуки.

— Вы уж позвольте ему немножко проводить вас, — говорила в таких случаях мать Эриха. — Просто не обращайте на него внимания.

Когда Хаупт проходил мимо их дома, Эрих, топавший следом, гордо махал матери рукой. В магазинах Эриха всегда пропускали без очереди. Ему стоило только протянуть сумку, деньги, материнскую записку и карточки. К работе, которая требовала координированных движений, он был неспособен. Зато Эрих мог таскать тяжести. Если где-то требовалось разгрузить картофель или мешки с зерном, он тут же с величайшим усердием приступал к делу. Впрочем, ни один крестьянин не разрешил бы ему поднять больше, чем мог поднять он сам.

— Он вам не мешает? — спрашивала Хаупта мать Эриха.

— Нисколько, — отвечал Хаупт.

Однажды деревенский дурачок приблизился к нему слишком близко. Хаупт разглядел слюну на подбородке Эриха, язык, тяжело бившийся во рту. Зато глаза у Эриха сияли.

— Кстати, с ним вполне можно разговаривать, как со всеми, — сказала мать. Эрих восторженно забормотал что-то невнятное. Хаупт вытер вспотевшее лицо. И покорно двинулся вперед.

Из своей комнаты Хаупт мог слышать, как мать Эриха кричала что-то во дворе. Он наблюдал, как она развешивала белье, колола дрова, перетаскивала в дом поленья, выплескивала после стирки грязную воду, и всегда-то за ней гнался один из ее детей; а то она сама гонялась за кем-нибудь из них, на ходу читая ему мораль. Выполняя работу по дому, она все время кричала что-то резким, пронзительным голосом. Два года назад у нее родился шестой ребенок.

Порой, ночью, бросив взгляд в окно, Хаупт натыкался на ухмыляющееся за стеклом лицо Эриха. Он никогда не мог сказать, как долго уже наблюдал за ним этот несчастный. В таких случаях он просто вставал и впускал Эриха в комнату. Тот усаживался на стул рядом с дверью. Никакими силами нельзя было заставить его пересесть поближе. Поначалу Хаупт пытался читать дальше, но сосредоточиться не мог. Время от времени он поднимал голову и улыбался Эриху. Если паузы между его улыбками становились слишком долгими, Эрих принимался нервно шарить в карманах брюк. Тогда Хаупт попробовал читать ему вслух:

«Может, а точнее, должно прийти время, когда мораль предпишет человеку оставить в покое не только окружающих, но и самого себя; должно прийти время, когда человек уже на земле осушит все свои слезы, пусть хоть из гордости!»

Эрих прислушивался, склонив голову набок. Казалось, больше всего ему нравились стихи.

… и дух,

Как древле, вдохновенной речью

Сам о себе возвестит в грядущем[15].

На этом месте Эрих обычно издавал глубокий вздох и согласно кивал.

Как-то раз Хаупту пришла хорошая мысль. Он спустился в Нижнюю деревню и принес свою виолончель. Но играть на ней не стал, только тронул слегка струны.

До-соль-ре-ля. Эрих улыбался. Склонив голову набок, он прислушивался к замирающим в ночи звукам.

Никто, в том числе и Георг, никогда не спрашивал Хаупта, что он нашел, приехав к матери. Был уже почти полдень, когда он, расспрашивая всех подряд, наконец-то разыскал дом, где она вроде бы жила. Он постучал, но никто ему не открыл. Обойдя хибару кругом — домом назвать это было невозможно, — он увидел женщину, развешивающую белье, в одном легком халатике, под которым явно ничего больше не было. На слабо натянутой, провисшей веревке она прикрепляла прищепками кальсоны поразительных размеров, огромнейшие бюстгальтеры. На ногах с выступившими венами не было чулок, а стоптанные шлепанцы были довольно неопределенного происхождения.

Хаупт уже собрался было спросить ее о матери, как вдруг понял, что это она и есть.

Шарлотте Хаупт пришлось даже вынуть изо рта сигарету — так рассмеялась она, когда, подняв глаза, увидела сына, растерянного парня в солдатской форме, опиравшегося на палку, — ну точно распятый Христос.

— Что у тебя за вид! — воскликнула Шарлотта Хаупт.

— То же самое я мог бы сказать и тебе, — ответил Вернер Хаупт.

— Вылитый отец, — сказала Шарлотта Хаупт. — Хорошо, что ты все это преодолел. Теперь уж, наверное, хуже ничего не будет. Я ждала тебя. Точнее, кого-нибудь из вас. Да входи же. Пельц, почисти картошки чуть больше — у нас гость. Ну, присаживайся.

Над плитой висело белье. В чане булькала мыльная вода. Пахло горьким дымом. На столе разбросаны были остатки завтрака. В углу, занимая почти половину помещения, возвышалась огромная кровать, развороченная, какой ее оставили после сна. Шарлотта Хаупт освободила сыну стул. Налила шнапса в две рюмки, явно бывшие уже в употреблении, и одну пододвинула Вернеру. Колокола на соседней церкви пробили полдень.

Сама Шарлотта уселась в углу, широко раздвинув ноги, так что видно было белое, с синими венами тело. Вошел Пельц с ведерком начищенной картошки, повязанный фартуком. Огромный бесформенный человек, с картофелеобразной головой без шеи.

— Я знаю, что ты думаешь, — сказала Шарлотта Хаупт. — Но мне на это наплевать. Сейчас мне на многое наплевать. Пельц, садись и выпей с нами.

Пельц взял стул и уселся. Он молча улыбался в рюмку, наполовину отвернувшись от Хаупта.

— Я знаю, что сейчас происходит в твоей маленькой гордой головке, — сказала Шарлотта Хаупт. — Тебе кажется, что вот теперь-то ты кое-что понял. Точно как твой отец, тот тоже всегда все сразу понимал. Да перестань ты таращиться на Пельца. Сейчас же перестань таращиться на него.

— Да пусть таращится сколько хочет, — сказал Пельц. — На меня всегда все таращились.

— Как вы мне осточертели там, в вашем захолустье, на горе, — сказала Шарлотта Хаупт. — В этом дерьме. С каким трудом держала я себя в руках. Разыгрывала перед вами клоуна. Унижалась. Убивала в себе все.

За густыми зарослями бобов, гороха и фасоли высилась гора ржавеющих автомобильных кузовов, погнутых и сломанных кроватей, проржавевших ведер, консервных банок. А под самым окном теснились клетки с вечно жующими кроликами, кудахтающими курами.

Шарлотта Хаупт решила сварить овощной суп. И вышла, чтобы нарвать гороху.

— Помочь вам? — спросил Хаупт.

— Да, можете почистить фасоль, — ответил Пельц. — Не знаю, понятно ли вам, такому молодому человеку, — продолжал он, — это же неоценимый подарок судьбы: еще раз испытать любовь. Но в нашем возрасте человек уже не имеет права на любовь. Все считают это отвратительным.

Суп на редкость удался, и незадолго перед тем, как попрощаться, Хаупт неожиданно для себя рассмеялся. Он смеялся над своими ногами и над старыми лохмотьями, что были на нем. И еще потому, что светило солнце. И кудахтали куры. И потому, что кончилась война.

В Нюрнберге шел международный процесс, в Потсдаме определяли будущее Германии, повсюду говорили о плане некоего мистера Моргентау[16], и вот однажды утром в конторе бургомистра появился Цандер-младший, Олаф Цандер. Он потребовал, чтобы его провели прямо к лейтенанту Уорбергу. На письменный стол Уорберга он взгромоздил продолговатый ящик.

— Я принес вам, — торжественно объявил Олаф Цандер, — коллекцию охотничьего оружия, принадлежащую моему отцу. Вот, пожалуйста, удостоверьтесь сами.

Но Джеймс Уорберг тут же захлопнул крышку ящика.

— Прошу вас, взгляните! — воскликнул Олаф Цандер.

Лейтенант Уорберг отступил на шаг назад.

— Там есть прекрасные вещи!

Уорберг сел за письменный стол сержанта Томпсона.

И почему этот kraut так уверен, подумал вдруг Джеймс Уорберг, что я не поставлю его старика к стенке. Ведь все эти огнестрельные игрушки давно должны быть сданы.

— Я мог бы немедленно отдать приказ расстрелять вашего отца, — сказал Джеймс Уорберг и, уже выговаривая эту фразу, понял, что тем самым он признал, что этого не сделает. Он мрачно уставился на стоящего перед ним чиновника, наполовину уже облысевшего.

— Там есть чрезвычайно интересный экземпляр, — сказал Олаф Цандер.

— Еще раз откроете ящик, и я вас пристрелю, — отрезал Джеймс Уорберг. Он вытащил пистолет и положил его перед собой на стол.

— Как вам угодно, — пробормотал Олаф Цандер и отошел от ящика.

— Поставьте ящик в угол, — приказал Уорберг.

Олаф Цандер послушно отнес ящик в угол комнаты, куда Уорберг показал кивком головы.

— У меня много дел, — сказал лейтенант Уорберг и положил ноги на стол. — Всего хорошего.

Олаф Цандер ушел. С необъяснимым раздражением уставился Джеймс Уорберг на дверь, которая затворялась за ним, затворялась медленно, сантиметр за сантиметром, он уже схватил было пустую бутылку из-под виски, когда дверь наконец-то захлопнулась, с тихим, покорным, подобострастным щелчком.

Для Хаупта вечера теперь были долгими. Рядом спал Георг, вымотанный на работах у Леи Грунд, иной раз заглядывал Эрих. Стоило Хаупту коснуться струны, и Эрих улыбался. Но как-то раз Хаупт усмехнулся ему в ответ.

Тут лицо у дурачка вдруг как-то обвисло. Он поднялся и хотел уйти. Но Хаупт опередил его и, смеясь, ухватился за дверную ручку. Тогда слабоумный отбросил его в сторону, да с такой жуткой силой, что Хаупту стало не по себе. И долго еще потом преследовал его этот страх, словно он столкнулся с чем-то непостижимым.

В октябре Хаупт познакомился с Ханной Баум. В первый раз она увидела его в окружении детей, его часто видели тогда с детьми. Им нужно было ему многое рассказать, и по возможности всем сразу, ведь чего только здесь не происходило в его отсутствие! И как горел дом крестьянина Хесса, и как американский танк въехал прямо в курятник Вагнера, и как они видели негра в цилиндре.

Одну девочку все время оттесняли назад, но она упорно пробивалась к нему поближе. Наконец Хаупт сам подтянул ее к себе.

— Как тебя зовут? — спросил Хаупт.

Девочка молчала.

— Ее зовут Лени! — закричали дети.

— Ну а где были вы, когда здесь стреляли? — спросил у нее Хаупт.

— Папа, мама и я сидели в кухне, — ответила девочка.

— Да отец у нее давно погиб! — закричали дети.

Она помолчала, потом сказала:

— А от нас отскакивали все снаряды.

И тут появилась Ханна.

— Опять болтаешь! — прикрикнула она и дернула Лени за руку. Хаупт непроизвольно потянулся к девочке.

— Не трогайте ребенка, — крикнула Ханна Баум.

На другой день Лени подошла к окну Хаупта. Она вертела головой в разные стороны, по на окошко не смотрела. Хаупт вскочил и пригласил ее зайти.

Она робко вошла в комнату, но потом решительно захлопнула за собой дверь. Теперь она разгуливала по каморке Хаупта с таким видом, словно собиралась здесь поселиться. В конце концов она принялась внимательно разглядывать самого Хаупта. С тем же выражением, какое у нее было, когда она оглядывала комнату. Результаты осмотра ее явно удовлетворили.

— Что это у вас с ногой? — спросила она.

Хаупт объяснил ей, как действует мина нажимного действия.

— И нога поправится? — спросила она недоверчиво.

Хаупт заверил ее, что раны уже затягиваются.

Лени выглянула в окно.

— Теперь никогда больше не будут стрелять, — сказал Хаупт.

Она помолчала, потом объявила:

— Все мы все равно протянем ноги.

Когда вошла Ханна (она разыскивала дочь), Лени и Хаупт сидели за столом. Лени жевала бутерброд. Ханна была дочерью экспедитора Баума, но жила (по причинам, выяснить которые Хаупту так и не удалось) не у матери в доме Баумов возле вокзала, а на частной квартире в Верхней деревне, неподалеку от Хаупта. Ее отец не вернулся еще из плена, оба брата погибли на фронте. Ханна была не замужем и работала у какого-то крестьянина. Вот и все, что Хаупту удалось о ней разузнать. О ней рассказывали также историю, которая разыгралась в тот день, когда американские войска занимали деревню. С самого раннего утра деревня и ведущие к ней дороги находились под легким артиллерийским огнем, и большинство жителей попрятались в лесу, в давно уже подготовленных убежищах. Только там соседи заметили, что Ханны среди них нет. Пришлось Валентину Шнайдеру воротиться в деревню. Он нашел ее с ребенком на кухне, за столом.

Почему она осталась, говорить она не хотела. Но она подвергала опасности жизнь собственного ребенка и еще одного постороннего человека, Валентина Шнайдера, при этом злые языки добавляли, что с собой она вольна делать все что угодно.

Когда Ханна пришла за Лени, она была в платье без рукавов и в шерстяной кофточке. Кофточка оставляла открытой шею и даже плечи. Хаупт усилием воли заставил себя не смотреть на ее тело.

В тот вечер Эразмус Хаупт сразу после ужина отправился на вокзал с багажной квитанцией фройляйн Штайн, а Шарлотта Хаупт и тетя Бетти принялись убирать со стола. Фройляйн Штайн минуту-другую сидела одна, уставившись невидящим взглядом в пустоту огромной белой скатерти.

В этот миг в комнату вошел Георг. В форме гитлерюгенда.

Это конец, подумала Луиза Штайн. Но, подумав так, она тут же услышала свой собственный голос — а ты, должно быть, Георг, — услышала, что называет себя, услышала, что интересуется, как у Георга дела в школе, поинтересовалась, чем занимаются они в гитлерюгенде (в тот вечер у них как раз были тактические упражнения на местности), и, когда Шарлотта Хаупт и тетя Бетти вернулись в комнату, они застали обоих за оживленной беседой. Правда, у фройляйн Штайн при этом было такое чувство, будто губы ее существуют отдельно от нее самой, с них безостановочно слетают какие-то слова, тогда как она сама пытается сжаться, цепенея от ужаса перед формой гитлерюгенда, перед никем не учтенной случайностью. Это конец, думала она, продолжая разговаривать — и разговаривать вполне свободно, — это конец.

Тетя Бетти принесла Георгу ужин, и Георг принялся уплетать за обе щеки, время от времени, однако, он забывал про голод, увлеченный рассказами фройляйн Штайн. Впрочем, она не столько рассказывала, сколько проделывала всякие штуки — давала настоящее представление. Она не ограничилась тем, что расписала, как, будучи гимназисткой, тайком от родителей играла на пианино в одном из кинотеатров на окраине, чтобы иметь больше карманных денег, как с каким-то варьете ездила по Мекленбургу, нет, она во что бы то ни стало хотела сыграть и даже спеть ту песенку, которая однажды вечером переполнила чашу терпения публики, так что пришлось им спасаться от разъяренных крестьян через окно трактира, — словом, хотела на потеху Георгу, который нe знал этой песенки, исполнить ее, так сказать, в его честь, песенка называлась «Мой попугай не ест яиц вкрутую» и отличалась известной фривольностью содержания. Так что когда Эразмус Хаупт отворил дверь дома, он в первую минуту не поверил собственным ушам.

Сначала они решили, что она спятила. Но потом поняли, что играла она сейчас для одного-единственного зрителя, для Георга. И тут уж Луиза Штайн выделывала такие трюки, словно речь шла о ее жизни. Впрочем, речь и в самом деле шла о ее жизни. Она должна была расположить этого юношу к себе до того, как он поймет, кто она такая. Она должна была разбудить в нем нечто, что помешало бы ему тут же побежать в гестапо, что помешало бы отправиться в гестапо его родителям или же попросту отказать ей от дома.

Воспользовавшись тем, что Шарлотта Хаупт тоже решила внести свою лепту во всеобщее веселье, Эразмус Хаупт отправил Георга в подвал за второй бутылкой вина.

— А теперь я пойду к себе, — отчужденно произнес Георг, вернувшись и поставив бутылку на стол. — Спокойной ночи.

Мать попыталась было задержать его, по Луиза Штайн сразу поняла, в чем дело. Он увидел в прихожей ее пальто с желтой шестиконечной звездой.

Эразмус Хаупт вышел следом. Георг сидел на своей постели.

— Она у нас совсем ненадолго, — сказал Эразмус Хаупт. — Скоро это кончится. Тогда она уедет обратно в Берлин.

— Но ведь такие вещи запрещены, — сказал Георг с отсутствующим видом, но вдруг, словно пробудившись, спросил: — Кончится что?

— Война, — ответил Эразмус Хаупт.

— Ты считаешь, мы проиграем войну?

— Мы-мы! Я не хотел войны. И это не моя война. Да и вообще это не война, а преступление! — закричал Эразмус Хаупт.

Слишком поздно он заметил, что этого ему говорить не следовало.

Георг вскочил. Лицо у него побелело. В глазах стояли слезы, рот перекосился от отвращения и ненависти. Они уставились друг на друга, помолчали, а потом Георг уткнулся лицом в подушку.

Эразмус Хаупт присел к нему на край кровати. Его вдруг бросило в дрожь. Откуда все это у мальчика? Словно это не его сын. Как такое случилось?

И пока Эразмус Хаупт уговаривал сына спуститься вниз и поговорить со всеми, он начал понимать, что если ему когда-нибудь и придется держать ответ, то только на один вопрос: как такое случилось?

Георг встал. Взгляд у него был опустошенный, лицо ничего не выражало.

— Я иду спать, — сказал он.

— Хорошо, — кивнул Эразмус Хаупт. — Но ты должен знать, что все мы теперь в твоих руках.

Внизу он сказал, что не ошибся в сыне, фройляйн Штайн может не тревожиться. Но сразу вслед за этим он поднялся и тоже ушел к себе. Сослался на усталость. Всматриваясь в темноту, Эразмус Хаупт спрашивал себя снова и снова: откуда все это у мальчика?

Он твердо решил поговорить с Георгом. Но когда на следующий день ему представилась такая возможность, помешал телефонный звонок, а когда день спустя он вызвал Георга к трем часам в свой кабинет, неожиданно назначили педагогический совет. Еще через день он так и не смог разыскать Георга, а потом Эразмус Хаупт позабыл о своем намерении. Правда, порой он еще вспоминал об этом, по теперь, задним числом, ему казалось, что реакция его тогда была сильно преувеличенной, можно даже сказать — истеричной. Ведь, в конце концов, Георг все-таки его сын, и Эразмус Хаупт был уверен, что ему не придется в нем разочаровываться.

Поначалу казалось, что он не ошибся. С фройляйн Штайн Георг вел себя так, как подобает хорошо воспитанному юноше. Когда она его спрашивала, он вежливо отвечал, но сам не обращался к ней ни с единым словом. Родители и тетя Бетти ничего не замечали, зато фройляйн Штайн замечала все. Она замечала, что время от времени он разглядывал ее словно со стороны, в мрачной задумчивости, с постепенно нарастающим скептическим интересом, все более переходящим в застенчивое любопытство.

Дело в том, что Луиза Штайн с каждым днем все охотнее рассказывала о своих путешествиях. О том, как из осеннего тумана выступает статуя Свободы, как выглядит Манхаттан в пургу, а Бронкс — в летнюю жару, как славно подниматься на пароходике к верховьям реки Конго, как выглядит водопад Виктория. В действительности же она никогда не бывала ни в Соединенных Штатах, ни в Африке.

Родители не замечали, что теперь Георг почти совсем не бывал дома, не замечали, что он все чаще надевал форму, зато фройляйн Штайн замечала. Двери их комнат находились почти напротив. Она слышала, как он приходит и уходит, иногда слышала, как он выкрадывался из дому, когда всех звали вниз ужинать. С парнем что-то происходило. Она понимала, что ей следовало бы поговорить с родителями, и чем быстрее, тем лучше, по всякий раз, когда она спускалась в гостиную, где они вспоминали довоенные товары, свадебное путешествие или концерты Кнаппертсбуша[17], она говорила себе, что это бесполезно. Одна она замечала, что Георг, если ему никак не удавалось увильнуть от совместного ужина, все равно не принимал участия в общем разговоре, что он только слушал, а может, и не слушал даже, а только наблюдал за ней в упор, откинувшись на стуле, с ухмылкой и вроде бы с интересом.

В один из таких вечеров, вспоминая лучшие времена, тетя Бетти в который раз извлекла на свет старые фотоальбомы. Они узнавали друг друга на фотографиях, рассказывали забавные истории, пока наконец Георгу все это не наскучило и он не раскрыл наугад один из альбомов.

— А это кто? — спросил он.

Тетя Бетти подошла поближе, Шарлотта Хаупт посмотрела через его плечо, а Эразмус Хаупт надел очки. И вдруг все замолчали.

— Это доктор Хайнрихсон, — сказал наконец Эразмус Хаупт.

Доктор Хайнрихсон обнимал заместителя директора Хаупта за плечи. Их куртки висели на альпинистских палках, которые они вскинули на плечи, оба улыбались в объектив.

Вот уже год, как дом доктора Хайнрихсона был пуст. Калитка, ведущая в сад, косо висела на петлях, кустарник буйно разросся, большая часть окон была заколочена досками.

— А что случилось с доктором Хайнрихсоном?

— Что могло с ним случиться? Откуда мне это знать? — Эразмус Хаупт едва ли не кричал.

— Я думал, вы были друзьями, — сказал Георг.

— Он был нашим домашним врачом, одно время мы с ним и правда дружили.

— А теперь он уже не наш домашний врач и мы с ним больше не дружим, — объяснил Георг фройляйн Штайн. — Теперь наш домашний врач доктор Вайден.

Фройляйн Штайн уставилась на свой носовой платок, который нервно теребила в руках.

— Все не так просто, Георг, — пробормотала фройляйн Штайн.

— Мне нужно приготовить уроки, — сказал Георг.

И все-таки тогда, несмотря ни на что, с ним еще можно было бы поговорить, а вот после первого воздушного налета на деревню — уже нет. Был день рождения Эразмуса Хаупта, воскресный вечер в конце августа. Большой стол в столовой был раздвинут, фрау Байсер непрерывно пекла в течение двух дней, и теперь человек двадцать сидели за кофейными приборами, которые тетя Бетти старательно расставляла около двух часов. Они, естественно, не обратили внимания на упорный, затяжной шум в небе и на гул, в который этот шум перешел, даже на пронзительный вой, в который перерос гул. Лишь когда от первых разрывов начали танцевать на столе чашки, когда ударили бортовые пушки и стекла полетели в комнату, они прервали свое застолье, и тут вдруг комната наполнилась отчаянными воплями. Все бросились к выходу. В прихожей обезумевшие люди метались от одной двери к другой, пока Эразмусу Хаупту не удалось рывком открыть дверь в подвал. Все кинулись вниз по лестнице, крича и цепляясь друг за друга, и наконец уселись между консервными банками, углем и старой рухлядью. Вопли утихли.

— Это бессмысленно, это недостойно человека! — кричал Эразмус Хаупт. — Да не молитесь вы по крайней мере.

Никто его не слушал, свет погас, вопли опять стали громче.

— А фройляйн Штайн? — прокричал Георг матери в ухо. — Где фройляйн Штайн?

Бегущая толпа увлекла его вниз, однако, когда погас свет, он начал на ощупь пробираться к выходу. Солнце светило на лестницу через два окна. Он поднялся наверх, в комнату фройляйн Штайн. Она сидела за столом. Было тихо.

— Все в порядке, — сказала она улыбаясь и отважилась на то, что ей давно уже хотелось сделать: она погладила его по голове.

Они пошли в его комнату, откуда был виден вокзал и мебельная фабрика Цандера. Американские истребители-бомбардировщики, словно цепь уменьшающихся точек, виднелись уже только на горизонте. Лишь два все еще кружили над западным гребнем горы. Казалось, они чего-то дожидаются. Чего именно, Георг и фройляйн Штайн поняли лишь тогда, когда пятичасовой поезд вынырнул из лесной долины и вышел на ведущую к вокзалу прямую, тогда гул перешел в стремительно нарастающий вой, поезд остановился, и оба самолета ринулись прямо вниз, все увеличиваясь в размерах. Вдоль поезда на лугу беспорядочно закопошились крохотные фигурки, забили откуда-то два фонтана осколков, и состав внезапно надломился, а над паровозом взметнулось белое облако пара, и тогда самолеты сделали заход для новой атаки.

Каждый новый налет они начинали с высоты, с большого левого разворота в голубом безоблачном небе, и, еще прежде чем успевали растратить всю энергию, которую набирали, стремительно падая вниз, они уже снова ложились на крыло и снова устремлялись к цели по прямой, словно их подтягивало на траекториях их же орудий.

Вытаращив глаза, следил Георг за тем, как снижаются бомбардировщики, будто падая прямо на него. Он видел, как разрастаются в небе их темные силуэты, видел, как бьет из бортовых пушек огонь над крыльями, видел, как они мгновенно проскальзывали мимо, да так близко, что, казалось, можно тронуть их рукой, видел даже заклепки на фюзеляже и большую белую звезду, видел голову пилота, совсем не похожую на человеческую.

После каждой атаки люди на лугу бросались врассыпную подальше от поезда, но все тут же замирало, едва только гул снова начинал переходить в вой. Казалось, там, внизу, что-то пульсировало, но с каждым разом все слабее и слабее. Все меньше людей вскакивало и убегало, а когда самолеты наконец прекратили обстрел, на лугу, который будто чем-то усеяли, ничего уже больше не двигалось. Во всяком случае, до тех пор, пока самолеты не исчезли за раскаленным добела горизонтом. Лишь тогда крохотные фигурки на лугу пришли в движение, многие, но далеко не все.

Георг плакал. Сухие, злые, безутешные рыдания сотрясали его. Луиза Штайн обняла парня за плечи и стояла так, пока не прошел этот взрыв отчаяния, понимая в то же время, насколько абсурдным выглядит ее жест.

А внизу, у разоренного стола, за которым еще совсем недавно пили кофе, стоял Эразмус Хаупт. Опрокинутые чашки и кофейники, камчатная скатерть, залитая коричневой жижей и наполовину сорванная со стола, на полу, среди осколков, перевернутый яблочный пирог. От сквозняка белые гардины развевались по комнате.

С этого дня Георг изменился. Он стал более решительным, хладнокровным. Укоризна, которую он выказывал родителям, сменилась холодной деловитостью. Теперь он носил постоянно форму, однако фенляйнфюрер Марквардт жаловался, что он совсем отбился от рук и рассказывает анекдоты. Когда отец собрался поговорить с ним об этом, Георг только презрительно фыркнул.

Теперь он все чаще сидел у фройляйн Штайн. Он вдруг стал старше. Гитлерюгенд — грубая и тупая свора. Их фюреры — ничтожества и симулянты, высшие чипы партии не лучше. Похоже, он не осознавал, кому жаловался на коррупцию и подлость нацистов. Но у нее в комнате он по крайней мере смеялся.

Как-то вечером он пригласил ее к себе. Поставил пластинку, которую отыскал в доме Хайнрихсона.

Луиза Штайн послушала минутку, потом сказала:

— Бикс Бейдербек[18].

— Вот это здорово! — воскликнул член гитлерюгенда Георг Хаупт.

Лени приходила почти каждый день к вечеру, исхудавшее, с лисьим личиком существо, которому было, видимо, лет семь, не больше, карманы ее платьев всегда были набиты такими важными и нужными вещами, как проволока, шурупы или шпагат. Она приходила с наступлением темноты. После дневной беготни меж кустарников, средь живой изгороди, вокруг садов, налазавшись по деревьям и чердачным стропилам, здесь, за столом под лампой, она наконец-то приходила в себя. Да и Хаупт успокаивался в ее присутствии. Когда она приходила, он сидел в этой комнате, и больше нигде, он сидел за этим столом, под этой лампой, он был в эту минуту именно здесь, а не блуждал мыслями неведомо где.

Однажды Ханна заговорила с ним на улице.

— Я запретила Лени приходить к вам, — сказала она. — И хочу, чтобы вы это знали.

— Но почему?

— Мне не обязательно вам это объяснять.

— Но она все равно придет, — сказал Хаупт. — Мне ее что, выгнать?

Она молчала.

— Вы все-таки должны мне ответить, — сказал Хаупт. И вдруг, совершенно неожиданно выпалил: — Разве вы не хотите иметь дело с людьми?

Она уставилась на него, сбитая с толку.

— Знаете, решите это с Лени сами, — сказал Хаупт. — Но меня больше вашими проблемами не беспокойте.

И ушел, оставив ее стоять на месте.

Через два дня, когда он собрался за покупками, Ханна вдруг подошла к нему снова.

— Ну и разозлились же вы тогда, — сказала она.

Хаупт хотел было извиниться. Но она рассмеялась.

Она внимательно разглядывала его. Темные волосы тяжелой волной падали ему на лоб. Он предложил зайти на «Почтовый двор». Шорш Эдер смилостивился и выдал им два стакана вина.

Так что теперь Хаупта иной раз не оказывалось дома, когда возвращался Георг, или он уходил поздно вечером, когда Георг уже спал. Хаупта раздражало, если Георг, у которого ноги словно деревенели от усталости, шумно вваливался в комнату и с грохотом плюхался на стул. Если он подтягивал к себе книгу, которую только что читал Хаупт, и с презрением отшвыривал ее снова в сторону, Хаупт понимал, что в основе этого раздражения лежит нечистая совесть. Но почему моя совесть должна быть нечиста, думал он, вновь раздражаясь.

Так прошло несколько недель. Однажды вечером, войдя в мансарду, где Ханна одновременно и еду готовила, и спала, Хаупт заметил на столе пачку сигарет. Пачку сигарет «Лаки страйк». Его словно током ударило.

Он сделал вид, будто что-то забыл в пальто, но, когда обернулся, сигареты по-прежнему лежали на столе.

— Они все еще здесь, — сказала Ханна. — А ты думал, что стоит тебе отвернуться, и они исчезнут. И еще ты думал, что этот «ами» тоже исчезнет, стоит тебе отвернуться. Но ведь ты наверняка недавно видел меня с ним.

Она уселась на лавку за кухонный стол. Подняла на него глаза.

— Я все спрашиваю себя, почему ты не приносишь с собой домашние туфли? — сказала она.

— Но ты же не можешь так поступать, — сказал Хаупт.

— Я могу так поступать, — ответила Ханна. — После этой войны каждый волен поступать как хочет. Вот только жить, как прежде, мы уже не можем.

Она улыбнулась.

— Представь себе, этот американец мне даже понравился. Ему примерно столько же лет, сколько тебе.

Хаупт судорожно схватился за трость.

— Пошли, — сказала Ханна, вставая. — Мы, кажется, чуть повеселели. Сходим-ка на «Почтовый двор».

Хаупт послушно побрел за ней, хотя на какое-то мгновение в его сознании всплыло такое слово, как гордость.

С тех пор как лейтенант Уорберг отменил комендантский час, на «Почтовом дворе» по средам и субботам устраивались танцы. Вход был платный, а кто хотел выпить что-нибудь настоящее, тот приносил с собой и платил специальный налог, так называемый «пробковый сбор».

Велика была у людей потребность наверстать упущенное, ведь несколько лет действовал запрет на танцы, к тому яге без конца праздновалось чье-нибудь возвращение из плена. Кто хотел получить место за столиком, занимал очередь самое меньшее за час до открытия.

Ханна протиснулась к входу сквозь толпу подростков.

Покупая билеты, она, приоткрыв губы, наблюдала общую сутолоку. А когда летчик ее увидел и, вскочив со своего места, приветливо помахал, она вздрогнула, словно наконец нашла то, что давно искала.

— Потрясающе, — воскликнул летчик. С Хауптом он поздоровался дружески, но сдержанно. И повел их к своему столику.

Аптекарь Эндерляйн, судя по всему, только что принял свою вечернюю дозу: его мышиные глазки блестели. Ирмхен и госпожа Иннигкайт тут же бросились Хаупту на шею. Господин Кляйн долго и с симпатией тряс ему руку. Все говорили одновременно, перебивая друг друга. На столе стоял лимонад. Под столом летчик разливал виски, бутылку он держал в портфеле.

— Есть у тебя сигареты? — спросила Ханна, положив руку на колено Хаупту. Затянувшись, она внимательно оглядывала зал, словно сейчас должно было начаться что-то интересное.

Сутолока была пугающей. Все основательно подвыпили. Аккордеон разливался во всю ширь, саксофон слегка постанывал тенором, низы заполняли барабан и цимбалы, лениво позвякивающий механизм. В барабанный ритм марша, в затягивающую мелодию вальса врывались взрывы хохота.

Конечно, Ханне больше всего нравилось танцевать с летчиком. Но и господину Кляйну тоже пришлось потрудиться, она танцевала даже с Ирмхен и с госпожой Иннигкайт. Но когда она танцевала с летчиком, губы ее были полураскрыты. Откинувшись назад, она легко двигалась в его объятиях, смеялась, и волосы у нее разлетались в разные стороны.

— Просто удивительно, как она танцует, — сказал летчик, когда ему наконец дали передохнуть. — Легко, как перышко. Как стальное перышко, — добавил он, улыбнувшись, и показал маленькие ровные зубы.

Съехав от Леи, Хаупт отказался давать ему уроки английского. Летчик и тогда улыбался, по крайней мере пытался.

«С перевязанной ногой милый Ханс пустился в пляс», «Когда северные волны лижут мол», «Когда мои родители вдвоем…»

— Ну и как твои ноги? — крикнула госпожа Иннигкайт. — Что, и медленный вальс тоже нельзя?

Шорш Эдер даже не хотел поначалу пускать ее в зал.

— В ваших же собственных интересах, госпожа Иннигкайт.

Вот Анне-Марии Иннигкайт и пришлось искать себе других партнеров, и одним из них, который любил танцевать даже больше, чем она сама, был слесарных дел мастер Виганд. Мастер Виганд не пропускал ни одного танца. Пусть все вокруг ухмылялись, пусть даже военные вдовы отмахивались от него, пусть ему снова и снова приходилось подхватывать Анну-Марию Иннигкайт — все равно мастер Виганд желал танцевать. Он считал, что у него есть для этого все основания.

Это случилось в марте тридцать третьего, в воскресенье, в пять часов утра, — Хайнца Виганда забрали штурмовики. Когда через два часа его привезли назад, у него недоставало зуба. В конце двадцатых годов он вступил в социал-демократическую партию; в 1931 году, сдав экзамен на мастера, открыл самостоятельное дело. Раньше в его доме избегали говорить о политике, а уж после налета штурмовиков о ней и вовсе боялись упоминать. Его жена, маленькая, хорошенькая, хотя уже начинавшая полнеть особа, настояла вдруг с совершенно неслыханной для нее энергией, чтобы с политикой было покончено раз и навсегда. Она вообще-то и раньше инстинктивно боялась любого высказывания, выходившего за рамки обыденного и повседневного. Но с того самого воскресенья все меньше оставалось вопросов, которые бы не выходили за рамки повседневного, которые можно было бы считать безобидными, не имеющими отношения к политике. И именно тогда, когда она старалась изо всех сил политики избежать, она то и дело помимо своей воли наталкивалась на нее, даже в самых простых разговорах. Будь со всеми любезен, первым здоровайся с людьми, внушала она мужу.

Слесарных дел мастер Виганд принадлежал к коренным жителям деревни, к старинному здешнему роду ремесленников. Для него любезность и форма приветствия определялись давними образцами, существующими независимо от его личности, не говоря уже о его настроениях. И он был — без сомнения — не тот человек, который позволил бы себе необдуманные действия.

Тем не менее жена продолжала наставлять его, и постепенно ее уговоры быть любезным по отношению ко всем переросли в настойчивое требование: не будь же таким нелюбезным.

Однажды она даже заявила:

— Из-за тебя мы уже чуть было не попали в беду.

В этих словах была капля яда, которую никак нельзя было объяснить одной лишь ее заботой. Впрочем, она никогда, как теперь с горечью осознавал Хайнц Виганд, слова не сказала о том, что зуб ему выбили нацисты. Она попросту обходила это событие молчанием, будто он сам виноват в подобном обхождении, и считала, кажется, что так ему, собственно, и надо.

Теперь она вновь ходила по воскресеньям в церковь, и, как во многом, Хайнц Виганд уступил ей и в этом, послушно сопровождая ее к мессе, равно как и приветствуя множество людей, которых прежде, возможно, не удостоил бы и взглядом. С этими приветствиями по воскресеньям после торжественной мессы дело обстояло особенно скверно, жена то и дело подталкивала его локтем в бок, точнее, в то место, где примерно заканчивалось его бедро, что соответствовало реальному соотношению их роста.

И вот однажды в воскресенье она подтолкнула его, когда они проходили мимо Кеппеля. Кеппель, ее двоюродный брат, маленький, дерганый человечек, старый холостяк и дебошир, которого боялись во всех окрестных пивных, от трех кружек пива он уже был пьян; ни на одном рабочем месте он не задерживался больше полугода; член нацистской партии еще с двадцать восьмого, он, Кеппель, был одним из первых нацистов в деревне, а теперь, с помощью новых господ, получил должность почтового инспектора.

Ошалев от изумления, Хайнц Виганд прикоснулся слегка к полям шляпы. Кеппель, ухмыляясь, ответил молодцевато исполненным нацистским приветствием.

Это уже было Хайнцу Виганду и вовсе невмоготу. Но, прежде чем он успел высказаться, жена, продолжая раскланиваться и улыбаться во все стороны, шепотом так распекла его, что он смущенно умолк. Если до сих пор все ее разговоры сводились к тому, что семья чуть было не попала в беду из-за его пагубного пристрастия к политике, то теперь оказалось, что произошло это из-за его пристрастия к политике социал-демократов. Она так и сказала — «соци».

Хайнц Виганд молча сидел за обеденным столом. Он начинал понимать, что создалась новая ситуация, но если он надеялся, что жена даст задний ход, то глубоко ошибался. Вскоре после этого она потребовала во имя благополучия и безопасности семьи, и прежде всего их двоих детей, пригласить Кеппеля в следующее воскресенье на чашку кофе.

И, прежде чем он вообще смог что-либо возразить, она отмела все возможные возражения и так разнесла его и пробрала, как Хайнца Виганда еще никто никогда не разносил и не пробирал. Да она вдруг стала другим человеком, удрученно думал Хайнц Виганд, ведь это намного превышает то, чего она вроде бы хочет, но тут, видно, есть и какой-то другой смысл. Вот только какой, Хайнц Виганд пока не знал.

Но пределом всего и одновременно доказательством ее безжалостного к нему отношения оказалось требование пригласить Кеппеля лично. Хайнц Виганд начинал понимать, что просто зарабатывать деньги теперь недостаточно, если даже собственная жена называет тебя «соци». И он опять оказался бессилен, на этот раз против ее ровного и необычно тихого голоса, а в результате однажды утром он не послал дочь на почту, но отправился туда сам. Покупая десяток десятипфенниговых почтовых марок, он пробурчал сквозь окошечко нечто, что при желании можно было понять как приглашение.

Потрясение, которое Хайнц Виганд испытал в следующий воскресный день, когда в четыре часа в дверь действительно позвонили, доказало ему — он до последней минуты надеялся, что у этого субъекта достанет чувства приличия не являться. Дочь и сын тут же заявили, что им срочно нужно уйти. Кеппель пожаловал в лучшем своем костюме, со значком нацистской партии на лацкане пиджака, его короткие, еще влажные волосы прилипли к черепу. Он скромно уселся на краешек кресла — поза, которую он изменил лишь через час с небольшим, когда поблагодарил за приглашение и откланялся. Они обстоятельно поговорили о погоде, сено было скошено уже во второй раз, пора было убирать его в стога, теперь дело за тем, чтобы день-другой не шел дождь. Кеппель с восторгом описывал принцип действия сенокосилки: нацистский уполномоченный среди местных крестьян как раз получил такую, первым в деревне. Виганд согласился, что подобная машина безусловно означает прогресс. Кеппель обрадовался. Наконец-то Виганд хоть что-то признал. Как будто эту сенокосилку изобрел сам фюрер, зло подумал Хайнц Виганд.

Через неделю в то же самое время снова раздался звонок в дверь. Вошел Кеппель. Оказывается, его пригласила Элиза. Хайнца Виганда уже не спрашивали.

Вскоре после этого его дочь Марго заявила о своей готовности добровольно записаться и отработать годичную трудовую повинность. Ее маленькая и веселая, склонная к бесформенной полноте мать, какой Марго ее всегда помнила, превратилась в худую, остроносую и крикливую особу, отец же все более и более замыкался в себе. Марго направили в Гёттинген, в дом к профессору математики, маленькому, тихому человечку, который сумел, однако, сделать своей жене девятерых детей. Возможно, это был его способ держать в повиновении высокую и ширококостную, грубо сложенную женщину. Впрочем, вконец измотанную, восково-бледную и всегда смертельно усталую. Марго была в тот момент последней в бесконечном ряду служанок — девушек, отбывающих трудовую повинность, — приходящей прислуги и экономок. Ее поселили в каморке под крышей, у нее был более или менее упорядоченный двенадцатичасовой рабочий день, относились к ней как к служащей небольшой фирмы платных услуг, только ее услуги не оплачивались. Она много читала в свободное время, все подряд, что ни попадалось в руки.

Когда она вернулась, отбыв год трудовой повинности, Кеппель являлся к столу уже без приглашения.

— Не осталось у вас чего-нибудь для бедного родственника? Ничего, я съем и остатки, ха-ха. А теперь мы воссоединили Австрию с рейхом, ну, что вы на это скажете, мастер? У вас бы такое получилось? Вот так-то. Чехи становятся все более наглыми, подай-ка мне соль. А вы видели Чемберлена? Под зонтиком? Я чуть не умер со смеху. Спасибо, спасибо, не то я сейчас лопну. Было бы смешно, если б мы не получили того, что принадлежит нам по праву. Поляки тоже в последнее время наглеют.

Невероятно, сколько еды мог вместить в себя этот маленький, тщедушный человечек.

В конце сорокового года Марго вышла замуж. Сразу же после свадьбы она переселилась к мужу, столяру, жившему у родителей. Время от времени она навещала отца в мастерской. Хайнц Виганд вот уже два года страдал астмой. Иной раз ему приходилось на что-то опереться, чтобы встать, и он стоял, согнувшись в три погибели, задыхаясь и пережидая приступ. Тайс тогда тоже бросал работу. Тайс, его подмастерье с тридцать четвертого года.

Прежде над Кеппелем в деревне смеялись. Особенно когда он стал учеником кондитера. И потом, когда кондитер Шпиц вышвырнул его через девять месяцев. И когда он нигде не мог найти работу, такой он был маленький и тощий. И тем более когда он обзавелся гантелями и начал экономить, чтобы по воскресеньям на «Почтовом дворе» съедать по две порции. Над ним смеялись, когда он пытался пригласить на танец девушку и, уж конечно, когда он стал первым в деревне членом национал-социалистской партии. Немножко еще над ним посмеялись, когда он промаршировал замыкающим (а кем же, собственно, еще?) в колонне штурмовиков по деревне. Ну а теперь больше никто не смеялся.

Иногда в мастерскую заглядывал и Альбрехт, сын Хайнца Виганда. У него как раз были студенческие каникулы, но мобилизационное предписание уже лежало в кармане. Марго частенько отворачивалась, увидев выражение лица матери, стоило Альбрехту войти в комнату. Мать кинулась бы шнуровать ему ботинки, будь ей это дозволено. Альбрехт только смеялся. Он считал свою мать довольно забавной. Он считал забавным и своего отца. Все, из чего он не мог извлечь пользу, он находил забавным. Он многое находил забавным вообще и потому много смеялся, спокойно принимая все, что давали ему родители. Отдавали же они ему все, что имели, только бы он сдал экзамены на аттестат зрелости и выучился на инженера-станкостроителя. Он принял это так же легко, как принимал все остальное, и никому, в том числе и Марго, в голову бы не пришло сердиться на него. У него был какой-то обезоруживающий смех, и она злилась, что не могла на него сердиться, и что у него было столько поводов для смеха, и что сама она смеяться давно разучилась.

Когда Марго сообщила отцу, что переезжает в Кассель, его небритое лицо посерело. В дверях мастерской она еще раз обернулась. Отец стоял, отвернувшись в сторону, опираясь на тиски и ожидая очередного приступа астмы.

Через девять месяцев она вернулась. За это время она родила ребенка, муж погиб на войне. Жить у родителей мужа она больше не захотела, а мать успела уже сдать ее комнату учителю Зайферту, и потому она устроилась в комнатушке брата.

Кеппель теперь захаживал каждый день после службы, и, когда Хайнц Виганд возвращался по вечерам из мастерской, неразлучное трио (Элиза, Кеппель, Зайферт) уже восседало в гостиной, двери в кухню были открыты, так что Хайнц Виганд их хорошо видел и слышал, когда с помощью жесткой щетки, мелкого песка и хозяйственного мыла счищал, стоя перед умывальником, с рук ржавчину и машинное масло.

Теперь он брал с собой по утрам судки, чтобы не возвращаться в обед домой. А на плите свободно располагались кастрюльки с чаем и разными травяными настоями, с помощью которых учитель Зайферт надеялся стимулировать деятельность своего кишечника: большой и тучный, он вечно страдал желудком, а в уголках его влажных толстых губ скапливалась слюна, растягивающаяся в ниточку, когда он разговаривал.

Парадом в доме командовала Элиза: в ее распоряжении были всевозможные мази, капли, чаи, грудные компрессы, ножные ванны и таблетки. И пока Кеппель переводил завоеванные территории в квадратные километры, вагоны с зерном в человеко-часы, пока Зайферт — а голос у него был словно в горле застряла половина булочки — развивал идеи искусственной германизации планеты и формулировал принципы взаимоотношений с разумными существами других звездных систем, Элиза что-то постоянно втирала, перевязывала или освобождала от повязки, прощупывала или выстукивала.

Хайнц Виганд давно уже прекратил всякие отношения со своей женой. Впрочем, и с дочерью он теперь разговаривал намного меньше, отвечал лишь на ее вопросы, да и то когда у него была охота. Марго все это прекрасно понимала и вовсе не обижалась, скорее наоборот. А что отец лишь отвечал на вопросы, да и то когда у него была охота, — это ее даже радовало. Ей казалось, что теперь он отмалчивался иначе, чем прежде, никого больше не обвиняя, не жалуясь, но лукаво, как человек, у которого есть еще время и чьи дела, даже без малейших усилий с его стороны, с каждым днем улучшаются. Отец много раз повторял: когда этот кошмар наконец закончится, и Марго не могла бы точно сказать, имеет он в виду господство нацистов пли тех троих в гостиной, пока она вдруг не поняла, что для него это одно и то же.

Хайнц Виганд снова начал в последнее время интересоваться газетами, но больше всего радиопередачами, специальными выпусками последних известий и сообщениями о чрезвычайно успешном отводе войск с целью выпрямления линии фронта, особенно на Востоке. Если раньше он едва ли не регулярно пропускал последние известия, а жена слушала их внимательно, то теперь, напротив, она стала забывчивой, а он твердо помнил расписание передач. Если раньше она слушала передачу с торжествующим блеском в глазах, а он — мрачно занятый более важными делами, то теперь признаки рассеянности выказывала она, он же слушал с живейшим интересом. И если прежде Кеппель разворачивал в гостиной карты, а Хайнц Виганд доставал из шкафчика Библию, принадлежавшую еще его деду, то теперь он разыскал школьный атлас Альбрехта, рядом же с ним все чаще велись разговоры о новом чудодейственном оружии, к примеру о лучевых пушках.

Пока однажды вечером не появился Пюц. Пюц выслал из гостиной Кеппеля и Зайферта и пригласил Марго и Виганда. Он даже предложил стул мастеру Виганду. Сам же сел только после того, как уселась и Марго, по тут же вскочил, чтобы закрыть дверь на кухню.

Виганд и Марго были слишком удивлены, чтобы противиться его действиям, они ничего не понимали. Пюц разглагольствовал об Аврааме и его сыне Исааке, о том, что Авраам страдал не меньше, чем его сегодняшние потомки.

— Мы должны были поднять меч, — кричал инспектор Пюц, — дабы вырвать наших соотечественников из рук их жестоких поработителей. Сыны нашего отечества должны были отправиться в бой. Но когда открывают ворота войне, то смерть приходит следом. Так должно быть. И в этой необходимости, несмотря на всю ее кровавую суровость, есть нечто облегчающее душу. Героическая битва за Сталинград закончилась, — продолжал Пюц. — Многодневным трауром почтит германский народ память своих сыновей, тех, что до последнего вздоха и до последнего патрона исполняли свой долг, сломив тем самым главные силы большевистского наступления на Восточном фронте. Героическая битва за Сталинград станет величайшей героической песнью германской истории.

И тут наконец они поняли. Альбрехт погиб.

Хайнц Виганд уставился на этого похожего на мешок великана с маленькой, коротко остриженной головой, с огромными ногами, вылезающими из-под слишком коротких брюк, ораторствующего здесь о героической битве.

Жена только пискнула от страха. Она издала всего один звук, и звук этот действительно походил на писк.

Первое, что сделал Хайнц Виганд, — это отказал учителю Зайферту. Затем он сам переехал наверх, в освободившуюся комнату. Внизу жил Кеппель с женой. Хайнц Виганд ходил теперь обедать на «Почтовый двор». В январе сорок пятого Кеппель исчез. Хайнц Виганд ждал своего часа. И в середине марта час этот настал. Но до того у него не было ни малейшего представления, как все сложится и что он предпримет.

Однако при виде первого американского танка Хайнца Виганда словно пронзила молния. У него возникла идея. Идея, естественно, возникла в сознании, по тут же ей подчинились ноги. Виганд кинулся наверх в спальню. Сбросил со шкафов все чемоданы и принялся запихивать в них платья жены. Что еще ему сейчас делать, он, должно быть, в тот момент и сам не знал. Он подтащил два чемодана к двери на улицу, затем спустил вниз еще два, и тут его озарило.

Ручная тележка. Вот оно. Рядом с дверью стояла тележка. Он свалил на нее чемоданы, затем бросился в дом, в подвал, где с одной-единственной свечкой сидела Элиза, втиснувшись между банок с консервированными фруктами. Виганд потащил ее за собой, вверх по лестнице, через весь коридор к дверям. Здесь он подхватил ее на руки (весила она теперь не так уж много), взгромоздил на тележку, поднял дышло и швырнул ей его в ноги, чтобы она могла править. Потом Хайнц Виганд, разбежавшись, подтолкнул тележку, да с таким жаром, что Элиза уже не в силах была притормозить.

От дома Виганда длинная и крутая улица тянется к вокзалу. Вот тут-то и проявилась гениальность идеи, пришедшей в голову Хайнцу Виганду. Тележка получила огромную начальную скорость, и Элизе ничего не оставалось, как удерживать ее посередине улицы и молиться. Испытанные в боях «джи-ай» отскакивали в разные стороны, побледневший от страха сержант въехал на своем джипе в придорожную канаву, а Элиза подпрыгивала на ухабах, тележка вихляла из стороны в сторону, время от времени становясь на одно колесо, чемоданы плясали, сама Элиза сотрясалась, волосы ее развевались, и она кричала не своим голосом. Вот так, с развевающимися волосами и с дикими криками, которые не прекращались до самого конца улицы, Элиза выехала из деревни. Путь ее лежал обратно в Хинцерт, откуда она двадцать пять лет назад приехала.

И еще одно чудо произошло. У Хайнца Виганда вдруг прошла астма. Заметил он это не сразу. Как-то раз он спустился из спальни в кухню и, когда уже был внизу, вспомнил, что позабыл вязаную фуфайку. Он опять пошел наверх и прихватил фуфайку; и лишь вновь в кухне он заметил, что ни разу не останавливался на лестнице. Он еще раз поднялся. И опять проделал это, не останавливаясь. Он глубоко вздохнул. Сбежал по лестнице вниз и снова поднялся наверх. Ничего! Он свободно дышал. Да, он дышал свободно. И тут Хайнц Виганд издал ликующий вопль:

— Дышу!

Так Хайнц Виганд стал новым человеком. Он вновь был мужчиной. По утрам люди видели, как он у раскрытого окна делает зарядку. Он мог бы даже танцевать, и именно этим теперь и занимался: два раза в неделю на «Почтовом дворе».

А однажды утром он вообще не явился на работу. Такого с ним еще никогда не бывало. В половине девятого к нему заглянул, чтобы узнать, в чем дело, Фриц Тайс, подмастерье. Дверь в дом была открыта, кухня — пуста. Хайнца Виганда он застал в постели, тот завтракал. На подносе перед ним стояла чашка солодового кофе и тарелка с двумя ломтиками кукурузного хлеба. Тайс, открыв рот, уставился на эту картину. Хайнц Виганд в постели — рабочий, с важностью вкушающий ломтики кукурузного хлеба, да к тому же — это уж был предел всему — с книгой в руках.

— А ты можешь работать, — сказал Хайнц Виганд, держа чашку кофе в руке. — Если охота есть, иди работай.

Да, он явно рехнулся. Фриц Тайс быстренько убрался. С подобной ситуацией он не хотел иметь ничего общего.

А по средам и субботам Хайнц Виганд регулярно отправлялся на танцы. Ни одного танца он не пропускал. Вальсировал, как юный бог. Еще бы, он ведь дышал. Он дышал полной грудью.

Летчик, Хаупт, Виганд, Ханна и вся их компания уходили, как правило, последними, когда на «Почтовом дворе» музыканты складывали инструменты, а стулья уже составляли на столы. Взявшись под руки — Хаупт всегда с краю из-за своей палки, — они растягивались во всю ширину улицы, смеялись и горланили так, что эхо отдавалось от залитых лунным светом домов.

— Все дерьмо смыло, — кричал аптекарь. — А мы выплыли.

Они приходили на «Почтовый двор» каждую среду и субботу, Ханна с удовольствием танцевала, но однажды вечером Хаупт поднялся и ушел.

Он был уже почти возле дома, когда его догнала Ирмхен. Она всхлипывала, слезы текли у нее по щекам и по подбородку.

— Что же ты убегаешь, дурак? — крикнула она. — Это ж надо, в самом конце у тебя сдают нервы.

Хаупт бросил ее на улице.

Но в следующую субботу снова был вместе со всеми.

Никто не спросил его, почему в тот вечер он ушел, вот только пожилой человек, выглядевший семнадцатилетним, садился теперь рядом с Хауптом, пока Ханна танцевала с летчиком. Он пытался растолковать Хаупту, почему он не должен ревновать Ханну к летчику. Пытался растолковать ему, каково это, когда тебя сбивают.

— Но вас-то никто не сбивал, — сказал Хаупт.

— Зато во время наступления в Арденнах его засыпало взрывом, — сказал господин Кляйн. — Воздействие то же самое.

— Иннигкайт, поди-ка сюда, — позвал Кляйн. — Скажи, даю я или летчик повод для ревности?

— Что ты, миленький, — сказала Анна-Мария Иннигкайт, — конечно, нет. Единственный мужчина за столом — это Хаупт.

— Я?

— А то кто же? — воскликнула госпожа Иннигкайт. — Если б не Ханна, мы бы передрались из-за тебя.

После этого Хаупт вообще перестал бывать на танцах. Через месяц-другой он встретил на улице летчика.

— Почему это вы с Ханной перестали приходить? — спросил летчик.

— Как? Неужели Ханна тоже больше не приходит?

— А ты даже не знал? Понятно, — сказал летчик. Он рассмеялся. Он был, как всегда, элегантен. Дела его явно шли в гору. Говорят, не было ничего такого, что он не сумел бы достать.

III

Экспедиционная контора Баума, большой мрачный дом из красного кирпича, находилась сразу за вокзалом, чуть ниже шлакового сброса, растянувшегося по склону позади депо. Она была зажата среди огородиков, бензоколонки, автомастерской и свалки ржавого металлолома. В этой почти необитаемой местности трехэтажное кирпичное здание в стиле кайзера Вильгельма производило довольно идиотское впечатление: оно было словно из другого набора строительных кубиков — поставленное здесь, должно быть, по недомыслию, оно отражало чей-то не продуманный до конца замысел, чью-то явно спекулятивную идею. Конюшни, гаражи и складские помещения образовывали позади здания слегка размытый четырехугольник. На втором этаже, в почти лишенной мебели конторе, возле огромного окна во всю стену, сидела за конторскими книгами Гертруда Баум. Время от времени она распахивала окно и что-то кричала вниз, во двор. И каждый во дворе это окно знал.

Альфред Баум владел когда-то норковой фермой, потом открыл кинотеатр (первый в деревне, теперь, естественно, он принадлежал другому), а после торговал скотом, минеральными удобрениями, строительными материалами. Это был огромного роста человек с землистым от вечного пьянства лицом, родом из Эльбинга. До тридцать седьмого года ему удалось нажить, помимо долгов, собственный дом с примыкающими строениями да еще расхлябанный грузовик. А потом начали строительство «западного вала». Альфред Баум влез в огромные долги, накупил грузовиков и лошадей, нанял рабочих; сараи, гаражи, двор наконец-то наполнились жизнью, дела Альфреда Баума пошли в гору, ему опять стали отпускать в кредит.

Для инженеров из военно-строительной организации Тодта главным были сроки, им необходимо было доложить, что очередной бункер или серия противотанковых заграждений вступили в строй, как и было намечено, гораздо меньше интересовало их, сколько кубометров щебня, мешков цемента, арматуры или горбыля было на такой бункер ухлопано. У Альфреда Баума и двух его сыновей карманы были набиты деньгами, они швырялись ими, не раздумывая. Земельный участок Баума походил на огромную и довольно хаотичную строительную площадку, жизнь приняла характер какого-то беспрерывного праздника по случаю окончания то одного, то другого объекта. Впрочем, наверху, на письменном столе Гертруды Баум, росли горы счетов, напоминаний об уплате долга, налоговых повесток и жалоб. Работы было более чем достаточно, и свободного капитала не прибавилось. Оставались те же унизительные заботы: не лопнули бы векселя, заводились бы грузовики, продержались бы рабочий день моторы. К тому же Альфред Баум и сыновья пили не меньше прежнего, а может, даже больше. Неотвратимо приближалась война.

Когда у Гертруды родились близнецы, Альфред Баум устроил крестины, продолжавшиеся три дня. Понятно, он хотел сына, и получил сразу двух. Альфред Баум гордился сыновьями. Но продолжалось это недолго. Оба мальчика росли худыми, бледными и очень нервными, они то и дело ударялись, расшибались, падали, рассекали в кровь губы. Они были рождены неудачниками, несчастье преследовало их. Закончить гимназию они не сумели, автомобильная мастерская Вебера расторгла с ними договор об обучении. Разумеется, и марша с полной выкладкой в гитлерюгенде им было не выдержать, однако никому не удалось отговорить их. После семи километров они рухнули на землю без сил. Было ясно, что в эсэсовские части их не возьмут, но они все равно рвались туда. То и дело они попадали в аварии, но считали себя великолепными водителями. Виноватыми у них всегда оказывались другие. С отцом они не выдерживали никакого сравнения.

Созерцание сыновей не доставляло радости Альфреду Бауму. Он не выносил их прыщавых физиономий, их жуликоватости, замешанной на жестокости и приниженности.

Ханне было легче. От нее не требовалось быть сильнее, проворнее и сообразительнее других детей. От нее отец ничего особенного не ждал, она была всего лишь девчонкой. К тому же она была еще и маленькой женщиной. И раз другая женщина там, наверху, в конторе, обращалась с ним очень строго и давно уже ничего от него не хотела, он иной раз давал дочери почувствовать, что теряет та женщина, наверху.

Став постарше, она часто стояла молча, прислонившись к материнскому плечу, пока та глядела из окна на улицу, на неразбериху во дворе — неразбериху, которая с ужасающей быстротой грозила превратиться в хаос. Годовые балансы всякий раз неумолимо демонстрировали Гертруде Баум, на кого она положилась в жизни, и она все больше разочаровывалась в этом человеке, в его силе и обезоруживающем его смехе. Точнее, Гертруда Баум с годами все больше понимала, что этот человек разочаровал ее.

О Ханне вообще никто никогда не заботился. Целыми днями слонялась она по двору, среди собак, лошадей, грузовиков, упаковщиков и монтажников, все рабочие хорошо помнили малышку в пеленках, потом сопливую толстушку и наконец худущую как жердь девчонку-подростка, которая никому не позволяла до себя дотронуться. Двор, конюшни, складские помещения, многочисленные грузовики, свалка ржавого металлолома за домом — все это открывало неиссякаемые возможности для игр, и ей не нужно было искать товарищей. Они обычно являлись сами, иные тайком, потому что родители запрещали общаться с нею, она сама могла выбирать, командовать, навязывать другим свои причуды — ведь она была богата. Но когда ей исполнилось тринадцать, во дворе вдруг настала тишина. Она оборудовала себе комнату в задней части дома, где можно было никого не видеть и не слышать. Из товарищей по играм не осталось ни одного, кто мог бы считаться ее другом или подругой.

О продолжении образования или хотя бы о приобретении приличной профессии, когда она кончила школу, нечего было и мечтать. Естественно, Ханна закончила лишь народную школу. Потом она просто помогала по дому, а если отец отправлялся в дальнюю поездку, уезжала вместе с ним. Когда ей исполнилось шестнадцать, она надела первый в своей жизни костюм. Сшила его на заказ в Трире, а материю до этого никому не показывала. Получив костюм, она немедленно отправилась к парикмахеру. Вечером на «Почтовом дворе» были танцы (мать не пошла с нею). Люди пялили на нее глаза. Отец и братья заказали столик, это был первый в ее жизни бал, и уже очень скоро стало ясно, что никто танцевать с нею не будет.

Однако Ханна выдержала до конца. Она видела, как отец и братья напиваются, слышала, как обращаются с ними люди, слышала и их хмельные, хвастливые речи. Она поняла, почему мать отказалась пойти с ними. Но сама Ханна в костюме мужского покроя, который в Берлине на тридцатилетней женщине сочли бы сверхэлегантным, выдержала до конца. Она была самой красивой девушкой в зале, но выглядела как огородное пугало. И только на последний танец ее наконец пригласили, это сделала Гретель Хаузер, знакомая по школе, толстая, приветливая девушка.

Сначала Ханна избавилась от костюма, потом решительно произвела Гретель в лучшие свои подруги. У нее хватило ума не предпринимать попыток сдружиться с дочерьми нотариуса или местного судьи. Зато Хаузеры, крестьяне средней руки, одно из старейших семейств в округе, радушно приняли ее. А Гретель так просто боготворила новую подругу.

При первой же возможности Ханна отправлялась с отцом в дальние поездки. Она сидела рядом в кабине грузовика, дорога серой лентой уходила вдаль, она видела его руки на рулевом колесе, видела, как сосредоточенно глядит он на дорогу, и так она ехала бы с ним бесконечно. Отправляясь в дальнюю поездку, Альфред Баум брал с собой по меньшей мере два чемодана. Он навещал друзей своей молодости, товарищей по университету: среди них были прокуроры, архитекторы, инженеры. Тут уж он выступал как повелитель огромного транспортного предприятия, владелец самых разных фирм, контрольных пакетов многих строительных компаний. Тут он был великим Зампано, воплощавшим хорошее настроение, хищной акулой, все завидовали ему; было даже трогательно, как твердо был он уверен, что дочь его никогда не проболтается. Видимо, у него была прекрасная молодость, он казался тогда человеком бесконечно одаренным и техническое образование получил в Берлине и Мюнхене, а дальше произошел срыв, после которого никто о нем больше ничего не слышал: в его жизнь вошла ее мать. Рассказывая о ней, он словно повествовал о женщине, которую Ханна никогда не знала, и тогда она начинала понимать, какая сильная это была любовь.

Но самым большим удовольствием для Альфреда Баума было демонстрировать собственную дочь. И если на деле ему нечего было предъявить в качестве вещественных доказательств, то она-то существовала реально, и он хвастался ею перед друзьями так, что она никогда уже не могла этого забыть. А после он брал ее под руку, и они шли еще немного по ночным улицам, смеясь своему маленькому мошенничеству и наслаждаясь собственным невинным бахвальством. Потом он провожал ее в гостиницу и уходил уже один, чаще в привокзальные кварталы. Она понимала, что после таких вечеров ему необходимо напиться.

Она вообще понимала слишком много для своего возраста. Временами это даже пугало Гретель и отдаляло ее от подруги, к тому же Гретель становилось не по себе от смеха, каким Ханна разражалась порой, слушая речи уважаемых людей. Не говоря об ужасе, который внушала ей Ханна, подъезжая к их дому на мотоцикле брата или вскачь подлетая на одной из конторских лошадей, когда Хаузерам в поле требовалась помощь. Все это отпугивало Гретель, но она и завидовала Ханне. Больше всего из-за бронзового цвета кожи, да еще в те минуты, когда, вздыхая, разглядывала в зеркале собственную фигуру.

Ханна работала у Хаузеров, словно была членом их семьи, а это значило — в любое время, когда требовалось им помочь: на посадке свеклы, на сенокосе, когда созревали фрукты, на молотьбе, на уборке картофеля. Сына Хаузеров призвали в тридцать седьмом, и старый Хаузер все больше и больше привлекал Ханну к тем работам, которые прежде выполнял сын. Он не воспротивился, когда однажды она, взяв поводья, провела уже наполовину груженную снопами телегу через довольно опасную ложбину, и без колебаний, с той крестьянской деловитостью, которая заставляет относиться к лошади, как к рабочему инструменту и потому — бережно, зато в нужную минуту выжимая из них все возможное. У Ханны никогда не было водительских прав, однако уже в шестнадцать лет она, если была в том нужда, могла подогнать грузовик вплотную к железнодорожной платформе. Она хорошо разбиралась в моторах, и Хаузер доверял ей работы, к которым никогда не подпустил бы женщину.

И на танцах она тоже сидела за столиком Хаузеров. Но всегда спиной к стойке. С нее хватало и того, что она слышала своих братьев. Ее по-прежнему никто не приглашал, и мало-помалу становилось ясно, что в деревне она вряд ли найдет себе друга. Дело было не только в ее семье и в ее репутации. К ней просто никто не осмеливался подойти, а она в свою очередь так и не научилась тому, чему легко обучается любая девушка, когда, взявши под руки подружек — с левой стороны одну, с правой другую, — прохаживается по улице, хихикая и болтая без умолку, так что парни, сбившись в кучу, начинают смущенно ухмыляться.

А потом это произошло, то самое, и у нее осталась Лени. Гретель была давно уже обручена, день свадьбы назначен, было также оговорено, что она переедет к мужу, крестьянину из небольшой деревни близ Битбурга. Ханна отказывалась назвать отца ребенка, которого носила в себе. Это никого не касается, говорила она, и лицо у нее при этом делалось неприступным, темнело, да так, что никто и не решался ее расспрашивать. Даже Гретель не знала, что произошло на самом деле. Так же неприступно держалась Ханна и дома. Отец, правда, сделал несколько попыток что-нибудь выведать, но скоро прекратил свои расспросы, догадавшись, что здесь не совсем обычная банальная ситуация, а нечто гораздо более серьезное. Он открыл на ее имя счет в банке. Она попросила разрешения оставаться дома до тех пор, пока не родит.

А потом началась война. Братья получили мобилизационные предписания. Альфред Баум пошел добровольцем, грузовики и две лошади были реквизированы для нужд фронта — и вот тогда Гертруда Баум пригласила всю семью на ужин. Она не позволила себе помочь, надела лучшее свое платье, в котором снова стало заметно, какой красивой женщиной она была. Они обсуждали последние мелочи. Кому еще нужно выплатить деньги, для кого предназначен цемент на складе, что делать с двумя лошадьми, теперь ненужными, ведь с двумя оставшимися она и так сумеет вместе со старым Визом, с незапамятных времен незаменимым помощником Альфреда Баума в конюшне и на складах, выполнять все мелкие перевозки в деревне — забирать с вокзала небольшие грузы и доставлять их адресатам. Шесть разных блюд, приготовленных Гертрудой, сменяли одно другое, затем она подала кофе и коньяк, а напоследок еще вино. И когда все сидели за столом, а она хлопотала вокруг, им стало ясно, что это прощание. После первого стакана вина она отправилась спать, сославшись на усталость. Она не попрощалась. Отец и сыновья еще посидели молча, покурили, потом братья тоже поднялись. Альфред Баум сидел, словно окаменев. Ханна молча погладила его по руке, потом ушла и она.

Один из братьев сразу же погиб в Польше, другой — на Курской дуге. После рождения Лени, незадолго до наступления нового, тридцать девятого, года, уехала из дому и Ханна. Время от времени она присылала открытки с видами самых разных городов, но, как правило, без обратного адреса. В декабре сорок четвертого Ханна вернулась. Газогенераторный грузовик, подобравший ее в пути, свернул за шесть километров от деревни. Она поставила чемодан на мокрый снег, ей сбросили рюкзак, и она уселась на чемодан, не в силах двигаться дальше. К тому времени совсем почти стемнело, мела сильная поземка. Лени умоляла, тянула ее изо всех сил, кричала. Наконец столкнула ее в мокрый снег, ухватилась за чемодан и из последних сил поволокла его дальше, так что Ханне поневоле пришлось тащиться за ней. Часа через три они добрели до дома Хаузеров.

К матери она зашла лишь после того, как подыскала себе в Верхней деревне две чердачные комнатушки. Был тихий серый январский день, когда после полудня они с Лени отправились к бабушке. Мелкие редкие снежинки в полном безветрии тихо опускались на землю. Дом казался заброшенным и сплошь был усеян многочисленными следами пуль от пролетавших на бреющем штурмовиков, окна были заколочены, крыша наполовину содрана. Дверь оказалась заперта. Ханна нажала кнопку звонка, не подумав, есть ли электричество. Затем постучала. И уже собралась обойти вокруг дома, как услышала шаги. Они приближались к двери из глубины дома, и потребовалось еще немалое время, прежде чем они раздались рядом. Соседи рассказали Ханне, что эвакуироваться мать отказалась. С той стороны в замок вставили ключ, дверь вначале слегка приоткрылась, а потом как-то робко отворилась пошире.

Если бы Ханна встретила этот скелет на улице, она никогда не узнала бы старухи. Гертруда Баум, судя по всему, давно уже простилась с этим миром. А то, что у нее была дочь, не имело теперь никакого значения. Лени ее вообще раздражала. Свою кровать Гертруда перенесла на кухню. Здесь пахло горьковатым дымом от брикетов. Из всего огромного дома она пользовалась только этим помещением. Ханна пообещала на днях заглянуть снова.

Поспешность, с какой люди принялись строить укрытия в лесу, немало забавляла Ханну. Что бы здесь теперь ни произошло, это будет ничто в сравнении с теми ужасными ночами в сплошных разрывах бомб, которые пережила она с Лени. Вот почему, когда начался артиллерийский обстрел, они с Лени сидели за кухонным столом, где их и нашли.

В конце сентября школа была готова. Начались занятия.

— Ну как ты, решил? — спросила Леа Грунд. — Может, прислать тебе повестку о трудовой повинности?

— Доктор Вайден в любую минуту выпишет мне свидетельство о болезни, — ответил Хаупт.

При этом он усмехнулся. Он знал, что Леа не обидится на него за эти слова. «Дай мне срок», — сказал он однажды, и она придерживалась уговора. По крайней мере до сих пор.

Теперь он заглядывал к ней чаще. Она была нужна ему как рассказчица, из нее он вытягивал всевозможные истории, ему вдруг открылось, что у деревни была и своя собственная большая История. А прежде ему казалось, что эта местность начисто истории лишена, а ее обитатели представлялись ему илотами, мимо которых события проходили, не оставляя следа. Но общение с Леей Грунд давало Хаупту еще одно: это было общение с человеком, который был немцем и в то же время — невиновен.

Об отце Хаупту по-прежнему не удавалось ничего разузнать. Очевидно, Эразмус Хаупт давно уже решил расстаться с женой, полагала фрау Байсер. И вовсе не потому, что у Шарлотты тогда началось что-то с Пельцем. У нее и началось-то с Пельцем потому, что он хотел ее оставить. Вся его жизнь оказалась ошибочной, часто повторял он. И теперь грядет катастрофа. В таких случаях она, правда, возражала, что катастрофа — это фашизм и война, а наступающий крах — это скорее конец катастрофы, по она уже тогда понимала, что он имеет в виду. Позже состояние отца немного улучшилось. Когда они вернулись из укрытия, комната его выглядела так, словно он ее только что оставил: постель не заправлена, на столе чашка, тарелка, хлебные крошки, раскрытая книга. Пока фрау Байсер рассказывала все это, взгляд Хаупта случайно упал на корзину в углу комнаты, и он вдруг живо вспомнил эти домашние туфли, и пижаму, и свитер. Вещи отца — все, что осталось, словно сам Эразмус давно уже умер.

Шорш Эдер рассказывал, что до начала марта Эразмус нередко заглядывал на «Почтовый двор». Он все хотел выяснить, что произошло с теми тремя русскими, которые летом сорок четвертого погибли на фабрике у Цандера. И кто был причастен к поджогу синагоги, к убийству Генриха Грюна, которого утром нашли мертвым возле его лавочки. Кто на кого написал донос, кто кого отправил в концлагерь. Он говорил, что придет Судный час и ничто не должно быть забыто, тогда разверзнутся могилы и восстанут все убитые. Нередко приходилось уводить его, ведь за такие речи он мог и головой поплатиться.

Георг не простил Хаупту время, проведенное с Ханной, их вечера на «Почтовом дворе». Поначалу Хаупт пытался брать его с собой, но Георг упорно отказывался. Лишь спустя какое-то время до Хаупта дошло, что приглашал он его, как правило, в последний момент, когда сам уже был в пальто, тогда он словно между делом спрашивал, не хочет ли Георг пойти с ним. Вечерами, когда они вместе сидели в комнате Хаупта (каморка Георга не отапливалась), тот наблюдал за братом уголками глаз. Георг держал в руках книгу, по Хаупт видел, что он не читает. Вот уже несколько минут он не переворачивал страниц.

