Варткес Тевекелян

За Москвою-рекой

Книга вторая

1

Впервые Леонид встретил ее в метро, когда рано утром ехал на работу в битком набитом вагоне. Он вдруг почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд и оглянулся. Незнакомка неторопливо отвела большие зеленоватые глаза. Молодая, стройная, она невольно заставляла смотреть на себя. Пышные золотистые волосы, белое, немного надменное лицо.

Леонид понял сразу: во что бы то ни стало он должен с ней познакомиться! Но как?..

Кроме Наташи Никитиной, у Леонида не было других знакомых девушек, не считая, конечно, студенток-однокурсниц, с которыми он поддерживал ровные, товарищеские отношения. И несмотря на общительный характер и даже кажущуюся порою развязность, Леонид на самом деле был до крайности робким, особенно оставаясь с девушками наедине. Он терялся, краснел, не знал, о чем с ними говорить. А тут предстоял не разговор — знакомство… Да и захочет ли такая красивая женщина ни с того ни с сего знакомиться в общем-то с заурядным парнем, каким считал себя Леонид? А как хотелось заговорить с незнакомкой, услышать ее голос! Конечно, и голос у нее особенный — чистый, звонкий. За двенадцать минут езды от Сокольников до центра Леонид наделил ее уймой достоинств — и теми, которые сам наблюдал у других женщин, и о которых слышал или читал. Да, именно прочитанные книги оказали ему в эти минуты неоценимую помощь…

В тот день все складывалось для него как нельзя удачнее: незнакомка вышла из вагона на той же остановке, что и он, прошла через подземный переход и пересела в тот же поезд, что и Леонид. Потом, выйдя из метро, она прошла два квартала по направлению к его комбинату. «Значит, судьба!..» — решил он.

Потом она повернула налево. Леонид остановился на углу, стараясь, чтобы она не заметила его, если вдруг оглянется, и долго смотрел ей вслед. Но незнакомка не оглянулась. Стуча каблучками, она уходила все дальше и дальше, видимо даже не подозревая, что за ней наблюдает Леонид Косарев, без пяти минут инженер, конструктор на крупнейшем шерстяном комбинате столицы. А он, этот самый Косарев, которого считают в коллективе серьезным, перспективным парнем, как не раз говорил сам директор комбината Власов, стоит, притаившись, как мальчишка, и с грустью провожает глазами прелестную незнакомку…

Что это? Уж не любовь ли с первого взгляда? Бред какой-то!.. Не сумасшествие ли влюбляться в женщину, не зная даже ее имени? Может быть, она давно замужем и у нее куча детей… А если даже все не так и она свободна, — что из этого? Может быть, ей нравятся жгучие брюнеты, а не такие серенькие пареньки, как ты!..

Около месяца изо дня в день встречались они по утрам в метро, третий вагон от хвоста. Пересаживались в центре в другой поезд, вместе поднимались на улицу и два квартала шли чуть ли не рядом, так и не сказав друг другу ни слова. Только однажды Леониду показалось, что она улыбнулась. Что это, улыбка недоумения — почему, мол, не заговоришь, раз тебе этого так хочется? Или улыбка презрения? Так или иначе, улыбки этой было достаточно, чтобы у него сильнее забилось сердце.

В тот же вечер, возвращаясь домой со своим зятем и близким другом Сергеем Полетовым, секретарем парткома комбината, Леонид не удержался и спросил:

— Слушай, Серега, допустим, тебе очень нравится женщина, но у вас нет общих знакомых… Ты даже имени ее не знаешь… Как бы ты поступил в таком случае?

— Нашел специалиста! — усмехнулся Сергей. — Появилась, значит, принцесса, которая тебе очень нравится?

— А что в этом удивительного?

— Влюбился?

— Может быть, ты и угадал.

— А Наташа, значит, уже не нравится? Мне казалось, ты с ней дружишь…

— Понимаешь, тут совсем другое дело….. Наташа прекрасный человек, умница, настоящий товарищ… Но… чересчур серьезная и вообще…

— Разочаровался?

— Да нет, вовсе не разочаровался!.. Наташа мне никогда не нравилась так, как та женщина. Тут что-то совсем другое…

— Смотри, погонишься за неведомым — верного друга потеряешь!..

Леонид ничего не ответил.

Они молча шагали рядом, каждый думал о своем.

Сокольники особенно хороши весною, когда в палисадниках перед одноэтажными деревянными домишками цветут яблони, вишни, когда из-за низких заборов свисают прямо на улицу тяжелые, влажные ветки полураспустившейся сирени, а в открытые калитки видны тюльпаны и нарциссы.

Тихо днем в малолюдных улочках и переулках. Только по вечерам рассядутся по лавочкам у калиток старики, поведут неторопливые беседы, а где-то за цветущими садами запоет гармонь.

И есть во всем этом какая-то неясная грусть… Может быть, грусть о безвозвратно уходящем. На глазах меняются Сокольники. Повсюду лежат старые сгнившие доски от сломанных заборов, а за ними виднеются сиротливые фруктовые деревья в цвету. День и ночь гудят бульдозеры, неустанно трудятся башенные краны, и вместо скривившихся от времени развалюшек возникают восьми-десятиэтажные громады жилых массивов.

И каждый раз при виде всего этого у Сергея щемило сердце. Он вспоминал свое детство, мать Аграфену Ивановну, потомственную ткачиху, женщину необыкновенной доброты, отца, кряжистого великана, знаменитого красильного поммастера Трофима Назаровича. Отец тоже выращивал цветы на клочке земли перед домом, гордился выведенными им новыми сортами гладиолусов, особенно одним — «бархатистым черным». Уже снесли несколько кварталов старых домов, видно, скоро снесут и его, Сережин, домик. И все, что было связано с детством, бесследно исчезнет. Сергею до боли жаль расставаться с прошлым, хотя он всячески старался внушить себе, что так и надо, что иначе и быть не может. Жизнь неустанно движется вперед, и никто не в силах остановить ее движение. Да и нужно ли останавливать, нужно ли сожалеть о прошлом? Ведь в той прошлой жизни кроме овеянной романтикой памяти детства была и другая, неприглядная сторона: темнота, невежество, беспробудное пьянство, драки, поножовщина. Недаром Сокольники — совсем еще глухая городская окраина — пользовались дурной славой и после наступления темноты редкий чужак рисковал появиться здесь. Так что же жалеть это уходящее прошлое? Но почему тогда не отступает грусть? Видно, так уж несовершенно устроен человек…

Совсем иные мысли тревожили Леонида. Он шел, не замечая ни старых развалюшек, ни новых домов. Он был занят самобичеванием: называл себя слабохарактерным неудачником, хотя никаких видимых причин для такого рода самокритики не было. Наоборот, с поступлением на комбинат ему сопутствовали одни удачи. Не всякому студенту третьего курса пусть даже прославленного института имени Баумана удавалось стать конструктором на большом текстильном комбинате. Проекты Леонида, его предложения по усовершенствованию производства почти всегда внедрялись в жизнь. За последнее время даже опытные специалисты-текстильщики считались с его мнением, обращались к нему за советом. На комбинате многие помнили его отца, инженера-коммуниста Ивана Васильевича, и, может быть, еще и поэтому прощали Леониду мелкие промахи и ошибки. Он постоянно чувствовал бережное отношение к себе со стороны старых кадровых рабочих и гордился этим.

И все же Леонид был недоволен. С детства он был уверен, что ему уготовано особое место в жизни. Не проходило дня, чтобы школьные учителя не говорили о редких способностях Лени Косарева. И он, чудак, верил! И все чего-то ждал… А результат таков: ординарнейшая личность! Таких девяносто девять на каждые сто человек. Даже своего угла нет… С того самого дня, когда он ушел от матери, живет у Сергея. Мало того — привез калеку-отца из инвалидного дома. Положим, Сергей относится к его отцу не хуже, чем он сам, но от этого не легче. Противно, стыдно, что ты, взрослый дядя, не в состоянии решать элементарные житейские задачи… А тут еще эта незнакомка днем и ночью стоит перед глазами… А Наташа? Что и говорить, с нею поступает он нечестно. По-свински поступает он с нею. Говорят, правда, сердцу не прикажешь. Так-то оно так, но самому от себя тошно: размазня какая-то, а не человек!..

Молча, думая каждый о своем, Сергей и Леонид дошли до дома.

— Давно легли? — спросил Сергей, заглянув в комнату, где на кроватках, поставленных рядом, спали дети — пятилетний крепыш Трофим и двухгодовалая Татка, любимица Леонида.

— Тихо, разбудишь! — Милочка замахала на мужа рукой. — Еле уложила… Им ведь непременно нужно дождаться папу и дядю Леню. Расшалились — удержу нет. А дед во всем им потакает. Беда с ними!..

— На то и дети, чтобы шалить, — изрек Сергей и пошел на кухню умываться.

Леонид в ожидании ужина сидел на диване, поглядывая на сестру, накрывавшую на стол. Кто бы мог подумать, что из избалованной модной девицы, какой была Милочка не так-то уж давно, выйдет преданная жена, беззаветно любящая мать!.. А ведь приходится ей нелегко: на руках двое маленьких детей, хотя Трофим и ходит в детский сад, а Татку носят в ясли. Конечно, детей можно было бы отдавать на целую пятидневку, но Милочка и сама не захотела, да и мужчины запротестовали. Особенно дед. Он и слышать об этом не хотел: «Без детей дом пустой».

И Милочка занята с утра до поздней ночи такой невидной и такой утомительной работой по хозяйству. Шутка ли сказать — в доме кроме детей еще трое мужчин, вдобавок один из них калека. По ночам, когда все ложатся спать, Милочка садится за ученические тетради. Разумеется, она могла бы не работать, — заработок ее существенной роли в бюджете семьи не играл. Однако Милочка ни за что не соглашалась. Она преподавала английский язык в старших классах, — всего шесть часов в неделю. Мало, конечно, но зато не забывает язык. Ни за что не хотела она превратиться в женщину с высшим образованием, но без профессии, каких немало развелось в последнее время.

Молодчина Милочка! Никогда не унывает, не раздражается. Никто не слышит от нее ни единой жалобы, всегда она в хорошем настроении, улыбка не сходит с ее лица. Одним словом, клад, а не жена! Недаром Серега так упорно добивался ее…

— Разрешите, синьора, поцеловать вас! — неожиданно сказал Леонид, вставая с дивана.

— С чего ты это?

— В порыве чувств!

— Что ж, порыв у тебя благородный! — Милочка подставила щеку. — И, пожалуйста, позови отца. Он опять увлекся своими чертежами… Леня, — она понизила голос, — будет толк от папиной работы?

— Трудно сказать, — так же тихо ответил Леонид, — у него большой опыт и потрясающая воля. Научиться чертить такими обрубками! И в конце концов дело не в том, добьется он чего-нибудь или нет. Важно, что у него есть занятие, что он увлечен чем-то…

Леонид раздвинул занавеску, отделяющую столовую от закутка, где работал и спал Иван Васильевич.

— Великому труженику привет и почтение, — сказал он. — Ну, как успехи?

— Помаленьку, не спеша, движемся навстречу успехам. — Иван Васильевич привычным движением повернул кресло на колесах, в котором сидел.

— Люблю оптимистов!.. Вы с Серегой из одного племени.

— Приятно слышать, что находишься в хорошей компании. Но при чем я здесь? — Сергей стоял в дверях с полотенцем в руках.

— У вас с папой одинаковые характеры — неунывающие.

— Для уныния у нас нет никаких оснований, — сказал Сергей. — Не правда ли, Иван Васильевич?

— Живо за стол! — Милочка внесла большую миску с дымящейся картошкой.

После ужина Сергей с Иваном Васильевичем засели за шахматы. Леонид помог сестре убрать со стола. Хотел было помочь ей вымыть тарелки, но она прогнала его из кухни.

— Иди, займись своим делом! Сама справлюсь.

— Нет у меня никаких дел, — буркнул Леонид.

— Тогда читай книгу.

— Читай не читай, все равно всех книг, написанных со дня изобретения алфавита, не одолеешь.

— А может, у тебя просто неприятности на работе?

— Синьора, что такое неприятности? И какие могут быть неприятности в этом лучшем из миров? — Леонид швырнул в угол полотенце, пошел в столовую и лег на диван.

Косой дождь хлестал как из ведра стучал по крыше. Мутные потоки бежали вдоль тротуара.

На душе у Леонида было тоскливо, тревожно… Вспомнилось недавнее…

На комбинате ему предоставили пятнадцатидневный отпуск для защиты диплома. А он слоняется по дому, не зная, куда себя девать. Лежат двадцать восемь листов чертежей, объяснительная записка давно готова, даже тезисы для краткого доклада написаны. Конечно, для пущей важности можно было бы составить длиннющую библиографию, — так многие делают. Смотрите, мол, какой я умный, начитанный!.. Но ему ни к чему пускать пыль в глаза: его диплом давно апробирован. И вполне возможно, что его проект универсальных экономичных котлов действительно внедрят в производство, как об этом все время твердит профессор Мотов. Шутка ли — «Котлы системы Л. И. Косарева». Звучит! И деньги… Честно говоря, деньги не особенно его интересуют. Много ли ему нужно? Сыт, одет, обут, и ладно! Лучше бы дали квартиру. Впрочем, деньги на улице не валяются. Можно купить детишкам обновку, Милочке меховую шубу. Она давно мечтает о ней, но молчит.

Итак, скоро он получит диплом инженера-теплотехника. А дальше? В институте ему предлагают остаться при кафедре. Благодарим покорно, — он-то знает, что это за работенка — мальчик на побегушках!.. Есть, правда, еще аспирантура. Заманчивая перспектива: посвятить себя науке. Но что за ученый без практических навыков? Нет, сначала поработай на производстве, узнай, почем фунт лиха, потом уже можешь стать хоть академиком. А вот еще вариант: поступить в научно-исследовательский институт и там заняться экспериментальным образцом своего котла. Это был бы самый разумный шаг. Все практичные люди поступили бы именно так. И он поступил бы так, если бы… не текстильщики. В трудную минуту его жизни они его приняли в свой круг, приласкали. А директор комбината, Власов, всегда поддерживал его начинания, великодушно прощал промахи, — их, прямо скажем, было немало. Отплатить неблагодарностью за все это? Тогда Власов, подписывая приказ об его отпуске, сказал как бы между прочим: «Надеюсь, что диплом, который ты скоро получишь, не повлияет на твое отношение к нам, грешным, — текстильщикам». Намек, конечно, довольно прозрачный…

Леонид твердо решил только одно: завтра после защиты диплома он во что бы то ни стало заговорит с незнакомкой! Подойдет, представится: инженер Косарев. Самое вероятное, она не захочет уличного знакомства. Что ж, тем хуже для нее… В душе у него столько любви, столько нежности, что он сможет осчастливить самую требовательную женщину в мире!..

Дождь все лил. «Как глубокой осенью», — подумал Леонид.

…Назавтра защита прошла даже с блеском.

Домой Леонид шел пешком. В скверике у Большого театра сел на скамейку отдохнуть. Вечер был теплый. От легкого дуновения ветра шелестели листья над головой. Несмотря на поздний час, бегали и кричали дети, а самодовольные бабушки, чинно сидя на скамейках, не спускали с них глаз. Немало было на скамейках и молодых пар. Некоторые из них робко держали друг друга за руку. Другие оживленно беседовали. Были и такие, что, никого не стесняясь, сидели обнявшись.

Леонид не удержался, вздохнул. Ему страстно хотелось любить, быть любимым. Он, разумеется, не выставил бы напоказ любовь, как те, сидящие в обнимку…

Пора было ехать домой. Нехотя поднялся он со скамейки, направился в метро.

В передней на сундуке лежала велюровая шляпа. Значит, Николай Николаевич Никитин и Наташа здесь. Пришли поздравить его. Как он посмотрит теперь им в глаза?..

Леонид готов был убежать без оглядки, но Милочка, открыв дверь, радостно крикнула: «Вот и он, пришел, пришел!» Леонид бросил чертежи на сундук, поправил галстук.

Все, словно по команде, при его появлении встали со своих мест, а маленький Трофим бросился ему на шею:

— Дядя Леня, мне мама позволила не ложиться, пока ты не придешь!..

— Погоди, Трофим, — остановил сына Сергей. — Дай и нам поглядеть на великого конструктора! Все обошлось гладко?

— В общем, да…

— Что значит в общем? — с тревогой в голосе спросила Милочка. — Удивительный ты человек, каждое слово приходится вытягивать из тебя клещами!

— Не сердись, все хорошо! — Леонид поцеловал Трофима и опустил его на пол.

— На том и стоим! — Сергей улыбнулся.

Наташа протянула Леониду кожаную папку с молнией.

— Наш с братом подарок молодому, многообещающему конструктору-теплотехнику! — Она держалась как обычно — просто, приветливо, и Леониду на какую-то минуту показалось, что ничего не изменилось, все по-прежнему…

Иван Васильевич, сидевший в своем кресле, велел сыну подойти, неловко обнял его обрубками рук, поцеловал в лоб. Сказал сурово, стараясь скрыть растроганность:

— Шагай, Леня, смело по земле. Только помни: знание без дел ничего не стоит!..

— Хватит произносить речи, пожалейте парня! Садитесь за стол. Жаркое остывает. — Милочка побежала на кухню.

Сергей достал из буфета графин с водкой, бутылку вина.

— Тебе, батя, что налить? — спросил он у Ивана Васильевича.

— Лучше уж полрюмки водки, — ответил тот. Врачи запретили ему спиртное.

Николай Николаевич поднял рюмку и сказал, обращаясь к Сергею:

— Помнишь, как ты писал, Сережа, в стенной газете? Постой, как это… Вот, кажется:

Красильщиком-то быть не диво,

А человеком стать трудней!..

Вот я и хочу, чтобы Леня был прежде всего хорошим человеком. А в том, что он далеко пойдет, я не сомневаюсь!

Леонид почему-то покраснел, тихо спросил:

— Разве у вас есть основания думать, что я нехороший человек?

Наташа сердито посмотрела на брата.

— Нет, конечно, — после короткой паузы ответил Николай Николаевич. — Я в том смысле, что твоя жизнь только начинается, у тебя все впереди… Сказано: жизнь прожить — не поле перейти. Будут у тебя удачи и неудачи, подъемы и падения. Труднее всего оставаться самим собой. Будь стойким, не отчаивайся при неудачах, не поддавайся мимолетным соблазнам. А так — что же? Будь счастлив…

Леониду было не по себе. «Странно, он словно читал мои мысли, следил за моими поступками», — думал он.

Сергей налил всем по второй рюмке и, чтобы переменить тему разговора, сказал:

— Друзья, а у меня есть еще одна новость. Вряд ли кто-нибудь из вас знает, что ВАК утвердил решение Ученого совета института, где работает Николай Николаевич, о присвоении ему звания доктора химических наук. Вот за это мы и выпьем теперь!

— Как же так — такое событие, а мы ничего не знаем? — не удержалась от упрека Милочка. — Вот уж не подозревала, Николай Николаевич, что вы такой скрытный!

— Скромность украшает ученого! — съязвил Леонид.

— Ты думаешь, он сам мне сказал? — обратился Сергей к жене. — Как бы не так! Сегодня случайно проговорилась Анна Дмитриевна Забелина.

— Забелина? Значит, ее еще интересуют мои дела? — Никитин выглядел немного смущенным.

— Разве вы не знаете, мой брат когда-то был влюблен в Анну Дмитриевну, — смеясь, вставила Наташа. — Он, по-моему, до сих пор уверен, что лучше ее нет никого на свете.

И как раз в эту минуту Леонид, сидевший против окна, заметил знакомую тень, мелькнувшую за забором. Он тотчас встал, и, подойдя к окну, посмотрел на улицу. Да, это она, его мать. Видно, не вытерпело материнское сердце… Не смея зайти в дом дочери, она все-таки пришла. Пришла, чтобы хоть издали поздравить сына…

Леонид вышел на крыльцо. Первым его движением было побежать за ней, догнать, позвать в дом. Но он тут же вспомнил, что отец потребовал, чтобы его бывшая жена никогда не появлялась в их доме. Да ведь и Сергей не скрывал своей неприязни к теще.

Леонид долго смотрел вслед матери, медленно, понуро шагавшей вдоль забора. Жалко маму… Он давно даже в мыслях не называл так Ларису Михайловну. А сейчас даже полное понимание того, что отец только справедлив, не смягчало чувства жалости. «Я тоже хорош, — догнал бы ее, что ли…» — тоскливо подумал Леонид и вошел в дом.

— Где ты был? — спросила Милочка, внимательно вглядываясь во взволнованное лицо брата.

— Выходил на крыльцо. Какая-то женщина ищет Савельевых, — ответил Леонид и сел на свое место. За целый вечер он не проронил больше ни слова.

Когда Никитины ушли и Леонид не пошел, как обычно, провожать их, Иван Васильевич позвал его к себе за занавеску.

— Ты что же, собираешься жениться на Наташе? — спросил он.

— С чего ты взял? — ответил Леонид, не глядя в глаза отцу.

— Ты дурака не валяй. Нравится девушка — женись. Нет у тебя серьезных намерений — отойди. Будь порядочным человеком, не порть девушке жизнь.

— Ну, знаешь, папа, в такого рода делах…

— Послушай меня, Леня, — перебил его Иван Васильевич, — не хотелось сегодня об этом, да придется. Со мной не хитри, — не будь себялюбцем на заре своей жизни. Постарайся быть чистоплотным во всех поступках, даже в мелочах. Иначе… Нам с тобой обоим есть кого вспомнить… А теперь иди!

Сын молча вышел, а отец достал из коробки папиросу, сломал несколько спичек, пока зажег ее. Затянулся, долго и надрывно кашлял. Потушив папиросу, с трудом перенес свое изуродованное тело в постель и долго лежал с открытыми глазами. Ему было о ком вспомнить: забыть предательство нельзя, особенно если предателем окажется близкий тебе человек — жена.

2

В кабинете директора комбината Власова собрались командиры производства. Десенатор, — так по старой привычке называют текстильщики фабричных художников, — Вера Сергеевна, изящная, несмотря на излишнюю полноту, женщина, с проседью в темно-каштановых, красиво причесанных волосах показывала присутствующим новые образцы тканей.

— Вот эту мы условно назвали «Весна», — говорила она певучим голосом, раскидывая на стенде материи разных расцветок и рисунков. — «Весна» выработана из отечественного лавсана и предназначена для легких летних костюмов, как мужских, так и женских. Хоть мы и не научились красить синтетические волокна, но наш чародей, мастер Степанов, помог нам создать семь расцветок этой ткани и четырнадцать рисунков. Разумеется, это далеко не предел. Если даже пустить «Весну» без просновки, гладко, и то из нее можно шить элегантные дамские пальто!

День был погожий, светлый, сквозь стекла больших окон на стенды падали солнечные лучи, усиливая яркость красок. Участники совещания подходили к стендам, щупали, мяли в руках ткани, снова садились на свои места.

— Скажите, Вера Сергеевна, — спросил Власов, — вы не прикидывали, какая должна быть примерно продажная цена за метр? Учитывая, конечно, разумный процент прибыли?

— На этот вопрос легче ответить товарищу Шустрицкому, но могу и я… Мы с ним подсчитывали, что метр ткани из чистой синтетики будет стоить не дороже семи рублей, с примесью тридцати процентов шерсти — рублей четырнадцать, а с пятьюдесятью процентами — рублей тридцать вместо сорока двух — сорока четырех рублей чистошерстяное «метро», «люкс» или «ударник».

— Если комбинат перейдет на производство новых тканей, то план по накоплениям мы перевыполним раза в два, а может быть, и в три, — сказал начальник планового отдела Шустрицкий, подчеркивая этим, что в названных ценах заложен большой резерв.

Наступило молчание. Все понимали, что выпуск трудоемких и дешевых тканей немыслим без корректировки плана, иначе полетят все показатели, даже зарплату рабочим не из чего будет платить. Банк выдает деньги на зарплату из расчета выполнения плана по валу. С другой стороны, никто в середине года не станет корректировать план, тем более — уменьшать его.

— Что же, друзья, — заговорил наконец Власов. — Мы как бы выдержали экзамен на аттестат зрелости — поднялись ступенькой выше. Однако практическая сторона дела значительно сложнее… Ткачиха за смену выработает не более десяти — двенадцати метров новых тканей вместо теперешних тридцати двух — тридцати шести. Да и продажная цена этих тканей, как вы слышали, составляет примерно треть цены товара, выпускаемого сейчас нашим комбинатом… На первый взгляд кажется, что нам не следует браться за выпуск новых, дешевых и очень красивых, элегантных тканей. А жизнь между тем подсказывает: надо, надо!.. Поймите, мы, текстильщики, стали самыми консервативными производителями. Я еще в текстильном институте учился, когда фабрики выпускали шерсть под названием «метро», «ударник», «люкс». С того времени прошло двадцать с лишком лет. А на фабрике купца Носова вырабатывали такие же драпы и сукно, какие мы выпускаем сейчас… Мы обязаны заглядывать в будущее, иначе — беда, мы просто затоваримся… Я предлагаю выделить двадцать станков для выработки новых тканей, хотя бы по два станка под каждый образец.

— Рискованно, — возразил Шустрицкий. — Эти двадцать станков испортят все наши показатели: семь тощих коров сожрут семь жирных… Кроме того, мы накопим на складе значительное количество нереализованного товара, за это, как вам известно, тоже по головке не погладят. Дай бог утвердить цены на новые ткани в течение трех-четырех месяцев. За это время на двадцати станках мы выработаем около пятнадцати — восемнадцати тысяч метров товара, — не шутка!.. Может быть, нам воздержаться? Хотя бы до утверждения цен?

— Воздерживаться — самое милое дело! — недовольно проговорил Власов. — Конечно, мы сознательно идем на определенный риск. А как иначе? Посоветуемся с секретарем райкома партии, с нашим текстильным начальством в совнархозе. Однако время терять нельзя, — начнем, а там видно будет!

Совещание закончилось, и Власов остался один в своем просторном кабинете. Задумавшись, он долго сидел за письменным столом. Много воды утекло с того дня, как он стал директором, а порядки в промышленности не меняются. Разговоры о правах директора — пустое. Пока все еще планируется каждая мелочь и на все давит вал… Прав был Шустрицкий, когда привел библейский пример: двадцать станков испортят все показатели. Полетит прогрессивка, люди лишатся дополнительного заработка. А жаль: материальная заинтересованность — могучий рычаг в работе, ее игнорировать, как это делают некоторые «высокоидейные» руководители, глупо. О переходящем знамени в будущем квартале и думать нечего. Кому какое дело, что вы создали десять новых и нужных образцов? Интересно, как посмотрит начальство на эту затею? Неужели опять конфликт? С легкой руки бывшего начальника Главшерсти Толстякова за ним, Власовым, так и закрепилась кличка неуживчивого человека. Опять пойдут разговоры, что он не извлек уроков из прошлого, ничему не научился и снова начал мутить воду. Реконструкцию комбината в основном закончили. Выпуск продукции увеличился. План систематически выполняют на сто три — сто пять процентов. Комбинат и его руководители на хорошем счету, — так ради чего лезет в петлю директор?..

«На самом деле, ради чего я затеваю все это? — Власов встал, прошелся по кабинету. — Однажды меня уже снимали с работы, — еще с каким треском! Почти три месяца ходил без дела… Если бы не настойчивые требования коллектива и не поддержка секретаря райкома Сизова, не восстановили бы… Разве мало этого урока? Положим, в месяцы вынужденного безделья я не сидел сложа руки — сконструировал бесчелночный бесшумный ткацкий станок. Правда, его еще никто не признает. Ученые мужи из текстильного института дают не то десятое, не то двенадцатое заключение, и все вокруг да около, отделываются на редкость обтекаемыми фразами — «с одной стороны… с другой стороны». Благо язык наш богат и могуч, словами можно орудовать как угодно. Конечно, некоторым мужам от науки, годами протирающим штаны на институтских стульях, обидно. Какой-то Власов, хозяйственник, даже не кандидат наук, осмелился сконструировать ткацкий станок, принципиально отличный от ныне существующих. Поддерживая его конструкцию, ты невольно распишешься под собственной бесплодностью. А ведь цыпленок тоже хочет жить…»

Телефонный звонок оборвал его невеселые мысли. Он поднял трубку.

— Лексей, ты опять забыл про обед? — сердито спросила мать.

— Сейчас, мама.

— Чтобы одна нога там, другая здесь. Я по десять раз обед разогревать не стану!..

Милая мама! Она и не подозревает, что имеет прямое отношение к вопросу, который обсуждался сегодня на только что закончившемся совещании.

С месяц тому назад, как-то вечером, Власов, всегда очень заботливо относившийся к матери, заметил, что Матрена Дементьевна чем-то расстроена. Обычно веселая, словоохотливая, она сидела за ужином нахмурив брови и молчала.

Власов несколько раз вопросительно поглядывал на нее, — ждал, что она заговорит. Но Матрена Дементьевна продолжала безмолвствовать. Тогда он не выдержал:

— Мать, а мать, отчего ты сегодня… такая?

— Какая?

— Вроде скучная или сердитая… Молчишь все. Случилось что?

— Самая что ни на есть обыкновенная, — ответила старуха, а потом вдруг сказала: — И верно, что сердитая… На вас, на больших руководителей, рассердилась! Любите шагать по проторенной дорожке. Оно, конечно, сподручнее, чем самому новую тропинку прокладывать, — без забот, без хлопот!..

Власов улыбнулся. Он хорошо знал крутой, непримиримый характер старой ткачихи. Предстоял, по-видимому, серьезный разговор. И хотя мать сердилась, Власов улыбался: не сдает старуха.

— Критиковать руководителей нынче модно! — сказал он. — Ты тоже решила не отставать? Чем они не угодили тебе? И что за проторенная дорожка, по которой они шагают?

— Рассказала бы, да вот сомневаюсь, поймешь ли?

— А ты попробуй.

— Разве что… Была я сегодня в магазине тканей на улице Горького, ситца себе на платье купила. Загляну, думаю, в шерстяной отдел, посмотрю, чем торгуют? Интересно ведь мне знать, сама шерстяница, всю жизнь проработала на суконных и камвольных фабриках…

— И что же ты увидела?

— Безобразие, вот что! Ткани-то со времен царя гороха сохранились. «Ударник», «метро», «бостон», «люкс». И ничего нового. О пальтовых товарах и говорить нечего. Такие сукна и драпы вырабатывали, когда я еще девчонкой на фабрике купца Носова работала. Я вон какая старая стала, и ты уже взрослый мужик, отец семейства, а зайдешь в магазин — жизнь вроде бы и не движется… Хоть бы отделывали товар как следует, так и этого нет. Ткани жесткие, плохо окрашенные, а уж дорогие! Не подступишься!.. Выпускал бы теперь хозяин такой товар, как дерюга, он бы живо в трубу вылетел!.. Между прочим, хозяин-то о собственной наживе пекся, а вы вроде для народа стараетесь…

— Ну, мама, ты, кажется, малость через край хватила! — Власов больше не улыбался. Последние слова матери всерьез задели его.

— Ничего, милый, не хватила! Чем день-деньской сидеть в кабинетах, вы бы прошлись по магазинам, поговорили бы с народом… В том магазине продавали какую-то ткань из искусственной шерсти, итальянскую, что ли… Легкую, красивую и дешевую. Народ хватал ее, а на наши никто и внимания не обращал. Это разве порядок?

Власов попытался было сказать, что придет, мол, время и наша промышленность начнет выпускать красивые и дешевые ткани. Но старуха еще больше рассердилась.

— Неужто не надоело вам повторять, как попугаи, одно и то же: «Придет время, придет время!..» Скоро пятьдесят лет советской власти, а такое время все почему-то не приходит! — Матрена Дементьевна в сердцах встала из-за стола, ушла к себе в комнату. Даже посуду не убрала, что с нею бывало редко.

— Зря ты так разговаривал с мамой, — сказала молчавшая до сих пор Анна Дмитриевна. — Мама абсолютно права. В нашей легкой промышленности заняты только тем, что гонят план. О качестве, об отделке не думают, — недосуг. Отвыкли думать…

— Вам легко рассуждать, — сердито ответил Власов. — Вы и понятия не имеете, что значит в наших условиях выпускать новый товар. Я уж не говорю об обновлении ассортимента, — все технико-экономические показатели полетят вверх тормашками, а люди сядут на голодный паек, без прогрессивки, премии!..

Власов встал и взволнованно зашагал по столовой. Какой-то дурацкий заколдованный круг! Разве ему нужно ходить в магазины, чтобы понять, что давно пора переходить на выпуск новой, современной продукции? Разве ему не ясно это давным-давно?

Вот так и случилось, что вскоре после этого разговора с матерью он вызвал к себе Веру Сергеевну и долго беседовал с нею.

— Я с большим удовольствием займусь разработкой новых образцов, — ответила Вера Сергеевна, выслушав директора, — но боюсь, что…

— Чего вы боитесь?

— Что новые образцы тоже будут лежать в товарном кабинете и дальше очередной выставки никуда не пойдут…

— Пока нужно одно — создать принципиально новые образцы, а там видно будет…

И вот, погруженный в свои мысли, сидел Власов за обеденным столом, даже не разбирая вкуса любимого борща.

— Стало быть, в молчанку будем играть с тобой, — сказала Матрена Дементьевна, бросив беглый взгляд на сына. — День-деньской сидишь дома, людей не видишь, а является сынок — он и за обедом директора из себя изображает, все о делах думает!..

— А что, по-твоему, я только на комбинате директор?