Леа настойчиво подталкивала его к решению. Им очень нужны учителя. Да и с Георгом, по ее мнению, тоже так дальше продолжаться не может. Парию необходимо закончить школу. Ожесточенное молчание Георга все больше взвинчивало Хаупта. Злость закипала в нем вечерами, когда он возвращался домой, а Георг в который уже раз отсутствовал. Он не имел ни малейшего представления, где тот болтается. Наконец в какое-то воскресенье он не выдержал. Дети указали ему, в какую сторону направился Георг. Тогда Хаупт все понял.

Георг сидел в кустарнике, оставшемся от рощи, там, где они поджидали американцев.

— Чего тебе надо? — заорал Георг, увидев его. — Оставь меня наконец в покое.

— Но ты же только и делаешь, что копаешься в собственном дерьме! — рявкнул Хаупт в ответ. — Ты провонял уже насквозь.

И он начал продираться к Георгу сквозь разросшийся кустарник.

— А ты, на кого ты похож в своих солдатских лохмотьях? — крикнул Георг. — Чучело настоящее.

И незаметно двинулся в глубь зарослей.

— Зачем ты вызволил меня из тюрьмы? Для чего?

— Идем домой! — резко оборвал Хаупт.

— Домой? Это что — шутка? Просто великолепная шутка!

Они стояли друг против друга с перекошенными от гнева лицами, оборванные, одичавшие.

Хаупт продирался к Георгу все ближе, раздвигая густой кустарник, перелезая через скошенные снарядами ветки и расщепленные стволы деревьев, пока не оказался от него на расстоянии вытянутой руки. Он схватил брата за плечо и с силой толкнул вперед. И тут наконец Георг заплакал. По дороге домой Хаупт обнял его за плечи, и непонятно было, хотел ли он опереться на Георга или утешить его.

Через несколько дней объявился Мундт.

Дети внезапно кинулись врассыпную. На месте остались только Флориан и Освальд. Виновник переполоха явно находился где-то за его спиной. Хаупт обернулся.

К ним приближался полноватый мужчина под шестьдесят, спортивного типа — загоревшая лысина, сорочка с короткими рукавами расстегнута, и видны седые волосы на груди, а выступающие худые ягодицы обтянуты брюками цвета хаки до колен, голые ноги, кривые и жилистые, выдающие опытного туриста, на ногах — сандалии.

Мундт улыбался. Должно быть, эффект, вызванный его появлением, ему польстил. Он благодушно потрепал Флориана по руке, потом по плечу, погладил Освальда по торчащим в разные стороны волосам.

— Ну и времена, Хаупт. Кто только сейчас не раскрывает рта, кто только не выражает своего мнения! Поразительно.

Мундт между тем уже не просто ласково поглаживал, по сладострастно пощипывал мальчишек. Освальд стоял словно окаменев. Флориан и Хаупт обменялись взглядом. Хаупт решительно высвободил мальчишек из загорелых, цепких рук Мундт а.

— Давайте-ка быстро отсюда.

Мундт по-прежнему улыбался.

— В нынешних временах есть и кое-что хорошее, — сказал Хаупт, судорожно втянув в себя воздух. — Вас по крайней мере вывели из игры.

— Вообще-то вы всегда были посредственным учеником, Хаупт, — сказал Мундт ласково. — Вечно все понаслышке, и никакой основательности в знаниях.

Мундт все еще улыбался. Но уголки глаз у него слегка подрагивали, будто что-то его задело.

— Я постараюсь, чтобы вас не восстановили в должности, — сказал Хаупт.

— Но лично с вами у меня никогда не было конфликтов.

— Здесь вам больше зацепиться не удастся, Мундт.

— Смотрите не промахнитесь! Вам этого долго не выдержать. Я-то вас знаю.

Хаупт повернулся и пошел прочь. Ноги плохо держали его, ему казалось, что земля под ним ходуном ходит. Его вдруг начало мутить.

— Я почти уверена, что он был тайным агентом гестапо, — сказала Леа Грунд. — Но доказать это будет трудно. Возможно, он и в партии-то не состоял. Да и вообще, все полицейские архивы, начиная с тридцать пятого года, исчезли. Сейчас главное — нам занять места этих людей. А Мундт вылетел из игры. Теперь его никто не будет бояться.

В тот вечер, когда Хаупт вытащил Георга из рощи, тот рассказал, как однажды вечером избил Пельца. Он тогда поздно вернулся домой, в музыкальном салоне кто-то играл на рояле, и он вошел туда. Он назвал мать потаскухой.

А еще он рассказал о Бернхарде, убитом тогда в роще.

— Мать запретила ему идти в вервольфы. Он тайком убегал из дому, а после окончания учений мы еще и издевались над ним: иди-ка домой к мамочке, пусть она тебя как следует вздует. Он был самый маленький из нас. И никогда по-настоящему не смеялся. А все время точно присматривался. Он много читал. Одно-единственное кровавое пятнышко было у него на груди. И лицо такое же, как обычно. Все в веснушках и спокойное.

Хаупт дал согласие работать в школе учителем.

Леа Грунд, естественно, сочла это своей заслугой. Уверенность ее в себе была неколебима, и основывалась она не в последнюю очередь на том, что Леа приходилась племянницей, а также, как подчеркивала она сама, была ученицей того самого знаменитого патера Файта, который, хотя и был весьма спорной фигурой в глазах как светских, так и церковных властей, пользовался до сих пор в деревне уважением и доброй памятью. Это на его могиле стали пышно разрастаться цветы в тридцать третьем году.

Якобу Файту было уже восемьдесят, когда Леа приехала в деревню, чтобы помочь в уходе за старцем, ведь его экономка состарилась вместе с ним. Это было в тысяча девятисотом году, через пять лет Якоб Файт умер, а она скоро вышла замуж за Юлиуса Грунда, тогда ей исполнилось двадцать.

Она была робкой, запуганной девчонкой. Чуть ли не силой сунули ее в поезд, и она проревела всю дорогу, показавшуюся ей бесконечной. К тоске по родному дому примешивался еще и страх перед дядюшкой, сильно смахивавшим с первого взгляда на большого и старого зверя. Уже тогда вокруг имени его ходили легенды, и это вселяло в ее детскую душу смятение и ужас.

Было не так уж трудно прочесть у нее на лице, как она несчастна, и потому Якоб Файт сказал:

— Сначала хорошенько выспись, а потом скажешь мне, что ты решила. Если хочешь вернуться, я скажу, что священнику не подобает держать такую красивую девушку у себя в доме. Мне нужна дурнушка.

Она так никогда и не сказала ему, что решила. Якоб Файт, несмотря на свои восемьдесят лет, поддерживал весьма обширную переписку. Ему всю жизнь приходилось страдать от недостатка общения, говорил он. Понятно, что Мальхен, экономка, давно уже перестала прислушиваться к его болтовне за столом или в кухне, когда, отвлекая ее от чистки картофеля или глажения белья, он надоедал ей рассуждениями о Бисмарке, а то еще соображениями, высказанными каким-то каноником по поводу гражданского брака. Совсем иначе относилась к нему Леа, и Якоб Файт уловил это сразу же.

К тому времени минуло два года, как умер папа Пий IX, и новый папа, Лев XIII, успел уже договориться с Бисмарком. До Леи докатились отзвуки спора, который берлинский врач по фамилии Вирхов ошибочно назвал «культуркампф»[19], это были отзвуки времени, когда Якобу Файту еще позволено было делать то, что он с великим удовольствием делал всю жизнь, — бороться. Усмехаясь, он показал Лее копию доклада, который в декабре 1875 года бургомистр Рюдель адресовал королевскому ландрату в Трире.

«Вследствие тайного подстрекательства патера Файта здесь господствует ныне весьма недоброжелательное настроение по отношению к определенным чиновникам (жандармерии). Ранее жители неизменно встречали меня с подобающим уважением и дружелюбием, в последнее время, однако, они приветствуют меня при встречах лишь от случая к случаю и, как правило, проходя мимо, отворачиваются в сторону. Девятнадцатого декабря я хотел лично удостовериться в том, что Файт ведет богослужение надлежащим образом; при этом, однако, меня даже публично осмеяли. Состоялись даже, как я сумел выяснить впоследствии, некие публичные сборища, имевшие целью побитие меня камнями. Гнусный этот замысел, однако, не осуществился, благодаря вмешательству некоего достойного человека. („Это был я!“ — воскликнул Якоб Файт.) Подобное общественное брожение сохранится и даже усилится, покуда здесь остается Якоб Файт. Посему было бы чрезвычайно желательно по возможности скорейшее удаление отсюда этого человека».

Якоб Файт помирал со смеху, видя выражение ее лица. Это же противоестественно: чтобы патер — воплощение высшего авторитета в ее глазах — обвинялся в том, что свершал церковные обряды, не имея на то соответствующих полномочий, да еще за это должен был предстать перед исправительным полицейским судом в Трире. («Но я был оправдан за отсутствием улик!» — торжествующе выкрикнул Якоб Файт.) Чтобы патер только упомянул о своем враждебном отношении к церкви в новогодней проповеди, а какой-то учителишка тут же донес бы на него. («Филипп, так его звали, эту мразь», — гремел голос Якоба Файта.) Чтобы против этого патера возбудили судебный процесс из-за того, что во время праздника Тела Господня он разрешил процессии двигаться под музыку. И чтобы ему запретили совершение всех обрядов. («Но все равно я продолжал и дальше исполнять свой долг!» — выкрикнул Якоб Файт.) Все это для пятнадцатилетней девушки было непостижимо.

— Но разве власти и церковь не одно и то же?

— В том-то и дело, что нет, — громогласно провозгласил Якоб Файт. — Да, собственно говоря, этого и не должно быть.

Мальхен бранилась. Он внушает молодой особе вредные, строптивые мысли, он учит ее неповиновению и мятежу.

Это и в самом деле было так. Впервые Леа поняла, что государство может быть чем-то таким, против чего необходимо бороться. И что у человека должно быть право на такую борьбу.

Не один месяц молодежь деревни несла караул, чтобы вовремя предупредить о появлении жандармов, которые могли нагрянуть внезапно, дабы представить наконец свидетельства ослушания патера Файта. Леа словно воочию видела благородных юношей с факелами в руках, напряженно всматривающихся в ночную тьму. Но больше всего она любила историю, как дядю приговорили к денежному штрафу в триста талеров, который мог быть заменен тремя месяцами тюрьмы. Понятно, штрафа он не уплатил (и уплатить не мог), а следовательно, его имущество должны были описать, и тогда крестьяне в одну из декабрьских ночей погрузили на телеги его мебель и книги и доставили все это в Трир. В новогоднюю ночь Якоб Файт отслужил свою последнюю мессу и, прежде чем его успели арестовать, переправился через люксембургскую границу в Гревенмахер. Картина эта так и стояла у Леи перед глазами: вереница нагруженных доверху телег («Должен тебя разочаровать, телега была всего одна», — сказал Якоб Файт), ясная морозная ночь с поскрипывающим под ногами снегом, горящие факелы (ох уж эти факелы!), у всех благочестивое и одновременно радостное настроение, звучащие в воздухе псалмы, в каком-то смысле даже безумная процессия.

Роспуск Отделения католической церкви в прусском министерстве по делам культов, параграф закона о церковных проповедях, закон о государственном надзоре за школьным образованием, майские законы, закон об обязательном гражданском браке, закон о государственном надзоре за имуществом католических епархий — единственное, что от всего этого осталось, был гражданский брак.

Но исходило все это из Пруссии, а что такое Пруссия, она знала и сама: это был лесничий Катте. Долговязый, сухопарый человек, настоящий прусский юнкер, солдафон, умеющий разговаривать только командами, он не стеснялся писать доносы на детей и старух, осмеливавшихся притащить из лесу охапку хвороста или ведерко малины.

— Пока они у нас не появились, весь Хунсрюк был зеленым, — говаривал нередко Якоб Файт. — Вместе с пруссаками к нам в леса пришла дугласова пихта, и Хунсрюк сразу помрачнел. В мебельную фабрику превратили они нашу землю.

Еще в те времена дугласову пихту называли «прусским деревом», а если кто призывался, то он шел не в армию, а «служить пруссакам».

— Ох уж эти великодержавные прусские господа, какие же они на самом деле голодранцы!

Легенды о прусской скупости вызывали веселый смех на Рейне и Мозеле, в областях, которые должны были кормить этих господ. Можно, конечно, назвать голод и постом, но это не одно и то же. Ведь это ужасно, вздыхал Якоб Файт, что только подавали к столу в доме лесничего. Зато плодиться они могли, как кролики. Каждый год лесничий неукоснительно производил на свет ребенка. Ненависть к пруссакам, которую Якоб Файт внушил и Лее, была давним счетом, восходившим еще к тысяча восемьсот четырнадцатому году, когда эти господа впервые появились здесь и вели себя словно в завоеванной стране.

В народе рассказывали бесчисленные истории о том, как патер Файт обвел лесничего вокруг пальца, выставил его на всеобщее посмешище, сбил с него спесь. Лишь немногие из них соответствовали действительности, почти все были просто выдумкой, и казалось, они распространяются сами собой. Тем временем боевые петухи состарились: и долговязый, сухопарый пруссак, и бывший мозельский крестьянин, — их взаимная неприязнь состарилась вместе с ними.

— Не по-христиански это, — шипела Мальхен, — ничего не забывать и ничего не прощать!

— Ну, заладила! — восклицал на это Якоб Файт. — Да ведь у этих пруссаков пусто не только на столах, но и в головах тоже.

Это была любимая тема Якоба Файта. Сам он говорил по-французски почти так же хорошо, как и по-немецки, и в его применительно к жалованью духовного лица низшего звания огромной библиотеке имелось множество книг на французском. Большинство его любимых писателей были французы. Правда, попытки его давать Лее уроки французского языка сорвались из-за ожесточенного сопротивления Мальхен, но все-таки он сумел привить племяннице Лее любовь к стране, к которой Хунсрюк находился ближе всех других немецких областей, к стране, которой они многим были обязаны.

Мальхен была права, возражая против того, чтобы он отвлекал девушку от домашних дел. Хлопот с ним и так хватало — особенно когда он пытался сделать что-нибудь полезное.

Например, обработать сад. Или завести пчел. Как гордился он, когда смог преподнести Мальхен первое ведерко меда! Но что сказала Мальхен?

— Как, и это все? И это дали четыре роя?

Она была, бесспорно, права. Но как могло что-то цвести, если все время шел дождь? Причина была в погоде, типичной для Хунсрюка, в вечно дождливом, холодном лете у них в горах.

— Откуда же им взять мед?

— А откуда нам взять деньги на сахар? — вопрошала Мальхен. — Мешок сахару извели на какие-то пять кило меда!

— Шесть с половиной, — поправлял Якоб Файт. — Но разве пчелы не удивительные существа? Даже, можно сказать, существа аллегорические. Прекрасный пример для воскресной проповеди. Как все у них разумно! И какое богатство мысли!

В течение трех лет — а именно столько продолжался эксперимент с пчелами — вся община была в курсе пчелиных дел своего патера. («Наш господин», — называли они его и приветствовали неизменно словами: «Хвала Иисусу Христу!»)

Мальхен, однако, подозревала, и не без оснований, что его интересовали не пчелы, и тем более не мед, по сама процедура ухода за ними, все эти сложные приспособления и инструменты. Ему просто интересно было бегать по саду с дымокуром в руках, в перчатках и в шляпе с защитной сеткой.

Через три года все кончилось. То есть кончилось с пчелами, но началось с айвой. Подобно тому как Лукулл насаждал вишню в Италии, Якоб Файт пытался насадить айву в высокогорном лесу.

— И я еще должна была варить из нес желе, — рассказывала Мальхен. — Попробуй-ка добейся, чтобы оно было достаточно крепким.

Но чем для пчел было лето, тем для айвы была зима. Большинство деревьев зимой вымерзало. Такова же была судьба экспериментов с августовскими яблоками, грушами Вильямса, китайской капустой, спаржей и с разведением шампиньонов в подвале ризницы. Якоб Файт просто не мог принимать Хунсрюк таким, как он есть. Ему постоянно хотелось облагородить его.

— А моя чудная белокочанная капуста?! А кольраби? А цветная капуста? Что, все это, по-твоему, пустяк?

— Не могу я готовить на обед одну капусту! — кричала в ответ Мальхен. — Я уже делала капусту три раза подряд. Я этого больше не вынесу.

— Тогда законсервируй ее, — не сдавался Якоб Файт. — Или выброси.

Глубоко разобиженный, он запирался в своем кабинете.

— Пришлось мне помучиться, — рассказывала Мальхен. — Всего-то у него всегда было в три раза больше, чем нужно. Я хочу иметь всего вдоволь, говорил он. Однако не привередничал — ел все, что я подавала на стол.

Впрочем, не только с погодой Хунсрюка не желал мириться Якоб Файт. Пусть немецкий католицизм и пошел в конце концов на сделку с прусским юнкерски-капиталистическим государством, но только не Якоб Файт. Он спорил даже со своим высшим повелителем на земле. Ибо то, что папа Лев XIII проповедовал в своей энциклике «Rerum novarum»[20], было совсем не но вкусу Якобу Файту.

Он внушал Лее, что даже тот высочайший авторитет, который стоит выше самой высокой светской власти, можно критиковать. Критиковать — и тебя вовсе не поразит тут же молния. Она слышала такие имена, как Феброниус (он же викарный епископ Иоганн Николаус Хонтхаймский), Виттенберг (глубоко почитаемый учитель Якоба Файта), упоминались имена и некоего Карла Маркса, епископа Хоммера, Хермеса — но тут уж Леа совсем ничего не понимала. Она улавливала лишь, что корреспонденты Якоба Файта обвиняют его в том, что он вырывает цитаты из общего контекста, сваливает в кучу разные исторические факты, что он вообще демократ (это, очевидно, было чем-то ужасным).

— Да, демократ, — мрачно бормотал Якоб Файт.

— А теперь кончайте! — кричала Мальхен.

Но что же не устраивало Якоба Файта в этой энциклике? И как он вообще оказался в этой дыре — Хунсрюке?

В тысяча восемьсот сорок восьмом году Якоб Файт, двадцативосьмилетний блестяще одаренный священник в управлении епархиального епископа в Трире, мог еще рассчитывать на головокружительную карьеру, год же спустя он обосновался уже в своем горном лесу, там, где чувствовал себя на своем месте.

Когда в сорок восьмом году проходили майские выборы, жителям Трира предстояло выбирать между консерватором Фридрихом Целлем и другим кандидатом, горячим и дерзким на язык радикалом-республиканцем, который был очень популярен в народе, настолько популярен, что в тысяча восемьсот пятьдесят первом году пруссаки приговорили его к смертной казни, тут же вызвали из Кёльна единственного на всю Рейнскую область палача, мастера Хаммеля, и его помощников, дабы спешно казнить его, хотя бы in effigie[21] (на следующее утро объявление на позорном столбе с именем этого человека было украшено розами), звали его Людвиг Симон.

Первого мая в выборщики прошли только сторонники его радикальной республиканской партии, одиннадцатого мая ста пятнадцатью голосами из ста сорока пяти он сам был избран во Франкфуртское национальное собрание.

Трирский епископ (о чудо!) воздержался и не высказал своей точки зрения на выборы, а потому за Людвига Симона проголосовала еще и значительная часть низшего духовенства.

Это был тот самый год, когда Якоб Маркс, профессор духовной семинарии в Трире, выступая перед Обществом святого Пия, заявил, что государство проводит позорную опеку церкви, используя при этом давление, хитрость и грубое насилие. С тех пор как существует Пруссия, сказал он, для церкви и религии можно ожидать только самого худшего. Он ненавидит неограниченную власть князей. Государство ныне, утверждал он, захватило себе все права и преимущества, народу же оставило лишь обязанности и дополнительные тяготы. Профессор Маркс потребовал предоставить народу политические и социальные права, дарованные ему самой природой. «Мы хотим, мы требуем свободы, — провозгласил профессор, — слишком долго мы пребывали в недостойном рабстве».

Видимо, в Трире уже тогда господствовали довольно прогрессивные настроения, вот почему тот же Якоб Маркс опубликовал в католическом ежегоднике за тысяча восемьсот сорок седьмой год статью под названием «Иезуиты как предшественники коммунизма». И признавал, что от коммунизма его отвращает, собственно, только атеизм. В остальном же иезуиты давно уже осуществили его, а именно в Парагвае.

Третьего мая сорок восьмого года был предпринят штурм караульни городского гарнизона, и в городе развевалось не только германское знамя (черно-красно-золотое, а не черно-бело-красное) на ратуше, но на башне церкви святого Гангольфа — это был единственный случай в Рейнской области — еще и красное.

Якоб Файт тогда, похоже, изрядно побушевал, да так, что на весь остаток дней его отправили в лесную глухомань. Однако вытянуть из него что-то в этой связи было невозможно. Это был кусок его прошлого, который со временем затвердел, пропитался горечью и сделался неприступным. Вот только «Rerum novarum» была ему не по вкусу. Решительно не по вкусу.

Леа была замужем уже около двух лет, когда Юлиус Грунд и Ханнес решили заняться садом дяди Якоба. К тому времени сад совсем зарос. Начав его перекапывать, они натолкнулись на каменную кладку. Когда они раскопали первые два метра, а конца все еще видно не было, Юлиус позвал Лею.

— Мне кажется, здесь стояли ульи, — сказала она.

— Но ведь на этой кладке можно построить двухэтажный дом, — сказал Ханнес.

Фундамент был шириною примерно в метр и сложен из самого лучшего бута.

— Ханнес, тащи-ка кирку, лом и кувалду, — приказал Юлиус Грунд в отчаянии.

Леа смеялась так, что у нее закололо в боку.

В другом углу сада Ханнес наткнулся еще на одну кладку. Она была таких же гигантских размеров, как фундамент под ульи, оказалось, что это бассейн для золотых рыбок. В нем отдельно были выложены огромные чаши, в которых дядя Якоб, очевидно, собирался разводить лилии. В центре нечто похожее на фонтан в виде рыбы. Впрочем, сей скульптурный проект, то есть то, что должно было в будущем стать рыбой, был закончен ваятелем, явно осознавшим свое бессилие, едва наполовину.

— Я никогда не глядела, чем он тут занимался, — сказала Мальхен. — Если хочешь поберечь свои нервы, лучше не задумывайся об этом.

Ханнес вывез две тележки бута, когда Юлиус Грунд наконец сказал:

— Кончай, не хочу я знать, что там еще упрятано в земле.

— Мы знаем, что вы имеете в виду, — сказал Мундт, когда Леа Грунд украсила цветами могилу дяди. Но тогда речь шла не только о патере Файте.

Осенью 1923 года Дортен и Матес провозгласили в Кобленце Временное правительство Рейнской республики. После того как двадцать шестого октября правительство это было признано французским главнокомандующим Тираром, Юлиус Грунд провозгласил Рейнскую республику и в деревне.

В 1932 году Юлиус Грунд через газету «Хохвальд-цайтунг» ответил некоему адвокату, по фамилии Кламрот, нападавшему на него в газете «Фёлькишер Меркур»: «Не надейтесь, что большинство населения выберет своим представителем одного из членов вашей партии. Неужели вы пребываете в заблуждении, будто большинство населения составляют несколько базарных крикунов да марателей булыжной мостовой? Запомните, господин писака, мы вас не боимся, даже если когда-нибудь вы и станете у руля в грядущем третьем рейхе. (Но еще чуточку терпения.) Мы без страха идем по нашему прямому пути, и я не позволю вам диктовать мне, даже если вы будете ежедневно поминать меня в ваших газетенках…»

На выборах в рейхстаг шестого ноября того же года за национал-социалистскую партию было подано 564 голоса, за партию центра Юлиуса Грунда — 863, за социал-демократов — 216, за коммунистов — 132. Почти две трети населения были против нацистов. Полгода спустя, в марте 1933 года, деревня была объявлена образцовой в своем «гау», округе.

Была поздняя осень, один из вечеров особенно хорошо запомнился Ханне. Она сидела у окна, и все, что она видела, было привычным: глубокая долина, за ней вздымающиеся горные кряжи, поросшие темным лесом, и голубой отлив на вершинах самых дальних из них. А над всем этим — перламутровые облака, и посередине — разрыв, сияющий белым светом.

Она помнила, что заходила Лени, попросила хлеба и снова ушла.

Перед нею раскинулась та же земля, что была здесь и столетия назад, только в небе происходило незаметное, медленно свершающееся движение, но уловить его мог лишь тот, кто, так же как она, долго сидел у окна, всматриваясь в разрыв между облаками, цвет которого постепенно менялся от белого к золотому и медно-красному.

У нее не было желания двигаться. Она сидела, день менял свои краски, и в какой-то миг все словно бы ей надоело, она встала и включила свет.

На следующий день Хаузер обещал помочь ей вывезти дрова, выделенные для нее общиной. Сразу после обеда она отправилась в путь. Положила в хозяйственную сумку самые старые туфли, рабочий халат, платок на голову и флягу с водой. Был холодный, безоблачный день. Ей предстояло немало пройти до участка, где были сложены ее дрова. Светло-серая кора буковых стволов, чуть красноватая белизна поленьев, сухая листва под ногами, мягкий, пушистый мох, солнечные блики меж деревьев, запах пота, поднимающийся постепенно от ее одежды, хрупкость твердой древесины, нарастающее чувство усталости, белеющие валуны среди мха, звонкие крики петухов в отдалении, рыжеватая земля. Полено за поленом перетаскивала она поближе к дороге. Деревня была далеко. К вечеру она стала все больше мерзнуть и уселась, сохраняя тепло, на охапку дров.

Хаузер приехал, когда уже начало смеркаться, быстро развернул глухо фыркающих лошадей и взялся за погрузку дров. В прохладном и чистом лесном воздухе запах одежды Хаузера мешался с запахом лошадей и упряжи. Когда все было готово, Ханна влезла на телегу, и, как только, подчиняясь резким крикам Хаузера, дернулись лошади, казавшиеся с телеги огромными, она откинулась на мешок соломы, заботливо подложенный для нее Хаузером, покорившись покачиванию вяло поскрипывающей телеги. Какое-то время Хаузер шел по дороге, потом, когда она стала ровнее, уселся рядом. В рассеянном свете звезд он казался ей большой темной глыбой.

В простирающемся до горизонта море лесов деревни выглядели раскинутыми на только что раскорчеванных участках островками, потерянными в мертвой лесной зыби. Дома здесь испокон веков строили низкие, двухэтажные. Слева — жилая часть, два окна, над ними еще два окна, рядом входная дверь, дальше ворота в сарай, дверь в хлев и маленькое окошко, все сложено из бута, оштукатурено белой или чугунно-серой штукатуркой. Крыша шиферная. Никаких вариаций, никаких орнаментов или украшений — ничего, свидетельствующего о достатке хозяев. Расстояние между домами редко бывало большим, их прижимали друг к другу, их словно вставляли один в другой, используя каждый квадратный метр этой почти не заселенной земли. Дома наверняка были очень старые, но, лишенные признаков определенного стиля, казались какими-то внеисторическими, лишенными возраста — серые и сгорбившиеся под дождем, под тяжелыми облаками, что тянулись обычно с запада.

Первая дверь по коридору за разбитой, отработавшей свое входной была вечно заперта. Она вела в залу. Прихожие всегда узкие, выложенные каменными плитами. Кухни помещались, как правило, в задней части дома, окнами во двор или в сад. Низкие, темные, набитые засаленной, без признаков стиля, обшарпанной мебелью. Всюду полно мух, удушливо-сладковатый запах молока и конюшни.

В передней части дома все было иначе: здесь, где беленый потолок нависал над добротными буфетами черного дерева, на стенах висели свадебные фотографии, фотографии детей, принимающих первое причастие, маленькие солдатские фото, обрамленные траурным крепом и веткой бука (рядовой состав), здесь, где висели на стенах огромные, пышные распятия, а рядом с дверью стояли чаши со святой водой, где на подоконниках валялись дохлые мухи, — здесь была вечно запертая зала, большая парадная комната.

Церковь в деревне была огромной, конца девятнадцатого века, с гипсовыми изваяниями Христа, кровоточащими сердцами и статуями богоматери.

Большинство здешних жителей умирали дома, покойника выставляли в гробу перед дверью и потом торжественно уносили, впереди процессии шагал служка в длинном белом стихаре, держа перед собой шест в рост человека с маленьким распятием. За ним следовал второй служка, размахивающий кадильницей, затем — сам патер, далее несли гроб, шествие замыкали женщины. Закутанные во все черное, они скороговоркой твердили молитву деве Марии. Смерть здесь была чем-то незначащим. Слишком тесно лежали усопшие рядом на кладбище, чтобы у кого-нибудь могла возникнуть мысль о каком-то особом достоинстве, так же тесно, как и жили, и смиренно, как смиренно зеленел бук на их могилах.

Ночами здесь было тихо. Автомобиль или запоздалую телегу слышно было далеко, тишину нарушал только дождь и завывание ветра. Много времени прошло, прежде чем тишина эта перестала гудеть в ушах Ханны, прежде чем она начала ощущать ее словно некое расширяющееся пространство, в которое, засыпая, погружалась, словно в воду. Все реже просыпалась она теперь ночью от кошмаров, все реже пробегала с Лени мимо горящих домов, проползала через проломы в стенах, все реже обрушивались за спиной потолки убежищ, все реже бывала она заперта в меблированных комнатах, когда разрывы слышались все ближе и под ней начинал проваливаться пол, и все реже кричала она глухо, беззвучно, похороненная заживо, с набитым землею ртом.

Все чаще могла она теперь вспоминать эти меблированные комнаты, кухни-столовые, каморки в гостиницах, бомбоубежища, сборные пункты, транспорты с эвакуируемыми, пересыльные лагеря, — вспоминать почти без волнения, а порой даже спокойно.

В октябре вернулся отец. Мать попросила сообщить Ханне об этом. Он лежал на подушках, исхудавший как скелет. Голова казалась огромной, так же как и кисти иссохших рук. Глаза блестели, на скулах горели два алых пятна. Рука у него была горячая и сухая. Под подушкой лежал платок, весь в пятнах крови. Он уже еле говорил, но улыбался.

Он крепко ухватился за руку Ханны. Мать молча постояла возле них, потом ушла, раздраженно махнув рукой. Она была урожденная Фетцер. Фетцеры происходили из местных цыган, осевших здесь, когда построили железную дорогу. Это был большой клан, обосновавшийся на горе, и если разыскивали участника поножовщины, воришку, укравшего курицу, или взломщика, то полиция долгое время прежде всего шла к ним.

Альфред Баум с другом ехали тогда в Трир, это было их каникулярное путешествие по долине Мозеля на машине марки «ганомаг», принадлежавшей другу, и лишь из-за склонности Альфреда Баума ко всему необычному они заночевали в этой дыре. Он увидел ее, потому что официантка забыла прикрыть дверь на кухню. А в полночь она сама открыла дверь в комнату Альфреда Баума. Приятель поехал дальше один, Альфред Баум остался.

Триумф Гертруды Фетцер был, видимо, грандиозным.

Рядом с ней вдруг появился муж, с которым здоровался за руку сам нотариус. Она была неглупа, но другой работы, кроме как на кухне «Почтового двора», для нее не нашлось. Она была красива, по именно за это ее ненавидели. Она была одинока, потому что ее боялись из-за внезапных вспышек гнева, из-за, казалось бы, неожиданных приступов угрюмости, свойственных Фетцерам. А она ненавидела свою семью, свой клан, вечную сутолоку в низкой, сырой лачуге, ненавидела невежество своих сородичей, их суеверия и извечную склонность к распрям, ненавидела собственного отца. Посетители пивной развлекались, специально вызывая ее из кухни, чтобы поглядеть, как она будет вытаскивать из-под стола пьяного отца и тащить домой. Они насмехались над Фетцерами, насмехались и над ее отвращением к Фетцерам.

Отец Гертруды, старый, сгорбленный человек, пропивал каждый грош, который попадал ему в руки. Он лечил животных. А еще вырезал из дерева поварешки, ходил по домам, продавая ягоды из лесу, грибы, лягушачьи лапки. Но крестьянам он был необходим. Он знал множество трав, знал способы приготовления всевозможных солей, отваров, микстур; он знал лес. К тому же он умел поставить на ноги скот, на который все уже махнули рукой. Он обращался к животным на языке, которого никто не понимал — должно быть, это был воровской жаргон или цыганский язык. В свое искусство он хотел посвятить и Гертруду. У нее есть дар, говорил он. Он хотел показать ей места, где растут грибы и целебные травы, места, где когда-то копался в земле, по она лишь отмахивалась с презрительным смехом.

Гертруда пела в церковном хоре. У нее был прекрасный альт, но сольные партии все равно доставались другим. Пельц тайком давал ей уроки. Когда-нибудь ее голос еще откроют, уверял он. Но уроки Пельца, к которому она питала глубочайшее отвращение, в сырой и холодной церкви были хуже самого горького лекарства. Он сделал бы все, что бы только она ни пожелала, позволь она ему хотя бы прикоснуться к себе. Когда в той же церкви она стояла рядом с Альфредом Баумом перед священником, она готова была кричать от радости. Вот это триумф!

А потом Альфред Баум вдруг открыл кинотеатр. Вместо того чтобы вернуться в Мюнхен и закончить учебу, он открыл кинотеатр, остался навек в этой дыре, показывая фильмы, каких должен был бы стыдиться, всю эту смехотворную муру; из трактиров к нему стали стекаться разные подонки, от которых, как она надеялась, она избавилась уже навсегда, те же самые типы, что и прежде, приставали к ней, когда она сидела в кассе, продавая билеты.

Альфред Баум выкачал из деревни уйму денег, но на пользу это все равно не пошло: он тратил их на платья для нее, на украшения. И чем больше он пытался ее умиротворить, тем только становилось хуже. А потом на смену кинотеатру пришла норковая ферма, затем торговля удобрениями и, наконец, экспедиционная контора.

Ханна хорошо заметила раздражение, с каким ее мать отвернулась от постели больного отца. Однако не испытала при этом, как прежде, никакого страха.

Она подружилась с преподавательницей гимназии фройляйн Фабрициус из Тюбингена. Они познакомились, когда вместе стояли в очереди перед булочной Симона. Едва лишь очередную партию впустили в магазин и они продвинулись на шаг-другой, как вперед протолкалась какая-то женщина, отпихнув фройляйн Фабрициус и пробормотав что-то об этих беженцах. Ханна и фройляйн Фабрициус взглянули друг на друга, и фройляйн Фабрициус спросила:

— Вы тоже нездешняя?

На что Ханна ответила:

— Почти.

Доротея Фабрициус была невысокой, слегка располневшей уже тридцатилетней женщиной с огромными, темными, чуть влажными глазами; она преподавала математику, физику и химию.

— Вообще-то я вовсе не беженка, просто болтаюсь по разным местам. Нынешний хаос — моя последняя надежда вырваться из Тюбингена.

Ханна пришивала ей пуговицы, а иной раз заставляла ее снять свитер, чтобы заштопать дырку. А что пуговица оторвалась или на свитере дыра — этого Доротея Фабрициус даже не замечала. Разочарованно оглядывала она себя с головы до ног, поглаживая свои располневшие бедра.

— Все равно это не имеет смысла, — вздыхала она.

На этой округлившейся, рыхловатой женщине всегда что-то было в движении. Ее резкие, быстрые и в то же время плавные жесты, ее швабский диалект напоминали почему-то Ханне большую ворону.

Болтаюсь по разным местам, говорила она. На самом же деле она приехала сюда вслед за каким-то мужчиной, а до того гналась за другим, а еще раньше — за третьим.

— Не умею я ставить точку, — вздыхала она. — Правда, я всегда могу сказать, когда у меня с кем-нибудь начинается, но вот когда кончается, тут я бессильна. У меня всегда все взаимосвязанно, настоящий клубок. За какую нитку ни потянешь, всегда вытянешь какую-нибудь еще.

Война, правда, многое упростила, иные нити перерезала сама, если уж оставаться в рамках сравнения.

— Боюсь возвращения в Тюбинген. Если я вернусь, все начнется сначала. А ведь я уже старею. Даже коллеги ухмыляются за моей спиной, не говоря уже об учениках. Я знаю, что неряшлива.

— Все они на тебе просто ездят, — сказала Ханна.

— Знаю, — ответила Доротея Фабрициус.

Иногда Ханна обнимала ее за плечи, и тогда та могла спокойно выплакаться.

— Это мне на пользу, — весело говорила она потом и целовала Ханну в губы.

Хотя Ханна и была моложе, выглядела она старше, чем фройляйн Фабрициус.

— В сущности, ты так и осталась девочкой-подростком, — говорила ей иногда Ханна.

Фройляйн Фабрициус снимала меблированную комнату у владельца магазина скобяных товаров Вольфа, комната была чуть повыше первого этажа, с отдельным входом. Однажды вечером, возвращаясь от Хаузеров, Ханна решила заглянуть к Доротее. Слабый луч света проникал сквозь щель под дверью. Она постучала, никакого ответа. Хотела уже было идти, как вдруг за дверью послышались шаги. В замке осторожно повернули ключ, и дверь слегка приоткрылась. Узнав ее, Доротея невольно отворила дверь чуть пошире, и так же невольно Ханна вошла вслед за ней. Доротея приложила палец к губам. Придерживая халат на груди, она кивком головы показала в угол. В комнате горела только одна свеча, было душно и жарко. На кровати лежал мужчина.

Это был Дэйв из комендантского взвода Уорберга, негр. Дэйв лежал на кровати, спал. Он лежал лицом вниз. Нагой.

Они молча разглядывали его. Ханна не могла бы сказать, как долго. Ей показалось, что очень долго. Потом она повернулась и пошла. Доротея проводила ее до двери.

Чем солнечнее, мягче становились эти последние дни октября, тем лучше чувствовал себя отец Ханны. Ханна знала, как обстояли его дела на самом деле, но ничего ужасного в посещении умирающего для нее не было, она даже радовалась встрече с ним. Альфред Баум чувствовал это, и, возможно, для него в том было самое действенное утешение из тех, какие ему еще оставались. Он тоже знал, что не переживет предстоящую зиму.

— Вам, детям, всегда было тяжело с нами, — сказал он. — Но я люблю твою мать. До сих пор. Ты не веришь?

Ханне и в самом деле трудно было представить, как можно любить эту крупную, мрачную, резкую женщину. Она всегда считала эту связь губительной для него, ей казалось, что мать, эта Фетцер, заколдовала его, заставив остаться в деревне, словно в пещере горы Хёрзельберг, заколдованной госпожой Метелицей, что она обманула его, отняла у него подлинную жизнь.

— Все не так, как ты думаешь, — сказал Альфред Баум. — Я точно знаю, кем бы я был, если бы не остался здесь. Об этой жизни я имел понятие еще прежде, чем ее прожил. Я знаю, что разочаровал ее. Но таким, каким она хотела меня видеть, я уже не мог быть с тех пор, как узнал ее. А это означало — она или я. Скажи ей, что я любил ее, потом когда-нибудь, позже.

Ханна рассказала Доротее о своем посещении, она говорила со все более глубоким, удивительным пониманием происходящего и вдруг осознала, что повествует о человеке, которого по-настоящему любила. То было чувство, не нуждавшееся в словах. Тем более нельзя было представить себе, чтобы она когда-нибудь выдала это чувство, даже если бы отец погиб на войне. А теперь вот она говорила о своей любви к этому человеку, просто так, болтала обо всем.

И вдруг она увидела того человека, которого любила, в реальном его существовании, человека, устроенного именно так, а не иначе, немножко даже ограниченного, человека, которого можно было сравнивать с другим. А до сих пор никаким сравнениям он не поддавался. Ее любовь и предмет ее любви отошли друг от друга, и она все отчетливее видела разрыв между этим человеком и своей любовью, и ей казалось, что любовь эта оторвана от жизни, что она словно была символом чего-то иного, того, что связано было с ее детством, с юностью, с неосуществленными мечтами и уже совсем мало с этим человеком.

Прогуливаясь однажды с Доротеей, Ханна познакомилась с Кранцем. Мост через Шафбах чуть ниже военного склада вермахта провалился весной под американским танком, и его заменили временными мостками. Вначале им бросился в глаза портфель, стоявший на перилах. С любопытством глянули они вниз, и в тот же миг из-под моста показалось лицо Кранца. В полном недоумении они взглянули друг на друга и одновременно рассмеялись.

— Подайте-ка мне из портфеля карманный фонарик, — попросил Кранц.

Ханна раскрыла портфель, помедлила, а потом решительно сунула внутрь руку, ища фонарик. Нашла, теперь можно было двигаться дальше. Но они дождались, перегнувшись через перила, пока Кранц не показался снова, и вернулись в деревню вместе с ним.

— А почему, собственно, мы пошли назад? — воскликнула Доротея Фабрициус, когда Кранц наконец распрощался. — Мы ведь собирались прогуляться.

— И в самом деле, — удивилась Ханна.

— Это ты сразу пошла за ним, — сказала Доротея.

— Я? Почему я? — воскликнула Ханна.

— Да, ты, — сказала Доротея. — Это ты сразу же пошла за ним. Мне пришлось чуть ли не бежать, чтоб догнать вас.

Ханна посмотрела на нее недоверчиво.

— И знаешь, вы разговаривали только друг с другом. Я не могла вставить ни единого слова.

— Да ты не в своем уме!

Глаза у Доротеи блестели.

— И вообще, для прогулки сейчас уже поздно, — решительно объявила Ханна.

Доротея Фабрициус, помимо личных достоинств, имела в глазах Ханны Баум еще одно: она согласилась преподавать в школе, и Леа Грунд поручила ей даже временное руководство учебным заведением. С недавних пор Ханна выслушивала ее рассказы о прошедших педагогических советах не без интереса. Точнее, с тех самых пор, как Доротея ворвалась к ней в комнату, плюхнулась на стул и выпалила:

— Ну вот, опять двадцать пять!

Ханна, ничего не понимая, переспросила:

— Да что же, что опять?

— Я влюбилась. Но он из той породы мужчин, которым я совсем не нравлюсь, — воскликнула Доротея. — Зато они всегда нравились мне. И этот новенький именно такой. Он серьезный, симпатичный, так и хочется его расцеловать. Зовут его Хаупт.

— Вот как? — пробормотала Ханна.

— Все мои прежние были слишком уж разбитные, — продолжала Доротея Фабрициус. — Настоящие бабники. У них водились деньги, им вечно было некогда. Но мне-то никогда эти разбитные не нравились. Ты-то меня понимаешь?

Если уж быть совсем точным, то Кранц даже приходился Ханне каким-то родственником. Его мать тоже была урожденная Фетцер. И смахивал он сильно на Фетцеров. Черные курчавые волосы, черные глаза и кожа оливкового оттенка. Впрочем, между ее матерью и всей остальной родней Фетцеров пролегла пропасть. Они для нее не существовали, и у кого доставало ума, тот вообще не упоминал при ней этой фамилии. Но порой Ханна вдруг отдавала себе отчет, что старая Феттель, жившая напротив, на другой стороне улицы, приходится ей теткой, что она сестра ее матери.

Когда Кранц улыбнулся ей из-под моста, она успела разглядеть его зубы. Без изъяна, крупные, сверкающие белизной.

В ноябре, только пошли первые туманы, умер отец Ханны. Ее поразило, сколько людей пришло на похороны и какой длинной оказалась траурная процессия, когда гроб из церкви несли на кладбище, — кто только не пожимал ей руку. Уже у могилы. В деревне, очевидно, было много людей, которые его любили. Туман рассеялся, и, когда они подошли к церкви, показалось солнце, был мягкий, теплый осенний день, еще раз заставивший заиграть всеми красками поблекшую от дождей листву. Она попыталась взять мать под руку, но та отвела ее руку незаметным, но твердым движением. Гертруда Баум шла гордо, выпрямившись, неприступная для окружающих. Ханна любила отца, и теперь она понимала за что. Он был как освещенное окно среди холода и темноты. Тепло человеческой руки. Он научил ее относиться к людям по-доброму.

Теперь частенько случалось, что она сидела, ничего не делая, уставившись куда-то перед собой. Словно глубоко погруженная в свои мысли, но мыслей при этом у нее не было. Лени ненавидела эти ее припадки. Пыталась растормошить мать, застав ее в таком состоянии. Все это время Лени избегала Хаупта. И все это время она пребывала в каком-то молчаливом, упорном озлоблении, хотя чаще всего не смогла бы объяснить, что вызывало эти беспричинные, внезапные приступы злобы. У нее сохранилась еще привычка во время этих приступов дергать мать за платье. Со слезами, с криком тянула Лени мать за рукав, дергала за передник, тащила то в одну, то в другую сторону.

А потом, как-то вечером, Ханна отправилась к Хаупту. Он сидел за столом. Подперев голову руками, он всматривался в темноту. Пошел снег. Уже позже, в постели, они прислушивались к тонкому похрустыванию на стеклах.

— Иногда я и сама не знаю, кто я, — сказала Ханна. — Словно меня набили всяким дерьмом. И оно вросло в меня и стало частью меня самой.

Кранцу было около тридцати пяти, росту он был среднего. Характерная для него поза — слегка склоненная круглая голова, ухо обращено к собеседнику, глаза опущены вниз, но время от времени он быстро вскидывает их вверх, и тогда взгляд его делается весьма острым. В тысяча девятьсот тридцать втором году он уехал в Гамбург и работал на судостроительной верфи Блома и Фосса. В тридцать третьем его арестовали: год в концлагере Бёргермор. После этого он вернулся в деревню, и какое-то время его не трогали. Он считался недостойным служить в вермахте, и так продолжалось до тех пор, пока в сорок втором не появились эти листовки на фабрике Цандера, там, где он работал. Разумеется, их разбросал он, но доказать они ничего не смогли. Ему дали пять лет каторжной тюрьмы. Он был не женат.

В начале апреля их освободили, в начале мая отпустили домой. В середине мая Кранц и Эрвин Моль добрались до деревни. На обоих были береты. Под беретами — наголо обритые головы. Когда они вошли в деревню, они уже знали, какое впечатление производили на окружающих такие береты.

Это случилось сразу же после того, как американский солдат, захвативший их из лагеря, притормозил свой грузовик, остановил какого-то крестьянина с крытой повозкой, подождал, пока Кранц и Эрвин Моль влезут в повозку, и поехал дальше.

Когда Кранц и Эрвин Моль слезли с повозки, у них долго не было охоты разговаривать.

Только увидев американский разведывательный взвод, рассыпавшийся по двору тюрьмы, они поняли, что выжили. Сутками они прислушивались к тому, что происходило в коридоре. В последнюю ночь затих перестук по батареям. Все тайные сообщения были переданы, теперь оставалось лишь прислушиваться к топоту солдат, выводивших на расстрел.

— Выходи! Живей!

И вдруг все стихло.

Между тем мигом, когда первые фигуры в оливково-коричневой форме забегали по двору тюрьмы, и оглушительным ревом, что раздался затем, минуту-другую царила тишина. Заключенные, повисшие на решетках, соскочили на пол. Мгновение они стояли замерев, но потом в нижних этажах раздался оглушительный рев, он поднимался все выше, пока не заревело наконец все здание — хриплый, монотонный рев, к которому примешивался глухой барабанный стук в двери камер.

В санчасти для политических отвели отдельный зал. Они словно потерялись в его огромном пространстве.

— Не понимаю, куда вы торопитесь, — сказал им майор Мак-Инли, врач. — Что вы можете сейчас сделать? Да и сколько вас всего?

Они внимательно посмотрели на молодого человека. И наконец Кранц ответил:

— Верно. Нас когда-то было больше.

— Во всяком случае, отсюда вы выйдете только тогда, когда я смогу отвечать за ваше состояние, — сказал майор Мак-Инли и вышел.

Коменданта, полковника Андерсона, владельца строительной фирмы из Оклахома-Сити, они увидели, лишь когда покидали тюрьму.

— Господа, — велел перевести полковник Андерсон, — вы свободны, но, если бы вы спросили моего совета, я порекомендовал бы вам пока остаться здесь…

Один из заключенных выразил настойчивое желание взять с собой арестантскую одежду. Переводчик поначалу не понял, то есть он понял, но не уяснил себе смысла подобного желания, не уяснил он его и тогда, когда уже свертывал эти лохмотья, еще раз и еще, пока наконец они не превратились и маленький удобный сверток, который он вручил старому Йоргу Хаберу — оргсекретарю из Бакнанга (земля Баден-Вюртемберг), семь лет каторжной тюрьмы.

На улице они еще немного постояли все вместе. Кранц начал прощаться первым.

— Теперь они с нами такого больше не сделают, — сказал Эрвин Моль.

— Ну, тогда пошли. — И Кранц увлек за собой Эрвина.

Доктор Мак-Инли позаботился, чтобы попутный грузовик довез их почти до самого Висбадена.

На них были эти самые береты, и, когда они влезали в повозку, Эрвин Моль сразу же сунул крестьянину пачку «Лаки страйк». Это, конечно, была слишком высокая плата, и одного этого было достаточно, чтобы старик насторожился. Он молча спрятал сигареты и защелкал кнутом.

Соседи избегали смотреть на них. Женщина, двое детей, некий господин, довольно еще упитанный, солдат, возвращающийся из плена. Дети, два мальчика, были примерно лет пяти и восьми. Вот они пялились во все глаза.

— Жарко, — сказал Эрвин Моль, обращаясь к женщине, и сделал то, чего потом долго уже не делал, даже когда волосы немного отросли. Он снял берет и протер свою бритую голову.

— Ты что, преступник? — звонким, как колокольчик, голосом спросил младший из мальчиков.

Мать одернула его. Упитанный господин с трудом подавил улыбку. Вдоль дороги валялись перевернутые машины, предметы снаряжения, сгоревшие грузовики. Крестьянин остановил повозку и направился в кусты. Солдат встал прямо возле повозки.

— Неужели нельзя хоть в сторону отойти? — воскликнула женщина.

Солдат громко рыгнул.

— Идите вы все к черту, — огрызнулся он, снова усаживаясь в повозку. — Мне теперь никто не указ. Ни с какой стороны. Я это знаю еще с лагеря. Теперь для разнообразия все будет немножко по-другому.

— Это бы вам чуть раньше сказать, — набросилась на него женщина. — До того, как отправились маршировать и ради Гитлера превратили всю Европу в развалины. Мы-то, женщины, сидели здесь с детьми.

Кранц хотел предложить женщине сигарету. Но когда полез в карман, она испуганно отпрянула.

— Вы что, боитесь нас? — спросил он.

— Ясно, — ответила она. — Теперь вы первым делом разделаетесь с нами.

Когда они сошли с повозки и сказали «до свидания», им никто не ответил. Они все чаще и чаще останавливались теперь на отдых.

— И все равно мы движемся вперед, — сказал Кранц, хотя они снова сидели, пытаясь отдышаться.

Облака пыли носились над кучами мусора и щебня. На горизонте беспорядочно громоздились развалины. То, что они видели, называлось когда-то городом Франкфуртом.

Как долго длились эти двенадцать лет?

Как долго тянулись ночи в тюрьмах и концлагерях?

И сколько лет понадобилось им, чтобы не видеть больше во сне, как наступает январь тридцать третьего года и как они объявляют всеобщую забастовку?

Они спешили вернуться домой. Они выжили, и они знали, что это начало, новые необозримые возможности, их вторая жизнь. Но они уже поняли, что начало это будет трудным. Гестапо пришло за ними в разные времена года. Кранц нес в руках зимнее пальто, Эрвина они взяли летом. Ночами одного пальто должно было хватить на двоих.

И вот как-то к вечеру перед ними наконец появилась деревня. Под черной кромкой лесов пологий скат и дома что серое крошево.

Лесничий поспешно вошел в дом, завидев их. Крестьяне молча таращились.

— Скорей бы снова нацепить свой старый картуз, — проворчал Кранц.

Но когда они поднялись выше, с ними уже здоровались, первым, кто подал им руку, был горбатый официант «Почтового двора», в Верхней деревне перед ними уже неслась стайка ребятишек, а когда Валентин Шнайдер бросился к ним навстречу и обнял, то прибежал и старый Бэк, когда ж Валентин Шнайдер подтолкнул их к двери своего дома, его кухня была полна народу, от шума даже собственных слов слышно не было.

Идея назначить Кранца заместителем бургомистра исходила от Леи Грунд. Главный комитет понял ее так: этот человек будет тянуть повседневную работу. А то, что он предоставил Лее докладывать о достижениях, все считали само собой разумеющимся.

В июле Кранц явился в монастырскую больницу и попросил доложить о себе настоятельнице. Сестра Эрмелинда, сидевшая в привратницкой, в ужасе отпрянула, когда Кранц сказал, кто он и с кем хочет говорить. Сестра Эрмелинда отшатнулась от окошечка так, словно ощутила на себе зловонное дыхание дьявола. Не столько сохраняя присутствие духа, сколько от панического ужаса она подняла телефонную трубку, но сумела связно объяснить все лишь тогда, когда услышала спокойный голос матери-настоятельницы.

— Слушаюсь, матушка. Сейчас.

У сестры Эрмелинды, правда, все еще дрожали поджилки, но она уже значительно увереннее вышла за ворота и пригласила Кранца следовать за ней. Слыша за собой топот подбитых гвоздями башмаков, она думала только об одном — не оборачиваться.

В верхнем этаже известие о том, кто к ним направляется, вызвало не меньшую панику — вся обитель загудела. Однако мать-настоятельница оттеснила в сторону сгрудившихся вокруг телефона сестер, взяла трубку и, когда она постепенно уяснила себе, о чем идет речь, решительно сказала:

— Проводи его наверх.

Но и она тоже, положив трубку, почувствовала вдруг дрожь в коленях. Сестра Амалия и сестра Брунхильда в отчаянии заломили руки. Это было так похоже на матушку-настоятельницу. Решили тотчас послать за доктором Вайденом, позвонить патеру Оксу. И почему только они задерживаются! Может быть, принести матушке стакан воды? И тут вдруг Летиция, так звали матушку-настоятельницу, поняла, что глупо дожидаться доктора и патера Окса.

— Просите, — сказала она.

Хорошо ли сидит на ней головной убор?

— Доброе утро, — сказал Кранц, входя.

— Хвала господу нашему, Иисусу Христу, — ответила мать-настоятельница.

— Во веки веков. Аминь, — подхватили сестры Амалия и Брунхильда.

Помещение было ослепительно белым. Белыми были стены, потолок, круглый стол и стулья, белыми были облачения сестер. Только губы у матери-настоятельницы были красные. А глаза — фиалкового цвета. Да еще на полу лежал коричневый линолеум.

— Прошу вас, — пригласила мать-настоятельница Кранца легким жестом, для чего ей пришлось выпростать руку из длинного рукава. Кранц посмотрел, куда она показывала. Она показывала на стол. Сестры Амалия и Брунхильда стояли позади матери-настоятельницы. Если матушка делала шаг вперед, сестры Амалия и Брунхильда делали шаг вперед тоже. Так, шаг за шагом в строгом боевом порядке они подходили все ближе. Кранц уселся. Он положил шапку на стол, расстегнул куртку и руки тоже положил на стол.

Он никогда еще не видел такого прекрасного, тонкого лица, никогда не видел такой чудесной кожи. Это же невероятно, подумал Кранц. На щеках матери-настоятельницы появился нежный румянец. Кранц прикинул: ей должно быть около сорока. И ни одной морщинки, подумал он, пораженный. Две другие монахини казались значительно моложе. Решительно зашуршав своим облачением, мать-настоятельница села. Сестры Амалия и Брунхильда прошуршали к двум стульям, стоявшим у стены. У матушки-настоятельницы глаза и вправду были фиалковые.

Эта накрахмаленная штука на голове, должно быть, ужасно неудобна, подумал Кранц. Он думал об этом на секунду дольше, чем следовало, так что, прежде чем он открыл рот, мать-настоятельница заговорила первая.

— Радуйтесь, что вам не пришлось пережить всего, что пережили мы. Война была ужасна, — сказала матушка.

— Да, мне рассказывали об этом, — ответил Кранц. — Неужели вам действительно так трудно пришлось?

— В часовне не осталось ни одного целого стекла, — вздохнула мать-настоятельница. — И я хотела бы, кстати, просить вас…

— Я понял, — сказал Кранц.

Один-ноль в ее пользу, подумал он. Получается, будто она меня сюда вызвала. Он вынул листок с пометками.

— У меня тоже есть к вам дело. Если наши данные точны, у вас в обители всего двадцать шесть сестер.

Мать-настоятельница утвердительно кивнула.

— Вот видите, но в обители пятьдесят комнат.

— Откуда вы это знаете? — быстро спросила мать-настоятельница.

— Очень просто, — ответил Кранц. — Я узнал об этом у моих друзей-каменщиков, которые строили ваш монастырь и больницу. Ведь не сами же вы построили все это, правда?

Один-один, подумала мать-настоятельница.

— Итак, двадцать пять комнат у вас пустуют, а в деревне негде разместить беженцев. Взгляните сюда.

Он развернул перед ней свой листок.

— А как же часовня?

Кранц ухмыльнулся, и матери-настоятельнице ничего не оставалось, как слегка улыбнуться в ответ. У нее были пухлые щеки — свидетельство чистосердечия. Но ее фиалковые глаза были далеко не простодушны.

— Ну что ж, поглядим, — ответил Кранц. — Однако сейчас я хочу показать вам, как мы это себе мыслим. Мы перекроем коридор, откуда ведут двери в комнаты, вот здесь. Вы будете отделены. Вот тут мы пробьем выход на Бротгассе, установим умывальники, оборудуем туалеты и общую кухню.

Мать-настоятельница слегка пододвинула к себе листок, словно это ее и правда интересовало.

— Вас ведь и в самом деле двадцать шесть в обители? — переспросил Кранц.

Сестра Амалия слегка вздрогнула.

— Конечно, — подтвердила настоятельница. — А как вам жилось все это время? В этой… Вы ведь были…

— В тюрьме, — ответил Кранц. — Ах, знаете, у нас была, вообще-то, довольно сносная жизнь.

Мать Летиция поняла, что это неверный путь. Однако ей необходимо было выиграть время. Без патера Окса она не хотела ничего решать. Она покраснела. Этот человек все время смотрел ей прямо в глаза. А теперь она еще и что-то бестактное сказала. Но вместо того, чтобы обидеться, этот Кранц только улыбнулся. И поскольку патера Окса все еще не было и, надо надеяться, какое-то время еще не будет, а она женщина образованная в противоположность тем двум курицам у стены, и Кранц этот, судя по всему, малый не дурак и, уж конечно, поймет ее правильно, ведь у него явно есть чувство юмора, и еще потому, что перед ней наконец-то сидит человек, который уж наверняка должен знать, к чему все идет, мать-настоятельница смело взяла быка за рога, задав вопрос:

— Вы коммунист?

Кранц внимательно посмотрел на нее.

— Тогда объясните мне, как вы доказываете, что бога не существует?

Кранц наклонился вперед.

— Уничтожая капиталистов, — тихо ответил он.

Мать-настоятельница тоже слегка подалась вперед.

— Как это?

— Очень просто. Тогда он никому больше не будет нужен. Мы вообще забудем о нем, — прошептал Кранц. — И тогда он перестанет существовать.

— Жаль, — сказала мать-настоятельница и снова выпрямилась. — Ваше объяснение кажется мне слишком уж примитивным.

— Возможно, — сказал Кранц. — Но это будет подлинным доказательством того, что бога нет.

Она задумалась.

— А если вы совершите революцию, — мать-настоятельница опять говорила вполголоса, — вы… вы меня расстреляете?

— Это вам сказал ваш епископ? — шепотом спросил Кранц.

Мать-настоятельница кивнула.

— Ну конечно же нет, — тихо ответил Кранц. — Мы позволим вам и дальше ухаживать за больными.

На пухлом лице матушки-настоятельницы появилась улыбка.

— Но жить вам придется только тем, что вы заработаете сами или что принесут вам люди.

Мать-настоятельница отпрянула, Кранц слегка наклонился к ней, и она тоже невольно подалась вперед.

— Но о революции пока нечего и думать, — шепотом продолжал Кранц.

— Это правда?

— Слово чести, — сказал Кранц.

Мать-настоятельница откинулась на спинку стула и внимательно глянула ему в глаза.

— Вы можете поклясться?

— Клянусь, — сказал Кранц.

— О, — воскликнула мать-настоятельница, неожиданно рассмеявшись. — На чем же вы можете поклясться?

Кранцу удалось сохранить серьезность.

— На томе сочинений товарища Сталина, — сказал он торжественно.

Мать-настоятельница снова посерьезнела.

— А этот ваш Маркс, он тоже пишет о том, — она опять наклонилась вперед, — что бог исчезнет вместе с капиталистами?

— От него-то я это и узнал, — шепнул Кранц в ответ.

— А где, я имею в виду, в каком сочинении?

Кранц почесал за ухом.

— Кажется, в «Тезисах о Фейербахе». Или в «Немецкой идеологии». Для нас, рабочих, это немного сложно. Но в «Тезисах о Фейербахе» это должно быть. Может, я при случае…

Мать-настоятельница неприметно опустила ресницы.

В эту минуту шумно ввалились патер Окс и доктор Вайден. Нет, они не закричали тут же «руки вверх», «немедленно отпустить», «лицом к стене», «руки за голову». Но их стремительное появление в комнате выглядело именно так. Головы Кранца и матери-настоятельницы стремительно отдалились друг от друга.

— Но, господа, — недовольно воскликнула мать Летиция. — Я просила бы…

Она поднялась. Кранц тоже встал.

— Как вы сюда вошли? Что, теперь уже не стучат в дверь? Быть может, вы забыли, где находитесь?

— Но вы же послали за нами, — возразил Вайден.

— Я — за вами? — переспросила мать-настоятельница не без язвительности. — Должно быть, у вас несколько предвзятое представление о нашей, — тут она посмотрела Кранцу в глаза и улыбнулась, — весьма содержательной беседе, которую прервало ваше появление.

Это было уж слишком, а кроме того, патер Окс находился здесь по долгу службы. Ибо, во-первых, дело, из-за которого он здесь, — не женское, а во-вторых, его оторвали ради этого от второго завтрака.

— Кстати, вы читали «Тезисы о Фейербахе»? — спросила мать-настоятельница как бы между прочим.

— Какие такие тезисы? Кто автор?

— Вот видите, — сказала мать-настоятельница, — так я и думала. Если бы ты меньше сил расходовал на экономок, — вдруг зашипела она на беглой латыни, — если бы ты меньше пресмыкался перед епископом и реже напивался со старым Цандером, этой закопченной свиньей, то, возможно, у тебя оставалось бы больше времени, чтобы поднапрячь ту часть тела, которая у большинства людей считается наиболее благородной, — твою голову. Ты позоришь святую церковь, и революционерам, вроде этого Кранца, что стоит сейчас перед тобой, давно следовало бы расстрелять тебя как паразита и старого кобеля.

Мать-настоятельница была дочерью известного на всем среднем Мозеле виноторговца, ростовщика-душегуба.

— Но что, собственно, произошло? — заикнулся патер Окс. — Я вообще ничего не понимаю.

— Так я и думала, — сказала мать-настоятельница презрительно, снова переходя на немецкий. — Вы и в самом деле ничего не понимаете, и прежде всего в герундии и аблативе. Но как бы там ни было, у меня была очень интересная беседа с господином Кранцем. Речь шла об оконном стекле для нашей часовни.

— И кое о чем другом, — сказал Кранц.

— О десяти квадратных метрах оконного стекла, — уточнила мать-настоятельница.

— О пяти, — поправил Кранц.

— О семи, — сказала мать-настоятельница.

Кранц приподнял плечи и взглянул ей прямо в глаза.

— О шести, — сказала мать-настоятельница, — и о двадцати пяти кельях обители.

Плечи Кранца вернулись в прежнее положение.

— Итак, господа, — сказала мать-настоятельница. Она в последний раз взглянула на Кранца. — Всего хорошего, господа.

IV

О, возьми мою руку, Уолт Уитмен!

Какое мельканье чудес! Какие краски и звуки!

Какая цепь бесконечных звеньев, каждое связано с другим!

Каждое слито со всеми, каждое вместе со всеми владеет землей.

Я вижу города земли, я живу в них, какой бы то город ни был.

Я — истинный парижанин.

Я — житель Вены и Петербурга, Берлина и Константинополя.

Я поселяюсь в Аделаиде, Сиднее, Мельбурне.

Я в Лондоне, Манчестере, Бристоле, Эдинбурге, Лимерике.

Я в Мадриде, Кадиксе, Барселоне, Опорто, Лионе, Брюсселе, Берне, Франкфурте, Штутгарте, Турине, Флоренции.

Я на улицах Москвы, Кракова, Варшавы — или еще на север — в Христиании, или Стокгольме, или в сибирском Иркутске, или где-то в Исландии.

Я опускаюсь на все эти города и вновь поднимаюсь.

Всем, всем от имени Америки

Я протягиваю высоко поднятую руку, подаю знак,

Чтобы он был виден вечно повсюду,

Из всех городов и селений, из всех жилищ человека[22].

Вернер Хаупт вел урок географии. Окна были раскрыты, с сосулек, свисавших с крыши, капала вода, и они ярко блестели на мартовском солнце, чирикали воробьи.

Хаупт преподавал еще биологию и латынь, а иногда даже и свои собственные предметы. Учителей было всего шесть человек, и фактически не так уж много они делали, разве что поддерживали обучение на каком-то приемлемом уровне. Новых учебников не было, старые они использовали лишь выборочно, многие тексты Хаупт задавал ученикам списывать с доски. Не хватало бумаги, чернил, ручек, карандашей. В конторе бургомистра он раздобыл несколько списанных в архив дел, обратную сторону бумаг можно было еще использовать. О домашних заданиях или классных контрольных можно было говорить весьма условно, так что ученики получали от занятий неведомое доселе удовольствие.

О единстве педагогического метода тоже можно было говорить весьма условно. Трое из шести учителей давно уже перешагнули возрастную границу и преподавать согласились лишь после долгих уговоров, это были старые люди, угрюмые и усталые, впрочем усталые не настолько, чтобы время от времени затрещиной или свежей розгой не обеспечивать себе если не уважение, то хотя бы тишину. Трое других — Хаупт, фройляйн Вайхман и фройляйн Фабрициус — использовали современные методы, впрочем, доктор Фабрициус предоставляла каждому в этом плане полную свободу, лишь бы в классах было тихо.

Понятно, что ученики предпочитали молодых учителей. Среди них же особое предпочтение отдавалось Хаупту. При нем можно было читать под партой, делать домашние задания или выменивать нужные вещи. Для Хаупта урок был делом настроения, зато, когда Хаупт бывал в настроении, никто и не думал читать под партой, делать домашние задания или что-то выменивать. Когда же у него настроения не было, они легко приводили его в нужное расположение духа. Это было просто. Стоило только задать ему один какой-нибудь вопрос из числа тех, на которые у взрослых никогда не получишь ответа: кто начал войну, почему Гитлер покончил самоубийством?

По существу, все это время Хаупт бывал в настроении, так что практически и не случалось, чтобы кто-то у него на уроке читал под партой, делал домашние задания или занимался обменом. Они, стало быть, задавали вопросы, приводили его в нужное настроение, а порой даже не понимали ничего из того, что он говорил, слушали ухмыляясь, но затаив дыхание.

Одного я пою, всякую простую отдельную личность,

И все же Демократическое слово твержу, слово «Еn Masse».

Физиологию с головы и до пят я пою…[23]

Щеки, виски, лоб, подбородок, горло, затылок;

Сильные плечи, мужественная борода, лопатки, широкий обхват груди,

Руки, подмышки, локоть, кости и мускулы рук.

Запястье, суставы запястья, ладонь, пальцы — большой, указательный, ногти;

Широкая грудь, курчавость волос на ней, грудная клетка,

Ребра, живот, позвоночник и позвонки,

Бедра, округлости бедер и корень мужской,

Крепления сильных мышц, хорошо несущих туловище,

Колени, коленная чашечка, голень, ступни,

Лодыжки, подъем, подошва, пальцы ноги, пятка…[24]

Слышу, поет Америка…[25]

Хаупт даже сам сочинил стихотворение. Для Лени. Для Лени, ребенка военных лет.

Стакан наполняется густо-малиновым соком, до отвращения сладким. Он окрашивает воду или крюшон.

В жаркий день достаем со льда запотевший графин. И мороженое. Земляничное с крошечными крупинками и ананасное, а потом банановое или лимонное, и шоколадное тоже.

Бесценные шарики в металлической вазочке, покрытой изморозью, или с верхом заполнившие хрупкую пирамиду, хрустящую вафлю. Шоколад, горьковатый на вкус или сладкий: кофейный, молочный, с орехами; после конфеты, продолговатые, круглые или квадратные, прямоугольные или овальные, внутри же с ликером, с начинкой, ореховой или фруктовой, а также, о господи, с нугой.

Карамели и леденцы в стеклянных вазах на низком прилавке или слипшиеся в кулечке, дивные карамели от кашля, лакрица.

А еще пудинг рисовый с яблоками и с корицей. И желе фруктовое, сверху взбитые сливки.

Пудинг фруктовый. Пудинг ванильный. Шоколадный пудинг. Шоколадный пудинг, облитый ванильной глазурью. Крем лимонный, кофейный, крем фруктово-коньячный.

А потом уже торты. Но сначала плетенка с маком или с изюмом; непревзойденный пирог обсыпной или штрейзельный, кексы, коврижки и песочный пирог со свежими сливами.

После шарлотка, эклеры, буше с шоколадной глазурью, трубочки с кремом, печенье берлинское, шу заварные, трюфели, бабка песочная с кремом, меренги.

Ну а теперь уже настоящие торты: с кремом, ореховый, наполеон, шоколадный и, наконец, фруктовый, где свежие вишни залиты нежной ванильной глазурью.

Леа отправила Георга домой. Можно сказать, уволила его. Он должен ходить в школу. Дома Георг тут же улегся в постель. В школу идти он не хотел. Встать с постели отказывался.

— Георг, мне нужно поговорить с тобой.

Георг с головой залез под одеяло.

— Не хочу я ходить в школу, я хочу изучить ремесло, — глухо прозвучало оттуда.

— Но ты ведь не болен, — сказал Хаупт.

Георг медленно вылез из-под одеяла, глаза закрыты, на лице — страдание.

— Мне уже пятнадцать, — произнес он, горестно поджав губы. — Я не обязан больше ходить в школу. Я хочу чему-нибудь выучиться. Я болен.

— Клоун, — сказал Хаупт.

Но у Георга и в самом деле иногда бывал небольшой жар.

Дела у Леи Грунд шли блестяще. Она помогла организовать в деревне местное отделение ХДС[26] (к сожалению, и этот Пюц навязался, тут уж она ничего не могла поделать), естественно, его председателем стала она. С середины декабря во французской зоне были наконец разрешены политические партии, много позже, чем их разрешили в английской и американской зонах. Как ни странно, разрешены они были много позже, чем промышленная и торговая палаты; с советской зоной тут и сравнивать нечего: там политические партии были разрешены сразу же, зато бесповоротно запрещены были любые союзы предпринимателей. К тому времени, однако, когда Лее разрешено было организовать местное отделение ХДС, наступил март, и многие спрашивали себя, почему они так долго ждали и чего, собственно, ждали вообще. Но как бы то ни было, начало было положено, и, кроме того, была весна. У Леи Грунд были грандиозные планы.

Георг намеревался стать столяром. Чего стоит хотя бы запах древесины и клея! Древесина вообще идеальный материал. Хаупт терпеливо выслушивал все это. Георг расписывал, какие оттенки белого цвета может иметь древесная стружка.

— А когда ты все-таки собираешься встать? — спросил Хаупт.

— У меня жар, — ответил Георг.

— Да, небольшой жар есть, — сказал Хаупт. — Время от времени у тебя действительно немного повышается температура.

— Потому я и лежу в постели.

— Наоборот, — возразил Хаупт, — у тебя повышается температура потому, что ты все время лежишь в постели.

— Как раз наоборот, — продолжал настаивать Георг.

Когда-нибудь ему это надоест, подумал Хаупт. Но беспокойство в душе осталось. Оно не обмануло. Поздно вечером, когда Хаупт заглянул к Георгу в комнату, тот спокойно читал. Но когда он зашел во второй раз пожелать брату спокойной ночи, Георг был уже без сознания и лепетал что-то бессвязное. Хаупт позвал фрау Эрдман. Они сделали компресс, сменили белье, но температура все повышалась. Они попытались сбить ее чаем — температура по-прежнему лезла вверх. Было три часа ночи, Хаупт оделся, чтобы отправиться за доктором Вайденом, но тут температура начала падать. Около пяти утра Хаупт и фрау Эрдман смогли наконец лечь спать. В восемь утра Хаупт внезапно подскочил (во сне он услышал звонок на перемену) и бросился в комнату Георга. Тот сидел в кровати и читал. С нормальной температурой, как тут же выяснилось.

Хаупт привел Вайдена.

— Юноша вполне здоров, — сказал Вайден.

— А как вы объясните эту ночь?

— Подождем немного, — сказал Вайден.

— Если бы он начал вставать, температура тут же упала бы, — предположил Хаупт.

— Это абсолютно ненаучная точка зрения, — отрезал Вайден.

Под вечер, сидя над своими заметками, Хаупт услышал, как Георг прощается с Улли. Дождавшись, когда Георг проводит Улли до дверей, Хаупт вскочил.

— Болен ты или нет? — крикнул он. — Сопляк!

Георг пустился наутек, с разбегу прыгнул, кувырнувшись через спинку кровати, в постель, так, что застонали все пружины, и натянул на себя одеяло до подбородка.

— Только не бей, — прошептал он, широко раскрыв глаза.

— Клоун, — резко бросил Хаупт и вышел.