— Как хочешь, а я так не согласна! — продолжала мать свое. — Хотела перейти с ткацких станков на браковку суровья — не дали. Старая песня: сиди дома, нянькай внука. Уступила. Ладно, пусть будет по-вашему. А сами внука в детский сад определили. Как ни просила не делать этого, — не послушались. Хоть бы раз вы обо мне подумали — как я одна-одинешенька сижу в этих хоромах и не знаю, куда себя девать!..

Матрена Дементьевна, не дожидаясь ответа, собрала пустые тарелки, пошла на кухню за вторым. Казалось, Власов только этого и дожидался: подскочил к телефону, набрал номер секретаря райкома.

— Дмитрий Романович, говорит Власов. Очень нужно повидаться с вами… Нет, ничего не случилось, просто возникла необходимость поговорить, посоветоваться… Отлично, ровно в семь буду у вас!

Власов положил телефонную трубку на рычаг и, позабыв об обеде, зашагал по столовой. Итак, сегодня вечером будет сделан первый шаг. За себя он не беспокоился — ему и энергии и убежденности не занимать. Разделит ли его планы секретарь райкома? Как рассказать о своих планах, чтобы найти поддержку и понимание?

Вошла Матрена Дементьевна, неся в руках блюдо с горячими пельменями. Увидев сына, ходящего в задумчивости, она покачала головой и молча поставила блюдо на стол.

Дмитрий Романович Сизов внешне мало изменился с тех пор, как его впервые избрали секретарем райкома партии. Высокий, худощавый, спортивного вида, порывистый, быстрый в движениях, он обладал завидным качеством: умел терпеливо слушать. Глядя в его серые, глубоко посаженные глаза, собеседник понимал, что имеет дело с человеком проницательным, умным, что обмануть его трудно, почти невозможно. Так было и на самом деле. Дмитрий Романович угадывал невысказанное и умел понять, насколько искренен в своих суждениях тот или иной его собеседник.

Знание людей является, пожалуй, одним из главных качеств каждого партийного работника, большого и маленького. Сизов обладал этим качеством, и оно помогало ему в работе. В районе его любили, ходили к нему запросто, как к старшему товарищу, и всегда встречали понимание, поддержку.

Власов и Сизов много лет работали вместе и хорошо знали друг друга. Правда, особой близости между ними не было, но каждый из них относился к другому с уважением, симпатией.

Вот и сейчас в том, как Сизов поднялся из-за письменного стола и пошел навстречу Власову, угадывалась искренняя радость встречи. Он усадил Власова в кожаное кресло около маленького столика и сам сел напротив.

— Рассказывайте, что у вас новенького? Если судить по сводкам, которые я получаю, дела у вас на комбинате идут неплохо. Думаю, что и на этот раз переходящее знамя останется у вас. — Сизов улыбнулся.

— Вряд ли, — коротко ответил Власов.

— Что так? И почему так мрачно? Насколько я знаю, пессимизм не в вашем характере.

— Пессимизм тут ни при чем… — Власов помолчал и продолжал после небольшой паузы: — Видите ли, Дмитрий Романович, если измерять нашу работу вчерашней меркой, то мы работаем, пожалуй, удовлетворительно… Но в том-то и загвоздка, что эта мерка безнадежно устарела и оценивать по ней работу любого предприятия бессмысленно. Я бы даже сказал, вредно!

— Не совсем понимаю вас. — Сизов закурил и, откинувшись на спинку кресла, приготовился слушать.

Не спеша, со всеми подробностями Власов рассказал о новых образцах и о том, к чему это может привести, если на комбинате начнут их вырабатывать.

— Заправив станки этими красивыми, дешевыми тканями, мы вылетим в трубу. Будем самым отстающим предприятием не только в районе, но и во всей Москве. Будто никому и дела нет, что вырабатываемые нами в настоящее время ткани не покупаются. Запланировали — работай, и делу конец! Мы-то не затоваримся: отгрузил товар — получай деньги. Банк механически перечисляет на наш текущий счет деньги, а там хоть трава не расти. Производителя мало интересует, купили его товар или нет. Торгующие организации тоже не могут предъявлять нам претензии: товар соответствует ГОСТу… Я, Дмитрий Романович, своею властью приказал заправить двадцать станков под новые образцы, зная заранее, что лишаю коллектив переходящего Красного знамени, денежной премии, а инженерно-технических работников — прогрессивки. Во имя чего, спрашивается, я делаю это? Чтобы внедрить в производство новую, нужную народу продукцию. А разве это порядок? Сами понимаете, люди простят мне один раз, два раза. А потом взбунтуются, — не захотят лишаться заработка из-за фантазии сумасбродного директора.

— И будут совершенно правы!..

— Что же вы предлагаете? — перебил его Сизов.

— Даже не знаю… Я-то ведь всего-навсего директор фабрики. А тут требуется государственный ум.

Сизов усмехнулся.

— Не скромничайте, Алексей Федорович. Я уверен, что вы продумали все до конца, иначе не затевали бы этот разговор.

— Если говорить по правде, — сказал Власов, — то кое-какие мыслишки бродят в голове. Но насколько они приемлемы, не знаю. Прежде всего нужно коренным образом менять систему планирования. Именно коренным образом! Может быть, на первых порах в легкой и текстильной промышленности… Представьте себе, что директор, ну хотя бы я, должен сам реализовать свою продукцию торгующим организациям — по прямому договору. Тогда я не стану выпускать ненужную, неходовую продукцию, — иначе обанкрочусь… И еще одно: чтобы заинтересовать коллектив в рентабельной работе, нужно отчислять в фонд директора известный процент от прибылей. И чтобы этим фондом распоряжались руководители предприятий: директор, секретарь партийной организации, председатель фабкома. Пусть они сами и решают, куда в первую очередь направить деньги из этого фонда: на расширение производства или на строительство жилья, на премирование, на покупку путевок в дома отдыха и санатории.

Власов встал, прошелся по кабинету. Сизов молча курил. Наконец, повернувшись к Власову, он спросил:

— Алексей Федорович, можете вы сказать хотя бы приблизительно, насколько уменьшится план по валу и упадет производительность труда?

— В том-то и беда, что намного! Цена новых тканей из чистой синтетики и в смеси с шерстью равна примерно одной пятой части тех дорогих тканей, которые мы выпускаем сейчас. А производительность труда упадет процентов на сорок. Вы ведь знаете: чем толще пряжа, тем выше производительность труда и оборудования, как в прядении, так и в ткачестве…

— Значит, это уменьшит государственный план в валовом исчислении на много миллиардов рублей…

— Разумеется! Но ведь другого-то выхода нет. Время дорогих тканей давно прошло!

— А какие у вас есть возможности для более рентабельной работы? — после некоторого раздумья спросил Сизов.

— О, тут много путей и дорог! Но боюсь, испугаю вас, если начну их излагать, — весело отозвался Власов. Он понимал, что разговор пошел по существу, и радовался этому.

— Вы знаете — я не из пугливых… Потом, мы ведь ничего не решаем, — почему же нам немного не помечтать, не пофантазировать? — Сизов потянулся за новой папиросой.

— Начистоту?

— Разумеется.

— Тогда — по порядку!.. Нашему комбинату полагается по штатному расписанию сто сорок инженерно-технических работников с определенным фондом зарплаты. А зачем нам столько? Мы ведь не ставим перед собой научные проблемы. Нам сорока хватило бы с лихвой! Но при условии, что директору будет предоставлено право держать только способных работников и соответственно платить им. То же самое со служащими… внедрить побольше учетной техники, приглашать на работу высококвалифицированных бухгалтеров, плановиков, счетоводов, за счет этого можно сократить добрую половину служащих. Я уже не говорю ничего о подсобных рабочих, составляющих многомиллионную армию в промышленности, о ручном труде, внутрифабричном транспорте и о многом другом.

— Постойте, постойте! — остановил его Сизов. — Если я правильно понял вас, вы против штатного расписания и нормирования зарплаты. Кого хочу держу, сколько хочу плачу!.. Вы подумали о последствиях такой практики?

— Я же предупредил, что боюсь, испугаю вас. Вот вы и испугались! — Власов засмеялся. — Мы все рабы привычек, — всякая новизна страшит нас. Не испугался же Ленин, вводя новую экономическую политику! А мы спокойно, ничуть не мучась угрызениями совести, постоянно нарушаем социалистический принцип оплаты по труду. Да, да, нарушаем! Вы не качайте, пожалуйста, головой. Хотите пример? Инженеру, опытному, десятки лет проработавшему на производстве, и инженеру, только что окончившему институт, одна цена по штатному расписанию, а если и есть разница, то очень мизерная. Какая, скажите, пожалуйста, при таких порядках может быть у работников привязанность к определенному месту, как воспитывать чувство патриотизма к своему предприятию? Цена-то тебе везде одинаковая!.. Или вот еще: попробуйте уволить слабого, бездарного работника. Ничего у вас не получится, — не дадут! Скажут: он не прогулял, на работу пьяным не явился, за что же вы его увольняете? Не умеет работать? Такая причина кодексом законов о труде не предусмотрена… Я понимаю, защита интересов трудящихся — величайшее завоевание нашего строя. Но ведь и директор наш не капиталист, не эксплуататор, он тоже печется об общем благе!..

— Вы, конечно, немного горячитесь сейчас, Алексей Федорович… Но в ваших словах немало справедливого. Пересмотреть кое-какие отжившие порядки необходимо. Добиться этого будет нелегко — не потому только, что люди консервативны по своей натуре, как вы думаете. Нет. Тут дело значительно сложнее: затрагиваются коренные вопросы нашей экономики, а следовательно, и политики. Обо всем этом нужно хорошенько поразмыслить…

За окном догорел весенний день. Подул легкий ветерок, взметнулись тюлевые занавески на окнах. В прокуренном кабинете стало прохладнее. Но двое немолодых уже людей, увлеченных разговором, ничего не замечали. Долго еще сидели они за маленьким столиком…

Весна вступала в свои права. На деревьях лопались почки, кое-где проклюнулись молодые листья. Воздух был легкий, душистый.

В приподнятом настроении Власов вернулся домой, чем немало удивил мать. Она не привыкла, чтобы сын так рано приходил.

— Что с тобой, Лексей, никак заболел? — спросила Матрена Дементьевна.

— Почему ты спрашиваешь? А-а, понимаю, — рано домой пришел. Все в порядке, мать, — жив, здоров. Мишутка не вернулся еще? — О жене он не спрашивал: знал, что Анна Дмитриевна в эти часы в институте.

— Почему не пришел? Он не директор еще, плана не выполняет!.. Играет у меня…

Власов заглянул в комнату матери. Там, на ковре, его шестилетний сын строил из кубиков башню. Власов нагнулся, поцеловал мальчика в лоб.

— Шел бы ты лучше во двор, на чистый воздух, поиграл бы с ребятами, чем торчать дома!

— Не пойду, — заупрямился мальчик. — Там никого нет.

— Хочешь, вместе гулять пойдем?

— Хочу! — Малыш вскочил на ноги.

— Давно бы так! — сказала Матрена Дементьевна, провожая сына с внуком из дома. — А то родят одного ребенка и не думают, как ему, бедному, расти одному…

Отец с сыном, держась за руки, вышли на берег Москвы-реки. Лет десять назад здесь была вёснами непроходимая грязь. При больших паводках река выходила из берегов, заливала подвалы, складские помещения. Теперь по обеим берегам тянулись гранитные набережные. Это был один из красивейших уголков новой Москвы — светлые массивы домов, острый шпиль гостиницы «Украина», тонкие, четкие силуэты мостов, повисших над широким простором реки.

Занятый своими мыслями, Власов рассеянно слушал болтовню сына о том, что, «когда мы ездили на Красную Пахру, я хотел научиться плавать, а бабушка не пустила…».

Солнце скрылось за высокими домами. Подул ветер, от реки понесло сыростью.

— Пошли домой, сынок! Как бы нам не простудиться! — сказал Власов.

Матрена Дементьевна ждала их прихода.

— Садитесь за стол, пока чайник не остыл. Лексей, что будешь есть?

— Пейте чай с Мишуткой, а я на минутку на комбинат…

— Знаю я твои минутки! Опять проторчишь там до поздней ночи!

Власов торопливо накинул на плечи пальто и, не слушая воркотни матери, направился на комбинат.

Из открытых настежь окон гигантских корпусов доносился привычный грохот ткацких станков и машин.

Власов заглянул в зал крутильных ватеров. С бешеной скоростью вращались веретена, крутя разноцветные тоненькие шелковые нитки для просновок. Мастерица вечерней смены, увидев директора, поспешила ему навстречу. Здесь было сравнительно тихо, и она могла говорить, почти не повышая голоса:

— У нас все идет нормально, Алексей Федорович! Думаю, сменный план выполним на сто десять процентов.

— Очень хорошо! Надеюсь на вас…

Потом Власов пошел на ткацкую фабрику.

Потому ли, что сам он был ткачом и сыном ткача, но он особенно любил бывать в цехах фабрики и каждый раз, словно новичок, восхищался удивительно четкой работой ткачих.

За новыми отечественными автоматами стояли ловкие, проворные молодые девушки. Власов знал, что почти все они учились в вечерних школах рабочей молодежи, в вузах, техникумах, и питал к ним особую симпатию и уважение.

В цехе стоял шум, после установки автоматов, пожалуй, еще более сильный, чем раньше. У непривычного человека тотчас начинало стучать в висках.

Станки работали на предельных скоростях — сто сорок ударов в минуту. Где же еще найти резервы для поднятия производительности? Вопрос этот постоянно занимал Власова. Станок, сконструированный им самим, тоже мало что давал в этом смысле. Правда, бесчелночный станок был и бесшумным, а для здоровья работниц бесшумный станок…

Может быть, нужны многоярусные агрегаты вместо ткацких станков, с автоматической подачей утка без челноков?..

Он вышел на лестничную площадку. И как раз в это время здесь остановился подъемник, и двое рабочих, открыв дверцы, выкатили на низенькой тележке тяжелую, в триста килограммов, основу. Власов знал, что они покатят тележку в ткацкий цех, там поднимут основу на вытянутых руках и поставят на станок.

«Варварство! — поморщился он. — Наверно, так же работали ткачи в Англии в эпоху изобретения механического ткацкого станка…»

Он стал спускаться по лестнице, а навстречу ему спешили работницы ночной смены. И Власов в который раз корил себя за то, что так до сих пор и не смог ничего придумать, чтобы обойтись без ночной смены. Работая наладчиком станков, он на себе испытал все ее прелести, когда к утру так хотелось спать, что, кажется, растянулся бы на цементном полу…

Недалеко от красилки Власов столкнулся с Сергеем Полетовым.

— Здравствуй, Сергей Трофимович. Что так поздно?

— Здравствуйте, Алексей Федорович… Проводил собрание коммунистов ночной смены красильно-отделочной фабрики. Распустился малость народ. Просто удивительно, — построили людям настоящий дворец: тут тебе и чистый воздух, и нормальная температура, и чугунные полы, ленточные транспортеры и электрокары, дневной свет и душевые, не хуже Сандуновских бань… А настоящей сознательности у некоторых нет!.. Поработали бы так, как мы раньше работали: в цехе жара, туман, пот льется градом, дышать нечем, сверху капает, под ногами лужи. Придешь, бывало, со смены домой, колени трясутся, спину не разогнешь! Сейчас что? Одно удовольствие, а не работа!

— Удовольствие, а не работа, — задумчиво повторил Власов. — Представь себе на минуту человека не такого уж далекого будущего, избавленного от тяжелого физического напряжения, для которого труд действительно станет удовольствием. Пожалуй, тогда не будет ни лентяев, ни прогульщиков.

— Не так-то просто переделать человека, Алексей Федорович!

— И это верно, — улыбнулся Власов и спросил: — Скажи, Сергей Трофимович, что думают люди, как относятся к решению заправить двадцать станков под новые образцы, не имея на них ни плана, ни цены?

— Разное говорят…

— А конкретнее?

— Можно и конкретнее… Все отлично понимают, что нужны особые меры и настойчивость, чтобы хоть частично изменить существующее в промышленности положение. Никто готовенькое на тарелочке не поднесет… Но, с другой стороны, человек остается человеком…

— И что же?

— Вы лишаете людей заработка, и это, вот увидите, приведет к очень нежелательным результатам. Через месяц, через два начнутся неприятности — разлад в коллективе, может быть, даже всякие кляузы… Впрочем, что я вам рассказываю? Вы сами отлично это понимаете…

— Понимаю… Но что поделаешь? К сожалению, все новое рождается в муках. Нам остается одно: постараться, чтобы этих мук было как можно меньше. А сам для себя ты как решил?

— Что же решать? Это ведь не внезапное решение, не каприз. Просто — первая практическая мера…

Власов внимательно посмотрел на усталое лицо Сергея.

— Что ж, ты прав!.. А теперь иди домой, отдыхай. Дома у тебя как? Моя мать все собирается к вам, да никак не соберется.

— Спасибо. У нас все хорошо, дети здоровы, Иван Васильевич все мудрит, что-то чертит. Я такого упорного человека еще не встречал… Леонид с отличием защитил диплом…

— Это я знаю. Поздравительную телеграмму ему послал.

— Ну вот… У меня к вам просьба, Алексей Федорович…

— Говори, слушаю.

— Когда вы на людях называете меня по имени-отчеству, думаю, так оно и следует. А когда наедине…

— Ладно, Сергей! — и Власов дружески обнял его за плечи.

«А ведь Сергей далеко не прост, — подумал Власов, глядя ему вслед. — Как он насчет практической меры… Свой вывод. Не на веру, не из любви к директору, — а ведь он ко мне искренне привязан, — свой взгляд на вещи. Вырос парень…»

3

Лариса Михайловна, побывав возле дома, в котором теперь жили ее сын и дочь, возвращалась к себе растерянная, подавленная. В чем же смысл ее жизни, если она не осмеливается даже зайти в дом к родной дочери, поздравить сына с окончанием института, разделить с ними их радость, приласкать внуков? Она даже не знает, какие они, ее внуки…

На улицах весенней Москвы народу словно в дни демонстрации — идут и идут. Оживленные, улыбающиеся лица, громкий смех, а Лариса Михайловна шла пешком от Сокольников до Комсомольской площади, погруженная в мрачные мысли.

В пригородной билетной кассе она протянула деньги кассирше, но на вопрос, куда ей нужно, не смогла ответить. Молча зажала деньги в кулаке и вышла из очереди. Действительно, куда она собирается ехать? Ну да, до станции Софрино. На дачу, к мужу, Василию Петровичу Толстякову. Зачем? Разве ее там ждут? И вообще — ждут ли ее где-нибудь? И что ей делать на даче? Смотреть на разбитого параличом, всегда молчащего мужа, читать в его тяжелом взгляде укор или болтать о скучных пустяках с Дуняшей? Дуняша состарилась, совсем обнаглела — ворчит с утра до вечера. Выставить бы ее за дверь, а с кем останешься? Ни одной живой души вокруг…

У Октябрьского вокзала Лариса Михайловна села в такси и поехала на Софийскую набережную, на городскую квартиру. Когда-то эта трехкомнатная квартира, обставленная дорогой мебелью, наполняла ее сердце гордостью. Но сегодня все это: и тяжелая мебель, и картины в золотых рамах, и множество дорогих безделушек — показалось таким же бездушным, как в антикварном магазине. И такая мертвая тишина, — даже звуки собственных шагов исчезают в толстых пыльных коврах…

В коридоре взгляд Ларисы Михайловны упал на телефонный аппарат. Сколько в свое время было хлопот и волнений из-за телефона! Когда они въехали в этот дом, связисты заявили, что о телефоне думать рано, в доме нет кабеля. Лариса Михайловна была оскорблена в лучших своих чувствах. Она, жена члена коллегии министерства и начальника главка, должна пользоваться телефоном-автоматом, висящим у подъезда! И вообще, что подумают знакомые, узнав, что у них нет телефона?! Она мобилизовала всю свою энергию, пустила в ход все знакомства, дошла до заместителя министра связи и добилась того, что к ним за целый километр протянули воздушку и установили телефон.

Теперь черный аппарат стоял на полированном столике просто как одна из безделушек. Никто больше к ним не звонил. Все, весь мир забыл о существовании Василия Петровича Толстякова и его жены.

В столовой она повернула выключатель, и в ярком свете хрустальной люстры заблестели, словно ожили, ее любимые фарфоровые безделушки. Лариса Михайловна машинально взяла в руки пузатого безобразного Будду и долго рассматривала его. Что в нем особенного? Обыкновенный косоглазый урод с висячими усами, а сколько раз пришлось съездить в Столешников в антикварный магазин, чтобы купить настоящего японского Будду!

Лариса Михайловна тоскливым взглядом обвела своих прежних любимцев. Их было множество: собачки, кошки, лошади, слоны, олени датского фарфора, старинные тарелки, китайские чайные чашки, тонкие, как папиросная бумага. Горка, заполненная венецианским стеклом и баккара. Полжизни потрачено на приобретение всех этих вещей. Зачем?.. Она торопливо погасила свет.

Утром Лариса Михайловна поехала на дачу. Сидя в полупустом вагоне электрички, она упорно думала, стараясь понять: что случилось? Почему люди, даже близко знакомые, отстранились от нее? Почему вокруг такая пустота? Совсем недавно она встретила на улице свою сослуживицу, старшего бухгалтера комбината, с которой когда-то дружила. Лариса Михайловна окликнула ее и стала спрашивать о житье-бытье, хотела завязать разговор, но бывшая приятельница отвечала нехотя, односложно и, сославшись на занятость, поспешила уйти. Даже мужчины, которые прежде, зайдя в канцелярию комбината, непременно останавливались около ее стола, приносили ей маленькие подарки — цветы, безделушки, флакончики духов, — сейчас не замечали ее. Почему так, разве она совершила преступление — украла, убила кого?.. Муж ушел на фронт, она осталась одна с двумя детьми и все, что делала, делала ради детей. Почему же люди так беспощадно осуждают ее? Она вышла замуж за директора комбината, Василия Петровича Толстякова. Любая женщина в ее положении, с двумя детьми на руках, не задумываясь согласилась бы выйти за него. Согласиться-то легко, а вот суметь!.. Она сумела. И за это осуждать ее?! Что еще? Она была в связи с плохим, недостойным человеком, изменяла мужу. Но кто порою не ошибается? Пусть укажут ей хоть на одного безгрешного человека! И все-таки на душе было темно, пусто, тоскливо…

На даче всё как всегда. Василий Петрович, закутав ноги пледом, дремал в плетеном кресле под большой березой. Книга, которую он читал, выпала из рук, валялась на земле. Услышав скрип калитки, он открыл глаза, пристально посмотрел на жену.

Лариса Михайловна заставила себя пробормотать Доброе утро» и, не дожидаясь ответа, прошла в дом. Значит, опять ничего нового, все по-прежнему…

Иногда ей казалось, что случится чудо и жизнь ее изменится. Она как бы оживала на короткое время, чего-то ждала. Но никакого чуда не случалось, все повторялось с унылой неизменностью: мертвая тишина в доме, ни на минуту не покидающие ее невеселые мысли, отчаяние днем, бессонница ночью… И тогда ей хотелось умереть, умереть легкой смертью — заснуть и не проснуться. На ее похороны придут дети, Милочка и Леонид. Может быть, приведут и внучат. Милочка и Леонид будут плакать, горевать, что при жизни не оценили ее жертвы и за все отплатили черной неблагодарностью. Расчувствовавшись, она проливала горькие слезы…

Сидя у окна спальни на втором этаже, Лариса Михайловна смотрела в сад. За несколько дней все изменилось. Голая земля как бы посвежела, — зеленые островки травы говорили о пробуждении в ней жизни. На ветках еще совсем недавно голых деревьев лопались почки, показывались язычки крошечных листьев. Ожили скворечники, — по всему саду звучали птичьи голоса.

Скрип калитки вывел Ларису Михайловну из задумчивости. По дорожке, посыпанной красным песком, высоко подняв голову, оглядываясь по сторонам, медленно шел Леонид. Он прошел мимо своего отчима, молча поклонившись ему, и взбежал по ступенькам на террасу.

От неожиданности Лариса Михайловна вскрикнула. Она протянула руки и быстро спустилась вниз по лестнице. На террасе она обняла Леонида, долго целовала его, слезы лились по ее щекам.

Леонид стоял молча, смущенный, растерянный. Он не ожидал такого бурного проявления чувств и не знал, как себя вести.

— Я так рада, так рада, что ты приехал! — повторяла сквозь слезы Лариса Михайловна. — Наверно, ты голоден? Пойдем, я покормлю тебя! — Она взяла сына за руку, хотела вести в столовую.

— Нет, я совсем не хочу есть. Лучше пойдем в сад, — предложил Леонид.

Они сели за домом на скамейку около цветочной клумбы и некоторое время молчали, взволнованные встречей. Лариса Михайловна все еще держала Леонида за руку, словно боялась, что он уйдет.

— Цветы больше не сажаете? — спросил Леонид, глядя на заросшую сорняками клумбу.

— Некому, да и не для кого…

И опять наступило тягостное молчание. Выручила Дуняша. Еще издали увидев Леонида, она побежала к скамейке, на ходу вытирая мокрые руки фартуком.

— Батюшки, как он вырос! Леня, да ты совсем мужчиной стал. А какой красавец! Девушки небось табуном за тобой ходят!

Леонид встал, поздоровался с Дуняшей, спросил о здоровье. Он всегда пользовался ее особым покровительством и сам относился к ней с симпатией.

— Я-то, слава богу, ничего живу, — затараторила Дуняша. — А вот Василий Петрович совсем плохой стал. Левой рукой и левой ногой совсем не владеет. Видать, и голова тоже не в порядке. По целым дням молчит — все думает, думает. И о чем думает? Попросит книгу или газету, почитает минут пять, отложит в сторону и опять думает. Жалко его!..

Леонид промолчал.

— Ты-то как, учишься или уже окончил? Голова у тебя золотая, — знаю, далеко пойдешь!..

— Недавно окончил институт. — Леониду было не по себе: жаль не только мать, но и Дуняшу, тоже, видно, истосковавшуюся по живому человеку.

— Насовсем к нам или как? — не отставала Дуняша. — Комната твоя пустует. Пожил бы с нами, а то мы тут все с ума сойдем!

— Спасибо, Евдокия Филипповна, не могу. Я работаю на фабрике, и по утрам приходится очень рано вставать…

Дуняша помолчала, внимательно разглядывая Леонида.

— Ну что ж, ничего не поделаешь… Как говорится, насильно мил не будешь. Бывай здоров, передай мой привет Милочке! — повернулась и ушла. На пороге дачи остановилась и громко сказала: — Женишься — возьми меня к себе детишек нянчить!

Все это время Лариса Михайловна досадливо морщилась, хмурилась, явно делала над собой усилие, чтобы не наговорить Дуняше грубостей.

— Болтливой стала, распустилась, места своего не знает! — с досадой сказала Лариса Михайловна, провожая взглядом Дуняшу.

— Ей же скучно! — Леониду хотелось сказать, что в такой обстановке волком с тоски завоешь, но он вовремя остановился.

— Ты, Ленечка, лучше о себе расскажи: как живешь, как Милочка. Я ведь ничего не знаю о вас, совсем-совсем ничего. — Лариса Михайловна жадно вглядывалась в сына, и жалкая улыбка не сходила с ее лица.

— Рассказывать-то особенно нечего, все идет своим порядком! — Леонид старался говорить бодро, весело, но ему было больно видеть жалкую улыбку матери, и бодрый тон не получился. — Что же тебе сказать? Продолжаю работать на комбинате. Зовут в теплотехнический институт на научную работу, но, кажется, не пойду, — какой из меня ученый? Милочка молодчина, добрый человек и хорошая жена. У них с Сергеем крепкая семья. Ты зря невзлюбила Сергея, — он стоящий парень. Если хочешь знать, он лучше нас… Отец тоже прекрасно относится к нему, как к сыну, — тихо добавил он.

— Дай бог им счастья! — Лариса Михайловна вздохнула. — А ты напрасно не хочешь идти в институт. Не будешь же всю жизнь работать рядовым инженером? Ты ведь талантливый…

— Лучше быть хорошим инженером, чем плохим ученым. Впрочем, оставим это… А как ты живешь… мама?

— Никак не живу… Есть такое слово — прозябание. Вот и я не живу, а прозябаю. Все покинули нас — и друзья, и знакомые. Кому мы сейчас нужны — без власти, без положения?.. Поверишь, по целым дням человеческого голоса не слышишь. С ума можно сойти!.. Леня, ты добрый, мягкий мальчик… Перешел бы ты жить к нам, а? Подумай, как было бы хорошо…

— Нет, мама, этого не может быть, — мягко, но решительно перебил ее Леонид. — Я всегда буду помогать тебе всем, чем только смогу, но жить у вас не соглашусь. — Леонид достал из кармана пиджака три десятирублевые бумажки и, покраснев, протянул матери. — Принес тебе немного денег, возьми… Скоро начну больше зарабатывать, принесу больше. — Он старался не смотреть на трясущиеся губы матери, на ее руки, нервно теребящие ворот платья.

Лариса Михайловна отвела руку сына.

— Спасибо, дорогой, деньги мне не нужны…

— Ну, я пошел! — Леонид торопливо поднялся, не глядя на Ларису Михайловну. Жалость и долг привели его сюда, но для сердечного сближения с матерью этого, как он только что понял, было, конечно, мало…

— Так скоро?! Посидел бы, Мы так давно не виделись!

— Не могу… Завтра на работу, а в городе у меня еще дела.

Лариса Михайловна молча проводила сына до калитки и только в последнюю минуту не выдержала — обняла Леонида, робко поцеловала.

— Леня, Ленечка, сыночек ты мой дорогой, приезжай ко мне почаще…

Шагая к железнодорожной платформе, Леонид думал о том, что вряд ли можно придумать более тяжкое наказание, чем казнь, совершаемая человеком над самим собой.

«Нельзя, нельзя оставлять ее одну, — это жестоко, бесчеловечно. Не чужая она мне — родная мать! Но как, как помочь ей? Нужно хотя бы чаще бывать у нее. И Милочке скажу!..»

Утром, как обычно, Леонид вышел из дома ровно в семь часов, чтобы к восьми попасть на работу. Сестре он пока ничего не сказал о поездке к матери, — не решился. Знал: Милочка не простит ей, это он такая размазня, что стоит вспомнить жалкую улыбку матери, как сердце у него разрывается от жалости…

Леонид — в последнее время это стало привычкой — вошел в третий вагон от хвоста и у самых дверей столкнулся с незнакомкой. Впервые она посмотрела на него в упор. Этот взгляд мог означать и радость, и укоризну.

Леонид оторопел от неожиданности. Он с трудом протолкался в вагон и, встав в стороне, не сводил с незнакомки глаз. Неужели она обрадовалась его появлению? Скорее всего ему самому очень хочется, чтобы она заметила его долгое отсутствие и обрадовалась… Как бы там ни было, она — необыкновенная женщина. Ну прямо… Аэлита! Таких глаз у простых смертных не бывает. Хотя… «Не знаю я, как шествуют богини, но милая ступает по земле». Шекспир понимал, что к чему. Сегодня Леонид непременно познакомится с нею! Вот выйдут из метро и…

Остановка. На улицу они вышли почти одновременно. Незнакомка шла, стуча каблучками по асфальту, и ни разу не оглянулась. Леонид шел позади нее и внушал себе: «Не будь тряпкой! Смелее! Как только она поравняется с тем серым домом, подойди, заговори с ней!.. Нет, лучше пусть минует переулок…» Он терзался почти до конца длинной улицы, пока наконец не решился, — ускорил шаг и заговорил хриплым, чужим голосом. Слова, которые он скажет при знакомстве с нею, Леонид повторял про себя десятки раз, затвердил их, готовясь сказать весело, непринужденно, но сейчас они вылетели из головы, и он пролепетал:

— Извините мою смелость… У меня не было другого выхода… Разрешите представиться… Леонид Косарев, инженер.

Незнакомка замедлила шаг, повернулась к нему и сказала с неожиданной приветливостью, улыбаясь мягко, хотя и не без насмешки:

— Я так и думала, что вы инженер. Меня зовут Музой. Муза Васильевна. Странное имя, да?

Она говорила так просто, без всякой рисовки, что Леониду сразу стало легче.

— Что же в нем странного? Прекрасное имя!

— В детстве все дразнили меня: «Муза — кукуруза»… Скажите, почему вы не показывались все последнее время? Я уж как-то даже привыкла видеть вас по утрам…

— Защищал проект, — признался Леонид.

— Поздравляю! И заговорить со мной решились после удачной защиты, правда?

Леонид засмеялся и смущенно кивнул.

Они дошли до угла, — здесь их пути расходились. Муза остановилась, протянула руку в черной ажурной перчатке и полушутя, полусерьезно сказала:

— До свидания, молодой человек с повадками начинающего льва!..

Леонид покраснел.

— У меня еще есть время, — сказал он. — Можно я провожу вас немного?

— Пожалуй… Я пока не соскучилась с вами.

Леонид молча шел рядом с нею. Он был озадачен поведением этой женщины: в ней удивительно сочетались простота и насмешливость.

— Что же вы замолчали, инженер Леонид Косарев?

— Хочу спросить, но боюсь разгневать вас…

— Вы такой робкий?

— Что скрывать, водится за мной такой грех. — Леонид вздохнул с напускной скромностью.

Она громко расхохоталась, и Леонид снова почувствовал себя легко и свободно.