Вот уже два дня в комнате Хаупта стоял рояль. Газогенераторный грузовик общины остановился возле его ворот, и четверо человек сгрузили инструмент.

Они сказали, что их прислал Кранц. Рояль стоял прежде в Доме гитлерюгенда. Пока дети беженцев не доконали его совсем, нужно отдать инструмент кому-нибудь, кто хоть немного в этом понимает, сказал Кранц. Естественно, рояль Хаупту предоставляют лишь на время.

— И как это пришло ему в голову? — удивился Хаупт.

— Ты что, обижен? — спросила Ханна.

— Да кто он вообще такой? Ты его знаешь?

— Да, — кивнула Ханна.

— Откуда это ты его знаешь? — поинтересовался Хаупт.

— А вот теперь остановись, дорогой, — сказала Ханна. — Ты и не представляешь, сколько народу я здесь знаю. И неужели тебе не хочется снова играть?

— Он расстроен, — сказал Хаупт.

Ханна рассмеялась.

Рояль занимал много места. Он был большой и черный, поглощал свет. Время от времени Хаупт поднимал крышку, но тут же закрывал ее снова.

Откуда вообще он знал, что инструмент расстроен? Разве он уже играл на нем? Или только немного попробовал? Взял несколько аккордов? Он сказал, что инструмент расстроен, только потому, что иначе быть не могло. И довольно! После транспортировки любой инструмент расстроится. И довольно, довольно!

Пусть Ханна смеется над ним, но ему самому было вовсе не до смеха. Он ждал очередного температурного скачка у Георга. Леа Грунд пришла навестить его, на самом же деле — для того, чтобы пригласить Хаупта и Ханну в ближайшее воскресенье на чашку кофе. У нее будут влиятельные гости. Это не дело, что такие люди, как он, киснут в школе. Такие люди, как он, нужны сейчас в министерствах. Стало быть, до воскресенья.

— Старая карга, — сказал Хаупт, когда дверь за ней закрылась. — Играет на нервах. Во все вмешивается, навязывается. Ну и бесстыдство!

Вечером, когда он рассказывал об этом Ханне, приглашение превратилось в его устах в некую угрозу, в несносную совершенно опеку.

— Да что, собственно, произошло? — удивилась Ханна. — Она пригласила нас на чашку кофе. Вот и все.

— Нет, не все, — сказал Хаупт и решительно сменил тему разговора, но потом сердито и упрямо молчал.

Час спустя они разругались по-настоящему, и Хаупт ушел.

Когда у Георга температура опять полезла вверх, Хаупт дал ему таблетки, оставленные доктором Вайденом. Температура, однако, продолжала повышаться, только Георг лежал теперь спокойнее, хотя и в поту. Его распухшие губы шевелились, но единственное, что смог уловить Хаупт, было слово «пить».

Утром пришел Вайден. Он осмотрел Георга, у которого температура уже спала, и молча убрал трубку. Хаупт проводил его.

— Да сделайте наконец что-нибудь! — выпалил он. — Надо же что-то предпринять. Эх вы, с вашей наукой!

Лысина доктора Вайдена покраснела. Его шрамы даже посинели. Но внешне он оставался спокоен.

— Никогда не сталкивался с чем-либо подобным, — сказал Вайден. — Чем тут помочь, не знаю.

— А как теперь быть с воскресеньем? — поинтересовалась Ханна.

— Ох уж это самомнение, эта самоуверенность, это сознание собственной великой миссии… — ворчал Хаупт.

— Тогда не ходи.

— Не в том дело, — возразил Хаупт. — Совершенно ведь безразлично, пойдем мы туда или нет.

— Тогда останемся дома.

— С таким же успехом мы можем и пойти, это ничего не изменит.

— Только меня предупреди, когда решишься, — сказала Ханна.

На душе у Хаупта было тревожно. Вайден намеревался отправить Георга в больницу в Трир. Он хотел избавиться от этого случая. Но Хаупт все медлил, сам не зная почему.

Однажды вечером он подсел к Георгу на кровать.

— Ну а теперь скажи, почему ты не хочешь в школу?

— Да ведь они твердят, что я сумасшедший, — ответил Георг.

Хаупт промолчал.

— А почему ты пошел работать в школу, можешь ответить? — спросил Георг.

— Иногда я думаю, что могу, иногда — что нет, — сказал Хаупт.

Теперь замолчал Георг. Хаупт встал и вышел.

Когда Леа Грунд провела его и Ханну в гостиную, там уже сидели лейтенант Уорберг и еще какой-то румяный господин по фамилии Центнер.

— Советник по вопросам среднего образования, — представила его Леа, приглашая всех к столу.

Верно, оснований быть довольными у них еще нет. Города в развалинах. Миллионы голодают. Но разве все так уж безнадежно? Разве не заявили союзники на Крымской конференции в феврале прошлого года, что непреклонной их волей является уничтожение германского милитаризма и нацизма и создание гарантии в том, что Германия никогда больше не будет в состоянии нарушать мир всего мира? Разве не заявили они тогда и не подтвердили позднее в августе на Потсдамской конференции, что в их цели не входит уничтожение или порабощение германского народа? И разве не заверили они, что хотят дать германскому народу возможность строить новую жизнь на демократической, мирной основе, рассматривая Германию как единое экономическое целое? Леа Грунд особенно подчеркнула этот аспект. Сепаратизмом она была сыта с двадцать третьего года, хотя, несомненно, и теперь было достаточно людей неисправимых, к примеру некий Аденауэр, который еще в октябре прошлого года предложил создать из трех западных зон федеративное государство и как можно теснее привязать его к Франции и Бельгии. Разве не гарантируют потсдамские соглашения отмены всех основных или дискриминирующих фашистских законов, ареста и привлечения к суду нацистских и военных преступников, демократизации системы образования и юстиции, ликвидации крупных монополистических объединений; разве не вытекает из этих самых соглашений, что Германия может существовать и как единое государство в пределах границ, совпадающих на севере, западе и юге с границами тысяча девятьсот тридцать седьмого года, а на востоке проходящих (что правда, то правда) по Одеру и Нейсе? И разве не размещен в Берлине Контрольный совет, в задачи которого входит соблюдение этих принципов? И разве в Нюрнберге уже не осуждены главные военные преступники? И разве не идет сейчас речь о том, чтобы привлечь к ответственности их закулисных покровителей, промышленников и финансистов?

Достаточно хотя бы заглянуть в директиву номер двадцать четыре от двенадцатого января этого года, которая предписывает удаление нацистов, милитаристов и лиц, занимающих враждебную по отношению к союзникам позицию, из учреждений и с ответственных постов, включая и частные предприятия. Господство крупного капитала, частных монополий и концернов должно быть ликвидировано — так записано в основных положениях партии Леи Грунд, Христианско-демократической партии областей Рейнланд и Вестфалия.

— Вся наша общественная жизнь и экономика должны быть очищены от неблагонадежных элементов, это тоже записано в наших положениях, — заявил советник Центнер, — и потому мы заинтересованы во всех людях доброй воли. В октябре в нашей зоне должны состояться первые выборы, выборы в советы общин, здесь решает каждый голос.

— Теперь я вспомнил, откуда вас знаю, — сказал вдруг Хаупт. — В тридцать седьмом году вы записали в личном деле моего отца, что он политически неблагонадежен и потому не может быть директором школы. Под этим стояла подпись — Центнер. Вот это да, ровно центнер, сказал я тогда. И мы все очень смеялись, господин Центнер. — Леа Грунд подскочила. Хаупт встал тоже. — Глубоко сожалею, тетя Леа, — продолжил он. — Но мы все равно поможем вам при посадке свеклы. Обязательно. Пошли, Ханна.

Недалеко от перекрестка их нагнал Уорберг на своем джипе.

— Я вас немного подвезу. Садитесь. А может, заедем ко мне и еще выпьем?

Не дожидаясь ответа, он свернул вправо, к вокзалу. Он все еще жил на квартире, которую занял сразу же после взятия деревни, на первом этаже у доктора Вайдена. Он давно уже не был комендантом. Еще в июне сорок пятого эта область была передана французским войскам. Однако территория склада вермахта на выезде из деревни считалась американским анклавом. Теперь склад использовали под гараж, и Уорберг был его начальником.

Температура у Георга стала повышаться реже. В жару он теперь нередко улыбался — это он разговаривал с фройляйн Штайн. Вайден продолжал настаивать на больнице. Силы у Георга стремительно таяли.

— Вставай, парень, — попробовал ободрить его Хаупт.

Он потряс его.

— Ты словно ускользаешь от меня. Но этого не должно быть. Вставай! Помоги себе сам.

И в самом деле Георг встал. Он покачивался от слабости, у него лихорадочно горело лицо и дрожали колени, но он стоял на ногах. Хаупт помог ему одеться, затем вывел на улицу. Фрау Эрдман он послал к Лее. Ему нужны яйца, шпик, отбивные, бифштексы — словом, все, что она может дать. Леа не поскупилась, и Георг набросился на еду. Он уплетал за обе щеки, он уписывал, он объедался.

— Давай-давай, парень, только не засиживайся. Сейчас мы отправимся гулять. Двигаться тебе нужно, как можно больше двигаться, — внушал ему Хаупт.

— А теперь мы пойдем к тете Лее и поможем ей сажать свеклу, — сказал в другой раз Хаупт. — Я должен там кое-что загладить.

На следующий день, когда занятия в школе кончились, они с Георгом в рабочей одежде появились на поле, где Ханнес, Лисс и Леа Грунд сажали свеклу.

— Чего тебе здесь надо? — закричала Леа Грунд. — Отправляйся домой, критикан и зануда, вечно ты все испортишь, иди копайся в своих книгах, червяк книжный, пиликай на своей виолончели, захребетник.

— Раз она ругается, значит, самое плохое уже позади, — сказал Хаупт.

По соседству старый Хесс с невесткой и каким-то беженцем тоже сажали свеклу.

— Визит знатных родственников! — крикнул старый Хесс.

— А ты бы помолчал, гнусная рожа, — отрезала Леа Грунд.

Хаупт, подойдя к Ханнесу, который как раз развернул плуг, взялся за уздечку Лотты, это была левая лошадь, направляющая в упряжке.

— Пошла, — мрачно скомандовал Ханнес.

Старый Хесс выпрямился. Сейчас он посмеется.

Ханнес сыпал про себя проклятьями. Если бы Хаупт хоть направление выдерживал. А то какой-то сплошной зигзаг получается. И Ханнес рванул поводья.

— Эй, тебе тут что — аттракцион? — крикнул Хесс.

— Смотри же наконец, куда ведешь! — заорал Ханнес.

Теперь занервничали и лошади. Лотта прижала уши.

От того, кто ее вел, так потешно пахло, он то сильно дергал за недоуздок, то вообще отпускал поводья. Лотта зафыркала. Ганс, мерин, зафыркал вслед за ней. Тот, кто вел Лотту, не шел почему-то рядом с ее головой, как она привыкла, а бежал, вытянув руку, где-то сбоку и в то же время впереди. Шея у Лотты вытянулась, теперь ее приходилось тянуть почти насильно. И шла она все медленнее. Пока наконец не остановилась.

Тут уж крики раздались со всех сторон. Лотта стала мочиться. Но в это время ее сильно стеганули кнутом, она рванула и распряглась. Тот, кто только что шел сбоку, но впереди, оказался теперь сбоку, но сзади. Ханнес пытался как-то держать плуг под контролем, старый Хесс надрывался от хохота, а Леа, выпрямившись, угрюмо наблюдала за этой сценой. Тем не менее они продвигались к концу борозды. Ханнес обливался потом, зато Хаупт шел наконец вровень с головой Лотты. Раздраженная, с прижатыми ушами, Лотта теперь снова шла в упряжи. Она вся покрылась пеной, желто-зеленая слюна стекала Хаупту на рукав, Ганс фыркал, задыхался, пускал ветры, и наконец они дошли до края борозды. Ханнес стер со лба пот, то же самое сделал Хаупт.

— Постой минутку, — сказал Ханнес, — я только разыщу свой картуз.

Когда он огрел Лотту кнутом и она рванула, Ханнес потерял свой картуз, к великому удовольствию старого Хесса. Ханнес добежал до места и поднял картуз как раз в тот момент, когда закричал Хаупт.

Ханнес припустил изо всех сил, Георг тоже, Лисс кинулась к ним, на соседних полях подняли головы, только Леа не двинулась с места. Ханнес подбежал первым.

— Моя нога, — задыхаясь, выговорил Хаупт.

Лотта сделала небольшой шажок вперед и при этом будто бы непреднамеренно, по рассеянности, наступила левой передней ногой на ногу Хаупту, но почувствовал он это лишь тогда, когда Лотта медленно и неумолимо перенесла весь свой вес на переднюю левую.

Ханнес огрел Лотту рукоятью кнута, и они осторожно вытащили ногу Хаупта из земли.

— Ну и ну, — сказал Хаупт. Он попробовал осторожно пошевелить ногой. — Ничего вроде бы, — заверил он. — Ничего.

Георг и Лисс вернулись на свои места.

— Глупая скотина, — заорал вдруг Ханнес на Лотту.

Лотта откинула голову. Она прекрасно поняла, что это значит. И следующий поворот, а затем и весь обратный путь, несмотря на ковыляющее рядом с ней смешное существо, прошли гладко. До того самого момента, как они достигли противоположного края поля и остановились передохнуть. Тут Хаупт снова закричал. Правая штанина у него была разорвана, и ткань медленно окрашивалась бурой кровью. Лотта укусила Хаупта за ногу.

Старый Хесс, который при этом уже не просто смеялся, но буквально намочил от смеха штаны, предложил, поскольку они давно уже закончили посадку свеклы, взять Хаупта с собой и завезти к доктору Вайдену. Они помогли ему влезть на телегу, Хесс щелкнул кнутом, и, таким образом, Хаупт оказался дома быстрее, чем предполагал.

Но зато он по крайней мере продемонстрировал добрую волю.

На первое заседание главного комитета старого Хесса пришлось приглашать прямо с поля. Издали его нельзя было отличить от земли. Пока было светло, он использовал каждую минуту. Копал упорно и равномерно, вгрызаясь в глубину и одновременно подбирая всю землю вокруг. Время от времени его двузубая мотыга натыкалась на камень.

— Мразь, — прокряхтел старик, усаживаясь на заднее сиденье мотоцикла, с мотыгой на плече и непременной трубкой в зубах.

Улли рванул с места так, что его отбросило назад.

— Мразь! — кричал Хесс навстречу ветру. — Думаете, что верх взяли, вы, голодное отродье с горы! А кто производит все, что вы пихаете в утробу? Крестьянин. Понаехали сюда, все без роду, без племени.

Улли направил мотоцикл в глубокую выбоину, но старик сидел прочно. А Кранц только смеялся.

Хессу было за семьдесят, и, если не считать службы в прусской армии да двух-трех поездок по делам в Трир, он никогда не выезжал за пределы этой холмистой лощины примерно километров восьми в ширину и десяти в длину, что залегла между двумя горными хребтами, бегущими с северо-востока на юго-запад. Сложенные из кварцита мощные горные кряжи, поросшие лесами, и по сей день производили впечатление абсолютно пустынной местности. А бугристая, вытянутая в длину котловина по-прежнему казалась только-только расчищенной новью. Столетия ушли на то, чтобы выкорчевать густой кустарник. Сейчас уже было видно, что три ручья с многочисленными и разветвленными протоками берут именно здесь свое начало, что между двумя горными хребтами чуть дольше держится тепло, не так сильно льют дожди, на несколько дней позже выпадает снег и начинает чуть раньше таять.

Хессы упоминаются в приходских книгах начиная с 1632 года. Однако старый Хесс лишь раздраженно отмахнулся, когда новый школьный учитель прибежал к нему как-то с сообщением, что один из его предков упомянут в приходской книге еще в 1632 году. Все школьные учителя, приезжавшие в деревню, рано или поздно прибегали к старому Хессу с этим открытием. Испокон веков Хессы входили в приходский совет и в совет общины, подобно тому самому Никласу Хессу, которого имели в виду учителя. Во время Тридцатилетней войны деревня восемнадцать лет была необитаема. Когда вернулись первые жители, вся она опять почти сплошь заросла лесом.

Приходская книга была, по существу, единственным историческим документом. Ее хранили в конторе общины. Со временем обнаружилось еще несколько документов в архивах Кобленца и Трира. Учителя никак не могли поверить, что деревне больше тысячи лет. Внешне ото никак не проявлялось. А поскольку почвенные условия (сильно выветрившиеся суглинистые девонские сланцы) и существенно укороченный вегетационный период не относятся к области фольклористики, в которой, как правило, бывают особенно сильны учителя, они никак не могли понять, почему тех, кто обрабатывал такую землю, нелегко было подвигнуть на что-либо более возвышенное, скажем на проведение канализации, на национальную программу строительства флота, на проведение электричества и на строительство железной дороги, на способствование национальному подъему, строительство бассейна и народные танцы.

Напрасно пытались школьные учителя вытянуть из старого Хесса сказки, песни и предания старины; со временем, правда, они начинали понимать, что в головах здешних крестьян царит такой же порядок, как в амбаре старого Хесса после того, как тому удалось наконец-то разместить там еще и полки для фруктов. Всему, что накопилось с 1802 года, когда был построен дом, была уготована та же судьба, что и тем средневековым сундукам, шкафам и ветхим прялкам, которые находил его предок в амбаре своего дома, когда собирался его снести, чтобы выстроить новый, — все это старье пускалось на дрова.

Казалось, Хесс переживает вторую весну. Жена его умерла, сын находился в плену, сам же он день ото дня набирался сил. Он и раньше известен был своими причудами, а теперь и вовсе перестал считаться с окружающими. Он никогда не носил при себе денег. Товары покупал в кредит, но платить не думал. Хозяева пивных и торговцы время от времени подступали со счетами, прежде они обращались к его жене, теперь — к его невестке. Когда по воскресеньям он отправлялся к торжественной мессе, она совала ему в карман две монетки по десять пфеннигов, лишь бы он не бросал пуговиц в кружку для пожертвований, на чем однажды уже был пойман с поличным. У него обязательно должны быть при себе две монеты, только в этом случае он сможет расстаться с одной, — такая ходила про него молва. Вторую монету он оставлял себе про черный день.

Родные подозревали его в воровстве. Порой они случайно натыкались на его тайники: там находили перочинные ножи, автоматические карандаши, старые выключатели, которые он, должно быть, где-то снял со стены, один раз нашли даже часы. Он то упорно твердил, что видит эти вещи впервые, то неожиданно ухмылялся, но так ничего и не признавал. Он запретил невестке выбрасывать изношенную одежду. Шкафы его были битком набиты старыми костюмами, протертыми брюками, шляпами. Года два-три подряд родные дарили ему на рождество, на именины и на день рождения трубки. Ни одной из них он не пользовался, но тщательно сберегал все. Курил же он всегда одну и ту же трубку вот уже десять лет, какую-то совершенно немыслимую, с изгрызенным мундштуком, склеенным кое-как лейкопластырем и изоляционной лептой, головка ее почти вся заросла и с одной стороны обуглилась. Когда он затягивался, внутри трубки что-то хрипело. При виде этой трубки глаза его жены от омерзения сужались в две щелки.

Одной из существенных причин для стойкого хорошего настроения Хесса оказалось сообщение, что сын его в русском плену: это могло продлиться долго. Едва в сорок первом сына призвали, как старый Хесс снова перебрался вниз из двух чердачных комнатушек, куда его вытурил наследник. Жена осталась наверху. Невестка была слабым, болезненным существом, к тому же, как выяснилось, бесплодной, она неспособна была противостоять старику, который пользовался ее слабостью, а также, ядовито ухмыляясь, пользовался тем, что она влюбилась во француза, определенного к ним на работу в конце сорокового года, его звали Шан, это был крестьянин из Нормандии. Хедвиг буквально расцвела, она стала совсем иной, о болезни больше не было и речи, с тех пор как мужа забрали в армию, она округлялась с каждым днем. Словно наливалась от любви.

Впервые она диктовала мужчине, впервые она решала, когда и как может он к ней приблизиться, да и может ли вообще. Впервые, ничего не боясь, она могла сказать «нет». Впервые в ней нуждались не только как в рабочей силе.

Старик, конечно же, сразу понял, что происходит, он понял это, когда сын был еще дома. Он понял это, когда сама Хедвиг еще ни о чем не догадывалась. В итоге получилось некое взаимовыгодное соглашение, а точнее, шантаж. Она позволяла ему подолгу засиживаться в кухне, а он терпел ее любовную связь. Она чувствовала, что отогревается он не столько возле плиты, сколько возле ее любви, возле близости двух людей, которая казалась здесь какой-то нереальной, ибо была основана на одной лишь взаимной склонности, больше ни на чем. Когда еще их брат крестьянин мог себе такое позволить? К тому же старый Хесс испытывал злорадство. Такого поворота событий он мог только пожелать своему сыну, этому тупому буйволу Адаму. Тот ведь даже ничего не заподозрил.

Он женился в тридцать пятом, и, когда в их дом вошла невестка, для старого Хесса и его жены началось горькое время. Началась упорная и ожесточенная малая война, беспощадная борьба за первое место у плиты, в хлеву, у лошадей, в поле. Борьба, которая столетиями определяла жизнь каждого крестьянина, которая столетиями, несмотря на то что велась с равной ожесточенностью с обеих сторон, заканчивалась для стариков в двух чердачных каморках, у потухающего очага, в бесконечности одиноких вечеров, в холодном, затухающем свете, но все нарастающей тишине.

И во все времена старики тянулись из холода своих комнатушек вниз, к молодым, к теплу, они стояли в дверях, дряхлые и, словно привидения, молящие о свете, тепле, жизни. Старого Хесса постигло то самое, что когда-то и он проделал со своими родителями. Но даже среди таких, как он, Хесс пользовался особо дурной славой, на всю деревню известна была жестокость, с какой он постоянно загонял напуганного отца наверх, в холод, в темноту; известна непреклонность, с какой он настоял на документе, определяющем сумму на содержание отца, и, согласно этой сделке, не тратил ни на грош больше.

Его отец еще не умер, а он уже заменил пуховую подушку под его головой на соломенную, как требовал того обычай, занавесил окна и зажег свечи. После чего, однако, запряг лошадей, и, когда пришли первые женщины с детьми и, перешептываясь, поднялись в комнату умершего, где, перебирая четки, начали читать молитвы над покойником, этим желтым, сморщенным телом под белыми простынями, Хесс был уже в поле, убирал урожай — рожь и ячмень. Две следующие ночи он спал в хлеву и показался лишь тогда, когда зазвонили к мессе, когда открытый гроб уже стоял перед дверью, когда на похороны начали стекаться люди и явился размахивающий кадильницей патер, сопровождаемый двумя служками в длинных белых стихарях, и впереди служка с крестом на длинном черном шесте.

С этой минуты был уже виден конец церемонии, она близилась к завершению, и, когда все было уже позади, Хесс поставил последнюю точку рюмкой шнапса, которую досадливо поднял вместе с мужчинами, собравшимися в зале, и выпил единым духом. Наконец-то можно было приняться за суп.

Последние пять лет он не разговаривал с женой. Все, что можно было сказать друг другу, они уже сказали. Они прожили вместе больше пятидесяти лет. Когда выяснилось, что невестка не может, да и не собирается выгонять его из кухни (старик даже кое в чем был ей полезен), Хесс устроил себе постель в каморке, рядом с кухней для приготовления кормов. Жена его оставалась наверху, и никто даже не поинтересовался, не хочет ли она спуститься вниз. О ней просто забыли. Понятно, невестка приносила ей еду, дрова и белье, прибирала в ее каморке, но, по существу, до нее никому не было дела.

Когда она рожала своего первенца, Хесс был в хлеву, возле коровы, которая телилась. Никогда в жизни у нее не было собственных денег. Хесс не давал ей денег даже на хозяйство. Пятьдесят лет изо дня в день по четырнадцати или шестнадцати часов изнурительного труда: в хлеву, в навозной яме, на кухне, в поле. А потом, когда она была уже не в состоянии работать, тот, на кого она работала всю жизнь, перестал с ней разговаривать. Зато теперь он разговаривал со скотиной.

Как жила старуха наверху, не знала в последнее время даже невестка. Она оставляла все необходимое под дверью. В последний год старуха завертывала свои отбросы в старые газеты и выкидывала на улицу. Ее послания.

Ночью, когда было совсем тихо, из ее комнаты доносился порой слабый, тихий шелест, похожий на пение. При случае Хесс прокрадывался наверх и прикладывал ухо к замочной скважине. Согнувшись, он долго прислушивался к этому звуку, иногда беззвучно усмехаясь.

Теперь старуха все чаще оставляла нетронутыми еду, питье и дрова под дверью. Но как-то все это простояло целых три дня. Тогда они взломали дверь. Старуха лежала в постели.

— Смерть наступила примерно пять суток назад, — сказал доктор Вайден.

Чем больше старел Хесс, тем веселее казалась ему жизнь. Он и Бах Питтер, его друг, были неразлучны, вместе состарились. Восхищение Баха Питтера Хессом оставалось незыблемым, с годами оно как будто даже возросло. Если нужно было выяснить мнение Хесса по тому или иному вопросу, то с таким же успехом можно было спросить Баха Питтера. Они и внешне походили друг на друга, словно супруги, долго прожившие в браке.

О вновь проснувшейся жажде жизни у двух неугомонных стариков мог кое-что порассказать вахмистр Вайс. Он приехал в деревню в тысяча девятьсот тринадцатом году, и с самого начала ему пришлось страдать от этой дурацкой крестьянской привычки — особенно этим отличался Хесс — принимать часть за целое, а стало быть, его самого — за всю Пруссию. В глазах Хесса именно вахмистр Вайс нес ответственность за его тяжелые рекрутские годы в Познани, за то, что пруссаки отобрали у общины право пасти скот в лесу, да еще взяли под государственный надзор сам лес, принадлежавший прежде хуторам, наконец, за то, что они были наиболее ожесточенными противниками самих хуторов. А ведь вахмистр Вайс происходил из Эльберфельда, что в Северном Рейне-Вестфалии. Это был мягкий, безобидный человек, уединенно живший с женой и довольно поздно родившимся, то и дело прихварывающим сыном, он неукоснительно соблюдал дистанцию между собой и населением, ходил всегда в форме, и, надень он штатское, его, возможно, приняли бы за чужака.

Вахмистру Вайсу не правилось быть полицейским. У него была привычка, разговаривая с людьми, не замечать их, а смотреть куда-то вдаль и ввысь, словно внутреннему его взору открывалось в тот миг прусское государственное устройство или, скажем, новый закон о возрождении чиновнического сословия. В действительности же вахмистр Вайс видел, что сидит в тихой часовой мастерской, с лупой в глазу, окруженный тиканьем бесчисленных часовых механизмов, а жена в соседней комнате принимает заказы у многочисленных клиентов. И на обоих белоснежные халаты.

Одним из немногих, кто не позволял не замечать себя, был Хесс. Когда, бывало, Фриц Хесс, сверкая свиными глазками из глубин морщинистого лица, уставится на вахмистра, все эти дали и выси исчезали, и вахмистру Вайсу начинала лезть в голову всякая ерунда вроде того, что огромные выпуклости Хессовых кожаных полусапог полые, он начинал сожалеть, что этот Хесс ни к чему в мире не испытывает уважения, что крестьянин этот — анархист, что, в сущности, все коренные жители этой деревни — анархисты.

Но как бы то ни было, бургомистры и члены общинного совета сменялись, а он, Вайс, оставался. Вплоть до треклятого марта сорок пятого года, когда его, добросовестно исполнявшего свои обязанности на протяжении четырех периодов германской истории, при самых разных вышестоящих начальниках, отстранили временно от должности. Правда, уже в июне этот коммунист добился, чтобы его вновь приняли на службу и разрешили носить форму (только без эмблем его недавних хозяев), но та рана, которую оставили эти недели в душе вахмистра Вайса, не могла затянуться так скоро.

Фриц Хесс и его приятель, понятно, зубоскалили по этому поводу. Авторитет, окружавший вахмистра Вайса с незапамятных времен, перестал для них существовать. Пока Вайс был временно отстранен, он почти не показывался на улице. И в немалой степени из страха перед этим Хессом. Даже теперь, когда он снова надел форму, оба насмешника, едва завидев его, весело хихикали, смеялись во весь рот, обнажая черные пеньки сгнивших зубов; точно две старые бабы, они даже позволяли себе щупать сукно его формы.

Все это зашло так далеко, что Леа Грунд вынуждена была поставить вопрос на заседании главного комитета. Не годится, чтобы член высшего демократического органа в деревне подрывал престиж исполнительной власти в такой мере, чтобы об этом уже говорила вся округа, и кое в чем другом тоже подавал бы примеры, мало достойные подражания. Все, естественно, поняли, что она имеет в виду: особое пристрастие старого Хесса к мешочникам.

Леа намекала на игру, которую он вел с этими несчастными людьми. На то удовольствие, с каким он отворял дверь дома и выходил к терпеливо дожидавшимся у порога — этому набежавшему отовсюду сброду. На его наполеоновский жест, каким он обеспечивал тишину и водворял на место тех, кто лез к нему особенно нетерпеливо. На высокомерную снисходительность, с какой он дозволял демонстрировать ему принесенные вещи. На грозное высокомерие, с каким он отстранял невестку, которая приотворяла чуть шире входную дверь и заклинала его: «Отец, прошу тебя». Ну и конечно, на ту безжалостную дотошность, с какой он рассматривал товар, отбирая лишь наиболее достойное внимательного изучения. На суровость, с какой он в конце концов переходил к главному вопросу: что же они хотят получить за весь этот хлам. А потом ничего не брал. У него у самого ничего нет, говорил он.

Вахмистр Вайс был прав. Если за крестьянами не присматривать, они начнут вытворять все, что им в голову взбредет. К примеру, вахмистр Вайс очень хорошо понимал, почему именно теперь, во времена хаоса, старый Хесс так возмутительно оживился. Он, видимо, дал выход своему возмущению, когда однажды увидел Хесса на повозке, где, лишь небрежно прикрытая соломой, стояла цинковая ванна, в какой обычно ошпаривают забитых свиней. И Вайс принял решение.

Фриц Хесс был широко известен в округе как наиболее хладнокровный, к тому же нелегальный забойщик скота. Однако еще со времен первой мировой войны, когда на забой были введены ограничения, и вплоть до этого дня вахмистру Вайсу так и не удалось схватить его с поличным. А это было чем-то уже вовсе непереносимым. Он чувствовал, что крестьянин этот унижает его, ставя под сомнение его способности. Но мы уже никогда не сумеем выяснить, почему именно теперь Вайс вообразил, будто сумеет наконец уличить Хесса, теперь, когда кругом царила полная неразбериха и его авторитет, а стало быть, и его шансы на успех были ничтожны, как никогда прежде. Впрочем, не исключено, что именно потрясение, пережитое в связи с временным отстранением от должности, заставило его пойти на такую крайнюю меру. Вахмистр Вайс переоделся в штатское, нацепил кепку, в каких обычно ходили спекулянты, а на один глаз, что было, пожалуй, уже лишним, наложил черную повязку. Сделавшись таким образом неузнаваемым — так ему по крайней мере казалось, — он смешался с толпой, осаждавшей дверь Хессова дома; в кармане у него лежала самая цепная вещь из его скромного имущества — серебряные карманные часы, врученные ему лично начальником окружного управления полиции Штроткётером по случаю двадцатилетия беспорочной службы.

Чтобы мешочники не осаждали его постоянно, старый Хесс кое-что придумал. На двери дома он повесил табличку: «Сейчас вернусь». Дождавшись, когда у входа соберется достаточная толпа, он разделывался с этим сбродом крупными партиями. Конечно же, он сразу узнал человека с черной повязкой на глазу и в спекулянтской кепке.

Стон, исполненный надежды, раздался над толпой, когда Хесс появился в дверях. Однако поначалу Хесс, бросив взгляд на человека в спекулянтской кепке, угрюмо заверил, что ему ничего не надо, точнее, что у него нет ничего на обмен, так как он вынужден сдавать все по государственным поставкам, потом, впрочем, он смягчился, согласившись кое-что посмотреть: швейные иглы, ковровые дорожки, пуговицы, сигареты, презервативы, столовое серебро, скатерти, мыло, ювелирные изделия, нитки, фарфор, каминные часы.

Невероятно, него только не было на свете! Чего только не водилось у этих самых горожан! А у него, у Хесса, не было ни каминных часов, ни столового серебра, а уж кто, как не он, вкалывал всю жизнь, ломал спину, это же сразу видно. Но поглядеть на все это краешком глаза он может, хотя ему нечего, ну совершенно нечего, предложить в обмен.

Между тем он приблизился к человеку в спекулянтской кепке. Этот тип предложил ему карманные часы. Окружающие облегченно вздохнули. Похоже, новичок. За карманные часы сейчас и в самом деле ничего не получишь. Удивительно, но Хесс заинтересовался именно этими часами. Он счел их достойными внимания, к полному изумлению окружающих, нерешительно называвших возможную цену, стремясь помочь явно неопытному человеку в спекулянтской кепке. Ситуация, вообще говоря, была вполне мирная, настолько мирная, что все с интересом переключились на свинью, неожиданно выскочившую из-за сарая, за свиньей бежал человек в резиновых сапогах и резиновом переднике, с топором в руке. Свинья выскочила из-за сарая, уши торчком, человек в сапогах — за ней, она описала дугу и снова скрылась за сараем, вслед за ней скрылся и человек с топором.

Все это произошло в секунду, люди даже не уверены были, видели ли они все это на самом деле, они продолжали начатый разговор, но вдруг разом все замолчали: да разве они видели свинью?

— Часы меня заинтересовали, — сказал Хесс и поднялся по лестнице к двери.

Человек в спекулянтской кепке двинулся следом. Вместо того чтобы кинуться тут же за сарай и добыть наконец вещественное доказательство, вахмистр Вайс, словно на поводу, проследовал за старым Хессом по ступенькам наверх, вошел сначала в кухню для скота, потом в обычную кухню (часы ведь были у Хесса, нельзя же, чтобы он исчез с ними), позволил провести себя по коридору, удаляясь все дальше от места преступления, и вошел сначала в общую комнату, а потом наконец в залу.

— Минутку, — сказал старый Хесс и исчез, тщательно затворяя за собой дверь за дверью.

Когда он вернулся, вахмистр Вайс дошел обратно уже почти до самой кухни, но старый Хесс снова оттеснил его в комнату, а затем и в залу, невестка уже успела добежать до сарая, где человек в резиновом переднике как раз занес топор над свиньей, а та, успокоившись, с удовольствием ковырялась в навозной луже. И пока Хесс объяснял, что передумал, что, как выяснилось, им больше не нужны швейные иглы, свинью снова водворили в хлев, в безумной спешке упрятали ванну, лестницу, ножи и кастрюли.

— Какие швейные иглы? — изумился человек в спекулянтской кепке. — Я же дал вам часы.

— Что-что вы мне дали?

— Часы, — ответил вахмистр Вайс, вконец потерявшись.

— Это что, новый трюк? — воскликнул Фриц Хесс. — Хотите, я вам кое-что скажу? Вот ваши швейные иглы и убирайтесь немедленно из моего дома!

Хесс распахнул дверь. Теперь Хесс распахивал одну дверь за другой, а вахмистр Вайс, человек в спекулянтской кепке, послушно переходил из комнаты в комнату, проследовав за разъяренным Хессом до самого порога.

— Я вызову полицию! — орал Хесс на улице. — Хотел обмануть бедного старого крестьянина. Знаете что, я сам отведу вас в полицию. Я отведу вас к вахмистру Вайсу.

Схватив человека в спекулянтской кепке за руку, Хесс потащил его по улице к рыночной площади, а оттуда к конторе бургомистра, их сопровождала группа возмущенных мешочников, честных людей, а не таких вот проходимцев, которых следует наказывать по справедливости.

Если бы вахмистр Вайс, покидая дом Хесса, поднял глаза, он увидел бы далеко за домами, уже в полях, человека в резиновых сапогах, удирающего на велосипеде с такой скоростью, словно речь шла о его жизни. Но вахмистр Вайс глаз не поднял. В глубине его души теплилось сейчас только одно желание — чтобы старый Хесс никому не рассказывал того, о чем он, и в этом Вайс теперь не сомневался, догадался сразу. Вот почему человек в спекулянтской кепке безропотно позволил отвести себя в контору бургомистра к Кранцу. С опущенной головой oн слушал, как Хесс требовал доложить о нем вахмистру Вайсу. Слышал, как Кранц ответил, что вахмистр Вайс несет патрульную службу. Слышал, как Хесс сказал, что этот бродяга утверждает, будто у него украли часы. И как Кранц, уже не так уверенно, ответил, что разберется. И наконец услышал, как Хесс ушел.

Кранц закрыл дверь.

— Вайс, — сказал Кранц и снял с него кепку. — Что вы делаете, Вайс? — Теперь он снял повязку с его глаза. — Поглядите, что он сунул вам в карман.

Кранц поднес к самому носу Вайса высохший свиной хвостик.

И все же Фриц Хесс был достаточно умен, чтобы не рассказывать повсюду, кто был тот человек, который обвинил его в краже часов. Единственно, что он позволял себе, — это с ухмылкой извлечь, оказавшись рядом с вахмистром Вайсом, свои новые часы, при этом он громко спрашивал, который час.

Но через год его все-таки поймали. Что при этом у него нашли, было настолько из ряда вон выходящим, что даже профсоюзная газета «Голос труда» от тридцать первого августа сорок седьмого года увековечила этот факт. Резко обвиняя «диктатуру производителей» — крестьян, газета писала: «В крестьянском хозяйстве с тридцатью моргенами земли и пятью взрослыми членами семьи (Адам, к сожалению, вернулся, Хедвиг родила ему сына, и теперь у нее жила еще и сестра), выполнившем норму обязательных поставок, были обнаружены следующие запасы: 550 кг прошлогоднего картофеля… 95 хлебных карточек, выменянных у булочника. Годовая норма хлеба для этой семьи составляет 906 килограммов. В наличии имелось еще 189 килограммов. А с карточками, стало быть, еще больше, чем полагалось семье на год, хотя расчетный год к тому сроку уже истек… Мяса 31,5 килограмма, колбасы 21,5 килограмма… 5 бутылок сурепного масла, 17,5 килограмма молотого рапса, 16 литров молока. Крестьяне сознались в нелегальном изготовлении масла. 112 свежих яиц, 750 килограммов брикетов, 8526 германских марок наличными, сберегательная книжка на 13 000 марок, три сберегательные книжки со вкладами по 5000 марок, сделанными во время войны.

При этом норма обязательных поставок была хозяйством выполнена!»

Как же много событий произошло за это время, думали люди и понимали, что оказались очевидцами огромных изменений. Но лишь этой весной обнаружилось, что единственное по-настоящему важное событие в их деревне произошло больше полугода назад, однако осталось почти незамеченным.

Впрочем, старый Фриц Цандер проснулся тогда мгновенно. Часы на ночном столике показывали двадцать минут восьмого. Он полежал, прислушиваясь. Когда шум повторился, он вскочил. Быстро сунул ноги в домашние туфли. Схватил в прихожей пальто и выскочил на улицу.

Он узнал этих пятерых, увидел стоящего среди них Кранца, и ноги у него подкосились. Пробежав немного вслед за ними, он остановился. Двое были уже наверху, на развалинах машинного зала. Они о чем-то спорили со стоящими внизу. Речь шла о коньковом брусе. Из-под пальто Цандера торчала ночная сорочка. Ему было холодно. И еще страшно.

Все это случилось более полугода назад, и за это время возникло уже несколько версий того события. Теперь все больше появлялось людей, бывших якобы на месте действия. На самом же деле было всего человек пять-шесть, тех, кто ранним утром в начале лета пришел к фабрике с лопатами, ломами, пилами и топорами. Не больше. Выходит, очень мало. Даже для такой незаселенной местности неправдоподобно мало. Но они положили начало.

Сложнее было распутать многочисленные версии о мотивах, которые руководили этими людьми. В том числе возникла одна, скорее всего, ее распространил Цандер, по которой, якобы это он их позвал и тем самым возглавил восстановление фабрики. Впрочем, эту версию и обсуждать не стоит. Если бы тогда все происходило в соответствии с желаниями Цандера, то уже через полчаса эти люди были бы арестованы за повреждение чужого имущества. Столь же далеко от истины и утверждение, которое Цандер начал распространять только сейчас: он якобы даже уговаривал этих людей приступить к работе. Более правдоподобны те сообщения, согласно которым его попросту осмеяли, когда он появился перед ними в домашних туфлях, ночной сорочке прямо под пальто, с голыми ногами, так что ему не оставалось ничего другого, как убраться поскорее в свою виллу. Другие рассказывают, что над ним даже не смеялись. Они оглянулись на него и продолжали свой разговор. А он-де как-то неприметно исчез. Впрочем, Цандер не такой человек. Он, видимо, подошел к этим пяти или шести, заговорил с ними, вопрос только в том, что при этом говорилось.

Если следовать одной более или менее точной версии, то наверху, на развалинах, стоял старый Бэк, внизу — Цандер.

— Это что, все принадлежит тебе одному? — воскликнул будто бы Курт Бэк, обращаясь к Цандеру (они учились когда-то в одном классе). — Ты что, построил все это собственными руками? Цех за цехом? И станки сам сделал? Сам их установил, а может, даже сам на них и работал?

Мы покончим теперь с собственностью на средства производства, — крикнул будто бы Бэк. — Противоречие между общественным характером производства и частной формой присвоения отменяется. Фашизм — это порождение наиболее реакционных и агрессивных кругов финансового капитала, его ведь вскормил и ты. Ты этих подонков с ложечки кормил, покупал им коричневые шмотки. А мы были бесправны, мы полностью от тебя зависели, и наши дочери тоже. Ты жирел на этой войне.

Но благодаря победе Советской страны и ее союзников, — продолжал будто бы Бэк с конькового бруса, — в результате героической борьбы советского народа под руководством славной коммунистической партии, партии советского рабочего класса во главе с товарищем Сталиным, с немецкого народа были сорваны оковы фашистской диктатуры. Разгром гитлеровского фашизма и коренные изменения в соотношении сил на международной арене, бурное наступление сил, борющихся за мир, демократию и социализм во всех частях земного шара, открывают новые перспективы и перед нашим народом.

— Что ты там плетешь? — заорал будто бы старый Цандер. — Я никогда не состоял в партии. Я — немецкий предприниматель. Я только выполнял свой долг. Я не хотел войны. А сейчас я стащу тебя вниз.

И тут будто бы сын обнял отца за плечи, пытаясь его увести. Была, надо сказать, еще одна версия, согласно которой при сем присутствовал и сын Цандера.

— Все утрясется! — крикнул будто бы сын. Он изучал экономические науки.

— Пусти меня, дурак! — огрызнулся отец. — А ты. Бэк, за это еще поплатишься. Я тебя в порошок сотру.

— Все наверняка утрясется, — ввернул тут сын, снова бросаясь к отцу, который вырывался от него. — Вина германских предпринимателей несомненна. Но все утрясется.

— Лейтенант Уорберг! — крикнул тогда старый Цандер (ибо лейтенант Уорберг тоже присутствует при сем вместо с сержантом Томпсоном и джипом). — Что скажет на это военная администрация?

— Пустой разговор, — ответил будто бы лейтенант Уорберг. — Разрешения на возобновление производства вы все равно не получите.

— Правильно! — воскликнул на это старый Цандер. — Все правильно. Посмотрим, как вы обойдетесь без меня.

— Но речь идет вовсе не о возобновлении производства, — будто бы сказал на это Кранц. — Люди наводят порядок, убирают станки под крышу, они лишь создают условия для производства, лейтенант. Это же вы можете допустить. У людей нет работы.

Лейтенант Уорберг усмехнулся. Пожалуй, это была новая точка зрения. Такую работу он вполне мог разрешить.

— Но где были мои глаза? — закричал тут, как рассказывают, старый Цандер. — Ведь это он. Вот он стоит — заправила. Он, а не тот старый осел наверху направил их сюда на работу. Вот он — большевик.

— Да начинайте вы наконец, — сказал будто бы Кранц и пошел к своему мотоциклу.

Впрочем, причины, которые побудили этих пятерых или шестерых людей собраться однажды утром на развалинах фабрики Цандера, были куда проще. Задолго до этого раннего утра в начале лета сорок пятого года эти пятеро или шестеро поняли, что они, как местные жители, не имеют у крестьян никаких перспектив в сравнении с беженцами. К тому же все они хорошо знали друг друга, да и неприязнь между рабочими и крестьянами существовала испокон веков, а готовность беженцев на любые условия была слишком велика, крестьянские же хозяйства слишком малы, чтобы дать работу всем желающим. Эти рабочие просто хотели оплачивать свой паек. И даже меньше: они хотели по крайней мере иметь возможность когда-нибудь оплачивать свой паек. Или по крайней мере оставить за собой право на такую возможность. Но для этого необходимо было спасти станки, которые лежали в развалинах, спасти хотя бы то, что было в этих станках еще пригодно, так как скоро должны были начаться осенние дожди.

Вполне допустимо, однако, что весь этот разговор и вовсе не состоялся. Цандер, правда, не из тех, кто бы промолчал. Это, как уже говорилось, на него не похоже. Но вполне допустимо, что те пятеро или шестеро ему и в самом деле не ответили. И сделали это не потому, что были молчаливыми или робкими. Вполне допустимо, что они хотели своим молчанием кое-что сказать. Что, не обращая внимания на человека, от которого зависели всю свою жизнь, который цепко держал в руках большинство обитателей Верхней деревни, они кое-что сказали. Что той невозмутимостью, с какой они сбросили свои куртки и сгружали инструмент, они кое-что показали. Что той спокойной уверенностью, с какой обмеривали горы щебня, балок и погнутую арматуру, они тоже кое-что сказали. Они сказали кое-что и самой манерой разговора, когда обсуждали, с чего начинать. И тем, что просто начали работать ранним утром в начале лета сорок пятого года.

И что бы Цандер ныне ни болтал, если бы тогда все шло, как он хотел, эти пятеро или шестеро были бы арестованы не позднее чем через полчаса. Но тогда все шло не так, как он хотел. По крайней мере еще нет. Вот почему через полчаса Фриц Цандер снова стоял у окна, уставясь на развалины своей фабрики, на тех пятерых или шестерых людей, что копошились там и казались отсюда не более спички.

Это был миг, о котором позже Фриц Цандер скажет, что он был самым мрачным в его жизни. Мрачнее даже, чем тот, когда его фабрика превратилась в руины. Это был миг, о котором позже Фриц Цандер скажет, что он никогда не чувствовал себя таким одиноким. Миг, когда ему открылся подлинный трагизм бытия.

Фриц Цандер отвернулся. Столик перед ним накрывали к завтраку. С отсутствующим видом, как бы нуждаясь в утешении, он ущипнул Клерхен за левую ягодицу.

Клерхен с грохотом поставила поднос.

— Хватит наконец! — крикнула она.

Фриц Цандер в недоумении уставился на нее. Двадцать лет она была в его доме.

— Boт именно! — вопила Клерхен. — Двадцать лет.

— И это благодарность, — негромко сказал Цандер.

В дверях неожиданно появилась Хермина Цандер.

— Ты опять за старое? И когда только ты угомонишься? — заорала она.

— И в кухне, у стола, — вторила ей Клерхен, — да еще разобьет с десяток свежих яиц, или у корыта, все равно. Даже лестницу не дает спокойно помыть.

— Кобель, — кричала Хермина. — Потаскун. Старый юбочник.

Она выкрикивала все это с перекошенным от злобы лицом. Ведь она очень страдала, что приходится так вульгарно орать. К чему только не вынуждал ее этот человек. Все ее огромное тело сотрясалось.

Там, на улице, — пролетарии, дома — бабы. Это мятеж. Это революция. Это настоящий большевизм.

В дверь позвонили.

— Кто там? — спросил Фриц Цандер с нарочитым спокойствием в голосе.

— Граф, — с достоинством ответила Хермина.

— Он что, собирается здесь завтракать? — рявкнул Фриц Цандер.

— Да оденься ты, в конце концов, — крикнула в ответ Хермина.

— А для чего? Для этой полупорции?

Хермина, всхлипывая, выскочила из комнаты.

Фриц Цандер ухмыльнулся. Большевики раздали крестьянам две трети графского имения, на оставшейся трети они создали колхоз, или как там они это называют. Так что граф — это даже не полупорция.

— Здрасте, — ответил Фриц Цандер человеку в грубошерстном пальто, который вошел в комнату. — Присаживайтесь. Сейчас принесут завтрак.

Фриц Цандер медленно и обстоятельно закуривал сигару. Возникла пауза.

— Я слышал, — сказал человек в пальто, — что и вас тоже постигла…

— Ничего меня не постигло, — отрезал Фриц Цандер и сунул спичку в цветочный горшок. — Люди просто хотят там немного расчистить. Из доброго отношения ко мне.

Человек в пальто молчал. Он старался не замечать, что хозяин дома стоит перед ним в ночной сорочке. Фриц Цандер дымил сигарой. И молчал озлобленно. Когда наконец появилась Хермина, он без сил плюхнулся на стул. На его привычном месте, в любимом его кресле, сидел человек в темно-зеленом пальто.

— Вы уже слышали?.. — начал было тот.

— Да, мы уже слышали, — оборвал Фриц Цандер.

— Да оденешься ты или нет? — прошипела Хермина. — Рассказывайте же, граф, — добавила она уже другим тоном.

Фриц Цандер затянулся. Граф стал рассказывать, во что превратили большевики и вся эта чернь его дворец, нет, вы только подумайте — в детский дом. Ему бы надо захватить с собой арфу, подумал Фриц Цандер. Или гитару. Тогда он смог бы исполнить все это с музыкальным сопровождением.

Тут наконец раздался звонок в дверь.

— Окс! — заорал Фриц Цандер, бросаясь навстречу другу. — Окс, что за проклятое утро! Если б ты только знал. Окс, старина, негодяй ты эдакий! Наши вечеринки. Мой шнапс и твои экономки. Неужели все это когда-то было? И неужели навсегда миновало?

Несколько смущенный подобным приемом, но со строгой кротостью на лице, его преподобие Окс подвел друга обратно к столу.

— А кофе он уже пил? — спросил Окс. — И почему вы позволяете ему курить до завтрака? — А затем к Цандеру: — Но потом мы все-таки оденемся.

Фриц Цандер терпеливо позволил усадить себя на стул — ведь в его кресле сидел человек в грубошерстном пальто, — позволил забрать у себя сигару и налить себе кофе, Его преподобие Окс сел рядом с ним, разбил ему яичко, поданное на завтрак, и сунул в руку ложечку.

Умиротворенный, хотя и сдерживающий еще в глубине души рыдания, Фриц Цандер начал медленно ковырять ложечкой яйцо (одно из двух, поданных ему на завтрак). Впрочем, испытания этого утра еще не кончились. В комнату вошел — с раннего утра демонстративно в костюме и при галстуке, влажные и короткие волосы на вытянутом, продолговатом черепе торчат в разные стороны, лицо унылое, как всегда, диабетик и язвенник, страдающий еще и плоскостопием, типичный продукт мамочкиного воспитания, дипломированный экономист — родной сын Цандера.

Фриц Цандер отшвырнул ложку.

— В чем дело?

— Позор, — заявил Олаф.

— Как поживает твой геморрой? — осведомился Фриц Цандер.

— Я могу понять, когда людям хочется есть, — продолжал Олаф.

— Но ты не можешь понять, как они после этого переводят еду в дерьмо, — усмехнулся Фриц Цандер.

— Европа голодает, а что мы видим на этом столе? И ведь это только завтрак, позвольте заметить.

— Слушай, я все забываю, у тебя медвежья стопа или козлиная? — мирно спросил Фриц Цандер. — А может, и то и другое вместе?

— Я вижу на столе окорок, — не унимался Олаф. — Разные сорта колбас.

— Пражский окорок, — уточнила Хермина.

— Сыр, — продолжал Олаф. — Несколько сортов джема.

— Если бы я собственноручно не обрезал ему волосы, — сказал Фриц Цандер, — он до сих пор носил бы косички.

— Я слышу запах кофе, — сказал Олаф. — Натурального кофе. И чая. А Европа голодает.

— Мне пришлось отправить твоему штаммфюреру ящик вина, чтобы только он принял тебя в гитлерюгенд! — крикнул Фриц Цандер.

— Немецкие предприниматели тоже повинны в катастрофе.

— Этой оборванке, которую ты потом вышвырнула за дверь, моя дорогая женушка, — заорал Фриц Цандер, — этой дряни, как ее там звали, я сунул тогда пять марок, чтоб она разок взяла его в постель.

— Немецкие предприниматели несут на себе тяжкую вину, — не унимался Олаф.

— Уж больно он скор, говорила она потом, коровища эта, но зато какая роскошная, — орал Фриц Цандер.

Хермина давно уже тихо всхлипывала.

— Нам нужно все начать сначала! — воскликнул сын.

— Если бы я позволил, он бы до сих пор спал в постельке у своей мамочки, — ревел отец.

— Это уж слишком! — вскричала Хермина. — Тридцать лет с этим человеком. Никому этого не понять!

— Начать заново с самых основ! — выкрикнул сын.

— Иди-ка сюда, Клерхен, — вступил наконец патер Окс. — Поддержи его.

Окс и Клерхен подхватили Фрица Цандера под руки.

— А теперь мы что-нибудь на себя наденем, — предложил патер Окс.

— Нам необходимо все переосмыслить! — кричал Олаф.

— Засранец! — гаркнул отец уже из коридора.

— Так дальше не пойдет! — все еще кричал Олаф.

— Язва желудочная! — донеслось с лестницы. — Подвальный экономист!

— Садись, мой мальчик, — сказала Хермина. — Вы уж извините, граф. Сейчас я сделаю тебе бутерброд. А вот твое яйцо. Оно варилось ровно четыре минуты. И совсем свежее.

Граф сидел в своем грубошерстном пальто, весь съежившись. Словно за эти несколько минут он внезапно высох.

Через четверть часа в комнате снова появились Окс и Фриц Цандер, последний наконец-то в пристойном виде. Папаша с удовлетворением отметил, что его наследник исчез. Он что-то злобно пробурчал.

— А сейчас мы кончим наш завтрак, — сказал патер Окс. — О приди, всевышний, о снизойди к нам, Иисус, стань гостем, освяти собою все, тобой ниспосланное. Аминь.

Глубоко вздохнув, Фриц Цандер перекрестился.

Когда наконец они закурили сигары, граф по-прежнему как зачарованный следил за каждым их движением. Патер Окс сказал:

— Фриц, а теперь давай поговорим серьезно. Твой сын не так уж не прав. Нет-нет, попридержи язык. В том, что он говорит, что-то есть. И не так уж мало, если правильно понять. Давай-ка обмозгуем все вместе. Так на каком же этапе мы сейчас находимся?

— На конечном, — сказал Фриц Цандер.

— Ну почему же, — возразил Окс. — Ведь все еще отнюдь не устоялось. Прежде всего нужно сохранять спокойствие.

— А те, на улице? — Фриц Цандер кивнул со страдальческой миной в сторону окна.

— Они пока пусть работают, — ответил Окс.

— Не хочешь ли ты сказать?..

Патер Окс утвердительно кивнул.

— И ты даже оплатишь им этот день.

А тем временем Валентин Шнайдер, Эрвин Моль и старый Бэк освободили коньковый брус машинного зала и сумели на канате стащить его со стропил вниз. Они работали топорами, пилами, ломом и кувалдой. На завтрак они ели картофельный суп с ломтем сухого кукурузного хлеба. И больше ничего. Рубашки на спинах до пояса взмокли. Время от времени они садились и ждали, пока перестанут дрожать колени.

Когда брус был спущен, они смогли разобрать и стропила. Под ними были разрушенные стены. А еще ниже — станки. Их нужно было хотя бы укрыть от дождя, станки — это же работа и хлеб по меньшей мере для сотни человек. Они должны были добраться до станков.

Через три месяца обрушившаяся боковая стена была сложена заново, заново смонтирована и крыша, и теперь они крыли ее тесом. За это время их стало больше. Внутри цеха был почти полный порядок. Станки очищены. Шел октябрь.

Теперь, весной, станки уже были отремонтированы и в любую минуту могли быть пущены в ход. На фабрику дали ток, и рабочие как раз собирались провести пробную топку в сушильных камерах. Они хотели мастерить рамы, двери и самую простую мебель. На складе еще были доски. Но Эрвин Моль, которого они избрали председателем производственного совета, внес на заседании главного комитета предложение, чтобы община продавала им древесину из принадлежащего ей леса, регулярно, партию за партией, и в таком количестве, чтобы обеспечить производство на весь следующий год.

В углу, где они завтракали и где поставили себе несколько на скорую руку сколоченных столов и лавок, висела на одной из балок поблекшая и пожелтевшая уже, отпечатанная на разболтанной пишущей машинке, так что читалась с трудом, копия следующего документа:

Решение конференции советов представителей рабочих и служащих Рурской области, состоявшейся в Бохуме 14 ноября 1945 года:

Рабочие горнодобывающей промышленности глубоко обеспокоены тем фактом, что на их шахтах в техническом и административном аппарате, среди руководителей предприятий, а также в муниципальном аппарате до сих пор работают бывшие нацисты. Целый ряд фактов неопровержимо доказывает наличие фашистского саботажа.

Чтобы обеспечить на шахтах мир и спокойствие, все предприятия и административный аппарат необходимо очистить от активных нацистов.

Большую озабоченность вызывает у горняков и то обстоятельство, что шахты находятся и поныне во владении угольных баронов. Горняки хорошо знают, что союз предпринимателей горной промышленности, все эти Тиссены, Клёкнеры, Круппы и их акционеры финансировали национал-социалистскую партию.

Горняки знают, что германские угольные бароны с помощью рурского угля подготовили и провели две войны. Они являются военными преступниками. Дабы предотвратить новую войну, горняки требуют передачи всех шахт в руки местных властей в Мюнстере.

V

С того самого осеннего дня Хаупт больше не сталкивался с Мундтом. Но иногда, никому об этом не рассказывая, он бродил возле его дома. Дом выглядел покинутым, ставни по большей части были закрыты. Хаупт останавливался и подолгу разглядывал этот дом, как люди разглядывают дом, где совершено было убийство. И каждый раз неслышно, словно появившись из пустоты, возникала по другую сторону ограды собака, громадное, натренированное и хорошо ухоженное животное, овчарка. Собака и Хаупт молча смотрели друг на друга. Глядя в янтарно-желтые собачьи глаза, Хаупт начинал мало-помалу погружаться в сон, ему хотелось улечься тут же, возле калитки в сад Мундта, улечься и заснуть. И всякий раз его будило тихое, но хриплое ворчание, вырывавшееся из груди животного, челюсти которого при этом слегка раздвигались.

Хаупт ни разу не встречал овчарки за пределами сада, но однажды вечером, в марте, он вышел на прогулку и, заметив на тропинке чуть ниже большое серо-коричневое пятно, двигавшееся параллельно ему и примерно с той же скоростью, сразу понял, что это овчарка Мундта. Спустя какое-то время пятно появилось справа, чуть выше, теперь уже видно было, что это овчарка. Хаупт не ошибся. Он повернул назад. Долго все было спокойно, потом Хаупт увидел, что животное перед ним пересекло тропинку. До деревни было еще далеко. Хаупт, как только мог, ускорил шаги. Дорога слегка поднималась в гору, а за вершиной холма снова шла под уклон. Глянув в низину, Хаупт опять увидел собаку. Она стояла посреди дороги. Хаупт двинулся дальше. Он пытался идти как можно спокойнее. Ничего не случилось. Он прошел мимо. А собака двинулась за ним, описывая вокруг него большие круги. Преследует она меня, задавался вопросом Хаупт, или просто провожает до дому? Когда за ним захлопнулась дверь, он был весь в поту.

В тот же вечер, когда Хаупт собирался к Ханне, с ним вдруг заговорил Улли. Он давно хотел ему что-то сказать.

— Ты знаешь что-нибудь об отце? — с ходу спросил Хаупт.

— Я не хотел тогда тревожить Георга, — сказал Улли. — Но за день до прихода американцев я его видел. Вместе с Мундтом и Вайденом. Они шли к лесу, в направлении охотничьего домика Цандера. Он был в штатском. И шел между ними. Вот все, что я знаю.

— Теперь мне нечего надеяться, что его схватили как дезертира и что он сидит в каком-нибудь лагере для военнопленных, — вздохнул Хаупт.

Он рассказал обо всем Ханне.

— Я знаю, он все пытался выяснить, что произошло с теми тремя русскими военнопленными на фабрике Цандера и как получилось с Грюном, которого после «хрустальной ночи»[27] нашли мертвым возле его магазина.

— Ну а что это доказывает?

— На него могли донести, его могли арестовать. Но Улли видел его еще в самый последний день. Возможно, что гестапо тут уже не появлялось. Возможно, роль гестапо сыграл кто-то другой.

— Это безумие, — возразила Ханна. — У тебя нет никаких доказательств. Улли мог ошибиться, и человек между Мундтом и Вайденом совсем не обязательно был твой отец.

— Уж этому Мундту не разрешат больше учить детей, — отрезал Хаупт. — Об этом я позабочусь.

Когда Хаупт забирал книги из дома, беженка, жившая в кабинете отца, сказала, что кто-то раз уже приходил сюда. Теперь Хаупт снова отправился в Нижнюю деревню. Женщина разразилась бранью, будто только и дожидалась его прихода. Когда ее наконец оставят в покое, кричала она. Хаупт понял, что за это время кто-то опять побывал здесь.

— А теперь придержите язык, — остановил ее Хаупт. — И спокойно отвечайте на мои вопросы.

Это был не Георг, тот, кто что-то искал здесь. Человек был значительно старше. Это был и не отец (совершенно бессмысленное предположение), тот человек был значительно выше. Хаупт открыл средний ящик письменного стола, заглянул в боковые ящики — стол был пуст. Когда Хаупт заглядывал в стол в первый раз, тот был забит скоросшивателями и папками, какими-то материалами, тогда его не заинтересовавшими. Теперь Хаупт был убежден, что его отец что-то знал и у него были соответствующие доказательства.

Когда в следующий раз он лежал у доктора Вайдена на кожаном диване, а сам Вайден копался позади него в шкафу с лекарствами, Хаупт спокойно спросил:

— А куда, собственно, направлялись вы в последний день войны с отцом? Вы и Мундт.

Вайден перестал копаться в шкафу.

— Вас видели тогда с ним, — добавил Хаупт.

Вайден медленно обернулся.

— Вы шли к лесу. К охотничьему домику Цандера. С тех пор отец исчез.

— Что вы хотите этим сказать? — Вайден подошел ближе. — Вы случайно не сошли с ума?

И тут Вайден расхохотался.

— Я думаю, вам нужно измерить температуру.

Хаупт увидел: Вайден приближается к нему, увидел его квадратное лицо, увидел ухмылку на этом лице и приготовленный шприц в руке, и тогда Хаупт вскочил. Но Вайден тут же схватил его и уложил снова.

— Спокойно, — сказал Вайден. — Без глупостей.

Хаупт завел дневник. Он рассказал об этом Георгу, показал даже тетрадь, на которой написал «Дневник», и демонстративно положил ее в ящик письменного стола. Из Георга ничего нельзя было вытянуть. Да, иногда он видел отца в деревне. Но тот избегал встреч с ним. От дальнейших расспросов Хаупт отказался. Георг и в самом деле ничего не знал.

Как-то раз ближе к вечеру, спустя несколько дней после визита Хаупта к Вайдену, в дверь постучали. Хаупт сказал «войдите» и, когда обернулся, увидел Мундта.

— Я давно хотел с вами поговорить, — , сказал Мундт. — Вы позволите, я сяду?

Мундт был в своем «одеянии». Он тогда подробно объяснял им происхождение и смысл необычного для этих мест словоупотребления, объяснял, почему именно это слово он считает более точным и, что немаловажно, более достойным, нежели слово «костюм». Сам Мундт был родом из Гельзенкирхена. Его «одеяние» было костюмом из тонкого черного сукна, вместо двух лацканов у него имелся всего лишь узкий стоячий воротничок. Что-то религиозно-аскетическое было в облике Генриха Кристиана Мундта, когда он надевал свое одеяние; когда же он поворачивался в профиль, то оказывался немного похож на Стефана Георге[28].

Хаупт был поражен. Но Мундт не стал дожидаться приглашения сесть. Он был, видимо, уверен, что получит его, и, когда Хаупт и в самом деле предложил ему стул, Мундт на нем уже сидел.

Когда Мундт в своем одеянии входил в класс, это значило, что они приблизились к кульминационному пункту в чтении какого-нибудь отрывка или в интерпретации стихотворения, что предстояло нечто особенное, об отметках уже не было речи, а выполнены ли домашние задания, значения не имело. Среди гробовой тишины, которая немедленно воцарялась в классе при появлении директора, Мундт долго смотрел в окно, а затем медленно начинал излагать текст, которым они должны были заниматься.

Хаупт терпеливо дожидался, пока Мундт, как и прежде долго смотревший в окно, повернется. И как и прежде, Хаупт не осмеливался все это время даже шевельнуться.

— Я вас понимаю, — сказал Мундт и посмотрел Хаупту в глаза.

Это были слова, которых Хаупт ожидал меньше всего. Ибо выражение, прямо противоположное по смыслу, — «Я вас не понимаю» — Мундт употреблял в свое время особенно часто, когда проявлял свое отношение к ответу учащегося Хаупта, которому он в течение трех лет преподавал немецкий язык и литературу в старших классах, а также был его классным руководителем. «Я вас не понимаю, Хаупт».

«Но ведь совсем не обязательно сравнивать Раабе с Шеффелем[29], — сказал, к примеру, как-то раз учащийся Хаупт. — Его уж скорее надо сравнивать с Диккенсом или Бальзаком. Шеффель же просто провинциален».

«Я вас не понимаю, — сказал тогда директор Мундт. — Но я запрещаю вам подобную заносчивость», — прикрикнул он.

— Я понимаю вас, — сказал Мундт. — Перед лицом этой ужасной катастрофы, перед лицом глубочайшего унижения, в которое когда-либо был ввергнут немецкий народ, я прекрасно понимаю вашу озлобленность и ваше разочарование.

Когда Мундт в своем одеянии стоял у окна, смотрел на улицу и ждал, пока тишина не станет гробовой, и когда он потом начинал говорить, в этом не было ничего театрального. Нередко он даже не убирал рук из-за спины или не вынимал их из карманов сюртука, не говоря уж о том, чтоб помахивать в такт книгой или небольшой брошюрой с классическим текстом. Он произносил текст внятно и отчетливо, так что внутренний драматизм содержания обнажался сам по себе. И даже те ученики, что имели хорошие оценки лишь но естественным наукам, сидели увлеченные, боясь пошевельнуться. На фоне этой холодной, прекрасно контролируемой увлеченности одеяние директора Мундта уже не казалось таким эксцентричным или смешным, а сам Мундт виделся потом учащемуся Хаупту совсем другим.

Проблема возникала, когда текст подходил к концу. Тогда в классе должна была воцариться тишина, мелодия текста должна была отзвучать и перерасти в полное молчание, но, с другой стороны, тишина не должна была продолжаться слишком долго, не должна была превратиться в симптом замешательства. И незадолго до того мига, как это могло произойти, начинал, как правило, что-то говорить Хаупт. Понятно, чтобы избежать подобного превращения, мог сказать что-нибудь и сам Мундт, по это было бы с педагогической точки зрения вынужденное решение. Таким образом, чаще всего говорил что-то Хаупт, и почти всегда он говорил что-то такое, от чего глаза Мундта вдруг вспыхивали, и дрожь пробегала по рядам сидевших в оцепенении учеников.

И тогда уж начинали говорить все, перебивая друг друга.

Несмотря на это, Хаупт не считался хорошим учеником. Правда, директор Мундт не мог в большинстве случаев не поставить ему за сочинение хотя бы «хорошо», тем не менее Хаупт хорошим учеником не считался. План сочинения он составлял, как правило, уже после того, как оно было написано, а ведь Мундт придавал большое значение плану. Для плана Хаупт всегда оставлял впереди две чистые страницы. Но Мундт легко догадывался, что они заполнялись позже, так как Хаупту обычно не хватало места, и почерк его в конце становился все более мелким, убористым и неровным. Весьма скверный почерк, кстати сказать. И естественно, Хаупт часто попадался на невыполнении домашних заданий. Но всего этого, к сожалению, было недостаточно, чтобы причислить Хаупта к плохим ученикам. Главное же, почему директор, одетый в повседневный свой костюм, считал Хаупта плохим учеником, была глубокая внутренняя убежденность Мундта, что учащийся Хаупт у него ничему научиться не может.

Обычной одеждой директора Мундта был уличный костюм неопределенного коричневого цвета и галстук, тоже достаточно неопределенного цвета, но все-таки скорее темно-коричневый. В этом костюме директора Мундта невозможно было отличить от почтового инспектора или от какого-нибудь другого чиновника. Эстетически костюм этот был из того же ряда, что и конторская мебель, от него словно исходил запах бумажной пыли и мастики. За все свои школьные годы Хаупт не видел Мундта в другом костюме — если, конечно, тот не был в своем одеянии. Или этот костюм не изнашивался (что было, конечно же, неправдоподобно), или (и это было куда правдоподобнее) Мундт всегда заказывал себе одинаковый костюм из одинаковой ткани. И вот в этом костюме, то есть в обычной своей одежде, Мундт с завидным упорством воспринимал Хаупта как плохого ученика. Ибо о каких бы текстах ни рассуждал директор Мундт, Хаупт давно уже их прочитал. Таким образом, Хаупт ничему у него научиться не мог, а ученик, который ничему не учится, — плохой ученик. В самом деле, что касалось немецкого языка и литературы, то директор Мундт ничего не мог открыть нового учащемуся Хаупту, он мог разве что научить его методике преподавания этих предметов в немецкой гимназии. Итак, учащийся Хаупт учился уже не ради жизни, но ради школы. Учащийся Хаупт бросал директору Мундту вызов.

Директор Мундт решил в этом случае прибегнуть к иронии. Однако учащийся Хаупт тактично старался пропускать мимо ушей его постоянные шпильки. Разве что иной раз Хаупт поднимал руку и просил разрешения выйти — ему очень нужно. Это не было уловкой, в чем директор Мундт смог однажды убедиться лично, тихонько прокравшись следом за ним. К тому же отец Хаупта, заместитель директора, зашел как-то к Мундту и объяснил, что сын его и в самом деле страдает нервной желудочной коликой и потому он просит, чтобы сыну позволяли удаляться из класса всякий раз, как тот почувствует в этом необходимость. Вообще-то довольно странное определение для естественной потребности школьника, счел Мундт.

После этого Хаупт всегда выходил из класса, когда чувствовал в том необходимость; его рвало, потом он тихо плакал и выкуривал в вонючем ученическом клозете сигарету.

Впрочем, директор Мундт не всегда бывал в обычной одежде. Когда в своем одеянии он стоял у окна, декламировал стихи и правда чуть походил на Стефана Георге, тогда учащийся Хаупт забывал человека в коричневом костюме, тогда учитель казался ему совершенно другим человеком, и он не мог удержаться и говорил такое, от чего глаза у Мундта вспыхивали, а у него самого к сердцу подкатывала горячая волна.

Он не понимал (неужели действительно не понимал?), что Мундт его ненавидел, и ненавидел именно за эти минуты. Мундт хвалил Хаупта, подчеркнуто, но в глубине души он его ненавидел, и тем сильнее, чем примечательней было то, что говорил Хаупт. Учащийся Хаупт вырывал урок у него из рук. Учащийся Хаупт делал его ненужным.

— Возможно, мы не всегда хорошо понимали друг друга тогда, десять лет назад, — сказал Мундт и глянул в окно. — Однако перед лицом катастрофы, в которую ввергнут наш народ, мы должны забыть все, что нас когда-то разделяло. Я отвечаю утвердительно на вопрос о вине, — произнес временно отстраненный от должности директор Мундт.

— Каждый должен задать себе этот вопрос, — сказал Хаупт.

И тут глаза у Мундта внезапно вспыхнули.

Превосходно, Хаупт, — с пафосом проговорил он. — Каждый должен задать себе этот вопрос. Мы все виновны. Каждый в отдельности.

Хаупта бросило в жар. Все в нем возмутилось. Пока Мундт прощался, он стоял в каком-то оцепенении.

— Ваш отец пропал без вести, — сказал Мундт.

— Не знаю, — ответил Хаупт.

Когда вечером зашла Ханна, вид у Хаупта был потерянный.

— Взять, к примеру, меня, — начал он. — Я думал, что смогу остаться в стороне. Так думали миллионы. Гитлеру дали власть не его сторонники. Это мы привели его к власти. Миллионы, которые хотели оставаться в стороне. Мы виноваты, мы, которые терпели его.

Тут явно что-то произошло, решила Ханна.

— Так что же все-таки случилось?

Выяснилось, что у Хаупта сегодня был гость. Выяснилось, что ему нанес визит директор Мундт.

— Так это он тебе внушил? — спросила Ханна.

— Что значит внушил? — рассердился Хаупт.

— Он, стало быть, полагает, что все мы виноваты. Он — да, но и мы все тоже?

— Приблизительно так.

— Ну, это уж слишком! — воскликнула Ханна. — Значит, один из самых фанатичных нацистов деревни утверждает, что виноват не только он, по и все остальные тоже. Да, так он прекрасно выпутается.

— Но ведь истина не становится ложью только оттого, что ее произнесли лживые уста.

— Он не имеет права так говорить. Пусть лучше на себя поглядит. А наша очередь наступит и после этого еще очень не скоро.

Тут она запнулась.

— Послушай, а зачем он вообще к тебе приходил?

— Это в каком смысле?

— Ну как же, ты плюнул ему в лицо, и вдруг он наносит тебе визит, это же странно.

— Вообще-то ты права, — согласился Хаупт задумчиво.