— Начну по порядку: прежде всего хочу видеть вас чаще, — это первое и главное! Но это не все, — желаниям ведь нет предела. Итак, не захотите ли вы отпраздновать со мной великое событие, каким, по крайней мере для меня, является защита диплома? Кто знает, может быть, на свет появился гениальный теплотехник, который перевернет вверх дном всю современную науку…

— Понимаю, скромность — удел обыкновенных смертных. К гениям она не имеет никакого отношения. Где же вы собираетесь отметить это великое событие?

— В простом советском ресторане.

— Ой, нет! Ресторанов я не люблю. — Она посмотрела на крошечные часики. — Однако без десяти восемь. Кажется, в честь нашего знакомства мы с вами заработаем по выговору. Прощайте. Завтра поговорим! — Она кивнула и побежала к многоэтажному зданию.

Леонид стоял, смотрел ей вслед. Ему не верилось, что так просто познакомился с этой обаятельной женщиной.

В механическом цехе Леонида встретили весело. Все поздравляли его. А коротыш-слесарь по прозвищу «Все могу» перекричал всех:

— Леониду Ивановичу, выдающемуся инженеру, гениальному конструктору, наш пролетарский привет и поздравления. Мы уверены, что со временем вы прославите наш комбинат, в том числе и мою скромную персону. — Коротыш так низко поклонился Леониду, что коснулся рукой пола.

Рабочие засмеялись.

— Ай да «Все могу», молодец, знает порядок, видать, долго ходил в боярах при царе Иване Грозном.

— Скорее при царе Горохе, — вставил другой.

Стрелки часов показывали ровно восемь. Рабочий день начался. Мастерская наполнилась шумом, завертелись моторы, заскрипели станки.

Леонид пошел в лабораторию. Что за необыкновенный день! Все улыбались ему при встрече, жали руку, поздравляли, старались сказать только приятное.

В лаборатории молоденькая лаборантка заговорщицки сказала:

— Леонид Иванович, а что я слышала про вас…

— Что именно, Валечка?

— Хорошее! Если хотите знать, даже необыкновенное. Мой брат учится в Бауманском на пятом курсе, он был на вашей защите. «Молодец, говорит, этот ваш Косарев, было такое впечатление, что он не диплом защищает, а диссертацию. Самые придирчивые члены комиссии и те не смели пикнуть». Поздравляю вас! Но предупреждаю: так легко вам от нас не отделаться!

— Что я должен сделать, Валечка?

— Не знаю. Ну, купите хотя бы миндальных пирожных и мороженое…

— Хорошо, обещаю купить миндальных пирожных, пломбир и конфет. Договорились?

— Договорились.

Валечка вернулась к своим занятиям.

Старшая лаборантка запротестовала:

— Леонид Иванович, вы не обращайте внимания, Галечка просто пошутила. Мы от души рады, что мы защитили диплом, и нам никаких пирожных не надо.

— Ну вот еще. — Валечка сделала серьезное лицо. — Какие могут быть шутки в таком серьезном деле?

У себя в закутке, названном с легкой руки Никитина конструкторским бюро, Леонид сел за чертежный стол. Сегодня работалось как-то особенно легко. Последнее время он занимался транспортером собственной конструкции. Дело шло успешно, настолько успешно, что главный механик сказал, посмотрев чертежи:

— Кажется, получается! — и дал несколько практических советов.

Услышать «Кажется, получается» из уст главного механика, скептика и великого молчальника, — это уже достижение. Власову тоже понравилась идея, а он, по мнению Леонида, обладал удивительным даром внушать людям веру в свои силы.

Сегодня во время работы Леонид свистел, мурлыкал под нос мотивы давно позабытых песен и, часто откладывая циркуль и карандаш, подолгу сидел неподвижно, положив руки на колени. Иногда он улыбался своим мыслям и опять принимался за дело.

Обеденный перерыв подходил к концу, когда в конструкторское бюро зашел Сергей Полетов.

— Ты почему не обедаешь? — спросил он.

— Не хочется! — Леонид нагнулся к чертежной доске, делая вид, что занят работой.

Сергей взял стул, сел на него верхом, положил руки на спинку и, внимательно глядя на своего шурина, спросил:

— Уважаемый гражданин, себе-то самому вы можете объяснить, что с вами происходит?

— Ничего особенного…

— А все-таки? Ну, напряги свои умственные способности.

Леонид молчал.

— Леня, мы с тобой давнишние друзья, — серьезно, без улыбки заговорил Сергей, — и знаем друг друга как облупленных. Выкладывай начистоту, что случилось?

— Я познакомился с нею!..

— С кем?

— С той женщиной… О которой я тебе говорил, помнишь?

— Ну и что? По этому случаю объявлена голодовка?

— Серега, не шути!

— Влюбился?

— Да…

— С первого взгляда?

— С первого взгляда.

— Бывает… — Сергей встал, прошелся по тесной, заставленной чертежами и деталями машин комнате. — И прекрасно, что познакомился! Постарайся поближе узнать ее — ты ведь ничего о ней не знаешь… И — честно предупреди Наташу!

— Как просто получается у тебя: узнай, предупреди… Куча конструктивных предложений! Сердце только во всем этом никак не участвует, а? Вполне современно…

— Мне остается только одно: поздравить тебя и пойти поесть! — Не получив ответа, Сергей вышел.

Леонид весь день работал с особым старанием. К пяти часам дала себя почувствовать усталость, — начали неметь руки, заломило спину. Он встал из-за чертежной доски, потянулся. Вот теперь ему захотелось есть, скорей домой, к Милочке, — она, наверно, приготовила что-нибудь вкусное. По дороге Леонид заглянул к Сергею в партком, но его там не оказалось.

Утром следующего дня Леонид встал минут на пятнадцать раньше обычного, тщательно побрился, повязал новый галстук и, позавтракав на скорую руку, собрался уходить. У самых дверей его остановила Милочка.

— А ну-ка покажись! — Оглядев его, она сказала: — Вид ужасно самодовольный, и несет от тебя, как из парикмахерской! Милый брат, не таись, поведай сестре, в чем дело?

— Решительно ни в чем. Может человек надеть новый галстук и после бритья протереть лицо одеколоном?

— Может, конечно. Вот только физиономия у тебя слишком выразительная, — подводит. Вчера за ужином ты улыбался без всяких видимых причин, сам с собой разговаривал… Обычно люди так не ведут себя, если они психически здоровы.

— Не понимаю, почему ты потратила свое драгоценное время на изучение моей скромной персоны?

— Шуткой отделываешься?

— Желаю вам, моя бесценная сестричка, тысячу благ. Оттачивайте свою наблюдательность! — Леонид галантно раскланялся и ушел.

В вестибюле станции метро Леонид остановился недалеко от лестницы, чтобы не пропустить Музу. Мимо него бесконечным потоком шли и шли озабоченные люди, спешили на работу, ехали в центр по своим житейским делам. Его толкали, но он, поглощенный мыслью о предстоящем свидании, не замечал этого.

Наконец Муза показалась. Еще издали заметив Леонида, она отвела глаза и, только поравнявшись с ним, холодно кивнула и молча направилась, как всегда, к третьему от конца вагону.

Леонид опешил, теряясь в догадках. Что могло случиться за такое короткое время? И вообще, та ли это обаятельная женщина, которая всего двадцать четыре часа тому назад весело разговаривала с ним, непринужденно шутила, смеялась? Разве они не расстались друзьями? Он последовал за нею в вагон, не осмеливаясь заговорить.

Только на улице она взглянула на него и сухо, коротко ответила на его вопрос:

— Благодарю, я вполне здорова. Просто не в настроении…

— Надеюсь, не я причина этому? — робко спросил Леонид.

— Нет, конечно. Вы тут абсолютно ни при чем. Я капризная, неуравновешенная женщина… — Она ускорила шаги, как бы желая поскорее отделаться от него.

Но Леонид был упрям, да и самолюбие не позволяло ему прервать разговор.

— О том, какая вы, пусть судят другие. Я готов терпеливо ждать, пока вам захочется снова говорить и видеться со мной.

Муза остановилась там же, где и вчера.

— До свидания, терпеливый молодой человек, — сказала она, кивнула и ушла.

Так было и в последующие дни. Каждое утро они вместе ехали в вагоне метро. Он провожал ее до определенного места и следил за нею до тех пор, пока она не скрывалась в подъезде большого многоэтажного дома. Иногда, впрочем, она шутила и давала понять, что общество Леонида ей приятно. На следующий день ее словно подменяли, она опять замыкалась в себе. И только спустя недели две она уступила настойчивым просьбам Леонида и согласилась встретиться с ним вечером у входа в Сокольнический парк.

Леонид почему-то был уверен, что Муза непременно опоздает. Но она пришла минута в минуту, была в прекрасном настроении, шутила, смеялась. Свернув в боковую аллею, ведущую к маленькому пруду, она сказала Леониду:

— Садитесь и рассказывайте про себя. Я ведь ничего не знаю о вас, кроме того, что вы многообещающий молодой инженер…

— Я знаю о вас и того меньше… Да и рассказывать мне почти нечего, — сказал Леонид, садясь рядом с ней. — Школа, война, эвакуация… Получили извещение, что отец пропал на фронте без вести. Потом он нашелся… в подмосковном доме инвалидов. Без рук и без ног. Сейчас живет с нами… Мать, не зная, что отец жив, — Леонид покраснел, говоря неправду, — вышла замуж за другого… Вот, пожалуй, и вся моя биография!.. Да, есть еще у меня сестра, Милочка. Весьма волевая особа, сестра преданная и заботливая. Зять тоже стоящий человек. Двое забавных зверюшек — племянница и племянник. Я живу с ними…

— Позавидуешь вам…

— Завидовать? Чему? — удивился Леонид.

— Ваша жизнь только начинается, а я успела многое пережить…

— Слушайте, это уже было! У классиков… Только мне вы почему-то отвели женскую роль: «В огромной книге жизни ты прочла один заглавный лист, и пред тобою открыто море счастия и зла…» Боюсь все же, что Лермонтов имел в виду не меня.

Муза засмеялась, потом оборвала смех и долго смотрела на верхушки молоденьких берез и сосен, мягко освещенные золотистым светом заката.

— Если уж дело дошло до цитат, — сказала она, — придется щегольнуть и мне: «Я все видел, все перечувствовал, все понял, все узнал…» Родилась я в семье художника, человека сурового, но справедливого. Имея склонность к языкам, поступила в институт иностранных языков. Была, как говорили у нас студенты, трехъязычницей: изучала французский, итальянский и испанский. Знаю немного португальский. По окончании института три года работала переводчицей в нашем посольстве в Риме. Была замужем. Ученой степени не имею, научных трудов тоже. Если эти краткие сведения вас не удовлетворяют, то более подробные можете узнать, ознакомившись с моей анкетой и автобиографией в отделе кадров научно-исследовательского института, где я в настоящее время работаю. — После небольшой паузы она спросила. — Почему вы не задаете вопроса, куда девался мой муж?

— Боюсь, это меня не касается, — ответил Леонид.

— Люблю благородных людей! — она встала. — Может быть, пройдемся?

— С удовольствием.

Она сама взяла его под руку, и они пошли по аллее.

— Я, кажется, наболтала глупостей! — сказала она, не глядя на Леонида. — Не обращайте внимания, — со мной это бывает…

Леонид понимал, что Музе не хочется о чем-то вспоминать. Чувствовал ее грусть в этой неуравновешенности, в беспричинной смене настроений. Он дочитал про себя оборванную ею строку: «любил я часто, чаще ненавидел и более всего страдал…» Он не знал, что ей сказать. Понимал, что для него встреча с ней не просто знакомство — судьба. И что понадобится все его терпение, вся нежность, на которую он способен, чтобы эта женщина оттаяла, поверила в его любовь.

Солнце спряталось, в парке стало прохладно. Они пошли к выходу и, пройдя мимо церкви, свернули в переулок.

— Видите двухэтажный дом? Я в нем живу, — сказала Муза, показывая на дом в конце переулка.

— Так мы с вами соседи! Вот не думал!.. Я живу в следующем переулке. Почти рядом… А я вас никогда не видел в этих краях…

— Вероятно, потому, что я живу отшельницей, редко выхожу из дома, — сказала она. — На работу и обратно. По субботам уезжаю к родителям на Масловку. Там у отца квартира, большая мастерская. Люблю запах красок, — привыкла с детства.

Леонид понял, что она живет одна.

Пройдя переулок, Муза остановилась, протянула руку.

— Спасибо за приятно проведенный вечер!.. Пригласила бы вас к себе пить кофе, но, к сожалению, не могу, — комната не убрана. Я ведь страшная лентяйка. Всю жизнь целенаправленно превозмогаю лень, а она меня!..

И Леонид, склонившись, впервые поцеловал ее маленькую, пахнущую духами руку.

4

У нас партийная работа многогранная, интересная и плодотворная, если ею занимаются люди подготовленные, отзывчивые, широкие. Человек идет в партийную организацию завода, фабрики, в райком, горком не персонально к Ивану Ивановичу или Ивану Сидоровичу, а к партии, и зная и веря, что там найдет правду и справедливость. Беда тому, кто обманет эту веру.

Дмитрий Романович Сизов родился и вырос в семье замоскворецкого рабочего-металлиста, и биография его мало чем отличается от биографий тысячи юношей и девушек его возраста: школа, пионерский отряд, комсомол. С седьмого класса мечтал о профессии инженера-станкостроителя. Окончив школу, подал заявление в машиностроительный институт, но провалился на экзаменах. Пришлось пойти на завод к отцу, встать у станка. Через девять месяцев он уже работал токарем четвертого разряда. Вскоре его избрали секретарем комитета комсомола. И здесь же, на заводе, приняли в партию.

В тот день, когда коммунисты единодушно проголосовали за принятие в партию Дмитрия Сизова, его отец, Роман Митрофанович, вернулся домой в приподнятом настроении и сказал жене:

— Ну, мать, в первую очередь поздравляй Митю, но и меня не забудь поздравить: в надежные руки передаю дело, которому служил всю свою жизнь! Хорошего сына вырастили мы с тобой, ничего не скажешь!

Уже квалифицированный токарь, Дмитрий Романович Сизов вторично подал заявление в машиностроительный институт. На этот раз он стал студентом. На третьем курсе коммунисты института избрали его секретарем партийного комитета. На родной завод Дмитрий вернулся инженером. По мере того, как он приобретал производственный опыт и инженерные знания, его выдвигали на более ответственные участки — начальником механосборочного цеха, диспетчером завода и, наконец, начальником производства.

Сизов любил технику и был доволен своей судьбой. Он работал с увлечением и меньше всего думал стать руководящим партийным работником. Однако другие думали иначе.

В те годы выдвижение на руководящие посты работников без всякой предварительной подготовки было обычным явлением. Люди, не имеющие за душой ни знаний, ни опыта, ничего, кроме гладкой биографии, порою просто малограмотные, становились во главе больших учреждений и вершили судьбы миллионов. В больших, роскошно обставленных кабинетах они беспомощно суетились, собирали бесконечные заседания. От такого неожиданного взлета у многих кружилась голова, самомнение становилось ведущей чертой характера, и многие превращались в закоренелых бюрократов. Лишенные способности самостоятельно мыслить и боясь потерять тепленькое местечко, они поддакивали вышестоящему начальству и пресмыкались перед ним. А с подчиненными вели себя чванно и грубо, полагая, что только таким путем могут внушить к себе уважение. Им очень импонировал ловко пущенный в обиход и получивший широкое распространение лозунг: не надо мудрить, ибо за нас думает Он. Этот лозунг помогал скрывать свое невежество и слепо выполнять любое распоряжение, идущее сверху.

Бывало, конечно, что на руководящую партийную или хозяйственную работу выдвигали толковых, подготовленных, талантливых людей. Такие быстро осваивались в новом деле и работали с большой пользой.

Так случилось и с Сизовым. Его выбрали первым секретарем райкома партии большого промышленного района столицы так неожиданно для него самого, что он и опомниться не успел.

Накануне районной партийной конференции его вызвал к себе секретарь городского комитета партии, долго тряс руку, усадил в кожаное кресло перед столом. Устроившись напротив, секретарь первым делом осведомился о его здоровье, потом спросил, что нового на заводе. Сизов заметил, что на письменном столе лежит папка с надписью: «Дело инженера Сизова Д. Р.».

— Спасибо, на здоровье не жалуюсь… На заводе все нормально, план выполняем… Осваиваем новые, более производительные станки, активно боремся со штурмовщиной, — бормотал Сизов, стараясь понять, к чему весь этот разговор.

— Да, нам известно, что завод ваш работает хорошо, — сказал секретарь горкома и задумался. — Дмитрий Романович, если я не ошибаюсь, вы уже были на партийной работе, не так ли? — спросил он, внимательно посмотрев на смущенного Сизова.

— Нет, не был, — твердо ответил тот, но потом, поразмыслив, добавил: — Хотя… в институте меня дважды выбирали секретарем парткома…

Секретарь взял со стола личное дело, стал перелистывать его.

— А почему молчите о том, что дважды избирались членом партийного комитета завода? По-вашему, это не партийная работа?

— Я имел в виду руководящую работу…

— Что ж, Дмитрий Романович, полагаю, пора перейти к делу. Я вызвал вас для того, чтобы предложить большую, ответственную и очень интересную работу. Городской комитет хочет рекомендовать вас районной конференции. Не третьим, не вторым, а первым секретарем райкома партии.

— Что вы! — Сизов искренне удивился. — Какой из меня секретарь райкома? Для этого у меня нет никаких данных. И района нашего не знаю. И работу свою люблю… Да я и не делегат конференции!

— Это неважно. Данных у вас вполне достаточно. Опыт — дело наживное. Не зря говорится: не боги горшки обжигают!.. Научитесь. Партия систематически выдвигает кадры с низов и постепенно воспитывает их. Вы молодой, способный инженер, сын рабочего, в прошлом сам тоже рабочий. Кого же выдвигать в руководители, если не таких, как вы? Уверен, что справитесь, да и мы поможем. — Секретарь откинулся на спинку кресла. У него был довольный вид человека, завершившего нелегкое, но нужное дело.

— Нет, не могу! Поймите, не по плечу мне это. Лучше оставьте на заводе. Я постараюсь работать еще лучше…

Секретарь нахмурился, взгляд его стал колючим.

— А я — то думал, ты дисциплинированный член партии!.. Не забывай, что мы с тобой солдаты партии, — куда нас пошлют, там и будем работать. Ясно?

Сизов вернулся на завод растерянный. Не верилось, что все это серьезно. На вопрос товарищей, зачем его вызывали в горком партии, отвечал уклончиво, — надеялся, что в горкоме еще передумают…

Вечером, дома, он со всеми подробностями рассказал отцу о разговоре с секретарем горкома. У старого рабочего загорелись глаза.

— Слышишь, мать, — крикнул он жене, — наш Митя в гору пошел. Знай наших!

— Да ты что, отец, чему радуешься? Провалюсь я там с треском. Выгонят — позора не оберешься!..

— Ничего, сынок, поднатужишься малость, и дело пойдет. В двадцать четвертом году, когда умер Ильич, я первым пошел в ячейку и записался в партию. А сегодня сын мой, Дмитрий Сизов, будет главой целого района. Все законно! Главное — не робей. И от заводского коллектива не отрывайся, — в случае каких трудностей заводские всегда подскажут как надо.

— Странный ты человек, Роман, — рассердилась мать Дмитрия, — на плечи парню вон какую тяжесть кладут, а ты вроде гордишься этим да еще советы даешь. Лучше бы помог ему избавиться от такой работы. Сам знаешь — свысока летишь, больно ушибешься.

— Не тревожься, мать, все будет в порядке. Нам, Сизовым, любая тяжесть по плечу, — самодовольно ответил Роман Митрофанович.

Все произошло, как предсказывал секретарь горкома.

На районной конференции Сизова избрали в президиум. Во время перерывов между заседаниями к нему уже подходили совершенно незнакомые, но весьма догадливые люди с острым нюхом и всячески высказывали свое расположение будущему секретарю райкома.

По рекомендации городского комитета пленум единогласно избрал Сизова Дмитрия Романовича, члена КПСС с 1942 года, инженера, первым секретарем и членом бюро райкома.

Избрать-то избрали, но не все члены пленума остались этим довольны. Председатель райисполкома Сурин давно вынашивал мечту стать первым секретарем райкома. В горкоме его, казалось бы, поддерживали. Такой вариант устраивал и третьего секретаря Астафьева, надеявшегося занять место Сурина в райисполкоме. И вдруг появился какой-то Сизов!.. Внешне оба они вели себя по отношению к нему безупречно, а исподтишка делали все, чтобы подорвать авторитет нового человека, восстановить против него работников аппарата и актив. Если они возражали против тех или иных предложений нового первого секретаря на заседаниях бюро, то делали это деликатно, с улыбочкой, всячески подчеркивая, что преследуют единственную цель — предостеречь неопытного человека от возможных ошибок — и, разумеется, желают ему только добра.

Сизов при всей своей прямолинейности никак не отвечал на эти выпады. И у окружающих нередко создавалось впечатление, что он человек бесхарактерный. До Сизова в райкоме привыкли, что первый секретарь проводит большую часть времени у себя в кабинете, опирается только на аппарат, созывает бесконечные совещания, что он недоступен для рядовых членов партии, не говоря уже о простых гражданах. Такой стиль в работе считался нормальным, никто против него не возражал, — наоборот, все старались подражать первому секретарю.

И вот, с избранием «бесхарактерного» Сизова, все начало постепенно меняться. Аппарату райкома с каждым днем становилось труднее и сложнее работать. Секретарь сам вникал в жизнь района и требовал того же от других. Он возвращал написанные наспех докладные записки, необоснованные проекты решений бюро. Все это не могло не раздражать работников аппарата. Да еще Астафьев, третий секретарь, не упускал случая подлить масла в огонь, беседуя один на один то с заведующими отделами, то с инструкторами райкома…

Как правило, Сизов проводил первую половину дня на предприятиях района. Не заходя в райком, он прямо из дома ехал на заводы, фабрики, ходил по цехам, изучал производство, подолгу разговаривал с коммунистами, рабочими. Возвращался к себе в райком с обстоятельными записями в блокноте. Вопросы решал оперативно, со знанием предмета, — ведь сам он был опытным инженером. Установил твердые дни и часы для приема посетителей по личным вопросам и строго соблюдал их. Обязал сделать то же самое и других секретарей райкома, председателя райисполкома, его заместителей.

И постепенно мнение о Сизове как о справедливом, доброжелательном и знающем партийном руководителе распространилось по району. Люди шли к нему за советом и помощью.

Странное дело, по мере укрепления авторитета Сизова в районе к нему все сдержаннее относились в верхах. Некоторые считали его выскочкой, другие — мягкотелым интеллигентом, хотя и те и другие не могли отрицать, что Сизов деловой человек и хороший организатор. Промышленность района работала успешно, производственные планы выполнялись, никаких чрезвычайных происшествий не было, поэтому Сизова до поры до времени терпели.

После Отечественной войны с новой силой начались репрессии. Сизов был мыслящим, наблюдательным человеком. Он тяжело переживал свое бессилие, нередко проводил бессонные ночи. А тут еще отец беспрестанно укорял его:

— Тоже мне, секретарь райкома называется!.. На глазах у него черт те что творится, а он хоть бы что! Постыдились бы, — народ кровью обливался, грудью отстоял землю свою, революцию, а теперь делают вид, что народа вроде бы вовсе и не было…

— Я-то здесь при чем? — пробовал урезонить старика сын.

— Ты — представитель партии, стало быть, отвечаешь за все…

— Знаешь не хуже меня, что я, как и ты, как и многие, ничего сделать не могу…

— Тогда уходи, — освободи место тому, кто может!.. Гордился я тобой. А теперь стыдно за тебя и вообще за вас, теперешних руководителей. Уходи, подай в отставку, вернись на завод. По крайней мере совесть будет чистой…

— У нас не принято в отставку подавать, а то бы долго не раздумывал, — с досадой отвечал сын.

— А страх на людей принято нагонять? Забывать о Ленине, Владимире Ильиче, о его заветах принято? — При каждом вопросе Роман Митрофанович с силой стучал по столу.

— Роман, ей-богу, ты рехнулся. Скажи на милость, чего ты напустился на Дмитрия, он больше твоего переживает, а ты душу ему травишь, — вмешивалась мать.

— Ты погоди, мать, ведь придет время — и за все спросится с нас, коммунистов. Я не хочу, чтобы мой сын краснел тогда, я хочу, чтобы он мог смело людям в глаза глядеть. Поняла? Нам, рабочим людям, свою честь надобно блюсти. — И Роман Митрофанович, хлопнув дверью, уходил из комнаты.

Нерешительность Сизова на бюро райкома при разборе персональных дел «за потерю бдительности», его мягкое отношение к людям, несправедливо обвиняемым, не могли ускользнуть от внимательного и пристрастного взгляда. У искушенных в аппаратных делах работников райкома не оставалось сомнения, что такое поведение ему не простят, что дни первого секретаря сочтены, — все дело в подходящем случае. И такой случай не заставил себя долго ждать.

Ночью, накануне праздника Октябрьской революции, кто-то проник в клуб радиозавода и испортил портрет Сталина.

Первым обнаружил это рано утром седьмого ноября секретарь парткома завода. Он немедленно сообщил о случившемся во все инстанции. И началось…

Астафьев, узнав о происшествии, сразу сообразил, что это именно тот случай, когда можно проявить свою неугасимую бдительность и нажить политический капитал. Он потребовал срочного созыва заседания бюро райкома для обсуждения чрезвычайного события, случившегося в районе.

— Не лучше ли найти другой портрет товарища Сталина и дать возможность рабочим радиозавода участвовать в демонстрации? А обсуждение проведем после праздников, — возразил Сизов.

Астафьев занял позицию человека, оскорбленного в своих лучших чувствах.

— Пользуясь ротозейством некоторых наших работников, а может быть, и при их содействии, враги поднимают свои грязные руки на самое дорогое, что есть для нас на земле! А мы будем хладнокровно проходить мимо? Какой может быть для нас праздник, если враги не понесут заслуженного наказания?

— Но ведь виновник не обнаружен, кого же вы собираетесь наказывать сегодня? — спросил Сизов.

— Не виновник, а виновники! — с расстановкой процедил Астафьев. Он сегодня чувствовал себя на коне и не стеснялся в выборе выражений. — Нужно потерять всякую бдительность, чтобы не понимать простых вещей. Ясно, что орудовала целая шайка врагов. Их целью было омрачить народу его светлый праздник. Как хотите, товарищ Сизов, но я настаиваю на созыве бюро сейчас же после демонстрации!..

Сизов вынужден был согласиться.

Членов бюро и заведующих отделами райкома вызвали на внеочередное заседание в пять часов вечера, полагая, что демонстрация на Красной площади к этому времени кончится. Обязали явиться в райком также руководителей радиозавода и заведующего клубом.

Заседание бюро началось с опозданием на два часа. У Исторического музея образовалась пробка, и демонстрация задержалась. Члены бюро устали на демонстрации, а тут еще это внеочередное заседание именно сегодня, в праздник, когда дома накрыт стол и все ждут твоего прихода.

Открывая заседание, Сизов попросил говорить коротко и первому предоставил слово секретарю парткома радиозавода Андрееву. Тот, не скрывая ничего, рассказал о случившемся:

— Утром в шесть часов я уже был на заводе, проинструктировал правофланговых и пошел в клуб посмотреть, как распределяют оформление по колонне, и тут заметил, что портрет товарища Сталина лежит на полу… Я поднял портрет и тогда только заметил, что портрет испорчен…

— А нельзя ли точнее? — спросил Астафьев.

— Лицо было залито краской, — тихо проговорил Андреев. — Охрана завода сообщила, что до нашего прихода никто ключей от клуба не брал, а заведующий клубом Назаров утверждает, что, придя на завод, он нашел двери клуба закрытыми. Как злоумышленник проник в клуб, остается загадкой.

— Подумаешь, загадка! Враги действовали по заранее намеченному плану и, конечно, подобрали ключи, — сказал Сурин.

— Возможно, что и так, — согласился Андреев.

— Не возможно, а точно так! — крикнул Астафьев. — У вас на заводе орудует целая группа врагов, а вы только хлопаете ушами!

Сизов постучал карандашом по столу, призывая Астафьева к порядку.

Выступившие затем директор завода, председатель завкома и заведующий клубом ничего не могли добавить к сообщению секретаря парткома. Только расстроенный директор выразил сомнение, что на заводе орудует группа врагов. «Этого никак не может быть», — добавил он.

Перешли к обсуждению. Члены бюро, понимая, что руководители завода не виноваты в случившемся и что такое несчастье могло произойти с каждым, молчали. Молчали и Астафьев с Суриным…

Сизов обвел глазами сидящих за длинным столом.

— В таком случае начнем с товарища Астафьева… Ваше слово, Александр Петрович!

— Почему именно с меня? — Астафьев пожал плечами.

— По той простой причине, что сегодняшнее внеочередное заседание бюро созвано по вашему настоятельному требованию, хотя в этом особой необходимости не было, — сердито ответил Сизов. Он хотел, чтобы члены бюро знали причину созыва бюро.

— Ошибаетесь, товарищ Сизов, — крикнул Сурин, — причем ошибаетесь глубоко. Не знаю, как вы лично, но члены бюро райкома, я в этом уверен, не могут пройти мимо такого безобразного факта, как то, что случилось на радиозаводе.

Это было похоже уже на открытый вызов.

— Обо всем этом мы поговорим на закрытом заседании бюро, — спокойно, без гнева и возмущения сказал Сизов. — Сейчас же попрошу высказываться по существу обсуждаемого вопроса.

— Можно и по существу, — не попросив слова, начал Астафьев. — Некоторые товарищи могут сказать нам, что раз конкретные виновники этого вопиющего факта не обнаружены, так чего же огород городить? Подождем, обнаружим виновников и тогда вернемся к обсуждению вопроса. Правильны ли такие рассуждения? Отвечаю решительно: нет! Разве не ясно всем, что дело не только в конкретных виновниках, а в той обстановке благодушия и политической беспечности, которая царит на заводе? Да, да, товарищ Андреев, не качайте головой! То, что случилось у вас, — это результат лично вашей политической слепоты и бездеятельности…

— Я решительно протестую против таких формулировок! — возмутился Андреев. — У товарища Астафьева нет никаких оснований для подобных утверждений…

— Интересно, — протянул Астафьев, — на заводе, где политическим руководителем является Андреев, орудуют враги, они дерзко, открыто совершают диверсию, а Андрееву нужны еще другие основания!

— С врагами я обязан бороться, но отвечать за их действия не могу! — ответил тот.

— Прошу не переговариваться, — вмешался Сизов. — У вас есть конкретное предложение, Александр Петрович?

— Да, есть! Я предлагаю снять Андреева с работы секретаря парткома завода и исключить его из партии за притупление политической бдительности. Исключить из рядов партии также заведующего клубом Назарова и дело его направить следственным органам для привлечения к строжайшей ответственности за то, что он халатно отнесся к своим служебным обязанностям и дал возможность врагам орудовать у него под носом!.. За ослабление политико-воспитательной работы среди коллектива завода объявить строгий выговор с занесением в учетную карточку председателю завкома. Директору завода объявить выговор и предупредить его, что он несет персональную ответственность перед партией за политические настроения коллектива на вверенном ему заводе!

Астафьев замолчал. Молчали и члены бюро. Никто не ожидал таких предложений, хотя все знали, что третий секретарь жесткий человек.

— Какие еще есть предложения у членов бюро? — спросил Сизов. Он был очень бледен, говорил с трудом.

— Я присоединяюсь к предложениям Александра Петровича, — после небольшой паузы сказал Сурин и, чтобы подбодрить самого себя, добавил: — Мы ведь не можем пройти мимо таких фактов, — нам этого не простят!..

— За что вы собираетесь исключать меня из партии? — Андреев поднялся с места. — Разве вы не знаете меня или видите в первый раз? Я всю жизнь честно работал. Воевал, награжден пятью боевыми орденами и медалями. До сих пор никаких замечаний не имел. Сам же Астафьев хвалил меня на последнем партактиве района, в пример ставил за хорошую постановку агитационно-массовой работы. Так за что же вы собираетесь исключить меня из партии? Враги совершают преступление, а мы бьем своих! Им на радость, что ли? — горько закончил он.

Члены бюро по-прежнему молчали.

— Есть одно предложение — товарища Астафьева. Я его повторять не буду, но хочу спросить: никто не возражает против него? — спросил Сизов.

Ответа не последовало.

— В таком случае разрешите мне. Как вы могли убедиться, обстоятельства дела не расследованы до конца и конкретный виновник или виновники не обнаружены. Следовательно, делать окончательные выводы рано. Если возникнет необходимость, то мы успеем и из партии исключить и выговоры объявить. Это от нас не уйдет. В одном я глубоко убежден: если мы без веских на то оснований станем наказывать своих людей, то совершим непоправимую ошибку и нанесем большой ущерб партии и стране. Врагам это будет только на руку. Мои предложения сводятся к следующему. Первое. До окончательного расследования обстоятельств этого дела Андреева отстранить от работы секретаря парткома. Попросим товарища директора подыскать ему работу на заводе. Это легко сделать, — Андреев высококвалифицированный инженер-радист. Второе. Поручить орготделу райкома провести тщательное расследование всех обстоятельств случившегося и доложить бюро. Тогда и решим, как быть и кого наказывать. Какие еще будут предложения?

— Я присоединяюсь к вашим предложениям! — сказал член бюро райкома, уполномоченный райотдела МГБ. Это было для всех большой неожиданностью, и многие члены бюро облегченно вздохнули.

— Итак, других предложений нет? В таком случае ставлю на голосование два предложения в порядке их поступления…

— Мне кажется, что данный вопрос, ввиду его чрезвычайной важности, нельзя решать простым голосованием, — перебил Сизова Астафьев.

— А как? Я других способов не знаю, — сказал Сизов.

— Прежде чем голосовать, пусть каждый член бюро выскажется.

Это было уже слишком. Провокационный характер предложения Астафьева поняли все.

— Думаю, что в этом нет никакой надобности, тем более что в нашей партийной практике это не принято. Не парламент у нас здесь, не ООН, чтобы говорить по мотивам голосования. — Сизов решительно отвел предложение Астафьева.

— Голосовать, голосовать, — раздались голоса.

Все члены бюро, за исключением Сурина и Астафьева, подняли руки за предложение Сизова. Он собрался было закрыть заседание, но Астафьев потребовал немедленно провести закрытое заседание бюро. Когда представители завода и работники аппарата райкома вышли из кабинета, Астафьев поднялся со своего места и объявил:

— Я требую записать в протоколе мое особое мнение…

— Меня удивляет ваше поведение, товарищ Астафьев! — Терпение Сизова лопнуло. — Решение принято абсолютным большинством голосов…

— Это его право! — вмешался Сурин. — Любой член бюро может записать свое особое мнение, если он не согласен с тем, как решается вопрос. Мне тоже хотелось бы записать в протокол, что члены бюро, может быть под давлением первого секретаря или по каким-либо другим причинам, подошли к решению столь важного политического вопроса непринципиально, допустили либерализм!.. Поэтому я оставляю за собой право обратиться в вышестоящие партийные органы.

Это уже была неприкрытая угроза.

— Что же, — стараясь сохранить спокойствие, сказал Сизов, — если Астафьев и Сурин настаивают на своем, занесем их мнение в протокол, пожалуйста!.. Однако зачем же бросать тень на членов бюро? Впрочем, хватит об этом! Заседание бюро объявляю закрытым. Желаю всем хорошо провести праздник!..

Как и следовало ожидать, после праздников в районе начала работать комиссия городского комитета партии, проверявшая не только происшествие на радиозаводе, но всю работу райкома и, разумеется, деятельность первого секретаря в первую очередь. К счастью, в комиссию попали честные, опытные люди. Им нетрудно было установить, что руководители завода не имеют никакого отношения к случившемуся, тем более что вскоре был обнаружен непосредственный виновник — хулиган и пьяница маляр, испортивший портрет из простого озорства. Но члены комиссии понимали также, что дальнейшая совместная работа Сизова, Астафьева и Сурина невозможна. Председатель комиссии поставил этот вопрос перед секретарем горкома, ведающим кадрами. Тот, не раздумывая долго, ответил, что Сизова придется освободить…

Это было в январе, а в феврале секретарь горкома вызвал Сизова к себе и, после обычных расспросов о здоровье, о делах в районе, нашел, что вид у Сизова утомленный, и предложил ему взять путевку в звенигородский санаторий на два месяца — подлечиться, хорошенько отдохнуть.

— Вернетесь — тогда и поговорим о вашей новой работе, — заключил он.

Это была вежливая форма снятия с работы. Сизов давно ждал этого. В первую минуту он хотел было выложить секретарю горкома все, что накопилось на душе, но передумал. К чему?.. Он поблагодарил горком за проявленную заботу и пошел в лечебную часть оформлять путевку.

Мороз выводил узоры на стеклах окон, пощипывал кожу на лице. Под ногами хрустел снег, воздух казался густым, дышалось тяжело. Изредка на студеном небе показывался затуманенный диск солнца, большой, похожий на медный таз. Снег начинал блестеть, искриться, и на душе становилось легче. Однако это случалось редко, чаще всего небо было затянуто сплошными облаками, которые опускались совсем низко, а на горизонте сливались с покрытой снегом землей. Часто шел снег, большие хлопья, прежде чем упасть на обледенелые сугробы, долго кружились в воздухе.

В санатории, куда приехал Сизов, отдыхало и лечилось человек сорок. Просиживая в своих кабинетах, по заведенному в то время порядку, чуть не до самого утра, все они выглядели предельно уставшими, изможденными и с удовольствием отдавались безделью, стараясь не мешать друг другу, не нарушать тишины. Здесь все располагало к хорошему отдыху: предупредительный персонал, вкусная и обильная еда, великолепный лечебный корпус, квалифицированные врачи. В светлых комнатах было тепло и уютно.

В комнатах обычно жили по два-три человека, но Сизов попросил главврача санатория поселить его хоть в маленькой, но отдельной комнате. Его просьбу удовлетворили, и он был очень доволен этим.

Жил он замкнуто, старался ни с кем не общаться, хотя почти все обитатели санатория были ему знакомы. Вставал рано и после зарядки, в шапке-ушанке, теплых сапогах, меховых рукавицах и пальто с бобровым воротником, выходил во двор. Долго, до самого завтрака, ходил он по дороге перед санаторием. Ходил, думал. Вот его снимают с работы, — пусть без шума, но все же снимают… Почему, в чем он провинился? Он мысленно анализировал свои поступки за последние годы и никаких особых ошибок не находил. Были, конечно, отдельные промахи, — у кого их не бывает? Разумеется, никакой трагедии в том, что его снимают, нет. Правда, он утратил многие навыки по своей специальности, но, вернувшись на завод, сможет быстро наверстать упущенное. Говорят, власть портит людей и будто бы расставаться с властью трудно. К нему это отношения не имеет: он никогда не страдал честолюбием и о потере должности горевать не будет. Жаль только, что усилится влияние карьеристов Астафьева и Сурина. Таких, как они, — демагогов, подхалимов, — что-то много развелось за последнее время… Почему? Кто поощряет астафьевых и суриных? Обязательно вернуться на завод, во что бы то ни стало, ни на что другое не соглашаться, если даже и предложат. Лучше всего определиться в конструкторское бюро. Самое большое удовольствие в жизни — творчество. Думал он и о своей личной жизни. Не было ее у него. Семью и то не сумел создать, — все некогда было… Придет время, спросится: что ты успел сделать полезного на протяжении твоей долгой жизни? Не ответишь же: провел столько-то заседаний, высидел в президиумах столько-то собраний, говорил множество речей и подписывал горы бумаг. Это все преходящее. А вот выстроенный дом, новый станок, написанная книга останутся для людей…

После прогулки, приятно усталый, несколько возбужденный своими не такими уж веселыми мыслями, Сизов шел в столовую завтракать. На отсутствие аппетита пожаловаться не мог, считал себя абсолютно здоровым, не лечился, к врачам не ходил.

Как-то приехал отец навестить сына, привез его любимых пирожков с капустой, — мать прислала. Пробыл с сыном часа три и все время ворчал:

— Вы бы пришли в заводские курилки, послушали бы, что говорят рабочие!.. Совсем оторвались от народа, — думаете, только вы, руководители, знаете все… А в деревне — что? Удирают люди из деревень, вербуются на любую работу, уезжают куда глаза глядят. Кому охота работать бесплатно?.. Нет, Владимир Ильич не так учил! — Старик достал пачку дешевых папирос «Бокс», закурил, глубоко затянулся дымом, закашлялся.

— Удивляюсь тебе, отец!.. Ты старый большевик, вроде сознательный член общества, а на все критику наводишь. Разве не понимаешь, что наши недостатки происходят из-за нашего роста! — не слишком уверенно возражал сын.

— Брось ты агитировать меня заученными словами! Рост да рост… Слов нет, сделано много, но нельзя же все ошибки и недостатки прикрывать трудностями роста. О жизни народа тоже нужно думать. Я потому и навожу критику, что душа болит! Пойми, здесь все мое, создано моими руками, и я за все в ответе.

Сын молчал. И так же молча проводил старика до станции.

Приближалось время, когда он должен предстать перед строгими очами секретаря горкома, не смея высказать ни единого слова протеста или по-человечески спросить: «Скажите, на кого вы меня меняете? Почему такие бесчестные карьеристы, как Сурин и Астафьев, у вас в почете? Не наводит ли все это на грустные размышления?» Пустое, — не скажет и не спросит! Не принято… Если даже скажет и спросит, все равно ничего не добьется…

Отдыхающие в санатории, наблюдая за странным поведением этого сероглазого, вечно задумчивого человека, решили, что Сизов просто зазнавшийся бюрократ и не желает ни с кем общаться.

Второго марта, рано утром, Сизов по заведенному порядку вышел на прогулку. Кто-то окликнул его. Следом за ним быстро шел, задыхаясь, успевший ожиреть, несмотря на молодые годы, Горин — секретарь одного из райкомов комсомола Москвы.

— Дмитрий Романович, какой ужас!.. Вы слышали?

— Нет, я радио не включал. Случилось что?

— Тяжело заболел товарищ Сталин! Сам слышал, передавали по радио.

Некоторое время они молча шагали рядом.

— Видно, дело серьезное. Иначе не объявили бы по радио, — нарушил молчание Горин.

— Похоже, — односложно ответил Сизов.

Пятого марта 1953 года московское радио сообщило о смерти Сталина.

День был пасмурный, серый. Дул холодный, пронизывающий ветер. От его порывов раскачивались, сухо потрескивали деревья, а с елок сыпался снег.

Прослушав сообщение о смерти Сталина, Сизов зашагал навстречу снежному вихрю. Долго ходил он без цели и почти без мыслей. Губы его дрожали. Не переставая повторял шепотом одно и то же: «Что же теперь будет со страной, что теперь будет?..»

Возбуждение первых минут постепенно улеглось, сердце стало биться ровнее. И вдруг, как вспышка молнии, его осенила мысль, что теперь вряд ли его отстранят от работы. И сразу начал казнить себя: «Не совестно ли — в такое время думать о личном?» Но тут же нашелся ответ: «Ничего не поделаешь, — Сталин умер, а жизнь продолжается»…

Да, жизнь продолжается… Он решил немедленно вернуться в Москву.

Прямо с вокзала Сизов отправился домой. Отец только что вернулся с работы. Умывшись, переодевшись, он сидел за столом в ожидании обеда. Мать хлопотала на кухне, гремела посудой.

Открыв сыну дверь, Роман Митрофанович крикнул жене:

— Мать, а мать, говорил я тебе — не усидит Митя в санатории, обязательно вернется!

За обедом по случаю приезда сына Роман Митрофанович достал из буфета заветную бутылочку, налил себе полстакана, жене и сыну по рюмке водки.

— Выпьем за упокой его души!.. Жаль, — он мог оставить о себе хорошую память, — сказал он, подняв стакан.

От неожиданности младший Сизов даже поперхнулся. Поставил свою рюмку на стол и уставился на отца.

— Опять сел на своего конька! — вмешалась мать. — Не смущай парня, дай ему спокойно поесть.

— Погоди, мать, — остановил жену Роман Митрофанович. — Надобно разобраться. Может, у секретаря райкома есть на этот счет свои особые соображения, пусть выскажется.

— Я тебя не понимаю…

— Чего тут не понимать? И так все ясно.

— Я бы на твоем месте воздержался от таких скоропалительных выводов.

— Глянь-ка на него, он и дома митингует, совсем отучился по-людски разговаривать. Привычка, ничего не поделаешь. Дорогой сынок, забудь на минутку, что ты секретарь, так сказать, вождь и учитель районного масштаба. Давай разберемся во всем по порядку.

— Давай разберемся!

— Как тебе известно, в ту войну, первую империалистическую, я был солдатом, тогда тоже люди воевали, как говорится, не щадя живота своего, хотя большинство из нас в бога не верили и царя вовсе не уважали, а вот отечество — совсем другое дело, никто из нас не хотел отдавать родную землю на поругание чужеземцам. Во время же Отечественной войны народу было что защищать по всем статьям, и он защищал изо всех сил. Никто не собирается отрицать того, что после смерти Владимира Ильича Сталин взял правильную линию, преградил путь троцкистам, взялся за индустриализацию со всей свойственной ему энергией. Позже он зазнался, стал считать себя гением. Конечно, в этом помогли ему окружавшие его подхалимы. Было время, когда я сам вскакивал на ноги при одном упоминании его имени и изо всех сил кричал «ура». Потом уж разобрался, что к чему… Кому пришло в голову приписывать все наши достижения одному человеку? Видно, людям, которые больше думали о своей карьере, чем о благе народа… Получалось, что все мы сидели сложа руки, а он сам строил электростанции, заводы, фабрики. Мы отлеживались на печке, а он переносил за нас холод и голод, своей грудью преградил путь врагу…

— Отец, я знаю одно: во всем этом нужно хорошенько разобраться! — сказал сын.

— Я уже разобрался… Хочу тебе помочь!

— Думаю, что все это значительно сложнее, чем кажется на первый взгляд.

Отец и сын долго молчали. Старый рабочий, высказав то, что накопилось на душе за долгие годы, почувствовал облегчение. Он допил стакан и принялся за еду. У сына аппетит пропал, он сидел и думал о том, что отец не такой человек, чтобы сводить какие-то свои счеты. Очевидно, приходится переоценивать многие ценности…

В эту ночь Дмитрий Сизов спал плохо, резкие слова отца не выходили из головы. «Лишь бы не наломать нам дров, — думал он, — не пустить под откос то, что создано…»

Утром Сизов поехал в горком партии. Ему не терпелось встретиться с кем-нибудь из секретарей, узнать новости.

В коридоре он столкнулся лицом к лицу со вторым секретарем городского комитета. Тот дружелюбно поздоровался с ним и сказал:

— Хорошо, что сам догадался приехать! Мы уж собирались посылать за тобой. Заходи, заходи, — широким жестом он пригласил Сизова к себе в кабинет. — Отдохнул, значит? — спросил он, опустившись в кресло за письменным столом.

— Да как вам сказать… — начал было Сизов, но секретарь не дал ему закончить:

— Я понимаю, не до отдыха теперь!.. Возвращайся в райком, бери бразды правления в свои руки. Обстановка, сам понимаешь…

Сизов замялся было, но все же сказал:

— Хочу напомнить вам, что перед моим отъездом в санаторий Александр Терентьевич, разговаривая со мной, сказал, что после моего возвращения придется думать о новой работе… Вы ведь тоже в курсе дела…

— Да, конечно. На этот счет у нас были кое-какие соображения, но они отпали. Сейчас не время разбазаривать кадры партийных работников. Сегодня же приступай к работе. Познакомься с обстановкой в районе и позвони! — Когда Сизов был уже у дверей, секретарь горкома остановил его: — Да, совсем забыл, ты повнимательней присмотрись к своему третьему, Астафьеву… Человек он скользкий…

Не нужно было быть очень проницательным, чтобы понять: при новой обстановке ему, Сизову, отдается предпочтение перед Астафьевым.

— Хорошо, я представлю вам свои соображения, — сказал Сизов.

5

В конце месяца при подсчете оказалось, что план еле-еле вытянули на сто и семь десятых процента. Производительность труда и оборудования тоже упала. Не то что о переходящем знамени — даже о каком-либо месте в соцсоревновании нечего было и думать. Никто ведь не примет во внимание, что люди на комбинате старались изо всех сил и выработали новые, дешевые ткани, — комиссии по подведению итогов социалистического соревнования подавай цифры. Оказывается, формализм может проявиться даже в таком благородном деле, как соцсоревнование!..

Склад готового товара был забит рулонами новых тканей. Их накопилось уже около двенадцати тысяч метров, а цену до сих пор не определили. Продавать товар было нельзя, хотя торгующие организации готовы были взять любое количество. Главный бухгалтер комбината Варочка, на что выдержанный человек, и тот начал бить тревогу. Он предупредил Власова, что комбинат не может выдержать такого финансового напряжения и, если дела не поправятся, скоро нечем будет платить зарплату рабочим. Районное отделение Госбанка прислало извещение, что текущий счет комбината закрыт. Как только об этом узнают предприятия-поставщики, комбинат останется без сырья.

Переговоры Власова с директором отделения Госбанка, человеком умным и всегда отзывчивым, на этот раз ни к чему не привели. В самом деле, кто же решится открыть кредит? Ведь на новый товар нет утвержденной цены и когда ее утвердят, неизвестно.

Прогрессивки тоже не будет, — мастера и все инженерно-технические работники потеряют по вине своего беспокойного директора процентов тридцать — сорок заработка. Люди пока молчат, но Власов знает: не думать об этом они не могут.

На днях, проходя мимо курилки, он услышал разговор двух мастеров ткацкой фабрики. Один из них говорил другому: «Значит, зубы на полку, — ни прогрессивки, ни премии». Другой ответил: «Удивительное дело, — на всех фабриках люди работают спокойно, вперед не лезут, а нашему директору все не так, вечно что-то придумывает». — «А ему что! — сказал первый. — Жена наукой занимается, — думаю, тысячи три загребает, мать пенсию получает. Сам он непьющий, — и без зарплаты проживет». — «Ну, это ты загнул, — не согласился второй, — Власов не о себе печется, не такой он человек!..» Продолжения разговора Власов слушать не стал.

Скрепя сердце он пошел к Бокову, недавно назначенному начальнику текстильного управления Горсовнархоза. С Боковым он был знаком еще с тех времен, когда работал на комбинате главным инженером.

Выслушав горячий и сбивчивый рассказ директора, Боков покачал головой.

— Да… Положение у вас действительно аховое, что и говорить!.. Постараемся, конечно, помочь, чем сможем. Нельзя же, в самом деле, оставлять ближнего в беде… Только честно предупреждаю: многого не ждите. — И Боков пригласил в кабинет начальника финансового отдела.

Вошел долговязый худой человек, настолько худой, что дорогой костюм висел на нем, как на вешалке.

— Вот какая у меня просьба, уважаемый король финансов, — обратился к нему Боков, — переведите, пожалуйста, на текущий счет Московского камвольного комбината пятьдесят тысяч рублей из нашего резерва на пополнение оборотных средств.

Тот недоуменно пожал плечами.

— У комбината и так излишек оборотных средств в полмиллиона. Вместо того чтобы изъять, вы еще пятьдесят тысяч даете…

— Бывают обстоятельства, когда нужно помочь, зная заранее, что это не совсем по инструкции, — мягко сказал Боков.

«Король финансов» не уходил.

— У вас есть еще вопросы? — спросил Боков.

— Вопросов, пожалуй, нет, но замечание есть. — Финансист сделал паузу, проглотил слюну. — Нехорошо, очень даже нехорошо, скажу вам, когда фабрики самовольно вырабатывают товар по неутвержденным образцам. Они забывают, что у нас плановое хозяйство и партизанить нельзя. Если так будет продолжаться и дальше, то никаких оборотных средств нам не хватит, даже если Госбанк откроет перед нами свои сейфы. — Он достал из внутреннего кармана пиджака платок, вытер лоб и облегченно вздохнул, как человек, исполнивший свой долг.

— На эту весьма занимательную тему мы поговорим с вами в другой раз, — сдерживаясь, ответил Боков и отпустил начальника финансового отдела.

— Николай Иванович, для нас это не выход из положения, — начал было Власов, но Боков перебил его:

— Не взыщите, больше не могу!.. Оставаться совсем без резерва нельзя, — мало ли что может случиться…

— Разумеется, и за это спасибо! Но, пожалуйста, поймите меня правильно. Так ведь работать невозможно. Народ не хочет покупать нашу устаревшую, немодную и очень дорогую продукцию, а на пути к новому, словно нарочно, поставлены десятки преград… — Власов не без труда заставлял себя говорить спокойно, не горячась.

— Возможно, кое в чем вы и правы, — ответил начальник управления. — Однако забегание вперед трудно считать особой доблестью. Наверху тоже сидят умные головы и думают обо всем. Недаром говорится, что с горы виднее. Вы забыли об этой поговорке, забежали вперед и создали себе массу трудностей.

— Ну, знаете, лозунг «За нас думают» пора сдать в архив! Я с ним не был согласен раньше, тем более не могу согласиться теперь…

— Алексей Федорович, я вас уважаю за ваши большие инженерные знания, за огромный опыт, выдающиеся организаторские способности…

— Мне не комплименты нужны, — перебил Власов.

— Это и не комплименты. Уважал бы и за новаторство, если бы вы проявляли его в меру. К сожалению, мы иногда теряете чувство реальности и хотите опередить и время и всех других. Так нельзя!

— Почему нельзя? Можно и нужно. В общественном деле обязательно нужно стремиться опередить соседа, — о времени и говорить нечего. Ведь из-за этого заезженного «За нас думают» мы обкрадываем себя…

— По-моему, вы начали агитировать меня, а я уже давно за советскую власть. — Боков холодно улыбнулся. — Трудный у вас характер, Алексей Федорович, — неспокойный, колючий…

— Скажите честно, Николай Иванович, — спросил Власов, вставая, — неужели вас не волнует завтрашний день промышленности, которой вы руководите?

— Еще как!

— Так почему же вы не принимаете никаких действенных мер? Рано или поздно с нас спросится, почему мы топтались на месте, почему годами отделывались пустыми обещаниями всемерно удовлетворять растущие потребности народа?

— Наивный вы человек, Власов!.. Я только по форме руководитель, а на деле исполнитель и никаких мер принимать не могу. Слышите? Ни-ка-ких!.. Скажите спасибо, что не мешаю людям работать…

— Объясните мне по совести, для чего существуют эти совнархозы с тысячными аппаратами, если они ничего не решают и ничем не руководят? Впрочем, может быть, они поставлены в такие условия, что хотят, но не могут руководить?

— Вернее последнее, — негромко ответил Боков.

Власов ушел от начальника управления с тяжелым сердцем. Дело не в форме управления и не в Бокове. Назначь на его место кого угодно и не дай ему никаких прав — будет то же самое. Разве он виноват, что пятьдесят тысяч рублей для комбината что слону дробинка?..

На улице припекало солнце. Власов отказался от машины, и, чтобы восстановить душевное равновесие, не спеша спустился к площади Свердлова. Постепенно чувство безнадежности, угнетавшее его несколько минут назад, прошло, и жизнь показалась не такой уже плохой. Если Боков умный, он должен понять, что лично ему, Власову, ничего не нужно. Он мог бы работать так же спокойно, без лишних волнений и забот, как многие другие директора, выполнять и немножко перевыполнять государственный план, получать прогрессивку и премиальные, быть в почете, пользоваться уважением начальства, а там хоть трава не расти. Впрочем, нет, не мог бы!.. Он не приказчик у купца-фабриканта Тита Титыча, а доверенный работник государства и обязан думать не только о сегодняшнем дне, но и о перспективах промышленности, будущности всей страны…

Власов напрасно преуменьшал значение тех пятидесяти тысяч рублей, которые приказал выделить комбинату начальник текстильного управления Боков. Эти деньги дали возможность не только выдать вовремя зарплату, но и оттянуть на некоторое время нависшую над комбинатом финансовую катастрофу.

Главный бухгалтер Варочка, относившийся к директору с какой-то особой симпатией и во всем поддерживавший его, изворачивался как только мог. Он навел строжайшую экономию, настоял на том, чтобы снабженцы реализовали лежавшие годами на складе излишки материальных ценностей, неустанно следил за тем, чтобы готовую продукцию отгружали вовремя. Он сам ходил с экспедитором в банк, сдавал документы и открывал кредит под отгруженный товар. А количество готовой продукции, не имеющей цены, неудержимо росло, — не только на складе, но и в коридорах уже не было места.

Прошел еще месяц, и чтобы вовремя выдать очередную зарплату, Варочке пришлось просить банк приостановить платежи и зарезервировать поступающие деньги под зарплату. Поставщики не замедлили отреагировать на это. Первой подала сигнал тревоги Фряновская фабрика, поставляющая комбинату шерстяную пряжу. В телеграмме директор писал Власову: «Ввиду непоступления денег отгрузку прекращаем. Требуем выставления аккредитива». Варочка побежал в банк, после длинных и довольно неприятных разговоров с заместителем управляющего ему удалось наскрести немного денег и уплатить долг Фряновской фабрике… Вдогонку за деньгами он послал телеграмму, в которой покривил душой: произошло, мол, недоразумение… Дня через три перестали отгружать сырье и материалы сразу несколько поставщиков, в их числе крупнейший поставщик красителей — химический завод. Комбинат оказался несостоятельным плательщиком. Управляющий банком официально известил Власова, что в порядке санкции комбинат лишается банковского кредита на шесть месяцев. Над комбинатом нависла реальная угроза остановки. Власов понимал: за все спросится в первую очередь с него. Как это он, опытный хозяйственник, поступил так легкомысленно? И никто даже не вспомнит о том, что вот уже больше трех месяцев работники комбината обивают пороги разных учреждений, часами простаивают в приемных ответственных работников и молят об одном — утвердить цены на хороший, нужный народу товар. В одном учреждении дают положительное заключение, в другом сочувственно кивают головой и ставят визу, — мы мол, согласны, но пусть окончательно решают другие, — а в третьем требуют такие данные о технических показателях, что, кажется, утверждают цены не на шерстяные и полушерстяные ткани, а на реактивные самолеты и ракеты…

Власов, прохаживаясь по привычке из угла в угол кабинета, представил себе на минуту, как через день, через два начальники цехов объявят рабочим утренней смены, что из-за отсутствия сырья, красителей, химикатов и вспомогательных материалов фабрики комбината временно останавливаются. Тысяча рабочих направляется к проходной… Они изумлены, возмущены, — они не могут понять, как же так: в тяжелые дни войны комбинат не простаивал ни одного дня, а тут!.. Где же был директор, почему он вовремя не принял необходимых мер?

Власов сжал кулаки. Разве он не думал о добром имени коллектива, о его благе, когда приказал заправить двадцать станков под новые образцы? Делал он это сознательно, предвидя возможные последствия. Он-то понимал, что, помимо всего прочего, надвигалась реальная опасность затоваривания для многих шерстяных и трикотажных фабрик. Неужели руководители не замечают нашей отсталости в этой области? Или почему-то делают вид, что не замечают? Видно, так спокойнее жить… Зачем раньше времени портить себе кровь и тревожить высокое начальство?

В кабинет влетел плановик Шустрицкий и, еще стоя у дверей, развел руками.

— Ничего не получается! — сказал он. — Какой-то заколдованный круг… Если бы я не был в здравом уме, то решил бы, что против нас заговор. Взрослые люди играют в прятки и повторяют одно и то же: «Куда вы торопитесь?» Легко сказать, куда вы торопитесь, тому, над кем не каплет…

— Короче, опять не утвердили цены? — Власов устало остановил поток красноречия возмущенного плановика.

— И нет никакой надежды, что утвердят скоро!

— Так!.. — Власов подошел к письменному столу, в раздумье постучал пальцем по стеклу. — Скажите, Наум Львович, на какую сумму, по-вашему, нужно нам пополнить оборотные средства, чтобы удержаться хотя бы еще один месяц? — спросил он.

— На сто двадцать тысяч рублей, — не задумываясь, ответил Шустрицкий.

— Вы уже подсчитали?

— Зачем? Тут и считать нечего, — расчет проще простого. За четыре месяца мы выработаем нового товара, не имеющего цены, тысяч на двести. Эта сумма частично покрывается теми пятьюдесятью тысячами, которые подкинул нам Боков, да у нас было семьдесят тысяч — излишек оборотных средств. Итого за балансом остается сто двадцать тысяч рублей. Это и есть то, что поможет нам удержаться месяц, не больше. Кстати, когда вы затевали дело с новыми образцами, вы же не могли знать, что так долго не будут утверждать цены.

— Обязан был знать, — ответил Власов. Он позвонил в гараж и попросил подать машину.

В городском совнархозе, куда он поехал, его никто и слушать не хотел. Заместители председателя и сам председатель совнархоза посоветовали ему обратиться в текстильное управление, к Бокову.

— Но поймите, что Боков не в состоянии помочь нам, у него нет денег, — говорил Власов начальнику. — Я прошу у вас всего сто двадцать тысяч рублей заимообразно на месяц. Или еще лучше — утвердите цены на новый товар, тогда мы сами выйдем из положения!

Настойчивость директора комбината рассердила председателя совнархоза.

— Нечего было изображать из себя умника и самовольничать! — сказал он. — Мне докладывали, что вы запустили в производство товар, не имеющий цены, и не позаботились получить предварительно хотя бы санкцию текстильного управления. А теперь хотите переложить свои затруднения на чужие плечи!..

— Последнее мне вообще не свойственно, — ответил Власов. — Санкцию же я не попросил потому, что знал заранее — не дадут. Хотел поставить управление, а может быть и вас, перед свершившимся фактом, — убедить, так сказать, отличным качеством новых тканей.

— Вот видите, сами признаетесь, что партизаните! — Председатель раздраженно открыл лежавшую перед ним папку, давая этим понять, что разговор окончен. Но он плохо знал Власова.

— Разрешите задержать вас еще немного и выяснить несколько вопросов?

— Пожалуйста, только короче…

— Вам известно, что товары, вырабатываемые нашими фабриками, покупатель берет неохотно и что скоро вовсе перестанет брать?

— Ерунда! Сезонные затруднения были и будут, — отрезал председатель совнархоза.

— Известно ли вам, — бешенство охватило Власова, — известно ли вам, что наш комбинат продолжает выпускать ткани образца тысяча девятьсот двадцать четвертого года? И еще я хотел вас спросить, — считаете ли вы правильным, что над нами установлена также такая мелочная, строгая опека? Кто лучше знает нужды и дела предприятия — начальник текстильного управления Боков или директор и главный инженер?

— Анархия — мать порядка, это, товарищ Власов, мы слышали. Партизанщина у вас в крови, — по-видимому, вы хотели бы работать без руководства, по принципу: что хочу, то и творю. Не выйдет! — Председатель совнархоза встал. — Нам известен ваш норов, — годы не излечили вас. Мой вам совет: не думайте о делах, которые вас не касаются, работайте так, как положено директору фабрики. Можете идти, я вас не задерживаю!

Власов сделал над собой усилие, чтобы не вспылить, сумел взять себя в руки и спокойно сказал:

— Спасибо за науку. Я вас понял…

— Что именно поняли?

— Что вы отучились думать и требуете того же от других! — Власов повернулся и вышел.

Теперь он твердо знал: бесполезно обращаться в совнархоз, нужно искать другого выхода. Он вернулся на комбинат.

Слух о том, что из-за нехватки сырья и материалов комбинат накануне остановки, обсуждался всюду, — в этом вопросе на комбинате не было равнодушных. Кадровые рабочие, давно знавшие Власова, с пеной у рта доказывали, что этого не может быть: Алексей Федорович не допустит остановки комбината.

Председатель профкома Капралов — человек уже в летах, вялый, медлительный, не очень далекий. В цехах рабочие атаковали его со всех сторон: почему, мол, фабричный комитет скрывает от них положение дел на комбинате и почему он сам не принимает никаких мер? А одна пожилая ткачиха во время обеденного перерыва набросилась на Капралова при всем честном народе.

— Не стыдно вам, руководителям, допускать комбинат до такого позора? Это ж позор на всю страну! Вместо того чтобы о членских взносах толковать, ты бы, Федор Федорович, принял нужные меры. А то, гляди, снимем тебя, — тогда небось почешешься!

Капралов пошел в партком к Полетову.

— Сергей Трофимович, слухи об остановке комбината подтверждаются, — сказал он, тяжело опустившись на диван.

— Чем подтверждаются? — спросил Сергей.

— Рабочие говорят… Да и станки постепенно останавливаются из-за нехватки основ.

— Скажу тебе без утайки, Федор Федорович, положение у нас трудное. Если Власов не достанет денег, чтобы расплатиться с поставщиками, не знаю, чем все это кончится, — сказал Сергей.

— Пойдем, посоветуемся с Алексеем Федоровичем, — предложил Капралов.

Власова они застали разговаривающим по телефону. Не отнимая трубку от уха, он свободной рукой показал на кресла, приглашая их сесть.

Директор вел какой-то странный разговор:

— …Нет, это долго!.. Понимаете, нам дорог каждый час… Только, прошу, дайте лучшим закройщикам… Мужской и дамский костюм по последней моде… Очень прошу обратить особое внимание на дамское летнее пальто, — чтобы оно было изящным… Почему я так забочусь об этом? Очень просто. У нас привыкли шить летнее пальто из коверкота или габардина, ткани дорогие, тяжелые. Нам хочется сломать эту традицию, доказать, что летнее пальто из легкой ткани не хуже коверкотового, а во многих отношениях лучше… Хорошо, договорились. Я пришлю вам ткани, а послезавтра вы пришлете нам готовые изделия. Очень, очень вам признателен, — просто выручили. До свидания!..

Власов положил трубку, удовлетворенно потер руки.

— Это я говорил с директором Дома моделей, — объяснил он. — Пора и нам заняться рекламированием своего товара! Чтобы поскорее утвердили цены на наши новые ткани, покажем, какие изящные изделия можно сшить из них. Недаром говорят, что русский человек глазам не верит, должен руками пощупать. Вот мы и предоставим начальству такую возможность. Пусть щупают!..

— Оно конечно, — пробормотал Капралов. — Но вот слухи ходят, что комбинат накануне останова… Рабочие волнуются, спрашивают, а мы с Сергеем Трофимовичем ничего не знаем…

— Как это — не знаете? Прекрасно знаете, что положение у нас архитрудное. Мы обладаем большими ценностями, а платить поставщикам не можем. Начальство тоже не поддерживает нас. Говорит: заварили кашу, сами и расхлебывайте!.. Сейчас все зависит от нашего умения, организованности. Сумеем выстоять — победим. Нет — комбинат остановится, меня прогонят, как негодного работника. И правильно сделают!.. Но сдаваться я не собираюсь. Нет, не собираюсь. — Повторил Власов и нажал кнопку. Когда вошла секретарша, он протянул ей листок бумаги и сказал: — Попросите всех по этому списку быстренько ко мне!