— Ты сказал Вайдену, что в последний день твоего отца видели с ним и Мундтом, и потом отец исчез. Через два дня после такого навета Мундт появляется у тебя. Это же не случайно. Он хотел тебя прощупать. Вы говорили с ним об отце?

— Только когда прощались, — сказал Хаупт.

— И что же ты ему сказал?

— Что полагаю, отец, мол, попал в плен.

— А сам-то ты в это веришь?

— Нет, — сказал Хаупт, словно очнувшись. — Нет, я, собственно, в это не верю.

Ханна злилась. Позволила втянуть себя в эту паутину предположений и непродуманных посылок, паутину, от которой ей всегда хотелось уберечь Хаупта. А теперь она и сама участвует в этом безумии.

— Все это вздор, — сказала она. — Дело гораздо проще. Он всего лишь хотел произвести на тебя выгодное впечатление. Возможно, ты когда-нибудь еще понадобишься ему, чтобы получить бумажку, подтверждающую его безупречное прошлое.

Георг учился в одиннадцатом классе. Ему исполнилось шестнадцать. Классным руководителем был его брат. Большинство учителей входили в одиннадцатый класс, делая глубокий вдох. А когда фройляйн Вайхман (биология, география, физическое воспитание) выходила оттуда, она прежде всего протирала в учительской очки. В выпускном, напротив, учились только шесть девочек, не класс, а благодать. В двенадцатом учились, правда, три мальчика, зато четыре девочки, тоже, в общем-то, трудностей не было. Но в одиннадцатом было десять ребят, большинство второгодники, некоторые потому, что были во время войны помощниками на зенитной батарее. Четыре девочки, которые тоже учились в этом классе, примостились в заднем правом углу у окна. Итак, если фройляйн Вайхман пулей влетала в учительскую, бухала на стол портфель и прежде всего протирала очки, значит, она только что была в одиннадцатом классе.

Не то чтобы этот класс как-то особенно вел себя. Обычные школьные шалости показались бы им попросту смехотворными. Фройляйн Вайхман и штудиенрата Кольба выводила из себя их независимая манера держаться, то, как они разваливались за партами, которые были им явно малы. Как обстоятельно, не спеша поднимались, когда их вызывали. Как начинали отвечать урок лишь после неоднократных напоминаний, да еще гнусно ухмылялись при этом. Равнодушие, с каким они смотрели в окно, когда им объявляли, что очередная работа снова выполнена неудовлетворительно или что сейчас их отметят в классном журнале за пропуск занятий без уважительной причины или за упорный отказ выполнять домашние задания, было непостижимым. И хотя фройляйн Вайхман и штудиенрат Кольб воспринимали поведение одиннадцатого класса как величайшую дерзость, до подлинной дерзости дело никогда но доходило, ибо в одиннадцатом никто и не думал удостаивать их хоть малейшим вниманием, пусть даже дерзостью.

Штудиенрат Кольб преподавал латынь. До пенсии ему оставалось совсем немного. Несмотря на голодный паек, он весил более ста килограммов. По малейшему поводу он колотил учеников. Вокабулы спрашивал вперемежку с затрещинами. Два раза в неделю, вечером, штудиенрат Кольб заходил с черного хода в мясную лавку Беренса. В силу этого обстоятельства результаты письменных работ Ферди Беренса по латыни резко улучшились. По поводу устных ответов Ферди никто сказать ничего не мог, поскольку штудиенрат Кольб его не спрашивал. Ферди лишь преданно улыбался Кольбу, когда подходила его очередь отвечать вокабулы, и штудиенрат Кольб вызывал его соседа. А фройляйн Вайхман ездила на велосипеде два раза в неделю в ближнюю деревню, где у родителей Зигфрида Бюшера было крепкое хозяйство. После этого успехи Зигфрида Бюшера (на сей раз по математике) тоже резко улучшились.

Георг видел, как брат входил в учительскую, как он выходил оттуда. Видел, как тот беседовал с фройляйн Вайхман, как смеялся со штудиенратом Кольбом. Он видел Хаупта перед классом, слышал его объяснения, и все чаще то, что говорил Хаупт, казалось ему обычной учительской болтовней. Георг не мог бы объяснить это, по он чувствовал себя обманутым. Он, правда, снова ходил в школу, но тут была какая-то игра, он только не мог пока сказать, какая именно. В одиннадцатом он считался одним из главных заводил и зачинщиков — разумеется, старший брат уже не раз требовал от него объяснений.

— А не могли бы вы поменьше хвастать своими героическими подвигами в гитлерюгенде? — кричал Хаупт. — Над чем вы смеетесь, потешаясь над нацистами нашей деревни? Что они наложили со страху в штаны? Хотели смыться? Отнюдь не собирались демонстрировать мужество и стойкость? Им что, надо было быть хорошими нацистами? Такими же хорошими, как вы? Кандидатами в самоубийцы? В убийцы? А теперь вы день и ночь готовы слушать по радио программы для американских солдат, только бы вам позволили. И если бы вам позволили, вы стали бы американцами еще больше самих американцев. Чего же вы, собственно, хотите?

Все заметнее становилась также деятельность советника по вопросам среднего образования Центнера, из Трира. Того самого Центнера. Гогенштауфены, рождественский рассказ в качестве самостоятельного чтения по английскому языку, «Сельские Ромео и Юлия»[30]. Хаупт видел обращенные к нему глаза мальчишек, он видел все больше удивления в этих глазах, удивления, граничащего с недоверием. И в один прекрасный день Хаупт понял, что большинство в классе его не слушают. Что две трети учебного времени он тратит только на четырех девочек и в лучшем случае на двух-трех парней. Следовательно, ведет уроки на случай, если советник по вопросам среднего образования Центнер вздумает его инспектировать. В основном в классе было тихо. Пока еще не было трудностей с дисциплиной. Пока еще они молчали.

Сожгли в газовых камерах шесть миллионов евреев или два миллиона, а может, все фотографии — фальшивка? Как удалось Гитлеру прийти к власти? Каковы были результаты последних выборов в рейхстаг?

— Я обязан говорить с вами сегодня о Гогенштауфенах, — отвечал на все эти вопросы Хаупт. — Я должен выполнять школьную программу.

Но, даже разбирая творчество Готфрида Келлера, он сталкивался с трудностями. Из-за упрямства родителей юноша и девушка должны были уйти из жизни, вместо того чтобы бежать, — как им это объяснишь? Хаупт начинал понимать, что литературоведческая паука ему здесь не помощник. Или, к примеру, империя. Что это такое, империя? Возвышение нового класса. Его консолидация и расширение сферы господства. Изменение в отношениях собственности и новые формы эксплуатации как условие расширения производства. Отношения собственности как разрушительный фактор у Готфрида Келлера. Возможно, это были те самые объяснения, которые сломили бы стену молчания одиннадцатого класса. Но это были объяснения, которые не понравились бы советнику по вопросам среднего образования Центнеру.

Правда, с тех пор Хаупт не видел больше советника Центнера. И, следовательно, не мог знать, что думает советник Центнер по этому поводу. Тем не менее он был уверен, что подобные объяснения советнику по вопросам среднего образования Центнеру не понравятся. Но еще до того, как он это понял, учитель Хаупт уже бессознательно ориентировался на взгляды советника Центнера.

Хаупт вспоминал, как примерно год назад, сидя однажды вместе с Георгом и Ханнесом на лавочке перед домом Леи Грунд, наблюдал прощание членов главного комитета. Тогда он сказал: «Они просто продолжают, и все. Перешли к очередному вопросу повестки дня». А что делал теперь он сам?

Не так давно он встретил на улице Мундта. Он остановился, увидев, что Мундт тоже замедляет шаг. Мундт поблагодарил его за недавнюю беседу. Они тогда славно поговорили. Этот разговор очень много ему дал. Нужно чаще встречаться друг с другом. И пока они разговаривали, собака Мундта обнюхивала Хаупта со всех сторон.

Дома он первым делом вымыл руки: холодная и влажная собачья морда то и дело тыкалась ему в руку.

— Не мешает она вам? — с улыбкой спросил Мундт.

К ужасу своему, Хаупт заметил, что не может больше сопротивляться Мундту. Он должен будет теперь здороваться с ним, останавливаться и разговаривать на улице, должен будет держать себя с ним как с любым другим гражданином. Но Мундт не был любым другим. Было противоестественно обращаться с ним в соответствии с правилами вежливости и приличия, тем не менее Хаупт чувствовал, что теперь не сможет поступать иначе. С помощью какой-то хитрости, колдовства, казалось Хаупту, Мундт заставлял его вести себя так, словно ничего не произошло. С другой стороны, что изменится, если он не станет с ним здороваться и разговаривать? Но по крайней мере не возникнет впечатления, будто все снова в порядке.

Он отправился к Уорбергу. Впервые он проявил инициативу, и Уорберг был приятно удивлен, когда Хаупт вдруг появился в дверях. Этого kraut’a он ценил за то, что тот никогда не пытался лизать ему сапоги. И даже нарочито демонстрировал известную строптивость, нечто вроде повышенного самоуважения. Конечно, Уорбергу было ясно, что Хаупт пришел не без причины. Да Хаупт и сам тут же заговорил о ней. Ему нужен материал против Мундта.

Уорберг повторил то, что Хаупт давно уже знал: весь полицейский архив деревни исчез в новогоднюю ночь сорок четвертого года, с тех пор обнаружить его не удалось, так что даже значительно более суровая французская сыскная полиция не смогла ничего предъявить Мундту, кроме принадлежности к нацистской партии с тридцать четвертого года. Так что предпринять пока ничего нельзя, если только не обнаружатся новые документы в других местах, с новыми данными.

Уорберг, конечно, видел, что человек мучается. Что мучается не тот, кому следовало бы, и мучается, в общем-то, зря. Потому-то ему и нравился Хаупт, и ему было интересно, что он говорит о виновности немцев в этой войне и вообще о фашизме. И вовсе не из равнодушия Уорберг на какой-то миг отвлекся, утратив нить разговора, и даже не к месту рассмеялся. Ему просто вспомнилась одна история, не имевшая никакого отношения к Хаупту, а если и имевшая, то, во всяком случае, не к этому разговору. И потому было весьма некстати, что эта история пришла ему на ум именно сейчас, по, вспомнив ее, Джеймс Уорберг уже не мог от нее отделаться.

Хаупт как раз начал развивать тезис о том, что германский фашизм — явление, которое ни с чем не спутать, что это специфически немецкое явление, что фашизм можно рассматривать как синоним немецкого национального духа, что фашизм лишь логическое продолжение и окончательное формирование последнего, когда Джеймс Уорберг вспомнил свою историю, и тут у него началось подозрительное першение в горле. Джеймс Уорберг вспомнил Минхен.

Было шестнадцатое января тысяча девятьсот тридцать третьего года, половина третьего пополудни, когда его мать, Алиса Варбург (тогда еще их фамилия произносилась именно так), сбежала с криком вниз по лестнице варбурговской виллы на окраине Йенишпарка в районе Отмаршен в Гамбурге. В руке у нее был какой-то листок.

Карл Фридрих Варбург выбежал из своего кабинета; из мансарды со второго этажа, перепрыгивая через ступеньки, слетел вниз Джеймс Варбург; из музыкального салона выскочила сестра Эстер, а из подвала, тяжело дыша, выбралась та, о ком шла речь, — Минхен.

— Вы только полюбуйтесь, — кричала Алиса Варбург. — Я нашла это у нее. Вы только полюбуйтесь.

Листок, а вернее, кусок картона она держала в вытянутой руке, словно боясь обжечься. Минхен заломила руки.

— Но позвольте мне объяснить вам, госпожа коммерции советница.

— Продажная тварь! — кричала Алиса Варбург.

— Ах, как все сложно, — всхлипнула Минхен в ответ.

Кусок картона, который Алиса Варбург держала в руке, при ближайшем рассмотрении оказался фотографией. Когда Карл Фридрих Варбург ее увидел, он, к полному изумлению своей жены, да впрочем, и Минхен тоже, разразился хохотом. На фотографии был человек с прядью, спадающей на лоб, с безумным собачьим взглядом, со щеточкой усов под носом. На фотографии был он.

Прослеживая преступные черты германского духа, Хаупт как раз перешел от Шпенглера, и Вагнера к Ницше и собрался было уже сделать обратный бросок к Шопенгауэру, как вдруг в горле Уорберга запершило уж совсем невыносимо.

— Двадцать пять лет она в доме! — укоризненно воскликнул Карл Фридрих Варбург. — И вот вам.

— Да не смейся же! — воскликнула жена.

И тут Карл Фридрих Варбург перевернул фотографию.

— Твой любящий тебя Отто, — прочел Карл Фридрих Варбург, из последних сил сдерживая хохот.

— И ничего тут нет смешного! — закричала теперь и Минхен.

— А где ты это нашла? — полюбопытствовал Карл Фридрих Варбург.

— В ее белье, — ответила Алиса.

— В ее белье? — заорал Карл Фридрих. — Да я бы сам стал антисемитом, если бы у меня начали рыться в белье!

— И вообще тут нет ничего смешного! — кричала Минхен.

— Я тоже так считаю, — сказала Алиса.

— Двадцать пять лет я гну на вас спину, — продолжала кричать Минхен. — И требую, чтобы надо мной не насмехались!

— Она права, — поддержала Алиса.

Однако на Карла Фридриха Варбурга все это произвело лишь обратное действие, он хохотал еще громче, слегка постанывая и сжимая руками бока. Но вдруг Минхен произнесла слова, которые заставили его умолкнуть.

— Типично, — сказала Минхен. — Надо всем насмехаться. Как это типично по-еврейски.

Тут уж Карлу Фридриху Варбургу стало не до смеха.

Зато у его сына от смеха по-прежнему першило в горле. Он откашлялся, прикрывая рот ладонью, он пытался бороться с собой. А Хаупт между тем дошел уже до гейдельбергских романтиков, вплотную приблизился к Гегелю, а затем каким-то непостижимым образом оказался в Америке.

— Торо[31], — произносил Вернер Хаупт. — Уитмен.

И тут он сказал такое, что Джеймс Уорберг был не в силах сдержаться.

— Я вам завидую, — сказал Хаупт. — Вы-то американец.

В январе тридцать третьего Джеймсу Варбургу было шестнадцать. В июне вместе со своими родителями и сестрой он поднялся в Неаполе на борт теплохода «Мэриленд», а осенью вместо своей гамбургской виллы они жили в трехкомнатной квартире в Нью-Йорке, и Джеймс Уорберг протирал штаны за партой уже не в отмаршенском «Христианеуме», а в средней школе номер тринадцать в Бруклине. Но тут уже он для всех был не еврей, a kraut.

Когда Хаупт сказал: «Я вам завидую. Вы-то американец», Джеймс Уорберг не в силах был больше сдерживаться. Тут он выложил все как есть. Минхен была так смешна тогда, их добрая, толстая Минхен, у которой, как вдруг выяснилось, был свой Отто, а ведь Минхен — преданный им человек, да-да, несмотря ни на что, преданный человек, и это было самым смешным во всей этой истории, и вдруг точно таким же смешным показался ему Хаупт, он чем-то неуловимо походил на Минхен, его смятение было тоже смешным, да и сам он, Джеймс Уорберг, показался себе вдруг ужасно смешным.

— Kraut или еврей — вот в чем вопрос! — воскликнул он.

Но тут его смех вдруг оборвался, и они испуганно уставились друг на друга. Хаупт медленно поднялся. Ощупью нашел свою палку.

— Я не хотел вас обидеть, — сказал Джеймс Уорберг. — Поймите меня правильно.

Хаупт не появлялся у Ханны уже два дня, и она отправилась к нему сама. Не успела она присесть, как послышался шум подъезжающего джипа Уорберга.

— Выключи свет, — прошептал Хаупт.

Но Ханна не шевельнулась, и он вскочил сам.

В дверь постучали, раз, другой, и они услышали, как Уорберг зашагал назад к джипу. Но мотор он включил только через минуту-другую. Шум отъехавшего джипа затихал постепенно. Но еще долго его можно было слышать в ночи.

— Включи свет, — сказала Ханна. Теперь было уже совсем тихо. — Почему ты это сделал? Где ты, ты здесь?

С улицы послышались шаги, кто-то прошел мимо.

И тут ворвался Георг, включил свет.

— Чего это вы так сидите?

В школе Хаупт выглядел теперь более собранным, но стал и более холодным. Некоторые разделы он преподносил в такой манере, которая давала понять, что прорабатывает он их только по указанию сверху. Иногда, приходя в класс, он швырял портфель на стол, а сам подходил к окну. Тогда класс тотчас затихал. Хаупт уже не горячился, как прежде, он говорил размеренно и спокойно, но, когда кончал, в классе воцарялась тишина, которую никто не решался нарушить.

Кроме Лони Фехтера. Обычно его рука тянулась вверх, через какое-то время, медленно, неуверенно, но тем не менее тянулась вверх. Леонгард Фехтер не был способным учеником. Но он принадлежал к числу тех, кто добросовестно слушал учителя, и Хаупт относился к нему с мягкой иронией. Зато в такие минуты чаще всего Лони Фехтер изрекал что-нибудь такое, от чего голова у Хаупта шла кругом. Это было занятно. Обычно Хаупт давал Лони побарахтаться, прежде чем говорил:

— Интересно, очень интересно, что сказал нам сейчас Леонгард.

Лони Фехтер бледнел еще больше, чем всегда. Он бледнел от радости и все оставшееся время уже молчал.

— Мне так хотелось бы послушать, как ты играешь, — сказала однажды Ханна. — Знаешь, они хотят создать в деревне оркестр. Мне поручили спросить, не хочешь ли ты… Они рассказывают о вас, о тебе и о Георге, всякие диковины.

Хаупт зло рассмеялся.

— Да уж, ты и твой Кранц.

— Ну что это опять значит?!

— Я недавно видел вас вдвоем.

— О господи!

Ханна откинулась на траву. Они сидели на опушке леса, над деревней.

— Музыка, эта потаскуха, — сказал Хаупт. — Она проделывает такое с каждым. В музыке мы все великие. Истинно немецкое искусство. Мы опьянили себя ею. Точнее, это они нас опьянили.

Ханна притянула его к себе.

— Так нельзя, — сказала она. — Это же часть тебя. Ты не можешь взять и вырвать музыку из своей души. Сыграй, хотя бы вместе с Георгом.

— Он тоже больше не играет, — сказал Хаупт.

— Но я много раз слышала его игру.

— Он играет в джазе. Это еще не значит играть по-настоящему.

Ханна этого вовсе не находила.

Она и в самом деле недавно встретила Кранца.

— Как дела? — спросила она.

— Ничего, — ответил Кранц. — Мы выпускаем продукцию. Дело пошло.

Они выпускали простые вещи, и прежде всего оконные рамы. Крестьяне должны были платить продуктами, которые передавали в фабричную столовую. Все остальные платили деньгами. Кому поставлять мебель, они определяли на основании списка очередников, который вела жилищная комиссия. Деньгами они выплачивали себе заработную плату, оплачивали счета за электроэнергию и другие непроизводительные расходы. Остаток они рассматривали как общий фонд, из которого они заплатят Цандеру за израсходованную древесину, за использование зданий и станков. Но они записали себе и отработанные часы на расчистке и восстановлении фабричных помещений, во всяком случае, той части, в которой они теперь работали. Таким образом, Цандер не скоро с ними рассчитается.

Конечно, Ханна обо всем этом и не спрашивала. Она хотела знать, как дела у него, у самого Кранца. Она спрашивала очень серьезно, а он так и воспринял ее обычный вопрос, тем не менее ответил коротким производственным рапортом. И вместо «я» намеренно сказал «мы».

Он был несколько смущен оттого, что не мог скрыть, как он рад, что она остановилась и заговорила с ним. Оттого, что не мог скрыть, как она ему нравится.

Предложение о поставках древесины непосредственно общиной раскололо главный комитет на два лагеря. Решение откладывалось снова и снова и, конечно, по инициативе той стороны, которая была против. Они надеялись на выборы в совет общины осенью, а стало быть, и на новое распределение сил. И потому нужно было во что бы то ни стало добиться решения теперь, когда была еще надежда на положительный исход.

У СДПГ и КПГ была общая комната, небольшое помещение рядом с «Почтовым двором». Эрвин Моль и Кранц работали за одним столом.

Как же обстояли дела у Кранца? Ханна понимала, что это была обычная его манера отвечать — ничего. И еще она заметила, что с удовольствием смотрит ему в глаза.

Кранцу и Эрвину Молю было тогда около тридцати пяти. Они учились в одном классе, в одно и то же время поступили в ученье, дома их родителей стояли на одной улице (низкие, переполненные детьми, обросшие сзади стойлами для коз, кроличьими клетками, сараями для дров и для инструмента, курятниками и свинарниками, которые упирались в узкие, густо засаженные огороды), они даже приходились друг другу какой-то дальней родней, но здесь, «на горе», это не так уж много значило: здесь все приходились друг другу родней.

Их отцы были чернорабочими. Отец Эрвина — лесорубом, отец Кранца — подсобным рабочим на стройке. Эрвин вступил в социал-демократическую партию, Кранц — в коммунистическую, Эрвин женился, Кранц — нет; Эрвин построил дом, Кранц — нет. Эрвин женился на дочери железнодорожника, и они долго выбирали подходящее место для застройки, чтобы оно было достаточно далеко от родительского дома. Они были обручены шесть лет, и, когда наконец поженились и начали строиться, оставалось только разместить все по своим местам, каждый камень, каждый предмет мебели. Дом был готов в их мыслях задолго до того, как они его и в самом деле построили. Невеста Эрвина работала секретаршей у какого-то адвоката в Трире, каждую неделю она ходила к причастию. Дом родителей Эрвина она навещала нечасто. Каждый раз перед ее приходом там устраивали что-то вроде генеральной уборки. Пусть твоя ребятня сейчас же выметается из дома, кричал Эрвин сестре, и твоя тоже, кричал он брату, и твой, кричал он другой сестре, которая не была замужем, но прижила ребенка. Старшая сестра в ответ огрызалась, зять брал шапку и отправлялся в пивную. Но все всегда оказывалось в полном порядке, когда наконец появлялась Эльфрида, она присаживалась на копчик стула, теребя в руках носовой платок, а Эрвин думал, когда же наконец я избавлюсь от всего этого сброда. Он словно видел родительский дом новыми глазами, какой он тесный, какие низкие здесь потолки, как огрубели руки отца, проведшего всю жизнь на лесных работах. Да это же корневища, а не руки, думал Эрвин, узловатые корневища. И какой вообще здесь запах. Ему было невмоготу в этом доме с вечно шныряющими под ногами детьми, с нескончаемыми склоками, с вечной сутолокой и теснотой. Вырваться отсюда. Только бы вырваться.

Кранц, напротив, все еще жил у матери. В тысяча девятьсот восемнадцатом, в последний год войны, его отец погиб на фронте. Ему было тогда восемь, он был старшим и хотел он этого или нет, но для четверых младших он стал отцом. Маленьким, строгим, серьезным отцом, который вмешивался во все и неумолимо держал их в строгости. Он распределял работу, организовывал присмотр за самыми маленькими, наказывал и поощрял, а вечером вместе с матерью заносил дневные расходы в школьную тетрадку.

Это он уговорил ее купить на оставшиеся деньги второго поросенка, начал разводить кроликов, он распорядился, чтобы двух козлят, которых принесла коза, не забили к пасхе, но вырастили. А еще он распорядился, чтобы они дополнительно взяли в аренду землю для огорода, следил за тем, чтобы младшие учили уроки, он распределял работы таким образом, чтобы их хозяйство набирало силу даже тогда, когда сам он пошел в ученье, на этом тоже настоял он сам, ему нужно получить профессию, иначе поступать было бы недальновидно, в конечном счете это не окупилось бы.

Теперь он был мужчиной в доме. Мать работала уборщицей в монастырской больнице. Но выкручивались они тогда только благодаря ему, чье собственное детство закончилось на восьмом году жизни. Мать по-разному глядела на него, когда он этого не замечал, особенно когда он стал старше, по был у нее один взгляд, особенно грустный. Она и сестры боготворили его. Брат его ненавидел.

Кранц так и не женился. Каким-то непостижимым образом все каждый раз заканчивалось еще до того, как, собственно, начиналось. Он был среднего роста, худощав, полнота ему не грозила, черноволосый и черноглазый; волосы у него вились от природы, что мать и сестры находили восхитительным, сам же он терпеть не мог своих волос.

Он был вспыльчив. Обычно спокойный, можно даже сказать, молчаливый, он порой вдруг вскипал от злости. Начинал бушевать, сам выполнял недоконченную работу, сбрасывал поленья с тележки, которую до сих пор не разгрузили у дверей, несмотря на его указание, в ярости швырял тяжелые буковые поленья словно щепки, и тогда было видно, какой он сильный. А порой он вообще не разговаривал. Это случалось примерно раз в два, два с половиной месяца. Тогда он бродил как во сне, ковырялся в хлеву или гулял, чаще всего в лесу, часами.

Ненависть брата он переносил спокойно. И даже не пытался бороться с ней. Когда в тридцать девятом Эвальда призвали в армию, они взяли его жену с двумя детьми к себе. Старшая сестра осталась жить с ними, когда вышла замуж; детей у нее было трое. Самая младшая после года трудовой повинности тоже вернулась домой. Но ни беготня детей, ни крики и общая суматоха не выводили Кранца из себя. И если временами на него накатывала злость, то не потому, что у них было слишком шумно или тесно. По-своему ему это даже нравилось. А если они уж слишком его донимали, он уходил в свою комнату.

У Эрвина в доме всегда царила мертвая тишина, хотя дом был не так уж и велик. Женой владела мания чистоты и порядка, к тому же она была набожна, так что когда друзьям хотелось повидаться, то, как правило, Эрвин поднимался к Кранцу на гору или они отправлялись погулять. Эрвин много читал. Кранц тоже, и даже романы. Но Кранц читал лишь то, что доставляло ему удовольствие. Эрвин же считал, что знание — сила. В его библиотечке дешевых изданий «Реклам» можно было найти книжки по астрономии, по алгебре, по лесному хозяйству, исторической геологии, государственному праву, книжки о жизни насекомых, а со временем, когда коричневорубашечники закрепились, казалось, навечно, Эрвин искал в разных книгах доказательства существования бога. Он, правда, не ходил в церковь, этого не сумела добиться даже Эльфрида, но если не бога, то все больше и больше начинал Эрвин Моль опасаться своего тестя, железнодорожного служащего (тот был кассиром). С имперской железной дорогой шутки были плохи.

Кранц время от времени ухмылялся про себя, когда Эрвин водружал на нос очки и начинал читать вслух (о происхождении и захвате власти у него самого были несколько иные представления), но они знали друг друга столько, сколько помнили себя, они были как братья, независимо от политических взглядов. Страстная тяга Кранца к чтению отнюдь не была следствием какого-то внутреннего разлада, но проявлением особой чувствительности, которая не могла найти себе иного выхода. Они жили под постоянным надзором, но ведь они и так с незапамятных времен считались подозрительными.

Эрвин поступил в ученье к Цандеру и после окончания ученья там же остался. В другом месте он никогда не работал. Кранц тоже был у Цандера в учениках, однако сразу же после экзамена на звание подмастерья сменил работу. Он отправился в Саарскую область (в конце каждой недели, правда, неизменно приезжал домой), в тридцать втором перебрался в Гамбург на судостроительную верфь Блома и Фосса. Когда через два с половиной года он вернулся, за плечами у него был уже год концлагеря, их партий больше не существовало, профсоюзов тоже, все, что они тогда создавали, было разгромлено, а партия ушла в подполье.

Немедленно по возвращении Кранц был вызван к местному группенляйтеру Маусу. Несмотря ни на что, они хотели дать ему возможность самому убедиться в преимуществах нового порядка. В противном случае пусть пеняет на себя. Цандер без возражений принял его на работу. Определил его в цех, где выпускали шкафы для нужд вермахта. Конъюнктура была для него благоприятной. Эрвин, несмотря на вопли Эльфриды, тотчас пришел к Кранцу, и это было больше, чем обычный дружеский жест. Эльфрида была права. Кранц ведь не мог отрицать, откуда он прибыл.

Им многое нужно было обсудить во время прогулок по лесу, когда никто не мог их подслушать. Нацисты долго не продержатся (Эрвин), мы в преддверии пролетарской революции (Кранц). Однако Гитлер разгромил группу Рёма, вернул рейху Саарскую область, нацисты чувствовали себя все увереннее, и война приближалась. В конце тридцать шестого в деревню приехал инструктор, на горе в заброшенной каменоломне он изложил Кранцу итоги и выводы Брюссельской конференции, VII Конгресса Коминтерна. Кранц обсудил все это с Бэком и Валентином Шнайдером. И с Эрвином тоже. Антифашистский союз? Но с кем? С социал-демократами? Они нас предали (Бэк). С вами, коммунистами? Да вы же первые открыли дорогу к власти нацистам (Эрвин). С церковными служками? Со священниками? С монахинями?

За этими словами стояли живые люди. Здесь каждый знал каждого. И в этом была трудность. Они жили рядом друг с другом, знали друг о друге слишком много. Стратегия была здесь непроста. Кранц злился. Но не оставлял своих попыток. Тогда ему было всего двадцать пять, но это никого не волновало. У него уже было совершенно сформировавшееся лицо, темное, жесткое лицо с широкими скулами.

Эрвин оживлялся во время дискуссий. Тихое противоборство загоралось в его глазах. Чем больше они спорили, тем больше чувствовал он себя снова одним из тех, с горы, из Верхней деревни, в отличие от крестьян и ремесленников из Нижней, не говоря уже о чиновниках. Все без исключения голоса за КПГ и три четверти голосов за социал-демократов поступали сверху, с горы, от этого нищего сброда. Но как бы долго они ни спорили, Эрвин так по-настоящему и не мог понять, почему они там, наверху, вечно ссорились, пропивали заработанные деньги, производили на свет так много детей, таскались по бабам, не умели сдерживать себя, не преуспевали. Они же вели себя по-детски, неразумно, все должно было быть иначе, тогда бы все и сложилось иначе, а не так, как оно сложилось на самом деле.

В то время Кранц выработал для себя определенную манеру держаться: ухо обращено к говорящему, глаза опущены вниз, но время от времени быстрый взгляд на собеседника. Важно было, что, хоть он знал многих людей, его самого знали немногие. В общественном сознании он должен был оставаться второстепенной фигурой, быть где-то на заднем плане. Так он и жил — отъединенно, уклоняясь от приглашений, ярмарок и танцевальных вечеров, его считали робким и немного чудаковатым. Поначалу предполагалось, что он «недостоин службы в вермахте», потом, однако, Цандер позаботился, чтобы его отнесли к числу незаменимых на фабрике — он знал, какие золотые руки у этого слесаря. Обычно вечера Кранц проводил в своей комнате. Иногда он брал на день отпуск и отправлялся в Трир, покупать книги. Он читал Сервантеса, Гриммельсхаузена, Бальзака, Толстого, Гомера. С трудом постигал он образный язык мировой литературы. Ему казалось, что он осваивает огромные новые территории, материки. Чтение лишь усиливало в нем ощущение, что все эти долгие годы он стоит на посту, на далеком передовом посту, и что о нем, однако, не забыли.

Лишь однажды у него была связь с девушкой. Ей было тогда девятнадцать, ему двадцать девять. Как раз закончился поход во Францию, и девушка эта отбывала свой год трудовой повинности у доктора Вайдена. Она была дочерью сапожника из Франкфурта, и один раз она видела фюрера. Она пригласила Кранца, когда на «Почтовом дворе» объявили белый танец. Кранц давно уже не ходил на танцы, а в тот раз отправился на «Почтовый двор» только за компанию с Валентином Шнайдером и Куртом Боком. Однако долго за их столиком он по выдержал. Он обосновался у стойки, недалеко от входа в зал, среди подростков, холостяков и пьяниц. Она целеустремленно подошла к нему — видимо, долго за ним наблюдала, Раз-другой он наступил ей на ноги и сбился с ритма, но потом танцевал превосходно, хотя никогда этому не учился. Все дело было в ее манере: она замирала в его объятиях, но умела сделать вовремя легкое и существенное движение, которое позволяло ему держать ритм и подсказывало, куда повернуть — направо или налево. За ее столиком сидели девушки, отбывающие, как и она, трудовую повинность. Кранц оказался бы там единственным мужчиной. И поскольку он не смел предложить ей место у стойки, то пригласил к столику Валентина Шнайдера и Курта Бэка.

Кранц и женщина, Кранц и завоевание женского сердца, к тому же осуществленное на великосветский манер, — это была сенсация, и все развеселились, Кранц же застеснялся. И тут она начала на своем франкфуртском диалекте восхищаться красотами Баварии и с восторгом рассказывать, что однажды уже видела фюрера. Валентин и Курт внимательно глянули на него, и Кранц сказал:

— Пойдем потанцуем.

Только танцуя, он осознал, что обратился к ней на «ты».

Она стреляла своими карими глазками. Было ясно, что намерения у нее самые серьезные. Кранцу это тоже было ясно. Они сразу же условились встретиться завтра вечером. Сначала они немного погуляли, потом зашли выпить пива на «Почтовый двор». Примерно по такому же образцу протекали и остальные их встречи.

Сначала она не замечала, что он все время молчит. Ей так много нужно было ему рассказать, что казалось, на это не хватит времени. Она рассказывала о Франкфурте и, конечно, о своей семье, о семье доктора Вайдена, которая произвела на нее огромное впечатление, пересказывала истории, которые прочла в иллюстрированных журналах, — как правило, там прославлялась французская кампания, и все это приводило ее в дикий восторг.

Поначалу и сам Кранц не замечал упорного своего молчания. О нем самом, казалось ему, нечего рассказывать. Тем более что так хорошо, как она, рассказать он все равно бы по смог. Так весело, живо, со смехом. Но время от времени случались паузы. Тогда они брались за руки и смотрели на закат, на вершины гор. Под летним платьем просвечивало стройное, крепкое тело, и жизнь казалась ей бесконечной.

Кранц сразу же познакомил ее с матерью.

— Это Маргарита, — сказал он.

Сама она называла себя Гретель. Но он сказал — Маргарита. Мать внимательно посмотрела на нее, и взгляд ее начал медленно проясняться, пока она не улыбнулась девушке. А когда Кранц вышел за бутылкой вина, она в коридоре притянула его голову к себе и поцеловала. После этого она обхаживала его с такой заботой, словно он был болен какой-то неведомой болезнью.

Столовое серебро Вайденов и их роскошные скатерти были, конечно, просто загляденье, но что представлял собой сам Вайден, Кранц знал намного лучше: Вайден был доверенным врачом у них на фабрике. Но он молчал. Он не думал тогда, что для нее это еще и предмет гордости. Он думал только, что она очень молода, ничего подобного не видела в жизни, и вообще, все это так безобидно. Только позже он начал думать, что ей нужна и собственная гордость.

Гретель, должно быть, кое-что почувствовала, а может, просто исчерпала тему, во всяком случае, через какое-то время она больше о Вайденах не заговаривала. Кранц заметил это не сразу, но потом его вдруг осенило, что вот уже довольно давно о Вайденах он не слышит ни слова. Зато пошли разговоры о героях «воздушной войны» с Англией. Кранц как раз читал тогда «Симплициссимуса» и, когда она заканчивала свои сообщения о героях-летчиках, рассказывал ей про Симплиция. Впрочем, особенно много о героях люфтваффе не расскажешь, однако Кранц не был уверен, это ли оказалось основанием, почему она перестала говорить о войне, или причиной были его рассказы о военных мытарствах Симплициссимуса. Во всяком случае, теперь Гретель молчала не только о Вайденах, но и о той решающей битве, в которую ныне вступила Германия, и об удивительных, успехах, которые наблюдались на всех фронтах. А о чем же еще можно рассказывать? Наверное, о многом. Но, видимо, она свой материал исчерпала. Все чаще брели они рядом молча, молча сидели друг против друга.

— Расскажи хоть что-нибудь о себе, — попросила она.

Нелепо, но ему ничего не приходило в голову. Конечно, он мог бы рассказать многое, но это было как раз то, о чем рассказывать он не мог, не имел права. Словно вся жизнь его свелась к его политической биографии, словно он был партийным работником, и только, а партия — его жизнью. С товарищами, с Валентином Шнайдером или с Куртом Бэком все было как раз наоборот, с ними он всегда просил — давайте-ка поговорим о чем-нибудь другом.

Однажды вечером, это было воскресенье и уже осень, Кранц вдруг заметил — а они уже довольно долго шли молча, — что она плачет. Он взял ее за руку, она всхлипнула еще раз-другой, но потом перестала плакать.

— Сама не знаю, что со мной, — пробормотала она, вытирая глаза.

Кранц чувствовал себя словно раздвоенным. Он и шел рядом с Гретель, и в то же время молчал, замкнувшись в себе. Ничего не мог он возразить ей на ту убийственную бессмыслицу, которой были забиты ее мозги и которую она выбалтывала ему с такой непосредственностью. Он не имел права выдавать себя.

Кранц обнял Гретель за плечи. Они остановились и целовались так, как никогда прежде. Потом он проводил ее домой, они были так измотаны, словно долго любили друг друга, и одновременно утешены, словно наконец-то поговорили о чем-то важном.

Теперь они все чаще заполняли молчание объятиями, но порой, когда они нежно касались друг друга, ему вдруг казалось: они это только затем делают, чтобы удостовериться, что другой еще рядом. Гретель ни разу не спала с мужчиной. Можно было предвидеть, что если они продолжат свои встречи, то это непременно произойдет. Она дрожала от страха, но он не видел иного пути. И однажды вечером это случилось. Это было почти что насилие, хотя, конечно же, она хорошо знала, что предстоит, когда они свернули на заросшую лесную тропинку.

Она даже как будто была рада, что преодолела свой страх, после этого она послушно, словно это само собой разумелось, следовала за ним в самые глухие лесные уголки и даже сама увлекала его за собой. Но внезапно все кончилось. Первый и второй раз она еще как-то утешала его, потом молчала. Как-то вечером Гретель появилась, когда Кранц ужинал.

— А он спокойно ест! — резко воскликнула она. — Нет, вы только подумайте, наконец-то он взглянул на меня.

Казалось, что она пьяна. Но вдруг она кинулась стремительно прочь. Кранц попытался ее догнать — и не успел.

На следующий день под вечер он позволил у черного хода в вайденовскую виллу.

— Можно ли мне поговорить с невестой? — спросил он.

Ее вызвали из комнаты.

— Что вам угодно? Я вас вообще не знаю, — удивилась Гретель.

Когда его арестовали, он почувствовал даже какое-то облегчение. Как будто он уходил в бой, и, собирая вещи под надзором двух типов в кожаных пальто, он уже продумывал возможный вариант допроса, разные их вопросы-ловушки. У него снова была почва под ногами.

Между тем, хотя и не в полном составе, банда вервольфов собиралась снова: Георг, Улли, Фредди, Герман, иногда даже Гансик Якоби. Они встречались по вторникам, пятницам и субботам, а если была надобность, то и в другие дни.

Они занимались браконьерством. Мясо обменивали на вино и сигареты. Во всех главных охотничьих районах у них были склады оружия и боеприпасов, им нужно было только их раскопать. Зато лесничий Вагнер, наоборот, должен был сдать свои охотничьи ружья сразу же после оккупации. Впрочем, у него еще был хорошо надрессированный охотничий пес, с прекрасным нюхом. Но банда, собираясь поднять дичь, организовывала отличную систему оповещения, так что всегда располагала точными сведениями, где находится в данный момент лесничий Вагнер. А тот, естественно, давно уже догадывался, что происходит на вверенном ему участке.

Встречи были для членов банды обязательными. В случае неявки Георг требовал объяснений, причем убедительных. На встречи они являлись поодиночке и с разных сторон. Георг регулярно назначал упражнения на местности, чистку оружия, ночные марши-броски. Тогда они превращались в немногословных, крепко связанных друг с другом парней, знавших, что им предстоит, — они превращались в солдат. Георг снова был прежним: резкий, молчаливый, он всегда держал в голове план военной подготовки. И говорил по большей части в приказном тоне.

Улли здорово вырос. Теперь он был на голову выше Георга. Снова собрать их группу — это была его идея. Однако бывали минуты, когда он просто садился в стороне и курил. Однажды он сказал Кранцу, что пора тому самому научиться ездить на мотоцикле. После этого он записался у фройляйн Фабрициус в одиннадцатый класс. Она как раз собиралась формировать заново старшие классы, у нее хватало сложностей, а тут еще самый большой задира в деревне добровольно пожелал посещать школу. Этого фройляйн Фабрициус только и не хватало.

— Я знаю, что вы думаете, — сказал Улли, закинув ногу на ногу. — Но вы не беспокойтесь.

Фройляйн Фабрициус от удивления заморгала. Этого невежу она помнила еще с десятого класса, Улли встал.

— Или у вас еще что-нибудь ко мне?

— Да нет, — сказала фройляйн Фабрициус. — Конечно, нет.

Выйдя из школы, Улли послал ногой камень через весь двор.

— Ну ладно…

С Георгом они подружились не в школе, в школе тот, как правило, читал под партой или просто сидел с отсутствующим видом. Они подружились на вечерних занятиях в гитлерюгенде. Штаммфюрер Майер делал доклад о текущем моменте с упором на чудо-оружие, которое применят в последнюю минуту, и тут Улли закурил сигарету.

— Брось сигарету, немедленно, — прорычал штаммфюрер Майер.

Но Улли, с ухмылкой сделав затяжку, еще и вытянул перед собой ноги. У штаммфюрера Майера перехватило дыхание. И тут встал Георг.

— Мы ведь можем проголосовать, — предложил Георг с улыбкой. — Кто за то, чтобы здесь разрешалось курить, прошу поднять руку. Против? Большинство. Извини, но придется тебе загасить сигарету.

Они посмотрели друг другу в глаза, и Улли отшвырнул сигарету. Штаммфюрер Майер, облегченно вздохнув, продолжал, но больше его уже никто не слушал. Все дожидались конца занятий. Георг смотрел прямо перед собой. Позади через два ряда сидел Улли, и Георг вдруг обернулся и глянул на него. Оба улыбнулись.

До десяти лет Улли был нормальным неприметным мальчишкой. Но учитель Зайферт предложил ему учиться дальше, в старших классах средней школы. Величайшая минута в жизни Улли была, когда он пришел домой с письмом, в котором учитель Зайферт сообщал его отцу, что предлагает кандидатуру Улли для продолжения учебы в средней школе. Отец распечатал письмо, прочитал и сказал:

— Не может быть и речи.

Улли чуть не задохнулся. Рыдая, выскочил он из дому, слезы застилали ему глаза. Он очнулся в закутке над стойлом для коз, среди старой рухляди и мышиных нор. Он слышал собственное всхлипывание, слышал, как его звали ужинать, но не шелохнулся. Его перестали звать, на улице стемнело. Хоть и всхлипывая, он почувствовал сладкое утешение в том, что все его звали: Освальд, обе сестры, мать и даже отец. Однако голоса звучали все реже и реже и в конце концов совсем стихли, и уже начало темнеть, тут он понял, что сейчас наступит момент, когда ситуация резко изменится, когда уже никто не испытает облегчения, если он появится в дверях, и никто не попытается его утешить, а, наоборот, все уставятся на него зло и сердито за то, что он нагнал на них страху, и отец вскочит и сделает то, что делает всегда, когда не знает, как выйти из положения, — выпорет его.

Улли хорошо знал, что это значит, и снова и снова, с какой-то новой ожесточенностью, пронизывающей все его существо, представлял себе, как этот маленький человек, прихрамывающий на одну ногу, со сломанным носом, обрушивался на них на всех: на сестер, на Освальда, на мать. Он снова и снова представлял себе, как отец расстегивает ремень и выдергивает его из брюк.

Улли остался в сарае. Поздно ночью он услышал голоса спорящих — это были родители. Услышал, как мать вдруг крикнула, но потом снова заговорила негромко, упрямо, настойчиво. А потом наступила тишина. Улли уснул, но вскоре проснулся, дрожа от холода. Он тихонько прокрался вниз, осторожно, миллиметр за миллиметром, опустил ручку входной двери, потом тихо закрыл дверь за собой, прокрался по коридору к лестнице, ведущей в спальню. И вдруг, когда он проходил мимо раскрытой двери в кухню, мать позвала его. Она сидела в темноте возле плиты, в которой чуть теплился огонь. Она произнесла его имя споим низким гортанным голосом, каким обращалась к нему в минуты нежности. На миг он замер — и бросился к ее ногам, зарылся лицом в ее юбки.

— Ну-ну, все хорошо, — сказала она. — Все хорошо.

Мать отстояла его просьбу, однако средняя школа, когда он выдержал экзамены, не доставила ему радости. На него, как на мальчишку «с горы», поглядывали косо, настороженно, частенько даже с обидной снисходительностью, в том числе и учителя. К этому он привык. Но было еще что-то, чего он никак не мог взять в толк, что-то неуловимое, и выражалось оно в какой-то особой сдержанности учителей, чему он не находил объяснения. Казалось, они знают что-то о его родителях, и в первую очередь об отце, чего он не знал.

Учитель Зайферт в свое время тоже как-то странно сообщил ему, что рекомендует его в среднюю школу. Он дорого дал бы за то, сказал тогда учитель Зайферт, чтобы увидеть лицо его папаши в момент прочтения этого письма. Улли испытывал удушающее отвращение всякий раз, когда видел вечно мокрые, припухшие губы учителя, но в тот момент ему хотелось его обнять. Лишь впоследствии ему припомнилось злорадство на лице учителя Зайферта и эта фраза. Очевидно, предлагая кандидатуру Улли для средней школы, учитель Зайферт хотел оставить в дураках его отца. Что ему вроде бы и удалось, потому что отец тут же начал тогда кричать, что не позволит нацистам испоганить его сына. Улли было всего десять лет, и он не знал, что означает слово «нацисты». Тем более не укладывалось у него в голове, как это можно испоганить ребенка в средней школе.

Примерно в одно и то же время все его школьные товарищи получили письма, в которых родителям предписывалось записать детей в юношеские фашистские организации, мальчиков — в юнгфольк, девочек — в юнгмэдхеншар. Все получили такие письма, кроме родителей Улли. Всем должны были выдать коричневые рубашки, портупеи, галстуки, широкие ремни и туристские ножи. Всем, кроме него. Его учителя хотели, чтобы он учился в средней школе, а отец — нет, но они не хотели видеть его членом юнгфолька, зато мать хотела, чтобы его в эту организацию приняли. И она настояла на своем. Ее сын должен расти, как все другие дети.

Эрнст Майер, тогда еще фенляйнфюрер, принял его с насмешкой. Он был сыном местного нацистского уполномоченного среди крестьян. Между Верхней деревней и Нижней, между крестьянами и рабочими издавна существовала вражда. Но в голосе Эрнста Майера угадывалось и еще что-то, что выходило далеко за пределы этой вражды и имело прямое отношение к родителям Улли, в первую очередь к его отцу, что-то издевательски-насмешливое, означавшее для его отца поражение. Поражение, пережитое им, судя по всему, давно, по и теперь еще воспринимаемое с удовлетворением. Тут было что-то, о чем знали все, кроме него, Улли. Но он не знал, как до всего этого докопаться.

Средняя школа не принесла ему радости. Он читал под партой, не готовил уроков, был источником постоянного беспокойства. Потом вдруг активно начинал тянуть руку, хотел, чтобы его вызвали, жаловался, что учителя не обращают на него внимания, и все это с такой наглостью, что учителя выходили из себя. Стало быть, он хочет добросовестно учиться, вместе с классом? Он ухмылялся. Стало быть, он не хочет учиться? Он ухмылялся. Получал подзатыльник. И снова ухмылялся. Стало быть, он не хочет учиться? Он ухмылялся. Снова получал подзатыльник. И снова ухмылялся.

Он больше не боялся побоев. Теперь он мог совершенно спокойно наблюдать за тем, как отец расстегивает ремень и выдергивает его из брюк. Он и после этого ухмылялся. Он рос, и достаточно было одного косого взгляда кого-нибудь из ровесников или соучеников, как он тут же пускал в ход кулаки. Он наносил удары быстро и всегда в полную силу. Когда приходили мамаши пожаловаться на разбитые носы или синяки под глазами у своих сыночков, Мундт вызывал его в учительскую, а отец тащил после этого в дровяной сарай позади дома, но он и тогда ухмылялся. Все уже давно сошлись на том, что именно он всегда первый затевает драку. Но для него никакого значения не имело, что к нему относятся несправедливо.

Мальчишки пытались объединиться против него. У него не было больше друзей. Тот факт, что ему наплевать было на их численное превосходство, ставил его врагов в тупик. Даже с теми, кто был значительно старше и крупнее его, он лез в драку без колебаний. Сила его была в том, и этого никто не учитывал, что он наносил удар первым, и сразу же. Особенно раздражали его толстые и наглые дети богатых крестьян. И, даже если ему самому доставалось изрядно, он слизывал кровь с губ и снова кидался в бой. Временами у них было такое чувство, что он скорее позволит убить себя, нежели сдастся.

Никто не знал, чего на самом деле он добивается. И сам он тоже. Закурив ту самую сигарету, пока штаммфюрер Майер разглагольствовал о новом чудодейственном оружии фюрера, он не знал, что хочет этим доказать. Это была его последняя сигарета, и он знал лишь, что это сознательный вызов. Он вытянул ноги, сделал глубокую затяжку и взглянул сыну богатого крестьянина Майера в глаза. А когда встал Георг и предложил проголосовать, он был ошеломлен, но, несмотря на это, сам еще не понимая до конца, что произошло, отшвырнул сигарету. Он уставился в затылок этого парнишки, которого до сих пор даже не замечал, но который заставил его погасить сигарету. И в то же время именно благодаря ему Майер, эта жирная задница, стоял перед ними поджавши хвост. Вот почему, когда Георг неожиданно обернулся, Улли сразу ответил ему понимающей улыбкой.

Странно, но Кранц совсем не рассердился, когда он сказал, что не мешало бы ему самому наконец научиться водить мотоцикл.

— Только покажи мне, как это делается, — попросил Кранц.

И Улли, сам сев на заднее сиденье, учил Кранца, как водить мотоцикл. Он объяснял ему, что такое сцепление, переключатель скоростей, газ и тормоза, и едва не свалился, когда Кранц резко рванул с места. Он кричал ему свои указания через плечо, ругался и смеялся одновременно, он весь взмок от страха, потому что Кранц несся как угорелый, прогрохотал по Вокзальной улице, развернулся перед вокзалом так, что коляска приподнялась, снова помчался по Вокзальной улице обратно, прогромыхал по Хлебному переулку, а потом вверх, на Школьную горку, и при этом еще вовсю горланил. Впрочем, горланили они оба, кричали и смеялись. Дело было вечером, на исходе лета, и уже почти стемнело, их рубашки развевались на ветру. Наконец, Кранц свернул в школьный двор, описал там несколько кругов так, что гравий брызнул вверх, выписал несколько восьмерок, несколько петель, проехался по двору вдоль и поперек и крикнул:

— А теперь я отвезу тебя домой!

Когда Улли сказал Кранцу, что тот должен в конце концов сам научиться водить мотоцикл, сказал задиристо и в то же время запинаясь, передвигая кончиком ботинка, подталкивая то в одну, то в другую сторону камешек на дороге, он не видел — ведь смотрел-то на камешек, — что Кранц улыбнулся.

Если банда не охотилась, то парни собирались в заброшенной каменоломне на горе над деревней. Грубо сколоченную дощатую хижину, сохранившуюся там, они на скорую руку привели в порядок. Но чаще сидели под открытым небом вокруг костра. Боярышник, росший по склонам каменоломни, служил им прикрытием. Попасть в каменоломню можно было лишь через узкий проход, который легко просматривался. Они были рады, что снова вместе. О том, что произошло, они не говорили. Зато говорили о новых словах, которые только что появились, и о тех людях, кто их употреблял. Демократия. Демократы.

Они смеялись. Уж они-то знали этих демократов. Смех приносил облегчение. Куда вдруг разом подевались все добропорядочные немцы? И что такое вообще — добропорядочный немец?

— Нагель, — сказал Улли.

Шарфюрер Нагель командовал подразделением эсэсовцев, которое до последнего дня стояло в деревне.

Если парни не говорили о том, что произошло, то уж тем более не говорили они о тех восьмерых, кто снабдил их оружием и боеприпасами, научил пользоваться всем этим, дал им возможность впервые почувствовать себя мужчинами, создал из них настоящее боевое подразделение, о тех восьмерых, которыми все они безгранично восхищались и которые так их разочаровали — герои, в самый ответственный момент внезапно давшие тягу.

Подростки сидели, уставившись на пламя костра.

— Во всяком случае, он со своими людьми не смылся, — сказал Улли. — Хотя бы не сразу. Он был еще здесь, когда американцы вошли в деревню. Ему нужно было кое-что уладить. Но совсем не то, что мы думаем.

В один из тогдашних дней четверо из них сидели в доме мельника, на кухне. Когда ефрейтор Альбин Круг, бывший студент теологии, возвратился на своих костылях с послеобеденной прогулки, мельник отвел его в сторону.

— Они хотят взорвать мост, — сказал мельник. — Вы должны с ними поговорить.

Ефрейтор пошел в кухню, однако вместо того, чтобы говорить с эсэсовцами, прошел дальше в свою комнату. Мельник, которому было уже за шестьдесят, вместе с женой проследовал за ним. Круг уселся. Через окно своей каморки он смотрел на железнодорожный мост, который начинался сразу за домом.

— Тогда дом тоже взлетит на воздух, — сказала жена мельника.

— Путь на Зиммерн уже перекрыт, на Трир тоже, — добавил мельник. — Если они еще и мост взорвут, деревня будет отрезана.

— Вы должны поговорить с шарфюрером, — сказала жена мельника.

— Я видел этого человека, — ответил ефрейтор. — Это бесполезно.

— И все же, — настаивала жена мельника.

— Я попытаюсь, — согласился ефрейтор.

Под вечер он вошел в кухню. Четверо как раз ужинали: шарфюрер, какой-то жилистый вертлявый тип и другой, который то и дело смеялся и явно не отличался умом, а еще мальчишка. Вид у него был измотанный. Он смотрел только в тарелку.

Должно быть, и я когда-то так выглядел, подумал ефрейтор Круг. Это же я.

Когда он заговорил с шарфюрером о взрыве, тот только рассмеялся и отмахнулся. Это вообще не его дело. Ефрейтор ушел в свою комнату.

Альбин Круг до сих пор не мог объяснить, как он попал на эту мельницу. Потому что не мог объяснить, как он оказался в том поезде, который с четырехчасовым опозданием ясной морозной ночью в январе сорок пятого отошел от трирского перрона. Как бы то ни было, именно в этом поезде обнаружил его Йоханнес Брюкер, мельник, застал его в нетопленом, освещенном только слабым лунным светом купе, когда брал в Трире этот поезд приступом, держа в руках два небольших, но, очевидно, весьма увесистых пакета. Выяснилось, что ефрейтор ехал из Кёльна, десять минут он постоял в Эренфельде перед горой развалин, под которой, как заверило его несколько прохожих, лежали его родители. Потом снова вернулся на Главный вокзал и сел в первый же отходящий поезд. Прошло довольно много времени, прежде чем Йоханнес Брюкер сумел выжать из него хоть эту скупую информацию, а когда наконец через четыре часа (на два часа позже обычного) поезд прибыл в деревню, Брюкер прихватил вместе со своими двумя увесистыми пакетами еще и ефрейтора — тот впал в беспамятство и бредил, — погрузив все на повозку, с которой жена встречала его на вокзале. Брюкеру удалось достать в Золингене запасные части для своей мельницы.

Дома они уложили ефрейтора в постель, а на следующее утро вызвали доктора Вайдена. Мельница была расположена в стороне от деревни, в глубокой и узкой долине, поросшей лесом. В Арденнах провалилось последнее германское наступление. Третья армия генерала Паттона готовилась прорваться к Мозелю.

Почти весь январь ефрейтор проспал. Жар постепенно спадал, и в начале февраля он уже делал первые попытки вставать. В хорошие дни в вечерние часы он карабкался на костылях по лесной тропинке, от мельницы вверх, туда, где с высоты открывалась ему на западе узкая долина, а на востоке — длинный и невысокий горный кряж, за которым можно было различить несколько домов деревни и шпиль церковной колокольни. Он наблюдал за американскими истребителями-бомбардировщиками, видел, как они кружили над деревней, пикировали, снова набирали высоту и снова пикировали. Позднее ему удавалось подниматься еще выше, до сосен, росших по склону над долиной, отсюда он просматривал все пространство между обоими тянущимися с северо-запада на юго-восток горными кряжами, поросшими темным лесом. Холмистая долина между ними была белой от снега. Неделями один и тот же безыскусный пейзаж. И вдруг, как открытие, серебристая, поросшая мхом дубовая кора, трепещущий на ветру сухой листок, а то следы разных птиц на снегу, светящиеся по краям голубоватым светом.

В облачные дни, когда для штурмовиков была плохая видимость, он отправлялся вместе с мельником на повозке в деревню к врачу. Мокрый, раскисший снег, развалины, дохлые животные со вздутыми животами, колонны оборванных и голодных, насильственно угнанных рабочих. Школу переоборудовали в перевязочный пункт.

Поговорив с шарфюрером, ефрейтор Круг ушел в свою комнату. Мельник и его жена бросились за ним.

— Они легли спать, — сказала жена мельника.

— Они сделают это рано утром, — сказал ефрейтор. — Мы ведь услышим, как они встанут. И если он сделает все по правилам, с домом ничего не случится. Лучше всего раскрыть окна. Это единственное, что мы можем предпринять.

Мельник и его жена решили всю ночь не смыкать глаз. Ефрейтор лег спать. На рассвете его разбудила жена мельника. Те четверо исчезли. Мельник с женой и ефрейтор позавтракали на кухне. Потом подождали.

— Вот, — сказал ефрейтор.

В зарослях кустарника над мельницей началось какое-то движение. Солдаты в оливково-коричневой форме спускались вниз по склону. Ефрейтор ушел в свою комнату. Он размотал бинты. Полагаться только на документы и на свой плохой английский он не хотел. Они носом должны почуять, что с ним.

Это и в самом деле оправдало себя. Даже слово demobilized[32] удачно пришло ему на ум. Было слышно, как во дворе причитал мельник:

— Мост. Мост. Бум. Бум.

Постепенно все стихло. Жена мельника закрыла окна.

— Они перерезали шпур, — крикнула она через окно в кухню. В этот миг все и случилось. Мост взлетел на воздух. А потом еще мост чуть подальше, в долине. Но дом стоял, хотя почти все стекла были выбиты и половину крыши снесло.

Стоя во дворе, они разглядывали, что осталось от моста. Обломки уже начали запруживать воду в речке. Тут по лесной тропинке к ним поднялся, ухмыляясь, шарфюрер. Он прошел мимо них, вошел в сарай, вывел оттуда велосипед, вскочил на него и уехал.

И тогда Альбин Круг расхохотался. Ведь на руле шарфюрерова велосипеда висел окорок. Альбин Круг буквально корчился от смеха. Этот окорок на руле показался ему вдруг невыносимо смешным.

— Вы немедленно оставите мой дом, — заявил мельник, у которого от обиды дрожали щеки, и это тоже показалось Альбину Кругу, бывшему студенту теологии, достаточно смешным.

Так что, когда часа два спустя мельник отправился с первым возом муки в деревню, на мешках, держа рядом рюкзак и костыли, сидел бывший студент теологии Круг. Было по-летнему тепло, первый по-настоящему солнечный день за долгое время.

Кстати, свой отказ вступить в любые переговоры о судьбе моста шарфюрер аргументировал следующим образом: в Восточной Пруссии, откуда сам он был родом, уже стояли русские. Потому здесь тоже не должно ничего сохраниться. Такова логика. И речь теперь может идти только о том, чтобы погибнуть с достоинством.

Они молча уставились на огонь. Потом Фредди сказал, что уже поздно и ему пора домой. Он ушел, не спросив разрешения. Вскоре после него точно так же ушел Герман. Улли и Георг загасили костер, потом и они отправились по домам.

Не так-то просто было им собраться. Поначалу они избегали друг друга, но и это было совсем не просто. Когда Улли увидел Фредди в первый раз, он охотней всего повернул бы назад. Он знал, что Фредди выписали из больницы, но, когда увидел его с другими ребятами возле «Почтового двора», почувствовал вдруг, как у него подгибаются колени. Однако повернуть назад было уже невозможно.

— Привет, Фредди.

Подбородок у Фредди задрожал.

— Убирайся! — пробормотал он.

Никто не посмел шевельнуться. Рядом с Улли стоял Освальд, его одиннадцатилетний брат. Но, вместо того чтобы набить рожу этому недотепе, чего, естественно, ожидал Освальд от старшего брата, Улли сделал что-то, чего Освальд совсем уж не понял.

— Мне надо поговорить с тобой, Фредди, — сказал Улли.

— Убирайся, — повторил Фредди.

И Улли ушел. Освальд не поверил своим глазам. Его брат проглотил такое.

— Трус, — бросил Освальд.

Но Улли продолжал идти, словно ничего не слыша.

— Заячья душонка! — крикнул Освальд. Слезы потекли по его щекам. Он нагнулся, поискал камень.

— Хвастун!

И снова молчание в ответ.

К тому же Улли не увертывался, и Освальду пришлось нарочно промазать.

Дома Улли, не оглядываясь, сразу поднялся в свой тайник. Прежде довольно часто случалось, что через слуховое окошко кое-что падало на его матрац: кусочек шоколада, яблоко, сигарета. Иногда Освальд сидел под лестницей и играл на губной гармонике. Но с того дня он перестал приходить к брату.

Что собирался Улли сказать Фредди? Если бы его спросили, он бы и сам не знал, что ответить. Чувствовал только, что так это не должно кончиться, и, поскольку Георг исчез, он должен был взять на себя эту задачу, какой бы тяжелой она ни была.

Мать Германа попросту хотела выставить Улли вон.

— Начинаешь все снова, да? — заорала она.

— Да не о том совсем речь, — сказал тогда Герман, упрямый, неразговорчивый парень, и потянул Улли через кухню во двор, где они могли спокойно поговорить.

Поначалу они встречались втроем, позже к ним присоединился Георг. Они чувствовали, что как-то связаны друг с другом, и хорошо понимали, кто с ними не связан.

Упоминание о шарфюрере глубоко потрясло ребят, и потрясение это усиливалось по мере того, как Улли рассказывал. Все сразу поняли, что рассказывает он эту историю не случайно, что он хочет этим что-то сказать. Он был самым высоким среди них и самым старшим, все ощущали какое-то несоответствие в том, что Георг, а не он был их вожаком. Заняться браконьерством — эта идея принадлежала Улли. Идея, которая сразу направила действия их группы, их знание окружающих лесов, умение владеть оружием в практическое русло, и не в последнюю очередь — на добычу еды. Правда, идея почти не была связана с военным делом.

И хотя Улли не трепался, они все замечали, что, как шофер Кранца, он узнавал о таких делах, о которых они не имели ни малейшего представления. Улли, правда, делал вид, будто не прислушивается, когда Кранц разговаривал с упрямыми крестьянами, с заваленными работой ремесленниками, с истеричными беженцами. Он стоял рядом, делая вид, будто он всего лишь шофер. Но конечно же, слышал каждое слово. Пока он возил Кранца, только один человек, кроме Кранца, знал так же хорошо все, что происходит в деревне, и этот человек был он. С Кранцем Улли тоже держался так, словно он всего лишь шофер. Однако замечал, как на этого человека выплескивались враждебность и раболепство, презрение и подлинная любовь. Он видел, как Кранц борется против недоверия, против отчаяния. Видел, как Кранц уставал, и иной раз увозил его далеко за деревню, на прогулку, они ложились в траву на солнце у лесной тропинки, и частенько Улли, взглянув на Кранца, обнаруживал, что тот спит.

Когда наступили первые осенние заморозки, Улли покинул свое убежище и снова поселился в каморке, в которой жил с Освальдом. И с отцом он снова разговаривал, правда только о самом необходимом: о заготовке кормов для коз, кроликов и кур, об осенних работах в саду, о заготовке дров, сборе малины, ежевики, буковых орешков, о сборе остающихся на поле колосков, а также о том, как втихую своровать картофель с поля. Отец со своей стороны тоже отказался от всяких принципиальных высказываний по его адресу — сдержанность, которую ему мог посоветовать только Кранц. Это было на него похоже.

В первые педели после прихода американцев была в деревне девушка, из беженцев, лет четырнадцати, которая обнаруживала способность всегда появляться там, где находился Улли, способность эта со временем, однако, пошла на убыль, по мере того как снова начала собираться их группа. Для группы девушек не существовало.

Но Улли в те дни часто заглядывал к Ханне, и это была единственная тайна, которую он не доверил Георгу. И Ханна, хотя они не договаривались, тоже молчала. Жила Ханна через два дома от Улли, и как-то раз она попросила его помочь распилить дрова. Дело в том, что за большую часть ее карточек на табак она уговорила дедушку Курца заглянуть к ней с мотопилой. Это было весьма древнее шасси от автомобиля на резиновых колесах с дизелем по меньшей мере такого же возраста, как шасси, — в зависимости от нужды он мог приводить в движение либо сам рыдван, либо посредством приводных ремней установленную сзади дисковую пилу. Улли складывал поленья в опрокидыватель, а дедушка Курц заталкивал их в пилу. Ханна подхватывала отпиленный кругляк из опрокидывателя, отбрасывала в сторону. Когда дедушка Курц отгромыхал наконец восвояси на своем драндулете и боль в ушах немного спала, Улли притащил на тачке колоду и топор, и Ханне удалось уговорить его кончить работу, подняться к ней наверх и вымыть руки, лишь когда совсем стемнело. Но Лени настояла еще на том, чтобы сыграть с ним несколько партий в «не горячись!», идея совсем не плохая, ведь до сих пор Улли не произнес почти ни слова, а теперь немного оживился — по крайней мере с Лени — и даже, случалось, посмеивался. Когда Лени пришло время ложиться спать, он резко поднялся и вышел. Однако вечером следующего дня Ханна, возвратившись домой, снова застала его возле колоды. Очевидно, он решил переколоть все пять кубометров дров, выделенных общиной. На этот раз, прежде чем позвать его и Лени наверх, она нажарила целую сковороду картошки. Так продолжалось несколько дней. Она попросила его присматривать за Лени, во всяком случае проследить, чтобы она в семь была дома, как они договаривались.

Ханна помогала Хаузерам. Теперь она нередко возвращалась домой поздно. Дотемна стучала молотилка в сарае на самом краю Верхней деревни. Хаузеры платили хорошо, больше даже, чем было обычно принято, и это «больше», благодаря которому по вечерам у Ханны тяжелела хозяйственная сумка, было их способом выразить свои чувства. А если Ханна, взяв сумку в руки и открыв ее, пыталась протестовать, фрау Хаузер решительным жестом закрывала сумку, совала ее Ханне в руку и, не слушая возражений, подталкивала к двери.

Когда Ханна возвращалась домой, вода для мытья была уже приготовлена, тут же лежало полотенце и мыло, ее голубой халат, который она надевала дома по вечерам, а Улли с Лени сидели за столом и играли в «не горячись!».

Красивый парень, думала порой Ханна. Он был уже почти такого же роста, как она. Ханна разглядывала его длинную худую спину, затылок, руки. Он еще растет, думала она. Иной раз он уже возился в шкафу, доставал посуду, чтобы накрыть на стол, словно был дома или у старшей сестры. А иной раз даже что-то говорил, произносил целые монологи в темноту. Воображаемым чудо-оружием он очищал небо от вражеских истребителей, из подземных заводов вырывались наружу мощные танковые колонны. А то поднимал голос против нацистских бонз, разглагольствовал о предательстве в верхах, рисовал картины тотального разрушения или мечтал об очагах сопротивления в лесах, о той минуте, когда все они начнут снова воевать против русских. Разражался тирадами против Кранца, заверял, что теперь уж больше не попадется на удочку. В другой раз фантазировал о будущем, о том, как они снова начнут бороться за первенство и ценить будут лишь храбрость, силу и готовность к самопожертвованию.

Случалось, эти монологи иссякали, словно у часов кончался завод, случалось, резко обрывались, словно Улли на чем-то поймал себя или проснулся.

Но по-настоящему Улли говорил только один раз. Он чинил выключатель, а Ханна держала свечу. Они стояли очень близко друг к другу.

— Я трус, — неожиданно сказал Улли. — Я должен был сказать, что эсэсовцы ушли. Для этого у меня была целая ночь. Бернхард был бы жив.

Он привинтил крышку выключателя. В коридоре Ханна ввернула пробку. Он включил свет. Они зажмурились.

— Большое спасибо, — сказал Улли.

— Как это? — удивилась Ханна. — Это я должна тебя благодарить.

Был бы он чуть поменьше, она бы его обняла. Однако ее осторожность оказалась обоснованной. Он, правда, переколол ей все дрова, но шли дожди, и нужно было дождаться солнечных дней, чтобы их просушить, прежде чем переносить в сарай. Вскоре хорошие дни настали, сосед, тот, что из Восточной Пруссии, тоже начал колоть дрова, и, когда его поленья полетели на ее дрова, Ханна спустилась вниз и начала перетаскивать свою часть в сарай. Но то, чего она хотела тем самым избежать, все-таки произошло: с соседом разгорелся спор. Все еще могло уладиться, если бы рядом не было Улли. Он, видимо, решил, что надо ее защищать.

— Щенок, — издевался сосед. — Поди-ка сюда. Я тебе все кости переломаю.

Улли попытался взобраться на кучу поленьев, за которой стоял сосед.

— Подрасти еще, — продолжал сосед. — Для этой дамы тебе надо еще подрасти.

А когда Улли все-таки не оставил попыток вскарабкаться наверх и добраться до него, тот пробормотал:

— Нацистский ублюдок. — Тихо, по отчетливо, а потом еще раз уже совершенно всерьез: — Нацистский ублюдок.

И вдруг швырнул в Улли поленом. Швырнул так, как швыряют в надоедливую собачонку, деловито, жестоко, естественно. Улли отпрянул в сторону, поленья под ним разъехались, он потерял равновесие, а тут еще Ханна схватила его за руку, сдернула вниз и подтолкнула вперед. Ничего не понимая, Улли позволил ей без сопротивления отвести себя вверх по лестнице на кухню. Тяжело переводя дыхание, с потемневшими от злости глазами, она посмотрела ему прямо в глаза.

Он неуверенно хохотнул и попробовал ее поцеловать.

Она с изумлением уставилась на него.

— Не годится это, Улли, — сказала она.

Он снова хохотнул, но на этот раз тем смехом, для которого был еще слишком молод. И когда он снова захотел притянуть ее к себе, она сказала то, чего он долго не мог ей потом простить:

— Тебе и правда нужно еще подрасти, Улли.

Но прежде чем она успела объяснить, что на самом деле имела в виду, он исчез.

После этого их группа собиралась регулярно. Зима, правда, несколько сократила их встречи, но, когда стаял снег, Георг снова пустил все на полную катушку.

Здорово, однако, это изматывает, думал временами Улли. Носимся по окрестностям словно угорелые.

И как-то раз, когда он держал в руке карабин девяносто шестого калибра, ему пришла в голову замечательная мысль.

— А почему бы, собственно, не пустить его в ход? — заметил он. — Здесь же разгуливают великолепные косули да жирнющие кабаны.

Все были в восторге от его идеи. Теперь их встречи снова станут по-настоящему интересными. Только Георг не был в таком восторге, как остальные, но это заметил один Улли.

Летчик оказался надежным и не болтливым покупателем. Он платил спиртными напитками, сигаретами и мясными консервами.

Они специализировались на кабанах. Но никогда не охотились дважды в одном и том же месте. Как только раздавался выстрел, двое с винтовками тут же пускались наутек, а другие занимались добычей, при условии, конечно, что дичь ранило, да так, что она уже не могла спастись бегством.

Много дичи поставлять летчику таким образом они не могли, да, впрочем, и вина с водкой им столько было не нужно. Первая попытка отпраздновать успех закончилась довольно печально. Им пришлось провести всю ночь в хижине на заброшенной каменоломне, пока не прошли наиболее тяжелые последствия опьянения. А потом возникла другая трудность: нужно было объяснить дома, откуда они возвращаются в пять утра.

Между тем еще одна девушка обнаружила поразительную способность случайно появляться там, где был Улли. И было совсем не просто объяснить ей, почему три вечера в неделю он занят. Когда он рассказал про шарфюрера с окороком на велосипедном руле, то следующая встреча группы не состоялась. Зато потом они собрались снова, и было очень здорово, все равно что долгая прогулка, но потом встречи стали все чаще отменяться, слишком уж многие отсутствовали. Георг требовал объяснений, но их давно уже просто выдумывали. И это знали все, кроме Георга. Улли взывал к их совести. Будто они должны были делать Георгу одолжение.

Они допивали остатки вина. Фредди по-прежнему совершенно не переносил спиртного. Но то и дело прикладывался к бутылке. Пока Улли не вырвал ее у него из рук.

— Довольно. Пошли по домам.

На деле они давно уже слушались только его. А в школе было по-другому. Там Улли приходилось дожидаться подсказки, там Георг передавал ему шпаргалки.

Еще два раза они попытались охотиться вместе, а потом ни одной встречи больше не состоялось.

Бывший лагерь военизированной трудовой повинности на опушке леса в те несколько мартовских дней служил перевязочным пунктом. Умерших хоронили там же. Теперь главный комитет решил эксгумировать трупы, торжественно перевезти их в одно из воскресений на католическое кладбище и там похоронить. Георг зашел к тете Лее. Он знает еще одну солдатскую могилу. Он положил на стол личный знак и бумажник убитого. Фотографии он вынул заранее. Леа позвонила столяру Шуху, и на следующий день Георг вместе с ним и его старшим сыном поехал туда. Когда они свернули на лесную дорогу, гроб в кузове начал громыхать.