По порывистым движениям Власова, по тому, как он убежденно говорил, Сергей понимал, что директор всерьез намерен биться до последнего. Но вот что можно предпринять при том положении, в котором очутился комбинат, Сергей себе не представлял.

Один за другим входили в кабинет вызванные Власовым работники управления фабрик, начальники цехов, мастера, помощники мастеров.

— Друзья, — начал Власов, когда все уселись, — я вам не буду рассказывать о том довольно тяжелом положении, в котором очутился наш комбинат. Об этом вы знаете. Не буду также анализировать причины, приведшие к этому. Время покажет, правы были мы, когда рисковали, или нет? Сейчас речь идет о том, как спасти положение. Выиграть пять — десять дней. К тому времени, я убежден, мы добьемся утверждения цен на новые ткани…

Власов сделал паузу. Все молчали. Он снова заговорил:

— Находчивость и дипломатия — великое дело. Придется отправиться к нашим поставщикам — уговорить их поставлять нам сырье, пряжу и материалы еще дней десять без оплаты счетов. Дипломатия здесь вот в чем: не просто объяснять государственную важность нашего дела, но и воздействовать на знакомых людей. Я прошу Сидора Яковлевича Варочку отправиться на Фряновскую фабрику, — там он хорошо знает главного бухгалтера, — тот не откажет ему помочь. Наума Львовича Шустрицкого прошу сегодня же побывать на фабрике имени Калинина. Мы с мастером Степановым отправимся на химический завод.

Власов снял трубку и тут же позвонил директору химзавода Надеждину.

— Надеждин, здорово, брат! Приветствует короля химии ткацкий поммастер Власов… Почему ваши счета не оплачиваем? — Власов подмигнул присутствующим. — Очень просто, — считаем, что вы и так богаты, без зазрения совести грабите текстильщиков!.. А если без шутки, то изволь: затоварились по вине почтенных организаций, утверждающих цены… Прошу уделить нам с мастером Степановым минут десять времени. Ты ведь знаком со Степановым?.. Зачем — хитрость? Без всякой хитрости, — сознательно беру с собой твоего бывшего учителя Степанова, чтобы лучше воздействовать на тебя! Спасибо, скоро выезжаем! — Власов положил трубку на рычаг.

— Обещает? — спросил Степанов.

Сказал, приезжайте, поговорим, — ответил Власов. — А тебе, дорогой Матвей Григорьевич, придется прогуляться до города Иваново, — обратился он к ремонтному мастеру. — Явишься на меланжевый комбинат — и прямо с секретарю партийной организации. Так, мол, и так, помогите. Ты ведь там всех знаешь!

— Всех не всех, но многих… Родился и вырос в Иванове…

…К вечеру шли и шли на комбинат, в сопровождении командиров производства, доверху нагруженные автомашины. Власов, наблюдая из окна своего кабинета, как разгружают у складов пряжу, химикаты и красители, чувствовал себя на десятом небе. Одержана еще одна победа: комбинат обеспечен всем необходимым дня на три, может быть, на четыре… Но до чего же обидно тратить столько энергии на вещи, которые с точки зрении здравого смысла говорят сами за себя!..

Шустрицкий первый доложил о том, что на шерстепрядильной фабрике его встретили вначале довольно холодно, но, выслушав, все поняли и обещали отпускать пряжу в течение десяти дней без оплаты счетов, вроде в кредит.

— Не перевелись еще у нас люди с отзывчивым сердцем! — добавил плановик.

— Да, не перевелись, — задумчиво отозвался Власов, а когда Шустрицкий вышел, добавил про себя: «Но черствых, бездушных людей тоже хоть отбавляй!..»

В начале одиннадцатого Власов встретил последнюю автомашину с пряжей, сопровождаемую Варочкой. Поблагодарив старого бухгалтера, Власов поднялся из-за стола, потянулся. Возбуждение прошло, уступив место усталости, какой-то опустошенности. Сильно болела голова, стучало в висках, поташнивало. «На сегодня хватит», — сказал он вслух и отправился домой.

Дома было тихо, уютно. Матрена Дементьевна, с очками на кончике носа, восседала в кресле — вязала. На коленях у нее дремала ее любимица — пушистая сибирская кошка. Анна Дмитриевна сидела за обеденным столом, разложив на нем книги и тетради. Она любила заниматься в столовой при свете большой лампы.

— Наконец-то! — воскликнула Матрена Дементьевна, увидев в дверях сына.

— Мишук спит? — спросил Власов.

— Нет, дожидается полночи, пока отец вернется!

— Можно взглянуть? — Власов направился было в спальню, но мать удержала его.

— Не ходи, разбудишь! — Матрена Дементьевна отложила вязание, прогнала кошку и встала. — Ты, милый мой, забываешь свои годы, — смотри, виски совсем поседели, под глазами мешки. Отец семейства, а воображаешь себя молодым, путаешь день с ночью!

— Много дел, мама, не успеваю…

— Всех дел никогда не переделаешь!.. Только учти, скоро сын твой забудет, как ты выглядишь, дяденькой тебя будет называть, — сказала мать и пошла на кухню.

Во время этого разговора Анна Дмитриевна не проронила ни слова. Оторвавшись от книг, она с улыбкой следила за обоими. Она вообще отличалась выдержкой и удивительным спокойствием. Никто никогда не видел, чтобы она суетилась, торопилась, никто не слышал, чтобы она повысила голос.

Власов быстро переоделся, умылся и, вернувшись в столовую, сел рядом с женой.

— Устал? — спросила она.

— Очень!

— Леша, борщ будешь есть? — послышался голос Матрены Дементьевны из кухни.

— Нет, мама, какой уж там борщ на ночь-то глядя!.. Дай простокваши с хлебом.

— Как хочешь, — мать поставила перед ним банку домашней простокваши, хлеб, сахарный песок.

— Ну что за еда для взрослого мужика! — Мать покачала головой и ушла к себе.

— Денег не дали? — спросила Анна Дмитриевна.

— Не дали, — ответил Власов. — Если хочешь знать, дело даже не в том, дали нам денег или нет, — это частность, касающаяся только нас. Вопрос значительно сложнее… Отраслевые управления, Госплан, гостехника, комитет труда и зарплаты, финансовые органы — все планируют, раскладывают по полочкам, усиленно контролируют, а о перспективах развития промышленности мало кто думает. Мы топчемся на месте. А если кто-нибудь пытается хоть на самую малость отступить от этого порядка, раздается грозный окрик: не мудри, не лезь поперед батьки в пекло, не будь белой вороной! Работай, как все!..

Власов отодвинул пустую баночку.

— Ты извини меня, Аннушка, — я, как маньяк, все об одном!.. Как твои дела? Ведь скоро защита.

— Вроде нормально.

Почему вроде?

— Руководители нашего института продолжают твердить, что я скорее эмпирик, чем теоретик… Академик Соболев ворчливый, но справедливый старик и большой ученый, ему многое можно простить. Хуже с Мануйловым, — этот педант, сухарь, воинственный сторонник чистой теории… В общем, и у нас свои болячки, не говоря уже о мелких склоках на почве ущемленного самолюбия и ревности к чужим успехам…

— Да… Похоже, пройдет немало времени, пока люди не освободятся от всех этих страстей и страстишек…

— Может быть, мои шефы в чем-то и правы. Меня действительно всегда больше интересовали практические результаты научных экспериментов, чем теория. Кстати, я ведь хорошая жена: занялась технологией крашения синтетических волокон. Пока ничего путного не добилась, — крепкий оказался орешек!

— Это очень, очень важно! В век синтетики нет ни оборудования, ни нужных красителей — ничего. Всегда так: сперва создадим горы неведомого сырья, а потом ломаем голову, как его использовать. В красилке сплошной брак. Из трех-четырех партий пряжи сумели покрасить более или менее прилично одну. Остальные перекрашиваем в черный цвет… Знала бы ты, как все это надоело! К черту!.. Я всю жизнь тем и занимаюсь, что с кем-то воюю. Иногда подумываю — не пора ли бросить все, подыскать себе тихую пристань и там коротать остаток положенного времени…

— Одно только забыл — характер свой неугомонный! — Анна Дмитриевна ласково посмотрела на мужа.

— Характер, характер… Переделывать нужно такой характер, раз он жить мешает!

Анна Дмитриевна мягко улыбнулась:

— Это пройдет, дорогой. Ты просто устал. Отдохнешь, и все покажется в другом свете. Иди ложись, уже поздно, а я позанимаюсь еще немного…

Было далеко за полночь, когда она собрала книги и тетради и на цыпочках, чтобы не разбудить мужа, вошла в спальню. Власов, укрывшись простыней, крепко спал. Анна Дмитриевна улыбнулась: «Счастливый характер у человека, — может спать, что бы ни случилось!»

Она долго не засыпала, — лежала с открытыми глазами, думала. Вспомнила о тех временах, когда Власову было трудно, очень трудно. Но и тогда он не унывал, верил, что справедливость рано или поздно восторжествует. Сейчас он опять плывет против течения, ему снова трудно. Но он не отступает. Такой уж человек…

6

Сергей брился перед маленьким зеркальцем на кухне, когда туда вошел Леонид с полотенцем через плечо.

— Здорово! — весело сказал он и, склонившись над раковиной, стал так шумно и энергично умываться, что брызги полетели во все стороны.

— Морж, настоящий морж! — засмеялся Сергей. — Смотри, какие лужи вокруг.

— Ничего, подотру!..

— Поехали вместе на работу, а? — спросил Сергей, убирая бритвенный прибор.

— Зачем? Ты не маленький, дорогу знаешь…

— Не валяй дурака — лучше скажи честно: почему ты по утрам избегаешь меня?

— Избегаю? — Леонид немного смутился, но тут же ответил шуткой: — Если у тебя появилось непреодолимое желание коротать время в моем приятном обществе по утрам, то, разумеется, я чувствую себя польщенным!

Они позавтракали на скорую руку и вместе вышли на улицу.

— По некоторым данным, знакомство с красивейшей из женщин, пользующихся московским метрополитеном, продолжается, — сказал Сергей.

— Допустим…

— Не допустим, а точно!

— Ты что, агентуру завел?

— Когда имеешь дело с таким выдающимся конспиратором, как ты, не нужна никакая агентура: все и так видно по твоему поведению!..

На станции метро «Сокольники», как обычно, в этот утренний час народу было много. Пустой состав подкатил к широкой платформе. Леонид схватил Сергея за руку, затащил в третий вагон. Туда же вошла и Муза, в шелковом кремовом костюме. Сергей присвистнул про себя: серьезный случай, — не какая-нибудь смазливенькая простушка!.. Казалось, Леонид был счастлив уже от одного того, что мог стоять рядом с ней.

— Разрешите, Муза Васильевна, представить вам моего друга, Сергея Полетова, — не очень уверенно проговорил Леонид.

Молодая женщина внимательно посмотрела на Сергея.

— Очень рада, — сказала она, протягивая ему руку, — почему мы не встречались до сих пор?

— Видимо, ехали в разное время, — сказал Сергей, — здесь ведь решают минуты!

— Правда! — Муза улыбнулась, блеснули белые, ровные зубы. — Я была с вами знакома заочно. Леонид Иванович много рассказывал о вас…

— Что же он рассказывал?

— Только хорошее!

— Еще бы! — Сергей рассмеялся. — Скажи, кто твой друг, и я скажу, кто ты. Раз я хорош, значит, неплох и сам Леонид! — Что-то знакомое было в этой женщине, и Сергей напрягал память, чтобы вспомнить, где он встречал ее.

Из метро они вышли все вместе.

— Я провожу Музу Васильевну, — тут недалеко, — и догоню тебя, — сказал Леонид. Ему хотелось остаться с нею наедине.

— Идет! — Сергей попрощался с Музой и некоторое время смотрел им вслед. Леонид, жестикулируя, что-то доказывал ей…

Вскоре он вернулся.

— Ну, что? — не без скрытой тревоги спросил он.

— Красивая, ничего не скажешь, — сдержанно ответил Сергей. — Только знаешь, Леня, она из породы хищниц…

— Что за чушь!

— Нет, не чушь. Ну, может быть, и не из породы хищниц, но женщина властная, знающая себе цену. Это вовсе не значит, конечно, что все эти ее свойства проявятся и по отношению к тебе. Под воздействием настоящей любви…

— С чего ты все это взял? — перебил Леонид.

— Да это ж по всему видно! По ее манере говорить, по сжатым тонким губам, по выражению ее красивых глаз… И, наконец, я инстинктивно почувствовал… И вот еще что, — только ты не бесись, пожалуйста! Не так давно я видел ее в обществе Никонова… Только сейчас вспомнил! Помнишь этого типа, главного механика главка, подручного твоего отчима?

— Еще бы не помнить Юлия Борисовича!.. Но ведь он осужден…

— Был осужден. Только он не из того теста сделан, чтобы долго томиться в заключении. Он ловкач, пройдоха, выкрутится из любого положения. Говорят, вместо трех просидел всего один год и вернулся. Сейчас этот делец и дамский угодник разгуливает по Москве как ни в чем не бывало. Посмотрел бы ты на него, — выхоленный, в шикарном костюме, прямо со страниц журнала мод!

Леонид молчал. Вид у него был подавленный.

Расстались они во дворе комбината. Леонид ушел к себе в конструкторское бюро, а Сергей завернул в партком, в маленький, довольно неуютный кабинет, обставленный старой мебелью. Сел, раскрыл записную книжку, куда заносил все дела, которые предстояло сделать за день:

«Договориться с директором о созыве собрания партийно-хозяйственного актива».

«Побывать в молодежном общежитии».

«Побывать дома у Астахова, — он тяжело заболел…»

Сергей достал авторучку, чтобы записать еще несколько неотложных дел, но в эту минуту вошел председатель фабричного комитета Капралов.

— Здравствуй, Сергей Трофимович. — Он устало опустился на стул. — Слыхал? Умерла сегодня ночью старая ткачиха Леонова. Ты ее знал?

— Еще бы не знать! Тетка Настасья с моей мамой в одной смене работала…

— Была здорова, ни на что не жаловалась. Вышла на пенсию и через полгода — готово… Врачи говорят, так бывает в результате нарушения привычного ритма жизни. Если их послушать, так и на пенсию уходить не нужно, — помрешь!

Зазвонил телефон. Власов вызывал их к себе.

У директора они застали двух девушек и молодого человека.

— Пополнение пришло к нам, молодые специалисты, — сказал Власов, приглашая Сергея и Капралова сесть. — Вот Нина, — она по специальности инженер-химик. Светлана — прядильщица, Валерий — ткач. — И обратился к полной краснощекой девушке: — Ну как, Нина, в цех сменным мастером или в лабораторию?

— В цеху работа трехсменная? — спросила та.

— Нет, ночную смену на отделочной фабрике мы давно ликвидировали, — ответил Власов.

— Тогда в цех сменным мастером…

— Вот и хорошо! А вы, Светлана, к станку, как говорят, или в ОТК?

— Сначала в ОТК, если, конечно, можно, — маленькая, веснушчатая Светлана смутилась, покраснела.

— Хорошо, так и запишем. Теперь ваша очередь, Валерий.

— Если можно, меня в ремонтную бригаду, — попросил тот. — А там видно будет…

— Почему вы так решили? — спросил Власов.

— Очень просто. Прежде чем работать мастером, инженером или даже начальником цеха, нужно хорошо узнать ткацкий станок, — как говорит мой отец, пощупать его собственными руками. — У Валерия оказался приятный бас.

— Правильное решение! — Власов с одобрением посмотрел на молодого инженера и, улыбаясь, спросил: — Скажите, Валерий, если, конечно, не секрет, вы пением не увлекаетесь?

— Еще как! — с готовностью ответил Валерий. — После десятилетки мечтал о консерватории, хотел стать профессиональным певцом, но отец не разрешил. Он считает пение баловством, хотя сам любит петь, а профессию ткача ставит выше всего, всю жизнь работал ткацким поммастером, и только недавно назначили его мастером.

— Итак, договорились! — Власов подписал бумаги, встал, протянул каждому руку, пожелал успехов.

Когда молодые специалисты вышли, он сказал:

— Со временем из этого парня получится настоящий инженер, — у него хорошая закваска!

В кабинет быстро вошел главный бухгалтер. За последние годы Варочка заметно постарел, сдал, но не хотел подчиняться времени и по-прежнему ходил прямо, с высоко поднятой головой.

— Что вы делаете, Алексей Федорович? — взволнованно спросил он. — Сами себе закрываете пути-дороги на будущее!

— Ничего не понимаю. В чем дело?

— Как же, — девушке, которую вы назначили контролером ОТК прядильной фабрики, положили оклад восемьдесят рублей в месяц.

— Совершенно верно. Одно дело — работать в красилке или ремонтировать станки и совсем другое — работать в отделе технического контроля, где, как говорят, не пыльно и не каплет. Вот я ей и установил оклад на тринадцать рублей меньше, чем остальным.

— Я-то это понимаю, но не понимают в райфинотделе, вот в чем беда. При очередной регистрации штатов снимут эти тринадцать рублей, и больше вы их никогда не восстановите.

— Да-а, — вздохнул Власов. — Мы вынуждены переплачивать не желающему работать на производстве молодому инженеру лишь потому, что финансовые органы снимут с оклада тринадцать рублей, а потом будут доказывать, что не я, а они стоят на страже интересов государства… Чепуха какая-то! Сидор Яковлевич, не кажется ли вам, что эти порядки выдуманы, чтобы затруднять и без того трудное руководство промышленностью?

— Во всяком случае, выдуманы они не очень умными людьми, — ответил Варочка.

Вошла секретарша, положила перед Власовым записку.

— Очень хорошо, пропустите! — Власов оживился. — Из ателье принесли заказанные нами изделия из новых тканей. Оставайтесь и вы, Сидор Яковлевич, — полюбуйтесь, деньги за шитье вам платить!

Две женщины внесли в кабинет большие картонные коробки и бережно положили их на диван. Старшая отрекомендовалась:

— Художник-модельер Валентина Федоровна! А это, — показала она на свою спутницу, — Таня, наша манекенщица. У нее идеальная фигура, — мы сшили пальто и костюм по ее мерке. Если в будущем вам захочется продемонстрировать эти изделия где-нибудь еще, Таня всегда вам поможет.

— Мы ждали вас с нетерпением, — сказал Власов. — Скажите, понравились вам наши новые ткани? Скажите откровенно, мы люди не обидчивые.

— Что за вопрос? Очень даже понравились! Ткани замечательные, изумительные расцветки. Просновки тоже подобраны с большим вкусом. А главное, они не мнутся. Мы давно не видели таких материй. Одним словом — то, что нужно. В нашем ателье все убеждены, что они будут иметь большой успех у покупателей, особенно у женщин.

— Приятно слышать!

— Разрешите приступить к демонстрации? — спросила художница.

— Пожалуйста.

— Комнатку бы нам или, в крайнем случае, ширму, чтобы Таня могла переодеться.

— Сейчас! — Власов попросил секретаршу открыть пустующий кабинет главного инженера. Таня взяла две коробки и последовала за секретаршей.

Кабинет главного инженера пустовал давно, с тех времен, когда Баранова перевели на другую фабрику. Власов попросил не назначать нового главного инженера, а возложить его обязанности на директора. Он считал это тем более целесообразным, что на комбинате работал очень опытный начальник производства, да и дипломированных инженеров было достаточно. В тогдашнем министерстве текстильной промышленности с мнением Власова не согласились, но, не найдя подходящей кандидатуры, долго не назначали главного инженера, а потом и вовсе забыли об этом. Так и работал Власов — один в двух лицах.

И вот из кабинета вышла Таня в элегантном, изящном костюме.

— Вот это да! — восхищенно воскликнул старый бухгалтер.

Власов удовлетворенно потер руки.

— Теперь уж мы утрем нос кому следует! Пусть попробуют затягивать установление цен на наши новые ткани!..

Таня, пройдясь несколько раз перед присутствующими, вышла и тут же вернулась в пальто. Светлый тон тонкой ткани, еле заметные просновки, простота фасона придавали пальто особое изящество. Все сошлись на том, что и костюм и пальто из новой материи выглядят очень эффектно, производят самое хорошее впечатление.

Когда очередь дошла до мужского костюма, Власов пошутил:

— Сергей Трофимович, костюм будто на тебя. Ты бы и надел, показался нам! Глядишь, понравишься швейникам — пригласят тебя на работу в Дом моделей. Сам знаешь, работа не тяжелая, — во всяком случае, значительно легче, чем в красилке.

— Зря вы, товарищ директор, разбрасываетесь кадрами, — засмеялся Сергей, — поглядел бы я, что бы вы делали без красильщиков? Да и профессию свою красильщика я менять не собираюсь, она у меня потомственная!

Костюм тоже всем понравился.

Не успел Сергей вернуться к себе, как раздался телефонный звонок.

— Где ты пропадаешь? — спрашивал Леонид. — Звоню, звоню, никто не отвечает! — По голосу чувствовалось, что он чем-то взволнован.

Были у Алексея Федоровича. Работники ателье показали нам готовые изделия из наших материалов. Как сказала секретарша директора, эти костюмы и пальто будут гвоздем сезона в этом году. А она, как тебе известно, понимает толк в такого рода делах. Может, и перед твоей Музой тебе удастся покрасоваться…

Леонид не принял шутки и сухо спросил:

— Можно зайти к тебе?

— Заходи!

Леонид не вошел, а вбежал. Опустился на стул, долго молчал, глядя в одну точку.

Сергей терпеливо ждал. Наконец Леонид сказал:

— Мне очень важно знать, Сергей, — ты пошутил или сказал правду, что видел Музу Васильевну с тем мерзавцем, ну, как его?..

— Никонов, Юлий Борисович, — подсказал Сергей. — Но почему ты придаешь этому такое большое значение?

— Ты понимаешь… — начал было Леонид, но осекся на полуслове и снова замолчал.

— Леня, я не случайно сказал тебе, что она из породы хищниц…

— Ну, знаешь, из одного факта делать такие чудовищные выводы…

— Из какого одного факта?

— Что Муза Васильевна была в обществе этого подонка. Мало ли какие обстоятельства бывают в жизни. Если дело на то пошло, твоя жена, а моя сестра, тоже бывала в его обществе. Даже в ресторан ходила, вино с ним пила… От этого она хуже не стала.

— Слушай, как у тебя поворачивается язык Делать такие нелепые параллели? Кроме того, ты, наверно, помнишь, что я предостерег тебя вовсе не потому, что видел твою знакомую в обществе Никонова. И вообще я давно хотел поговорить с тобой… В последнее время твое поведение вызывает у меня серьезную тревогу. Да не только у меня…

— Чем?

— Всем. Ты стал очень замкнутым… Видали, барин какой нашелся, — он занят только собственной персоной, собственными переживаниями, а до остального ему будто никакого дела нет!

— Какие у тебя основания так говорить?

— Оснований у меня больше чем достаточно. Хочешь по порядку? — спросил Сергей.

— Очень хочу…

— Изволь! Вспомни, пару лет назад комсомольцы на общем собрании выдвигали твою кандидатуру в общекомбинатский комитет. Как ты ответил на это? Как рядовой обыватель: «Я учусь, мне трудно» и тому подобное. Хотя в то время ты взял в институте академический отпуск на целый год и ничем особенным не был занят. Просто отвертелся.

— Не понимаю, по-твоему, отказ быть избранным в руководящие органы комсомола может считаться проявлением замкнутости, может быть, даже эгоизма? — Леонид усмехнулся.

— Не крути, Леня. Мы с тобой знаем друг друга, как самих себя. Высоко себя ценишь, вот и ушел от большой общественной работы!

— Но… — Леонид попытался что-то сказать, Сергей перебил его:

— Погоди, это не все. Наберись терпения и выслушай до конца. Разве тебя тревожит, что ты механически выбыл из комсомола, по возрасту? Ничуть. Ты не сделал ни малейшей попытки, чтобы подготовиться к вступлению в партию.

— В партии людей и без меня хватает…

— В этом никто не сомневается. Но и ты при желании можешь быть в их числе. Сын старого большевика, героя Отечественной войны, молодой, способный специалист с большим практическим стажем…

— Словом, подходящие анкетные данные. Нет, Сергей, к вступлению в партию я отношусь значительно серьезнее, чем ты думаешь, и не считаю себя подготовленным для такой чести.

— Слова, пустые, заученные слова! Тебя пугает наша дисциплина, вот где истина. Конечно, куда проще жить вольным казаком, не подчинять свое «я» общественным интересам. Только вот беда — времена вольных казаков давно миновали.

— Я еще раз убедился, что тебя не зря выбрали в наши вожди. Народ знает, что делает. Ты произнес целую речь, как и положено руководителю партийной организации, но не произнес самых обыкновенных, простых слов, которые показали бы, в чем же заключается, в конечном итоге, мой эгоизм?

— Значит, не понял? Ну что ж, в таком случае придется разъяснить тебе еще кое-что, помочь понять. Скажи честно, ты доволен своим поведением дома, в кругу семьи?

— Не понимаю…

— Какой же ты стал непонятливый! Разве ты не замечаешь, что стал вести себя как обыкновенный квартирант, — пришел, поел, лег спать. Даже в мелочах. Недавно Иван Васильевич попросил тебя сыграть с ним партию в шахматы. А ты недовольно буркнул: «Не могу, некогда». Неужели тебе нужно объяснять, как ты должен относиться к отцу-калеке, вынужденному день-деньской сидеть дома в одиночестве? Да, он стал играть неважно, подолгу думает над каждым ходом, это все так, но он твой отец…

— Я не знал, что мое поведение дома раздражает вас. Могу переехать хоть сегодня. Освободить вас от необходимости воспитывать в квартиранте гражданские чувства…

— Глупости говоришь!.. Переехать не трудно. Кстати, ты, кажется, готовишь почву для этого.

— Терпеть не могу разговаривать загадками и разводить китайские церемонии. Если ты знаешь больше, чем я сам, говори прямо!

— Всегда готов. Не хочу быть пророком, но в то же время почти убежден в том, что твои отношения с той красавицей…

— Постой! — остановил его Леонид. — Хочешь, остальное я доскажу за тебя? Пожалуй, я сделаю это даже лучше. У тебя красноречие какое-то… казенное. Итак, продолжаю твою мысль… Ты хорошенько прислушивайся, Леонид, к словам людей, которые желают тебе добра, и тогда, может быть, кое-что поймешь. Твои отношения с той красивой женщиной, называемой Музой, кончатся печально, поскольку настоящей любовью здесь и не пахнет, а все зиждется на страсти. Еще поэт сказал:

Да будет славен тот, кто выдумал любовь

И приподнял ее над страстью!..

Счастлив ты не будешь, семью не создашь: твоя дама сердца, как представительница породы хищных, не захочет иметь детей, чтобы не портить фигуру. А без детей что за семья?.. С Наташей, скажем прямо, ты поступил подло. Впрочем, дело твое, но запомни: есть личные дела, которые тесно переплетаются с делами общественными, — тогда мы вправе спрашивать с тебя. Ты, Леня, это учти! Нарушать моральный кодекс нашего общества никому не разрешается, понял?.. Вот все, что ты хотел сказать. Только ты ничего не понимаешь, — мыслишь готовыми формулами. А засим — физкультпривет! — Леонид встал, помахал рукой и исчез за дверью.

После его ухода Сергей долго сидел неподвижно, казнил себя. Может быть, Леонид и прав, — кажется, за последнее время он действительно разучился говорить простые, сердечные слова. Произносит какие-то высокопарные фразы, думая, что ими можно убедить людей. Честно говоря, Леонид точно до мелочей знал все, что собирался сказать ему Сергей, — за исключением разве стихов. Он понятия не имел о них… Однако нужно признаться, стихи пришлись к месту!..

Леонид долго мучился, прежде чем решился позвонить Музе. Не очень охотно давая ему номер своего телефона, она просила звонить только в исключительных случаях.

— Говорит Леонид, — сказал он срывающимся голосом, когда она подняла трубку. — Извините меня за звонок, но мне нужно встретиться с вами сегодня же, хотя бы на десять минут, нет, на пять… Хорошо, спасибо, — буду ждать после работы на углу улицы… Конечно, конечно, я подожду, пока разойдутся ваши сослуживцы…

В ее голосе слышался холодок, но это, наверное, потому, что она была не одна в комнате, да и неудобно ей говорить о личных делах в служебные часы. Что же скажет он ей? Просто спросит: «Скажите, вы знакомы с инженером-механиком Юлием Борисовичем Никоновым?» Дальнейший разговор будет зависеть от того, как и что она ответит… А если рассердится и задаст вопрос: а позвольте спросить, вам какое дело? От этой мысли Леонида бросило в жар…

Дню, казалось, не будет конца. Леонид чуть ли не каждые пять минут смотрел на электрические часы. Работа двигалась плохо, в голове был полный ералаш.

Наконец стрелки часов показали ровно шесть. Леонид встал из-за чертежного стола, умылся, завязал галстук, тщательно причесал густые волосы и выбежал на улицу.

Заняв место на наблюдательном пункте за углом, он едва дождался той минуты, когда из подъезда вышла она. У Леонида сильнее застучало сердце. Забыв о всякой осторожности, он побежал навстречу.

— Что случилось? — спросила она, когда они свернули в почти безлюдный переулок.

— Ничего особенного… Мне захотелось повидать вас!

— И только поэтому вы позвонили на работу? Разве нельзя было потерпеть до утра?

— Нельзя… Я не мог не поговорить с вами.

— О чем же вы хотели поговорить? — Она держалась подчеркнуто холодно.

Несколько секунд Леонид молчал, потом вдруг посмотрел ей в глаза и спросил:

— Скажите, вы знакомы с инженером по фамилии Никонов? Никонов Юлий Борисович.

«Конечно, Сергей все это выдумал, а я просто идиот и все это пустяки!» — в ту же минуту подумал он. Но лицо Музы говорило о другом. Она спросила далеко не равнодушно:

— Почему… вас это интересует?

— Мне важно знать! — сказал Леонид, хотя уже понял, что она знакома с Никоновым.

— Прежде всего, я не намерена отчитываться перед вами. Я не давала вам ни малейшего повода задавать мне подобные вопросы. И, наконец, это вас попросту не касается, — отчетливо выговаривая каждое слово, ответила Муза. Повернулась и быстро пошла переулком.

Леонид растерянно постоял, потом медленно пошел по направлению к метро.

Приехав в Сокольники, Леонид замедлил шаги у выхода из метро. Куда деваться? Домой не хотелось, а больше идти было некуда. Раньше можно было пойти к Наташе, но теперь дорога к ней закрыта навсегда… Неужели во всем белом свете никто его не поймет, никто не посочувствует, не протянет руки помощи?

Не придумав ничего лучшего, подошел к киоску, недалеко от главного входа в парк.

— Налейте-ка, девушка, сто грамм! — небрежно, как заправский пьяница, сказал он молодой накрашенной продавщице.

Та посмотрела на Леонида оценивающим взглядом.

— Ах, так, — догадался Леонид. — Деньги вперед, значит?

— Ничего не поделаешь, пьют и не платят. Надоело милицию беспокоить.

Леонид бросил на прилавок рубль. Девушка убрала деньги и привычным движением налила в граненый стакан водки.

— Пейте на здоровье.

Леонид медленно выпил, ему стало противно. Он запил водку газированной водой. Не помогло.

— Еще сто грамм!

Девушка укоризненно покачала головой, — она хорошо изучила повадки пьяниц и понимала, что перед нею новичок.

— Может, хватит? — спросила она. — Небось с утра ничего не ели. — Но водки все же налила.

Леонид выпил водку залпом, заплатил и отошел от киоска.

Девушка оказалась права, — две стопки водки на голодный желудок оказались слишком сильным успокоительным средством для непьющего Леонида. Закружилась голова, подгибались колени. Чтобы не упасть, он свернул в сквер перед церковью и со всей возможной непринужденностью опустился на скамейку.

Как на экране кино мелькали события дня. Сергей, подняв руку, что-то говорил ему, — губы шевелятся, а слов разобрать нельзя, мешает какой-то шум. Шум постепенно нарастает, словно молотом бьет по голове. И голова сильно болит. Появляется Муза, — не то в парче, не то в струящемся шелку. Но ее застилает туман, медленно окутывает ее, — она растворяется в этом тумане, исчезает…

«Пора домой», — это всегда понимают даже очень пьяные. Леонид с трудом поднимается со скамейки и, пошатываясь, направляется к дому…

Открыв ему дверь, Милочка ахнула. Леонид стоял бледный, с блуждающими глазами, пытался улыбнуться.

— Что с тобой? Леня, что?!

— Я… Со мной? Ничего. — Язык у Леонида заплетался, и он улыбнулся жалко, просяще.

Милочка поняла. Втащив его в дом, она удивленно повторяла:

— Какой вид… Какой безобразный вид… Посмотрел бы ты на себя со стороны! Ну как ты мог, Леня, как ты мог довести себя до такого состояния?

Леонид задумчиво моргал.

На голос дочери подъехал на своей тележке Иван Васильевич. Мгновенно поняв, в чем дело, он стал успокаивать дочь.

— Ничего, ничего, дочка, это бывает. Ты лучше уложи его на диван, пусть поспит малость, и все пройдет.

Проснулся Сергей, подошел к ним. Он попросил Милочку принести подушку, а сам осторожно раздел Леонида, снял с него туфли и уложил на диван. Не успел Леонид положить голову на подушку, как тут же заснул.

…За вечерним чаем Милочка только и говорила о брате.

— Что, что могло случиться? Как Леня дошел до этого?

— Кажется, виноват я, — сказал Сергей.

Милочка с недоумением посмотрела на мужа.

— При чем здесь ты?