— Стоп, — сказал наконец Георг.

Они вышли из машины. Георг сделал несколько шагов и показал им место в траве.

— Здесь.

Отец и сын с недоверием взглянули на него. Место ничем особенным не выделялось.

— Сначала вы наткнетесь на брезент, — сказал Георг. — Тогда подайте мне сигнал.

И он по той же дороге пошел назад. Примерно в пятидесяти метрах он остановился. Отец и сын начали копать. Внезапно столяр Шух выпрямился и махнул рукой. Георг тут же повернулся и пошел дальше, в сторону шоссе.

Эксгумации проводились по субботам. Всю ночь и до утра в воскресенье, пока не подходила похоронная процессия, молодые парни деревни стояли в почетном карауле. По двое в течение часа. Фройляйн Фабрициус обошла всех со списком и записала тех, кто выразил готовность. Как правило, это были соседи по парте. Георг и Улли стояли в карауле с двенадцати до часу.

Было бы естественно, если бы один из них по пути зашел за другим, но они едва разговаривали друг с другом. Тем не менее оба пришли на место почти одновременно. Между стволами елей, ограждающих вход на кладбище, тускло светились гробы. Двое сидевших на скамейке молча поднялись, когда Георг и Улли подошли.

— Все понятно? — Они говорили вполголоса и явно торопились домой.

Георг и Улли сели. Они старались не глядеть на то, что стояло за их спинами.

Оба уставились куда-то вдаль, на уходящую вниз ложбину, на склоне которой раскинулась деревня. Перед ними высилась церковная колокольня, отсвечивающая серебром в лунном свете. Рядом среди чернеющей листвы проглядывали крыши домов. За ними ограниченная лишь темной горной цепью на горизонте, широкая, слегка вздымающаяся небольшими холмами лежала лощина. Перед ними словно открывалась картина, но без красок, только в черных, белых и светло-серых тонах. Порыв ветра пронесся над ними по верхушкам елей. Они вдруг почувствовали какой-то странный запах. Им казалось, будто кто-то сзади наблюдает за ними.

В конце концов Георг и Улли поднялись. Всего здесь стояло четырнадцать гробов, плоские ящики, сколоченные из асбестовых прокладок. К каждому был прислонен крест с надписью. Они снова уселись.

Показав отцу и сыну то место, Георг повернулся и пошел назад по лесной дороге. Ему приходилось сдерживать себя, чтобы не кинуться бегом. Что-то жуткое должно было явиться сейчас на свет, что-то непередаваемо жуткое. И только огромным усилием воли заставил он себя остановиться. Дорога казалась ему огромной сценой, где на отдаленном заднем плане стоял маленький грузовик, а перед ним — совсем крошечный гроб и почти незаметные копающие фигурки.

Вот сейчас, думал он. Сейчас. Сейчас. Что-то подымалось из глубины его души, что-то такое, от чего, казалось, он тут же задохнется. И когда один из тех двоих поднял руку, а он повернулся и кинулся бежать, тогда внутри его вдруг что-то оборвалось, волна удушья, что поднималась все выше и выше, ушла — и он разрыдался. Он плакал всю обратную дорогу. Из-за чего, он и сам бы не мог сказать, но только время от времени он останавливался, чтобы вытереть лицо, потому что слезы застилали глаза.

Улли разломил сигарету пополам и протянул половину Георгу. Чиркнул спичкой. Оба закурили.

— Я ухожу из школы, — сказал Улли. — Буду учиться на слесаря, внизу, на фабрике.

— Tea for two and two for tea and you and me and I and you[33].

— В чем дело? — спросил Хаупт.

— Нежно руку пожму на прощанье, — пел Флориан Вайден, глядя вверх на Освальда, — прошепчу на ушко — не забудь. Сказка кончилась, и расставанья миг настал, как прекрасен был пройденный путь.

— Теперь можно начинать, — сказал Хаупт и взялся за виолончель.

Флориан закатил глаза и запел.

— Нет, — прервал его Хаупт. — Так не пойдет. Тогда уж лучше сразу бросить.

Флориан начал снова. На этот раз он сосредоточился. Но на лице его отразилось что-то такое, из-за чего Освальд и в самом деле не видел смысла продолжать.

— Пока, — бросил Освальд и спрыгнул с подоконника, но Флориан ничего уже не слышал.

Когда пришел черед вступать Хаупту, Флориан посмотрел на него и кивнул. Хаупт заиграл.

Окна были открыты, август подходил к концу, и свершилось небольшое чудо: Хаупт вернулся к музыке. И еще: Хаупт в штатском костюме сидел за роялем. Но что было важнее всего: ему в руки попал первый номер журнала, который теперь выходил в Мюнхене, номер от пятнадцатого августа этого года.

«В этом развороченном муравейнике, в Европе, посреди беспорядочной суеты миллионов, складываются уже новые человеческие сообщества во имя новых задач. Всем пессимистическим прогнозам вопреки образуются новые источники воли и духовных сил. Новые мысли овладевают Европой…»

Костюм на Хаупте был коричневого цвета, журнал в его руках основательно зачитан, а двенадцатилетний Флориан Вайден был природный талант.

«Лозунг, собирающий сегодня под свои знамена молодежь Европы, — это требование всеевропейского единства. Основу для объединения молодежь уже нашла — это отрывающийся от всех вековых традиций гуманизм, выдвигаемый самим человеком и исповедующий веру только в человека, социалистический гуманизм».

Гулкие, звучные аккорды разорвали ночную тишину. Пассажи, вырастающие из глубины басов, рассыпались в темноте, их сменили арпеджио — беспорядочное нагромождение звуков, из которого отдельные узнаваемые мелодии вырастали, словно новые фундаменты из руин.

В дверях появился Георг, позади него в ночной сорочке — фрау Эрдман, в раскрытые окна просунулись головы соседей. На рояле стояла опорожненная бутылка. Содержимым ее была драгоценная настойка, приготовленная фрау Эрдман. У рояля сидел, согнувшись, Хаупт, голова едва не на клавишах.

Георг подошел к нему сзади, подхватил под руки и потащил в постель.

«…Дух человеческий достиг ныне таких высот, когда частная собственность на средства производства кажется столь же абсурдной, как рабство два тысячелетия назад».

Началось все это четырьмя часами раньше, примерно в восемь, когда Хаупт уселся за стол с журналом в руках, с первым номером, который Доротея Фабрициус привезла из Трира, где была в командировке, журнал она одолжила у своего коллеги, а тот в свою очередь одолжил у коллеги из Франкфурта, да, все это началось, когда Хаупт перевернул обложку, на которой стояло «Дер Руф»[34], когда он пододвинул лампу ближе и стал читать.

Едва он углубился в журнал, как снова вскочил. Подошел к двери, постоял, потом вернулся к столу.

«Еще одно необходимое свидетельское показание к Нюрнбергскому процессу: ненависть, которую можно четко сформулировать, есть освобождение от бессмысленных раздумий и беспредметного гнева… Наша ненависть, ненависть молодого поколения, оправдана уже тем, что она безусловно необходима…»

Хаупт снова вскочил. На улице темнело. Он стоял у открытого окна. Он дочитал журнал уже до середины. Но, вернувшись к столу, начал сначала, с самой первой страницы. В голове у него был полный сумбур. Строчки заплясали перед глазами.

«Вулканические слои геологии души, в которых зарождается ненависть нынешней молодежи, лежат много глубже. Настолько глубоко, что многие молодые люди их еще не открыли…»

Хаупт метался по комнате. Около одиннадцати он впервые коснулся рояля. Провел рукой по верхнему его краю. Потом кинулся к столу, вернулся снова, теперь уже потрогал крышку. Но потом сосредоточился и читал довольно долго. Внезапно встал, подошел к роялю, откинул крышку. В оцепенении уставился на клавиши.

«На темном фоне всеобщей вины одна группа особо выделяется своим мрачным и леденящим душу блеском».

Левая рука медленно тронула клавиши. Он пододвинул стул, помедлил и взял аккорд правой.

Первым в окошке появилось лицо идиота. Эрих был в ночной рубашке, из перекошенного рта стекала слюна, но глаза были широко открытые и серьезные. Хаупт играл, а точнее, мыслил.

Когда Хаупт проснулся, было около часу дня.

— Что случилось?

Он осторожно покрутил головой, словно она тут же могла отвалиться, как большой, явно перезрелый нарост.

— А вот что случилось, — сказал Георг и сунул ему под нос пустую бутылку. — Ты вылакал настойку фрау Эрдман. А потом устроил концерт для всей улицы. На рояле районного комитета.

— Не может быть, — пробормотал Хаупт, осторожно поднимаясь с постели и с величайшей бережностью неся свою голову к раскрытому окну.

— Мажор и минор одновременно, на весь сад, концерт для фортепиано и полной луны.

— Не хочу больше ничего об этом слышать, — слабо сопротивлялся Хаупт.

Ближе к вечеру Вернер Хаупт осторожно переправил свою голову к парикмахеру. Больше он не знал, что с нею делать. А к парикмахеру ему все равно было нужно.

У парикмахера Кипа было полно народу. У Кипа всегда было полно. Потому что у Кипа был не только парикмахерский салон, но и салон политический, с отделением по общим мировоззренческим проблемам. Ибо Кип мыслил стратегически. Он видел все насквозь. Ему никто не мог втереть очки.

— И почему только в этой дыре нет другого парикмахера? — стонал Хаупт, возвращаясь домой с царапинами на шее.

Ханне тоже доставалось:

— Почему ты не научишься подстригать мне волосы?

Фасонная стрижка или «под горшок». Американцы или русские. Два или четыре миллиона евреев, сожженных в газовых камерах. Автострады или автомобильные конвейеры — что восстанавливать в первую очередь? Что сейчас нужнее — автомобили «хорьх» или простые телеги? Немецкий тип. Русский тип. Американский тип. Моргентау, денацификация, Reeducation[35], хлебные карточки. У Кипа, как уже отмечалось, всегда было полно народу.

Кип хотел, чтобы Германия выжила. Он поставил на американцев. С самого начала он ставил только на американцев.

— Но ведь это же ясно, — кричал Кипхен отражению в зеркале. — Когда-нибудь они разругаются с русскими в пух и прах. Это же только вопрос времени. Не правда ли, господин штудиенрат? А что вы сами думаете?

Ножницы Кипа нетерпеливо пощелкивали.

— Уже, говорят, началось строительство огромных складов вооружения. Сообщают о крупных сосредоточениях американских войск. Подразделения вермахта будто бы уже собраны в лагерях.

При этом Кип уставился через зеркало Хаупту в глаза. Он понимал молчание Хаупта, понимал, что тот не хочет ничего говорить. Два авгура глядели в глаза друг другу. Кип, дав Хаупту ручное зеркало, предложил ему полюбоваться своим затылком.

— Было бы просто смешно. Нельзя же бросить псу под хвост лучшую армию мира.

Он снял с шеи Хаупта салфетку, встряхнул ее.

— Следующий, пожалуйста.

Но прошло лето, наступила осень: Кипу приходилось демонстрировать все больше проницательности.

— Американцы сами не знают, чего хотят. Им необходимо время, чтобы понять, что к чему.

Против осенних дождей все были бессильны.

— Но что они смогут без нас сделать?

Когда выпал первый снег, в салоне Кипа стало потише. Ящики с картошкой, полки с консервированными фруктами и овощами пустели, в горшках со смальцем показалось дно.

— Ну нет, такого они с нами не сделают. Что они, ума лишились, что ли?

Кип ожесточенно правил на ремне бритву.

— Какие же возможности они упускают!

Его вопросы становились все настойчивее. У господина штудиенрата есть ведь связи. Что говорит по этому поводу лейтенант Уорберг?

Когда Кип прислонялся животом к плечу Хаупта, тот слышал, что там творилось. В животе у Кипа урчало от голода.

— Судя по всему, вы просто не хотите нам ничего сказать, — высказывал догадку Кип, обиженно смахивая щеткой остатки волос с воротника. — А может, вы и в самом деле ничего не знаете? Главное, чтобы вы привели теперь в порядок свое здоровье.

Хаупта раздражало, что все думали, будто знакомство с Уорбергом делает его обладателем несметных сокровищ. Но еще больше раздражали его собственные сны, в которых действовал Уорберг. Ему часто снился один и тот же сон, и в этом сне Уорберг восседал на горе мясных консервов, жевательной резинки, бутылок кетчупа, блоков сигарет, мыла, тюбиков с кремом для бритья, шоколада. Гора, горный кряж всевозможных товаров, и где-то на самом верху развалился Уорберг, развалился в той наглой, сугубо американской позе, какую обычно позволял себе только сержант Томпсон, в сугубо недостойной позе. Унизительный, надо сказать, сон, и не только потому, что он извращал реальную действительность, но и потому, что неоднократно повторялся.

Ведь Хаупт ни разу не принял от Уорберга хоть что-нибудь достойное упоминания. И даже самому Уорбергу было трудно примириться с таким. Этот kraut не хотел ни сигарет «Лаки страйк», ни мясных консервов, ни кока-колы, ни жевательной резинки, ни консервированных бобов; этот kraut не хотел ни свидетельства о незапятнанном прошлом, никаких документов, которые бы подтверждали, что он не принадлежал к активным нацистам, или оправдывали бы его; этот kraut не хотел никакой должности, он не пытался доказывать, что и раньше всегда был против нацистов; этот kraut не подлизывался — так чего же он тогда добивался в конце концов?

Мастер Кип всегда досадовал на Хаупта за то, что тот не наблюдал за его работой. Хаупт принадлежал к числу тех клиентов, что плюхаются в кресло, сразу же утыкаются в газету и поднимают глаза только тогда, когда с них уже стягивают салфетку. Тех клиентов, что не всегда даже удостаивают взглядом свой затылок, демонстрируемый им в маленьком зеркальце. Манера, как находил Кип, глубоко для него оскорбительная.

Но в тот вечер Хаупт не потянулся к газете. Он рассматривал себя в зеркале. Изучал свое лицо. Несмотря на боль, вертел головой, пытаясь увидеть себя в профиль, и Кипу несколько раз приходилось возвращать его голову в нужное положение. Со все возрастающим интересом Хаупт наблюдал за процедурой стрижки.

— Пожалуйста, не так коротко, — сказал он. Чуть позже еще раз повторил: — Не так коротко. — И в заключение уточнил: — Мы ведь уже не в армии.

— Ну, глядя на вас, этого не скажешь, — язвительно отпарировал Кип и развязал салфетку, так что Хаупт предстал перед ним в своих солдатских шмотках. — Следующий, пожалуйста! — крикнул Кип, подметая пол.

И тогда Хаупту пришла в голову мысль. Точнее, начатки важной мысли. Более важные соображения оттеснили зародившуюся мысль на второй план, но она продолжала жить. Ханна уловила эту мысль тотчас. Более важные соображения, оттеснившие ее, дали вдруг трещину, они понемногу сдвигались в сторону, трещина все расширялась, Ханна помогала этому процессу осторожно, затаив дыхание, и вот наконец она родилась, выросла, раскрылась — эта новая, важная мысль.

— Но ведь все так просто! — воскликнула Ханна. — Я давно об этом говорю.

Она вдруг поняла, почему в определенные минуты хотелось погладить его по густым черным вихрам.

— Завтра же пойдем к портному, — предложила она. — Я одолжу тебе на время мой толстый свитер. Это замечательная мысль. Просто великолепная. Дай мне твои карточки на одежду, и я достану тебе сорочку. А галстук сошью сама, глаза от изумления вытаращишь.

Вот так и получилось, что Хаупт превратился в штатского, во владельца костюма кофейно-коричневого цвета, который привел в полный восторг не только всю учительскую и учеников, но заставлял даже Ханну, когда они были на улице, время от времени искоса поглядывать на него. Она находила, что Хаупт хорошо выглядит в костюме. И этот костюм был на Хаупте, когда однажды они встретились с Кранцем.

— Вон идет твой Кранц, — весело сказал Хаупт.

Ханна непроизвольно взяла его за руку.

— Не познакомишь ли ты нас? — спросил Хаупт и так решительно направился к Кранцу, что уклониться было уже невозможно.

— Я давно хотел с вами познакомиться, — сказал Хаупт и представился. Показав на Ханну, он добавил: — Вы ведь уже знакомы. Прежде всего хотел бы поблагодарить вас за рояль.

Говорил Хаупт быстро и возбужденно. Но вдруг взглянул в темное, жесткое лицо Кранца. И смутился.

— Надеюсь, рояль вам пригодился, — ответил Кранц с улыбкой.

— Ну конечно, — подтвердил Хаупт. — Я даже пригласил настройщика.

Это было в воскресенье, в теплый сентябрьский вечер. Ханна переводила глаза с одного на другого.

— Ну что, пошли? — сказал Хаупт.

Они попрощались с Кранцем. Какое-то время оба шли молча. Ханна искоса взглянула на него.

— Не очень-то вы были разговорчивы, — сказала она.

— Странный он человек, — ответил Хаупт.

Хаупт поехал в Трир в общество Красного Креста и подал заявку на розыск отца. Вахмистру Вайсу он доложил, что его отец пропал без вести.

— В последний раз его видели пятнадцатого апреля сорок пятого года, — сказал Хаупт. — Вместе с доктором Вайденом и господином Мундтом.

Вайс поднял глаза от формуляра, который заполнял.

— И что же они говорят?

— Они говорят, что это ошибка.

— А кто его видел?

— Улли Шнайдер.

Вахмистр Вайс продолжал писать. Такого свидетеля, судя по всему, он не склонен был удостоить даже кивком.

— Насколько мне известно, архив был украден в новогоднюю ночь сорок четвертого года?

Вайс отложил перо.

— А какое это имеет отношение к вашему делу?

Хаупт изумленно посмотрел на него.

— Но ведь я этого вовсе не утверждаю.

— Вот здесь, подпишитесь.

— А насколько вам удалось продвинуться в розысках архива? — спросил Хаупт.

— В этом архиве могли быть заинтересованы многие, — ответил вахмистр Вайс.

— И многие могут быть заинтересованы в том, чтобы он так и не нашелся, — рассеянно произнес Хаупт.

— У вас есть что-нибудь еще?

Хаупт поднял глаза.

— Да нет. Пока все.

VI

— Мы выпускаем продукцию, — сказал тогда Кранц.

Сказано было громко, однако не совсем точно. Ведь, по существу, у них была не фабрика, а всего лишь крупная столярная мастерская, и, за исключением строгального станка, двух дисковых пил и одной ленточной, они располагали только тем инструментом, который захватили из дома, — своим собственным. Но как бы то ни было, кое-что они производили: оконные рамы, двери, столы, самую простую мебель. Спрос был огромный, особенно на оконные рамы. Они работали в тесном контакте с жилищной комиссией. Шорш Эдер выписывал ордера — в зависимости от степени срочности. Они стали необходимы деревне, им выделили электроэнергию и воду, а за готовую продукцию еще и платили деньгами. Небольшую часть они, правда, обменивали на картофель, сало, муку. Договариваться с крестьянами о цене они поручили Молю. Но когда тот во второй раз отдал оконную раму всего лишь за полмешка картошки, они передали это задание Юпхену Зоссонгу.

— Они способны на все, — растерянно сказал Эрвин Моль, когда его в очередной раз надул какой-то крестьянин.

Зато Юпхен Зоссонг, напротив, отличался полной бесчувственностью. Родом он был с выселок, так назывались четыре или пять лесных деревушек в шести километрах юго-западнее деревни. Это был маленький человечек с кривыми ногами, черными волосами и перекошенным лицом. Когда крестьяне начинали возмущенно выкрикивать что-то насчет всякой сволочи и набежавшего сброда и что скоро их порядкам конец, Юпхен только смеялся и спокойно набавлял цену. У людей с выселок веками не было собственной земли, они были словно вне закона, работали поденщиками, которых нанимали на неделю-другую, лишь в последние десятилетия им удалось отвоевать несколько гектаров тощей пашни да никудышных лугов. Юпхен Зоссонг хорошо знал крестьян, и те хорошо его знали. Они не забыли, откуда он перебрался к ним, хотя вот уже десять лет, как он женился на девушке из Верхней деревни. Впрочем, люди «с горы» были для крестьян ничуть не лучше, чем с выселок. Но на этот раз, в виде исключения, эти оборванцы были на волне и могли диктовать им условия.

— Послушай, тебе от нас что-то надо или нам от тебя? — невозмутимо спрашивал Юпхен, когда какой-нибудь крестьянин вступал с ним в препирательства. — Ну, вот видишь.

Юпхен справился даже со старым Хессом, который ушел было с проклятьями, но вернулся и принял его условия.

Время от времени в одном из окон цеха появлялось лицо Цандера. Средь шума машин нельзя было разобрать, что он кричит. Они видели лишь искаженное злобой лицо, иногда он грозил им кулаком. В ответ они смеялись и подмигивали ему. Однако начиная с июня смеялся уже Цандер. В Штутгарте выступил с речью американский государственный секретарь Бирнс. С тех пор Фриц Цандер смеялся, глядя на них в окно.

В последнее время Кранц все чаще задерживался на складе древесины. Бреши в штабелях все увеличивались. И чем больше пустел склад, тем дольше стоял там Кранц, глядя на остатки.

— Не наделай от страха в штаны. Его время прошло, — сказал как-то Эрвин и кивнул головой в направлении цандеровской виллы.

— Хорошо было бы, если б так, — буркнул Кранц.

— И ты называешь себя коммунистом?

Социализм — в повестку дня. Лозунги партийного комитета Шумахера[36] в Ганновере явно дошли до деревни.

— Эти слова — его время прошло — я когда-то уже слышал, — сказал Кранц. — Тогда говорили, что время Гитлера пройдет. А когда он перестанет управляться, тогда должны были явиться вы как подлинные спасители.

Все те же старые споры, все те же аргументы, факты, улыбаясь, они обменивались ими, как цитатами, не принимая всерьез. Пустая перебранка.

Тем не менее Кранц уже в четвертый раз заставал Эрвина с молодым Цандером, этим рано облысевшим человеком, страдающим язвой желудка. Понятно, тот кидался ко всякому, кто держал себя более или менее тихо, выказывал ему расположение, рассчитывая на отдачу, и Кранц тщетно надеялся, что Эрвин расскажет ему об этих разговорах.

Был еще один спорный пункт: брат Кранца вернулся из плена. Кранц: ему нужно как можно скорее получить работу и лучше всего здесь. Эрвин: хоть он и твой брат, об этом не может быть и речи. С таким человеком я не собираюсь работать рядом. И остальные говорят то же.

— Социализм — в повестку дня! — закричал Кранц. — Но с кем же вы намереваетесь строить социализм?

Его брат был призван в армию еще в тридцать девятом, многие почти забыли, а кое-кто и вовсе не знал того, что выплыло теперь, когда брат вернулся из плена, такое и в самом деле невозможно было себе представить, глядя на Кранца: у Кранца будто бы был брат-штурмовик.

Тем не менее это была правда. Брат коммуниста Кранца надел коричневую форму. Переметнулся на другую сторону, предал их дело, предал свое дело, переметнулся к тем, кто не задумываясь убил бы его брата, и чем скорее, тем лучше, — конечно, если бы они его схватили, этого вечного зачинщика и подстрекателя, не переселись он в Гамбург.

— Твой брат мне не нужен, — говорил Эрвин. — И ты должен это понять.

Он не мог взять в толк, почему Кранц как раз этого-то и не хотел понять.

— Он должен работать здесь, — твердил Кранц.

А тот, о ком шла речь, и не подозревал о дискуссиях, разгоревшихся в связи с его появлением. Он лежал в чердачной каморке, напротив комнатушки брата, в бреду, с температурой сорок — воспаление легких. Два небольших ранения — одно на плече, другое на правом бедре — гноились.

Доктор Вайден пожимал плечами. Требуется хорошее питание. Это было бы самым лучшим лекарством. Больше добавить ему нечего.

Его жена отшатнулась, когда он вдруг нежданно появился в дверях, когда же она сказала детям, что это их отец, дети спрятались за ее юбку.

В дверях стоял призрак, жалкий скелет в солдатских лохмотьях, тем не менее Эвальд Кранц, появившись, закрыл собой дверной проем. И, как и прежде, жена в ужасе отшатнулась от него.

Она едва ли осмеливалась признаться в этом самой себе, но каждый в деревне знал, что она думает по этому поводу, и все оправдывали ее: когда шесть лет назад Эвальда Кранца забрали в армию, она вздохнула с облегчением. И вот он снова здесь.

Ему требуется хорошее питание, сказал доктор Вайден, стало быть, требуется обеспечить его питание. Прежде Кранца то и дело пытались подкупить, но все было напрасно. Теперь он сам обращался с просьбами к крестьянам, что-то выменивал, что-то притаскивал домой: брату требуется хорошее питание.

Женщины с изумлением наблюдали за ним.

— Ну что вы на меня уставились? — сказал как-то Кранц.

Словно у них не было повода удивляться, словно бы это было нормально. Словно бы братья издавна не питали друг к другу ненависти.

То же самое думал и Эрвин Моль — и не скрывал своих мыслей. Но как-то вдруг понял, что этот штурмовик был для Кранца еще чем-то, а не просто политической проблемой, и, пораженный, он дал задний ход.

— Зайди ко мне как-нибудь, — сказал он Кранцу. — Пусть твой штурмовик выздоровеет. А тогда поглядим.

Кранц и в самом деле пришел, с вязанкой дров под мышкой и с четвертинкой самогона из картофеля в кармане пальто. В кухонной плите потрескивал огонь, половицы блестели, клетчатая скатерть на столе была накрахмалена, над столом горела лампа.

— Н-да, — сказал Кранц философски, уютно усевшись и вытянув ноги. — Почему только вы не приглашаете меня чаще?

— Я думаю, ему это нужно, — сказала Эльфрида позднее, уже лежа в постели. — Что-то в нем такое чувствуется, словно он в любой миг готов сорваться. Словно он вечно в пути.

Делая брату перевязку, Кранц вдруг вспомнил, как еще мальчишкой однажды обнаружил логово, которое соорудил для себя брат. В самом дальнем углу дровяного сарая тот сколотил себе из старых досок маленькую хижинку. Кранц сразу же залез внутрь. На полочках в полном порядке были разложены братнины сокровища. Странной формы камни, череп куницы, яйца разных птиц, фото Бригитты Хорней[37] из иллюстрированного журнала.

Кранц снес лачужку. Ему нужно было место для дров. Дрова наконец-то просохли, а должны были вот-вот пойти дожди, дрова нужно было внести в сарай.

Кранц уже соорудил довольно высокую поленницу, когда пришел брат и увидел, что тот натворил. Кранц прикинул, что ему тогда было лет одиннадцать, брату соответственно семь. Сначала он попросту отпихивал его от себя, потом — когда тот с криками, обливаясь слезами, кидался на него снова и снова — стал отталкивать сильнее, но Эвальд как полоумный продолжал кидаться на него. Тогда Кранц ударил Эвальда. Первый раз — осторожно, потом стал бить все сильнее и сильнее (надо же было привести его в чувство). Наконец, когда на опухшем лице Эвальда сопли смешались с кровью, когда Эвальд все с большим трудом поднимался после каждой атаки, Кранц обратился в бегство. Захлопнув за собой ворота дровяного сарая, он запер их. Кранц тяжело дышал. Ему стало страшно. А вдруг брат сошел с ума.

Он пошел в кухню и стал там дожидаться возвращения матери с работы. Сам он побоялся открыть ворота сарая. Мать сразу догадалась, что братья опять повздорили. Она вышла во двор, чтобы выпустить Эвальда из сарая. Но то, что она вынесла на руках, было беспомощным комком, время от времени издававшим слабые стоны.

Склонившись теперь над братом, который что-то бормотал в бреду, Кранц спрашивал себя, действительно ли ему так нужно было это место в сарае. Он до сих пор чувствовал в себе тогдашнюю детскую гордость — что он такой ловкий, прилежный, необходимый и незаменимый. Гордость от сознания, что он нечто большее, чем был на самом деле, что он старше и куда важнее. Одиннадцатилетний мальчонка, который держался как взрослый, который жаждал похвалы и которому ее всегда не хватало.

Вымой руки, ешь быстрее, этого тебе еще не понять, это тебе знать незачем. Ну и паршивец же был этот мальчишка, думал о себе теперь Кранц. Он всеми способами добивался похвалы взрослых. Умный не по годам, он все всегда знал лучше других, и, уж конечно, лучше, чем младший брат, умело использовал брата и оттеснял его на второй план в материнских глазах. Но самое главное: оттеснял его на второй план, чтобы самому быть на первом.

Что бы они делали без него? Они пропали бы, оказались бы в безвыходном положении; этот маленький паршивец хорошо знал, что мать не могла позволить себе такого — предпочесть младшего брата. Даже одинаково относиться к ним она не могла позволить себе. Она не могла себе позволить и еще одного — портить с ним отношения.

— Температура упала, — сказал Кранц матери. — Он проснулся, ты можешь сейчас подняться к нему.

Он видел, что она медлит.

— Ты должна подняться к нему, — тихо сказал он.

Мать никогда особенно не любила своего младшего.

Раньше, может быть, когда еще был жив отец, когда в доме был мужчина. Она никогда не задавалась вопросом, откуда у младшего эта задиристость, подумал Кранц, эта жестокость и хитрость. Постоянные ссоры между братьями она считала обычным делом. У братьев всегда так, думала она. Со временем младший стал и в самом деле таким, каким она всегда его считала: ленивым, задиристым, хвастливым. Тут уж и вправду нельзя было понять, как это он постоянно нападает на брата. Тут и в самом деле получалось, что он начинал первым. И был всегда не прав. И вечно лез в ссору. И нарушал спокойствие в доме.

Ему стало жаль мать, когда она с трудом поднималась наверх.

Взаимная ненависть братьев приобрела новый оттенок, когда Кранц ударился в политику, когда старый Бэк вовлек его в партию, когда он начал много читать. Здесь, «на горе», само собой разумелось, что они ненавидят Цандера и ему подобных. Между ними и теми была пропасть, и борьбу они вели не на жизнь, а на смерть. Для этого им, «на горе», не обязательно было читать Маркса. И когда Кранц с помощью слов, только что вычитанных из книг, пытался сломить мрачное, бессознательное сопротивление брата, это тоже воспринималось Эвальдом как умничанье, как новая форма главенства над ним.

А может, мы и правда пользовались тогда марксизмом, как учитель катехизисом, думал Кранц. Да не будет у тебя других богов пред лицем моим[38]. А что это означало по сути?

Понятно, что его брат защищался. Только теперь уже с насмешкой, с издевкой. За это время он стал выше и сильнее старшего брата.

— Коммунист не пьет, коммунист регулярно моется, коммунист не ходит по бабам, коммунист честен и аккуратен. Эти коммунисты — люди весьма добропорядочные. Такие добропорядочные, что их скоро не отличишь от общей массы. Им, может, стыдно, что они появились на свет, как все остальные люди. Корчат из себя пай-мальчиков, тоже мне умники.

В дом зачастила полиция. Стали поступать извещения то по поводу пьяного дебоша, то по поводу драк. Ни на одной работе он подолгу не задерживался. В тридцать втором, когда Эвальд остался без работы, он уехал из дому и женился. Альвина родила ребенка. Много раз она пыталась уйти от него, укрывалась у них, когда он буйствовал дома. А потом он вступил в штурмовые отряды.

Однажды Кранц, перевязав брата, принес свой бритвенный прибор. Эвальд посмотрел на него враждебно.

— Брось, не надо, — буркнул он.

Но был слишком слаб, чтобы сопротивляться.

— Я сделаю это охотно, — тихо сказал Кранц.

Кранц никогда не дотрагивался до братниного лица, кроме как в драке кулаком.

А он, наверное, посчитает и это обманом, подумал Кранц, брея брата. Все, что я делаю, он будет теперь считать обманом. И все, что я говорю, попыткой обвести его вокруг пальца.

— Поди к нему, Альвина, — предложил Кранц. — И детей возьми. Он ведь лежит один наверху.

Кранц накричал на доктора Вайдена:

— Должно же вам что-то прийти в голову! Нужно что-то предпринять!

В конце концов Кранц отправился к старухе Фетцер. Старуха дала ему горшочки с отварами, мешочек со смесью трав, бутылку с маслянистой жидкостью янтарного цвета. А позже явилась сама, внимательно осмотрела раны, очаг нагноения. Осматривая раны, она даже сощурилась. Однако и от нее нельзя было добиться никаких прогнозов.

Кранц никак не мог примириться с тем, что брат у него штурмовик.

— С кем ты шагаешь в одном строю? — кричал он. — С бакалейщиками. С сопляками вроде Кеппеля. Такой парень, как ты. А знаешь, кто заплатил за твою форму? Цандер. Тебе и сейчас ничего не приходит в голову? Вы шагаете, а он стоит за шторами и потирает руки.

— Работа и хлеб — вот что мне нужно! — кричал в ответ Эвальд. — А что можете предложить мне вы?

Это был отчаявшийся человек, он не знал, как ему поступить.

А что могли предложить ему они? Борьбу, забастовки, голод и снова борьбу.

Когда же состоялось «взятие власти», как называли это нацисты, Эвальд Кранц получил место в дорожностроительной конторе. Вот так-то. Теперь Эвальд Кранц не пил, честно приносил все заработанные деньги домой. Пока в тридцать четвертом году Гитлер не устранил Рёма. Тут Кранц заметил, что его брат попался на удочку коричневых всерьез. Эвальд искренне верил, что в государстве маляра-ефрейтора пролетарий будет пользоваться влиянием.

Эвальд снова начал пить, на этот раз с сознанием собственной вины. Опять начались стычки с Альвиной, правда больше по мелочам. Когда Кранц услышал, что его брат, бывший штурмовик, отказывается вступать в нацистскую партию, он не мог удержаться от смеха. Но он понимал брата, когда тот показывал на новые автострады, на Дом для молодежи, на недавно построенный детский сад. Он понимал, что брату нужно оправдание. И подавлял в себе желание спросить: а когда тебе в последний раз повышали заработную плату?

Кранц подавлял в себе желание спросить брата о многом. Брат начал навещать мать, внезапно появлялся он к дверях, как-то неуклюже тянулся за стулом, смущенно молчал, справлялся о ее ревматизме, уходил так же неожиданно, как и приходил. Случалось, братья сталкивались друг с другом. Тогда они старались говорить только о чем-нибудь безобидном. Лишь однажды, во время Судетского кризиса, Кранц не удержался, сказал, что тот, кто выбрал Гитлера, выбрал войну.

— Тоже мне умник! — заорал Эвальд. — Ты ведь у нас умник!

Впрочем, матери легко удалось погасить спор. Желания спорить ни у того, ни у другого не было. У Кранца замечание это просто сорвалось с языка.

Страна стремительно приближалась к войне. Остановить этот процесс было невозможно, и, когда Эвальда Кранца призвали в вермахт, он ушел в мрачной решимости, так, будто теперь должно было что-то наконец разъясниться.

— Ну, как его дела? — справился Кранц у старухи Фетцер.

Та что-то удовлетворенно пробормотала. Края раны начали очищаться, температура понизилась. Она не говорила, из чего состояло варево в ее горшочках, то вонючее, а то благоухающее, которым они либо смазывали раны, либо пропитывали марлевую подушечку.

— Я снимаю с себя ответственность, — заявил доктор Вайден. — Не исключено, однако, что это поможет.

Это помогло. Это явно помогло. Температура упала, и если Эвальд Кранц не спал, то спокойно лежал в подушках, и дочка читала ему вслух.

Как раз в эти дни Вернеру Хаупту приснился сон. Они с Флорианом музицировали, и вдруг в раскрытом окне показалась голова Уорберга. Но прежде, чем Уорберг успел что-то сказать, кто-то крикнул:

— Знатно! А?

Джеймс Уорберг вздрогнул и обернулся. Сзади стоял Пюц. И как бывает в сне, тут же появился еще и Мундт.

— Да входите же, — пригласил Пюц и подтолкнул лейтенанта Уорберга к входной двери.

— Прошу вас, — сказал директор Мундт и подтолкнул Джеймса Уорберга к комнате Хаупта.

— Вы только поглядите, кого я привел! — воскликнул Пюц.

— Мы репетируем к музыкальному вечеру, — сказал Мундт.

— Дело в том, что директор Мундт, штудиенрат Хаупт и наш маленький Флориан составили трио, — объяснил Пюц. — Фортепьянное трио.

— Небольшой домашний концерт, понимаете? — сказал Мундт. — У вас найдется сегодня вечером свободное время?

— Соберется много людей, — продолжал Пюц.

— Мы были бы очень рады, если бы и вы… — добавил Мундт.

Джеймс Уорберг глянул на Хаупта. За спиной Уорберга Пюц делал Хаупту отчаянные знаки.

— Ты должен проснуться, — сказал сам себе Хаупт во сне. — Так продолжаться не может.

— Я в самом деле буду иметь удовольствие, a pleasure[39] — сказал, помедлив, Уорберг и, поскольку Хаупт все еще ничего не говорил, добавил: — Итак, до вечера, — и постарался поскорее уйти.

— Что это вам пришло в голову, — прошипел Хаупт. — Что вы себе позволяете?

— Послушайте, а почему это только вы можете с ним общаться? — воскликнул Пюц. — Можно подумать, это только ваш лейтенант. Вы слишком глупы, чтобы извлечь из этого какую-нибудь пользу. Американский лейтенант! Представляете, у нас есть настоящий американский лейтенант.

— Да не орите вы так, — зло прошептал Хаупт, и, пока он пытался справиться с Пюцем, снова появился Мундт, футляр со скрипкой он держал под мышкой, ноты и пюпитр тоже; он достал свою скрипку, начал ее настраивать. Но Хаупт все еще не мог проснуться.

Даже не взглянув на ноты, он уже знал, что речь идет о трио Гайдна, и, когда Флориан задал Мундту тон первым «ля», Вернер Хаупт тоже начал пробегать глазами первые такты, он прижал виолончель к плечу, Мундт поднес скрипку к подбородку, Хаупт дал счет, и зазвучала мелодия первой части.

— Ну, разве не чудесно! — воскликнул Пюц.

— Я уже целый год не держал скрипку в руках, — воскликнул Мундт.

— Фа-диез, — закричал Флориан, задавая фа-диез.

— Скрипка фальшивит, нужно ее настроить! — выкрикнул Мундт.

— Продолжаем! — заорал в ответ Хаупт.

Они уже прошли три четверти первой части. Теперь начиналось da capo[40].

— Но это же премерзко! — крикнул Хаупт. — И что вообще делает здесь этот пес? Я не могу играть, когда рядом сидит эта тварь.

— Возьмите себя в руки! — рявкнул Пюц. — Сейчас это самое главное. Не все ли равно, как это звучит.

— Я протестую, — кричал Хаупт.

— Да играйте же, — проревел Пюц.

— Но это отвратительно, — снова крикнул Хаупт. — Я не допущу, чтобы такое еще раз повторилось.

— А у кого сегодня есть настоящий американец? — осведомился Пюц. — Да еще лейтенант. Вы сами не понимаете, что это значит.

Взмокшие от пота, они приближались к концу первой части.

— Вы ушли на один такт вперед! — крикнул Флориан Мундту.

— Так повторите его еще раз! — крикнул Хаупт.

С грехом пополам они вышли из положения. И все трое тяжело перевели дух.

— Так, а теперь еще раз повторим все сначала, — предложил Мундт. И когда они наконец-то с этим справились, сыграли пьесу до конца, Мундт скомандовал: — А теперь все, я иду переодеваться. Флориан, ты тоже. В восемь часов мы снова будем здесь. Начнем вовремя.

Хаупт стоял посреди своей комнаты. Вот лежит футляр для скрипки, которого он прежде в глаза не видел, вот стоит чужой пюпитр; но тут распахнулась дверь, и вошла чета Вайденов с Флорианом, за ними проследовал патер Окс, пришедший вместе с Пюцем, они явились почти одновременно с Мундтом и его женой. Комната Хаупта вдруг наполнилась людьми. Вернер Хаупт примостился на стуле, прижав к себе виолончель. Все осматривались. Улыбались друг другу. Мундт настраивал скрипку.

— Да перестаньте вы смотреть на часы, — прошипел Хаупт патеру Оксу.

— Он идет! — крикнул Пюц и кинулся от окна на свое место.

Когда вошел лейтенант Уорберг, все встали. Кроме Хаупта и Флориана.

— Please, don’t let yourself be disturbed[41], — сказал Джеймс Уорберг.

Все сделали вид, что не заметили, как лейтенант поставил на рояль пакет.

Директор Мундт все еще настраивал скрипку. Флориан язвительно задал ему первое «ля». Тем самым он хотел сказать, чтобы директор Мундт перестал наконец коситься на пакет. Хаупт решительно начал считать, но Пюц предложил подождать минутку. И тут в дверь постучали— вошел нотариус Эмс с супругой.

Лейтенант Уорберг встал. Фрау Эмс не поняла этого движения. Почему это лейтенант встал? Ведь в комнате был еще один свободный стул. Она посмотрела на Пюца. Пюц посмотрел на его преподобие Окса.

— Это он предлагает ей сесть, — объяснил патер Окс.

Лейтенант Уорберг улыбнулся. И тогда наконец, исполнив своей задней частью над сиденьем стула стремительное, напоминающее восьмерку движение, супруга Эмса села, оправила платье, выдвинула вперед подбородок и уселась уже окончательно. Лейтенант Уорберг тоже сел. Хаупт начал считать. Но все взгляды устремились на пакет.

Пюцу нелегко было уговорить прийти жену доктора Вайдена. Конечно, здесь находился ее белокурый сын, и он так легко и свободно играл. Но здесь сидел и человек с подозрительно курчавыми, с подозрительно темными волосами, человек, который поселился над ними, который занял весь второй этаж, и при этом не дрогнул, даже глазом не моргнул, — оккупант. Это он отправил ее мужа на грузовик (правда, тот коммунист снял его оттуда, будь он тем не менее проклят, уже по другой причине), но, главное, этот человек постоянно посылал ей те ужасные записочки. Доре Вайден приходится сидеть в одной комнате с человеком (правда, справедливости ради надо сказать, что форма выглядит на нем очень элегантно), который, к примеру, потребовал от нее «незамедлительно выдать предъявителю сего во временное пользование для американских оккупационных войск пять хорошо сохранившихся и чистых столовых приборов (чистых, а?!), то есть ножей, ложек, вилок и кофейных ложечек». Который распорядился, чтобы она «до двенадцати часов дня сдала в местную комендатуру, комната № 2, шесть простынь». Он приказал ей предоставить «елочные украшения для организации рождественского праздника детям беженцев».

Дора Вайден не выбросила ни одной из этих записок, и не выбросит никогда. Ведь настанет когда-нибудь день— а он, несомненно, настанет, — день, когда будет вершиться суд, и тогда Дора Вайден сделает одно: достанет эти записки и, ни слова не говоря, выложит их на стол.

«Согласно распоряжению военного коменданта настоящим документом всем вменяется в обязанность начиная с понедельника 12 июля являться на садовые работы к Дому офицеров америк. оккупационных войск, расположенному в доме Харлендера. Вы поступите в распоряжение садовников Аренда и Ритмайера. При себе иметь лопату, кирку и ручную тележку. Сбор сегодня в 2 часа дня во дворе дома Харлендера».

И под конец она предъявит следующую записку:

«Согласно приказу военного коменданта настоящим документом Вам вменяется в обязанность помогать на работах по расчистке и благоустройству бывшего еврейского кладбища. Рабочий инструмент иметь при себе».

Однако музыка, излечивающая раны и укрощающая даже диких зверей, оказала свое благотворное воздействие и на Дору Вайден. Так что, когда лейтенант Уорберг повернул голову и взгляды их случайно встретились, Дора Вайден не могла чуть-чуть не улыбнуться. И лейтенант Уорберг улыбнулся ей в ответ.

И еще на двоих присутствующих оказала свое умиротворяющее действие музыка. Когда ножной протез господина Эмса слегка заскрипел и все повернули головы в его сторону, они увидели удивительную картину: супруги Эмс держали друг друга за руки. Если не считать пакета, то это было, возможно, самое значительное событие вечера. Ибо, к сожалению, ни для кого не было секретом, что отношения между супругами были далеко не безоблачными. По возвращении нотариуса Эмса из плена, к глубокому прискорбию окружающих, обнаружились и получили всеобщую известность такие факты, которые даже самых доброжелательных их друзей заставляли уповать разве что на целительное действие времени. Ибо, как известно, не только разлука, но и возвращение может стать серьезным испытанием. И тогда мужчины, не дрогнувшие на поле боя, принесшие на алтарь отечества если не жизнь, то, во всяком случае, ногу, вправе были спросить себя: и это благодарность? И ликовала ли та, которую он любил наравне с отечеством, когда он на своем протезе подошел к порогу собственного дома? Разумеется, она была изумлена, та, которую он любил наравне с отечеством. Но была ли она радостно изумлена? Кинулась ли она к нему, когда ее любимый, ее замечательный герой подошел к порогу, пусть даже и лишенный чего-то весьма существенного, с искусственной ногой? Быть может, она не бросилась ему на шею, соблюдая осторожность из-за протеза, который тихо поскрипывал? Но затрепетало ли по крайней мере ее сердце? Или она вдруг ощутила его в своей роскошной груди холодным камнем?

Но как бы там ни было, герой счастливо вернулся домой, и уж совсем прекрасно было наконец-то очутиться в собственных четырех стенах, мерить их, расхаживая вдоль и поперек комнат. К сожалению, протез не был должным образом пригнан. Но как приятно было еще раз увидеть пережитое внутренним оком: великое и досадное, славу героических деяний павших и своих собственных. Протез сидел и в самом деле плохо. Возможно, у супруги действительно были слегка расстроены нервы, тем не менее она все еще охотно слушала его рассказы о боевых схватках. Но вот только, чем чаще жена смотрела на протез, который по-прежнему немного скрипел, тем меньше оставалось воодушевления в его фронтовых рассказах, так что невольно закрадывалась мысль, нет ли чего-то более существенного в жизни, ибо спрашиваешь себя, если уж скрип протеза действует женщине на нервы, то, значит, все что угодно может вывести ее из себя. И тогда задаешься вопросом, во имя чего все это. Тогда задаешься вопросом, что же произошло в твое отсутствие, если уж скрипа протеза достаточно, чтобы женщина вдруг влезла на подоконник. Чтобы она вдруг начала истошно вопить. Истошно вопить что-то о скрипящем протезе и о том, что она выпрыгнет сейчас из окна.

Она вопит и впрямь прыгает.

— Вы, наверное, ушиблись, фрау Эмс, — воскликнул подбежавший вахмистр Вайс.

— Перелом ключицы, фрау Эмс, — сказал доктор Вайден. — Вот, собственно, и все.

Но это было не все. По этому случаю у супруги господина Эмса приключился выкидыш. А уж по этому случаю нотариус Эмс наткнулся на тот самый ящик в ее шкафу. В нем лежали его письма с фронта. Нераспечатанные.

Так что с полным правом можно было говорить о событии знаменательном, когда под умиротворяющим воздействием музыки рука фрау Эмс сплелась с рукой мужа. Да, это было событие. Больше того, это было чудо.

Только патер Окс сидел и клевал носом. Патер Окс к музыке относился вполне разумно. Музыка была для него связана с работой.

Первую часть они сыграли сносно. Вторую даже лучше, поскольку она была медленной. Третью, которую репетировали меньше всего, следовало играть con spirito[42], однако, не чувствуя себя достаточно уверенно, Мундт начал ее слишком стремительно. Флориан попытался притормозить этот темп, однако директор Мундт решительно навязал его остальным. С грохотом вырулили они на конечную прямую.

— Здесь же дело совсем не в том, кто закончит первым! — воскликнул Флориан.

Теперь уже всем было ясно, что они приближаются к финалу. Слушатели заулыбались. Наконец директор Мундт закончил свою партию.

Хаупт и Флориан продолжали еще какое-то время играть, но вот закончили и они.

Раздались аплодисменты. Слушатели аплодировали от всего сердца. Фрау Эмс погладила Флориана по голове, но тот упрямо отстранился.

— А вы? — спросил лейтенант Уорберг, обращаясь к Хассо. — Как вам поправилась музыка? И почему вы не аплодируете? — И обратился уже к хозяину: — Ты есть играть wonderful[43]. Молодец. — Он осторожно похлопал Мундта по плечу. — Ах да, чуть не забыл.

И тут наконец свершилось. Лейтенант Уорберг открыл пакет.

— Вот она, демократия, — взволнованно прошептал директор Мундт.

Вернер Хаупт сидел вконец уничтоженный.

Для всех остальных, однако, это был чрезвычайно удавшийся вечер, и вот уже за роялем сидит нотариус Эмс.

— Мы жизнь себе испортить не дадим. Хайдевицка, мой капитан.

Фрау Эмс с инспектором Пюцем, супруга доктора Вайдена с лейтенантом Уорбергом, фрау Эмс с лейтенантом Уорбергом. Фрау Вайден с инспектором Пюцем, фрау Эмс с доктором Вайденом, фрау Мундт с инспектором Пюцем.

— I’m sick[44], — сказал Джеймс Уорберг.

Ведь в его пакете было две бутылки виски «Бурбон», к тому же фрау Мундт и фрау Эмс разыскали дома еще бутылку-другую вина.

Хаупт бережно отвел Джеймса Уорберга к задней стенке дома.

— Сейчас я приготовлю вам кофе, — сказал Хаупт и скромно удалился.

Остаток, бесценный остаток растворимого кофе у него еще имелся. Оба задумчиво уставились в свои чашки. И тут Уорберг сказал то, чего Хаупт долго потом не мог ему забыть.

— Теперь я знаю, — сказал лейтенант Уорберг, — как чувствовали себя британские офицеры колониальных войск.

Хаупт размешивал свой кофе все медленнее, и наконец рука его застыла.

Вот тут он окончательно проснулся. Открыл глаза: пустые винные бутылки, рюмки, опрокинутые стулья.

Хаупт, вернувшись после двухчасовой прогулки, понял, что должен объясниться с лейтенантом Уорбергом. Ему обязательно нужно было с ним объясниться.

Лейтенант Уорберг отворил дверь, держа в руках винтовку. Хаупт заранее продумал все, что собирался ему сказать. Он даже точно знал, с чего начнет, но лейтенант Уорберг присвистнул:

— But that’s gorgeous. Absolutely marvellous[45].

Уорберг обошел вокруг Хаупта. Глаза у него округлились. Он в первый раз видел Хаупта в новом костюме.

— Very chick. Grand. Really[46].

Хаупт так много собирался ему сказать, но Уорберг не переставал кружить вокруг него и восхищаться этим дурацким костюмом, даже когда насильно усадил Хаупта в кресло.

— You look great[47].

Он вдруг прицелился в напольные часы доктора Вайдена.

Винтовка-то оказалась охотничьим ружьем.

— Я заранее знаю все, что вы хотите сказать, — объявил Уорберг. — Неужели было так скверно? Вы что, уронили свое достоинство? У вас нет чувства юмора, Хаупт. Поэтому вы иной раз бываете смешны.

На столе стоял продолговатый ящик с охотничьими ружьями.

— Вы что, считаете себя много лучше, чем все эти люди? — продолжал Джеймс Уорберг, прищурив один глаз и прицеливаясь.

— Да, — сказал Вернер Хаупт.

Уорберг взмахнул рукой.

— Браво! — воскликнул он. — Наконец-то слово сказано. Хотите выпить?

Он включил радио и вдруг начал танцевать. Он танцевал с ружьем в руке. Американская военная радиостанция передавала эстрадную песенку «Для меня ты прекрасна»[48]. Джеймс Уорберг весело подпевал.

— Под это мы танцевали однажды целую ночь, — воскликнул он. — В «Плазе». Ivy League[49] из Принстона праздновал выпускной экзамен. A gorgeous party[50]. Под конец Тэд, Стив и я стали кидаться крабами, Лиз, Юдит и Бланш отшвыривали их обратно, пока платья девушек и наши смокинги не пришли в полную негодность, тогда мы в тэдовском «мазератти» поехали на Парк-авеню, там есть фонтан, в этот фонтан мы все и влезли.

— А что такое «Плаза»? — спросил Хаупт.

Джеймс Уорберг поставил ружье к письменному столу и выключил радио.

— Это отель, — сказал он. — Маленький, уютный отель в Нью-Йорке, в Штатах.

Через несколько дней, под вечер, Хаупт как раз проверял тетради, в дверь постучали.

— Вам, — сказал Фредди и подал Хаупту письмо.

Письмо было без марки и, должно быть, содержало что-то чрезвычайное. Хаупт, прочитав его, вскочил и бросился на улицу. Он чуть не сбил с ног Фредди, который возвращался в Нижнюю деревню. Он не только с Доротеей Фабрициус, школьной директрисой, не поздоровался, но и с его преподобием Оксом, и даже с Лени. Пулей влетел он в «Почтовый двор», но не в бар справа и не в ресторан налево, а помчался по коридору прямо, взлетел вверх по лестнице, постучал в комнату номер три и вошел, не дожидаясь ответа.

В одном из двух протертых гостиничных кресел сидела молодая женщина — костюм из рыжеватого твида, пепельные волосы коротко острижены.

— Ну наконец-то, — сказала молодая женщина.

Вот так и выяснилось то, чего до сих пор никто не знал и даже представить себе не мог, — Вернер Хаупт был помолвлен.

Дорлис Рёш пробыла несколько дней. Хаупт проводил ее на вокзал.

— Ты знаешь, где меня найти, — сказала Дорлис Рёш на прощанье.

Конечно, ему пришлось признаться Ханне, что у него есть невеста. Он сделал это на следующий день. Ханна промолчала.

— Почему ты ни о чем не спрашиваешь?

— А о чем тут спрашивать? — мрачно ответила Ханна.

Оба помолчали.

— Она уехала, — сказал Хаупт.

— А я должна тебя утешить, — заметила Ханна.

И вдруг, будто эти слова спровоцированы были ею и в них повинна она сама, Хаупт сказал:

— У нас в доме освободилось две комнаты. Мы с Георгом переезжаем.

Когда Ханна увидела Хаупта в первый раз, на нее неожиданно и совершенно непредсказуемо накатило чувство внутреннего сопротивления и даже гнева. Она никогда прежде его не видела, но сразу же догадалась, кто это. Хаупты всегда были темой деревенских пересудов, и она знала, что сыновья живут теперь в Верхней деревне. Вот этот человек в толпе детей наверняка один из них.

Для Ханны он был из числа тех, кого она про себя называла «высшее общество», а это обычно были нацисты.

Но, потянув Лени к себе («Не прикасайтесь к ребенку!» — воскликнула она), Ханна вдруг заметила изумление и беззащитность на его лице, и ощущение, что обидела она его зря, что она не права, тревожило, словно крохотная заноза, которую не видишь, но очень хорошо чувствуешь.

Вскоре после этого лейтенант Уорберг и Хаупт чуть было не наехали на нее на джипе. Уорберг пригласил Хаупта на прогулку. Разумеется, дружеские отношения с недавним противником были запрещены, но Уорберг попросту объявил сержанту Томпсону, что Хаупт — его переводчик.

— Комендантский взвод — это же скучно, — сказал тогда лейтенант Уорберг.

Они катались в джипе по деревне, гоняли кур, производили впечатление на девушек и ужасно напугали патера Окса. Оба смеялись, был на редкость погожий октябрьский день, и тут Уорберг чуть не задавил Ханну Баум.

Прошло какое-то время, прежде чем Хаупт заставил Уорберга остановиться. Он чуть было не позабыл свою трость, так он спешил поскорее выскочить из машины и догнать Ханну. Она продолжала идти и не замедлила шага, хотя не могла не слышать, что джип остановился. В конце концов он ее догнал. Он с трудом перевел дыхание.

— Чего вы от меня хотите? — удивилась Ханна.

— Но мы ведь чуть-чуть вас не задавили, — сказал Хаупт.

— Чуть-чуть не считается, — ответила Ханна.

— А вас, видимо, трудно напугать, — сказал Хаупт. — Уж если вы не испугались американской артиллерии, то разве испугает вас какой-то американский джип. Извините.

То, что она осталась дома по время американского обстрела, он, стало быть, уже знал.

Лени, конечно, думала, что мать не догадывается о ее частых визитах к Хаупту. Однако Ханна уже в самый первый раз заприметила, как она выходит из двери Хаупта, — Ханна тогда искала ее, потому что давно стемнело. Ей не нужно было расспрашивать Лени; когда Лени возвращалась от Хаупта, в ее лице было что-то такое, что Ханне тотчас все было ясно. И хотя та непонятная злость все еще сидела в ней, она предоставила ребенку свободу. Она сама себя не понимала. И лишь однажды, когда лицо Лени, вернувшейся от Хаупта, было совсем другим, она отправилась к нему сама. Его не было дома. Она подождала на скамейке рядом с крыльцом. Наконец он появился.

— Я должен извиниться, — сказал он устало.

Он собрался на прогулку, и Лени увязалась следом. Вначале он не обращал на нее внимания, не хотел обращать, так он сказал. Между домами это было еще возможно, но не в открытом поле. Тогда он пошел быстрее, нога у него разболелась, но девочка не отставала. Он остановился и оглянулся. Лени сделала несколько шагов назад. Они уставились друг на друга. Он повернулся и пошел дальше. Но Лени шла следом.

Он снова остановился. А когда хотел идти дальше, она крепко ухватила его за рукав. Он вырвался.

— Я хотел бы побыть один. Понимаешь?

Она отступила.

Он пошел дальше. За собой он слышал ее шаги, быстрые, легкие шаги ребенка. И тут он повернулся и ударил ее. Она ошарашенно уставилась на него, потом ушла.

— Я знаю, простить такое нельзя, — сказал Хаупт.

Ханна собиралась накричать на него. Она заготовила настоящую обвинительную речь. Но в эту минуту все словно ветром сдуло. Он и не думал защищаться.

И тут он сказал нечто, тоже засевшее в ней как заноза.

— Но ведь вы так жить не можете.

Она резко встала и пошла.

Однако на следующий день вечером головы Лени и Ханны появились в раскрытом окне Хаупта.

— Не хотите ли с нами прогуляться, — предложила Ханна и улыбнулась.

И во время этой прогулки Лени, державшая мать за руку, другой рукой взяла руку Хаупта. Рука Ханны вдруг словно одеревенела. Она ощущала ее каким-то инородным телом. В конце концов Ханне удалось незаметно высвободить руку.

Ханна понимала, что не скоро найдет в деревне человека, с которым так интересно было бы разговаривать обо всем, как с Хауптом. Ей нравилась его манера говорить. Нравилась категоричность его суждений, категоричность, от которой он сам был в некоторой растерянности. Но долго притворяться она не могла: Хаупт нравился ей и как мужчина. И, даже когда они уже спали вместе, когда уже вступили в интимную связь, чувство, что она беззащитна, только усилилось.

Пока она не положила на стол ту пачку сигарет.

С тех пор прошло уже много времени. Они давно снова были вместе, но ее вдруг заинтересовало, что случилось тогда у них с Хауптом. Она даже спросила об этом Лени.

Она дернула ее тогда к себе, сказала Лени. И всю обратную дорогу ругала ее.

— А потом ты весь вечер копалась в своей шкатулке.

Шкатулка Ханны была деревянным ящичком, где хранились фотографии отца Лени. Он всегда был заперт, и Ханна лишь изредка разрешала Лени посмотреть фото. Обычно же она прятала не только ключ, но и ящичек.

Ханна посадила Лени на колени.

— Хочешь, посмотрим фотографии?

Лени кивнула.

Ханна достала ящичек.

— Теперь можешь смотреть их столько, сколько захочешь, — сказала она, пока Лени разглядывала фотографии. Она обняла дочь за плечи и тихо раскачивала ее из стороны в сторону. Улыбнулась. Легонько подула Лени в затылок. — Твоя мать иногда бывает настоящей прорицательницей.

Лени никогда еще не слышала этого слова, и, когда мать объяснила ей его смысл, обе развеселились.

— Но одного я не понимаю, — сказала Лени. — Если ты и в самом деле терпеть его не могла, почему ты меня к нему посылала?

— Я тебя посылала?

— Конечно, и очень часто, — подтвердила Лени.

— Что ты имеешь в виду, говоря «посылала»?

Лени вдруг ухмыльнулась.

— Ты сама это прекрасно знаешь.

Окончательно сбитая с толку, Ханна спустила ее с колен.

— Поздно уже, отправляйся спать.

Это невероятно. У нее вдруг запылали щеки. Она распахнула окно. В то время всякий раз, когда Лени замечала Хаупта на улице, она тяжело висла на руке Ханны, и Ханне приходилось ее тащить, Лени же упиралась и капризничала, так что Хаупт в конце концов их догонял.

Но ведь это же глупо, думала Ханна. Как будто нельзя было сломить сопротивление шестилетнего ребенка.

Она закрыла окно. На нее уставилось ее собственное отражение в зеркале. Она села.

Достала ящичек с фотографиями. Долго смотрела на портрет лейтенанта инженерных войск, инженера из Фармсена, района в Гамбурге, чуть неуклюжего, с крупными руками.

Когда Ханна поймала себя на том, что уже рассказывала об этом лейтенанте Доротее Фабрициус, она отправилась к Хаупту.

— Я была точно вся в дерьме, неужели это осталось бы на мне? — сказала она в тот вечер, лежа рядом с ним и прислушиваясь к потрескиванию снега на оконных стеклах.

Но вдруг она приподнялась. Глядя на него сверху, неожиданно спросила:

— А кто ты такой на самом деле?

Ханна начала проявлять повышенный интерес к семейной истории Хауптов. Как удалось скромному, незаметному учителю заполучить этакую жену? Как все произошло тогда в берлинском кафе, где она — если уж быть точной — заговорила с ним первая? Сколько чемоданов упаковала она, когда удрала из дому и поехала с ним в эту дыру на Мозеле, вернее говоря, бежала с ним. Что значит — всю жизнь учиться играть на фортепьяно, и кто этот полковник Генерального штаба? И какие украшения были у тети Бетти? А что за скаковые лошади у дяди Перси?

— Это была пруссачка, — сказал Хаупт. — А ты знаешь как мы к ним относимся. Моя бабушка чуть не выгнала его из дому, когда он заявился со своей Шарлоттой.

— И вы в самом деле иногда называли мать просто по имени? А что такое «подписная цена»?

Когда Хаупту исполнилось шесть лет, тетя Бетти пригласила художника, и тот написал маслом его портрет. Раз в месяц Шарлотта ездила в Кёльн, где брала уроки игры на фортепьяно. Оплачивала чеками бабули Лотхен.

Хаупт смеялся, но на все вопросы отвечал терпеливо. Ханна копалась в семейной истории Хауптов, как ребенок в чужом ящике стола.

— Странные вы люди, — задумчиво говорила она.

Хаупт только смеялся. Он был даже польщен. В конце концов, ему было о чем рассказать.

Георг Ханне нравился. Когда Хаупт говорил, что брату следует зажить нормальной жизнью, ей казалось, что он убеждает в этом и себя самого. Но разве не говорил он, что после этой войны не может быть больше нормальной жизни? Да, конечно, ей нравилась категоричность его суждений, от которой сам он был в некоторой растерянности. Но разве категоричность возможна лишь тогда, когда человек не знает, как жить дальше? Разве нельзя найти категоричный ответ на свои вопросы? Время от времени, обнимая его, Ханна говорила:

— Ты только сам себя мучаешь, никому это не нужно.

И при этом думала: о боже, ну возьми себя наконец в руки.

Невероятно, что только такие люди считают вполне естественным, нередко думала она. Бургомистром, конечно же, была его родная тетка. Военный комендант был его другом. Кранц прислал ему рояль. А он, этот важный господин, позволил себе отклонить предложение советника по вопросам среднего образования. В школе он нарасхват. И играет он не на одном инструменте, а на двух.

Такие люди все равно богаты, думала она иногда, пусть даже в карманах у них нет ни гроша.

Она верила, что Хаупт ненавидит Мундта. Но гляди-ка, они уже снова здороваются. А недавно он устроил концерт для всего этого сброда. Она знала обстоятельства, при которых этот концерт был устроен. Она раскусила тактику Мундта. Но важны были не обстоятельства, а результаты.

С тех пор как умер отец, она очень редко заходила к матери. Теперь она стала бывать у нее чаще. Говорить им было почти не о чем. Старуха сидела в своих тряпках и молчала. Но однажды Ханна разыскала веник и подмела кухню, служившую матери и спальней. В следующий раз она захватила с собой передник, косынку, старые туфли и сделала в доме уборку. Старуха молча наблюдала за ней. Во всяком случае, она не протестовала.

— Не хочешь снова устроить себе спальню?

Старуха что-то пробормотала. Ханна постелила постель в соседней комнате, туда же передвинула шкаф. Материно постельное белье она взяла с собою — постирать. В конторе бургомистра выхлопотала ордер на получение толя для крыши и оконного стекла. Попросила, чтобы Улли помог ей заделать в крыше хотя бы самые большие дыры. Разбитые окна, для которых не хватило стекла, они заколотили досками. Потом Ханна занялась материнским бельем и платьями. Все съеденное молью она пустила на тряпки, остальное перестирала и заштопала. А потом повесила несколько платьев на виду в комнате.

— Надень-ка завтра это платье, все-таки что-то новое.

Но старуха упорно натягивала на себя одни и те же лохмотья.

Когда Хаупт признался, что у него есть невеста, ей показалось, будто она в темноте наткнулась на стену. Против этой ситуации такой человек, как ты, бессилен, думала Ханна.

Когда в следующий раз Ханна зашла к матери, на той было одно из платьев, что Ханна приготовила для нее. Это платье оставляло шею открытой, у него был даже небольшой вырез. Волосы у матери были теперь совсем белые. И все же она была красива в этом платье, черноглазая, высокая, стройная.

Красивая старая колдунья, подумала Ханна.

Мать даже испекла пирог.

В конце концов Ханна однажды осмотрела склады и гаражи. Нашла в одном из них на козлах грузовик без шин и двигателя, несколько моторных блоков, кучу запчастей, ящики с инструментами и даже телегу.

Когда Хаупт сообщил ей, что в доме у них освободились комнаты и они с Георгом переезжают в Нижнюю деревню, она почувствовала себя так, словно на нее вылили ушат холодной воды.

Там, в этом доме внизу, он будет для нее недосягаем. Там он словно окопается в недоступной траншее.

Мать внимательно наблюдала за ней.

— В моем доме места достаточно, — сказала она однажды. — Вы могли бы жить и здесь.

Это было серьезное предложение, и Ханна его приняла.

Для Эвальда Кранца между тем худшее было позади. Большую часть дня он проводил уже не в постели. Правда, при ходьбе ему еще нужно было держаться за что-нибудь, и он все время мерз. Охотнее всего он сидел на скамье за домом, подставив мягкому сентябрьскому солнцу усталое лицо с серыми, запавшими щеками, а руки, пытаясь подавить их дрожь, он прижимал к коленям.

Говорить ему пока было трудно; Он охотнее слушал, слабая улыбка блуждала тогда по его лицу, словно он понимал, как тяжело приходится говорящему. В общей сложности Эвальд отсутствовал, если не считать двух-трех отпусков, пять лет. К детям он относился дружески и в то же время робко, словно был в гостях. Мальчику уже исполнилось двенадцать лет, девочке девять, оба старались не оставаться с ним наедине. Если уж Эвальд говорил, то по большей части справлялся о своих школьных приятелях. Он с трудом, запинаясь, произносил вырванные из памяти имена и после каждого ответа долго молчал. Убит, убит, пропал без вести, в плену, умер, в плену, убит, пропал без вести, убит, убит.

Родные старались его щадить, и брат тоже, в присутствии Эвальда он был преувеличенно веселым и бодрым, что производило при его мрачном характере довольно комичное впечатление, впрочем, это было и трогательно. Кранц часто рассказывал про фабрику в Нижней деревне. Как там идут дела. Как растет количество рабочих мест. Люди могут не тревожиться о своем будущем. На все это Эвальду отвечать не было нужды. Он только шире улыбался, иногда посмеивался, высоко поднимая плечи.

Герман, его сын, внимательно наблюдал за человеком, приходившимся ему отцом, и, когда взрослые беседовали о своих делах, его глаза перебегали от одного к другому.

— Расскажи нам о России, — попросил однажды вечером Герман.

Хоть он и не понял почему, но, видимо, допустил какую-то оплошность.

— Придержи язык, — набросилась на него мать, покосившись на деверя, продолжавшего есть как ни в чем не бывало. — Мы этой войной уже по горло сыты.

Возникла долгая пауза, во время которой все молча жевали.

— Опять дверь в сарай открыта, — сказал вдруг Кранц. — Сколько раз я говорил.

Состояние Эвальда не ухудшалось, но он и не поправлялся, и родные стали проявлять признаки нетерпения: слишком уж затянулось его болезненное изнурение. О фабрике между тем было уже все рассказано. У Кранца не находилось тем для разговоров. Брат же его никакого интереса ни к чему не проявлял, скоро Кранц и вовсе не знал, о чем говорить. Они сидели и молчали.

Так прошло некоторое время, теперь Эвальд уходил из кухни при появлении брата. Делал он это не демонстративно, просто в какой-то момент незаметно исчезал. А так как он все больше молчал, его отсутствие замечали не сразу. Теперь он избегал скамьи перед домом. Охотнее сидел позади дома, возле крольчатников. В конце концов Кранц пошел за ним.

— А почему, собственно, ты со мной не разговариваешь?

Эвальд Кранц посмотрел на брата, но теперь он уже не улыбался.

— Оставишь ты меня наконец в покое?

— Нет, не оставлю, — сказал Кранц. И ушел.

Обычно после ужина Кранц еще немножко сидел за столом, или, когда со стола все уже было убрано, они рассаживались полукругом возле очага. Теперь, как правило, он сразу после ужина уходил наверх в свою каморку. Так долго продолжаться не могло, это понимали все, и больше всего страдала из-за этого Альвина. Но куда ей было деваться с детьми?

Поначалу Эвальд еще что-то спрашивал, проверял уроки у детей — неловкие попытки преодолеть молчание, которое воцарялось сразу же после ухода брата. Но в один прекрасный день он начал просто ухмыляться.

Эвальд Кранц ухмылялся, как только его брат уходил из кухни. Он ухмылялся и тогда, когда брат в кухню заходил. Ухмылялся, когда тот что-то говорил. И ухмылялся, когда брат молчал. А как-то вечером, когда все молча ели перловый суп, спросил ухмыляясь сидящего напротив брата:

— Ну, как там ваши правительственные дела?

Кранц положил ложку и вышел. Быть может, ситуацию еще удалось бы смягчить, прояви он в этот миг хоть немного юмора. Но и то вряд ли. Он или я, как будто бы решил Эвальд Кранц. Для нас обоих здесь нет места. Очевидно, он ощущал в себе достаточно сил, чтобы выиграть поединок, который был неизбежен. Конечно же, все его уговаривали, Альвина, мать, сестра, но он никого не слушал. Это касалось только его и брата.

Однажды вечером, они как раз ужинали, зашел Улли. Посоветоваться насчет сломанного вала строгального станка.

— Присаживайся, — сказал Кранц. — Ты ужинал?

Улли присел. Да, он ужинал. Женщины принялись убирать со стола. Улли хотелось получить совет и скорее уйти. Присутствие Эвальда было ему как-то неприятно. Словно бы им двоим было что скрывать от Кранца.

Но ведь это в самом деле так, подумал вдруг Улли. Кранцу и правда не следовало слышать того, что рассказывал его брат. Теперь Улли считал, что и он не должен был его рассказов слушать.

Это случилось на прошлой неделе. Улли сгружал дрова. Эвальд Кранц остановился рядом и начал вдруг рассказывать. Он рассказывал о России.

В этом ничего необычного не было. Война делалась главной темой у всех, кто возвращался с фронта. Особенно те, кто вернулся из России, стремились об этом рассказывать как можно подробнее. Если верить их рассказам, то они превосходили русских во всем, показывали чудеса организованности, умение учитывать обстановку, стойкость и отвагу. Улли давно уже перестал спрашивать, как же так получилось, что герой, повествующий о своих подвигах, сидит сейчас здесь, а не в Москве или Ленинграде. Он наизусть знал и те объяснения, что следовали обычно за этим вопросом.

Да, кабы соломки подложить, думал он про себя.

Так можно было думать, но не говорить вслух, ибо в этом вопросе все герои проявляли повышенную чувствительность. Так что Улли предпочитал просто слушать. Однако, когда рассказывал Эвальд Кранц, а рассказывал он примерно то же, что и все остальные, — как взрывались танки, взлетали на воздух орудийные расчеты, дома превращались в груды камней, как падали под огнем пулеметов первая, вторая, третья шеренги русских солдат, как громоздились горы трупов, — Улли бывало жутко от увлеченности, с какой он все это слушал. Ибо Эвальд Кранц рассказывал по-другому. С ненавистью.

В первый раз Улли еще не осознал этого по-настоящему. Только когда через несколько дней Эвальд Кранц снова подсел к нему (Улли как раз чистил крольчатники), Улли понял, что происходит что-то неладное. Этот человек больше не замечал его. Он все еще стрелял. Был весь внимание. Лежал за пулеметом, сметая ряд за рядом людей в землисто-коричневой форме, которые по колено в снегу карабкались вверх по склону. Он стрелял длинными очередями. Это ведь были животные. Способные выжить и при сорока градусах ниже нуля, питаясь разве что горстью семечек. Монголы. Азиаты. Не дорожащие собственной жизнью. Славяне.

А ведь он до сих пор их боится, подумалось вдруг Улли. Должно быть, они нагнали на него страху.

Но кажется, он ошибся. В следующий раз Эвальд Кранц рассказывал уже совсем другие истории. О примерах дружелюбного отношения местных жителей. Они делились с ними последним куском хлеба. О старухе на печке под одеялом. Об иконах. О людях и животных в одном помещении. А когда его ранило в первый раз, спасли его русские женщины. От деревни, которую они заняли, почти ничего не осталось. Но их все-таки отбросили. Он же остался лежать неподалеку от деревни. А вечером пошел снег.

— Пусть бы оставили меня подыхать! — выкрикнул он вдруг. Но женщины отнесли его в избу, полуразрушенную, отнесли его в тепло, перевязали, дали поесть.

— Этого никто не поймет теперь, — сказал Эвальд Кранц.

Зато потом: когда стемнело и нашим нужен был свет, они выстрелили из ракетницы по соломенной крыше. И сразу стало светло. А женщинам пришлось как можно быстрее выбираться из дома.

— Почему они не оставили меня лежать там? — снова крикнул Эвальд Кранц. — Почему не добили? Это было бы понятно.

Теперь Улли уже не был уверен, чего же боялся этот человек. Чего-то он боялся, это ясно, но Улли уже не был уверен, что боялся он русских. Но чего же тогда?

Там было еще какое-то поле подсолнечника. Улли не мог бы точно сказать, в какой связи упомянул его Эвальд Кранц. В памяти осталось только это поле подсолнечника. Должно быть, Эвальд Кранц упоминал его много раз, и так, что Улли это запало в память, словно поле было какое-то совершенно особое, словно оно означало что-то, поле подсолнечника, круто спускающееся по склону, сверкающее на фоне темно-синего неба.

Улли стало интересно. Это ведь не совсем обычно, когда взрослый человек привязывается к молодому мальчишке, чтобы избавиться от всего, что пережил в России, — за этим скрывалось что-то иное. Эвальд, должно быть, и сам почувствовал это: день-другой он не приходил. Улли ждал. Был уверен, что Эвальд придет.

И не ошибся. Эвальд Кранц неловко обогнул угол дома. Улли колол дрова.

— Садись, — буркнул он.

— Славяне эти какие-то загадочные. Они либо убьют тебя, либо отдадут последнюю рубашку.

Вдруг Эвальд вспомнил какое-то лицо. Лицо молодого парня. Худое, загорелое, с высокими скулами, с русыми, коротко остриженными волосами и пронзительно-светлыми глазами.

— Ну а что это за поле с подсолнухами? — спросил Улли и тут же понял, что сделал ошибку.

Эвальд запнулся, оборвал рассказ, сменил тему.

— Ладно, мы напали на них без объявления войны. Так ведь иначе они бы напали на нас. Стали бы русские соблюдать договора. Это была необходимая оборона.

— Но я уже слышал об этом, только по-другому, — сказал Улли. — Вы же на протяжении сотен километров вообще не встречали сопротивления. Выходит, русские совсем не готовились к войне.

Эвальд Кранц резко поднялся и ушел.

Через два дня Улли увидел его на скамье возле дома. И подсел к нему, начал что-то рассказывать сам, чтобы придать ему уверенности. И это удалось. Эвальд принялся рассказывать о необъятных просторах этой страны, о ее плодородных землях и о ее неплодородных землях, о жарком лете, о проливных осенних дождях, о грязи по колено, о звездных морозных ночах, о буранах, и вдруг в его рассказе снова возникло поле подсолнечника. И тогда — словно кинокамера медленно отъехала назад — показался и его край, пологий луг, яблоня и, в кольце холмов, бездонное и высокое синее небо.

Разговор прервал Кранц, который как раз подходил к ним по переулку. Эвальд поднялся и ушел в дом.

В ту ночь Улли снились подсолнечники. Он видел это поле, каким оно представлялось ему по рассказу Эвальда, — бегущее вверх по склону холма, сверкающее на фоне темно-синего неба. Но синева вдруг обрела какой-то серый оттенок, все вокруг помрачнело и неуловимо изменилось. В подсолнухах что-то таилось. Что-то жуткое подстерегало его там. Оно вот-вот выпрямится и появится перед ним.

Улли проснулся весь в поту. Распахнул окно. Холодным светом светила луна над яблоней, меж кустарниками протянулись полосы тумана. Улли включил свет, потрогал знакомые предметы, раскрыл книгу. На соседней постели спал Освальд, взъерошенную круглую голову он глубоко вдавил в подушку, рот раскрыл, дышал тяжело и часто. Улли потушил свет. В шесть утра зазвонил будильник. Улли поднялся весь разбитый.

С тех пор Улли избегал Эвальда Кранца. С тем явно происходило что-то неладное. Каждый раз, проходя мимо их дома, Улли чувствовал себя как наживка на крючке. Будто к нему вот-вот прикоснется что-то липкое и холодное. Трудно сказать почему, но он чувствовал, что его интересом злоупотребили.

— Так что там с этим валом?

Речь шла о том, чтобы общинный грузовик, когда он в очередной раз поедет на металлургический завод в Фёльклинген выменять картофель на стальную арматуру, прихватил с собой Эрвина Моля с его старым валом и подождал в Фёльклингене, пока Эрвин с новым валом не вернется из Саарбрюккена.

— Потрясающе, — сказал вдруг Эвальд Кранц. — Настоящая внешняя торговля.

Все посмотрели на него. Стало тихо.

— И чего же ты от нас хочешь? — спросил Кранц.

— Я тебе рассказывал, как советы решают проблему борьбы со вшивостью? — обратился Эвальд к Улли.

— Ты мне и так уже достаточно всего рассказал, — ответил Улли.

— А ну, быстро спать, — прикрикнула Альвина на детей и выпроводила их из кухни.

— Так чего же ты все-таки хочешь? — еще раз спросил Кранц.

— Я тебе рассказывал, как мы по вечерам освещали улицы? — приставал Эвальд к Улли.

— Да, рассказывал, и я не хочу этого больше слушать, — огрызнулся Улли.

— Очень просто, — продолжал Эвальд. — Ракетницей.

И стал описывать, как за несколько минут дом охватывает пламя, как кричат люди, пытающиеся спастись, как ревет скотина, как горланят солдаты, расположившиеся возле штурмовых орудий.

Кранц сидел словно окаменев. Мать тихо заплакала.

Эвальд Кранц рассказывал, злобно наслаждаясь производимым эффектом. Горящие села на фоне темно-лиловых грозовых туч. Танки, идущие в атаку по спелой пшенице. И вдруг в рассказе снова промелькнуло поле подсолнечника.

Кранц сделал было движение, но Улли положил ладонь ему на руку. Эвальд Кранц уже никого не замечал. Мать вышла.

И вдруг без всякого перехода Эвальд Кранц сказал:

— Это же не люди. Это машины. Ты бы их видел, им можно выбить все зубы, один за другим, но никогда не добьешься ни слова. Тебе кажется, что они уже не шевельнутся, а они поднимаются снова и снова. Их нельзя избить до смерти, их можно только расстрелять. Но прежде, чем ты их уложишь, они еще кинутся на тебя с голыми руками.

Очевидно, он говорил о партизанах. Кранц теперь это тоже понял. Он наклонился вперед, будто здесь происходило что-то такое, чего он никак не мог пропустить.

А потом вдруг Эвальд заговорил о шести убитых русских, о солдатах, не партизанах, и у одного из них было худое загорелое лицо, с высокими скулами, русыми, коротко остриженными волосами и пронзительно-светлыми, широко раскрытыми глазами.

Эвальд Кранц будто бы побежал. Он был далеко за линией фронта, один. Он бежал, а сердце грозило лопнуть у него в груди.

И наконец он оказался на поле подсолнечника. Бездонное и далекое небо синим сводом высилось над долиной, в этой мертвой тишине стояли, не шелохнувшись, подсолнухи. Немыслимо повернуться к ним спиной, немыслимо вызвать на дорогу то, что в них скрывалось. Его легкие качали воздух, точно насос, звук был какой-то противный, хрипящий. А потом в подсолнухах что-то зашуршало. Повсюду начало шуршать и шуршало бесконечно, а потом шуршанье стало приближаться, и вот из подсолнухов медленно вышли шесть русских солдат, и шестой был с худым загорелым лицом и пронзительно-светлыми глазами.

Эвальд шагнул вбок и указал им стволом автомата вперед, в сторону яблони. Сделав несколько шагов, они остановились спиной к нему, ожидая распоряжения. Но чтобы отдать им приказ, стоя за ними, ему недоставало знания русского языка. А идти впереди, спиной к ним, было невозможно, в какой стороне фронт, он сообразить не мог. Холодный пот щипал ему глаза. И вот так, почти ничего не видя, он дал очередь.

Он расстрелял всю обойму. И, когда наконец патронов не осталось, он выдернул ее и поискал в вещевом мешке запасную, единственную, которая у него еще была. Но в этом до смешного крохотном мешке никак не удавалось найти другую обойму, а он должен был ее найти, ведь тот последний, шестой, был еще жив.

Когда шестеро солдат остановились под яблоней, а Эвальд не знал, как ему теперь поступить, шестой перед тем, как Эвальд спустил курок, вдруг обернулся и поглядел ему в глаза. Эвальд тоже посмотрел в эти пронзительно-светлые глаза и выстрелил.

Но тот не был убит. Он по-прежнему смотрел на Эвальда, наконец Эвальд нащупал запасную обойму, дал очередь, расстрелял всю обойму, и теперь наступила тишина, небо раскинулось высоко над долиной, посреди которой стояла яблоня, а под ней лежали шестеро убитых солдат.

В конце рассказа Эвальд уже как-то монотонно выл, а затем хрипло застонал.

— Помоги мне, — попросил Кранц.

Вдвоем они потащили Эвальда наверх, в его комнату. Положили на постель.

Кранц постучал в дверь комнаты, где спала жена Эвальда с детьми. Она выбежала тут же, будто поджидала за дверью.

Кранц кивком указал на постель, на которой лежал его брат.

— Я провожу тебя домой, — сказал Кранц Улли. — Мне нужно немного пройтись.

Утром они пригласили доктора Вайдена. У Эвальда Кранца была температура за сорок.

— Рецидив, — сказал доктор Вайден. — Может продлиться очень долго.

Сентябрь подходил к концу. В октябре должны были состояться первые выборы, выборы в совет общины. Теперь Кранц приходил домой только спать. Ему необходимо было переговорить как можно с большим числом людей, даже с теми, о которых он точно знал, что за его партию голосовать они не будут. В большинстве случаев важно было просто убедить людей принять участие в выборах. Но среди многих была одна, чье мнение было особенно важно, — старая Ба, Фетцер. Еще когда они решили восстанавливать фабрику или по крайней мере попытаться это сделать, они заручились ее поддержкой. Ведь женщины ни в коем случае не согласились бы, чтобы их мужья бесплатно восстанавливали Цандеру фабрику. Они ведь могли заняться более полезными делами, нежели рыться в развалинах. Дома тоже хватало работы.

Если бы старая Ба рассуждала тогда так же, из их планов ничего бы не получилось. Но в конце концов они ее убедили — это стоило Кранцу и Эрвину Молю многих вечеров. Она, старая Ба, знала старого Цандера лучше, чем все они. Теперь они снова сидели у нее. Будут ли люди голосовать за партию Эрвина Моля или Кранца, значения не имело, главное, чтобы они вообще пошли на выборы, и прежде всего женщины, и чтобы они не голосовали за партию богатых крестьян и священников. Во время войны, когда мужчин не было и страх охватывал их все сильнее, в церковь стали ходить наверху постоянно, и многие теперь не позволяли дурного слова сказать о патере Оксе. Слово старой Ба было куда более действенным, чем все опубликованные предвыборные материалы.

Всякий раз, отправляясь к старухе, Эрвин Моль корчил кислую мину. Он никак не мог понять, почему здесь, наверху, всегда так грязно, почему они вечно ссорятся друг с другом, пропивают заработок, рожают так много детей, не умеют сдерживать себя, не добиваются успеха в жизни. Но больше всего он ненавидел эту старую ведьму, строившую из себя ангела, этого злого гения деревни. Она, мол, срывает прививки детям (что не соответствовало истине), удерживает своими травами людей от визитов к врачу (что тоже не соответствовало истине), навязывает матерям неправильное понятие о детском питании (словно об этом мог судить человек, сам не имевший детей), гадает на картах, заговаривает скот и рассказывает глупости, от которых волосы становятся дыбом, вздор, заставляющий детей по ночам вскрикивать и просыпаться (но почему же они бегают за ней, точно она раздает шоколад?), — словом, она была злым гением Верхней деревни, но вот уже скоро она, видимо, протянет ноги.

— Можно подумать, что ты боишься ее, — сказал как-то Кранц весело, и совсем уж отрицать это Эрвин Моль не мог.

Но, конечно, он знал, что без нее или вопреки ее мнению наверху ничего не делалось, и ничего не получилось бы у них, когда они начали восстанавливать фабрику Цандера и каждый был на счету.

У нее давно уже не было имени. Ее называли просто бабкой, для краткости Ба, и старые люди приветствовали ее с глубоким почтением. Женщины среднего поколения приносили ей все необходимое. Молодым, чьи мужья были на войне, она гадала на картах или раскачивала обручальное кольцо на ниточке над листком полевой почты. Когда она выпрямлялась, она по-прежнему была выше Кранца, а глядя долго ей в лицо, человек затруднялся сказать, чего в этом лице больше — женского или мужского.

Она сразу поняла, чего от нее хотели эти двое. Тощего человека с вытянутым озабоченным лицом и крупными руками она вообще не принимала в расчет. Единственный, кого она слушала, был Кранц. Впрочем, это совсем не означало, что она станет поддерживать его партию. Вряд ли она будет это делать.

— Покажите-ка ваши руки, — сказала она внезапно.

Руку Эрвина она опустила, не говоря ни слова. Поглядев на руку Кранца, она улыбнулась, но потом лицо ее помрачнело.

— Идиот, — сказала она. — Ты ведь живешь только раз.

Кранц любил ее и глубоко уважал. Но он знал, насколько она тщеславна. И знал, что она могла предать.

До здания бывшего районного комитета нацистской партии дорога шла под уклон, но затем Хаупту и Георгу пришлось впрягаться в тележку, Георг тянул ее, Хаупт подталкивал сзади.

Въезд братьев Хаупт в родительский дом происходил в один из субботних вечеров в ноябре, весьма помогла им при этом разболтанная ручная тележка Лины Эрдман; к большому их облегчению, все происходило почти без зрителей — из-за мокрого снега, который валил из низко нависших над деревней облаков, а тем немногим, кто должен был по такой мерзкой погоде выйти на улицу, снег залеплял глаза. Впрочем, для братьев переезд не составил труда. То, что лежало на тележке, они с таким же успехом могли перенести и в руках.

Возвращающихся в отчий дом встретила музыка. Рояль стонал.

— Что вам нужно? — заорала фрау Янковски. — Эта комната принадлежит мне. Вас бы, конечно, она тоже устроила! У вас есть ордер? Не смешите меня.

— Но я действительно получил ордер на эту комнату, — сказал Хаупт и показал еще раз свой документ. — Вот, взгляните, пожалуйста.

— На вашу бумажку я плевать хотела! — снова заорала фрау Янковски. — Мне нужна площадь. У меня трое детей.

Дети тем временем обрабатывали рояль, который кто-то перетащил из музыкального салона в кабинет Эразмуса Хаупта. Каждый из трех мальчишек барабанил по клавишам по очереди. И здесь Вернер Хаупт допустил ошибку.

— Но ведь это наш дом, — сказал он.

Тут уж фрау Янковски завизжала:

— Да, этого я ждала. Мне всегда хотелось посмотреть вблизи на этих хозяев. Хотите знать, кто вы такие? Паразиты вы, кровопийцы, книжные черви. Но теперь вашему господству конец. Дом ваш — истинный свинарник. Стыдитесь.

Тут Георг подошел к роялю, схватил двух мальчишек за шиворот и препроводил их в музыкальный салон, следом вышвырнул и третьего, после этого он крутанул за плечи мать, которая теперь уже орала как резаная, но была слишком ошеломлена, чтобы сопротивляться, и выдворил ее из комнаты. Потом закрыл дверь и повернул ключ.

— Никого не впускай, — сказал он. — Я сейчас вернусь.

Вернулся он с ящиком для инструментов. За дверью бушевала фрау Янковски. Георг хладнокровно начал заколачивать дверь между музыкальным салоном и рабочим кабинетом Эразмуса Хапута. В красивое полированное дерево он вгонял ржавые трехдюймовые гвозди.

— Отдайте хоть постельное белье, — крикнула фрау Янковски.

Георг осмотрел постельное белье на лежавших на полу матрацах.

— Белье наше, — сказал Георг через дверь. — А теперь заткнитесь.

У Вернера Хаупта дрожали колени.

— Пойду посмотрю, что с моей комнатой, — сказал Георг.

Хаупт запер за ним дверь. За стеной визжала фрау Янковски. Правая стеклянная дверца книжного шкафа была разбита. Очевидно, его использовали под кухонный шкаф. Книги были в беспорядке свалены в углу комнаты. Одна ножка у рояля треснула, но кто-то наспех сколотил ее гвоздями, глубокие царапины шли по всей лаковой поверхности. В углу, как воплощение абсурда, стояла секция магазинного прилавка с кассой, рядом верстак. Под окном — сильно протертая кушетка, которой Хаупт никогда прежде не видел. Чем-то воняло. За дверью бушевала соседка. Всю свою злость она вымещала теперь на детях. На лестнице послышались шаги, чужие голоса. Громко хлопнула дверь. Хаупт не отваживался выйти из комнаты.

Вот ты и дома, подумал он.

Наконец появился Георг. Он улыбался.

— Пришлось сначала немного разгрести дерьмо. Пойдем, осмотрим теперь дом по-настоящему.

На кухне высились горы грязной посуды, в одном ведре — отбросы, в другом — зола от брикетов. Но кухонные шкафы, старые кухонные шкафы, которыми пользовались уже десятилетия, Хаупт узнал, как родные человеческие лица.

На площадке под лестницей стояли велосипеды. Тяжелые лестничные перила, отполированные бесконечными прикосновениями, по-прежнему были на месте. Незнакомый человек, насвистывая, прошел мимо. Братья медленно поднимались по лестнице. В комнате для гостей кто-то кашлял. Женщина с ведром воды вышла из ванной и исчезла за дверью родительской спальни.

— А вон там, на той стороне коридора, жила фройляйн Штайн, — сказал Георг.

Его комната почти не изменилась, угловая мансарда со скошенным потолком.

— Завтра мы выясним, кто здесь пристроился, — сказал Георг. — А потом вышвырнем их всех одного за другим.

Хаупт подошел к окну. В течение десяти лет эта комната принадлежала ему. И, только когда он, получив аттестат зрелости, уехал в Кёльн, сюда перебрался Георг. Снег густо сыпал на деревню.

Десять лет провел я в этой комнате, подумал Хаупт. Всю юность.

В эту ночь Хаупту снился такой сон: в углу школьного двора, в черном, похожем на пасторский, костюме, поджав левую ногу, стоял Хассо. Он стоял во весь рост, очень прямо, держался молодцевато и в то же время небрежно.

— На место, — сказал Хассо.

Он слегка приоткрыл пасть. И улыбался со снисходительной иронией.

— А с вами нелегко, Хаупт, — сказал Хассо. — Слишком уж вы беспокойный. Но как вам угодно. А теперь вперед.

В глубине школьного двора, который казался огромным, бежал маленький, сгорбленный человечек. Он уже почти добежал до конца, но тут Хаупт бросился к нему, пронесся по двору, за несколько секунд преодолел огромное расстояние, догнал этого человека, обошел его, повернул обратно, преградил путь, встал. Высокий тонкий свист пронзил его слух. Он присел на корточки. Человек тяжело дышал. Это был Мундт. Казалось, он обезумел от страха, ибо сделал вдруг нечто бессмысленное: повернулся и помчался назад.

А Хаупт остался на земле. И хотя у него было огромное желание кинуться следом, он не мог. Мускулы его были до предела напряжены, но он должен был лежать неподвижно— ужасная мука. Ведь он еще не получил приказа. Он должен был дождаться приказа. И тут наконец свист снова пронзил его слух. Мускулы его прямо-таки взорвались, и он снова кинулся к человеку, который не успел еще далеко убежать, догнал его, обошел, поднялся и положил ему руки на плечи.

— Я поставлю вам четыре с плюсом, — прошептал Мундт. — Только отпустите меня.

Хаупт заскулил от радости.

— На место, — строго пролаял Хассо.

Хаупт присел на землю.

— О чем это вы шепчетесь? — спросил Хассо.

— Я его слегка подкупил, — сказал Мундт и поплелся навстречу приближавшемуся к ним Хассо. Оба смотрели на Хаупта сверху вниз. Пасть у Хассо слегка приоткрылась. Ухмыляясь, он ощерил клыки.

— Я пообещал ему четыре с плюсом, — сказал Мундт.

Хаупт хотел убежать, но не мог.

— Самое противное в собаках, — сказал Хассо, — что они верят человеку. Сколько их ни бей, никогда это не выбьешь.

Хаупт хотел убежать, но не мог. Не получил приказа. Он должен был обязательно получить приказ, чтобы убежать. И, пытаясь тем не менее это сделать, проснулся.

Дом был в скверном состоянии. Хаупт и Георг считали целую неделю и установили наконец, что в доме проживало одиннадцать взрослых и четверо детей. Официальное разрешение имели шесть человек. Остальные вселились просто так. Дом явно считался никому не принадлежащими развалинами, бесхозным имуществом, которое доставалось тому, кто был попроворней. Конечно же, никто и не помышлял оставаться здесь надолго. О доме сложилась молва как о своего рода пересыльном пункте, и соответственно относились к нему обитатели. От обстановки почти ничего не осталось, за исключением разве что массивной мебели, которую невозможно было вынести, да никого не интересующих книг и нот. А что в дом вселились теперь сыновья владельца, ни на кого не произвело впечатления. Право владения, как известно, существует лишь в союзе с властью, которая и делает его реальностью. А власть в деревне воплощал вахмистр Вайс.

Хаупт боялся выходить из своей комнаты. Дурно воспитанная дама из соседней комнаты, видимо, надеялась выжить его снова. Но больше всего Хаупт боялся ее сыновей. Одинакового роста, одинаково чумазые, они казались Хаупту ровесниками, лет примерно семи. Они высовывали язык, когда он с ними здоровался, крутили пальцем у виска, когда он их о чем-нибудь спрашивал, они старались разозлить его, когда бы он ни появился, — они, конечно же, сразу поняли, что этот человек совершенно не способен дать волю рукам. Другое дело — Георг. Он кидался на эту троицу, где бы их ни застал, колотил того, кто попадался ему под руку, и даже без всякого повода, просто из принципа. Словом, с этой троицей у него проблем не было.

Готовили они по очереди, то Хаупт, то Георг. Георг поначалу вообще не знал, как это делается, однако в короткий срок научился готовить даже лучше, чем брат. Однажды в воскресенье Георг пришел домой к обеду, но у Хаупта на столе ничего не было.

— Ни одной кастрюли, — сказал Хаупт.

— Но ведь на кухне полно кастрюль.

— Их все заняла старуха.

Георг отправился на кухню.

Соседка сидела за столом со своим выводком. Они только что отобедали.

— Кастрюли, в которых вы готовите, наши, — сказал Георг. — И чашки, из которых вы пьете, наши.

И вдруг он начал хватать все со стола. Составил тарелки стопкой и сунул ее брату, совершенно потерявшему от изумления дар речи.

— Неси к нам.

Фрау Янковски следила за ними, раскрыв рот. Они вынесли из кухни почти всё. На письменном столе громоздились кастрюли, сковородки, столовая посуда и приборы. В ванной они тоже произвели раскопки. Георг вторгался даже в комнаты, оглядывал все и забирал то, что считал их собственностью. Никто ему не сопротивлялся. В такой мере уважение к собственности еще не было подорвано.

— Отныне вы должны просить разрешения, если хотите чем-либо пользоваться, — заявил Георг.

Форма обхождения с ними обитателей дома резко изменилась в лучшую сторону. Теперь к ним стучали, просили разрешения взять тот или иной предмет, приносили взятое с благодарностью назад, и, главное, приносили в чистом виде, поскольку Хаупт частенько возвращал взятую посуду, объявляя, что она грязная, и грозя лишить виновника права пользования. Георг между тем искал следы остального домашнего имущества. И что только ни находил, забирал со собой без комментариев. Так постепенно им удалось собрать значительную часть своих вещей, и комната Хаупта походила теперь на склад магазина хозяйственных товаров, а точнее, на лавку старьевщика. Отыскалось даже кое-что из родительской одежды. Как-то раз Георг встретил фрау Янковски в материнском платье. Он заставил ее снять платье и вернуть ему. После этого он проверял белье на веревках, а также корыто с замоченным бельем. К тому же он теперь присматривался, в чем ходили обитатели дома. Но толку от этого было мало.

Что радовало Хаупта особенно, так это необычная осмотрительность фрау Янковски, которую постепенно обрели и ее сыновья. Они старались не встречаться с Хауптом, а их мать вела себя теперь куда тише, она как-то сгорбилась, ходила приниженная. Большое облегчение, считал Хаупт. Во всяком случае, за их дверью стало значительно спокойнее, а иногда он даже слышал, что фрау Янковски вмешивалась, когда сыновья готовы были сцепиться.

— А ну-ка тише. Господин Хаупт работает.

Большую часть кастрюль и вообще всякой посуды Хаупт вскоре опять выставил в кухонный шкаф для всеобщего пользования. Постоянные просьбы соседей изрядно ему надоели. Зато он ревниво берег остаток, который никому больше не одалживал. Не потому, что предметы эти имели какую-то особую материальную ценность. Дорогой розенталевский сервиз все равно украли. А то, что он тщательно сберегал в книжном шкафу, были всего лишь отдельные предметы: суповые миски, блюда, чашки, кофейники, сахарницы. Все — различного стиля, но у них было общее — все они были с дефектами. У одних чашек не было ручек, у других они были приклеены. У одних мисок отбиты уголки, другие склеены. И у всех без исключения кофейников отбиты носики.

Но эти повреждения числились отнюдь не за теми, кто пользовался посудой сейчас. Большинство из них существовало с незапамятных времен. Отбитые места пожелтели, клей в трещинах потемнел. Хаупт точно знал, кто нанес фарфору такой непоправимый ущерб. Конечно же, не фрау Байсер, не Георг, не отец и не он сам. Кто постоянно задевал за все углы, что-то опрокидывал, у кого вечно все валилось из рук, кто беспрерывно разбивал дорогой фарфор, кто за многие годы перебил целые горы фарфора, кто совершенно не умел мыть посуду, чтобы из кухни не доносился звон, у кого нужно было как можно быстрее брать все бьющееся из рук, кого, если уж на то пошло, вообще нельзя было допускать к стеклу, так это Шарлотту.

Увидев вновь всю эту разбитую посуду, Хаупт растрогался. О Шарлотта! Ведь кое-когда они и в самом деле называли ее по имени. Даже Георг уже в восемь лет обращался так к матери.

— Шарлотта, опять? Шарлотта, будь же внимательней. Что я тебе говорил, Шарлотта. Я же знал, что так будет. Шарлотта, ты никогда этому не научишься.

— Вы правы, — кричала в таких случаях Шарлотта Хаупт. — Не знаю, в чем дело, но тарелки просто прыгают у меня из рук.

А они все умели обращаться с фарфором и стеклом. Ни у кого из них никогда ничего из рук не выскальзывало. И несмотря на это, они были к ней снисходительны, когда что-нибудь снова разбивалось. Больше того, этот ожидаемый звон и грохот выметаемых осколков были постоянным и надежным источником юмора и хорошего настроения, они вызывали такие взрывы веселости, что у Шарлотты Хаупт уже заранее начинали дрожать руки, когда предстояло вытирать посуду.

Не менее забавными считали они и ее кулинарные попытки: просевшие плетенки, обуглившиеся рулеты, жесткие, как подошва, бифштексы, жидкие или каменно-крутые яйца к завтраку, пережаренный картофель. Грязные следы на стекле, когда она мыла окна. Моющий порошок на лестнице, когда ей приходило в голову заняться уборкой, к тому же в самое неожиданное время. Нет-нет, никто никогда ее не осуждал. Напротив, все находили ее восхитительной, стоило ей, красной как рак, потной, размякшей от жары, вынырнуть из адского кухонного чада. Ее фартуки казались им элегантными, они помогали ей чистить салат, сливали воду с вареной картошки, присматривали за тушеным мясом. Немножко присматривали они и за ней самой. А восьмилетний сын звал ее просто по имени.

Но музыка искупала все. Шарлотта занималась по меньшей мере четыре часа в день. Не считая уроков, которые она давала своим сыновьям. Зато ее муж сразу заявил, что у него нет слуха. Он всегда делал эту оговорку, когда хвалил ее. А хвалил он ее постоянно. Шарлотта систематически разучивала новые вещи. После этого она церемонно приглашала всех на концерт. Эразмус Хаупт требовал, чтобы сыновья присутствовали на этих концертах. Наклон его головы, а также весьма выразительный взгляд давал им понять, что это прежде всего вопрос такта. Прослушать итог многочасовых усилий жены, разученную сонату Моцарта, — для Эразмуса Хаупта это был вопрос такта.

Тоже мне герой, подумал Хаупт.

Дни рождения в их семье славились. Мать любила делать подарки. Дни ли рождения, рождество, пасха — это были истинные оргии, торжество красок и изобилия. И пусть даже среди всех этих цветов из вороха упаковочной бумаги в мерцании свечей извлекались в итоге пара кальсон или носков, а к концу войны и вовсе лишь все более унылой расцветки галстуки — праздник для Шарлотты Хаупт был всегда праздником.

Какой щедрой души человек, подумал Хаупт.

И если Шарлотта Хаупт отвечала за красоту, то Эразмус Хаупт — за порядок. У него была своя манера входить в комнату, как будто, не появись он там своевременно, неизбежно начался бы хаос. Впрочем, Эразмус Хаупт сглаживал конфликты даже там, где их и в помине не было. И делал это весело. Любимым словечком у него было существительное «ясность». «Будь добр, внести, пожалуйста, побыстрее ясность в вопрос, намереваешься ли ты съесть еще один кусок торта или нет?» — передразнивали его нередко сыновья. Впрочем, соблюдая известную осторожность, так как это был единственный способ по-настоящему вывести мать из себя. Своего Эразмуса Шарлотта в обиду никогда не давала. Когда он входил в комнату, все остальные отодвигались для нее куда-то на периферию. Когда он начинал говорить, она тут же замолкала. Когда он шутил, она смеялась, но смеялась серьезно, во всяком случае, не так, как обычно. Ее смех разносился по дому.

Тоже мне герой, подумал Хаупт.

Самым щекотливым моментом был тот, когда Эразмус Хаупт — в день рождения или на рождество — распаковывал подарки Шарлотты. Эразмус Хаупт делал это с улыбкой, дававшей понять, что он готов ко всему. В самом деле, Шарлотта всегда придумывала для него что-нибудь особенное. И хотя Эразмус Хаупт был готов ко всему, разворачивая свой подарок, но то, что он доставал из вороха разноцветной бумаги, всегда заставало его несколько врасплох. Не то чтобы ему не нравился подарок. Он просто не ожидал этого. Он представлял себе что-то совсем другое. Впрочем, ему это нравится. Разве что слишком оригинально. Во всяком случае, весьма изысканно.

— Но ведь тебе это нравится? — допытывалась Шарлотта Хаупт, — Скажи честно, если тебе не нравится.

Тут уж Эразмус Хаупт вносил полную ясность. Со всей решительностью он заявлял, что подарок ему нравится. И в конце концов, не подарок главное, но сам акт дарения, намерение дарящего. А какие намерения были у Шарлотты, он прекрасно знает. Еще раз большое спасибо.

Он обращался с ней как с ребенком, подумал Хаупт. Сохранял девочкой-подростком, какой она была, когда он познакомился с нею. Ей не позволено было взрослеть.

Раз-другой она написала из Вельшбиллига. Вернувшись от нее, Хаупт уселся за письменный стол и описал подробно состояние Георга, ведь больше того, что оба ее сына живы и здоровы, она тогда знать не хотела. Ответ от нее заставил себя долго ждать, она ни словом не коснулась того, о чем писал ей Хаупт (о нем самом там не было ни строчки). Вместо этого она посылала короткие, шутливые зарисовки конкретных ситуаций, где действующим лицом был, естественно, «ее» Пельц. Георг знал, что брат переписывается с матерью, но отказывался читать ее письма.

Тон этих писем был какой-то новый. В них была насмешка, сарказм и уверенный юмор. Читая их, Хаупт мысленно представлял себе эту женщину, развешивающую белье в грязном, заляпанном халате, под которым явно ничего больше не было, без чулок на ногах, с набухшими, узловатыми венами, в шлепанцах и с сигаретой во рту. Женщину, которую он собирался спросить о своей матери и которая оказалась его матерью.

Выборы между том прошли, выборы в совет общины и первые выборы вообще. ХСС[51] (позже эта партия стала называться ХДС) получила 57,1 процента всех голосов, СДПГ — 26,8 процента, КПГ — 7,7 процента, либеральные демократы получили 7,1 процента. В выборах участвовало 60 процентов населения.

Бургомистром и одновременно председателем местного бюро ХСС по-прежнему оставалась Леа Грунд. Однако теперь уже ее заместителем — как в конторе бургомистра, так и в местном партийном бюро — стал Олаф Цандер. В общинный совет вошли лишь представители ХСС. Кранц и Эрвин Моль остались не у дел. Их предложение, чтобы община продавала древесину рабочим Цандера, было без обсуждения отклонено на первом же заседании. Через две недели они переработали последнюю древесину из сушилки, привели в порядок свои рабочие места, упаковали инструмент и отправились по домам. Было начало ноября, выпал первый снег, и работы в округе не было.

Вскоре после выборов Кранц переехал. Его брат уже почти поправился. Тесть Эрвина помог ему получить место в багажном отделении на станции. Кранц получил прежнюю квартиру Ханны, комнату в мансарде и каморку-спальню. Переселяясь, он понял, что, кроме одежды да десятка книг, ничего у него больше не было. Мать подарила ему кровать, в которой он спал во времена своей юности, и шкаф. Он взял с собой, конечно, и книжную полку, которую сколотил собственными руками. Помочь ему при переезде он попросил Улли. Вещи они перевезли на ручной тележке, это было совсем рядом. Кровать и шкаф затиснули в каморку, книжную полку повесили в мансарде. У стены стоял умывальник. Плита принадлежала старухе, жившей внизу.

— Надо бы раздобыть еще стол и стул, — сказал Улли.

Человека, которого звали Эвальд Кранц и который в один прекрасный день поднялся с одра болезни, не узнавали ни его брат, ни мать, ни жена, ни дети. Теперь это был приветливый, тихий, скромный человек, который говорил только тогда, когда к нему обращались.

Призрак, а не живой человек, так казалось Кранцу, и временами он испытывал какое-то отвращение. Но не это побудило его уехать из дому. Гораздо большую роль сыграли слова матери, фраза, которую она произносила столь часто, что Кранц в конце концов перестал ее воспринимать, а тут вдруг как бы услышал впервые. «Что бы мы делали без тебя?» Он перевернул смысл. Что делал бы я без вас?

Что получилось бы из него, если бы тогда, в восемь лет, ему не пришлось заменить мужчину в доме и стать отцом своим братьям и сестрам. Если бы потребности и заботы других не вытесняли вечно ого собственные. Когда в тридцать втором он переехал в Гамбург, это была своего рода попытка вырваться. Но он вернулся. А разве он не использовал потребности других? Быть может, они отвлекали его от масштабности собственных устремлений. Но каковы же были тогда его собственные устремления?

Когда он сообщил матери, что переезжает, она улыбнулась и погладила его по волосам. Сначала он был поражен, что она не пытается его удерживать, потом даже слегка задет, и наконец ему стало стыдно. Как человеку, который признает то, что другие давно уже знают.

Он вслушался в тишину пустой комнаты. Первое его собственное жилье. Если он по-своему использовал других, то разве не мог он использовать и партию? А где оставалось его собственное «я» все эти годы? Какие возможности он не использовал? Какой опыт он так и не сумел приобрести? И, вслушиваясь в пустоту комнаты, он вдруг осознал, что пустился в неожиданную для себя авантюру.

Было семь часов вечера, комнату он не протопил, и теперь пошел к Эрвину. У Эрвина на лице отразилась озабоченность: если Кранц являлся без предупреждения, значит, случилась какая-нибудь неприятность. Но на этот раз Кранц улыбался.

— У меня так холодно, — сказал он. — Мне нужны люди.

— Что это с тобой? — спросил Эрвин Моль.

И впустил его. Жена вязала, а сам он раскладывал пасьянс.

Вскоре после этого Кранц снова столкнулся с Ханной. Она увидела его на улице, в нескольких шагах впереди себя, и как-то вдруг окликнула. Когда фабрику пришлось закрыть, в деревне только злорадствовали — так им и надо, этому сброду с горы. И больше всего злорадствовали по поводу их вдохновителя, этого самого Кранца. Тем более что прошедшие выборы снова указали ему его место. Кранц в роли заместителя бургомистра, да это же скверная шутка, это же наглость. И когда Ханна увидела его в нескольких шагах впереди себя под дождем, она вдруг вспомнила все, что слышала о нем, вспомнила злорадство, ненависть и презрение, звучавшие во многих голосах, и тут она его окликнула.

Он улыбнулся ей, обернувшись, и вдруг она почувствовала, в каком отчаянии давно уже жила.

— Я все собиралась поговорить с вами, — сказала она. — Что же теперь будет? И как пойдут дела дальше?

Он сразу понял, что она имеет в виду.

— На днях Лени съела мой хлебный паек. Все разваливается. Сколько часов приходится выстаивать в очереди, чтобы получить хоть то немногое, что они нам дают. Обувь и платья изнашиваются, и никакой надежды что-нибудь получить. Так долго продолжаться не может. Иногда у меня от голода все мысли разбегаются.

— Но им только того и надо, — подтвердил Кранц. — Значит, у нас не будет вредных мыслей.

— Вы не торопитесь? — спросила Ханна. — Мы могли бы немного пройтись.

Он разъяснил ей политику партии. Антифашистское демократическое обновление. Искоренение фашизма.

— Но об этом же никто не думает, — сказала она. — Теперь они изобрели денацификацию. Однако настоящих нацистов не трогают.

— В советской зоне все иначе, — заметил Кранц.

— Там я не хотела бы жить, — сказала Ханна.

Он принялся объяснять все сначала. Они давно уже миновали последние домики деревни. Дождь усилился. Перед ними лежала заброшенная каменоломня. Кранц показал на дощатую хижину. Они пошли быстрее.

— Мы никогда не могли предложить ничего другого, кроме борьбы, — сказал он. — И надежды. Борьбы и надежды.

Они сидели на двух пустых канистрах. Сквозь прогнившую крышу капала вода. Оба не отрывали глаз от капель дождя.

— Хорошо было поговорить с вами, — вздохнула Ханна.

— Дождь, кажется, кончился, — заметил Кранц. — Но если вы не против, — добавил он, вставая, — мы могли бы еще как-нибудь прогуляться.

Теперь у него было много времени. Антифашистские комитеты были запрещены уже год назад. Попытки объединить СДПГ и КПГ не удались. Снова стал разгораться старый ожесточенный спор. Большинство коммунистов уже лишили постов, на которые их поначалу назначили, и кой-кого уже снова засадили в тюрьму.

Дважды в неделю Кранц ездил в Трир. Он был заседателем в составе комиссии по денацификации. Каждый раз это был мерзкий спектакль. Бывшие нацисты-фанатики откровенно объявляли себя невиновными. Поистине — вакханалия оппортунизма. Так думал и он. Пока ему не пришла в голову мысль, что упрек в оппортунизме возможен лишь в том случае, если предполагать, что фашисты стали оппортунистами лишь теперь. А прежде оппортунистами не были. Но ведь они-то были такими всегда, неожиданно осенило его. Они никогда другими и не были. Фашизм сам по себе был системой, основанной на оппортунизме, прославлении власти того, кто в данный момент сильнее. В этом смысле люди вели себя вполне последовательно.

Но если это в самом деле так, то положение было гораздо серьезнее, а разрушения в душах людей куда значительнее, чем предполагалось поначалу. В этом случае не будет заминки, если такой народ начнут подкупать. Его можно будет использовать в любых целях. Впрочем, горечь пока еще осталась. Но ни единой мысли о странах, опустошенных войной, только жалость к самим себе да все еще ненависть к тем, кто втянул их во все это. Программы всех партий пестрели призывами к социализму.

У себя на партийном бюро они обсуждали вопрос, не отказаться ли от участия в комиссиях по денацификации. Кранц был за это. До тех пор пока они не возьмутся за крупных нацистов, бессмысленно привлекать к ответу мелкую рыбешку. Иногда ему казалось, что нет более действенного способа помешать расчету с нацизмом, чем денацификация.

И хотя сейчас у него было много времени, он чувствовал порой неимоверную усталость. Никогда еще он не был безработным. Иметь много времени — это было для него нечто совершенно новое.

Женщина, вызывавшая такое негодование у Эрвина, старая Ба, как все ее звали, а по паспорту Катарина Фетцер, была самой старой женщиной в деревне, старше даже старого Коллинга, а тому было девяносто семь. Она даже помнила день, когда Коллинг родился, в тот день пруссаки арестовали его отца за браконьерство. Учитель Зоссонг не поленился проверить факты, и они совпали в точности. Было Троицыно воскресенье, 1849 год. Впрочем, помнила она, только как уводили того человека, и, главное, не знала, сколько ей самой было тогда лет.

Ее истории, как правило, начинались так: тогда здесь, в горах, не стояло еще ни одного дома, кругом была пустынная земля да обнесенные живой изгородью пастбища, куда крестьяне загоняли коз и свиней. А потом, так продолжались обычно ее истории, явилась она, заселила эту пустынную землю и сделала ее пригодной для жилья. У нее не было ни пенсии, ни больничной страховки. Все, в чем она нуждалась, ей приносили люди. Она принимала подношения, не благодаря, убеждалась только, что дары, соответственно возможностям дарующего, не очень велики. Все, что у нее оставалось, она раздавала. Ей приносили, но от нее и получали.

Когда кто-то из Верхней деревни погибал на фронте, Пюц относил похоронку ей. Ба сама шла с нею к той, кого поразило несчастье. Девушки представляли ей своих женихов, и, естественно, к ней приводили детей. Она гадала на картах, готовила снадобья. Слушая ее рассказы, люди верили, что она и в самом деле присутствовала при казни Йоханнеса Бюклера, этого разбойника, которому в 1803 году в Майнце отрубили голову. Конечно же, она рассказывала о событиях, которым сама не могла быть свидетельницей. Но Кранц допускал, что возможности ее памяти далеко превосходят возможности остальных людей. Она не рассказывала о великих событиях, она рассказывала о бедности, о преждевременной смерти, о ценности простых вещей.

Было точно установлено и даже подтверждено документами, что зиму с 1887 на 1888 год она провела со своими сородичами в лесу, в долине ручья Катценбах. Многие из них тогда замерзли.

— Троньте хоть ветку, — предупредил лесничий Катте, — и я прикажу спалить ваши халупы вместе с вами.

Он выставил егерей, которые следили за ними.

— Еще восемь дней такого мороза, — обронил лесничий Катте, — и мы отделаемся от вас навсегда.

Они сидели в лесу, но у них не было даже веточки, чтобы согреться.

Великолепные похороны устроили ему, лесничему Катте, он ведь был уважаемый человек.

Все общины их гнали. В долине ручья Катценбах они осели на государственной земле. Весной они ходили по домам и продавали лягушек, в начале лета — чернику, позже — малину и ежевику, осенью — грибы. И в течение всего года — корзины, всевозможные плетенки, метлы и веники, вырезанные из дерева поварешки и прочую мелочь. Просуществовать на это было невозможно, поэтому они воровали. Крестьяне гоняли их, лесники гоняли, и полицейские тоже их гоняли. Между собой они разговаривали на языке, которого никто не понимал. Мужчины у них были низкорослые, хитрые, ловкие. В одном ухе они носили большую круглую серьгу. Женщины были, как правило, выше ростом и смотрели на все с гордым презрением. Их гордость на собственной шкуре испытали те крестьяне, что пытались залезть к ним под юбку. Уже тогда они все были переписаны и получили немецкие имена и фамилии. Но крещен до начала нового века никто из них не был.

Крестьяне называли их цыганьем и ворами, но настоящими цыганами они не были, просто непоседливые, легкие на подъем люди; они с одинаковой быстротой хватались за нож и обнимали женщин и не терпели крыши над головой. Среди них были шпагоглотатели, канатоходцы, акробаты. Каждый мужчина играл по меньшей мере на двух инструментах. Они играли на свадьбах, а летом и осенью бродили с одной ярмарки на другую.

Крестьяне, когда они въезжали в их нищие деревни, пробираясь мимо домишек с соломенной крышей по непролазной грязи главной деревенской улицы, бросали на них жесткие и холодные взгляды, пренебрежительные и хитрые. Они были небольшого роста и нередко сутулые, с круглыми кельтскими головами. Но отец Ба побывал предварительно у местного патера, у бургомистра, у начальника полиции, «большеголового», как они его называли, а раз о них заранее известили начальство, то им позволили здесь жить. Отец Ба был высоким красивым стариком. Свою младшую дочь он учил политике.

Юная Фетцер танцевала. Начиная с четырнадцати лет. Ее карлик таращился на нее. Хотел ее поймать. Падал, плакал. А она танцевала. Крестьяне смеялись. Они смеялись над собой. Она умела гадать по руке. Многим хотелось, просто чтобы она прикоснулась к ним. Каких только рук она не видела. Длинную синюю полотняную робу, которую носят обычно крестьяне, ей пришлось носить по крайней мере два десятилетия. Мужчины занимались опасным ремеслом. Скакали на лошадях, делали сальто, ходили по канату. Отец Ба хорошо пел. Песню о казненном разбойнике. Песню о баумхольдерских контрабандистах. Песню о голоде и о падеже скота. Песню о браконьерах. После сорок восьмого года он стал осторожнее и благоразумно выпускал места, где говорилось о пруссаках.

Под вечер, когда шнапс действовал все сильней и сильней и начинались танцы, женщины и дети возвращались к своим фургонам на опушке леса. Никаких ссор с крестьянами, говорил ей отец, от водки они теряют голову, и тех, кто играл, он учил вставать всегда спиной к окну или к двери. И боже упаси тронуть людей с лесных выселок!

Еще до рассвета они снимались и отправлялись дальше — и радовались, что снова в пути. Клан делился, и снова собирался, а затем снова расходился. Мертвых они хоронили в потайных местах. Повсюду были у них могилы.

На исходе семнадцатого века в эти леса привезли валлонов, они добывали здесь железную руду. В середине восемнадцатого века, к 1760 году, их было уже около тысячи. А еще сорок лет спустя в кузницах и плавильнях все стихло. У этих людей не было ни работы, ни земли, а постройки, в которых они жили, в официальных бумагах назывались baraquen[52]. С давних времен их пытались расселить по близлежащим деревням, предлагали им землю и стройматериалы. Правда, общины при этом отчаянно сопротивлялись, и вскоре уже никто с лесных выселок не помышлял о том, чтобы переселиться. Слишком глубоко увязли они в нищете, в безразличии к окружающему миру. Но эти люди были опасны, вспыльчивы, они не умели контролировать себя, могли кого и когда угодно пырнуть ножом. Если б они сдохли в своих лесных хижинах, обитатели близлежащих деревень поставили бы богу огромную свечку. В официальных документах возмущались, что они доведены до такой нищеты, в реальной жизни крестьяне спускали на них собак.

Люди клана Фетцеров понимали, что ни в коем случае нельзя допускать, чтобы их смешивали с теми, с выселок. Они чувствовали свое превосходство над ними. В любой момент они могли сняться и уехать куда глаза глядят, в то время, как те безвольно прозябали в своем несчастье. Но они понимали — если когда-нибудь их заставят поселиться где-то на одном месте, так очень скоро они ничем не будут отличаться от людей с выселок. И потому они этих людей ненавидели.

Клан Фетцеров появился в Хунсрюке в конце восемнадцатого века — по существу, это уже было отступление. Но у них еще оставалось пространство на этом плоскогорье, с уходящими в дальнюю даль горными хребтами, они чувствовали себя в безопасности в этих долинах, в этом море лесов, где деревни на раскорчеванных местах смахивали на острова, связанные между собой дорогами, узкими, точно тропинки. Тут они еще могли кое-как жить.

Но во второй половине девятнадцатого века жить им становилось труднее и труднее. Все, что они вырезали из дерева или плели, изготавливалось теперь надомниками, а то и вовсе машинами. Сеть дорог постоянно расширялась, и то, что раньше они носили продавать по домам, теперь можно было купить на рынках, которых делалось все больше, а цены были там куда ниже. Но особенно изменился лес. Прусские лесничие создали сеть просек и тропинок, и можно было предвидеть, что скоро во всем огромном лесном пространстве не останется закоулка, который не был бы тщательно измерен и разбит на квадраты. Прусская ель распространялась, безрадостные эти посадки начали затемнять горные хребты, и между посаженными по ранжиру еловыми стволами не рождалось уже больше ни растений, ни зверья. Зато сеть слежки, которую создала прусская полиция, стала еще гуще. Клан Фетцеров должен был иметь теперь все больше свидетельств, разрешений, бумаг, которые сами они не могли прочесть.

Бродячая их жизнь существенно осложнилась, хотя дороги стали куда лучше, и все чаще они долго раздумывали, прежде чем тронуться в путь. Они разделились, пытались перебиваться мелкими группами и даже в одиночку. Враждебность окружающих лесов нарастала. Они все больше превращались в огромные скопища сырой древесины. Лес уже не кормил их, не обогревал. Питание и тепло надо было приносить с собой, и они высоко ценились, когда приходилось брести в темноте под моросящим дождем, в тумане, в час алого зимнего заката, в метель, навстречу ветру, гуляющему среди елей. Да еще нужно было прислушиваться в темноте к шагам человека, бредущего тебе навстречу, — человека, затерянного в этих бесконечно пустынных местах, но с ним вместе близился и страх, а кусок хлеба в кармане и худое пальтишко становились большой ценностью. Они по-прежнему помнили все свои убежища, но было удачей, если они находили полуразвалившуюся хижину, в которой можно было лежать, прислушиваясь к шуму дождя в ночной тиши. Найти спутника — была большая удача, а когда перед ними вдруг возникали из темноты огни деревни, когда они брели мимо освещенного окна, они все больше чувствовали, как накапливалась в них усталость. Совершенно измученные, собрались они однажды в долине за деревней. Торопливо, до того, как появятся лесничие, они сколачивали хибарки. Отныне они хотели иметь на это место неотъемлемое право. Теперь они тоже стали жителями лесных выселок.

В восемьдесят седьмом году началось строительство железной дороги. Каждый человек был на счету, и Фетцер сразу поняла, что это их единственный шанс вырваться из леса. Зима послужила ей серьезным уроком. Переговоры со строительными инженерами уже тогда вела она. Мужчины будут работать лишь в том случае, если им всем разрешат разместиться в заброшенной старой пивоварне на склоне горы, чуть выше деревни. Строители этого добились. Железная дорога имела большое стратегическое значение. Фетцер делала каждое утро обход и выгоняла на работу каждого, кого еще заставала на соломенном матраце. Все помещения пивоварни они разделили деревянными перегородками. И в этих закутах жили, словно скот. Невыносимый шум вечно стоял во всех помещениях.

В той же пивоварне разместили еще и поляков, которых также наняли на строительство дороги. Сразу же началась поножовщина. Тогда Фетцер устроила первую свадьбу поляка с девушкой их клана. И стала систематически сводничать. Поножовщина прекратилась, зато распространилась религия. Поляки были католиками, как и местные крестьяне. Всех выходивших замуж девушек надо было сначала окрестить. Так верующие получили подкрепление с лесных выселок.

Мужчины их клана не понимали, что нужно работать даже тогда, когда вечером оставалось достаточно еды на следующий день. Теснота в пивоварне, шум, вечно стоящий над перегородками, монотонный характер труда, одни и те же дороги — все это их душило, было противно их натуре. Все больше людей хотели вернуться в лес. Фетцер агитировала против этого. Используя женщин. В теплом, сухом жилье женщины растили детей, которые в лесу не протянули бы и двух-трех дней. Фетцер была убеждена, что поступила правильно, вытащив своих сородичей из лесу. Но она не могла радоваться при виде мужчин, что устало сидели после двенадцати-, а то и четырнадцатичасового рабочего дня, уставившись в одну точку, она знала, о чем они в эти минуты думают, и еще она знала, что их мечту словами не одолеть. Она покупала шнапс, вернее, сивуху — первое средство против тоски. Небольшое тупое опьянение, заплетающийся язык, и вот они уже храпят. Она повела с общиной переговоры по поводу земли, и постепенно вокруг пивоварни выросли первые домишки.

Через два года дорога была построена. По случаю этого столь важного для всей округи события состоялись торжества, соответствующие значению этого дня. Деревья и вокзал были великолепно украшены зелеными ветками и флагами. Праздник был открыт поутру торжественным салютом, и местный оркестр исполнил утреннюю зорю.

Люди с горы, землекопы, стояли далеко позади, им приходилось вытягиваться, чтобы увидеть происходящее впереди.

Теперь во всей округе больше не было работы. Фетцер поехала в Саарскую область, где повсюду вводили в строй шахты и металлургические заводы. Мужчинам, работавшим там, приходилось неделями жить в ночлежках при шахтах. С общиной она вела переговоры о небольших участках земли возле их хибар для сада и для коз, свиней, кур. Крестьян пугали постройки, которые разрастались вокруг пивоварни. Тяжелый груз вражды и ненависти, который был не под силу уже многим старикам, принимали на свои плечи дети, они враждовали группами, дети из деревни и дети «с горы» находились в перманентном состоянии войны.

Еще до первой мировой войны начала вдруг быстро расширяться мебельная фабрика Цандера, и многие вернулись из ночлежек Саарской области в деревню. Все больше мужчин привыкало к постоянной работе, все лучше разбирались они в многочисленных промышленных предприятиях, кое-кто уже стал приобретать профессии, и постепенно соломенные крыши на горе исчезли. Но когда началась первая мировая война, из Трира прибыл эскадрон улан, чтобы забрать с собою тех, кто прошел медицинский осмотр, не только из хибар на горе, но и с лесных выселок тоже.

Гора считалась «красной», и до последнего момента штурмовики не отваживались туда забираться. Но в марте тридцать третьего Ба испросила аудиенции у местного группенляйтера. Сородичи потребовали от нее объяснения, но никто так и не узнал, о чем она договорилась с нацистами. Спустя несколько дней Цандер уволил самых больших крикунов. Понятно, старая Фетцер была человек властный и честолюбивый, а этот случай предоставил ей возможность свести кое-какие личные счеты. Как бы то ни было, ударные отряды штурмовиков на горе не появились.

Фрица Цандера она знала с детских лет. Отец его был высоким набожным человеком. Сын пошел явно не в отца. В пятнадцать он уже вовсю бегал за девушками в деревне. Фетцер он сделал деловое предложение еще в двенадцать лет. Во время вьюги. Он предложил ей одну марку. Это были большие деньги.

— Иди со своей маркой к Марье, — ответила она. — Скажи, что я прислала тебя.

С тех пор мальчишка всегда подмигивал, завидев ее. Даже уже много лет женатый, он время от времени заглядывал к ней.

— Ну, проказник, — говорила она, а иногда называла его «богатей», — где же шнапс?

В ответ он вытаскивал из кармана пальто бутылку можжевеловой, а она жарила ему лягушачьи лапки или ежа. На сколько же он разбогател, интересовалась она каждый раз, и Фриц Цандер неизменно отвечал, что стал куда богаче, а с тех пор, как дело пошло к войне, еще и разражался при этом громким хохотом.

От этих вечеров со старым бабником многим из работавших на его фабрике кое-что перепадало, но они даже не догадывались об этом.

Самым ужасным в действиях нацистов она считала то, что они забирали слабоумных, даже детей. «На горе» встречались и монголоиды, и эпилептики, и слабоумные. К доктору Вайдену, который выписывал свидетельства, она подступиться и не пыталась. Она обратилась к Цандеру, но тот ответил, что в этом вопросе он бессилен. Неоднократно она утверждала, что дети сбежали от них именно потому, что они слабоумные; но укрывать детей было трудно и только двоих удалось спасти. Она осматривала каждого новорожденного до того, как его регистрировали. Если у нее возникало хоть малейшее подозрение, она задерживала регистрацию, пока не убеждалась, что все в порядке. Конечно, если акушерку кто-нибудь не привозил раньше.

В пятнадцать она родила первого ребенка. Сколько детей у нее умерло, она не говорила, не говорила и того, кто был тому или иному ребенку отцом. Одни дети погибли на войне, другие уехали в неведомые страны, иные сидели в тюрьмах, другие пропали без вести. Она никогда не была замужем и никогда не училась читать и писать. Лесничий Катте дважды приказывал ее высечь. Она всегда ходила с распущенными волосами, даже когда волосы уже поседели. От забитого теленка или коровы она ела только глаза, вымя и язык, от свиньи — мозги. Она умела перерезать глотку ягненку, знала множество лекарственных трав и места, где растут белые грибы. Иногда она ночевала в лесу, и крестьяне узнавали у нее, какая ожидается погода. Священники при виде ее осеняли себя крестом, но женщины прибегали к ней за советом, как бесплодные, так и беременные. Теперь она иной раз говорила, что хочет умереть.

Старая Фетцер любила слабоумных. С нею они держались спокойно. Она считала, что они видят то, чего не видят другие. Случалось, она беседовала с луной. Выйдя из дверей, она кланялась луне в пояс. Когда она думала, что ее никто не видит, она уподоблялась ведьме, не поймешь — то ли женщина, то ли мужчина. Она была последней в длинном шествии своего народа по дорогам Европы, некогда королева рыцарей длинного ножа, никто не мог с ними сравниться в быстроте хватки да в умении уносить ноги. Она была богиней любви в зарослях горького дрока, она была богиней смерти в густом кустарнике в зловещие ночные часы, когда луна проглядывает меж голых сучьев, холод подступает к сердцу, а лисы подкрадываются все ближе и ближе. Она привела свой народ в кирпичные дома, в тепло. Но сама она все чаще спускалась в долину, сырую и узкую, в самое пустынное место позади деревни, теперь заросшее кустами ежевики и внушающее страх всем окрестным детям, садилась там на замшелые развалины — когда-то их первые хижины, — развалины, где они хоронили своих мертвецов.

VII

Стоял февраль, уже несколько дней шел снег, и дом был пуст. Улли поступил в ученье, Фредди и Герман тоже ушли из школы. Одиннадцатый класс наконец-то перестал внушать фройляйн Вайхман ужас.

С приближением зимы дом Хаупта пустел все быстрее. Высокие, просторные комнаты практически невозможно было протопить тем небольшим количеством дров, которое им давали. Комнаты так и оставались пустыми, с тех пор как их покинули. В промерзшем доме Вернер и Георг сами теперь казались незваными гостями, чужими друг другу людьми. Время от времени наверх к Георгу доносились фортепьянные аккорды или звуки виолончели. Вот уже несколько дней шел снег. Сначала он шел час-другой в день, а теперь падал беспрерывно — ровно, усыпляюще кружились снежинки за окнами. В деревне становилось все тише.

На письменном столе Георга лежал лист бумаги. На нем было написано: «Дорогая мама…» И указана дата. Трехдневной давности. Как-то вечером Георг зашел к брату.

— Дай мне ее адрес, — выпалил он.

Хаупт сразу понял, кого он имеет в виду.

Дело было в начале декабря сорок четвертого года, вскоре после того, как Шарлотта познакомилась с Пельцом. Георг сошел с лестницы вниз, а мать шла с подносом, на котором стояли кофейные чашки, в музыкальный салон. Из открытой двери до них доносились голоса и смех. Тетя Бетти опять пригласила своих солдат. На какое-то мгновение Георг и его мать застыли друг против друга.

— Как ты выглядишь? — буркнул Георг.

— А как я должна выглядеть? — удивилась Шарлотта Хаупт.

На ней было платье, которое она надевала довольно часто, чуть-чуть открывающее шею и плечи, собственно говоря, это было летнее платье, но ничего необычного в нем не было.

— Ну так что во мне такого? — продолжала Шарлотта Хаупт.

Георг резко повернулся к ней спиной. И вышел из дому с таким видом, будто был ужасно оскорблен.

Но как же он на меня посмотрел, подумала Шарлотта Хаупт. Среди общего смеха в музыкальном салоне выделялся голос Бетти. Она снова была в прекрасной форме. Шарлотте вдруг показалось, что она больше ни за что не сможет войти в салон. Мужа она в то время видела редко, а когда они встречались, он, проведя пальцем по мебели, совал ей палец под нос, суп ему казался то пересоленным, то недосоленным, он бродил по дому с таким видом, будто хотел разнести все вдребезги. Она теперь часто стояла у окна и теребила носовой платок, глядя на улицу невидящими глазами. А Бетти смеялась, и порой казалось, что она, окружая себя всеми этими мужчинами, издевается над собой. Иной раз Шарлотта думала, что виновата во всем только та, что сидит наверху, эта Штайн, порой Шарлотта словно чувствовала сквозь потолок, как та давит ей на затылок, этакая черная злая масса.

Но это же ерунда, убеждала она сама себя.

Луиза Штайн почти не спускалась вниз, точно она тоже что-то почувствовала.

Однажды Шарлотта проходила мимо церкви. Она услышала звуки органа и вошла внутрь. Церковь была пуста. Пельц импровизировал. Никогда еще не слышала она более смиренной музыки. И как только она поняла, что не боится его, ей стало страшно. Но что же предшествовало этому?

Георг тогда не мог еще ничего знать о Пельце. Но он говорил с ней так, подумала она вдруг, будто он уже все знал. Выходит, было что-то такое в ней самой, что изменилось?

Форт расположен был на высоте тысяча двести метров, примерно на полпути к вершине хребта, за которым, по другую сторону пустыни, спускаясь во влажные леса дельты, начиналась территория противника. Зоной их боевых действий была полоса пустыни шириной около трехсот километров между дельтой реки и горами. Они никогда не видели противника. Внезапно раздавался топот лошадиных копыт, слышались крики, щелканье винтовочных выстрелов, в лучшем случае они видели белые тени в добела раскаленном зное пустыни — и считали бы, что все это мираж, если б на песке не оставался после этого их камрад, когда убитый, а когда раненный.

Боевые приказы отдавал полковник. И всегда неожиданно. Многие дни проходили в ожидании, и вдруг — сигнал тревоги, нередко даже ночью. О планомерных операциях нечего было и думать. Противник появлялся и исчезал по загадочным законам. И было непонятно, кто здесь с кем играет. Иногда они видели полковника на вышке — глядя в старинный полевой бинокль, он обозревал простирающуюся внизу равнину. Заметив, что за ним наблюдают, он отступал в тень. Приказы передавал его адъютант, сам он — никогда. Адъютант, хоть и не намного старше, чем они, был совершенно неприступен. Зато полковник, худощавый, лет пятидесяти, седой как лунь, был едва ли не общительным. Но обращаться к нему с расспросами нечего было и думать.

Солнце пылало здесь холодным огнем. По ночам морозило. В густой синеве разгуливал только ветер, шлифующий камни. Иногда раздавался клик орла, гнездовье которого находилось прямо над фортом. Кто поднимался сюда, быстро делался молчаливым. Все, что было прежде, оставалось где-то там, за раскаленным горизонтом. Никто не знал, когда придет его час.

В своих белых маскировочных халатах они проскальзывали, словно в немом кошмаре, мимо высоченных обломков скал, перекатывались через белые гребни дюн, спускались в широкие котловины, над которыми жаркий воздух дрожал, словно кипящая вода. Иногда они целыми днями скакали по горам безнаказанно, а потом вдруг попадали неподалеку от форта в засаду.

Раненого они уносили с собой и, был ли он мертвый или живой, укладывали на кровать в комнатушке рядом со столовой, в этой комнатушке с выбеленными стенами стояла только одна кровать, двери туда были всегда открыты. Они и ужинали при открытых дверях. Сидели в черной, наглухо застегнутой форме за узкими длинными столами, во главе — полковник, который беседовал с ними за ужином, ординарцы в белых кителях подавали еду, а в соседней комнате лежал мертвый или раненый камрад. Впрочем, это было почти одно и то же, ни одного раненого они так и не выходили, хотя был в форте свой врач, старый, угрюмый человек, он редко выходил к ним и никогда не садился с ними за стол.

Вернер не спрашивал у Георга, написал ли тот матери. Как-то вечером он поднялся к нему с двумя конвертами, на которых были наклеены марки.

— Спасибо, — только и сказал Георг, — положи их на письменный стол.

Он лежал одетый на кровати и читал. Снегопад парализовал все движение в округе. Давно уже школьники, приезжавшие из близлежащих деревень, не могли добраться до школы, и теперь занятия, которые проводили Хаупт и его коллеги, можно было назвать разве что аварийными.

Поначалу Георг встречался с Улли и остальными без определенной цели. Они просто собирались где-нибудь в одном месте. Пока однажды вечером возле них не остановился шарфюрер Нагель. Они выбросили высоко вверх правые руки в молодцеватом приветствии, и Нагель, заложив руку в перчатке за спину, осведомился, в каких отрядах гитлерюгенда они состояли и какие исполняли там обязанности. Понятно, они были польщены, и Нагель, вокруг которого образовался полукруг, явно наслаждался ситуацией. И все же он допустил ошибку. Он решил, и это было заметно по его манере задавать вопросы и выслушивать ответы, что Улли их предводитель. Однако, когда он спросил, встречаются ли они регулярно и когда назначена следующая встреча, Улли вопросительно взглянул на Георга. До этой минуты Нагель не обращал на Георга никакого внимания — они лишь раз быстро взглянули друг на друга. Зато теперь Нагель повернулся к Георгу. До сих пор Улли стоял во главе полукруга, который образовался вокруг Нагеля, Георг же — немного в стороне, чуть ли не крайний слева. Теперь симметрия была нарушена, и, пока Нагель говорил с Георгом, сформировался новый полукруг, во главе которого стоял Георг. И если с Улли Нагель разговаривал покровительственно, то с Георгом он держался подчеркнуто официально. Довольно мерзкий тип, решил Георг.

— Думаю, мы встретимся послезавтра, — ответил Георг. — На этом же месте и в этот же час.

— Ну, мы наверняка еще увидимся, — сказал под конец Нагель, улыбнулся всему полукругу и, сделав прощальный жест, удалился.

Теперь заговорили все сразу, перебивая друг друга. Только Георг стоял в стороне и молчал. Он был уверен, что этот тип явится снова, и не ошибся. Когда через два дня они встретились, к ним на американском трофейном джипе подъехал Нагель.

— Не предпринять ли нам небольшую прогулку, уважаемые господа?

Он показал им, что такое езда по пересеченной местности. Потом привел их в школьный класс, где расположилось его подразделение, и водрузил на стол пулемет. Тут уж Георг окончательно понял, что удержать других отныне невозможно.

Они стояли вокруг стола.

Нагель начал объяснять назначение отдельных частей пулемета, и Георгу пришло в голову, что делает он это как агент торговой фирмы.

За теорией последовала практика, и вскоре они уже лежали в противотанковом рву, вырытом угнанными на принудительные работы русскими, и стреляли боевыми патронами. Шарфюрер Нагель обучал их самолично. Когда все было готово, вперед выходил Георг и ложился к пулемету. Приглашения он не ждал и сам решал, кто будет стрелять следующим. Из карабина, из автомата или из пулемета — результаты у него были всегда самые лучшие. Улли, правда, бросал гранату дальше, зато Георг — точнее. Проделывал он все совершенно спокойно, он вообще всегда был полон спокойной и холодной решимости на военных занятиях. Что бы они ни делали, первым всегда был он. Ему и в голову не приходило, что кто-то другой хочет быть первым. Вопросам больше не было места. В любой момент он точно знал, что надо делать и кто должен это делать. Поведение Нагеля наконец-то достигло той степени деловитости, которой так хотелось Георгу. План военной подготовки и несения службы они обсуждали совместно. Они вели переговоры как командиры двух самостоятельных подразделений.

Впрочем, главарь вервольфов Хаупт был еще не настолько самостоятелен, чтобы матери не нужно было гладить ему коричневые рубашки.

— Кстати, я требую, чтобы ты извинился, — сказала Шарлотта Хаупт.

— За что?

— Ты прекрасно знаешь.

Шарлотта ждала. Он стоял, уставившись куда-то в пустоту. И она вдруг поняла, что требовать от него извинения ни к чему. С большим удовольствием она прижала бы его, как в прежние времена, к себе. Однако она сознавала, что такое больше невозможно. Не только потому, что он, видимо, не допустил бы этого, но и сама она не смогла бы этого сделать. Многое, что долгие годы было для них само собой разумеющимся, оказалось вдруг невозможным. Так что же произошло?

Георг выхватил у нее из рук рубашку и ушел.

Шарлотта долго боролась с собой, решала, пригласить ли ей Пельца. И, когда осознала, что не может даже точно сказать, с чем она борется в собственных мыслях, сразу решилась. В конце концов, это же смешно. Она ведь не девчонка. И вот однажды под вечер, когда Пельц пришел к ней на чашку кофе, она, услышав шаги Георга, вышла в коридор.

— Георг, поди сюда на минутку. Господин Пельц, это Георг.

Пельц встал. Георг подал ему руку.

— Раз ты не хочешь больше играть со мной в четыре руки, — сказала Шарлотта Хаупт, — это будет делать господин Пельц.

Он, правда, подал руку Пельцу, но смотрел он при этом на мать. И долго смотрел только на нее. Шарлотта Хаупт выдержала этот взгляд.

— Мы тебя не задерживаем, — сказала она.

Потом однажды, вернувшись поздно с ночных учений, Георг увидел свет в музыкальном салоне. Он вошел. Он застал мать вместе с Пельцем возле рояля, однако они не играли. Шарлотта Хаупт вскочила. Пельц опустил голову. Она шагнула к сыну. Хотела что-то. сказать, и если бы была в силах, то, наверное, сказала бы так: сейчас я тебе кое-что объясню, знаю, ты этого не поймешь, но изменить ничего нельзя. Однако она ничего не сказала, и сын вышел, закрыв за собой дверь.

С того вечера Шарлотта произносила имя Пельца только в сочетании с притяжательным местоименением. Пельц отныне был «ее Пельцем».

— Где мой Пельц? Пельц, поди-ка сюда.

И, когда Пельц стал ее Пельцем, она начала играть вместе с ним вальсы.

Форт в горах был огромный. У каждого здесь была своя комната, выбеленная, обставленная лишь самым необходимым. Потребность в одиночестве росла, чем дольше человек оставался наверху. Помещений было так много, что далеко не все комнатушки были заняты. По соседству с каждой обитаемой комнатой было еще три-четыре пустовавших.

Однажды после десятидневного марша они добрались до края пустыни, где высокое горное плато круто спускалось к вечнозеленым лесам дельты и где начиналась территория противника. Молча смотрели они на это лесное море, на поблескивающие ручейки, бегущие между деревьями. Влажный лес поднимался вверх по склону гор. Ветер гнал на горы теплый и сырой воздух. Они повернули назад. В конце концов, у них не было приказа заходить так далеко.

В получасе верховой езды от форта находились развалины, куда часто приходил юный фенрих[53]. Коническая усеченная башня, сложенная из гигантских, аккуратно обтесанных камней, возвышалась над хаосом развалин, над лабиринтом фундамента. Время от времени почва то тут, то там оседала, и тогда сквозь бреши глазу открывалось наполовину обвалившееся подземелье. Не только сами развалины, вся местность вокруг, казалось, была прорезана подземными ходами. Когда фенрих хотел подняться на башню, ему приходилось перелезать через огромный продолговатый камень, который загораживал низкие ворота в полуразвалившихся крепостных стенах. За воротами на низком плоском камне обычно лежала змея. Темного, почти черно-зеленого цвета, она каждый раз минуту-другую смотрела на него, приподняв треугольную голову над свернутым кольцами телом, а потом равнодушно исчезала под камнем.

Все, кто прибывали в форт, проходили подробный инструктаж — здесь, в горах, попадались ядовитые змеи. И, разумеется, фенрих тоже их опасался, однако с этой змеей его связывали, можно сказать, дружеские отношения. Он называл ее хранительницей святыни. Знал он и еще одну змейку. Та обитала в гальке, засыпавшей развалины. Она была чрезвычайно пуглива. Как бы осторожно он ни двигался, она, видимо, чувствовала шаги задолго до его появления. Он видел ее всего раза два-три. И всегда бывал точно ослеплен. Она была зеленовато-золотистая, и невозможно передать словами удивительные переливы ее красок, когда она исчезала под скалистой плитой.

Мучили ли его мысли о родине? Когда прибывал продовольственный транспорт, фенрих бросался вниз, совал руку в мешки с овсом, вдыхал запах сена, разглядывал корзины с фруктами. Иногда, когда колонна возвращалась вниз, вместе с ней отправляли вниз и одного из них. Однако лошади ему не давали, ему приходилось сидеть в телеге позади возницы. Но хуже всего было то, что случалось с виновным накануне вечером. Ординарцы входили с огромными серебряными подносами, уставленными всевозможными яствами, они обносили всех сидящих за столом, только виновного пропускали. Ужин проходил, как всегда, и только один человек не участвовал в беседе, не смеялся вместе со всеми, не ел, а сидел, уставившись куда-то в пустоту. Никто не осмеливался спросить, в чем состояло его упущение, но, что упущение имело место, никто не сомневался, пусть даже свидетелей не было.

Фенрих старался теперь держаться в стороне. Но при этом спрашивал себя, не потому ли он так часто бывает один, что другие избегают его? Он сидел на скале над развалинами, темнело. Горы лежали перед ним, словно изломанный скелет, и долина, будто синими чернилами, была залита вечерним светом. Вдруг за его спиной раздался клекот, он пригнулся, холодная тень скользнула над ним, и орел камнем упал вниз, а когда взвился вверх, то в клюве держал золотую змею.