— Сегодня я разругал его…

— За что?

— За многое… Я выложил ему все, что думаю о той женщине, с которой он познакомился в метро. Сказал, что видел ее в обществе Никонова… Вот тебе результаты воспитательной беседы!

— Господи, в кого он? У нас в семье пьяниц не было!..

— Будет тебе, какой он пьяница? Смалодушничал парень, и все. Завтра он на водку и смотреть не захочет. А как старик отреагировал? — Сергей кивнул головой в сторону большой комнаты, где за занавеской жил Иван Васильевич.

— Защищал его, как и ты!.. С кем, говорит, не бывает. Сегодня папа очень возбужден, — получил письмо из Текстильпроекта. По-моему, ответ на свою заявку. Помнишь, папа послал туда свой проект организации механических мастерских при текстильных фабриках?

— Что же в письме?

— Не говорит. Письмо спрятал под подушку и ничего не сказал, хотя, судя по его настроению, ответ благоприятный.

За вторым стаканом чая Сергей спросил у жены, не забыла ли она, что и в яслях, и в детском саду в воскресенье родительский день.

— Конечно, не забыла!

— Куда ты собираешься — в ясли или в детский сад?

— Ну чего ты дипломатничаешь? Я ведь знаю — тебе хочется поехать в детский сад. Ну и поезжай!

— Хорошо, только ты приготовь гостинец! Может, в кино пойдем?

— Какое там кино? Не можем мы оставить Леонида без присмотра.

— Ничего с ним не случится, — проспит до утра. В случае чего батька присмотрит.

— Нет, Сережа, в кино я не пойду.

— Пойдем хоть погуляем, подышим свежим воздухом.

— Выходи, я переоденусь и догоню тебя.

В большой комнате Сергея окликнул Иван Васильевич, и когда он зашел за занавеску, старик длинными обрубками, напоминающими клешни, достал из-под подушки письмо.

— На, почитай…

Сергей быстро пробежал глазами напечатанное на пишущей машинке письмо.

— Замечательно, Иван Васильевич! — сказал он. — Значит, есть порох в пороховницах!

— Выходит, есть! — ответил тот, радуясь как ребенок. — Ты читал приписку внизу? «Следуемые вам деньги переводим по почте». Дело, конечно, не в деньгах. Но ведь если бы моя работа не пригодилась, не стали бы платить. Не так ли, Сережа?

— Разумеется, кто станет платить за ненужную работу, — ответил тот и торопливо вышел в палисадник. У него перехватило дыхание и слезы навернулись на глаза…

Следом за ним из дома вышла Милочка в простеньком штапельном платье. Глядя на тонкий ее стан, на свежие щеки, никто бы не сказал, что она мать двоих детей.

Сергей подошел к ней, тихо сказал:

— Не зря все-таки я за тобой столько лет ходил! Красивая ты…

— Нашел красавицу! Я уже старуха…

— Если бы все старухи выглядели, как ты, косметологам нечего было бы делать. Закрылась бы целая отрасль промышленности, разорились бы крупнейшие фирмы и, возможно, наступила бы эпоха всеобщего кризиса.

— Я рада, что у тебя хорошее настроение.

— С тобой у меня всегда хорошее настроение.

Некоторое время они шли молча.

Вечер был по-летнему теплый, светлый.

— Удивительно все-таки, — заговорил Сергей, отвечая на собственные мысли, — стоит человеку поверить, что он еще кому-то нужен, как он сразу меняется, даже будто моложе становится!

— Это ты о ком?

— Об Иване Васильевиче, об отце твоем. Кажется, худшего положения, чем у него, не придумаешь, а ведь он хочет работать, приносить пользу. Получил бумажку, в которой написано, что его предложение дельное, что оно будет использовано… Ты бы видела его лицо, когда он показывал мне письмо из Текстильпроекта!..

— Жалко мне его, — сказала Милочка. — Временами он замыкается в себе, часами молчит… А иной раз ведет себя так, словно ничего с ним и не случилось, — шутит, смеется, играет с детьми… Нет, не могу простить маме, что она так жестоко, так бесчеловечно поступила с ним!

— А вот Леонид думает иначе. Говорит, что мать при всех обстоятельствах остается матерью. И каждый месяц посылает ей деньги… Наверное, это великая вещь — уметь прощать людям их слабости, — сказал Сергей.

— Ну нет, не всякую слабость можно простить.

Зажглись фонари. Из парка доносились звуки танцевальной музыки.

— Пошли в парк, — предложил Сергей. — Давно не были.

— Что ты! — Милочка замахала руками. — Забыл, в каком состоянии мы оставили Леню. Да и мне хочется лечь пораньше… Если бы ты знал, Сережа, как я устала!

— Еще бы, мать большого семейства. Да еще школа. Знаешь что, пока ребята за городом, езжай куда-нибудь отдыхать. Купим путевку в дом отдыха под Москву или, еще лучше, на юг, к морю.

— Интересно, как я оставлю вас, троих мужчин? Вы такого тут натворите!

— Ничего, не пропадем, не бойся! Мы с Леонидом можем обедать в столовой комбината, а бате будем стряпать дома.

— Да уж вы настряпаете!.. Никуда я не поеду…

Дома Леонид, посапывая, спал на диване. Рядом с ним сидел в кресле-коляске отец…

Утром Леонид поднялся с трудом. Ему было стыдно, скверно, трещала голова.

Сергей позвал его завтракать.

— Что ты, я на еду смотреть не могу…

В метро, куда они спустились вдвоем, Леонид быстро прошел мимо третьего вагона. Сергей ни о чем не спросил его.

Из дневника Сергея Полетова

6 июня 1964 года

Вести дневник регулярно никак не удается, — нет свободного времени. А хочется. Раскроешь потом тетрадь, и воскресают перед глазами «дела давно минувших дней», — словно вновь их переживаешь. По моим дневникам, наверное, можно написать историю нашего комбината со времен Великой Отечественной войны. Что ж, может быть, такая история и будет когда-нибудь написана…

Конечно, сейчас смешно читать старые записи, еще школьные, наивные, подробные, а иногда и бестолковые… Сейчас писать подробно некогда, физически не хватает времени. Как говорят ученые люди — события отражены. Интерпретации почти нет. А если без шуток — жаль, очень о чувствах, о настроении поговорить хочется. Иногда.

Уже поздно, двенадцатый час ночи. Милочка, подложив руку под щеку, спит. Это ее любимая поза. А мне спать не хочется.

Сегодня случилось нечто такое, о чем грех не писать.

Мы собрались на прогулку, когда Милочка сообщила мне, что Иван Васильевич получил какое-то письмо из Текстильпроекта и спрятал его под подушку. Потом сам Иван Васильевич дал прочитать мне это письмо. Он весь так и сиял.

Я, конечно, сделал вид, что вижу письмо впервые. А составляли его в Текстильпроекте под мою диктовку…

Речь шла о работе Ивана Васильевича, о проекте образцовой механической мастерской при текстильной фабрике. Он ведь по специальности инженер-механик. Мы ему не мешали, были рады-радехоньки, что он чувствует себя необходимым людям. Как ни трудно было ему с чертежами, старик довел свой проект до конца и послал его в Текстильпроект. Я-то знал, что Иван Васильевич здорово отстал и слабо себе представляет современную текстильную фабрику, — он ведь нигде не бывал с самого начала Отечественной войны. А ведь все его надежды были связаны с этим проектом. Я поехал в Текстильпроект и рассказал все начистоту начальнику, Ивану Архиповичу, благо он оказался человеком душевным и отзывчивым. Он понял меня с полслова.

— Я продиктовал секретарше письмо — положительный ответ на заявку И. В. Косарева — и попросил ее послать вместе с письмом тридцать рублей (деньги у меня были с собой) как аванс.

Сегодня, видя радость старика да и Милочки, я не жалел о своем обмане…

7 июня

Не успел вчера закончить запись в дневнике. Было поздно — я лег спать.

Мы долго говорили с Милочкой о житье-бытье. Я предложил ей поехать к морю, отдохнуть. Но она решительно отказалась. Да и как она могла поступить иначе, — не на кого оставить дом, все-таки двое детей и отец.

Временами мне бывает обидно за Милочку, — какую тяжесть мы взвалили на ее плечи. Разумеется, она никогда не жалуется, даже вида не показывает, что ей тяжело, но от этого мне не легче. Я-то знаю, каково ей. Она постепенно превращается в домашнюю хозяйку, а человек она способный и к детям подход имеет, ребятишки в школе ей доверяют, любят ее. Обидно, а что придумать — не знаю…

20 июня

Вот и лето. В этом году оно наступило рано. Под нашим окном давно зацвела сирень, посаженная еще моим отцом. Не сирень — гигантский куст, так она разрослась. В прошлом году у нее появились признаки дряхлости, — засохли ветки, да и цветы стали помельче. Я всерьез занялся сиренью, обрезал засохшие ветки, отрубил одеревеневшие корни, вырыл под деревом большую лунку, положил туда много удобрений, даже навоз и костяную муку, — словом, спас от гибели. Это ведь не просто сирень — это память отца.

24 июня

Узнал, что Анна Дмитриевна Забелина, жена Власова, вчера оформила себе в отделе кадров постоянный пропуск на комбинат. Они с мастером Степановым опять начали колдовать над крашением пряжи из синтетических волокон. Это очень приятно: Анна Дмитриевна умница и настойчива. Она своего добьется. Жаль, что я не могу участвовать в этой работе…

7

Муза Горностаева среди своих знакомых и друзей слыла женщиной опытной, много повидавшей. И не так уж они были неправы.

Единственная дочь обеспеченных родителей, она росла и воспитывалась в лучших традициях русской интеллигентной семьи. Приветливая, вежливая маленькая Муза свободно болтала по-французски: тетка, сестра отца, души не чаявшая в племяннице, разговаривала с ней только на этом языке.

Знание французского определило и будущую профессию Музы. По окончании школы семнадцатилетняя, весьма привлекательная девушка без особых трудов поступила в институт иностранных языков.

Все в институте знали, что эта серьезная студентка с большими зеленоватыми глазами владеет разговорным французским не хуже, чем ее педагоги. Однако у нее хватало ума этого не подчеркивать. Вела она себя скромно, успешно изучала итальянский и испанский языки.

На третьем курсе она познакомилась с ответственным работником Министерства внешней торговли, отцом двух детей. Познакомилась и убедила себя, что влюблена в него — в человека на целых шестнадцать лет старше. В этом для Музы не было ничего из ряда вон выходящего, — просто проявилась эксцентричность ее характера. Еще в восьмом классе школы она написала учителю математики, объясняясь в любви к нему. Не получив ответа, разгневалась и возненавидела учителя. Годом позже совсем не по-детски кокетничала с собственным дядей, и, нужно сказать, не без успеха. Поклонник богемы, любитель приключений, он охотно пошел навстречу желаниям красивой племянницы, и если бы не вмешательство родителей Музы, неизвестно, чем бы это могло кончиться. Потом была длительная связь с знаменитым спортсменом, связь тягостная, мучительная, тянувшаяся до знакомства с будущим мужем.

Окончив институт, Муза получила назначение в Италию переводчицей в советское торгпредство. В этом не было ничего, что могло бы вызвать недоумение окружающих: она была отличницей, великолепно владела языками, — кому же, как не ей, быть переводчицей в Италии или во Франции?

Торговым представителем в Риме оказался ее знакомый из Министерства внешней торговли. И связь, начатая в Москве, продолжалась здесь, под южным солнцем.

Архангельский не привез в Италию семью, мотивируя это тем, что дети уже взрослые и должны учиться в Советском Союзе. На первых порах он тщательно скрывал свои отношения с молоденькой переводчицей, но со временем, отбросив всякую осторожность, стал всюду появляться с нею. В советской колонии в Риме тотчас обратили внимание на роман немолодого человека, отца семейства, с девчонкой. Пошли пересуды. На партийном бюро резко осудили поступок Архангельского, объявили ему выговор и предложили немедленно прекратить связь с переводчицей. Он поехал в Москву, сумел за очень короткий срок развестись с женой и, представив советскому генеральному консулу справку о расторжении брака, попросил зарегистрировать новый брак — с Музой Горностаевой.

Став ее мужем, Архангельский сразу положил конец всем пересудам и сплетням. Однако совместная жизнь с молодой капризной женщиной не принесла счастья ни тому, ни другому. Читая во взглядах окружающих осуждение, они постоянно испытывали чувство неловкости и даже порою угрызения совести, понимая, что из-за своей прихоти сделали несчастными других. А тут еще непонятное поведение родителей Музы…

Она, как примерная дочь, известила родителей, что собирается выйти замуж. Дала понять, что будущий ее супруг хотя и не очень молодой, но достойный, прекрасный человек. Мать и отец не замедлили поздравить ее, пожелать ей счастья.

Через некоторое время Муза послала родителям фотографию, на которой была запечатлена она с мужем возле роскошного лимузина у дверей генерального консульства после регистрации брака. В письме она описывала, какие получила подарки, как отпраздновали свадьбу. Одновременно с письмом она послала родителям посылку с дорогими вещами.

В ответ Муза получила короткое, сухое письмо от отца, в котором он просил в дальнейшем не посылать им никаких посылок. В адрес зятя в письме не оказалось ни слова привета, — будто того и не существовало. Несколько дней Муза ходила под впечатлением холодного отцовского письма и наконец не вытерпела — позвонила по телефону домой. К телефону подошла мать. На все вопросы дочери она отвечала сдержанно, а под конец расплакалась и сказала: «Доченька, разве можно быть счастливой, делая несчастными других? Мы всё знаем, отец очень сердится». После короткой паузы спросила: «Зачем ты это сделала?»

Все стало ясно. Муза не спала ночь: она представляла себе, как оценивают ее брак родители, тетка, многочисленные родственники. Они убеждены, что она развела пожилого, годящегося ей в отцы человека с женой и вышла за него замуж ради его высокого положения и материального благополучия.

«Фу, какая гадость», — громко сказала она в ночной тишине, а наутро заявила Архангельскому, что им лучше разойтись…

Не зная еще как следует характера жены, тот воспринял ее слова как очередной каприз. Однако очень скоро убедился, что жестоко ошибается. Формально они не разошлись, — этого нельзя было сделать в Риме. Но быть мужем и женой перестали.

Спустя некоторое время Архангельского отозвали в Москву. Вернулась в Москву и Муза. Она приехала к родителям, а Архангельский поселился на первых порах в гостинице. Они почти не встречались, за исключением нескольких деловых свиданий для выяснения подробностей, связанных с предстоящим разводом.

Отношения Музы с родителями хотя и стали понемножку налаживаться, но холодок и натянутость оставались. Поэтому она стремилась устроиться самостоятельно. К великому удивлению, родители не только не возражали против ее намерения жить отдельно от них, но и всячески шли ей в этом навстречу. На семейном совете было решено, что тетка уступит ей свою комнату в Сокольниках, а сама переедет жить к ее родителям.

Дом в Сокольниках был неказистый, деревянный, но зато большая, светлая комната на втором этаже всеми тремя окнами выходила в один из многочисленных, похожих один на другой сокольнических проездов.

Муза отремонтировала свою новую комнату. Стены оклеила светлыми обоями, двери и оконные рамы окрасила в белый цвет. Проявив удивительную деловитость, она нашла покупателей и распродала старомодную теткину мебель, а взамен купила новый венгерский гарнитур. Безделушки, красивые абажуры, яркие занавески и покрывала, привезенные из Италии, украсили комнату.

По рекомендации своего институтского профессора она устроилась на работу в отдел технической информации одного научно-исследовательского института, где отлично справлялась с обязанностями переводчицы, хотя и не имела специальной технической подготовки. Работники отдела души не чаяли в красивой, приветливой сотруднице, быстро оценив ее доброту, скромность, общительный характер.

Душевная боль от неудачного замужества начинала утихать, жизнь входила в нормальную колею. Она вела почти затворнический образ жизни: никуда не ходила, ни с кем из старых знакомых не встречалась, все свободное время проводила за книгой. Устав от чтения, шла в парк, — он был рядом, всего в сотне шагов, — бродила в одиночестве по пустынным аллеям. Иногда садилась на скамейку около маленького пруда и подолгу смотрела на зеленоватую воду. Ей казалось, что жизнь кончилась, что впереди нет и не может быть ничего хорошего, — слишком много она повидала, несмотря на свои молодые годы. Такое состояние покоя, грустной умиротворенности нравилось ей, хотя и вызывало недоумение у сослуживцев. Особенно старалась подчеркнуть свое дружеское расположение к ней некая Мурочка, молодая сотрудница библиографического отдела. Она не раз приглашала Музу к себе домой и неизменно получала отказ.

— Так и проживете всю жизнь монахиней? — удивлялась Мурочка. — Неужели вам не хочется пойти в театр, в кино, повеселиться в компании, потанцевать?

— Я свое уже оттанцевала, — невесело улыбалась Муза.

Однажды после работы по дороге домой она встретила Мурочку с высоким, хорошо одетым немолодым мужчиной.

— Легки на помине! — воскликнула Мурочка. — Я только что рассказывала Юлию Борисовичу о вас. Познакомьтесь, пожалуйста.

Юлий Борисович оказался человеком воспитанным, с приятными манерами. Держался он скромно, разговаривал с Музой почтительно. Он предложил Мурочке проводить новую знакомую до Сокольников.

— А мы отправимся с вами, Мурочка, в Сокольнический парк. Там отличный ресторан, — пообедаем вместе, если, конечно, вы не будете возражать.

— Я с удовольствием! — ответила Мурочка игриво. — Только что за эгоизм: почему мы с вами, а не втроем?

— Разумеется, я буду очень рад, если Музе Васильевне захочется провести с нами время.

Муза промолчала.

— Пойдемте с нами, — уговаривала Мурочка, — доставьте нам такое удовольствие. Завтра воскресенье, рано вставать не надо. Пообедаем, послушаем музыку, потанцуем. Как говорится, себя покажем, на других посмотрим.

Для решительного отказа у Музы не нашлось причин. «Тем более что мы втроем», — подумала она и согласилась.

Юлий Борисович проявил необыкновенную щедрость. Он заказал дорогие закуски, отлично разбирался в винах. Ко всему он оказался еще и хорошим танцором.

Так состоялось знакомство Музы Васильевны Горностаевой с Юлием Борисовичем Никоновым.

На первых порах ей показалось, что на ее пути наконец-то появился настоящий человек, что эта связь будет приятной, прочной. Но очень скоро она стала сомневаться в правильности этих своих предположений, хотя видимых причин для сомнений как будто и не было. Юлий Борисович вел себя по отношению к ней в высшей степени предупредительно и корректно. Однако Муза была достаточно проницательной женщиной, чтобы не заметить в нем какую-то неестественность, а временами и фальшь. Особенно смущали ее дорогие подношения, которые он ей делал. Время от времени Юлий Борисович оставлял у нее на несколько дней то сверток, то маленький чемодан. Она не знала содержимого свертков и чемодана, считая недостойным копаться в чужих вещах, но во всем этом ей чудилось что-то нечистое.

И она по-настоящему испугалась, когда он преподнес ей перстень с крупным бриллиантом. Сначала, увидев старинное красивое кольцо, она пришла в восторг. Но потом сняла перстень с пальца и, положив на туалетный столик, сказала:

— Спасибо, Юлий Борисович. К сожалению, я не могу принять от вас такой дорогой подарок.

— Почему? — спросил он с наигранной веселостью. — Я перстень не украл, не купил. Это — остаток прежней роскоши, так сказать, семейная реликвия. Перстень носила моя покойная матушка. Кому же мне его подарить, если не такой прелестной женщине, как вы?

— Я тронута. Но перстень возьмите. Я не могу принять его.

— Скажите, почему вы относитесь ко мне с недоверием? — Юлий Борисович укоризненно посмотрел ей в глаза. — Разве я давал вам для этого повод? Тружусь, как все… Если живу немного лучше, чем многие, так это результат сочетания целого ряда благоприятных обстоятельств. Некоторые дорогие безделушки, как, к примеру, этот перстень, оставлены мне родителями. Трофейное имущество, купленное по случаю, позволило мне прилично обставить свою комнату. Ну и, наконец, трудолюбие! Я всю жизнь трудился и сейчас тружусь не щадя сил… Вы знаете, что я холост, — у меня нет особых расходов, а зарабатываю я прилично. Так почему мне не жить хотя бы немного лучше окружающих и не делать подарки женщине, лучше которой нет и не может быть в целом свете?

Длинная речь Юлия Борисовича произвела на Музу впечатление совершенно обратное тому, на которое он рассчитывал: она не поверила ни одному слову.

— Вы вправе жить так, как вам нравится, — сдержанно заметила она.

— Мне страстно хочется, чтобы вы стали моей женой! — не поняв ее холодности, продолжал Юлий Борисович. — Сколько раз я говорил вам об этом и повторяю снова! Ведь вы не безразличны ко мне, как хотите сейчас показать. Но почему-то всякий раз делаете вид, что не слышите об этом моем желании. Вы не согласились даже побывать у меня дома… Признаюсь, это меня обижает. Я не принадлежу к числу безгрешных, много видел на своем веку женщин, но, уверяю вас, никому не делал такого предложения!

— О, я крайне польщена тем, что вы так великодушно выделяете меня из многочисленных ваших знакомых!.. Но я уже говорила вам, повторяю и сейчас, что никогда не соглашусь стать вашей женой!

Решительный тон Музы задел Юлия Борисовича, не привыкшего получать от женщин отказ. Он встал, подошел к туалетному столику, повертел флаконы с духами, банки с кремом, потом повернулся к ней:

— Может быть, вас тяготит и знакомство со мной?

— Как вам сказать? — ответила она после некоторого раздумья.

Леонид не знал, что, спрашивая Музу о знакомстве с Юлием Борисовичем, он задевает ее больное место…

Муза была права, когда не поверила ни одному слову Никонова, — он действительно жил двойной жизнью и делал это довольно ловко.

В 1951 году он был арестован по делу о продаже под видом отходов шерстяной пряжи. Предварительное следствие установило, что главный механик Главшерсти Никонов Ю. Б. не имел прямого отношения к вопросам сбыта, — следовательно, если он и сыграл в деле какую-то роль, то незначительную. Непосредственный виновник сделки, начальник сбыта главка Голубков, держался твердо, никого из своих сообщников не выдавал. Боясь показательного суда, он брал всю вину на себя и на вопросы следователя об участии Никонова в махинации с пряжей отвечал отрицательно. Никонов, мол, свел его с артельщиками без всякой корысти, думая, что речь действительно идет об отходах. Не выдали Никонова и работники промкооперации.

На этом основании Никонова освободили из-под ареста и взяли у него подписку о невыезде до конца следствия.

Сообразив, что на суде могут возникнуть непредвиденные обстоятельства, Юлий Борисович воспользовался временной свободой, чтобы привести в порядок свои личные дела. Прежде всего под видом дальней родственницы он прописал к себе одну богобоязненную старуху. Положил на ее имя в сберкассу значительную сумму денег и взял от нее письменное распоряжение сберкассе — переводить плату за квартиру.

— А вы, бабуся, получайте каждый месяц сорок рублей и живите, как кума королю, да молитесь за меня богу. В случае, если я исчезну на некоторое время, не бойтесь, берегите вещи и никого в квартиру не пускайте.

Юлий Борисович мог так распорядиться, потому что во время обыска у него на квартире денег не нашли и ничего из вещей не изъяли. Работники МУРа несколько раз перекладывали три шерстяных отреза, хотели было приобщить их к делу, потом махнули рукой и оставили. Воспользовавшись этим, Юлий Борисович реализовал некоторые ценные вещи, другие перепрятал, — он прекрасно понимал, что в случае неблагоприятного исхода судебного процесса ему придется сесть в тюрьму.

На суде дело приняло нежелательный для Юлия Борисовича оборот. Голубков и артельщики, поняв, что показательного суда не будет, сознались в том, что передали подсудимому Никонову Ю. Б. в разное время около сорока тысяч рублей за посредничество.

Юлий Борисович отрицал факт получения денег, врал и изворачивался как мог, но улики были неопровержимы. Его приговорили к трем годам тюремного заключения и взяли под стражу. У всех осужденных, за исключением Никонова, конфисковали имущество.

Казалось бы, карьера Юлия Борисовича на этом должна была закончиться. Но не такой он человек, чтоб легко сдаться. Еще в тюремной камере, ожидая отправки в лагерь, он в деталях продумал свое поведение, чтобы освободиться досрочно и начать все сызнова — не забывая, разумеется, о своих ошибках.

В лагере на первых порах ему было плохо. Подъем в шесть утра, тяжелая, непривычная физическая работа, простая пища. Кругом уголовники, — ругань, матерщина. Он начал было отчаиваться, но помог случай. Однажды его вызвал начальник лагеря и спросил:

— Ты, кажется, инженер-механик по профессии?

Юлий Борисович вздохнул:

— Да, гражданин начальник, был инженером-механиком. Последнее время был главным механиком большого союзного главка.

— Это меня мало интересует. Нам нужен не чиновник, а настоящий механик, хорошо знающий металлорежущие станки. Скажи, ты мог бы руководить нашими механическими мастерскими?

— Мне трудно сразу ответить, гражданин начальник. Дайте возможность сначала ознакомиться с делом, потом уж решать. Не в моих правилах подводить себя и других…

Ответ понравился начальнику лагеря. Он приказал расконвоировать заключенного Никонова Ю. Б. А через пять дней тот был назначен руководителем механических мастерских, где работало более двухсот заключенных.

Юлий Борисович старался изо всех сил и работал, как никогда в жизни. Не шутка — каждый отработанный им день засчитывался за три, таким образом три года тюремного заключения сокращались до одного.

Состоялось знакомство Юлия Борисовича со «знаменитым» дельцом из Львова Аркадием Семеновичем Шаговым, по прозвищу «Папаша», — знакомство, сыгравшее роковую роль в жизни Юлия Борисовича.

Шагов, плотный, среднего роста лысеющий мужчина лет сорока пяти, всегда суетился, куда-то спешил и в разговоре всем говорил «дорогой». Он был мастером на все руки: актер, режиссер, исполнитель эстрадных песен и куплетов. Умел рисовать. Конечно, шедевры он не создавал, но афиши, плакаты и декорации давались ему без труда. Оценив способности Шагова, начальник лагеря назначил его заведующим клубом и руководителем драматического кружка. Завидные должности, дающие Аркадию Семеновичу относительную свободу.

Шагов пользовался популярностью даже у отпетых уголовников. Для этого были особые причины: он был щедр, и у него всегда было курево (это ценилось дороже всего), сахар, консервы, масло, белый хлеб и всякая другая снедь. Как он доставал все это, как ухитрялся прятать от лагерного начальства — оставалось загадкой.

Шагов считался старожилом, знал всех, и все знали его. Надзиратели, воспитатели, сам начальник и его старший помощник по политчасти относились к Папаше снисходительно, прощали ему небольшие шалости. Оберегали его и уголовники.

Как-то однажды вор, новичок в лагере, украл посылку, полученную Шаговым. Аркадий Семенович пришел в ярость, он пошел к старшине уголовников по прозвищу Сашка Кривой и сказал:

— Ну, знаешь, дорогой, если ваши ребята и меня будут обкрадывать, тогда мир перевернется вверх тормашками и не будет в нем никакого порядка.

Украденная посылка была найдена в тот же день и возвращена Папаше в целости и сохранности, там не хватало куска копченой колбасы, ее успел съесть воришка, за что атаман принес Аркадию Семеновичу искренние извинения, точь-в-точь как это делается в дипломатическом мире.

Как-то ранней весной, когда Юлий Борисович только-только осваивался с ролью заведующего механическими мастерскими лагеря, в клубе прорвало водопроводную трубу. Шагов побежал в канцелярию просить о помощи. По дороге он встретил Никонова, остановил его:

— Вот как раз вас-то мне и нужно! Я Шагов, Аркадий Семенович, заведующий клубом и руководитель драмкружка. Многие зовут меня еще Папашей, может, слыхали? — представился он. — В клубе прорвало трубу, срочно пришлите, дорогой, слесаря, иначе вода зальет весь первый этаж.

— О вас я слышал много хорошего, Аркадий Семенович, — любезно ответил Юлий Борисович. — Но, к сожалению, все слесари разошлись по нарядам. — Он задумался на минуту, — не хотелось отказывать лагерной знаменитости. — Может, я сам сумею исправить, — как-никак инженер-механик.

В клубе он перекрыл воду, намочив тряпку цементным раствором, обмотал ею трубу с трещиной.

— Часа через два можете открыть воду. — Он хотел было уйти, но Шагов удержал его:

— Не хотите ли, дорогой, выпить со мной стаканчик крепкого чая и закусить чем бог послал?

Юлий Борисович с благодарностью принял приглашение, — в лагере не часто приходилось пить хороший чай.

Шагов повел его к себе в конуру за кулисами, поставил чайник на плитку и, заперев двери клуба, угостил Юлия Борисовича по-царски: копченой колбасой, сыром, маслинами, консервами и белым хлебом. Так состоялось их знакомство, превратившееся вскорости в дружбу.

Они стали часто встречаться. Однажды, во время очередного пиршества, Шагов сказал Никонову:

— Извините, дорогой, я знаю, по здешнему этикету не принято спрашивать, кто за что сидит. Но мы с вами друзья и, мне кажется, можем нарушить этот неписаный закон. Как вы думаете, дорогой?

— Согласен с вами! Тем более что мне скрывать абсолютно нечего, — ответил Юлий Борисович, приготовляя себе бутерброд с голландским сыром.

— В таком случае рассказывайте, дорогой, как могло случиться, что такой культурный, интеллигентный человек, как вы, специалист высокой квалификации, угодил сюда.

— Честно говоря, по неопытности, за пустяк! — Юлий Борисович рассказал Шагову историю о комбинации с шерстяной пряжей со всеми подробностями и без утайки.

— Ай-яй-яй! — воскликнул тот, выслушав исповедь до конца. — Из-за каких-то сорока тысяч — три года! Многовато… Разве можно так дешево продавать свою свободу, дорогой? Вы при желании могли бы зарабатывать в три, пять, десять раз больше и с меньшим риском.

У Юлия Борисовича загорелись глаза.

— Каким же образом?

— Это особый разговор, — уклончиво ответил Шагов.

— Вы-то сами зарабатывали такие деньги?

— Случалось и больше…

— И тоже попались!..

— Я, дорогой, попался не за это! — Шагов махнул рукой, покачал головой. — Может быть, когда-нибудь расскажу… Никому не рассказывал, но вам, дорогой, расскажу. А теперь хотите послушать приключения делового человека, повесть о том, как он делал деньги?

— С превеликим удовольствием.

— Тогда наберитесь терпения. Если мой рассказ наскучит вам, скажите. Я не обидчивый, не бойтесь. — Шагов заварил свежий чай, опять наполнил кружки, протянул Юлию Борисовичу пачку сахара, целый ворох румяных сушек и приготовился к рассказу.

— Я прошел очень большую, яркую, заполненную интересными событиями жизнь, — начал он. — И чтобы вам было понятно все, начну с самого начала. Не возражаете?

— Что за вопрос, нет, конечно, — согласился Юлий Борисович.

— Мои предки до седьмого поколения были духовного звания, и настоящая моя фамилия Попов. Я потом стал Шаговым, при обстоятельствах, тоже не лишенных интереса. Отец мой первым изменил семейным традициям и вместо духовной семинарии окончил одесское коммерческое училище, а впоследствии стал владельцем крупного дела по экспорту хлеба. За короткое время он накопил большое состояние, и родня простила бы ему измену, если бы он не влюбился в красивую еврейку и вопреки воле родителей не женился на ней, чем вызвал гнев не только отца с матерью, но и всей многочисленной родни. Они отреклись от моего отца и до самой революции не разговаривали с ним. Родился я в благословенном городе Одессе. Я много видел городов, но такого, как наша Одесса, никогда не встречал. Представители каких только наций и народов не встречались тогда у нас! Какие только не совершались сделки за мраморными столиками в кафе. Можно сказать без преувеличения, что всякий, кто хоть немного умел шевелить мозгами, мог делать там деньги.

После короткой паузы во время гражданской войны, когда уехали от нас французы и греки и город захватили большевики, жизнь опять в Одессе стала бить ключом. В годы нэпа в наш порт ежедневно швартовались десятки пароходов, шхун, наполненных заморскими товарами, не говоря уже о контрабандистах, тайком подкрадывающихся к нашим берегам на моторных лодках.

Многочисленные рестораны, кондитерские, кафе, всякого рода бары и увеселительные заведения работали вовсю. На улицах, в особенности примыкающих к порту, шум не утихал до рассвета. Везде музыка, танцы, веселье.

Бывали у нас и грандиозные драки, когда пьяные матросы бежали по улицам с криком «Полундра, наших бьют», сокрушая все на своем пути. Они как дикие звери бросались на матросов с других кораблей, ломали друг другу ребра, нередко и черепные коробки. Даже милиция не всегда рисковала вмешиваться в эти драки, настолько они бывали грозными.

Вы, верно, слышали, что до революции даже во времена нэпа Одессу звали мамой. В это слово вкладывался определенный смысл, — там было раздолье для любителей легкой жизни.

До революции у нас орудовали крупнейшие дельцы со всего земного шара, среди них особенно много греков, турок, обрусевших итальянцев, но, конечно, и своих русских, евреев и армян. Некоторые, захватив ценности, уехали с интервентами, другие остались, затаились, а во время нэпа опять всплыли на поверхность. Дельцы проводили целые дни за мраморными столиками, у Фалькони или в других кофейнях, пили черный кофе, играли в карты, домино, судачили о мировых проблемах и играючи заключали сделки. Продавали и покупали большие партии кофе, какао, шелк, трикотаж, меха, лес. Спекулировали иностранной валютой, торговали золотом, драгоценными камнями, иногда и живым товаром. Дельцы за один день сколачивали целые состояния, разорялись и кончали жизнь самоубийством. Промышляли знаменитые аферисты, медвежатники — взломщики стальных сейфов, налетчики и фальшивомонетчики.

Забыл вам сказать, что я ровесник века, и когда мне исполнилось восемь лет, отец отдал меня учиться в гимназию. К наукам у меня были незаурядные способности, и если бы не воздух нашего города, пропитанный запахом наживы, то весьма возможно, что жизнь моя сложилась бы иначе. Скажите, пожалуйста, зачем мне нужно было уезжать после окончания гимназии в Петербург или Париж и поступать там в университет, когда людей ценили не за знания, а за капитал?

Первая мировая война окончательно расшатала и без того не очень твердые устои общества. Честь, мораль, нормы поведения, не говоря уже о гуманности и милосердии, были забыты начисто.

Мой отец, получив подряд на поставку хлеба для армии, за короткое время очень разбогател и ворочал миллионами. Он купил новый трехэтажный каменный дом в центре города, а дача у него была в Аркадии, у самого моря. На одного члена нашей семьи приходилось теперь чуть ли не три человека прислуги. Я, мальчишка, стал ездить по городу только в фаэтоне, запряженном парой лошадей. А крейсеры «Гебен» и «Бреслау», переданные Германией Турции, обстреливали Одессу и побережье Крыма. Везде и всюду — дома, на улице, даже среди друзей — я только и слышал о деньгах и уверился в их всемогуществе. Мои помыслы были заняты с самого раннего возраста одним: накопить как можно больше денег, разбогатеть любой ценой.

Дом наш всегда был полон дельцов и спекулянтов всех мастей и масштабов, они приходили к нам и вместе с моим отцом намечали планы очередной операции на черном рынке. Наблюдательный паренек, я изучал их повадки, манеру держаться и разговаривать и мечтал о том дне, когда последую их примеру и сам начну делать деньги. Отец решительно отказывался дать мне возможность заняться делом и повторял одно и то же: «Не торопись, успеешь, учись хорошо, придет время, я сделаю тебя своим компаньоном».

Мечтам моего отца не суждено было сбыться, я не только не стал его компаньоном, но и не унаследовал ни одного гроша из его капиталов. Помешала революция. Во времена военного коммунизма мне пришлось изворачиваться, зарабатывать деньги и кормить своих престарелых родителей. Конечно, у отца были деньги в швейцарских и английских банках, но что от них толку. Отец не сумел вовремя уехать и застрял в большевистском царстве, капиталы его лежали без всякой пользы.

Нельзя сказать, что я был совсем новичком на черном рынке, нет, мои первые опыты (тайком от отца) относились ко времени оккупации Одессы войсками Антанты.

Прислушиваясь к разговорам отца с дельцами, я всегда был в курсе стоимости золота и разной валюты. Отец время от времени играл на черной бирже на понижение и зарабатывал на этом сотни тысяч.

Однажды, подслушав поручение отца своим агентам сыграть опять на понижение, выбросить на черную биржу определенное количество валюты и закупить к вечеру, если цены к этому времени будут подходящие, главным образом американские доллары, английские фунты и турецкие лиры, я побежал к матери и попросил у нее взаймы сто тысяч рублей. У меня тоже было тысяч шестьдесят (по тем временам не такие уж большие деньги), и с таким капиталом я пустился в дело.

Распихав новенькие, хрустящие банкноты по карманам, к семи часам вечера пошел на Дерибасовскую, где обычно орудовали валютчики, понаблюдал, по какой цене покупается и продается интересующая меня валюта. Не прошло и получаса, как я все усвоил и приступил к операции. Я подходил к валютчикам и шепотом говорил: «Покупаю доллары, фунты и турецкие лиры». Мелкие дельцы, боясь еще больше потерять на понижении, охотно спускали пошатнувшуюся в цене валюту, а я ее покупал, пока хватало у меня денег. Наутро, как и нужно было ожидать, цены опять поднялись, и, продав часть долларов, я вернул матери долг.

Первая моя операция на бирже была больше чем удачной: за один день — что день, за несколько часов! — я заработал около тридцати тысяч рублей, что равнялось двадцати процентам основного капитала. В уме я уже прикидывал, сколько мне понадобится времени, чтобы сколотить солидный капитал и открыть свое собственное дело.

Услышав протяжный свисток, Шагов насторожился.

— Нам, кажется, пора расстаться, — сказал он. — Продолжим нашу беседу в другой раз.

Юлий Борисович поднялся и поспешил в барак, чтобы быть на месте во время поверки.

Понемногу он привыкал к новой жизни. Днем работал в мастерских, по вечерам читал или играл в шахматы. А когда Шагов бывал свободен, шел к нему в клуб. С питанием тоже более или менее наладилось: он покупал в лагерном ларьке положенное количество продуктов, изредка получал посылки от старухи, которую вселил к себе в комнату, но главным источником его сытости был Шагов. Мало того, что он щедро угощал Юлия Борисовича, он снабжал его кое-какими продуктами: чаем, сахаром, сгущенным молоком, белыми сухарями, изредка даже колбасой. Казалось, все складывалось для Никонова сносно. Лагерники относились к нему терпимо, — по крайней мере не обкрадывали, не ругали на каждом шагу площадными словами. У лагерного начальства он тоже был на хорошем счету и не терял надежды освободиться досрочно. Единственное, к чему он никак не мог привыкнуть, была жизнь в бараке — в большом, длинном помещении с низким потолком, в котором стояли в ряд восемьдесят железных коек. Летом там бывало жарко, душно, хотя все окна открывались настежь. Зимой же воздух, насыщенный запахом грязных тел, пота, влажных портянок, вызывал тошноту. Но самым страшным бичом для Юлия Борисовича был храп, — из-за него по ночам он не мог сомкнуть глаз, всю ночь ворочался с боку на бок, затыкал уши ватой, но ничего не помогало. Только на рассвете он, усталый и измученный, забывался коротким сном, но тут наступало время подъема.

Даже днем этот храп звенел в ушах, сверлил мозг, и Юлий Борисович мечтал избавиться от барака. Спал ведь Шагов у себя в клубе, почему же ему, руководителю механических мастерских, не пользоваться такой привилегией? Чем он хуже других?

Заглянув дня через три к Аркадию Семеновичу «на огонек», Юлий Борисович спросил Шагова:

— Как вам удалось, Аркадий Семенович, переселиться из барака? Я совсем не сплю по ночам и просто не знаю, что делать? Готов спать на голой земле, лишь бы не дышать спертым воздухом «спальни», не слышать страшного храпа!

— Покинуть барак считается серьезным нарушением лагерного режима, — сказал Шагов. — Мне с превеликим трудом удалось завоевать право спать здесь, в клубе…

— Значит, ничего не получится?

— Боюсь, что нет. Попытайтесь поговорить с начальником лагеря, он, кажется, относится к вам неплохо.

— Вряд ли он поможет. — Лицо Юлия Борисовича выражало одновременно печаль и скорбь. — Видимо, я не дождусь свободы, умру от бессонницы, — добавил он.

— Не отчаивайтесь, дорогой друг! Вы молоды, здоровье у вас крепкое. У вас все впереди!

— Впереди я тоже не вижу ничего хорошего… В наших условиях человек, имеющий судимость, подобен члену касты неприкасаемых в Индии — перед ним закрыты все пути-дороги.

— Я не совсем понимаю вас, — Шагов пожал плечами. — Вы что, мечтаете карьеру сделать, собираетесь в недалеком будущем стать министром?

— Нет, но все же… — замялся Юлий Борисович.

— Все эти высокие должности, положение в обществе и прочее — ерунда, суета сует. Делайте деньги, большие деньги, и тогда вы будете иметь все!.. Одеваться у лучших портных, пить дорогие вина, квартиру обставите стильной мебелью, и красивые женщины будут вам доступны. Спрашивается, чего же еще нужно живому человеку? Надеюсь, вы не верите в потустороннюю жизнь?

— Только этого не хватало!

— Вот и надо позаботиться о хорошей жизни на этом свете, памятуя, что маленький человек имеет ряд существенных преимуществ, о которых не знают непосвященные. Прежде всего, его не преследует постоянный страх, что он лишится положения и власти. Он пренебрегает общепринятыми правилами и условностями, — человек он маленький, незаметный, что с него взять? Он не утруждает себя размышлениями о высоких материях, не думает о судьбах человеческих и ни за что не отвечает. Имейте в виду, что посланники и министры страдают, как правило, геморроем и несварением желудка!

— Стало быть, дело за небольшим: уметь, как вы говорите, делать деньги… Но вот беда — этого хотят многие, очень многие. Хотят, но не умеют!

— Вот мы и подошли, дорогой, к основному пункту нашей беседы. Когда приблизится время вашего освобождения, я дам вам несколько советов, причем совершенно безвозмездно! А еще, быть может, укажу на людей, которые помогут вам в начале вашей деятельности на новом поприще.

— А через некоторое время придется снова вернуться сюда, чтобы дышать тошнотворным воздухом казармы… — без особого энтузиазма заметил Юлий Борисович.

— Дорогой, от случайностей никто в жизни не гарантирован. Как говорится, от тюрьмы и от сумы не уйдешь… Но смею вас заверить, что новое занятие, которое я порекомендую, менее опасно, чем, скажем, подледная рыбная ловля… Вы любите рыбачить?

— Нет.

— Напрасно. Рыбная ловля успокаивает нервы. Это удивительно приятное занятие, дорогой, особенно для людей пожилого и среднего возраста, вроде нас с вами… Представьте себе: сидишь на зорьке у реки, под тенью ветвистого дерева, закидываешь удочку в воду, а сам предаешься сладостным мечтам, строишь воздушные замки, сочиняешь сказки. Кругом ни души, тишина! В эти часы ты властелин мира, всемогущ… — По блаженному выражению лица Аркадия Семеновича не трудно было догадаться, что он вспомнил о чем-то очень приятном. — На чем мы остановились? — спросил он и тут же вспомнил: — Да… Так вот, к сожалению, жизнь таит множество опасностей… Даже переход через улицу не лишен известного риска. Но на то человек и наделен разумом, чтобы быть осторожным, беречь себя от возможных случайностей. К этому следует еще добавить, что опасности уменьшаются во много раз опять-таки при помощи денег…

— Извините, — перебил Юлий Борисович, — но боюсь, что эта теория безнадежно устарела и не подходит к нашим условиям, чему доказательство — ваше присутствие здесь, в лагере…

Шагов усмехнулся.

— Ну, дорогой, вы упрощаете вопрос!.. Мое пребывание здесь вовсе ничего не доказывает. Это, так сказать, печальное исключение из правил. Если бы не деньги, я очутился бы за решеткой куда раньше, и, видимо, не один раз… Да, в моей практике разное бывало. Вот, к примеру, случай в Вильнюсе, сразу после войны. Дошли до меня слухи, что там можно приобрести золото и валюту по сходной цене. Не теряя времени я отправился туда, сошелся с нужными людьми — и дело пошло…

Однажды, это было, кажется, на седьмой день моей жизни в этом красивом городе, возвращался я в гостиницу и нес в чемоданчике порядочное количество всякой всячины. Вдруг около меня словно из-под земли вырос человек в штатском и спрашивает: «Что у вас, гражданин, в чемоданчике?» В ответ я сразу в бутылку, — какое, мол, ваше дело? Человек в штатском вытаскивает из кармана синюю книжечку и протягивает мне. Читаю, — там черным по белому написано, что обладатель книжки не кто иной, как оперуполномоченный уголовного розыска.

Положение у меня, сами понимаете, хуже губернаторского, попал, что называется, как кур во щи, имея с собой вещественные доказательства своей виновности. В чемоданчике три тысячи хрустящих американских долларов и двенадцать каратов бриллиантов чистейшей воды. Упрячут меня лет на десять, — в этом сомневаться не приходилось. Нужно отвертеться во что бы то ни стало, отвертеться любой ценой. Разумеется, сперва я встал в позу обиженного и начал говорить высокопарные фразы: что это такое, кто дал право хватать честных советских граждан на улице, попирать их гражданские права в нашем свободном государстве и прочее, и прочее. Не помню уже, какую еще нес чепуху. Вижу, мои слова не производят никакого впечатления. В ответ оперуполномоченный повторяет одно: «Пойдемте в отделение, там разберут». Незаметно изучаю физиономию своего спутника и принимаю решение — рисковать!

В таких случаях нужно сразу огорошить блюстителя порядка предлагаемой суммой. Мелочишкой не отделаться. «Хотите двадцать пять тысяч?» — спрашиваю оперуполномоченного. Тот от неожиданности заморгал глазами, проглотил слюну и, не веря собственным ушам, хриплым голосом переспросил: «О чем вы это?» — «Предлагаю вам двадцать пять тысяч наличными. Это примерно ваш двухлетний оклад», — отвечаю ему. «Как же так», — бормочет оперуполномоченный. «Очень просто, — успокаиваю я его, — отпустите меня подобру-поздорову и получайте кругленькую сумму. Попрошу вас только об одном: деньгами не шикуйте, иначе попадетесь и потянете за собой меня». Мой спутник ничего не отвечает, но шаги наши по мере приближения к отделению милиции замедляются: верный признак того, что рыбка клюнула. Меня не проведешь, я опытный воробей: понимаю, что оперуполномоченный готов взять деньги. Однако сразу сделать это он не может, — ему нужно время, чтобы внутренне подготовиться, а может быть, выдумать мотивы и оправдаться перед самим собой. В общем, штучки сентиментальных интеллигентишек всех времен и народов!.. «Ладно, — говорит, — давайте деньги и можете идти куда хотите». Легко сказать — давайте деньги. Не будешь же отсчитывать их на улице, да и денег-то таких не было у меня с собой. Но теперь я мог диктовать ему свою волю. «Договорились, — отвечаю. — Пойдемте со мной до гостиницы. Вы посидите в ресторане, а я через десять минут вынесу вам деньги, завернутые в газетную бумагу, и незаметно оставлю на вашем столике, проходя мимо». Конечно, можно было пригласить его в номер, но, сами понимаете, мне не хотелось видеть его у себя, — в гостиницах много любопытных глаз.

Оперуполномоченный молча посмотрел на меня, — я прочел его мысли, как в открытой книге. «Не бойтесь, я вас не обману, это не в моих интересах, — успокаиваю его. — Не откажите ответить только на один вопрос: чем было вызвано ваше внимание к моей скромной персоне?» — «Дом, откуда вы вышли, у нас на подозрении. Мы следим за ним. По нашим сведениям, там орудуют спекулянты…»

Мы повернули назад, и все произошло, как я предполагал. Поднявшись к себе, я первым долгом постарался избавиться от чемоданчика, — сдал его в камеру хранения. Это на всякий случай, — осторожность никогда не мешает. Потом отсчитал двадцать пять тысяч рублей, аккуратно завернул их в газету и спустился в ресторан. Квитанцию от камеры хранения держал наготове, чтобы в случае чего уничтожить. К счастью, этого делать не пришлось. В тот же вечер я уехал из Вильнюса, предварительно известив тамошних дельцов, что за ними следят…

— Вам просто повезло, — встретились со сговорчивым представителем власти. Чаще бывает по-другому, — сказал Юлий Борисович.

— Конечно, дорогой, могло быть и по-другому, — согласился Шагов. — Я встречался и с идейными тоже. С ними труднее. Однажды — дело было в Одессе — я закупил на черной бирже порядочное количество иностранной валюты (откровенно говоря, в то время представлялась возможность перебраться в Турцию, и я готовился к этому). Уложив ее в докторский саквояж, иду себе как ни в чем не бывало. Откуда ни возьмись молодой человек в кожаной тужурке. И задает стандартный вопрос: «Что у вас в саквояже?» Отвечаю хладнокровно: «Грязное белье, несу к прачке в стирку». Молодой человек рассердился и строго говорит: «Вы, гражданин, бросьте эти штучки, — не в цирке. Лучше покажите, что несете?» Я собираюсь с духом и спрашиваю: «Сколько?» Видимо, тут я дал маху, — недооценил человека. Видели бы вы лицо моего собеседника после этого «Сколько»! Он побагровел и, сверкая глазами, закричал: «Я покажу тебе «сколько», паршивый спекулянт! Пойдем со мной»…

— Вот видите, деньги не всегда помогают! — заметил Юлий Борисович.

— Там, где не помогут деньги, что бывает редко, поможет сообразительность. Думаете, дорогой, я попался в тот раз? Ничего подобного! Покорно следую за молодым человеком по набережной и — секундное дело — бросаю саквояж в море.

— Разве это могло вам помочь? — спросил Юлий Борисович.

— А как же? Вещественных доказательств, что у меня была валюта, нет? Нет. Свидетелей тоже не имеется. Остается только утверждение уполномоченного уголовного розыска. Но разве на этом основании можно осудить человека? Ни в коем случае, тем более что задержанный категорически отрицает свою вину.

— Но могли же они достать саквояж со дна моря?

— Могли. Больше того, наверняка достали в тот же день. Но какое и это могло иметь значение? Кто и как мог доказать, что извлеченный со дна моря саквояж с долларами принадлежит мне? Никто, никак!.. Молодой человек в кожанке оказался не только идейным, но и на редкость сообразительным. Поняв, что со мной ничего нельзя сделать, он выругался, послал меня ко всем чертям и пригрозил, что мы еще встретимся. Конечно, тут у него были и другие, менее идейные соображения. Приведи он меня, голого как сокол, в управление, его не погладили бы по головке: он ведь прошляпил дело, позволив мне избавиться от вещественных доказательств. Надеюсь, дорогой, вы поверите, если я скажу, что у меня не было никакого желания встречаться с ним вновь. Жаль было, конечно, что плакали мои денежки, но в нашем деле без потерь нельзя, лишь бы уцелела голова! Отъезд в Турцию тоже лопнул. С пустыми карманами в Стамбуле делать нечего. В лучшем случае можно стать банщиком в знаменитых турецких банях. Сами понимаете, такого рода занятие не для меня.

С каждым днем дружба между Шаговым и Юлием Борисовичем крепла. Почувствовав, как говорили в старину, родство душ, они беседовали друг с другом совершенно откровенно. Юлий Борисович, не стесняясь, рассказывал об обидах, нанесенных ему советской властью с юных лет за то только, что его отец имел несчастье быть городским головой. Он вслух мечтал о красивой жизни где-нибудь в Швейцарии, недалеко от Голубого озера, или на Лазурном берегу во Франции.

— Живут же там люди, — вздыхал он. — Живут без забот и хлопот, без политики, без необходимости вечно хитрить и приспосабливаться… Представьте себе фешенебельные гостиницы, изысканные обеды в обществе прелестных дам, казино, прогулки на белых быстроходных яхтах. Обо всем этом мы можем только мечтать!..

— Для такой жизни нужны деньги, много денег, — говорил Шагов. — Мне кажется, что у нас в России делать деньги легче, чем за границей. У нас мало кто знает цену больших денег, а там люди только тем и заняты, что делают деньги. И какие люди! Великие мастера своего дела. Чтобы пробиться среди них, занять местечко под солнышком, нужно иметь редкую голову и стальные мускулы, иначе сомнут, сотрут с лица земли!

Шагов заваривал чай, доставал закуску, нарезал колбасу, и они предавались мечтам о будущем.

8

Приближалось время досрочного освобождения Никонова. Он уже считал дни и часы, когда наконец снова обретет свободу. Иногда сомневался: а вдруг раздумают, не освободят? Ведь речь шла о досрочном освобождении… Однако, будучи оптимистом и веря в свою судьбу, он отбрасывал эти мрачные мысли. Он мысленно строил обширные планы, и в нем опять просыпались честолюбивые желания — ему по-прежнему хотелось жить в свое удовольствие, иметь все, что пожелает душа. Но как? Снова пуститься в сомнительные операции? Но ведь достичь нормальными путями элементарно приличных условий жизни едва ли будет возможно. При наличии у него судимости ни один кадровик не даст ему руководящую работу с приличным окладом, а о персональной ставке и говорить не приходится… Подобные рассуждения приводили Юлия Борисовича в уныние. Он не мог даже представить себе, как будет жить на оклад рядового инженера. О своей особе он был высокого мнения, считал себя человеком незаурядным, утонченным, — следовательно, по его мнению, не было ничего зазорного в том, что и запросы у него повышенные.

Конечно, при желании можно воспользоваться расположением к нему Аркадия Семеновича Шагова и при его помощи делать, как тот любил выражаться, деньги. Вот ведь человек, — жил широко, красиво, ворочал большими деньгами и ни разу не привлекался. В лагерь он попал, видимо, по делу, не имеющему никакого отношения к его валютным операциям. По какому именно, Шагов не говорил, спрашивать его не принято, да и неловко. У каждого свои слабости, тут уж ничего не поделаешь. Не будем строгими моралистами, не станем осуждать людей за их слабости. И здесь, в условиях лагеря, Аркадий Семенович тоже сумел завоевать определенные привилегии. Все те же материальные возможности. Как ни говори, деньги при умелом их употреблении — могучая сила. Впрочем, все это пустые рассуждения, сперва их нужно заиметь, эти деньги, а потом уж подумать, как ими пользоваться. Шаговские слабости или пороки Юлия Борисовича не касаются, он искренне благодарен Шагову за ласку и бескорыстную помощь. Греха таить нечего, без этой помощи было бы очень туго.

К великому сожалению, ни одна, даже мелкая, комбинация не обходится без риска. Можно было бы и рискнуть, если бы… Над этим Юлий Борисович ломал голову не одну бессонную ночь. Пришлось снова обратиться к видавшему виды многоопытному Шагову.

— Как вы думаете, Аркадий Семенович, есть возможность теперь перебраться за границу? — спросил Никонов при очередной встрече.

— К чему вы это? — удивился тот.

— Так, на всякий случай… Скажем, ценой большого риска человек заимел немного денег. А дальше что? У нас даже тратить их толком нельзя. Сейчас же обратят внимание. Живет, мол, гражданин не по средствам, откуда у него деньги, где он их добывает? И пошла писать губерния. Вот если бы можно было перебраться туда с валютой или камешками… — Юлий Борисович даже губы облизнул.

— Трудно, очень трудно, особенно нашему брату, — сказал Шагов. — Давайте перечислим, какие есть для этого возможности. Прежде всего, туристские поездки. Но это не про нас. Человека с сомнительной биографией, в особенности имеющего в прошлом судимость, за границу не пустят. Следовательно, этот вариант отпадает. Подумаем о другом. Переход границы нелегально. Весьма опасное занятие, почти невозможное. Нужно дойти до ручки, чтобы решиться на такое. Третья возможность — родственники из-за границы приглашают вас погостить. Для этого прежде всего нужно, чтобы они были, эти родственники… Положим, можно организовать, чтоб были. Тут дело в цене. Вы можете получить вызов из любой страны, это я вам могу гарантировать. Но — пустят ли вас погостить, вот в чем загвоздка!

— Выходит, об этом и думать нечего…

— Почему же? Думать можно и должно, на то человеку голова дана, а что получается от этих дум — совсем другой разговор, — пошутил Аркадий Семенович. — Впрочем, есть еще одна лазейка, не очень надежная, но все же лазейка, главным образом для любителей острых ощущений. Связаться с представителями иностранных органов, оказать им кое-какие услуги с условием, что со временем они помогут перебраться по ту сторону границы. При этом следует иметь в виду, что такие представители — люди коварные, для них нет ничего святого, и они очень даже свободно могут подвести под монастырь своего партнера. Я знал одного человека нашего круга, ставшего на такой путь, он связался с американцами, долго играл опасную игру и проиграл начисто. Сперва все шло хорошо, моего знакомого использовали вовсю, постоянно кормили обещаниями, а потом отреклись от него за ненадобностью. Словом, выжали из него все, что могли. Не приведи бог очутиться в таком положении. И вообще, скажу вам, заниматься подобного рода делами негоже для серьезного дельца. У каждой профессии есть своя мораль, своя этика, даже у последних воров, в этом вы могли убедиться здесь, в лагере. Решился ты делать деньги — пожалуйста, делай себе на здоровье, но в политику не вмешивайся, это к хорошему не приведет. У нас все строится на доверии, иной раз слово уважаемого дельца имеет для меня куда большее значение, чем любой документ, формальная расписка или, скажем, вексель в добрые старые времена.

— Вы абсолютно правы, пусть политикой занимаются те, у кого есть вкус к этому, — согласился Юлий Борисович.

Согласиться-то согласился, но в душе у него поднялся глухой протест. Ему показалось, что его загнали в заколдованный круг, из которого нет выхода, потому что круг этот со всех сторон окружили капканами. Хочешь жить тихо, мирно, как живут все, — вертись по кругу и не суйся. Один неосторожный шаг в сторону — и непременно угодишь в капкан. Находятся же люди, болтающие о какой-то свободе!.. Какая, к черту, свобода, когда везде и всюду тебя преследует закон? Нет, он, Юлий Борисович Никонов, не будет вечно влачить нищенское существование, — он не рожден для этого. Только бы выйти на свободу, а там он покажет себя!

Дня через три, сдав мастерскую вновь назначенному инженеру и подписав акт по всей форме, Юлий Борисович вздохнул, словно с его плеч сняли тяжелый груз. В хорошем настроении направился он в клуб к Шагову. И опять сидели они за чашкой чая, вели непринужденный разговор, словно находились не в тесной конуре с низкими сводами, а в светлом зале дорогого ресторана.

Шагов признался, что, искренне радуясь освобождению друга, он печалится о потере такого приятного собеседника, как Юлий Борисович. Тот в свою очередь заверил, что не забудет до конца своих дней все, что сделал для него милейший Аркадий Семенович, и при первой возможности постарается отплатить ему тем же.

— Не будь вас, не знаю, как бы я пережил этот нескончаемый год, и вообще неизвестно, сумел бы выжить? — с искренним чувством говорил Юлий Борисович. Сегодня он был сильно возбужден.

— Сумели бы. Человек создан так, что привыкает ко всему, приспосабливается и живет, — пофилософствовал Аркадий Семенович. — Мне, дорогой, еще долгонько сидеть здесь, — сказал Шагов, — но рано или поздно освободят. Встретимся с вами в Москве, отпразднуем нашу встречу… А теперь скажите, если, конечно, не секрет, чем думаете заниматься дома?

— Как чем? Поступлю куда-нибудь рядовым механиком, буду ишачить. Другого-то выхода у меня нет!

— И получать девяносто целковых в месяц? Как говорится, сыт будешь, но жира не накопишь… А деньги на жизнь есть у вас?

— Не так много, но кое-что найдется… За это время друзья присылали мне посылки, платили за квартиру, переводили сюда положенные пятнадцать рублей в месяц. Все же, по моим расчетам, тысчонки полторы должно остаться…

— На такие деньги далеко не уедешь! — Шагов оглядел своего собеседника с ног до головы так внимательно, будто видел его в первый раз, и спросил: — Хотите, дам вам адрес одного надежного человека, который в случае надобности придет вам на помощь?

— В каком смысле?

— В самом прямом. Скажем, наступает такой момент, когда вам становится невмоготу и вы решаетесь изменить образ жизни… Бывает ведь такое?

— Безусловно! — охотно согласился Юлий Борисович.

— Вот тогда вы явитесь к нему, и он научит вас, как быть и что делать. Он человек очень умный, — осторожный, как олень, и хитрый, как лиса… живет себе на свете безобидный, набожный еврей, соблюдает все положенные верой обряды, не ест трефного, посещает синагогу, ухитряется помогать бедным из своей скудной пенсии Если вы ему понравитесь и будете следовать его советам, дела у вас пойдут как по маслу.

— Я с удовольствием познакомлюсь с таким умным человеком! — ответил Юлий Борисович, думая про себя, что такое знакомство ни к чему не обязывает, а пользу может принести большую.

— Тогда слушайте и запоминайте. Записывать не надо. В дачной местности Красково, под Москвой, — это по Казанской дороге, — на Красноармейской улице, в доме семнадцать живет Казарновский Соломон Моисеевич. Он известен больше по кличке Борода… Адрес повторить или запомнили?

— Запомнил.

— Если надумаете и придете к нему, передайте от меня привет и скажите, что это я посоветовал вам побывать у него. О чем бы он вас ни спросил, говорите всю правду. Борода проницателен, — заметив, что вы, дорогой, хитрите, не пожелает иметь с вами дела. Имейте в виду, деньги для него не играют большой роли.

— Зачем же тогда он занимается делами?

— Из спортивного интереса… Вы, дорогой, конечно, такое и не представляете себе. У него столько денег, что хватит до конца жизни не только ему, но и его детям, внукам и правнукам. Скажу больше — иногда он даже как бы тяготится своим богатством. Но остановиться не может…

— Странно! Очень странно…

— Ничего странного нет. Делать большие деньги — это своего рода наркотик. Вы — азартный игрок, вы затеяли интересную комбинацию и, словно полководец, наметили стратегию и тактику баталии, пустили в ход все свои способности: ум, хитрость, ловкость. Сражение началось — кто кого? Нервы ваши напряжены до предела: ведь ставка в этой игре — ваша свобода, а может быть и жизнь. Как вы думаете, что вас интересует при такой ситуации прежде всего? Ну конечно же исход сражения, а потом уже деньги. Все это, правда, относится к людям крупным, масштабным. У мелкого и комбинации бывают мелкие и горизонт узкий…

— Какие же нужно иметь нервы, чтобы пускаться в такого рода занятие!.. Нет, не каждому это дано!..

— Совершенно верно, не каждому! — согласился Шагов, и глаза его на миг блеснули азартным огнем. — Попробуйте, дорогой, перехитрить десятка полтора молодцов, специально поставленных, чтобы помешать вам жить и работать. Оттолкните локтями десятки других дельцов, готовых перехватить куш. Все это позади, вы вышли победителем в этой отчаянной игре! Теперь вы можете позволить себе отдых на лучших курортах или совершить путешествие в первом классе парохода, покупать красивые вещи и задаривать любовницу, если она у вас есть. Единственно, что требуется от вас, — это быть осмотрительным и не привлекать к своей персоне внимания блюстителей порядка.

— Вы так увлекательно описали все, что мне самому захотелось хоть завтра вступить в эту игру!

— Не спешите, дорогой! Вернувшись домой, сперва пропишитесь, обязательно устраивайтесь на работу, — одним словом, легализуйтесь. Потом уж решите, как вам быть…

В пятницу вечером в большом зале лагерного клуба происходила сессия выездного суда. Клуб был битком набит. Предстояло рассмотрение дел по досрочному освобождению большой группы заключенных, в том числе и Юлия Борисовича.

Когда секретарь суда назвал его фамилию, он вскочил с места и, смертельно побледнев, подошел к столу. Все обошлось благополучно. Вернувшись после короткого совещания, председатель суда огласил решение о его досрочном освобождении.

Утром Юлию Борисовичу выдали железнодорожный литер до Москвы и семьдесят четыре рубля шестьдесят копеек, заработанных за год.

Вот она, свобода! Поезд отходил со станции, находящейся в семи километрах от лагеря, только вечером, но Юлию Борисовичу не терпелось. Тепло попрощавшись с Шаговым, с маленьким чемоданчиком в руке он вышел на дорогу, ведущую к станции. Было хоть и прохладно, но солнечно. Приближалась осень.

Через каждые пятьдесят шагов Юлий Борисович останавливался и голосовал автомашинам, мчавшимся мимо него с бешеной скоростью. Он не чувствовал усталости. Наконец шофер большой грузовой автомашины затормозил и, высунувшись в боковое окошко, спросил:

— Вам куда?

— На станцию.

— Ясно. Садитесь.

Юлий Борисович забрался в кабину и сел рядом с водителем. Тот внимательно посмотрел на него.

— Из лагеря?

— Да.

— Долго сидел?

— Не сидел, в командировку ездил, — почему-то соврал Юлий Борисович.

Шофер покачал головой. Он, видимо, не поверил, но ничего не сказал.

На станции Юлий Борисович пошел в ресторан и с удовольствием пообедал. Потом купил билет до Москвы в мягком вагоне. Пользоваться литером он не хотел.

К вечеру на станцию стали стекаться остальные, но Юлий Борисович держался в стороне и старался не замечать их. Отныне его ничто не связывало с ними!

Скорый поезд подкатил к платформе, Юлий Борисович забрался в купе, попросил проводницу постелить постель и, выпив стакан крепкого чая с лимоном, с наслаждением вытянулся на мягкой постели с чистым, хрустящим бельем.

В Москве все шло гладко. Старуха сберегла его комнату со всеми вещами в целости и сохранности. В отделении милиции ему выдали новый паспорт, прописали по месту прежнего жительства и пожелали не повторять ошибок прошлого.

Скрепя сердце Юлий Борисович пошел на камвольный комбинат в надежде, что ему подыщут там подходящую работу. «Квалифицированные механики на улице не валяются», — подбадривал он себя.

Но Власов встретил его сухо, недружелюбно, даже сесть не предложил.

— Я насчет работы, Алексей Федорович. Думаю, что смогу быть полезным, — работал здесь не один год и хорошо знаком с оборудованием, — заискивающе сказал Юлий Борисович.

— Могу предложить вам должность дежурного теплотехника, — ответил Власов после короткого раздумья.

— Почему дежурного теплотехника? Я ведь высококвалифицированный инженер-механик. На этом комбинате был главным механиком, потом в Главшерсти…

— То было давно, когда все думали о вас иначе, — перебил его Власов, потом спросил: — Как вы сами думаете, должен человек нести ответственность за свои неблаговидные поступки?