Фундамент форта поднимался, казалось, откуда-то из глубин горного склона; однажды вечером фенрих спустился по одной из узких лестниц вниз, к обслуге. Была темная, безлунная ночь, и вдруг он оказался перед освещенным окошком. В стене метровой толщины оно больше походило на бойницу. Глубоко внизу, словно в подземелье, стояла перед чаном одна из служанок и мылась, обнаженная до пояса. Она плескала воду себе в лицо, и тяжелые ее груди подрагивали. А потом ему показалось, что дверь отворилась и кто-то вошел. Служанка выпрямилась, рассмеялась, что-то сказала, а груди ее все так же подрагивали, но тут погас свет.

Когда на следующий день фенрих шел к конюшням, он встретил ту служанку. Проходя мимо, она взглянула ему в глаза и улыбнулась. Но как она догадалась?

Он сделал непростительное. Но на другой вечер снова пошел вниз. Окошко было темным. И в следующие вечера тоже. А потом однажды окошко опять осветилось. Она лежала в постели, чуть отвернув лицо в сторону. Затем медленно стянула с себя одеяло. Она лежала нагая. Он долго стоял у окна. А потом свет погас.

Поднялся ветер. Стало теплее. Хаупт тревожился. Наверху было подозрительно тихо. Под самыми разными предлогами он заглядывал к Георгу, но неизменно находил его спокойным, чаще всего Георг читал, положив ноги на письменный стол, или проглатывал страницу за страницей, устроившись в постели.

В конце концов Хаупт сказал:

— Тебе ведь не нужно писать так много. Напиши просто, что все в порядке, что ты жив, здоров, большой привет.

— Я подумаю.

Шарфюрер Нагель был, вообще говоря, доволен своими питомцами.

— Как правило, — он покачивался на носках, — на похвалы я скуп, но в данном случае похвала необходима.

Сейчас уши у них покраснеют от гордости, подумал Георг. Нагель стал чрезвычайно осторожным с тех пор, как однажды обронил замечание, будто женщины и лошади требуют одинакового обращения. С тех пор в присутствии Георга Нагель не шутил. Зато сказал кое-что другое:

— Если сюда придут американцы, здесь не должно остаться камня на камне.

Все сделали вид, будто ничего не слышали, но взгляды Нагеля и Георга встретились.

Когда бы они ни появлялись в деревне, они сталкивались с ненавистью, правда скрытой, поскольку их защищал Нагель со своими людьми. Пути назад у них не было — из-за будущих насмешек, но, главное, из-за Нагеля. Тот уложил бы их на месте, вздумай они увильнуть. Вполне возможно и даже весьма вероятно, что это понимали все. Только никто об этом не говорил. Напротив, ем ближе подходил фронт, тем отчаяннее они делались. Каким бы мерзавцем этот Нагель ни был, он-то будет сражаться. А ничего другого Георгу и не надо.

Их известили об очередном продовольственном транспорте. Он должен был прибыть около полудня. Фенрих узнал об этом утром. Все приговоры выносились по вечерам. Ему казалось, что он уже много раз ловил на себе косые взгляды товарищей; однажды за ужином, неожиданно подняв глаза, он заметил на лице полковника улыбку, которая больше, правда, походила на язвительную ухмылку. Многие из сидящих подавляли такую ухмылку. Полковник, встретив его взгляд, отвернулся.

Наступил вечер, ординарцы вошли в столовую с кувшинами для вина и подносами, уставленными едой. Они обносили сидящих за столом и приближались все ближе. Фенрих взглянул на полковника. Тот беседовал с новичком. Фенрих вздрогнул, когда в бокал ему налили вина. На мгновение полковник поднял глаза и взглянул в его сторону. Он снова ухмыльнулся, как и раньше, но на этот раз зловеще. На утро транспорт покинул форт.

Однако конюхи стали вдруг относиться к нему слишком фамильярно, и это внушало тревогу. Хотя они знали, что он не понимает их языка, они пытались что-то ему сказать. Они бормотали, улыбались, подмигивали, ухмылялись, какие-то сгорбившиеся людишки, тупые и коварные. Но уже заметно было, что они отдавали ему предпочтение, иногда они знаками зазывали его в темные углы и с непристойной усмешкой показывали ему странные резные дощечки, на которых он ничего не мог разобрать.

Как-то вечером, когда Георг возвратился домой, до него из музыкального салона донеслись звуки вальса, впрочем сыгранного весьма скверно — мать так играть не могла. Он отворил дверь. Мать танцевала с Пельцем. Тетя Бетти танцевала с фельдфебелем, его дед — со связисткой. В комнате было полно женщин, солдат, смеха, дыма, да тут еще звуки этого простенького вальса.

Тетя Бетти бросилась к нему, втащила в комнату. Вмиг его окружили хохочущие, перебивающие друг друга женщины. Но он кинулся прочь.

Вот уже несколько дней, как на форт налетела саранча — тучи саранчи налетели, обрушились ливнем. Повсюду что-то копошилось, ползало, трепетало. Лестницы и наружные галереи покрыты были зеленоватой, вонючей слизью. Внизу, в деревне, батраки выпустили свиней. Те чавкали, роясь в кучах насекомых, которые сгребали батраки. Многие свиньи просто бегали, раскрыв пасть, и хватали саранчу на лету.

Одну свинью батрак загнал в боковой двор. Там в чане дымилась горячая вода. У стены стояла лестница, на столе были расставлены миски и чаны. Там же были выложены длинные узкие ножи, пилы, топоры. Свинья обнюхивала гору саранчи. Батрак медленно подошел к ней. Осторожно, чтобы не испугать животное, занес топор. Но, должно быть, почувствовал на себе взгляд фенриха. Он поднял глаза, рассмеялся и всадил топор животному меж глаз. Свинья завизжала и повалилась на бок. Батрак тут же накинулся на нее, вонзил ей в шею нож и подставил к ране миску. Кровь алым потоком хлынула в миску. Визг ослаб. Батрак нажимал на передние ноги, чтобы кровь текла быстрей. А потом, освежевав и разделав тушу, подвесил ее к лестнице головой вниз.

Когда Улли принес весть, что эсэсовцы смылись, Георг ощутил не разочарование, а лишь мрачное удовлетворение. Он почувствовал, что их предали, позже, когда увидел американские транспортные колонны. Когда увидел, что крестьяне выезжают в поле на телегах, а женщины и дети тянутся с тачками в лес за хворостом, когда он, спрятавшись в кустах, окружавших рыночную площадь, увидел, что американцы наливают подошедшим детям в молочные бидоны кофе, увидел, что они выменивают партийные значки, нарукавные повязки со свастикой и кинжалы штурмовиков, что несгибаемые, казалось бы, нацисты подобострастно беседуют с американскими офицерами. Все это он видел. И слышал, как бьют часы на церковной колокольне, слышал удары в обычное время и столько же, сколько всегда. Постепенно он начал понимать. Катастрофы не произошло. Люди занялись текущими делами. Просто продолжали, и всё.

Самым трудным в те дни, что он провел в лесу, был холод. Брошенная форменная одежда, плащ-палатки, которые он навернул на себя, превратили его в какое-то немыслимое чудовище. Но под всем этим на нем была и собственная форма. Лишь поздно ночью он отваживался разводить костер в одном из покинутых блиндажей. Но этого огня было недостаточно, чтобы согреться. Он рад был, если мог хотя бы просушить свои вечно сырые вещи. Крошечная искорка жизни среди безбрежного вымокшего леса, голых скал и пронизывающего ночного ветра — это он, Георг.

О сне и думать было нечего. Когда он начинал засыпать, между деревьями появлялись какие-то лица, и он просыпался, вскакивал и бежал куда глаза глядят.

Однажды Георг увидел Улли. Он лежал на горе, на лесной опушке, в кустах рядом с дорогой, и вдруг увидел Улли, проезжающего мимо на мотоцикле. Вот тут он впервые почувствовал, что его предали и продали.

В ту же ночь он сдался. Но сдаться он хотел американцам, а не этим лицемерам. Он ведь солдат, а не преступник. В ту же ночь он перелез через забор, окружавший склад вермахта, и подошел к часовому, который спал, сидя на ящике, с винтовкой в руках. Георг поднял камень и швырнул в окно, под которым сидел часовой. Это означало, что он хотел залезть на склад.

В первое время у Леи Грунд его все время подкарауливал Улли. Георгу всегда удавалось ускользнуть от него, но Улли не оставлял своих попыток. Однажды ему почти удалось захватить Георга врасплох. Георг сумел в последнюю минуту шмыгнуть в сарай. Спрятавшись за соломорезкой, он видел, что Улли остановился в дверях.

— Я же знаю, что ты здесь, — сказал Улли.

Георг не пошевельнулся. Вглядываясь в полумрак сарая, Улли рассказал ему, почему он должен теперь возить этого Кранца, как обстоят дела у других и что они встречаются снова.

— Выходи, — сказал Улли.

Потом — Георг ему не ответил — он ушел, но был уверен, что Георг его слышал. И вот на шоссе, когда все возвращались с поля и Георг шагал за повозкой, Улли неожиданно подъехал к нему сзади на своем «хорексе», и тут уж Георг больше не раздумывал, а прыгнул на заднее сиденье.

Письмо к матери все еще лежало недописанным на столе у Георга. Вокруг дома бушевала непогода. Оттепель продолжалась, теперь уже дождь мешался со снегом. С грохотом срывались с крыши снежные глыбы. Ветер завывал в разбитых окнах.

И еще раз приснился Георгу форт. Вместе со следующим продовольственным транспортом прибыла военная полиция. Полковника арестовали. Боевые действия они вели с подразделениями соседнего форта. Никакого противника не было.

Хаупт нервничал.

— Что ты делаешь там, наверху? — крикнул он. — Спускайся вниз.

Георг показался над перилами.

— А тебе-то что? — прокричал он в ответ.

Натянув на себя пальто, закутавшись в старые попоны, они смахивали на двигающиеся кучи старья.

— Помоги мне заколотить окно! — еще раз крикнул Хаупт.

Лица у них посерели и осунулись, волосы свалялись. Зима казалась бесконечной.

— Пусть льет во все дыры, огрызнулся Георг. — Наплюй.

Невероятно, откуда только не хлестала в дом вода. Самую большую течь давала крыша. Одновременно заделать все прохудившиеся места Хаупт не мог. Он ходил на свалку металлолома в районе вокзала и собирал там пустые консервные банки; по полу в поисках течи путешествовали ведра, тазы, ушаты, сахарницы, салатницы, кофейники, суповые миски. На ночь он ставил себе будильник и ползал со свечой между жестянками и фарфором, между кастрюлями и молочниками, выливал из них воду, подставлял их под течь, аккуратно пододвигал, куда надо, ведь повсюду капало, лило, текло и плескало. И все-таки, как он ни старался, потеки на штукатурке расползались, краска лупилась, трещины на потолке становились все больше, плесень покрыла оконные рамы, и по всему дому распространился запах гнили.

Много возни было с выдранными оконными рамами, зияющими дверными проемами, прохудившимися кровельными желобами. Он искал в развалинах доски, которые еще можно было пустить в дело, особенно те, в каких остались гвозди — они ведь были еще большей редкостью, чем доски. С проклятиями выпрямлял он их на полу кухни, без устали пилил и стучал молотком. Ноготь на большом пальце левой руки давно уже посинел, он вовсю крыл брата, спокойно сидевшего наверху, проклинал строптивые или, наоборот, слишком уж податливые гвозди, шпаклевал рамы и промазывал щели, так что снаружи казалось, что дом аккуратно заколочен и забаррикадирован.

Все, что он находил в доме из чужой мебели или чужих вещей, даже годное к употреблению, он тут же разбивал в щепы или вышвыривал в снег за дверь.

С наступлением холодов он начал потирать руки. Как в прямом, так и в переносном смысле слова. Утром он первым делом подходил к термометру. Злорадствовал, если температура падала. Даже сам обморозившись и дрожа от холода, он радовался, глядя на непрошеных своих гостей, ковыляющих на негнущихся от холода ногах. Холод и снег были его лучшими союзниками, и хотя ему было жаль, но он расшатывал доски на заколоченных окнах, открывал, когда все спали, боковые двери, устраивал сквозняк, даже небольшие снежные заносы в коридорах. И это подействовало. В конце концов все непрошеные гости с проклятиями выехали. Многие просто исчезли, не попрощавшись и не поставив его в известность. Теперь у него опять было полно дел — надо было забивать щели, и те, что он сам создавал, и новые, возникшие за это время.

Но больше того, что нужно было для защиты дома от холода и воды, он не делал. В гостиной он поставил козлы, на которых пилили дрова, здесь же хранились те бесценные полтора центнера брикетов, что были выделены им на зиму. Борясь с просачивающейся во все щели водой, Хаупт заново узнавал родительский дом; в самых темных углах, под старой рухлядью, в подвале он раскапывал разные примечательные вещи. Крестовину для рождественской елки, эту проклятую штуку, в которой они никак не могли установить елку ровно. Его первый ранец. Эспандер отца (однажды Эразмус Хаупт решил, что будет заниматься утренней гимнастикой, по почте наложенным платежом выписал себе эспандер и какое-то время растягивал его по утрам с перекошенным от напряжения лицом). Тетрадь для сочинений за шестой класс. Сломанные лыжи.

Георга он почти не видел.

Шел тысяча девятьсот двадцать второй год, когда Эразмус Хаупт начал строить свой дом. Отец его умер, ему выплатили полагавшуюся долю наследства, и Эразмус Хаупт решил найти свое место на этой земле. Повествование о постройке этого дома занимает в семейной истории Хауптов такое же место, как история сотворения мира в Библии, и архитектор Май признавался впоследствии, когда все уже было готово, что более беспокойного и в то же время интересного владельца стройки он не встречал в своей жизни. Но Эразмус Хаупт вовсе не относился к тем бесконечным придирам, которые все всегда знают лучше и которым никогда не угодишь. Просто у него были вполне определенные представления о том, в каком доме ему хотелось бы жить.

Он не мог найти для осуществления своих планов более неподходящего человека, чем архитектор Май: тот по всем вопросам жилищного строительства придерживался взглядов, совершенно противоположных взглядам Эразмуса Хаупта.

Эразмус Хаупт, однако, настаивал на том, чтобы работы были выполнены именно архитектором Маем, даже когда тот после первой беседы хотел было отказаться от заказа. Но Эразмус Хаупт не отступал до тех пор, пока Альбин Май внезапно не заинтересовался со своей стороны и не принял заказ-подряд на постройку дома.

Ну а затем начались баталии, и продолжались два года. В итоге оба стали друзьями. Почти по всем вопросам у них были противоположные мнения, но они стали друзьями. Пока нацисты не забрали Альбина Мая в тридцать третьем из его трирской квартиры на Бротштрассе. С тех пор он исчез.

Естественно, что дом, который строил Эразмус Хаупт, был не простым домом. Это был, как выразился Альбин Май вначале, памятник, который Хаупт ставил Шарлотте, или, как говорил Май в конце, тюрьма, в которую он хотел ее заточить. Конечно, в деревне злословили о заместителе директора Хаупте. Такой жене, замечали некоторые, приходится строить дом, соответствующий ее общественному положению. Да, соответствующий, отвечал на это Эразмус Хаупт. Но не ее, а моему общественному положению. У них с Шарлоттой никогда не было споров по поводу ее происхождения. Зато в отношении окружающих он был чувствителен в этом вопросе чрезвычайно. Ведь он женился на Шарлотте фон Лобовиц не из-за ее благородного происхождения, но вопреки ему. У Эразмуса Хаупта была в этом вопросе своя гордость.

С этой гордостью было связано и то событие, что положило начало семейной легенде Хауптов, тот знаменательный момент, когда одиннадцатого ноября тысяча девятьсот семнадцатого года он около пяти вечера позвонил у ворот виллы Лобовицев, приказал доложить о себе, прошел к судье фон Лобовицу и потребовал руки его дочери. Это был казус столь же немыслимый, сколь немыслимы были обстоятельства, при которых она подцепила этого деревенского парня — подумать только, в кафе.

Эразмусу Хаупту шел тогда двадцать второй год, с ранением в плечо он лежал в берлинском госпитале, а когда получил первую увольнительную, то отправился в город. На Унтер-ден-Линден он зашел в кафе, где древний, облаченный во фрак кельнер, выражая всем своим видом презрение, препроводил его к свободному столику. Осмелившись наконец поднять глаза, Эразмус Хаупт встретил взгляд Шарлотты. Рядом с нею сидела молодая женщина, выше, стройнее, но старше Шарлотты, видимо ее сестра, потому что, пожалуй, только сестра могла позволить себе выговаривать кому-то так, как делала это во всеуслышание молодая, энергичная дама.

— Ну ты и нескладеха, — громко шипела она, — опять по-дурацки вела себя вчера вечером, надоела этому Вальдерзее до чертиков, что видно было невооруженным взглядом, ты просто дура, другого объяснения я не нахожу, и твоя игра на рояле всем давно действует на нервы, я, во всяком случае, не позволю такой идиотке губить свою судьбу.

Шарлотта сначала опустила глаза, но, должно быть, этот серьезный молодой человек смотрел на нее так, что ей не надо было стыдиться. Она снова подняла глаза, и, пока сестра ее распекала, они оба не сводили друг с друга глаз.

Пока Виктория фон Лобовиц не заподозрила чего-то и не обернулась.

— Да это неслыханно! — воскликнула она.

Вскочив, она еще раз глянула на Эразмуса Хаупта, в замешательстве схватила свою сумочку и прошуршала к выходу. Эразмус Йозеф Бенедикт Хаупт встал и подошел к столику Шарлотты.

Шарлотта фон Лобовиц была младшей из четырех сестер Лобовиц. Но от блеска того дома, в котором жил судья фон Лобовиц, у Шарлотты было очень мало. Для портних, которых три ее сестры заставляли в поте лица зарабатывать свой хлеб, она была слишком толста, для званых вечеров — неостроумна, для седовласых остэльбских помещиков слишком бедна, а для вылощенных шустрых молодых людей, с которыми танцевали ее сестры, слишком уж прямодушна. Единственное, на что она годилась, — это аккомпанировать на рояле, когда все хотели танцевать. Добродушная и непоколебимо честная девушка, только она из всех сестер похожа была на мать, а ту с незапамятных времен называли просто Лотхен. Но еще больше она похожа была на свою няню, Йетхен Грабовски из Доберана. Для Шарлотты фон Лобовиц Эразмус Хаупт был избавлением.

Вот так и дошло дело до того вечера, когда Эразмус Хаупт предстал перед судьей фон Лобовицем. Давид предстал перед Голиафом, скромный виноградарь перед судьей, ефрейтор перед майором запаса, республиканец перед монархистом, демократ перед реакционером, гражданин рейнских провинций перед пруссаком.

Экхард фон Лобовиц едва не задохнулся. Но через два дня его младшая дочь упаковала с помощью Йетхен Грабовски чемоданы, заказала извозчика, подъехала к казарме Эразмуса Хаупта, прихватила своего Эразмуса, который как раз получил отпуск для поправки здоровья, и, когда судья фон Лобовиц что-то заподозрил, она уже давно сидела в скором поезде, следующем в Кёльн.

Впрочем, гораздо больше уважения, чем к Экхарду фон Лобовицу, Эразмус Хаупт питал к своей матери, и часто еще потом он рассказывал, как дрожали у него коленки, когда он ввел Шарлотту в родительский дом в Винхерингене, точнее говоря, в кухню, а оттуда провел в кухню для приготовления корма скоту, где мать варила картофель свиньям. Но и мать, видимо, относилась к сыну с не меньшим уважением и поэтому не выгнала его сей же час вместе с его «берлинской мадам» — пруссачкой, да вдобавок еще и «фон». Элизабет Хаупт молча выслушала, как он представил ей свою Шарлотту, вытерла руки о фартук и отправилась на кухню варить им кофе.

Шарлотта Хаупт осталась, Эразмус вернулся в Берлин, чтобы демобилизоваться из кайзеровской армии — он не мог свободно двигать правой рукой (улучшение наступило лишь много позже). После этого он уехал в Трир, чтобы закончить там педагогический институт. Шарлотта между тем засучила рукава и принялась за дело. Очень скоро запуганная толстушка превратилась в веселую, уверенную в себе молодую женщину с явной склонностью к грубоватым шуткам в духе Йетхен Грабовски.

В девятнадцатом году Эразмус Хаупт сдал государственный экзамен, в том же году он получил назначение в деревню, спустя два года должность эта была закреплена за ним пожизненно, а еще через год он начал строить дом.

Альбин Май дома этого не одобрял, но строил. Альбин Май носил мягкие фетровые шляпы и был закоренелым холостяком. Он отвергал дома для одной семьи, в принципе. Жить так, считал он, уже не в духе времени, да и сама семья тоже не в духе времени.

— Минутку! — восклицал Эразмус Хаупт. — Я за тобой не поспеваю. Мы смели великолепие кайзера и князей, теперь мы создаем республику, теперь я создаю свою жизнь.

Чтобы удовлетворить заказчика, Альбину Маю надо было для начала понять, что представляет собой человек, сказавший «я создаю свою жизнь». Ему надо было понять, что представляет собой Шарлотта. Потом ему надо было понять, что такое республика. И еще Альбину Маю, старому холостяку, надо было понять, что такое брак. И, когда он все ото понял, он уже построил дом, в который неизменно возвращался, когда смертельно уставал и не знал, как жить дальше.

Ханна была права. Когда Хаупт объявил ей, что переселяется с Георгом вниз, первой ее мыслью было — там он будет недостижим. Впрочем, даже ей самой это показалось тогда сильным преувеличением, однако факт оставался фактом: в этот дом она заходила крайне редко. Если они встречались, то у нее. Но была здесь и другая причина. О Дорлис Рёш они, правда, больше не говорили, но забыть невесту Хаупта окончательно не могли.

Тогда в гостинице Хаупт едва узнал ее. Вместо худенькой, чем-то вечно удрученной девушки, с которой он обручился перед отправкой на фронт, в третьем номере гостиницы «Почтовый двор» сидела веселая, энергичная молодая женщина.

— Ты что, не узнаешь меня? — удивилась Дорлис Рёш, заметив выражение его лица.

Он познакомился с ней во Франкфурте на семинаре по английскому языку. Она сидела напротив, и он скоро заметил, что она не читает. Она сидела закрыв лицо руками, и в конце концов он спросил:

— Вам нехорошо? Могу я помочь?

Отец Дорлис лежал в висбаденском военном госпитале и умирал. Она почти написала заключительную семинарскую работу, и Хаупт ее потом докончил. Иоахим, его друг, был уже призван, а Хаупт еще готовился к устному экзамену. После экзамена наверняка призовут и его. Шел декабрь сорокового года, профессор новейшей англистики появлялся на лекциях в форме штурмовиков, а в семинаре царил дух офицерского казино. Студенты считали дни до срока призыва.

— Меня бросает в дрожь, когда я вижу, как они смеются, — сказала как-то Дорлис Рёш.

Она сказала это очень тихо. В библиотеке она всегда сидела против него с того самого дня, как они познакомились. Не слыви они влюбленной парой, их сочли бы подозрительными из-за того, что они вечно уединялись. Даже траур мог быть воспринят как акция сопротивления. Иногда они встречались с Иоахимом. Сидели в кафе или отправлялись гулять. Вслух Иоахим ничего не говорил, но было заметно, что он ни на что больше не надеялся. Это был высокий, толстый, неловкий человек, юрист по профессии, всегда в очках. Он был совершенно неспособен защищаться, придумывать обычные увертки. То, как он время от времени протирал очки, показывало Хаупту, что они его доконали.

Этим трем не нужно было много говорить, чтобы понять друг друга. Дорлис стала совсем худенькой, почти прозрачной; Хаупт, случалось, провожал Дорлис в Висбаден до госпиталя, где лежал ее отец. Он ждал на улице и, когда она выходила, должен был какое-то время ее поддерживать.

Хаупт писал дипломную работу по проблемам формы в «Бедном Генрихе»[54], Дорлис тоже сбежала от националистского угара новейшей германистики в средневековье. Но избежать Папаевски ей все же не удалось. Он вел семинар по Киплингу, а ей нужен был зачет. Каждый раз после семинара ее трясло от отвращения.

— Сударыня, будьте мужественной, — прошептал Хаупт ей через стол, — все это старые штучки.

А через минуту-другую она начинала хихикать, так что издали они казались влюбленной парой. Возможно, что так оно и было на самом деле. Но Хаупт не назвал бы любовью то чувство, которое их связывало. Скорее, это было глубокое доверие.

— А ты совсем не изменился, — сказала тогда Дорлис Рёш в третьем номере гостиницы «Почтовый двор».

— Зато ты — да, — ответил Хаупт.

— Надеюсь! — воскликнула Дорлис Рёш.

А чего ты, собственно, хочешь? — спросил Хаупт сам себя. Почему бы ей и не быть веселой? Траур ее ведь должен когда-то кончиться.

Весной сорок первого года ее отец умер. Хаупт сдал государственный экзамен и был призван. Он жил в казарме неподалеку от Франкфурта и всякий раз, получив увольнение, ехал к Рёшам. Он понимал, что его ждет судьба Иоахима. Одного из инструкторов звали Паулиг.

— И кто же вы по профессии? — спросил его как-то раз унтер-офицер Паулиг.

Хаупт лежал в луже на краю казарменного двора. Унтер-офицер Паулиг демонстрировал рекруту Хаупту свою специальную систему воспитания.

— Учитель, — ответил Хаупт.

— В таком случае мы почти коллеги, — заметил унтер-офицер Паулиг. — Поднимайтесь.

Он достал из нагрудного кармана портсигар и извлек оттуда сигару.

— Вот я и говорю, свиньи в человеческом облике. Всюду кишмя кишат, — продолжал унтер-офицер Паулиг, закурив между тем сигару. — Вот, к примеру, школа, где я работал. Чем забита голова человека, если его не облагораживать? Возьмем его как сырье, как ученика. Чем забита его голова? Курением и рукоблудием. Нет ничего прекраснее, чем идти по пустому школьному коридору, прислушиваясь к шумам, возникающим, когда человека учат уму-разуму. Но хочет ли человек, чтобы его учили уму-разуму? Конечно, нет. Человек хочет выйти в сортир. И прирожденный педагог это знает. Он видит, как ученик протискивается в дверь и несется по коридору. Он видит, что мысли у него заняты только одним. Но, разумеется, прирожденный педагог никогда не скажет, чего ты хочешь, я по тебе вижу. Педагог не скажет ничего, он только сократит путь, чтобы оказаться в сортире раньше ученика. Он немножко подождет, так как знает, что происходит сейчас за дверью, а потом откроет дверь своей ручкой.

Видите ли, — продолжал Готлиб Паулиг, — дать знания — это лишь второстепенная задача школы. Первостепенная ее задача — научить человека владеть своими чувствами. Вот почему я оцениваю педагогов по двум критериям. Учат ли они учеников владеть своими чувствами, или есть в их составе такие, что полагают, будто ученик должен еще чему-то учиться. Таких кретинов у меня было полно. Преобладал еврейский элемент. Но мы быстро с ними распрощались. У оставшихся был после этого довольно глупый вид. Однако большинство скоро поняло, на чьей стороне бог.

Правда, с двумя-тремя педагогами у меня были сложности. Первого я застукал, когда он пытался пробраться в ученический сортир, педераст проклятый. Другой повесился. Понятно, слабаки встречаются всюду. Их узнаешь по числу учеников, которым они за урок разрешают выйти по нужде. И с какого-то числа они уже могли бы брататься. Могли бы, если б Готлиб Паулиг не следил. Но что вы будете делать, если поймаете такого типа с поличным? Спросите, чем он тут занимается? Или съездите ему по морде? Или скажете, что у фройляйн Винтер опять недопустимо короткая юбка?

Педагог доводит до сознания ученика, что следят не только за ним, но и за учителем тоже. Ученик не должен испытывать доверия к учителю. А учитель, который доверяет ученику, вовсе не учитель. Ученик еще необразованный, хочет выйти по нужде, вот и все. Впрочем, был у меня такой учитель музыки, при котором они вообще не просились в сортир, а мочились под парты. Но тут дело еще и в предмете.

Не хвастая, скажу: я добился прекрасных результатов. И меня не раз за это благодарили. Прекрасный был, например, миг, когда фройляйн Винтер преподнесла мне собственноручно связанный ею коврик. А господин Эберт, тот самый учитель музыки, курил, должен я вам сказать, превосходные сигары, и доктор Шпехт, который поначалу столь кисло здоровался со мной, принес мне как-то тайком бутылочку коньяку. Я часто находил кое-что на своем письменном столе. Маленькие дары любви, знаки внимания, проявленные неизвестными почитателями. В конце-то концов, педагоги относились ко мне трогательно. Но надо сказать, что у меня внизу было уютно, стоял там диванчик. Они могли поболтать о том, о сем. Не говоря уж о моих уборщицах. И тем не менее: Quidquid id est, timeo Danaos et dona ferentes[55].

И тут Хаупт догадался, кем был в школе унтер-офицер Паулиг. Он был привратником.

— А сам педагог недооценивается, — продолжал унтер-офицер Паулиг. — Он, педагог, облагораживающий человека, не имеет права быть благородным. Понимаете, что это означает? Я же вижу ненависть в ваших глазах. Знаете, как одинок бывал я временами? Я говорю о подлинном трагизме. А от трагического до великого один шаг. Все. Свободны.

Рекрут Хаупт вытянулся по стойке «смирно», выполнил безупречный поворот и зашагал через весь казарменный двор, в грязи с головы до ног, так что его едва ли бы кто узнал.

Отец Дорлис Рёш владел строительной фирмой. Сейчас эта фирма строила казармы для американцев. Дела Дорлис Рёш шли прекрасно.

Она понимала, что приближается золотое время. Специально изучала экономику и организацию производства. Отцовской фирмой Дорлис управляла одна. Костюм сидел на ней в обтяжку. Судя по всему, она чувствовала себя в своей тарелке. Костюм и правда сидел на ней в обтяжку.

В конце сорок четвертого их с матерью все-таки эвакуировали, и лишь в конце сорок пятого они вернулись назад. Три раза она писала Хаупту, но, должно быть, все письма затерялись. Хаупт утверждал, что писал ей четыре раза. Впрочем, этого пункта она больше не касалась. Как бы то ни было, она теперь здесь, а прошлое пусть останется в прошлом.

Два ее письма и в самом деле потерялись. Но третье дошло. Вот уже полгода оно лежало на письменном столе Хаупта. Признаться в этом он был не в силах. Он был не в силах признаться, что забыл свою невесту, что забыл, как в канун рождества сорок первого года обручился с ней в большом мрачном бюргерском доме во Франкфурте.

Нельзя сказать, чтобы унтер-офицер Паулиг был недоволен рекрутом Хауптом. Разумеется, рекрут Хаупт был не очень хорошим солдатом, но и не вечным нытиком, недотепой, и вообще ничто не мешало послать рекрута Хаупта, человека с высшим образованием, в офицерскую школу. Но рекрут Хаупт не умел громко командовать. Его направили к полковому врачу. Голосовые связки и гортань были у него в полном порядке, так что унтер-офицеру Паулигу пришлось еще раз провести воспитательную беседу с рекрутом Хауптом.

Осенью сорок первого полк, в котором служил Иоахим, перебросили на Восточный фронт. Прощаясь, он сказал:

— Я знаю, что не вернусь.

Хаупт ничего ему не ответил. Он солгал бы, начни он возражать.

Между тем германские армии под Москвой лежали в летней форме в снегу. Письма от Иоахима приходили все реже. Пункты отправления перемещались все дальше на восток. Он описывал ландшафты, облака, дождь, упавший с дерева листок. Он прощался. А Хаупт стоял на казарменном дворе и пытался отрабатывать командный голос.

Это Дорлис хотела, чтобы они обручились. Полку Хаупта тоже предстояло отправиться на Восточный фронт. Когда он приходил к ней, они бросались в объятия друг другу, цеплялись друг за друга, сжимали в объятиях, словно перед смертной казнью. Вот так и дошло до того рождественского вечера, того ужина, который должен был считаться помолвкой, они сидели втроем за большим, празднично накрытым столом, вид у них был потерянный, и, о чем говорить, они не знали.

— Вы же не дурак, — убеждал Хаупта унтер-офицер Паулиг. — Ваш полк отправляют на Восточный фронт. Там теперь зима. Вы понимаете, что это такое? Сейчас остаться в офицерской школе — это значит просидеть зиму в тепле, вы понимаете? А теперь кричите во все горло — я хочу быть офицером.

— Я все знаю, — отвечал Хаупт и пытался кричать: — Я хочу быть офицером.

Он пытался кричать. Он и в самом деле пытался. Кричать ради собственной жизни. Но у него не получалось.

— Оставим прошлое в прошлом, — сказала тогда Дорлис Рёш, а потом написала ему то же.

Но это была как раз та мысль, на которую Хаупт не мог ей ответить. Хотя почему бы ей и не забыть прошлое? Разве он не поступил точно так же? Почему бы и ей не сказать — я начала новую жизнь? Разве он не поступил так же?

— Ты ничуть не изменился с тех пор, — сказала Дорлис Рёш и, улыбнувшись, откинула Хаупту волосы со лба. — Такой же серьезный и такой же измученный.

Она рассказывала об американских офицерских клубах. Людей, которые предоставляли ей такие большие заказы, она всех знала лично. Кожа у нее была чистая и прохладная, шея вздымалась из плеч круто и уверенно.

Через неделю после начала боевых действий почти половина солдат роты Хаупта были ранены или убиты. Они вели бой в каком-то маленьком городке. Линия фронта перемещалась с улицы на улицу. Было пять часов утра, Хаупт, лежавший за пулеметом у окна на третьем этаже какого-то дома, заметил две коричневые фигуры, скользнувшие в подъезд. Он был один. Около одиннадцати он пристрелил одного, ближе к полудню раздался крик второго. Хаупт лежал за выступом стены, и, когда человек внизу закричал, он прижался щекой к стене и закрыл глаза. Человек внизу кричал, и Хаупт слышал, что он умирает.

На следующий день Хаупт проводил Дорлис Рёш на вокзал.

— Оставим прошлое в прошлом, — повторил он.

А что он под этим понимает, он решил ей написать.

Но и после того, как они с Георгом переехали в родительский дом, письмо все еще лежало недописанным. Хаупт устал. Ему постоянно хотелось есть. Он мерз. Термометр снова начал падать, и снежная слякоть под. ногами превратилась в серую ледяную массу.

В почтовом ящике Хаупт нашел письмо от матери, адресованное Георгу.

— Тебе письмо, — сказал он и передал письмо брату.

Он снова повстречался с Мундтом. Мундт был в прекраснейшем настроении. Они обменялись ничего не значащими фразами, и Хаупт распрощался. И все-таки эта встреча не шла у него из головы. Почему это у Мундта такое хорошее настроение?

Он ничего не спросил у Георга по поводу письма, и сам Георг тоже ничего ему не сказал. Как-то раз в одном из разговоров Хаупт употребил слово «наци».

— А кем были вы? — спросил в ответ Георг. — Что сделали вы, чтобы помешать им?

— А что мы могли сделать? — ответил Хаупт.

Он как-то не задумался при этом и, только когда Георг вышел из комнаты, понял, что здесь были произнесены удивительные слова. Что сделали вы, чтобы помешать им? Это были удивительные слова, особенно в устах Георга. Это были замечательные слова, которые невозможно было переоценить. Однако Хаупт не успел выразить, сколь знаменательной нашел он эту мысль, потому что Георг уже вышел из комнаты.

Он еще раз побывал в Трире в обществе Красного Креста, но об отце никаких сведений не было. У вахмистра Вайса тоже не было ничего нового. Шорш Эдер на вопрос, кто еще мог видеть Эразмуса Хаупта в последние дни войны, после некоторых раздумий ответил:

— Виганд. Помнится, с ним он несколько раз сидел здесь. Но я могу и ошибаться.

Вот Хаупт и отправился к Виганду. Но прежде чем позвонить, он помедлил. За дверью кто-то кричал. Кричала женщина. Но явно не немка. И даже не кричала. Она просто визжала. И все-таки Хаупт нажал кнопку звонка. Дверь распахнулась лишь после того, как он позвонил в четвертый раз. Слесарных дел мастер Виганд стоял в ночной рубашке. Седые волосы растрепаны. Ничего не соображая, он тупо уставился на Хаупта. В доме снова раздался визг, мимо Хаупта пролетела домашняя туфля, и не успел он слова сказать, как мастер Виганд захлопнул дверь.

Через несколько дней с Хауптом заговорил Олаф Цандер. Он давно уже собирался с ним познакомиться. Хочет его пригласить к себе. На послезавтра. Вечер в мужской компании.

Все были тут в сборе: Мундт, Вайден, старый Цандер и его сын, Окс, нотариус Эмс. С бокалами в руках стояли они в мрачной гостиной, отделанной дубовыми панелями в стиле кайзера Вильгельма, курили сигары, и казалось, что все они ждали Хаупта. Он пришел точно, а значит, остальные гости договорились между собой прийти раньше. С ним сердечно поздоровались. Все с восторгом вспоминали тот прекрасный музыкальный вечер.

— Давайте все-таки сядем, — пригласил Олаф Цандер. Отец его остался стоять у камина.

— Итак, — сказал доктор Вайден, — если я вас правильно понял, недавно у меня на приеме вы утверждали, что кто-то видел, как я и директор Мундт с вашим отцом шли к охотничьей хижине господина Цандера.

— А разве это было не так? — спросил Хаупт.

— Это, конечно же, вздор, — сказал Вайден. — Но сейчас речь не об этом.

— А о чем же речь сейчас? — спросил Хаупт.

— Давайте короче, — вмешался Олаф Цандер. — Речь идет об архивных документах.

— О чем?

— Верните наконец архивные документы, — потребовал нотариус Эмс.

Хаупт переводил взгляд с одного на другого и наконец начал все понимать.

— Но у меня нет никаких документов, — сказал Хаупт.

Старый Цандер рассмеялся.

— Мы знали, что вы это скажете, — мягко заметил натер Окс.

— Будьте благоразумны, — настаивал Олаф Цандер. — Кому нужно рыться в прошлом. Что прошло, то прошло.

— Но у меня и в самом деле нет документов, — сказал Хаупт.

— Вам же не выдержать, — бросил Мундт.

Хаупт вдруг откинулся назад. Он улыбнулся. А что, если дать понять этим господам, будто документы действительно у него? Разве не интересно будет понаблюдать, что произойдет дальше?

Хаупт улыбнулся.

— Но у него их и в самом деле нет, — буркнул старый Цандер.

— Откуда ты знаешь? — раздраженно спросил Олаф Цандер.

— Так сразу же видно, — ответил Фриц Цандер.

— Полагаю, теперь я могу откланяться, — сказал Хаупт.

А через день возле хауптовского дома остановился газогенераторный грузовик. Фриц Цандер прислал ему пять мешков брикетов. Вскоре явился и он сам.

— Да у вас тут холодно, как в погребе! — воскликнул он, растирая руки. — Прежде всего помешаем как следует в печке.

Старый Цандер кочергой разворошил едва тлеющие брикеты, переполненный зольник вытащил и велел Хаупту вынести, скомкал старую газету, развел огонь, добавил брикетов, и скоро печка загудела, а ее верхняя часть начала медленно накаляться.

Цандер еще раз потер руки. Он все еще был в пальто.

— Сейчас станет уютно, — сказал он и пододвинул свой стул к печке. — До чего же они были смешны вчера вечером, — продолжал он. — Каково это, иметь такого сына? Кстати — на документы мне наплевать. Что в наше время бумажка?

Хаупт рассмеялся. Старик ему нравился.

— Вид у вас вчера вечером был довольно запуганный, — сказал Цандер. — Но не беспокойтесь. Если они начнут наседать на вас, скажите мне, хоть среди ночи. Можете приходить в любое время.

Через час он ушел.

— А у вас было хорошо, — сказал он на прощанье. У старика было, видимо, больше времени, нежели он бы хотел. Сын явно прибирал к рукам весь дом.

Мебельная фабрика Цандера была основана в тысяча восемьсот семидесятом — большое событие в то время. Ворочать надо крупными делами, а не заниматься мелкой пачкотней, сказал тогда Никлас Цандер, дед Фрица Цандера. Вернувшись из Америки, он взял решительный курс на крупные дела. Двадцать три года назад, в восемьсот сорок седьмом, он был всего лишь мелким плотником, имевшим крошечный приусадебный участок. Первый ребенок уже родился, жена была беременна вторым, и они не знали сегодня, будут ли есть завтра.

В сорок втором, сорок пятом и сорок шестом годах случились жестокие неурожаи. Неведомая зараза поражала картофель, по-прежнему свирепствовало заболевание крупного рогатого скота, которое они называли «мягкой костью». В деревнях царило запустение. Крытые соломой или мхом крыши разваливались. Коровы, впряженные в повозки, были кожа да кости, крестьяне обносились, и все чаще встречались небольшие группы на пути к кладбищу, во главе с отцом, несущим детский гробик.

Плотник Никлас Цандер считался в те времена еще набожным человеком. Уже год, как он был женат. Он жил на окраине деревни, близко к лесу. Как-то ночью его разбудил странный шум, и, взглянув в окно, он увидел, как стадо кабанов обрабатывает его грядки с капустой. А два дня назад он посадил там еще картофель и на покупку семенных клубней израсходовал последние деньги. Никлас Цандер прокрался в хлев, в котором были только две козы, схватил навозные вилы и с криком, в котором, как рассказывала позже его жена, не было уже ничего человеческого, бросился в сад и всадил навозные вилы в куст крыжовника.

В Трире начали уклоняться от уплаты налогов. Для офицеров тридцатого пехотного полка увольнения в город стали сущей мукой. Религиозные процессии тут же превращались в манифестации против прусского правительства. Политическим, находящимся под предварительным следствием, земельный суд разрешил выступать на улицах. Пивные были переполнены.

Весь день после своей безуспешной охоты на кабанов Никлас Цандер занимался тем, что точил садовый нож, которым срезают кору с деревьев, превращал его в нож мясника. Он достал топоры, ножи и веревки. В спальню он приволок пятидесятикилограммовый точильный камень и водрузил его на подоконник. Под окном он рассыпал остатки кормовой свеклы, оставшиеся от околевшей две недели назад коровы. Спать он лег, когда взошло солнце. Конечно же, дикие свиньи больше не показывались.

Деревенскому полицейскому бросилось в глаза, что Цандер с ним не здоровается. В пивных уже среди бела дня сидели спорящие крестьяне и ремесленники. И вместе с ними частенько священники. Платили священникам из средств общины, и свои участки они обрабатывали сами, а потому голодали так же, как и крестьяне. Административные чиновники почти все без исключения были пруссаки. Теперь им вслед смотрели иначе. Уже не с тупой, бессильной злобой, но словно что-то подкарауливая.

Через два дня после безуспешной ночной вахты Никлас Цандер нагрянул в лагерь Фетцеров, который расположился у каменной изгороди, — они будто бы украли у него белье. Люди клана Фетцеров давно уже привыкли к тому, что их подозревают в воровстве. Они не обращали на это внимания. Но Никлас Цандер не успокаивался, он ворвался в жилой вагончик, начал рыться в вещах, выкрикивая при этом, что если он найдет ружье, так не знает, что с ними сделает.

— Вот найду ружье, — крикнул он, — так берегитесь!

А ничего не найдя, выскочил из вагончика и исчез. Они недоуменно смотрели ему вслед. Одна из женщин вошла в вагончик. Выйдя, она сказала, что он искал совсем не белье. Он искал ружье.

И тут Мюлак сообразил.

Ему нужна винтовка.

Мюлак означало на их языке «больной». Эго слово происходило от «мюло» — «мертвый». Мюлак так и выглядел.

Люди Фетцеров позабыли случай с плотником, который явно рехнулся. Но когда проходили через Бёрфинк, где жил бывший легионер иностранного легиона, Мюлак вспомнил о нем и два дня спустя постучался в дом Цандера.

— Хвала господу нашему, богатый человек, и долгих вам лет жизни. Недавно вы искали ружье.

— Что я искал, кривоногий пес? — крикнул Никлас Цандер и повел его за дом.

— Мне кажется, я знаю, где вы найдете ружье, — сказал Мюлак.

Но прошло почти две недели, прежде чем Никлас Цандер отправился в путь. Он помолился первым долгом деве Марии и еще тому, кто ведал этими делами — святому Хубертусу[56]. Он хотел иметь эту штуку, как она там называется, просто иметь эту берданку в доме. Он поставит ее наверху, в спальне, у окна, вот и все, на случай, если кабаны снова пожалуют в сад. Тогда он сделает предупредительный выстрел, попугает их. Ведь собственное имущество пока защищать разрешается. Может, он даже подпалит одной из этих тварей задницу.

Плохо только, что нужно тащиться в Бёрфинк, в глухой закоулок, к обитателям лесных хижин. Он, ремесленник, крестьянин, коренной житель этих мест, должен обращаться к людям с лесных выселок, вдобавок еще к Пильгерам, а ведь они уж самые отбросы.

Легионер сидел на лавочке у хижины, что существенно облегчило Никласу Цандеру задачу. Он остановился невзначай, будто вообще-то направлялся в другое место.

— Жаркий денек, — сказал Никлас Цандер.

Легионер поднялся и понимающе мотнул головой.

Цандер пошел следом за ним. Оба исчезли в свинарнике.

Теперь наконец у Никласа Цандера было ружье, однако кабаны заставляли себя ждать. И вот, сидя у окна, готовый в любую минуту к обороне, Никлас Цандер подумал, что, может, стоит пройти им малость навстречу. Впрочем, не велика ли будет эта малость. Такое создавалось впечатление, что все кабаны за одну ночь вымерли.

Но однажды легионер подошел к его забору. Насмешливо ухмыляясь.

— Не так-то все просто, — сказал он. — Для этого нужно не только ружье. Ну ладно. Завтра утром пойдешь со мной. Сбор в четыре утра у нас за домом. Только смотри, чтоб тебя никто не видал.

Люди Фетцеров сообщали оптовым торговцам об имеющейся убитой дичи и доставляли ее им. Мюлак был в банде Пильгера. Несмотря на царившую кругом нищету, люди клана Фетцеров жили не так уж плохо. На храмовые праздники крестьяне уже после полудня были пьяны, и многие женщины тоже. И хоть играть в карты становилось все опаснее, но в то же время и все выгоднее. Крестьяне проматывали последние гроши, а вместе с ними теряли и последние надежды. Праздники превратились в дикие, отчаянные попойки. Люди Фетцеров неплохо жили на последние крестьянские гроши. В свои песенки они начали включать слова о полицейских и лесничих. Чем вызывали шумную реакцию слушателей.

— Не спрашивай меня сегодня ночью, куда я отправляюсь, — сказал Никлас Цандер вечером жене.

Та лишь молча покачала головой в темноте спальни.

Цандер явился последним. Вместе с легионером их было семеро. В сарае они вымазали себе лица сажей.

— Свою пушку ты оставишь здесь, — сказал легионер.

Он определил Никласа Цандера в загон. Во главе шагал сам легионер. И все хранили молчание. Через пять минут они промокли до пояса. Шли они примерно час, потом легионер расставил их по местам. Начало светать. Справа от себя Цандер узнал Мюлака, человек слева был ему неизвестен. Ему было не по себе. Время от времени кто-то, шурша листьями, убегал от них, но неспешно. Мюлаку приходилось то и дело сдерживать Цандера. Они медленно пробирались сквозь кустарник вниз по склону. Цандер не имел представления, где находились другие. Вдруг он услышал, как кто-то продирается сквозь кустарник им навстречу. Мюлак и тот, что был рядом с ним, громко закричали и стали колотить дубинками по стволам деревьев. Животные разворачивались перед ними и бросались назад. Где-то внизу раздались выстрелы. И все это длилось не более пяти минут. Животные все-таки прорвались неподалеку от них. Сдержать их было невозможно. Мюлак отбросил дубинку и помчался вниз на поляну, которую уже прочесывали остальные.

— Сюда! — крикнул Никлас Цандер. — Сюда.

Пуля распорола косуле живот. Вывалившиеся внутренности запутались у нее в задних ногах. И чем больше животное барахталось, тем больше вываливалось внутренностей. Теперь косуля пыталась подняться на ноги.

В несколько прыжков легионер настиг ее и быстрым, скользящим движением перерезал шею. Белая пленка затянула большие черные глаза животного.

Легионер мотнул головой. Цандер подтащил косулю к остальным животным. Всего у них было две косули, один олененок и один кабан. Голыми руками, зажав в кулаках ножи, они ловко потрошили животных. Потом взвалили туши на спины, выстроились в цепочку и двинулись обратно. Во главе шел легионер, часто далеко впереди. Им не раз пришлось остановиться, а однажды они даже прилегли. Цандер прижался щекой к влажному мху. Рядом с ним лежала голова косули. Скоро они двинулись дальше. В тишине слышны были только птичьи крики, еще раздавались крики Мюлака и легионера.

Возле дома Пильгера их уже ждала телега Фетцеров. Они спешно погрузили в нее дичь, и телега отъехала.

Они отмыли лица в сарае. Легионер выплатил задаток. И выпустил их поодиночке, с короткими интервалами. О дальнейшем, сказал он, будет извещено через Мюлака.

Никлас Цандер побрел домой проселочными дорогами. Было восемь часов утра. Внезапно он ощутил, что его одежда промокла и что он устал. К дому он прокрался с задней стороны. Прошел через сад и сразу поднялся наверх, в спальню.

— Согрей-ка мне пару кирпичей, — сказал он, стягивая с себя мокрую одежду.

До сих пор я был честным человеком, подумал Цандер с яростью.

В том, что легионер принял плотника в банду, был тонкий расчет. Чем больше состояло в ней уважаемых людей, чем многочисленней она была, чем больше у них было сообщников и соучастников, тем больше народу было бы втянуто в процесс, если бы их привлекли к суду. Нельзя же, в конце концов, посадить за решетку половину деревни.

Сам легионер с незапямятных времен считался преступником. Кто был так беден, как Пильгеры, считался преступником всегда — преступлением была сама его бедность. Когда ему исполнилось десять лет, в деревню приехал учитель Бриц. Бриц сразу его заприметил. Такой сообразительности, памяти и комбинаторного мышления Бриц у мальчишек еще не встречал. В то же время, если бы на него надели платье, он мог бы сойти за девушку. Учитель Бриц решил специально заниматься с мальчишкой.

Дело было как-то вечером. Франц читал, они сидели рядом за столом. В печке потрескивали буковые поленья, на улице шел снег, учитель Бриц положил руки на спинку стула, на котором сидел Франц. Они оказались вплотную друг к другу. Бриц, можно сказать, обнимал мальчика, они сидели щека к щеке. Снег за окном падал, словно во сне, мальчик читал звонко и ровно и вдруг перестал читать и медленно повернул голову. Повернул голову почти одновременно с учителем Брицем, и вдруг его губы соприкоснулись с губами учителя. Не то чтобы они поцеловались. Их губы просто соприкоснулись, а снег все падал, и не было другого движения в мире, кроме этого нескончаемого снегопада за окном.

Потом мальчик снова отвернул голову и продолжал читать.

Учитель Бриц только что закончил педагогический институт, это была его первая работа, и то, что сейчас произошло, могло его уничтожить. Ему казалось, что он тонет, и лишь постепенно до него дошло, что пробили часы, что мальчик закрыл книгу, поднялся и пошел домой.

После этого случая учитель Бриц садился напротив мальчишки. При этом он, правда, не видел его профиля, но зато хорошо видел его губы.

Но однажды у Брица пропали часы. Возле кладбища Бриц и крестьянин Лохен наконец-то догнали Франца Пильгера. Бриц крепко держал мальчишку, а Лохен обыскивал его. Часы он нашел у мальчишки за пазухой.

Пильгеры вырезали из дерева поварешки, курительные трубки, трости, плели корзины. Но даже если бы они могли платить, лесничество не продавало бы им древесину. Стало быть, им приходилось воровать. И воровать они посылали детей. Тех, в конце концов, могли всего лишь выпороть, и только. Единственное, что давали им родители с собой, — это совет не попадаться.

В четырнадцать лет Франц заметил, что с ним что-то неладно. Товарищи его начали поговаривать о девчонках, он этого не понимал. Он заметил, что все его дружеские отношения походили скорее на влюбленность. Хотя ему этого не говорили, но он понимал, что нельзя себя выдать. И поэтому вдруг оказался в одиночестве. Внезапно ему открылись масштабы лицемерия, окружавшего его. Он никого не боялся. Он был высокого роста, худой и очень сильный. В отличие от своих противников он всегда оставался спокойным. Он не злился, как они, а лишь забавлялся. Боязнь физической боли вышибли из него еще в детстве. Люди с цепочками на жилетках считали, что тот, у кого такие голодные, холодные и насмешливые глаза, рожден преступником.

В семнадцать он стал возчиком. На телегах, запряженных четверкой лошадей, они привозили вино с Мозеля, везли зерно в Пфальц, из Саара привозили железоскобяные товары. Жизнь на дорогах, среди лошадей и в кабаках была ему по душе, и порой ему случалось даже найти кого-нибудь, кто не избегал его взгляда. Однажды один из возчиков застукал его в сарае с парнем. В конце концов его другу удалось справиться с Пильгером. Но сам возчик уже не двигался.

Франц Пильгер ненавидел Иностранный легион. Он вовсе не был мясником. И когда рассказывал, то не о легионе, а об Африке.

Набожный плотник веселил Пильгера. Каждый раз Цандер клялся больше не связываться с ними, но в следующий раз неизменно оказывался в банде. Пильгер знал, что для плотника унизительно было обращаться к нему ради ружья, унизительно было вообще признавать его, Мюлака и других. Пильгер долго размышлял, не стоит ли заставить плотника вернуть ему ружье, которое тот тогда оставил у себя. Он знал, что человек этот причинит когда-нибудь всем им неприятности. Но в конце концов Цандер за ружье заплатил, и любым способом надо было поддерживать в нем хорошее настроение. Стрелял плотник отвратительно. Распределяя стрелков на охоте, Пильгер ставил дополнительно еще человека, так как плотника практически нельзя было брать в расчет. Чтобы его не злить, они делали вид, будто невозможно установить, кто какое животное убил. Невероятно как предупредительны были они к этому человеку. И это злило их, потому что ни в какое сравнение не шло с тем, какую пользу он приносил банде. Не говоря уже о том, какой поддержки требовал от них он, сам того не замечая.

Зима с сорок седьмого на сорок восьмой год была суровой, и все чаще Пильгер разрешал людям уносить дичь домой. Есть ведь что-то надо. Плотник начал поговаривать о том, что следует просто пристреливать лесников. Пильгер переговорил с одним из своих братьев и Мюлаком. Чтобы они постоянно держались неподалеку от Цандера. И тем не менее беда случилась. Они лежали, укрывшись в чаще, а лесничий Шуф проходил мимо них на расстоянии примерно сорока метров, когда Цандер вдруг выстрелил. Конечно, он не попал. Шуф бросился на землю.

Кое-кто хотел тут же кинуться в лес, удрать, однако легионер удержал их. Шуф не поверил своим глазам. Вся банда вышла из чащи во главе с легионером.

— Вставайте, — сказал Пильгер. — И убирайтесь.

Лесничий Шуф поднялся и пошел. Легионер повернулся и выбил из рук плотника ружье.

— Подонок, — сказал плотник.

Легионер рассмеялся.

— Давно хотел услышать это от тебя. А ну-ка, повтори.

— Подонок, — повторил Никлас Цандер и плюнул на Фетцеров — Мюлака и Йоши.

— А вы что скажете? — спросил легионер.

— Пусть Мюлак и сделает это, — буркнул один из них.

Мюлак никогда не забывал тот миг, когда легионер сунул ему в руки винтовку. Винтовку такому, как он. Винтовку тому, кого любой крестьянин имел право избить до полусмерти. Плотник не догадывался, как часто винтовка Мюлака бывала нацелена на него, когда он шел впереди или когда сидел рядом с ним в чаще и от страха бубнил непрерывно молитвы.

Мюлак уставился на плотника. Все ждали.

— До этого дерьма я не дотронусь, — заявил в конце концов Мюлак. Подняв с земли хворостину, он стал подстегивать ею Цандера.

— Убирайся, — сказал Мюлак. — Быстрее.

Ханна приготовила для себя три комнаты. С матерью она управлялась даже лучше, чем поначалу надеялась. Она убирала и готовила для нее и продолжала приглядывать за тем, что та на себя надевала, так что постепенно Гертруда Баум снова превратилась в довольно хорошо одетую женщину. Конечно, случались еще споры о том, что ей надевать, но уже не о том, надо ли ей вообще прилично одеваться. Только иногда она вдруг упрямилась. И ни за что не хотела надевать платье, которое предлагала ей Ханна, а настаивала на каком-нибудь другом.

Тем не менее мать и дочь почти не разговаривали друг с другом. Иное дело, когда появлялась Лени. Тогда Гертруда Баум снова начинала улыбаться. Поначалу робко, а потом все более уверенно налаживали они отношения, и Гертруда Баум, видимо, бывала даже рада, когда к ней протягивалась рука Лени и пряталась в ее руке. Наконец-то у Лени была бабушка. А вот с дочерью Гертруде Баум почти не о чем было говорить.

Ханна хорошо помнила ту минуту, когда мать привела ее к постели умирающего отца, и то, с каким ожесточением она отвернулась, оставив отца с дочерью одних. Это было ожесточение не только по отношению к этому человеку, но и к дочери тоже. Их молчаливое взаимное понимание, из которого она была исключена.

Так повелось еще с детства. Когда Ханне было тринадцать, она командовала ватагой, которая нагоняла страх на жителей дома, служащих склада, на рабочих мастерской, на всю округу. Из-за этого мать уже давно досадовала на нее.

— Девочке так себя вести не подобает. Да как ты выглядишь? Прекрати все это немедленно.

Ханна не слушала мать, а потом на нее начали жаловаться монтеры и водители грузовиков. Конфликт разрастался, и однажды монтеры, погнавшись за Ханной, опрокинули канистру с маслом. Залило весь пол в мастерской. Монтеры поймали ее, и один из них отвел ее к матери. В результате ей запретили играть и дома, и на прилегающей территории.

Мать бушевала, и Ханна поняла, что этот запрет окончательный. А еще она поняла, что тем самым теряет свою притягательность для других детей. Она заплакала, но, когда попробовала закричать на мать, та попросту выгнала ее вон. В коридоре она встретила отца.

— Что случилось?

Однако Ханна заметила, что слушает он ее невнимательно.

— Скажи, ты можешь сделать мне одолжение? — Отец достал из верхнего кармана письмо. — Можешь отнести его по адресу? Но отдать прямо в руки. А если не получится, принеси его назад.

Выбегая из дому, Ханна наткнулась на мать.

— Ты куда? Что это у тебя?

Она вырвала у нее из рук письмо, прочитала адрес и пришла в бешенство.

— Вот до чего дошло, ребенка посылает! Ни стыда, ни совести нет у человека.

Так Ханна узнала, что у отца есть любовница.

— Да, да, сходи туда! — кричала мать. — Отнеси ей письмо! А почему бы, собственно, ей не прийти к нам самой?

Она сунула письмо ей в руки.

Поначалу Ханна слушала, ничего не понимая, но потом во взгляде ее, устремленном на мать, мелькнуло лукавство. И, когда мать вернулась в контору, она тихо и осторожно прокралась к двери, словно боялась шуметь, вышла во двор, тихо и осторожно прокралась под окном конторы на улицу.

Ханна привыкла к тому, что родители порой неделями не разговаривали. Она никогда не интересовалась, из-за чего. Но теперь во взгляде, который она иногда бросала на отца украдкой, таилась лукавая усмешка. Он, однако, смущался и избегал ее взгляда. Но позже сунул ей в коридоре плитку шоколада и новое письмо.

Уроки Ханна всегда делала в конторе.

В углу огромного, забитого скоросшивателями и деловыми бумагами помещения у нее было свое место. Там она рисовала, что-то мастерила, готовила уроки, проглатывала одну за другой книжки, а иногда, когда Гертруда Баум сидела уставшая, откинувшись на спинку стула, и глядела в окно, Ханна подходила к ней и, склонившись к ее плечу, тоже глядела в окно, случалось даже, что мать обнимала ее за талию и притягивала к себе.

Этого своего места Ханна никому не уступала. Не отрывая глаз от спины матери, она каждый раз решала, что откажется, если отец снова захочет сунуть ей в руки письмо. Но мать молчала, и чем дольше она молчала, тем больше колебалась Ханна и тем сильнее нарастало ее упрямство. Это были мучительные сомнения, какой-то чертов круг, из которого у нее не было выхода. Но однажды, войдя в контору, она увидела рядом с матерью какую-то женщину, одну из тех, «с горы».

— Ведь это же срам, — сказало женщина, — Неужели тебе не стыдно?

А когда Ханна глянула на нее со скрытым упрямством, та просто влепила ей затрещину.

Очевидно, это был единственный способ научить ее уму-разуму, потому что, когда в следующий раз отец снова захотел сунуть ей письмо, она наотрез отказалась.

Она ждала какого-нибудь знака от матери. Но та сидела к ней спиной и молчала. Ее отец давно уже разорвал свою связь. Он тоже выжидал. Но Гертруда Баум молчала. И тогда Ханна очистила свой угол в конторе и переселилась назад в свою комнату, а потом начались их поездки с отцом.

Ханна была уверена, что мать ей этого никогда не забудет. И всегда брала отца под защиту. Теперь она спрашивала себя — почему. Почему именно он вызывал в ней сочувствие и понимание? Почему не мать?

Ханна снова увиделась с Кранцем. И как-то вечером, когда к ней зашел Хаупт, она рассказала ему об этом.

Хаупт уставился на нее, как в тот день, когда она положила на стол пачку американских сигарет.

— Ну и что?

— Ну и ничего, — ответила она.

Ханна вдруг поняла, что ей неловко ходить к Хаупту. Каждый раз, нажимая на кнопку звонка, она осознавала, что она, дочь экспедитора Баума, ходит к сыну заместителя директора Хаупта. Теперь она часто бывала угрюма, не то чтобы у нее было плохое настроение, но постоянно была рассеянна и чем-то недовольна. Она видела, что это пугает Хаупта, но побороть свое настроение не могла.

Однажды вечером Хаупт позвонил к ней, дверь ему отворила Лени. С таинственным видом повела она его в комнату Ханны. Постучала и впустила его в комнату. Ханна, стоя посреди комнаты, медленно поднимала вверх руки.

На ней было черное платье. Простое черное платье, спадающее до пола. Длинные, до локтей, перчатки тоже были черные. Итак, всего лишь черное платье. Но назначение этого платья было вовсе не в том, чтобы прикрывать тело той, на кого оно было надето. Хотя кое-где оно и прикрывало. За исключением, правда, рук, плеч, шеи и части груди. За исключением затылка, части спины, особенно шеи и затылка. Во всем остальном, впрочем, платье прикрывало тело той, на кого оно было надето, но только для того, чтобы лучше подчеркнуть линию ее бедер, линию ног, талию, плоский живот, а при случае и колени.

Раскинув в стороны руки, запрокинув голову, Ханна начала медленно кружиться на одном месте. Из-под подола виднелись вышитые блестками шелковые туфли.

Хаупт глотнул воздух.

— Бог мой, — только и сказал он.

— Карден[57], — объявила Ханна, обнимая его.

Хаупт был в пальто, и рядом с жесткой грубой тканью Ханна ощущала себя удивительно легкой, нежной и хрупкой. Обнаженной. Нет, не то чтобы обнаженной. А почти обнаженной.

— Откуда оно у тебя?

— Секрет.

— Да скажи же.

— Мне захотелось надеть на себя что-нибудь особенное.

— Но это же у нас невозможно.

Она нашла клад. Роясь в складских помещениях, она извлекла на свет божий искореженную дверь, два сломанных стула и столешницу, а когда сдвинула в сторону умывальник и множество пустых канистр из-под масла, то под гниющими матрацами и старой ветошью проступили очертания трех ящиков. Через полчаса она расчистила завалы вокруг и сбегала за молотком и долотом.

Все три ящика были адресованы некоей Кэтхен Либенайнер в Буххольц/Нордхайде. Отправителем всех трех был капитан Либенайнер, отель «Сентраль», Рю-де-Муфти, Париж. Дата отправления — 10 июня 1942 года. В экспедиторской фирме Баума в тот раз явно что-то не сработало.

«Милая моя овечка, — писал капитан Либенайнер. — Продолжаю отправку предметов снабжения. Как видишь, парижанкам есть что надеть. Но твой малыш тоже не промах. Вслед за этими ящиками прибудет скоро он сам, и тогда — там-та-ра-рам».

Чемодан из свиной кожи, чемодан из крокодиловой кожи, чемодан для тропиков. Когда Ханна открыла их, у нее зарябило в глазах от юбок, блузок, женского белья, вечерних платьев, шляпок, беретов, перчаток. Там были коробки с обувью и дамскими сумочками, коробочки с кольцами, ожерельями, часами. Она вытащила из чемоданов шубы и костюмы. На кухонном столе у нее громоздились лучшие вещи парижских модельеров. Но когда она начала примерять их на себя, она поняла, что ни в одном из этих платьев она не сможет показаться в деревне.

От лейтенанта Уорберга пришла открытка. Свободны ли они в среду вечером? Он собирается кое-что отпраздновать. В восемь, на «Почтовом дворе». Когда они пришли, столики были уже накрыты. Лейтенант Уорберг праздновал производство в капитаны и одновременно демобилизацию и отъезд из деревни. Шорш Эдер сам готовил все угощение. На дверях висела табличка: «Частное торжество».

— Больше мы не увидимся, — сказал Уорберг.

Шорш Эдер подал суп из дичи, потом спинку косули и в заключение сладкие груши «Елена». И крепкое красное вино.

— Вам не нужно ружье? — неожиданно спросил Уорберг.

Сунув руку за спинку своего стула, он достал оттуда охотничье ружье.

— Сегодня, последний раз действуя официально, я пригласил Олафа Цандера и возвратил ему коллекцию охотничьих ружей, которую он когда-то мне сдал. Он настоял на том, чтобы подарить мне охотничье ружье своего прадеда. Желая от него отделаться, я принял подарок. Не хотите ли получить эту музейную редкость?

Хаупт отпрянул.

— Большое спасибо.

Они рассмеялись. Но Ханна вдруг сказала, что, если эта штуковина никому не нужна, она с удовольствием возьмет ее.

— Вот и прекрасно! — воскликнул Уорберг. — Пожалуйста.

Подали кофе, а к нему еще вишневый ликер, потом они стояли в пальто и мгновение-другое не знали, что сказать.

— Ну, прощайте, — сказал Уорберг. — Прощайте, прощайте.

Шорш Эдер запер за ними двери. Ханна взяла Хаупта под руку. Ружье она закинула на плечо.

В перестроенном коровнике крестьянина Хесса летчик оборудовал бар. И назвал его «Рокси». Его клиентура состояла — этому он придавал большое значение — преимущественно из американцев. Они приезжали с армейского склада, размещенного в деревне, из Баумхольдера, с военно-воздушной базы Хан, даже из Битбурга.

— Давай сходим туда, — сказала Ханна как-то вечером. — Говорят, там чертовски весело.

Впускали только тех, кого знали в лицо, и, лишь когда показалась Ханна, им открыли. Летчик обрадовался, усадил их неподалеку от стойки, предложил виски. Они огляделись, похвалили убранство помещения, и тут сержант Келли произнес рядом с Ханной:

— Very nice[58].— Он постучал по ее наручным часам. — Very nice. How much?[59]

Ханна смотрела на него, не понимая.

— Он хочет купить у тебя часы, — сказал Хаупт.

Ханна оторопела, но потом улыбнулась и сняла часы.

— Пожалуйста.

Хаупт никогда еще не видел на ней этих часов. Довольно ценная вещь.

— Да что это ты делаешь? — воскликнул он.

— Минуточку. — Ханна подошла к летчику.

Они пошушукались, потом она вернулась.

— We’ll talk later[60],— обратился летчик к сержанту Келли.

— Thank you very much[61],— сказал сержант Ханне и спрятал часы.

Ханна весело взглянула на Хаупта.

— По-моему, я провернула выгодное дело. Послушай, ты не мог бы давать мне уроки английского?

— Конечно, — ответил Хаупт. — Но что же ты такого сделала?

— Значит, будешь учить меня английскому?

— Ну конечно.

— Прекрасно.

Вскоре после того как Эразмус Хаупт впервые начал работать в школе, он как-то вечером сказал:

— Дети меня боятся.

Шарлотта рассмеялась. Дети бросались к нему повсюду, где бы он только ни показался. С самого начала он был самым любимым учителем в школе. Шарлотта обронила пару слов о его популярности, о привязанности к нему детей, но не успокоила его, а еще больше вывела из себя, он даже нагрубил ей. Она промолчала.

Приступы самобичевания повторялись. Каждый раз она пыталась доказать ему, что для этого нет никаких оснований, и каждый раз тем самым выводила его из себя еще больше. Она ведь совершенно ничего не понимает, не знает сама, о чем говорит. Пока она однажды вечером не сказала, что, может быть, в нем и в самом деле есть что-то пугающее, что-то, чего люди, кто его не знает, могут бояться.

И тут вдруг он посмотрел на нее очень внимательно.

— Конечно, подумать так может только тот, кто плохо тебя знает.

— Продолжай, — сказал он.

— Но, может, это всего лишь вопрос подготовки к уроку, — сказала она.

Это пришло к ней как озарение.

— Именно так, — воскликнул он. — Мне нужно больше работать над собой. Я сейчас же пересмотрю еще раз планы ближайших уроков.

Она прошла в кухню. Ей припомнилась поездка из Берлина к его родителям. Часами внушал он ей: бояться нечего, все будет хорошо. А на самом деле боялся он сам.

При этом он считался человеком очень смелым. Возможно, впечатление это подчеркивал его небольшой рост и хрупкое телосложение. Но если речь шла о разногласиях с представителем министерства или с рассерженными родителями, то именно он решался обычно говорить с ними или выходил к какой-нибудь грубиянке «с горы», кипящей злобой, готовой разораться при первом же его слове (несколько отъявленных склочников «на горе» в самом деле имелось), и порой это действительно похоже было на чудо, что ему удавалось образумить таких людей.

— Уж если им предстоит согласиться с доводами разума, — говорил он в таких случаях, — то и подходить к ним надо с точки зрения разума.

Его особенно любили люди «с горы», не потому только, что он защищал учителей перед родителями, но и потому, что не боялся защищать детей перед учителями. В таких случаях ему неведомо было ложное чувство солидарности и кое-кому из коллег он мягко, но неумолимо задавал головомойку.

Все, что касалось детей и преподавания, давалось ему на первый взгляд необычайно легко, и только Шарлотта знала, что случались вечера, когда он вдруг разрывал конспект завтрашнего урока и начинал все заново: одно то, как он утром глотал свой кофе и брался за портфель, говорило ей о его настроении.

Но что же было в этом такого ужасного? — нередко спрашивала она себя. Почему это внушало ей такой ужас?

Для берлинцев она была слишком толстой, неловкой и медлительной. А свекровь, напротив, находила ее расторопной и шустрой. Теперь к ней снова вернулись прежние недостатки. Ее одолевала порой мучительная неловкость и растерянность, случалось, что, вернувшись домой с покупками, она, разгружая сумку, обнаруживала, что купила не то, и ей приходилось либо снова отправляться в магазин, либо готовить что-то другое. А Эразмус Хаупт смеялся. Ему это казалось забавным, скорее даже милым, ничего дурного в этом он не находил. Он помогал ей, составлял вместе с него списки покупок, рассуждал вместе с ней о хозяйстве.

Чего он хотел? Только чтобы люди относились друг к другу по законам разума. Ну кто мог бы устоять перед ним, думала временами Шарлотта.

Вернувшись как-то к обеду из школы, Эразмус Хаупт нашел квартиру пустой. Вечером пришла телеграмма.

«Все в порядке. Позвони. Бетти».

— Дай ей немного прийти в себя, — сказала Бетти, когда он позвонил ей в Баден-Баден. — Вернер чувствует себя прекрасно, Шарлотта тоже сумеет взять себя в руки, в этом я не сомневаюсь.

Через две недели она привезла обоих назад. Тут-то Эразмус Хаупт и решил строить дом.

Не то чтобы Шарлотта была против. Но ее тревожило, когда он говорил, что строит дом для нее одной. Споры с архитектором были бесконечными. Свыше двух лет дом был почти единственной темой их разговоров. Почему эту дверь следует навесить так, чтобы в комнате возникло определенное пространственное ощущение, какого размера должны быть окна, чтобы свет правильно распределялся, — Эразмус Хаупт создавал свой собственный мир. Он не замечал, что Шарлотта давно уже не принимала участия в этих дискуссиях.

Разумеется, стоимость строительства намного превышала его финансовые возможности. И если бы не подключились Бетти и бабуля Лотхен, Хаупта неизбежно ждал бы крах. А когда они въезжали в новый дом, пришлось пригласить Бетти. Шарлотта вдруг не захотела переселяться.

Она заказала для себя рояль. Ей было безразлично, кто его оплатит, и, действительно, Бетти помогла и на этот раз. Шарлотта не касалась клавиш уже несколько лет, и теперь ей пришлось все начинать сначала. Но она занималась ожесточенно, неумолимо работала над собой, упражнялась каждый день по четыре-пять часов.

Бетти понимала, почему Шарлотта удрала тогда и почему она не хотела переселяться в новый дом. Но сказала Шарлотте:

— Другого такого мужа тебе не найти. И ведь ты его любишь.

Эта была правда. Иногда вечерами они сидели, крепко обнявшись, словно хотели защитить друг друга от остального мира. Он терпел ее растущую с годами неряшливость. Если она убирала в доме, то словно повинуясь порыву, словно пытаясь компенсировать свое равнодушие к этому жилищу. Эразмус Хаупт смеялся, а потом нанял фрау Байсер. Если согласиться с тем, что в нем действительно временами бывало что-то пугающее, так в этом была и своя положительная сторона, и это не так уж и плохо. Бывало, он пугал тех, кого следовало: местного группенляйтера, Вайдена, даже Мундт временами чувствовал себя не очень уверенно.

— Чем еще можно бороться с ними, если не разумом и ясностью, — говорил Эразмус Хаупт.

Он без конца подновлял что-то в доме. Ему уже повсюду чудился упадок. Счета от мастеров были громадны. Иной раз Шарлотта отказывала мастерам, ему же говорила, что ремонт был сделан утром, пока он был в школе. Кое-кто из мастеров не присылал ему счета за те пустяки, из-за которых он их приглашал. Эразмуса Хаупта любили. Тем не менее он перестал ходить по главной улице, предпочитал окольные пути. С другой стороны, он не пропускал ни одного политического собрания и не видел никакого противоречия в том, что при этом внушал Шарлотте, как несовременны нацисты со своей тягой к иррациональному, как старомодны и как безобидны.

Когда Шарлотте это надоедало, она уезжала. Ей нацисты тоже были отвратительны, но в восприятии нацизма Эразмусом Хауптом было что-то бредовое. К сожалению, и это был неопровержимый факт, действительность перекрывала этот бред.

Шарлотта сильно изменилась. Она много смеялась и при этом все больше походила на отца, который научился как-то особенно смеяться во время службы в армии. Она переняла многие его замашки, особенно заметно это было, когда она уезжала из дому. Она тратила слишком много денег, и бабуле Лотхен приходилось то и дело подключаться к оплате ее долгов. Сестры, и прежде всего Вики, теперь не постеснялись бы пригласить ее в любой берлинский салон. И, только когда говорил Эразмус Хаупт, она умолкала.

Между тем на политических собраниях он стал тем незаменимым зачинателем дискуссий, выступления которого все ждут, по поводу которого сокрушаются, над которым смеются, который не дает сбить себя с толку и, не обращая внимания на смех и выкрики, спокойно говорит на свою тему, всегда не имеющую никакого отношения к собранию. Нацисты давно уже не принимали его всерьез.

В конце тридцать второго года он напечатал листовки и дал ученикам задание разнести их по почтовым ящикам. «Мир сходит с ума. Сохраняйте разум, будьте начеку». Советник по вопросам среднего образования Центнер вызвал его в Трир.

— А вы разве не видите, что происходит? — воскликнул Эразмус Хаупт. — Неужели у вас еще ничего но началось? У меня они уже используют в своих целях учеников. Особенно один мальчишка отличился, Альберт Шлее, они попросту приставили его ко мне. Я не могу шагу шагнуть, он везде ходит за мной по пятам. Они думают, что я ничего не замечаю. Но они ошибаются.

Еще до того как советник Центнер передал свой доклад по инстанции, наступило тридцатое января 1933 года, появилось много гораздо более важных и срочных дел, и когда спустя более полугода советнику Центнеру снова попался на глаза тот доклад и он из предусмотрительности позвонил директору Георги, то получил ответ, что заместитель директора Хаупт успокоился. Он производит впечатление бодрого и уравновешенного человека — во всяком случае, в настоящий момент к нему нет никаких претензий. Советник Центнер вложил свой доклад в папку с личным делом Эразмуса Хаупта.

Директор Георги был прав. Заместитель директора Хаупт благотворно действовал на окружающих, хотя производил впечатление бодрого, но одновременно замкнутого человека. Правда, замкнутость эта несколько снижала обычную его активность, зато заставляла его работать интенсивнее. Директора Георги вполне устраивало второе.

В конце января Шарлотта с Георгом уехала в Берлин. Первого февраля от нее пришло письмо, в ответ на которое Эразмус Хаупт дал телеграмму: «Немедленно возвращайся». Но она и так уже ехала домой.

Ночь на тридцатое января она провела у сестры Вики. Семейство Мерков давало прием в своей городской квартире на Унтер-ден-Линден.

— Но это совсем не похоже было на прием, — рассказывала Шарлотта. — Настоящая оргия, мерзость какая-то.

А ведь прием был у Эдуарда фон Мерка, ее шурина, владельца коммерческого банка, всегда являвшегося образцом изысканности.

— Творилось что-то неописуемое, — продолжала Шарлотта. — Внизу тянулись бесконечные факельные шествия, гремели гимн Германии и песнь о Хорсте Весселе, сплошное море чада и пламени, а на балконах, в салонах восседали воротилы берлинского финансового мира с дамами, все в смокингах и вечерних платьях, в руках бокалы с шампанским. Словно на Новый год в час ночи, — живописала Шарлотта. — Гости приходили и уходили, и чем ближе к утру, тем больше являлось людей в форме, в коричневой форме штурмовиков, горничные не успевали подносить закуску и выпивку. Все были пьяны, по не от вина. Все жрали как свиньи, но не от голода. Ты ведь знаешь, как Эдуард обычно ест. Но в тот вечер он заталкивал себе рукой в рот черную икру. Швырялся бутербродами с семгой. О каком-то нормальном разговоре нечего было и думать. В конце концов они стали горланить детские песни. Представляешь, Эдуард горланит: «Ах вы мои уточки…»

Но Шарлотта рассказала далеко не все. Кое для чего у нее просто не нашлось слов. В тот вечер она в конце концов захотела уйти в свою комнату (Георга она оставила на эту ночь в имении Мерков). Однако ее комната была заперта, изнутри слышался шум, она решила укрыться в кабинете шурина, но у письменного стола склонилась ее сестра, платье у нее было задрано, а за ней стоял офицер-штурмовик со спущенными брюками.

— Как же хорошо снова оказаться дома, — воскликнула Шарлотта.

В честь ее возвращения Эразмус сервировал кофейный стол, купил цветы и даже откупорил бутылку вина. Он улыбался. Шарлотта выжидала, но он был все так же весел. Директор Георги тоже был доволен. Разве только эта странная манера коллеги Хаупта, рассуждая о событиях наших дней, улыбаться про себя так, словно все это происходит где-то далеко-далеко, настораживала его, а еще привычка говорить рассеянно-иронически, словно рассчитывая на не высказанное вслух согласие слушателей. Впрочем, все это было неуловимо и для доноса недостаточно.

Теперь они много путешествовали, почти каждые каникулы. Преподавание и в самом деле давалось Эразмусу Хаупту необычайно легко, к урокам ему даже готовиться не приходилось. В Берлине Шарлотта Хаупт больше не показывалась. Названия мест, где они проводили отпуска, могли там вызвать разве что неприятное удивление: Вик на острове Фёр, Альгёй, остров Амрум, Шварцвальд. Она разучивала новые пьесы для фортепьяно, давала домашние концерты и была совершенно согласна с Эразмусом Хауптом, который однажды написал ей про Амрум, что это счастливейшие годы их жизни.

Над этими словами долго размышлял Вернер Хаупт. Он обнаружил шкатулку с родительскими письмами, среди них было и это письмо. Как мог его отец, всегда считавший фашизм безумием, воспринимать эти годы как самые счастливые в своей жизни?

— А что вы скажете на утверждение коммунистов, будто именно промышленники привели Гитлера к власти? — спросил Хаупт как-то вечером старого Цандера.

— Все верно, — ответил старик. — Без нас нацисты давно бы потерпели крах.

Он ухмыльнулся.

Осенью 1840 года дед Фрица Цандера, плотник, переселился в Америку. Но прежде чем удрать в Новый Свет, он донес на банду Пильгера лесничему Шуфу. Было это в январе сорок восьмого года, и Шуф не счел нужным передавать дальше его донос. Банда Пильгера охотилась теперь и средь бела дня. Они отбросили всякую осторожность. Лесничие перестали делать обходы своих участков. Наступала весна, славная весна восемьсот сорок восьмого года.

В лесах теперь было чудесно. Нередко они проводили там и ночи. Лежали вокруг костра, а на углях стояли их котелки с дымящимся картофелем и мясом. Их ружья находились под рукой, и разговоры их делались все более неторопливыми, покуда ночь не спускалась на лес и пламя не разгоралось ярче. Они видели легионера и Йоши, молодого цыгана, и все понимали. Видели быструю, сверкающую улыбку Йоши, видели жесткое лицо легионера. Они смотрели на них и все понимали.

Мюлак был счастлив. Он лежал в стороне, чтобы не мешать другим кашлем. Жар укутывал его, словно одеяло. Я еще не состарился, думал он, а дожил до этого дня. Сколько было всяких дорог, но теперь мы на месте.

А через год все кончилось. Пятнадцатого апреля 1849 года из Кобленца по направлению к лесу вышла рота солдат. Команды, каждая по двадцать человек, расквартированы были в поселках Цюш, Айншидерхоф, Хютгесвазен, Алленбах, Виршвайлер, Дойзельбах, Хильшайд и Гайсфельд за счет местных жителей. Дозор из восьми человек во главе с унтер-офицером и чиновником лесничества совершал обход два раза в день. У них имелся приказ арестовывать всех подозрительных. Но таковых не нашли. Всем подозрительным, чьи хижины находились на территории лесничества, было предложено убираться вон, их хижины были снесены.

На проселочных дорогах теперь снова можно было встретить людей с детьми и небольшим багажом, переселенцев. Среди них был и плотник. Его старший сын умер от насморка, стало быть, с голоду. Жена была снова беременна. Никлас Цандер не оглядывался назад.

В одной из групп, которые отправились в путь на рассвете, был и легионер. Он знал, что никогда больше сюда не вернется. В последний раз горит костер в лесу, дым стелется понизу между стволами, звучат голоса в тумане, выпадает роса ясным июньским утром. Он возвращался в свой африканский сон.

Al-hamdu 'illahi rabbi 'l-alamlna ’r-rahmani ’r-ra-himi[62].

Цандер нанимал людей. Община продала ему древесину. Новость распространилась по деревне с быстротой молнии.

Кранц узнал об этом от брата. Он шел к Эрвину Молю: они пригласили его на ужин. А брат возвращался со смены. Увидев Кранца, он засмеялся. Впервые с тех пор, как Кранц выехал, брат смеялся, увидев его.

— Ну, как тебе нравится? — спросил он. — Община продала Цандеру древесину. В понедельник он нанимает людей. Что, неужели ты этого не знал? И Эрвин тебе ничего не сказал? Да ведь он уже целую неделю ведет переговоры с молодым Цандером. — Эвальд Кранц рассмеялся.

— Если б ты знал, над чем ты смеешься, — сказал Кранц.

— Над выражением твоего лица, — воскликнул Эвальд Кранц.

— Над своей нищетой ты смеешься, вот над чем.

— Ты все прекрасно понимаешь, — сказал Эвальд Кранц. — Жаль, что тебе не разрешают больше проводить денацификацию. Это была роль словно специально для тебя. Ты сидишь, а мы стоим перед тобой. Мы грешники, а ты судья.

Кранц зашагал дальше. Видимо, Эрвин собрался сообщить ему эту новость сегодня, поэтому и пригласил. Внезапно Кранц повернул назад.

Но передумал. Пусть все-таки Эрвин сам расскажет ему об этом.

Ему открыла Эльфрида. Они сразу поняли, что он уже все знает.

— В совете общины все висело на волоске, — сказал Эрвин.

— И поэтому дело обстряпано втихомолку, — возмутился Кранц.

— Нам нужна работа, — возразил Эрвин.

— Да вы бы хоть сели, — предложила Эльфрида. — И не глядели бы так друг на друга.

— Нам нужна работа, а он, видите ли, надулся как индюк, — бросил Эрвин.

— Не смей так говорить с ним! — вдруг закричала Эльфрида. — Если бы не он, ты сегодня здесь не сидел бы. Кто вытащил тебя из каменоломни, кто тебя кормил, пока ты снова не смог держаться на ногах?

— Мы восстановили Цандеру фабрику, — сказал Кранц. — Теперь он получает ее от нас в подарок. Но самый большой подарок преподнес ему ты. Как ты думаешь, что еще они с нами сделают?

— Бог мой, да вы же друзья! — воскликнула Эльфрида. — Вспомните все эти годы.

— Я ухожу, — отрезал Кранц.

В понедельник все они стояли в машинном зале перед стеклянной конторкой, в которой сидел Цандер, покорно встали в хвост и дожидались, пока до них дойдет черед. Все молчали. Очередь медленно продвигалась. Выходящие из конторки поспешно удалялись, а новые, входившие туда, теряли дар речи.

Кранц тоже стоял в очереди.

— Ну, вот мы снова вместе, — сказал Цандер, когда он вошел. — При первом же удобном случае я вас вышвырну, вы это знаете.

— Конечно, — ответил Кранц.

— Как только фабрика начнет работать, я удалюсь на покой. Моему сыну кажется, что он умнее всех, но ему еще придется понять, что всегда найдутся два-три таких человека, которых он не сможет купить.

— Именно так, — согласился Кранц.

— Последние дни вам было нелегко. Я часто вспоминал вас, — сказал Цандер, ухмыляясь.

— Могу себе представить.

На следующий день Кранц встретил Ханну.

— Я все равно уеду отсюда, — сказал он, — Не сразу, конечно, но скоро. Сначала я снова получу налоговую карточку, а потом уже уволюсь по собственному желанию. Вы были в Гамбурге? Я слесарь. Знаете, сколько зарабатывает слесарь? И я никогда не буду никем другим, только слесарем. Поехали со мной? — Он рассмеялся. — Я слишком долго прожил в этой деревне. Я слишком долго прожил у матери. Конечно, партия захочет, чтобы я остался здесь. И, несмотря на это, я уеду. Одни мечтают хорошо пожить, другие мечтают о хорошей жизни. Поехали со мной? Здесь ты сможешь стать разве что преуспевающей владелицей экспедиторской фирмы. Ну, что скажешь? — Он опять рассмеялся. — Хаупт тебе не подходит. Он сводит тебя с ума, чтобы не сойти с ума самому. У меня здесь был друг, его зовут Эрвин Моль. Но вчера он уехал. Просто смылся. Ничего не сказав. Я пришел к нему, а его нет. Взял и уехал. Смешно, правда?

— Ну что ж, — сказала Ханна, — всего хорошего. Будь счастлив. Я в самом деле желаю тебе счастья.

У нее тоже состоялся разговор со старым Цандером. Она заговорила с ним возле почты.

— Совсем недавно я вспоминала вас, — сказала она. — Речь шла о вашей коллекции оружия. Видимо, знаменитая коллекция. А разговор начался с того, что мой знакомый показал мне охотничье ружье, трехстволку, старинную, прекрасно отделанную серебром.

Ханна описала любимое ружье Цандера, охотничье ружье его деда, которое подарил ей на прощанье Уорберг.

— Расскажите-ка об этом поподробнее, деточка. Как выглядело ружье? Трехстволка, говорите?

— Я бы все равно в ближайшее время зашла к вам, — сказала Ханна. — Сейчас, знаете, я собираюсь восстановить нашу фирму. А вы тоже возобновили производство, вот я и подумала, быть может…

— Так, значит, трехстволка? — переспросил Цандер. — И вы полагаете, можно что-то сделать?

— На определенных условиях, конечно, — сказала Ханна. — Собственно говоря, я в этом уверена.

— Знаете что, зайдем в кафе «Рыцарь». Быть может, там найдется что-нибудь выпить. И спокойно поговорим обо всем.

В результате Хаупт в ближайшие недели все чаще не заставал Ханну дома, заглядывая к ней без предупреждения.

Загадка разрешилась, когда однажды вечером он позвонил к ней в дверь. В это время в ворота въехал грузовик с выключенными фарами. За рулем — Ханна. В брюках и свитере. Рядом сидели двое мужчин. Она вылезла из кабины.

— Что ж, видимо, придется все тебе сказать, — бросила она. — Пошли.

Ханна привела его на склад, наполовину заставленный упакованной и готовой к отправке мебелью. Все, что производилось на мебельной фабрике, она вывозила по ночам на склад. Она делала это по ночам, чтобы никто не знал точно, куда увозят мебель. И хранила у себя на складе. Цандер же не настолько был глуп, чтобы продавать свой товар за обесцененные рейхсмарки. Наступят ведь когда-нибудь лучшие времена, и деньги снова будут кое-что стоить. Точно так же и Ханна не принимала к оплате за транспортные расходы и хранение мебели на складе рейхсмарки, но хотела получать известную долю товара. И когда пришел день «х», у нее уже накопилось достаточное количество спален, кухонных шкафов и раздвижных столов.

— Но обещай держать язык за зубами.

Утрата всей коллекции оружия не так огорчила Фрица Цандера, как утрата этой трехстволки, и когда Олаф Цандер принес всю коллекцию назад, то оказалось, что без этого экземпляра она ничего не стоит. Трехстволка — это было нечто больше, чем просто ружье, это был символ, частица цандеровской семейной истории.

Дело в том, что Цандеров было всего четверо: американский Цандер, благочестивый Цандер, старый Цандер и молодой Цандер. Вот разве что старого Цандера называли так уже в двадцать пять, а молодого молодым еще в сорок. Американский Цандер был тот самый Никлас Цандер, который в 1849 году вместе с женой и годовалым сыном уехал из деревни. В 1870 году он вернулся: в двух колясках, с женой и сыном, к тому времени уже двадцатидвухлетним парнем, девятнадцатилетней креолкой и чернокожим рабом. В первый же день он снял все комнаты в «Почтовом дворе», на следующий день устроил грандиознейшую охоту на всем Хунсрюке, на третий день пил на брудершафт с лесничим Шуфом, к тому времени семидесятилетним, затем пригласил архитектора и заказал ему проект виллы, а сам основал мебельную фабрику.

Первые две недели вход в гостиницу «Почтовый двор» постоянно осаждала толпа любопытных. Только после того, как патер Файт разъяснил все в своей воскресной проповеди, люди успокоились. Патеру это было сделать просто, ведь Никлас Цандер отнюдь не умалчивал, как он добывал деньги в далекой Америке. Он был ковбоем, он продавал билеты на Южной Тихоокеанской дороге. Читал проповеди и дергал больные зубы. Но самым прибыльным его занятием и краеугольным камнем будущего богатства было ограбление банков. Делал он, видимо, это столь умело, столь остервенело, что сын его от ужаса стал квакером.

И если Никлас Цандер был самым бессовестным и одновременно самым жизнерадостным человеком в деревне, то его сын, бесспорно, был самым благочестивым. Он примкнул к сторонникам евангелической церкви, и даже самая фанатичная богомолка должна была признать, что такой сын искупает грехи отца. Это был высокий, худой — кожа да кости — человек, который не только сам искупал грехи отца, но и работников своих заставлял искупать отцовские грехи — тяжелым трудом. Поэтому многие жители деревни охотнее уходили в ночлежки при саарских шахтах, чем нанимались к благочестивому Цандеру. И фабрика Цандера нельзя сказать, чтоб процветала. Пока в душную грозовую ночь не загорелась. Страховка составляла значительную сумму, незадолго до этого ее еще предусмотрительно увеличили, так что в самый короткий срок фабрика Цандера была отстроена заново, на этот раз с современным оборудованием и с использованием последних достижений в мебельном производстве. Американский Цандер весело смеялся, а сын пожертвовал крупную сумму на давно уже намеченный к сооружению памятник жертвам войны 1870–1871 годов.

Однако лишь в 1890 году, когда ему исполнилось уже сорок два, благочестивый Цандер решился наконец поступить, как велит Святое писание, и начал плодиться и размножаться. Результатом этого решения стал Фриц Цандер.

Впрочем, к тому времени, как он родился, Никлас Цандер уже свыше двадцати лет прожил опять в деревне, черный раб Абрахам умер, умерла и жена Никласа Цандера, состарилась и потолстела креолка, Никласа Цандера с его сожительницей оттеснили на второй этаж собственной виллы, а отцу Фрица Цандера исполнилось сорок два. Женщина, вместе с которой он создал это чудо творения, была дочерью священника из Эльберфельда, такая же тощая, как и он.

Смысл того, что они осуществили, так никогда и не открылся им в полной мере. Для них существовали маленькие люди и взрослые люди. Дети были людьми, которые отказывались быть взрослыми. Так что Фрица Цандера воспитывала главным образом Зофи, креолка, и жены рабочих его отца. Мальчуган входил к ним и садился за накрытый стол, словно у себя дома. Рабочих своего отца вместе с их семьями он рассматривал, казалось, как личную собственность — точка зрения, которую он так никогда и не преодолел. И все же его принимали не столько из страха перед его отцом, столько из простого сострадания: спина и зад парнишки чаще всего бывали в кровоподтеках. В те дни, когда родители тиранили его особенно рьяно, маленький Фриц находил убежище «на горе», особенно в клане Фетцеров. Наказывать его становилось все труднее, чем старше, тем увертливее и беззастенчивей он становился. Когда ему исполнилось двенадцать лет, дед подарил ему первую в его жизни бутылку пива. Вскоре после этого Марья Курон пустила его за бутылку шнапса к себе в постель. В семнадцать лет от него забеременела дочка лесничего, и отец заставил его жениться на ней, на Хермине Шуф, внучке старого Шуфа. Вот так Фриц Цандер в отличие от своего сына уже в семнадцать лет стал старым Цандером. Сын его не хотел походить на отца. Одно только было у них общее — желание походить не на отца, а на деда, лишь это соответствовало желанию Олафа Цандера, ведь таким, как этот пьяница и бабник, которого он вынужден был называть отцом, он быть не желал, вот почему он во всем брал пример не с отца, а с деда. Чем для благочестивого Цандера была Библия, тем для Олафа Цандера — промышленная экономика. Впрочем, что толку? Он по-прежнему был молодым Цандером, в сорок лет он все еще был молодым Цандером.

Когда Фриц Цандер обнаружил, что шкаф, где хранилась коллекция оружия, пуст, он поднял страшный шум.

— Где этот проклятый язвенник?

Он ворвался к Олафу в комнату. Там его тоже не было. Фриц Цандер осмотрелся. И что он увидел? Чем была забита комната? Что помогало его наследнику коротать время? Книги. Умничающие, хвастливые, в переплетах цвета свежего помета. Фриц Цандер распахнул окно, и все эти Ниппердейсы, Гутенберги, Эрхарды, все эти классики промышленной экономики пачками полетели в сад. Фриц Цандер еще раз осмотрелся. Полки были пусты, а Хермина в дверях, всхлипывая, ломала в отчаянии руки. Но этого Фрицу Цандеру было мало. Он закрыл ставни и запер их изнутри. А потом обежал весь дом, закрывая ставни и запирая их изнутри. Он запер на задвижку и, черный ход, и ход в подвал, и, наконец, парадную дверь. После чего уселся в прихожей. Около одиннадцати на лестнице послышались шаги, звякнула связка ключей, пришедший вставил ключ в замок и попытался отпереть дверь.

— Где ружья? — заорал Фриц Цандер. — Верни ружья, после этого войдешь, ублюдок кривоногий.

Через полчаса пришел его преподобие Окс, которого вызвала Хермина. Они вели переговоры через запертую дверь, но Фриц Цандер остался непреклонным. В эту ночь его наследник ночевал на «Почтовом дворе».

Когда Уорберг вернул Олафу Цандеру коллекцию оружия, у того, конечно же, камень свалился с души, и, три недели спустя, когда старик праздновал день рождения, Олаф торжественно подвел его к шкафу, где хранилась коллекция. Медленно открыл дверцы. Если, однако, Олаф думал, что родитель его издаст крик радости или пусть не благодарное, так хоть довольное хмыканье, он жестоко ошибался. Ведь что увидел Фриц Цандер? Он увидел брешь. И какого же ружья не хватало? Какого ружья не хватало, что было весьма знаменательно. Что это было за ружье, отсутствие которого не компенсировалось возвращением всех других?

— Да не знаю я, почему американец оставил себе именно трехстволку, — кричал Олаф. — Просто оставил ее у себя, вот и все.

На самом деле, конечно, все было не так, и отец видел это по лицу наследника.

— Ты ее этому американцу подарил! — орал Фриц Цандер. — Ну признайся же, хромой ублюдок!

Так и не примирившись с сыном, Фриц Цандер уселся завтракать. И хотя Хермина порицала его поведение как неблагодарное и бессердечное, он в конечном счете был прав. Было весьма показательно, что отсутствовала именно трехстволка. Весьма показательно.

Тем грандиознее был триумф Фрица Цандера, когда он вновь получил свою трехстволку, более того, он получил ее сам, без чьей-либо помощи.

Он ждал сына в столовой.

— Руки вверх! — скомандовал Фриц Цандер, и только совершенно посторонний человек счел бы это шуткой. Ибо Фриц Цандер и правда выстрелил, цветочная ваза рядом с головой Олафа разлетелась на мелкие кусочки. Олаф хорошо знал отца. Он вовремя поднял руки, тотчас же.

— Добрый день, коллега.

Мундт, протянув руку, подошел к Хаупту, ошеломленный Хаупт его руку пожал.

— Вас это, конечно, удивит. Но что я вам говорил? Все наладится. Я рад. Вместе начнем все заново.

— Неужели решено? — осведомился Хаупт.

— Нет, еще нет, но перспективы благоприятные, чрезвычайно благоприятные. Не могу сказать, как я рад снова работать вместе с вами, именно с вами. Ведь в конце-то концов, вы мой ученик. А теперь, или в самое ближайшее время, мы станем коллегами.

Что-то произошло, сразу заметил Георг.

— Да ты сядь, — сказал он, закрыв за братом дверь, и усадил его в кресло. — Рассказывай.

— Да нечего тут рассказывать, — ответил Хаупт. — И ты сочтешь это не таким уж важным.

Однако он ошибся.

— Хорошо, что мне осталось меньше года до аттестата, — сказал Георг.

Он вырос. Начал уже бриться, хотя, разумеется, нужно было быть очень великодушным, чтобы принимать в расчет нежный, едва заметный пушок на его щеках, к тому же у него была уже подружка, его одноклассница Гизела. Зимой ему впервые написала мать. От нее пришло еще два или три письма, потом она замолчала. В марте, когда стаял снег, он одолжил велосипед и отправился к ней. Хаупт не смог его отговорить. Георг уехал, не предупредив мать, оставив только записку Хаупту.

Увидев мать, он хотел тут же повернуть назад, но Шарлотта удержала его.

— Неужели ты меня боишься? — спросила она.

Он позволил усадить себя на стул, пообедал вместе с ними и сразу же уехал.

В школе он сидел с отсутствующим видом, совсем не работал в классе. Хаупт пробовал поговорить с ним, но Георг тихо и презрительно буркнул:

— Оставь меня наконец в покое.

Большинство учителей с пониманием отнеслись к нему после того, как Хаупт намекнул им о причине. Но контрольную по математике откладывать было нельзя. Накануне Гизела поджидала его у входа в школу.

— Завтра я выйду из класса через двадцать минут, — сказала она. — Бумажку с решением задач ты найдешь в урне на лестнице.

Он только пожал плечами. Она внимательно смотрела на него. Задачи уже были написаны на доске, но он даже не раскрыл тетради. Через двадцать минут она вышла. Он поднял на нее глаза, когда она вернулась, о чем-то задумался. Через несколько минут он попросил разрешения выйти, а вернувшись, сел и начал писать.

— Спасибо, — сказал он ей позже, провожая до дома.

— Если хочешь, я помогу тебе по математике, — предложила Гизела. — Сейчас, когда уже близок конец, ты же не бросишь все.

Ей стоило больших усилий сказать ему это.

И еще в одной женщине Георг пробудил участие: в фройляйн Вайхман. При переводе в следующий класс их стало значительно меньше, при следующем переводе еще меньше, так что преподавать у них теперь было куда приятнее, тем более что крикунов удалили и Георг Хаупт оказался в некоторой изоляции. Фройляйн Вайхман заинтересовалась им, когда Хаупт в учительской попросил с пониманием отнестись к состоянию брата. До сих пор она отождествляла взгляды Георга со скандальными коммунистическими взглядами брата. Теперь она разузнала о нем подробнее и открыла для себя прошлое Георга.

— Но ведь я ничего этого не знала, — сказала она. — Почему ты никогда мне об этом не рассказывал?

Она отвела его в сторону на школьном дворе.

— Мы не позволим сбить себя с толку, — сказала она и с тех пор относилась к нему так дружелюбно, что класс, сильно смущая тем Георга, начал уже ухмыляться.

Мундт тоже заговорил с ним как-то на улице.

— Еще придут другие времена, — сказал он. — И тогда мы увидим, что стыдиться нам нечего.

Даже доктор Вайден похлопал его по плечу, когда однажды Георгу пришлось обратиться к нему по поводу ангины.

— Выше голову. Ты ведь выдерживал и не такое.

Давно уже никто не бросал на него косых взглядов и не отпускал язвительных замечаний, когда Георг появлялся в деревне. Он снова был сыном заместителя директора Хаупта, все больше людей обращалось к нему на «вы», а то, что когда-то случилось, считали глупой проделкой мальчишек, да и было это давным-давно.

В школе он снова работал вместе со всем классом и время от времени даже проявлял свои способности. Однажды, будучи уверен в себе, он предложил Гизеле как-нибудь сходить на танцы.

Она подняла на него глаза.

— Я не верю тебе, Георг, — сказала она. — Для танцев придется тебе поискать кого-нибудь другого.

Он рассмеялся. А в следующую субботу снова одолжил велосипед и отправился к матери. Вернулся он притихшим и замкнутым. А спустя некоторое время пошел погулять с Гизелой. Свернув на узкую, заросшую лесную тропинку, они взялись за руки.

Когда Георг уехал, Пельц начал собирать вещи. Но Шарлотта снова вынула их из чемодана и повесила в шкаф.

— Чепуха все это, — сказала она. — И хватит.

Но голос у нее при этом дрожал.

Когда фройляйн Вайхман однажды снова стала говорить с Георгом о «порядочных немцах», намекать на преследования, которым они ныне подвергаются, на их страдания в этом подлом мире, Георг неожиданно спросил:

— А кого, собственно, вы имеете в виду?

— Тебе лучше знать, — ответила фройляйн Вайхман.

— Думаю, что я теперь имею в виду не тех, кого вы, — отрезал Георг. — Так называемые «порядочные немцы» сидят у меня уже в печенках.

Фройляйн Вайхман окаменела. И, схватив свою сумку, выскочила из комнаты.

Теперь Гизела заходила к Георгу домой. Уроки они, как правило, делали вместе. Гизела была высокой худенькой белокурой девушкой, не очень разговорчивой. Они осторожно нащупывали пути друг к другу, но между ними сохранялось еще и непонимание.

— Слушай, что это ты сделал с фройляйн Вайхман? — спросил как-то Хаупт, — И расскажи, что было в Вельшбиллиге?

— Я ждал, что ты спросишь меня об этом, — ответил Георг. — Ты все время подглядываешь за мной. Ты следишь с самого начала. Мне нельзя шагу шагнуть, чтобы ты не шпионил за мной. Но больше всего меня бесит, что ты притворяешься, будто я могу делать все, что хочу.

Впрочем, настроение у Георга все время менялось. Периоды спокойной уверенности в себе уступали место периодам лихорадочной возбужденности. Гизела так и не перестала его бояться. В его характере были бездны, тьма которых оставалась ей недоступной, для многого из того, что он говорил, он был еще слишком молод. Порой его переполняла холодная, пронизанная иронией враждебность ко всему окружающему, ее сменяла нервозность, выбивавшая у него почву из-под ног. По большей части Гизела молча слушала его, давала ему перебеситься, но не из робости, а из душевной стойкости.

— Хорошо, что мне осталось меньше года до аттестата, — заметил Георг, когда брат рассказал ему, что Мундт надеется вернуться к преподавательской деятельности.

— Они все снова выползают из нор, — сказал Вернер.

И вдруг Георг задал Хаупту вопрос, который словно током его ударил.

— Интересно, какое было у тебя лицо, когда ты увидел мать?

— Довольно, надо полагать, глупое, — ответил Хаупт. — Она чуть не умерла со смеху.

— Мне ее Пельц кажется симпатичным, — сказал Георг. — Да и сама она очень изменилась.

— Вот отец удивится, — заметил Хаупт.

— И остроумной она стала, — добавил Георг. — Такое говорит, с ума сойти.

— Теперь она мне нравится больше, — подвел итог Хаупт.

— Мне, собственно говоря, тоже, — сказал Георг.

Осенью умерла мать Ханны. Однажды упала на стул и скорчилась от боли. Переведя немного дух, она попросила:

— Зови доктора, быстро.

Ханна помогла ей лечь в постель и послала Лени за доктором Вайденом.

— Я же говорил, что вам нужно лежать, — сказал Вайден, готовя шприц.

И тут выяснилось, что она уже полгода лечилась у него. Выяснилось также, что у нее рак. Дочери она ничего не сказала.

Мать таяла на глазах. Как-то раз, когда она уже едва говорила, она поманила Ханну к себе. Ее рука медленно ощупала лицо Ханны и бессильно упала на одеяло, словно подвела окончательно черту. Но при этом, однако, мать улыбнулась. Вечером Ханна хотела разбудить ее, чтобы покормить, но не могла добудиться. Мать лежала с открытым ртом.

— У нее коматозное состояние, — сказал доктор Вайден.

На ночь Доротея Фабрициус взяла Лени к себе. Хаупта Ханна отослала. Она сидела с умирающей одна. Мать монотонно хрипела в ночной тишине, точно кузнечные мехи, и в этом хрипе было все меньше человеческого. Когда в окнах забрезжил рассвет, Ханна внезапно очнулась от полудремы и испугалась. Хрипа не было. Лицо, открытый рот нисколько не изменились, только хрипа не было, наступила полная, глубокая тишина.

Они похоронили ее холодным сентябрьским днем. Людей, пришедших проводить Гертруду Баум в ее последний путь, было немного.

Незадолго до смерти мать успела ввести Ханну в дела фирмы. Поначалу, когда Ханна просила ее об этом, она отказывалась, но потом все-таки согласилась. Она объяснила ей, из каких факторов складывается счет, который фирма Баум предъявляет фирме Лерхер за перевозку, к примеру, 120 кубометров гравия из Баумхольдера в Ноннвайлер, какие предписания трудового и налогового законодательства следует неукоснительно соблюдать, как следует отражать их в конторских книгах, в общем балансе, в налоговой декларации. Вот так Ханне удалось заставить мать поговорить с нею, пусть даже только о делах.

Но лишь теперь, идя за гробом матери, Ханна поняла, какую великую жертву принесла ей мать, поднявшись в контору, где на полках стояли запыленные скоросшиватели, вернувшись ради Ханны в свою прежнюю бессмысленно прожитую жизнь.

Ханна была беременна. И хотя прошло всего десять дней сверх ее срока, она была уверена. Хаупт еще ничего не знал. Он сделал ей предложение. Но она выговорила себе время на размышление. Он считал, что, как только они поженятся, она откажется от своей конторы.

Теперь у нее случались и дальние рейсы. Цандер отправлял часть готовой продукции в большие города. Она любила эти поездки. Любила сидеть вечерами над картой, выходить на рассвете во двор, запускать мотор, любила тот миг, когда выезжаешь на шоссе и включаешь прямую передачу.

К Хаупту забрались воры. Кто-то перерыл его письменный стол, проглядел все его записи; ящик письменного стола остался выдвинутым.

— Они искали что-нибудь из исчезнувших документов, — утверждал Хаупт.

Но Ханна сомневалась в этом и в том даже, что к нему вообще кто-то забрался. Она уговаривала его успокоиться и в конце концов решила, что сумела его образумить. Однако, прежде чем отправиться на следующее утро в школу, он подложил под книги на столе бумагу, пометив их положение тонкими, едва заметными карандашными штрихами, а в ящиках стола и в шкафах натянул тонкие шерстяные нити. Когда он вернулся домой, нитей не было, положение книг на столе тоже не совпадало с карандашными пометками.

— Они хотят запугать меня, вынудить на ответную реакцию, — утверждал он.

— Да ты с ума сходишь, — закричала Ханна. — Мне что, выходить за сумасшедшего?

Она осеклась, увидев его лицо. Разве это так уж непонятно, если он внушил себе, что его преследуют? Почему бы ей просто не посмеяться над всеми его опасениями? Откуда у нее эта злость?

С тех пор как Хаупт предложил ей стать его женой, она все чаще вспоминала того, другого, который тоже предлагал ей стать его женой, инженер-лейтенанта.

Его поселили к ним на квартиру. А через две недели перевели в другое место. Ханна поехала за ним. Он был женат, она об этом знала с самого начала.

А как он испугался, когда она позвонила ему из гостиницы в Кобленце. Вечером он пришел.

— А твои родители знают, где ты? — спросил он. — Здесь тебе оставаться нельзя.

Через два дня у нее кончились деньги. Он обещал писать ей «до востребования». Она чувствовала, что он ее попросту гонит. Однако, вернувшись домой, была абсолютно спокойна.

— Где ты была? Мы о тебе беспокоились.

В ответ Ханна лишь презрительно усмехнулась. Благотворительные предложения Гретель она отвергла. Она систематически таскала деньги у отца. А через неделю снова поехала к лейтенанту. Выражение муки на его лице, когда он ворвался к ней в комнату, доставило ей подлинное наслаждение.

— Заходи и не делай такого несчастного лица, — сказала она. — Не хочешь пойти со мной куда-нибудь вечером?

Ханна была веселой и оживленной, но вдруг спросила:

— А как ты представляешь себе наше будущее?

На его лице опять появился панический ужас.

— Я себе ничего не представляю, — пробормотал он.

— Но ты же не можешь так со мной поступить.

— А как я с тобой поступаю? И кто вообще здесь с кем-то как-то поступает?

— Ты поступаешь — со мной.

— О господи, да не кричи ты так. Люди ведь все слышат.

Он пообещал бы ей тогда все что угодно, лишь бы она успокоилась.

Если он рассчитывал, что ему надо продержаться до гостиницы, то ошибся. Пожилая женщина за стойкой спала, и Ханна потащила его наверх. Но в комнате вдруг закричала:

— Не смей до меня дотрагиваться!

А когда он хотел уйти, кинулась к дверям.

— О господи! — воскликнул он, — Господи, помоги мне!

Они сидели друг против друга.

— Что я тебе сделал? Я ничего не понимаю.

Ханна заплакала, но в ее плаче чувствовалась усталость, словно теперь все уже кончилось. Он опустился перед ней на колени, обнял ее, покачивал, словно баюкал, Потом отнес на постель и укрыл одеялом. Когда она заснула, он ушел.

Когда она на следующее утро ему позвонила, ей сказали, что он уехал. И адреса не оставил. Она вернулась домой.

Хотя Хаупт пообещал Ханне, что не пойдет к Олафу Цандеру, на следующий день он все-таки отправился к нему.

— Кончайте обыскивать мой дом, — сказал он. — Нет у меня этих документов.

— Тем лучше для вас. Тогда все в порядке.

— Но я ведь сказал, что вы обыскиваете мой дом.

— Никто вашего дома не обыскивал. Будьте же благоразумны. Я ненавижу нацистов точно так же, как и вы. Но надо же когда-нибудь под этим подвести черту.

— Выбирай, — заявила Ханна. — Но так дальше не пойдет. Я говорю серьезно.

На этот раз она была спокойна. Но только внешне. Ей было жаль Хаупта, когда в день смерти матери она попросила его уйти. Но до этого в ней бушевала злоба, ее душила слепая ярость, и она словно мстила ему за что-то. И, несмотря на это, он шел рядом с нею, когда гроб несли на кладбище, и так хорошо было чувствовать его руку в своей руке, когда первые комья земли полетели в могилу.

Просьбой давать ей уроки английского Ханна явно доставила Хаупту удовольствие. Он взялся за дело с большим рвением. Однако грамматика ее не интересовала.

Ей нужны были слова. Но те слова, которые были ей нужны, он и сам отыскивал в словаре: покрышки, сцепление, карбюратор, компрессия. Настойчиво и упорно боролся он с ее американским акцентом. Называлось это уроками английского языка, но, по сути, он вводил ее в историю европейской культуры и литературы. Его познания, его способность суждения были поразительны, и, когда он доставал с полки книгу и читал из нее отрывки, прохаживаясь по комнате, ей хотелось расцеловать его. Ханна, конечно же, понимала, что он пытался повысить уровень ее общего образования.

Ханна между тем стала звездой в баре «Рокси». Стоило ей открыть дверь и, шурша платьем, войти внутрь, как ее встречал восторженный свист. На ней были ее парижские платья — понятно, каждый раз новые.

Вначале она просила Хаупта ходить туда вместе с ней. Но он после первого визита в «Рокси» с легкой гримасой отвращения отказался от повторного приглашения. Спустя некоторое время она повела его в мастерскую. На колесах грузовика были покрышки, двигатель уже установлен, за перегородкой громоздились канистры с бензином. Американцы покупали вещи, которые были на ней надеты. Они не могли удержаться, чтобы не послать подружке или mum[63] костюм от Кардена или блузку от Диора, при этом размеры подружки или mum не имели значения. Платили они Ханне бензином или запчастями. А Роки, черный великан из Бирмингема, смонтировал ей колеса и установил двигатель.

— Ну и дела… — ужаснулся Хаупт. — Как на аукционе, да ты же останешься в одной рубашке!

— Идиот, — только и сказала она.

Однако Ханна в самом деле всякий раз брала с собой старые вещи. Появлялась она словно порождение Елисейских полей, а уходила в старой юбке и свитере.

Хаупт не рассказал ей, что после визита к Олафу Цандеру подал заявление в полицию. Вахмистр Вайс принял его заявление, покачав головой. А заявление о розыске Эразмуса Хаупта, кстати говоря, не дало результатов.

— А вы никого не подозреваете, кто мог бы украсть документы? — спросил Хаупт, пока вахмистр Вайс что-то писал. — Должны же быть какие-то отправные точки, косвенные улики.

Вайс выдвинул ящик письменного стола. Из конверта вынул ключ.

— Его обронил на месте похититель.

Зазвонил телефон, и вахмистр Вайс снял трубку. Хаупт похлопал его по плечу.

— Я спешу. До свидания.

Вайс, прижав к уху трубку, поднял на него глаза и кивнул. Хаупт пошел к слесарю Виганду.

— Вы можете мне сделать второй, точно такой же? — спросил Хаупт, передавая Виганду ключ.

Виганд осмотрел ключ и прошаркал в угол мастерской, где висели на стене заготовки. Меньше чем за десять минут он изготовил дубликат. Ключ был явно несложный.

Хаупт вернулся к Вайсу.

— Тут я по ошибке прихватил ваше вещественное доказательство, — сказал он и положил ключ на стол.

Вахмистр Вайс даже не успел заметить, что ключа нет. Он поблагодарил Хаупта.

Вечером Хаупт опробовал ключ. Обычно после десяти деревня словно вымирает, и все же сердце чуть не выскочило у него из груди, когда он попытался открыть первую дверь. Ключ не подходил. Он попробовал вторую, а потом еще одну. В этот вечер, решил он, достаточно. Он понял, что придется действовать методично.

На случай, если его застанут врасплох, он решил, что сделает вид, будто прикуривает в дверях. И, конечно, он всякий раз осматривался, прежде чем вставить ключ в скважину. Несмотря на это, как-то вечером за его спиной раздался голос:

— Ну, что мы здесь делаем?

Хаупт резко обернулся.

— Ничего, — пролепетал он и скользнул на улицу.

В следующий раз он был осмотрительнее, тем не менее инспектора Пюца он заметил только тогда, когда тот был уже в двадцати шагах. Хаупт даже поднял воротник пальто, защищая зажигалку от ветра, отойдя от двери, он пустил навстречу Пюцу облако дыма, весело поздоровался с ним и пошел дальше. И только тут он осознал, что ночь абсолютно безветренна и нет причин для подобных мер предосторожности, чтобы закурить сигарету. Пюц подозрительно глянул ему вслед.

А на другой вечер, когда Хаупт собрался уже вставить свой ключ в скважину, он, подняв глаза, заметил приближающегося к нему человека. Но вместо того чтобы прикурить — на этот раз было довольно ветрено, — он повернулся и зашагал перед прохожим. Он хотел дойти до ближайшего угла и, свернув, кинуться наутек, но не удержался и побежал раньше. Тогда побежал и прохожий. И хотя Хаупт сумел в конце концов оторваться от него, его шатало, когда он вошел в свою комнату. Без сил грохнулся он на стул.

Дальше так продолжаться не могло. Когда его застукают, был только вопрос времени. А кроме того: ключ подходил к очень многим дверям. В частности, к двери Мундта, и в то же время к двери пекаря Симона. Он подходил к двери Цандера и еще к двери одного беженца. Мгновение Хаупт подержал его в руке, потом швырнул в мусорное ведро.

Преподавание в школе давно уже у него не ладилось.

— Что, собственно, с вами происходит? — спросила его как-то Доротея Фабрициус. — В ваших классах шумно. Дети жалуются на несправедливые отметки. У одного вы подчеркиваете как ошибку то, что спокойно пропускаете у другого. Мы пытались их унять, но теперь уже жалуются родители.

Сам он усматривал в этих жалобах определенную систему. Люди, считал он, сговорились, хотят с ним покончить.

— Вел бы уроки, как положено, — сказала Ханна, — никто бы к тебе не цеплялся.

Ханне пришлось преодолеть себя, чтобы выговорить эту фразу. И подавить злость, которая закипала в ней. Ей было жаль его, и в то же время она злилась из-за того, что ей было его жаль.

Фигура Ханны начала изменяться. У нее было такое ощущение, словно ее грудь, словно все ее тело вспоминали что-то забытое. Незаметно, но неотвратимо возникали те же признаки, что и тогда, много лет назад.

Вернувшись во второй раз из Кобленца, Ханна примирилась с мыслью, что никогда больше не увидит своего инженер-лейтенанта. Но потом к ней обратились с почты. Для нее накопилась пачка писем. Вновь и вновь пытался лейтенант ей объяснить, почему нужно положить конец их отношениям, а сам не мог положить конец их переписке. В итоге Ханна отправилась в Кассель, где стояла его часть.

— Я беременна, — сказала она.

Лейтенант уставился куда-то в одну точку, словно давно ждал этого. Ханна пробыла у него только два дня и уехала. «Я поговорил с женой, — написал он Ханне через некоторое время. — Мне все безразлично, теперь ты можешь делать со мной, что тебе угодно». Когда родилась Лени, Ханна поехала к нему.

Она следовала за ним из гарнизона в гарнизон. И хотя ей нужно было заботиться только о ребенке и о себе, вечером, когда он возвращался, все чаще не оказывалось ни молока, ни чистых пеленок. Он начал сам ходить за покупками, иногда даже стирал. Ханне все было безразлично, она валялась на постели, о чем-то размышляла. Они давно уже не спали вместе. Но однажды он положил перед ней на стол большой конверт. Достал оттуда документ. «Именем немецкого народа». Его развели.

Она пожала плечами.

— Но чего же ты еще хочешь? — вскричал он.

А потом его отправили на Восточный фронт. Прощаясь с ним, она плакала, цеплялась за него. Когда он уехал, она перебралась в другой город. В письмах она просила у него прощения, во всем винила себя. Он, как мог, утешал ее, винил себя. Ее письма делались все более нежными, все более связными. Но когда пришла весть, что он погиб, она ровным счетом ничего не почувствовала.

Ханна с возрастающим нетерпением ждала, когда сможет отправиться в дальнюю поездку. Разрушения в городах были невероятны. От центра в Кёльне осталась лишь гора развалин, над которыми возвышался собор и несколько разрушенных церквей. На уцелевших стенах можно было прочесть: Франц, ты жив? Твоя Эльза. — Мама, мы ищем тебя. Эрнст и Клер. — Где фрау Браунерт? — Клара Зингер осталась в этих развалинах. Генрих Зингер жив. Гартенштрассе, 7.

Однако подвалы давно уже были расчищены, а надписи едва можно было прочесть.

Когда она возвращалась назад, ее грузовик всегда был набит людьми с багажом. Великое передвижение по дорогам Европы все еще не пошло на убыль. Но теперь уже никто больше не ехал навстречу смерти. Истребление прекратилось. Наконец-то наступил мир.

Если она думала обратиться к врачу, то следовало поторопиться. Она поговорила с летчиком.

— Аптекарь, — посоветовал тот. — За две-три ампулы морфия он это сделает.

Хаупт все еще давал ей уроки английского. И хотя она давно уже умела договориться с американцами насчет того, что было ей нужно, от уроков она не отказалась. Грамматика ее не интересовала, она выспрашивала его о писателях и книгах. Ей хотелось видеть, как меняется его лицо, когда он начинает рассказывать об этом. Иногда она привлекала его к себе, и они спали вместе, но ей при этом хотелось плакать.

Когда однажды он шел на почту, к нему стали приставать на улице.

— А вот и наша ищейка! Ну, что-нибудь нашли, господин учитель? — смеялись ему в спину.

Через два дня один из тех же обидчиков преградил ему дорогу.

— Кончайте, не то плохо будет. А с Грюном расправились люди из Трира. Мы к этому не имеем отношения. Русских прикончили эсэсовцы. Неправда, что я отправил Грунда в концлагерь. Спросите у Мундта или Кеппеля. Может, они вам скажут, кто арестовал Моля.

А когда Хаупт вышел однажды вечером прогуляться, то вдруг услышал за собою шаги. Он хотел было бежать, но преследователь уже настиг его, рывком повернул к себе — удар кулаком в лицо свалил его, другой удар сапогом пришелся в живот. Хаупт не успел подняться, как нападавший исчез.

На следующий день Хаупт отправился к Олафу Цандеру.

— Вы натравливаете на меня людей. По вашему приказу баламутят детей. Ко мне пристают на улице. Но ведь на самом-то деле документы у вас. Вы пускаете всех по ложному следу. Я был слепцом.

— Сядьте, прошу вас, — пригласил Олаф Цандер.

— Где мой отец?

Олаф Цандер насильно усадил его в кресло.

— Весьма неумно было с нашей стороны подозревать вас. За это время мы убедились в том, что вы не имеете к этому никакого отношения. Приносим вам свои извинения. Вам этого достаточно?

— Где мой отец?

— Но это же безумие, — воскликнул Олаф Цандер. — Это может кончиться для вас печально. Да проснитесь же наконец.

Теперь Ханна много читала. Больше иностранных авторов. Хемингуэй, Камю, Фолкнер, Скотт Фицджеральд. Снова и снова перечитывала она описания городов, что встречались в их книгах. Париж, Мадрид, маленькие городишки на юге Соединенных Штатов, Лазурный берег. Напитки, коктейли, одежда, моды — она обращала внимание на мельчайшие детали; иногда она пела, сидя в кабине, когда ехала куда-нибудь далеко-далеко, дорога ровно расстилалась перед нею, и спокойно гудел мотор. Она будет много путешествовать, будет есть неведомые блюда, пробовать плоды, названия которых она еще даже не знает. Побывает на разных пляжах и разных дорогах.

Она пошла к аптекарю. И как-то утром, когда Лени ушла в школу, она легла на кухонный стол, а аптекарь повязал себе резиновый передник.

В один из вечеров в декабре Хаупт решился. Подмораживало. Из низких, тяжело нависших над деревней облаков медленно падали первые снежинки. В портфеле у него лежали все необходимые инструменты. До охотничьего домика Цандера он добрался еще засветло. Еще раз оглядел то место. Немного в стороне от домика, под деревом. Хаупт был уверен, что это здесь. Но все же сначала взломал дверь домика. Внимательно осмотрел каждый сантиметр пола. Затем извлек из кладовки лопату и мотыгу. Как Хаупт и ожидал, земля под деревом была рыхлая и без камней. На корни он тоже не натыкался. Копал быстро и равномерно.

— Вот это сюрприз, — сказал вдруг кто-то за его спиной.

Хаупт вздрогнул и оглянулся. Над ним стояли Вайден и старый Цандер, оба с ружьями в руках. Они возвращались с охоты. Хаупт стоял уже по пояс в земле. Он собрался было выбраться из ямы.

— Продолжайте, — сказал старый Цандер. — Я же сказал, чтобы вы продолжали.

И Хаупт продолжал рыть.

Трижды снился Хаупту отец. Хаупт видел только его лицо. Глаза закрыты, кожа желтая как воск. Жуткий страх охватил Хаупта, какая-то неведомая сила оторвала его от отца. С ним, видимо, случилось что-то ужасное.

— Отец! — крикнул Хаупт, когда этот же сон приснился ему во второй раз, и капля пота, скатившись с его виска, медленно потекла по щеке.

— Как тебе там живется? — спросил Хаупт, увидев этот сон в третий раз, и отец в ответ медленно раскрыл свои пустые глазницы.

— Стоит мне нажать на спусковой крючок, и нам останется только зарыть вас, — сказал Вайден.

— А теперь хватит, Хаупт, — буркнул старый Цандер.

Хаупт стоял в земле уже по плечи. И медленно выбрался из ямы.

Цандер положил ему руку на плечо.

— Вам надо это как-то преодолеть. Надо отбиваться. Идите-ка домой.

Около одиннадцати Хаупт появился в «Рокси». Гремел джаз, Ханна танцевала с чернокожим Роки, который установил мотор.

— Пошли, — позвал летчик и отвел Хаупта и Ханну в угол, — Я принесу вам что-нибудь выпить.

В феврале приехал Мундт. Его понизили в должности, теперь он был просто преподавателем.

— За наше доброе сотрудничество, — сказал он утром первого дня работы в школе и пожал каждому руку.

На первом же педагогическом совете он сказал:

— Не поймите меня превратно, фройляйн Фабрициус, но я внимательно изучил расписание. Позволите мне сделать несколько предложений?

Он извлек из портфеля практически новое расписание. И, конечно же, оно было превосходным.

С тех пор как Мундт начал работать в школе, стало заметно спокойнее. Когда мог, он следил за дисциплиной на переменах, пусть даже не в свою очередь. Кокс кончался, батареи были едва теплыми, и почти все ученики сидели в пальто. Окон совсем не открывали, вонь от сырой одежды и обуви была невыносима. Большая часть детей голодала, соответственным было и их внимание. Очень скоро многие ученики обращались к Мундту так, словно он был директор школы. Самые маленькие его даже так и называли.

Как-то в обед Доротея заглянула к Ханне. Вытащила из кармана бумажку.

— С этим я ходила всю большую перемену.

На бумажке был нарисован черный, как сажа, негр. Кто-то наклеил ей рисунок на спину.

— Я возвращаюсь в Тюбинген, — заявила Доротея Фабрициус.

Мундт был к Хаупту подчеркнуто сердечен. Но однажды влетел в его класс с криком:

— Почему у вас такой шум? Где штудиенрат Хаупт?

И тут только увидел сидящего за учительским столом Хаупта.

— Я как раз делал запись в классном журнале, — сказал Хаупт.

Он по-прежнему был любимым учителем. При нем можно было спокойно читать под партой, готовить уроки или выменивать нужные вещи. Когда Доротея Фабрициус уехала в Тюбинген, Мундт взял себе ее уроки английского в девятом классе. Как-то раз, когда у Хаупта был свободный час, он послушал у двери.

— А ну-ка, выходи сюда, Руди, так ведь тебя зовут, — услышал Хаупт голос Мундта.

В классе стояла мертвая тишина.

— Верно, Руди, или как там тебя зовут, еще ближе, еще ближе.

И тут раздался свист первого удара и крик.

Заткнув уши, Хаупт убежал.

А затем появились новые деньги, проведена была денежная реформа, двадцать первого июня тысяча девятьсот сорок восьмого года. В апреле вернулась Шарлотта Хаупт. У Ханны в фирме дела шли блестяще. Уже через месяц после этого знаменательного дня у нее был третий грузовик. А в конце июня пришло письмо от Эразмуса Хаупта.

В последний день войны он хотел уехать в Вельшбиллиг, и его даже взял попутный грузовик, но потом он передумал и двинулся дальше. Неподалеку от Кёльна его задержали английские войска как дезертира и отправили в лагерь военнопленных, где он подружился с человеком, который был, как оказалось, крупным эсэсовским офицером. Вскоре его и этого эсэсовца с небольшой группой пленных перевели в Бремерхафен, где они разгружали транспорты союзников. Не прошло и недели, как их двоих и еще одного эсэсовца тайком посадили на канадский пароход перед самым его отплытием. О том, чтобы улизнуть, нечего было и думать — слишком много он знал. Вот он и пересек Атлантику зайцем, вместе с двумя эсэсовскими офицерами, сидя в уединенной и довольно комфортабельной каюте, о них недурно заботился судовой стюард. «Нас высадили в Галифаксе, в Новой Шотландии, там мне выдали документы и помогли устроиться на работу оформителем витрин в Квебеке. Но скоро я уже снова работал учителем, а теперь уже год преподаю в школе, созданной по образцу английского Саммерхилла»[64].

Он, конечно, понимает, писал далее Эразмус Хаупт, что это название ничего им не говорит, поэтому в следующем письме он подробно расскажет о ней, а сейчас ограничится следующим: только антиавторитарному воспитанию под силу выбить из немцев как ханжество, так и жестокость, раскрыть таящиеся в них огромные возможности. Когда он вернется, а он намерен это сделать в самое ближайшее время, он будет всеми силами способствовать коренной реформе немецкого школьного образования, тем более что, как ему кажется, почва для этого подготовлена.

Вместо эпилога

Жил-был человек, однажды ночью он выпрыгнул из тюремной башни Зиммерна. Он прыгнул с большой высоты и, упав в заросли ежевики, громко закричал от боли. Когда же к нему снова вернулось сознание, он ощупал правую ногу — ему показалось, что она сломана. Но в запасе у него было всего полчаса, через полчаса сменятся часовые, и тогда его начнут искать с собаками. Он попробовал ступить на больную ногу, но от этого у него потемнело в глазах, и пришлось ему ползти.

В лунном свете лес стоял черной стеной. Найдя шест для хмеля, он обломал его по своему росту и воспользовался им как костылем. Теперь дело пошло быстрее. Ему нужно было добраться до леса. Когда кустарник за его спиной сомкнулся, он на мгновение перевел дух. Правую подмышку он уже растер. Позади он услышал лай собак, но лес поглотил его, как вода рыбу. Он двигался почти бесшумно.

Когда занялся рассвет, он увидел перед собой заросли ежевики и, опустившись на колени, пополз в гущу. Лежа на животе, он словно ввинчивался в колючий кустарник, пока не убедился, что собаке сюда не пробраться. Около полудня он проснулся. Жуки ползали через него, шуршали мыши, солнце палило. Он слышал, как живет своей жизнью лес, и время от времени шелестели на ветру деревья. Он не шевелился. По августовскому небу плыли облака.

Когда начало смеркаться, он выполз из своего убежища. Продолжалось это едва не целый час. Сначала он не мог сдержать крик, потом зажал зубами кусок дерева. Когда же наконец выполз, то был весь в холодном поту. Но снова сунул костыль под мышку, где была уже сплошная рана. В эту ночь он добрался до леса, что у Апертской мельницы, неподалеку от Гельвайлера.

Нога у него распухла, стала бесформенной, его лихорадило, и он лежал без сна под кустом орешника, голодный, и чувствовал, как утекают его последние силы, точно вода, и понимал, что следующая ночь будет для него самой трудной, что она будет решающей.

Шесть раз удавалось им ловить его до сих пор. В тысяча семьсот семьдесят пятом году, когда ему было семнадцать. Получил он двадцать пять палочных ударов по распоряжению надзирающего за нищими полицейского Арлофа на рыночной площади в Кирне за воровство. Тысяча семьсот девяносто шестой: участие в ограблении французского продовольственного транспорта в Ибёне, неподалеку от Кройцнаха. Арест, бегство по дороге в тюрьму. В том же году арест в районе Кирна за кражу ягненка. Побег из тюрьмы. В том же году четвертый арест неподалеку от Цюша. И снова побег по дороге в тюрьму. Тысяча семьсот девяносто восьмой: арест на Вайденской мельнице, отправка в тюрьму в Херштайне, бегство из камеры, схвачен и доставлен в кандалах в Оберштайн, четырнадцатого июля переведен в Саарбрюккен, куда доставлен семнадцатого июля, в следующую ночь — новый побег. Двадцать четвертого февраля тысяча семьсот девяносто девятого года арест в Шнаппенбахе. Переведен в Зиммерн. Девятнадцатого августа он бежал.

Господа с часовыми цепочками на животе и с мешками государственных денег, которые он с таким удовольствием у них изымал, оказались перед загадкой. Он мог бы разрешить ее. Их ошибка была в том, что его охрану они доверяли таким же, как он. И сползая на коленях по склону Лютцельзона, питаясь щавелем, лисичками и ежевикой, давно уже не ощущая ноги, борясь с усталостью, и физической, и нервной, которая проявлялась в том, что мысль доползти до ближайшего домика лесника и провести следующие десять лет в тюремном подвале казалась все более соблазнительной, он знал, что его люди смотрят на него в этот момент. Он слышал торжествующий шепот, которым они передавали друг другу рассказ о его бегстве, видел, как ликующе похлопывали они себя по ляжкам в пивных, видел, как они смотрели полицейским в глаза, словно испытывая гордость за собственного сына. И он знал, что продержись он эту ночь, так больше уже никогда никого не нужно будет ему бояться в Хунсрюке.

Утром он добрался до мельницы в березовой роще, в долине Ханненбаха. Мельник с женой накормили его, и он пополз дальше, в Зоншид. Зоншид бурлил. Там ему дали лошадь. И он поскакал в Беренбах к Нагелю, живодеру и костоправу, старинному своему учителю. Нагель вправил ему ногу и дал с собою свою знаменитую мазь. Он поскакал назад в Зоншид, чтобы там долечиться. Но, въезжая в город, он уже не был грабителем Иоганнесом Бюклером, он был убийцей.

С тех пор он прожил еще четыре года. Когда двадцать первого ноября тысяча восемьсот третьего года ему отрубили голову в Майнце, собралось тридцать тысяч человек. Казнили непросто какого-то преступника. Казнили надежду, немыслимую, безумную надежду на власть, которая будет принадлежать не господам во фраках и котелках, но простому человеку в рабочей блузе, на власть веселую, власть смеющуюся и добродушную.

Кстати, в связи с денежной реформой в деревне долго еще рассказывали одну забавную историю. Лина Эрдман работала у Цандера полировщицей. И когда Цандер открыл фабрику, он опять нанял ее полировщицей. Пятнадцать лет наводила она на спинки кроватей и дверцы платяных шкафов тот самый шелковистый блеск, который достигал своей высшей, завлекательной степени только тогда, когда на полированной поверхности начинало отражаться мокрое от пота лицо Лины. Ей было пятьдесят восемь, муж ее умер десять лет назад, сын погиб на войне. Как-то вечером она извлекла на свет свою сберегательную книжку. Долго изучала она последнюю запись. А на следующее утро отправилась в контору бургомистра и потребовала ордер на получение спального гарнитура с двумя кроватями.

— Но вы ведь живете одна, — сказал Пюц.

— А вы откуда знаете? — огрызнулась Лина Эрдман.

— К тому же у вас ведь есть кровать, — заметил Пюц.

— Это, скорее, ящик, который сколотил еще мой отец, когда мне исполнилось шестнадцать. Это первый раз, когда я что-то от вас прошу.

И поскольку она не собиралась уходить, Пюц в конце концов выписал ей ордер. Лина Эрдман отправилась в мебельный магазин Больда.

— Спальных гарнитуров нет, — сказал господин Больд снисходительно.

— Но мы же сами их делаем, — сказала Лина Эрдман.

Она точно знала, какой гарнитур ей хотелось иметь.

Две большие кровати, два ночных столика, роскошный платяной шкаф, все под карельскую березу, с тем шелковистым блеском, который она так мастерски умела наводить. Она жила в домишке, состоявшем из двух с половиной небольших комнат (полторы комнаты она сдавала в свое время братьям Хаупт), и если бы она получила желаемый гарнитур, то ей пришлось бы признать, что ни в одну из комнатушек он не влезает.

У Лины Эрдман были отекшие ноги — у Цандера ей приходилось все время стоять — и больное сердце, а в последнее время она все чаще болела. Три дня она провалялась в постели, но потом встала, чтобы пойти к доктору Вайдену, доверенному врачу. Когда она проходила мимо мебельного магазина Больда, сердце у нее замерло. В витрине стоял ее спальный гарнитур. Стоял не просто спальный гарнитур, какой ей хотелось бы иметь, в витрине стоял именно ее спальный гарнитур.

Она бросилась домой за сберегательной книжкой.

— Все, — сказала она. — Я забираю все.

Она подала сберегательную книжку заведующему филиалом Беккеру, подала ему плод своего пятнадцатилетнего труда. А заведующий филиалом Беккер равнодушно положил книжку под дырокол и пробил посредине большую дыру.

Хаупт привык уже к длинным послеобеденным прогулкам, и как-то раз в туманные ноябрьские сумерки он повстречал на кладбище Лею Грунд. Она давно уже не была бургомистром. Она шла ему навстречу, с лейкой в руках, маленькая, сгорбленная, седая как лунь.

На кладбище появилась свежая могила. Умер Хайнц Виганд. На склоне дней своих он женился во второй раз, на женщине, крики которой слышал Хаупт, когда зашел как-то к Виганду разузнать об отце и тот открыл ему дверь в ночной рубашке, а домашняя туфля просвистела мимо головы Хаупта. Виганд все-таки нашел себе партнершу для танцев, некую. Ольгу Немец из Брюнна[65]. Но если прежде он хотел танцевать, то теперь он вынужден был танцевать, потому что иначе с Ольгой танцевали бы другие, а танцевать она любила и большой разборчивостью не отличалась. Главное, что она танцевала.

Из Брюнна Ольга приехала с каким-то генералом в Варшаву, из Варшавы с полковником в Париж, из Парижа с майором в Ахен, из Ахена с капитаном в Трир, из Трира с штабс-фельдфебелем в деревню, а с «Почтового двора» — в постель к Хайнцу Виганду. И там, в постели Хайнца Виганда, она осталась.

Хайнца Виганда пытались образумить, взывали к его гордости. Над ним насмехались, ему под ноги плевали. Многие перестали с ним здороваться, ему посылали анонимные письма, укоризненно качали вслед ему головой. Но Хайнц Виганд отмалчивался, единственное, что он говорил в таких случаях: «Что вы во всем этом понимаете», и потом шел своей дорогой, и настороженный взгляд его светился упрямством.

Хайнц Виганд готовил Ольге, подавал ей еду в постель. Он стирал ее белье, выносил за ней ночной горшок. Он позволял ей орать на себя и отправлялся с ней на танцы. Он спокойно относился к тому, что никто не подсаживался к ним за столик, и он танцевал с Ольгой, хотя у него возобновились приступы астмы и с каждым днем ему делалось все хуже. Фриц Тайс уволился, в мастерской теперь почти не было работы. Он заложил мастерскую, чтобы покупать на черном рынке водку, а по утрам убирал блевотину возле кровати. Он молчал, когда Ольга изливала на него всю грязь, которая накопилась в ее жизни. Она цеплялась за него и отталкивала его от себя. Она говорила:

— Ты единственный мужчина, который меня любит.

Но еще она говорила:

— Пошел ты к чертовой матери, старый хрыч!

В июне они поженились. Через две недели он грохнулся на почте и, когда подоспел доктор Вайден, был уже мертв.

Ясным мартовским утром сорок девятого года, направляясь в школу, Хаупт встретил Кранца.

— Я уезжаю, — сказал Кранц. — В Гамбург.

В руке у него был чемодан.

— Завидую вам, — сказал Хаупт.

— Уезжайте тоже, — посоветовал Кранц.

Фирма Ханны разрасталась. Она открыла филиал в Кёльне, вступила в дело по торговле земельными участками во Франкфурте и Дюссельдорфе. Она сидела у большого окна и, случалось, распахнув его, что-то кричала вниз во двор. Каждый во дворе знал это окно.

Она любила быстрые и мощные машины и порой уезжала просто так, без цели, и ездила где-то долго-долго, а потом звонила из Мюнхена или Фрайбурга. Она любила ранние утренние часы, когда она выходила во двор, а там уже вовсю работали моторы, и складские служащие громкими голосами давали шоферам последние указания.

Двадцать третьего мая тысяча девятьсот сорок девятого года была обнародована конституция, в сентябре — создано новое западногерманское государство.

Георг изучал право в Кёльне, а осенью сорок девятого к Хаупту зашел Олаф Цандер. Он сообщил, что те документы нашлись. Он хотел бы еще раз извиниться за то, что они тогда его подозревали.

— И где же документы сейчас? — спросил Хаупт.

— В конторе бургомистра, — ответил Олаф Цандер. — Там, где им и положено быть.

Порой, когда Хаупт под вечер шагал по проселочной дороге вверх, к лесу, мимо него проезжала Ханна. Она сигналила ему, а он, глядя вслед ее машине, поднимал приветственно руку.

Примечания

1

Террористические нацистские группы, преимущественно из молодежи, действовавшие в последние дни войны и после разгрома фашистской Германии. — Здесь и далее примечания переводчика.

2

«Западный вал», «Линия Зигфрида» — система укреплений вдоль западной границы фашистской Германии.

3

Немец (англ., воен. жаргон).

4

Немцы (англ., воен. жаргон).

5

Хорошо (англ.).

6

Удачи вам (англ.).

7

Чего же вы ждете? (англ.).

8

Демократия, свобода, независимость, конституция (англ.).

9

Популярная песенка 40-х годов.

10

Манера исполнения, свойственная джазу.

11

«Будьте ласковы ко мне» (англ.) — джазовая композиция Дж. Гершвина.

12

Перевод Г. Ратгауза.

13

Рабочий район в западной части Берлина.

14

Доброе утро, сэр (англ.).

15

Перевод Г. Ратгауза.

16

Моргентау, Генри (1891–1967) — министр финансов США в 1934–1945 гг., в 1941 году выдвинул план послевоенного расчленения и децентрализации Германии, «интернационализации» Рурской области.

17

Кнаппертсбуш, Ганс (1888–1965) — известный немецкий дирижер. В 1934 году нацисты сняли его с поста директора Мюнхенского оперного театра.

18

Бикс Бейдербек (наст. имя Леон Бисмарк, 1903–1931) — американский джазовый музыкант, корнетист.

19

«Культуркампф» — наименование мероприятий правительства Бисмарка в Германии семидесятых годов прошлого века, направленных против католической церкви, которая выражала тогда сепаратистские антипрусские тенденции. В начале восьмидесятых годов остались в силе лишь законы 1875 года о гражданском браке и об изгнании иезуитов.

20

Эта энциклика папы Льва XIII (1891) провозглашала извечность частной собственности и классов, призывала к отказу от классовой борьбы и к созданию клерикальных рабочих организаций, выступала против социализма.

21

Заочно (лат.).

22

Уитмен, Уолт. Salut au Monde! — Перевод М. Зенкевича и Н. Банникова.

23

Уитмен, Уолт. Одного я пою. — Перевод К. Чуковского.

24

Уитмен, Уолт. О теле электрическом я пою. — Перевод М. Зенкевича.

25

Уитмен, Уолт. Слышу, поет Америка. — Перевод И. Кашкина.

26

Xристианско-демократический союз — ведущая партия крупного монополистического капитала в ФРГ.

27

Погром в ночь на 9 ноября 1938 года, послуживший началом массового уничтожения евреев в фашистской Германии.

28

Георге, Стефан (1868–1933) — немецкий поэт-символист.

29

Шеффель, Йозеф Виктор (1826–1886) — немецкий писатель, представитель так называемого «поэтического реализма».

30

Новелла швейцарского писателя Готфрида Келлера (1819–1890).

31

Торо, Генри Дэвид (1817–1862) — американский писатель и философ.

32

Демобилизован (англ.).

33

Слова популярной английской песенки 40-х годов «Чай для двоих».

34

Журнал прогрессивного направления, издававшийся писателями А. Андершем и Г. В. Рихтером.

35

Перевоспитание (англ.).

36

Шумахер, Курт (1895–1952) — председатель социал-демократической партии (в Западной Германии) с 1946 года, противник объединения коммунистов и социал-демократов, выступал с позиции антикоммунизма.

37

Немецкая актриса.

38

Библия. Вторая книга Моисеева. Исход, 20, 3.

39

Удовольствие (англ.).

40

Повторение (итал.).

41

Пожалуйста, продолжайте, я не хотел вам мешать (англ.).

42

С жаром, с воодушевлением (итал.).

43

Замечательно (англ.).

44

Меня тошнит (англ.).

45

Но это же великолепно. Совершенно изумительно (англ.).

46

Шикарно. Роскошно. В самом деле (англ.).

47

Вы потрясающе выглядите (англ.).

48

Популярная эстрадная песенка 40—50-х годов, исполнявшаяся обычно сестрами Берри.

49

Спортивный клуб, объединяющий ряд колледжей Новой Англии.

50

Это была роскошная вечеринка (англ.).

51

Христианско-социальный союз — буржуазная партия в ФРГ, основана в 1945 году. Выражает интересы наиболее реакционных кругов монополистического капитала.

52

Бараки, лачуги (франц.).

53

Выпускник кадетского корпуса.

54

«Бедный Генрих» — поэма средневекового немецкого поэта-миннезингера Гартмана фон Ауэ (ок. 1168 — после 1210).

55

Что бы то ни было, но я боюсь данайцев, дары приносящих (лат.) — цитата из «Энеиды» Вергилия. Слова, произнесенные жрецом Лаокооном, призвавшим своих сограждан остерегаться деревянного коня, оставленного у стен Трои данайцами.

56

Покровитель охотников.

57

Карден, Пьер — известный французский модельер.

58

Очень мило (англ.).

59

Очень мило. Сколько? (англ.)

60

Поговорим позже (англ.).

61

Большое спасибо (англ.).

62

Слава Аллаху, Властелину миров, Милостивому, Милосердному (арабск.).

63

Мамочка (англ.).

64

Саммерхилл — одна из наиболее известных в Англии педоцентрических школ совместного обучения.

65

Немецкое название чешского города Брно.

Content

Герд Фукс
ЧАС НОЛЬ
Роман

Предисловие

I

II

III

IV

V

VI

VII

Вместо эпилога

Примечания