— Я понес жестокое наказание, — целый год отсидел!

— И решили, что это все? Вы забыли о моральной стороне дела… Впрочем, этот разговор ни к чему. Другой работы у нас нет. Хотите работать дежурным теплотехником — пожалуйста. Идите в отдел кадров и оформляйтесь, я дам указание. — Власов встал, ему противно было разговаривать с этим типом.

— Нет, эта работа мне не подходит, — ответил Никонов, направился было к выходу, но, остановившись у дверей, повернулся к Власову. — Не думал, что вы такой мстительный! Считал, что вы понимаете, что тогда я выполнял чужую волю… И что же по-вашему, — если человек один раз поскользнулся, так он навсегда лишается места под солнцем и права на труд?

— Не обманывайте себя. Вы не случайно поскользнулись. Образ вашей жизни, ваше поведение во всем, даже в мелочах, должны были привести вас к тому, к чему и привели.

— Ничего, я еще встану на ноги! Тогда посмотрим. — И он вышел из кабинета.

В поисках работы Юлий Борисович побывал в разных учреждениях, посетил десятки фабрик, и везде ему предлагали место рядового инженера. Дни проходили, сбережения таяли, а он никак не мог отрешиться от старых привычек: посещал рестораны, приглашал к себе женщин, угощал их вином, фруктами…

Узнав, что Толстяковы живут на даче, он направился в Софрино. Юлий Борисович надеялся, что Василий Петрович может оказаться ему полезным, — без сомнения, у него сохранились старые связи. Да и с Ларисой не мешало бы возобновить прежние отношения, — она женщина волевая, энергичная…

На даче он обнаружил полнейшее запустение. Толстяков, больной, раньше времени состарившийся, безразличный ко всему, не удостоил своего бывшего оруженосца даже короткой беседы. В ответ на приветствие он молча кивнул и снова погрузился в книгу, которую читал. А Лариса Михайловна, увидев его, спросила с явным раздражением:

— Зачем пожаловал?

— Хотел узнать, как вы живете, и засвидетельствовать свое почтение…

— Напрасно беспокоились!.. И вообще я посоветовала бы вам забыть наш адрес…

Юлий Борисович не верил своим ушам: это говорила та самая женщина, которая недавно устраивала дикие сцены ревности и плакала на его груди. Нет, с миром решительно что-то случилось!..

Иногда он вспоминал о Бороде, но прежде чем являться к нему, нужно было легализоваться, как разумно советовал Шагов.

Юлий Борисович начал было отчаиваться, но помог случай.

Как-то в ресторане «Арагви» он встретил бывшего артельщика, тоже причастного к сделке с шерстяными отходами и чудом избежавшего суда. Узнав о бедственном положении Юлия Борисовича, он обещал помочь и сдержал слово: позвонил на следующий день и дал адрес трикотажной фабрики, где работал его знакомый. И Юлий Борисович тотчас же поехал на эту трикотажную фабрику к главному инженеру Голованову.

Фабрика оказалась обыкновенной кустарной мастерской с допотопным оборудованием, но имела все признаки большого предприятия: проходную будку с вахтером, одетым в полувоенную форму, окошечко с табличкой «Бюро пропусков», контору, где по сторонам неширокого коридора с крашеным скрипящим полом теснились многочисленные кабинеты начальства.

Юлий Борисович вошел в маленький кабинет главного инженера. Узнав, от кого посетитель, Голованов пригласил Юлия Борисовича сесть, внимательно ознакомился с его документами.

— Очень хорошо, — изрек он наконец. — Хочу вас предупредить заранее, — оборудование у нас изношенное, разнотипное. Нам нужен механик опытный, не гнушающийся черной работы. К сожалению, платить много не сможем, по штатному расписанию механику полагается у нас девяносто рублей в месяц, иногда бывает и прогрессивка…

Юлий Борисович сокрушенно вздохнул, но на Голованова это не произвело впечатления.

— Я покажу вам наши цеха и, если вы согласитесь работать у нас, представлю директору.

В больших залах одноэтажного дома разместились цеха — мотальный, вязальный, швейный и отделочный, а во флигеле рядом в облаках густого пара работали несколько полуголых красильщиков.

На складе готового товара, куда они зашли, лежали штабеля безвкусных дамских кофточек, жакетики, свитера из хлопчатобумажной пряжи и коричнево-серые полупуховые платки двух размеров.

Тронув рукой плохо окрашенные кофточки грязно-синего цвета, Юлий Борисович спросил:

— Берут?

— Еще как! — ответил главный инженер.

Директор, вялый, пожилой человек, всецело доверившийся главному инженеру и, видимо, мало вникающий в дела фабрики, не возражал против приема на работу товарища Никонова.

— Установим вам, как полагается, месячный испытательный срок, вы познакомитесь с фабрикой, мы поближе узнаем вас и окончательно оформим. Будем надеяться, что сработаемся, — сказал он.

Так честолюбивый опытный инженер Юлий Борисович Никонов стал главным механиком бывшей кустарной артели. Работа была не пыльной. Дисциплины никакой — приходи на работу и уходи, когда хочешь. Слесари-ремонтники оказались опытными, знающими свое дело людьми. Им давали прилично зарабатывать, и потому они старались выжать из старого оборудования все, что только можно.

Юлий Борисович догадывался, что руководители фабрики совершали какие-то комбинации, но какие, он не знал, да и не старался узнать: раз его не вовлекали в эти дела, значит, не доверяли.

При небольшом окладе сбережения его быстро таяли, и, взвесив все свои обстоятельства, он решил в ближайшие дни съездить в Красково к всемогущему Бороде. Все это время он ждал, когда представится такая возможность.

В субботу после работы, не заезжая домой, Юлий Борисович поехал в Красково. Сидя в электричке, он внушал себе, что посещение Бороды ни к чему его не обязывает: приедет, познакомится, послушает, что скажет этот маг-чародей, и все. Никаких обещаний и сделок до тех пор, пока не убедится в абсолютной безопасности предприятия, если таковое будет предложено. Он — стреляный воробей, его на мякине не проведешь!..

Сойдя на платформу дачного поселка, он легко нашел Красноармейскую улицу, никого не спрашивая. Дом номер семнадцать на этой улице ничем не отличался от большинства других дач: высокий забор, сад и в нем деревянный домик.

На звонок калитку открыла седая, опрятно одетая старуха.

— Вам кого? — спросила она, преграждая незнакомцу путь в сад.

— Я к Соломону Моисеевичу! — бодро ответил Юлий Борисович.

— А по какому делу?

— Привез привет от одного его близкого друга.

— Минуточку. — Старуха бесцеремонно закрыла калитку перед самым его носом и велела подождать. Скоро она вернулась и пригласила Юлия Борисовича в дом.

В большой комнате, обставленной старинной мебелью, его встретил худой, невысокий старик с окладистой бородой. Одет он был скромно: черный костюм из дешевого полушерстяного материала, старомодная трикотажная сорочка в полоску, домашние тапочки.

— Я привез вам привет от Аркадия Семеновича Платова, — сказал Юлий Борисович с подчеркнутым уважением. — Судьба свела нас вместе в отдаленных местах, и должен признаться, что если бы не он, то вряд ли я сегодня стоял бы перед вами.

— Юлий Борисович Никонов, если не ошибаюсь? — Голос у Бороды оказался мягким, певучим.

— Совершенно верно!

Заметив удивление на лице Юлия Борисовича, Борода улыбнулся и объяснил:

— Я давно жду вас. Садитесь, пожалуйста. Аркадий известил меня о вашем возможном посещении. — Борода устроился в кресле, а гостя посадил на диван. — Очень приятно, что вы не забываете добро. Это характеризует вас с самой лучшей стороны… Рассказывайте, как вы устроились, как живете?

— Хвастаться особенно нечем… Работаю механиком на трикотажной фабрике за девяносто рублей в месяц.

— Какая это фабрика?

— Числится под номером восемнадцать, в Черкизове.

— А… Там главный инженер Голованов?

— Совершенно верно. Вы его знаете?

— Так, немножко, — Борода улыбнулся. — Я хотел было спросить вас кое о чем, но надобность в этом отпала, — мне рассказали о вас…

— Кто же мог рассказать? — Юлий Борисович пожал плечами.

— Свет не без добрых людей, — уклончиво ответил Борода.

— Что же вам рассказывали обо мне?

— Все хорошее, между прочим и то, что вы весьма увлекаетесь женщинами. Как видите, я знаю о вас все или почти все.

— Но это преувеличение, я женщинами увлекаюсь не больше, чем все холостые мужчины моего возраста, — почему-то стал оправдываться Юлий Борисович.

— Даже если больше, что из этого? Кто в молодости не любил женщин! Со временем это проходит. — Глаза у Соломона Моисеевича стали лукавыми, и, чтобы переменить тему разговора, он спросил: — Вы обедали?

— Не обедал, но не голоден. Я закусил по дороге.

— Софья Григорьевна, — позвал Борода, — не пора ли нам пообедать? Кстати и наш гость покушает с нами, — добавил он, когда старуха появилась у дверей.

Обед был скромный: щи, котлеты и, вместо третьего, чай.

— Вы уж извините, живем мы скромно, — сказал Борода, — вино бывает у нас только по большим праздникам, да и пить некому.

За обедом завязался оживленный разговор, и между прочим Борода поинтересовался: не делал ли Голованов попытку привлечь Юлия Борисовича к делу?

— Впрочем, они мелко плавают, и доходы у них мизерные, — добавил он.

— Признаться, я стараюсь держаться в стороне и не вникать в их дела, — сказал Юлий Борисович.

После обеда хозяин повел гостя в сад, показал фруктовые деревья, небольшой, но тщательно обработанный огород, множество цветов перед террасой и вдоль дорожек.

— Люблю копаться в земле, — лучший вид отдыха! И, если хотите, эликсир долголетия. Как вы думаете, сколько мне лет?

Юлий Борисович внимательно посмотрел на сухопарую фигуру старика, на его свежее, краснощекое лицо без единой морщинки, живые черные глаза и сказал наугад:

— Я бы дал вам лет пятьдесят пять, не больше.

Тот рассмеялся.

— Хорошо бы так!.. К сожалению, скоро семьдесят.

Юлий Борисович стал прощаться, но Борода удержал его:

— Подождите минуточку. Как у вас сейчас с деньгами?

— Не блестяще…

— Я могу одолжить вам немного денег. Вернете потом, когда не будете стеснены в средствах…

— Спасибо, мне неудобно… — Юлий Борисович был смущен предложением Бороды.

— Всегда следует помогать ближнему, — иначе добро не зачтется!

Борода пошел в дом и, вернувшись минут через десять, протянул Юлию Борисовичу маленький сверток.

— Тут тысяча рублей, — сказал он и проводил гостя до калитки.

— Право, не знаю, как вас благодарить! — Юлий Борисович с чувством пожал худую, но крепкую руку старика.

— Не стоит благодарности! На той неделе загляните, — может быть, придумаем для вас что-нибудь! — И Борода закрыл за ним калитку.

Среди ночи Юлий Борисович проснулся, словно кто-то толкнул его в бок, и сразу вспомнил о Бороде, о тысяче рублей. «Приманка, а может быть, ловушка», — мелькнуло в голове, и от одной этой мысли ему стало жарко и сон окончательно пропал. В этот поздний час в доме было тихо. Он встал, прошелся по комнате, выпил стакан боржома и подошел к открытому окну. Лунная, светлая ночь. Все дышало миром и покоем, не было покоя только на душе у Юлия Борисовича. Борода с его деньгами не выходил из головы. «Ерунда, какая может быть ловушка? Я ему расписку в получении денег не давал? Не давал, — успокаивал он себя. — Если Борода предложит что-либо неприемлемое для меня, откажусь, и делу конец! Никто не может заставить меня делать то, чего я не хочу. А ёсли возникнет вопрос, зачем я посетил некого гражданина Казарновского, по прозвищу Борода, ответ будет простой и правдивый: сидел в лагере с одним человеком, он попросил побывать у старика, передать ему привет. Этика, знаете, лагерная, в такого рода просьбах отказать нельзя… Вообще-то силен человек, ничего не скажешь. Подумать только, задолго до личного знакомства со мной сумел узнать обо мне все, даже о моей слабости к прекрасному полу. Откуда, как? Нет ли у Бороды своей агентуры, или у них хорошо спаянная организация?»

Юлий Борисович лег в постель, закрыл глаза, но сон не шел к нему.

«Тысяча рублей порядочные деньги, — мой годовой заработок! Никто беспричинно не станет швыряться такой суммой. Тут что-то не так, или у этих дельцов так много денег, что они не знают, куда их девать, или под всем этим есть какая-то непонятная для меня подоплека. Главное — понять суть и не оказаться в дураках».

Остаток ночи провел Юлий Борисович в кошмарах. Утром он встал с головной болью.

Юлий Борисович не поехал к Бороде на следующей неделе: решил подальше держаться от этих людей. Но — как жить? Вопрос этот возникал все чаще, по мере того как таяли деньги. А таяли они быстро.

На беду, он познакомился с очень милой, образованной девушкой по имени Мурочка и почти влюбился в нее. С нею было приятнее, веселее, чем с другими. Но Мурочка оказалась требовательной и расточительной. Она любила рестораны, танцы, часто устраивала веселые вечеринки. Все это стоило немалых денег. И наконец скрепя сердце Юлий Борисович снова отправился в Красково.

Борода встретил его радушно, как старого знакомого. Даже не поинтересовался причиной долгого отсутствия.

— Все собирался к вам, но никак не мог вырваться: то одно, то другое… — начал было Юлий Борисович, когда они устроились в саду на скамейке. Однако Борода не обратил на его слова никакого внимания. Весь его вид — улыбающееся лицо, прищуренные глаза с хитрецой — как бы говорил: «Рассказывай, рассказывай, — я — то знаю настоящую причину. Все это время ты боролся сам с собой». Заметив это, Никонов осекся и замолчал.

— Вы друг моего друга, следовательно, мой друг. Вы можете приходить ко мне когда только вам вздумается! — сказал он.

— К сожалению, не скоро вернется наш общий друг. — Юлий Борисович вздохнул. — Как было бы хорошо увидеть его здесь!

— Да, не скоро, если, конечно, не освободят досрочно, как вас…

— Обязательно освободят! Вы бы видели, каким уважением пользуется там Аркадий Семенович.

— Дай бог!.. Мне очень не хватает его… Ладно, оставим его в покое. Рассказывайте лучше, что нового у вас?

— Ничего… Тяну лямку по-прежнему…

— Я кое-что придумал для вас. Если хотите, можете заняться.

— Чем именно… заняться?

— На первых порах хоть и небольшим, но доходным делом… Ваша фабрика выпускает пуховые и полупуховые платки, не так ли?

— Выпускает.

— Есть у меня один знакомый директор магазина в пассаже, — он торгует вашими платками. Вы будете снабжать его незаполненными ярлыками, и на этом ваши функции кончаются.

— Вы отлично знаете, что к производству платков я не имею никакого отношения… И потом, где я возьму незаполненные ярлыки?

— Платками займутся без вас… Что касается ярлыков, то, по моим сведениям, они лежат у вас в открытых ящиках. Главному механику по должности положено оставаться на фабрике после работы и руководить ремонтными делами. Разумеется, ярлыки легко достать и без вас. Но, спрашивается, зачем привлекать к этому золотому делу еще кого-то? А дело стоящее. За каждый платок, проданный в этом магазине, вы будете иметь один рубль. Если учесть, что магазин получает от вашей фабрики от пятисот до шестисот платков в месяц, то не трудно подсчитать, сколько придется на вашу долю. Я понимаю, шестьсот рублей небольшие деньги, но для начала неплохо, как вы думаете?

— Неплохо, конечно, — ответил Юлий Борисович и задумался. — А как передавать ярлыки и получать деньги?

— Ярлыки вы лично передадите директору магазина в собственные руки, а деньги будете получать у меня в конце каждого месяца. Такой вариант вас устроит?

— Но я ведь незнаком с этим директором, — все еще колебался Никонов. Впрочем, соблазн был слишком велик, — шутка ли, пятьсот — шестьсот рублей в месяц.

— Незнакомы, так познакомитесь. Его зовут Алексей Алексеевич Федотов. Не могу сказать, что он большой красавец, нет, — жирненький, с довольно объемистым животом и бритой головой. Советую вам предварительно сходить туда и познакомиться с обстановкой. Я на вашем месте купил бы мелочь, а на следующий день явился туда, чтобы обменять покупку. Сделать это без разрешения директора нельзя. Заходите к нему в кабинет, познакомьтесь и, если будете одни, передайте привет от Земина и скажите, что на днях зайдете. Условьтесь, когда ему удобно повидаться с вами.

— Понял. А кто такой Земин?

— Один надежный человек. — Борода уклонился от прямого ответа.

— Вроде все ясно… Меня беспокоит только одно — как бы не попасться с этими проклятыми ярлыками. В случае чего не скажешь ведь, что взял их для коллекционирования!

— Не надо попадаться. А что, вы знаете способ делать деньги без всякого риска? Если знаете, поделитесь со мной. Как говорит один мой хороший знакомый, без труда не вытащишь и рыбку из пруда… Попозже, может быть, придумаем более приемлемый способ. Почему, скажем, вам нельзя иметь доверенность от фабрики на получение ярлыков из типографии, а по дороге зайти на минутку в пассаж за покупками?

— Так было бы удобнее, — оживился Юлий Борисович.

— Что же, нужно поработать над этим вариантом. Надеюсь, доведем дело до конца.

— Еще один вопрос. Может быть, он прозвучит наивно, но что делать, кроме вас мне больше не с кем посоветоваться. Скажите, как быть с ярлыками, если по какой-либо причине не удастся вручить их Федотову, куда девать их?

— Скажу вам без лести, Юлий Борисович, что у вас складная голова и вы далеко пойдете. Так и нужно. Если человек хочет заниматься делом, он обязан предусмотреть самые неожиданные ситуации. Держать ярлыки у себя дома нельзя. Известно, что только случайности губят людей. На мой взгляд, лучше всего найти надежное место и оставить их там. Если же такого места нет, то уничтожить. Не жалеть и уничтожить.

— Правильно, рисковать не стоит… Впрочем, может быть, мне удастся найти такое местечко.

— Еще один вам совет. Не оставляйте ничего подозрительного у знакомых. Женщины народ любопытный, непременно поинтересуются содержанием вашего свертка. Не посвящайте женщин в свои дела.

— Вы правы.

Юлий Борисович без всякого труда завладел целой пачкой ярлыков. Во время обеденного перерыва, когда в помещении, где производили браковку и маркировку готового товара, никого не было, он взял пачку ярлыков, завернул в газету, спрятал пачку в котельной и стал выжидать — обнаружат ли пропажу? Прошла неделя, а о ярлыках никаких разговоров не было. Успокоившись, он отнес ярлыки в пассаж и вручил директору магазина.

В конце месяца Борода выдал Юлию Борисовичу пятьсот рублей, сказав при этом, что удержал сто рублей в счет его долга. Юлий Борисович был доволен: он одним махом доставил две тысячи пятьсот ярлыков. Этого количества хватит месяцев на пять, — ему оставалось только получать деньги. Такой удачи он не ожидал.

Дней через десять подвернулась еще одна выгодная работенка, и все через того же Бороду. Кто-то позвонил от его имени и попросил приехать в Красково. Не зная, в чем дело, Юлий Борисович в тот же вечер явился к Бороде и с тревогой спросил, что случилось.

— Ничего особенного, имеется одно интересное предложение, и если вы захотите, можете хорошо заработать, — ответил тот.

— Всего-то? — Юлий Борисович облегченно вздохнул. — А я черт те что подумал… Заработать я всегда готов, лишь бы работенка не была особенно пыльной.

— Вы шутник, и это мне нравится, веселым людям в жизни всегда везет. Скажите, вы хорошо знаете вязальные машины?

— Знаю.

— Одной организации нужно установить двенадцать кругловязальных трикотажных машин. Вы сколотите бригаду и заключите с той организацией трудовое соглашение. Люди они порядочные, скупиться не будут, дадут рабочим хорошо заработать. Вам же двести рублей за каждую собранную машину. Это вас устроит?

— Вполне.

— Как видите, я забочусь о вашем благе в надежде, что на том свете это мне зачтется, — не то всерьез, не то в шутку сказал Борода.

— Обязательно зачтется, а на этом свете я вам очень благодарен. Соломон Моисеевич, с того самого дня, как я встретился с вами, мне страшно везет. Везет не только в делах, но и во всем остальном.

— Речь, видимо, идет о любовных утехах?

— Допустим. Разве это плохо? Не одними же деньгами счастлив бывает человек.

— Эх, молодость, молодость. — Борода с тоской улыбнулся. — Да, забыл добавить, что вы можете у них работать по совместительству и получать хорошие деньги.

— Сначала соберем машины, а там посмотрим.

— Мудрые слова.

— Когда можно приступить к работе? — спросил Юлий Борисович.

— Хоть завтра.

Учреждение, куда явился Юлий Борисович после телефонного звонка, оказалось психиатрической лечебницей. Заместитель главврача по хозяйственной части, благообразного вида человек лет сорока пяти, в модных очках и в белом накрахмаленном халате, похожий скорее на профессора, чем на завхоза, принял его любезно, и, отрекомендовавшись Михаилом Аркадьевичем, повел механика в полуподвальное помещение.

— Здесь думаем организовать трикотажный цех, — начал он, — при этом мы не преследуем никаких меркантильных целей. Наш главный врач, светило в области психиатрии, считает, что лучший способ лечения душевнобольных — это труд.

— К сожалению, в медицине я плохо разбираюсь. — Юлий Борисович не верил ни одному слову заместителя главврача.

Главный механик трикотажной фабрики и заместитель главврача психиатрической лечебницы очень быстро нашли общий язык. Возвратившись в контору, они набросали на бумаге проект трудового соглашения, согласно которому Никонов Юлий Борисович, в дальнейшем именуемый «исполнитель», обязывался установить со своей бригадой двенадцать кругловязальных трикотажных машин за полтора месяца. Заместитель главного врача лечебницы, в дальнейшем именуемый «заказчик», обязывался доставить бригаде все необходимые материалы, как-то: цемент для фундаментов, кабель, эбонитовые трубы, электрошнур и прочие мелочи, нужные для проводки. Он обязывался также за каждую собранную и пущенную машину платить сто пятьдесят рублей, а всего тысячу восемьсот рублей наличными деньгами. И сверх этого по двести рублей за каждую машину лично Юлию Борисовичу, но уже без всякого договора, по джентльменскому соглашению. Как говорят в Одессе, на бене монес, на честное слово, значит.

Работа действительно была выгодная, а главное — без всякого риска. Юлий Борисович быстренько сколотил бригаду из девяти человек, сам десятый, и на следующий день, подписав трудовое соглашение от имени бригады, приступил к работе.

Машины оказались новенькими, в ящиках, прямо с завода. Их можно было монтировать по одной на день, но чтобы Михаил Аркадьевич не подумал, что переплачивает, Никонов решил растянуть время, тем более для этого были законные основания, — должен же затвердеть цемент под фундаментами.

Каждый вечер ходили в психиатрическую лечебницу всей бригадой. Юлий Борисович давал рабочим необходимые указания и исчезал до следующего вечера.

Спустя месяц все двенадцать машин были установлены. Электрики подвели кабель, дали ток.

Расчет учинили без задержки. Михаил Аркадьевич пригласил всю бригаду к себе в кабинет, там открыл несгораемый шкаф, извлек пачку денег. На ходу составили ведомость и, поделив заработанные тысячу восемьсот рублей на десять частей, получили каждый сто восемьдесят рублей. Кто-то из рабочих сказал, что получается несправедливо, главному механику, руководившему всей работой, следует заплатить больше, чем остальным, но Юлий Борисович великодушно отверг это предложение и получил равную долю.

Михаил Аркадьевич расщедрился и на прощанье выдал бригаде еще пятьдесят рублей «на выпивку», а когда рабочие разошлись, отсчитал Юлию Борисовичу обещанные две тысячи четыреста рублей.

Юлий Борисович обратил внимание на то, что Михаил Аркадьевич не спросил у рабочих справки о местожительстве, не переписал номера их паспортов и не удержал в ведомости полагающегося подоходного налога. Он с самого начала догадывался, что тут что-то нечисто, уж очень щедро платили за сборку машин, трудовое соглашение и ведомость для оплаты денег — сплошная фикция, они составлены для отвода глаз и будут уничтожены, как только он уйдет.

«У этих людей есть источники дохода, причем большого, иначе не стали бы они так легко бросаться деньгами… Впрочем, это меня не касается», — подумал Юлий Борисович и стал прощаться.

Михаил Аркадьевич предложил ему взять на себя руководство трикотажным цехом, сулил высокий оклад.

— Вы можете работать у нас по совместительству или перейти к нам в штат, — уговаривал он Юлия Борисовича. — Заплатим вам прилично. С прогрессивкой и премиальными рублей триста наберется в месяц. Короче, я гарантирую вам эту сумму.

— К сожалению, я не трикотажник по профессии, я только механик и руководить цехом не смогу, — не хватит знаний, — отказался Юлий Борисович.

Через несколько дней на вопрос Бороды, почему он отказался от столь выгодного предложения, Юлий Борисович ответил без утайки:

— Я уверен, что у них дело нечистое. Организовали у себя маленький трикотажный цех и будут сбывать товар налево, — кто станет спрашивать у лечебницы отчет. Каждый, конечно, зарабатывает себе на хлеб и масло как может, но Михаил Аркадьевич человек несолидный, с таким работать опасно.

— Вы правы, — согласился Борода. — Мне говорили, что он легкомысленный человек и мот, но зато комбинатор отличный, к тому же удачливый. Но бог с ним, это нас с вами не касается, пусть сам отвечает за себя…

Юлий Борисович аккуратно каждый месяц получал свою долю, и денежные дела его поправились настолько, что он полностью расплатился с Бородой, купил полдюжины нейлоновых сорочек, сшил костюм, приобрел две пары модных остроносых ботинок. И у него еще осталась значительная сумма. Однако только через несколько лет Борода стал привлекать его к настоящим делам.

Мурочка непрестанно и с восторгом рассказывала о необыкновенно красивой переводчице, недавно поступившей к ним в институт.

— Я не мужчина и то влюбилась! Что за женщина, бог ты мой, бывают же такие! Красивая, умная, а как языки знает, — передать нельзя!

— В жизни не встречал необыкновенных женщин и до сих пор не верил в их существование, сейчас тоже сомневаюсь. Познакомь, пожалуйста, посмотрим, что за чудо эта твоя новая знакомая, — лениво попросил Юлий Борисович.

— Познакомлю хоть завтра, я не такая эгоистка, как ты думаешь, и ни капельки не ревную, — ответила Мурочка. И она познакомила Юлия Борисовича с Музой Васильевной Горностаевой, и тот настолько увлекся прекрасной переводчицей, что готов был жениться на ней, хотя и презирал семейную жизнь. Единственное, что омрачало его настроение, — это холодность, отчужденность Музы Васильевны. Но, приписав это очередной женской уловке, он успокоил себя и продолжал ухаживать за ней.

Однажды, вручая Юлию Борисовичу очередную выручку, Борода спросил:

— Скажите, где вы храните свои деньги?

— У меня их не так много, чтобы ломать над этим голову… Часть денег ношу с собой, часть прячу в ящике письменного стола.

— Не годится, — изрек Борода.

— Что делать? Не могу же положить деньги в сберкассу. Сейчас же возникнет вопрос: откуда у вас, уважаемый товарищ Никонов, столько денег при окладе девяносто рублей?

— Можно, конечно, держать деньги без большого риска в ящике письменного стола, когда их не так много, а как быть, если будет много?

— Я на это не надеюсь, но если подвернется такое счастье, тогда, видимо, придется дать мозгам заявку.

— Глупо в наше время жить по поговорке: пока гром не грянет, мужик не перекрестится. Место, куда прятать деньги, нужно подготовить заранее. Но сперва нужно определить, что следует прятать.

— Не понял, что вы хотели сказать?

— Если что и следует копить, то только золото или валюту.

— А где их взять?

— Если хотите, я вам скажу, — ответил Борода. — К нам ежегодно приезжают сотни тысяч иностранцев — туристов. Среди них много деловых людей. Подумайте сами, какой им смысл менять валюту по официальному курсу, когда за нее в другом месте можно получить гораздо больше советских денег?

— Но это опасно!..

— Если взяться за дело умеючи, то никакой опасности нет. Короче, — хотите испробовать свои силы на новом поприще? — Борода устремил на него черные, как маслины, пронзительные глаза.

— Отчего нет, если дело сулит хороший заработок…

— Сулит, и немалый. Возьмите отпуск за свой счет дней на десять и поезжайте во Львов. Там купите кое-что…

Через несколько дней Борода снабдил Юлия Борисовича командировочным удостоверением и чемоданом с двойным дном, уложил туда десять тысяч рублей крупными купюрами, дал адрес, где он должен был остановиться, и назвал людей, с которыми следовало связаться во Львове.

— Люди эти абсолютно надежные. Но дельцы, — им палец в рот не клади, откусят. Запомните: последняя цена десятирублевой золотой монеты — семьдесят — восемьдесят рублей. За один американский доллар — рубля три, не больше, иначе даже расходов на дорогу не оправдаете. Канадские доллары не берите. Кстати, вы можете отличить американский от канадского?

— Нет, разумеется.

Борода поднялся к себе и вернулся с большой лупой. Он протянул Юлию Борисовичу одну бумажку.

— Вот взгляните, это знаменитый американский доллар, который имеет хождение во всем мире, даже в самых отдаленных уголках, а это, — он протянул вторую бумажку, — канадский. Разницу заметили?

— Заметил.

— Так запомните хорошенько, иначе вам могут подсунуть канадский вместо американского.

— Скажите, — Юлий Борисович замялся, — что будет, если… Ну, если я попадусь?

— Зачем говорить такие неприятные слова! Если, на худой конец, чекисты проследят, что абсолютно исключается, вам следует избавиться от чемодана, и больше ничего. Без вещественного доказательства ни один суд не может осудить вас. Слава богу, мы живем в цивилизованном обществе, где соблюдаются законы!

Юлий Борисович взял чемодан, попрощался со стариком и уехал домой.

По дороге он размышлял о том, что в чемодане у него десять тысяч рублей, на худой конец, легко можно их присвоить, объявив, как учил сам Борода, что вынужден был избавиться от чемодана. Можно же в оправдание выдумать какую-нибудь правдоподобную версию и выйти сухим из воды.

«Львов побоку. Взять да поехать с деньгами домой и не подвергать себя риску. Не заявит же Борода в милицию о пропаже». Подумав так, Юлий Борисович даже заерзал на жестком сиденье электрички, потом решительно отверг такой вариант, не потому, что боялся мести Бороды и компании, хотя и это приходилось брать в расчет, а из соображений, что при помощи того же Бороды и его приятелей ловкими комбинациями можно сколотить значительно больше денег и тогда подумать более основательно о перспективах. Так решил он и по дороге домой заехал на Киевский вокзал и купил билет до Львова в купированном вагоне.

9

В бессонные ночи Власов обдумывал широкие планы действия. Из хаоса реального и фантастического постепенно выкристаллизовалось одно: он отправляется в Госкомитет торговли, добивается приема у председателя или его первого заместителя, показывает альбом с образцами новых тканей, демонстрирует готовые изделия из них. Поначалу сделает вид, что ему ничего не надо, — пришел, мол, так, показать образцы новых тканей, которые начал вырабатывать Московский камвольный комбинат. Пусть полюбуются. Спросят: много ли вырабатывается таких тканей, а он скромно ответит, что выработано порядочно. Можно бы и еще больше, но отпускать торгующим организациям не можем из-за отсутствия утвержденных цен. Уже более трех месяцев тянется волокита, а конца не видно…

Выслушав все это, председатель, или его заместитель, возмутится, воскликнет: «Что за чертовщина! Когда же придет конец такому бюрократизму, — люди выработали ходкие ткани, подходящие к сезону, но отгружать не могут из-за отсутствия цен. Так и мода пройдет на них, уменьшится спрос… Немедленно утвердить цены!..»

Примерно в таких радужных красках рисовались Власову возможные решения мучающих его вопросов. Но так было по ночам. Днем становилось совершенно очевидно, что ночные видения никакого отношения к реальному положению вещей не имеют.

На следующий день после осмотра готовых изделий Власов позвонил секретарю райкома Сизову, втайне надеясь, что получит дельный совет.

Так и случилось.

— Удивляюсь вам, Алексей Федорович, — сказал Сизов. — Такой серьезный человек и вдруг занялись строительством воздушных замков. Пройдет неделя, если не больше, прежде чем вы добьетесь приема у председателя комитета. И еще вопрос: добьетесь ли вообще? Да и захотят ли они принять срочные меры по такому, по их масштабам, пустяковому поводу? Подумаешь, дело какое, какому-то комбинату задержали утверждение цен!..

— Что же делать, что же делать? — чуть не закричал в телефонную трубку Власов.

— Нельзя ли мне взглянуть на эти готовые изделия? — спросил Сизов.

— Пожалуйста! Скажите, когда удобно, и я привезу их к вам в райком.

— Зачем в райком? Я сам к вам приеду.

— Когда?

— Да хоть сейчас. Вы не заняты?

— Нет. Я вас жду! — поторопился с ответом Власов.

Приехав на комбинат, Сизов придирчиво рассматривал костюмы, хвалил их, потом спросил:

— А цены?

— Какие цены? — удивился Власов.

— Этих со вкусом сшитых костюмов. Сколько заплатит, скажем, модница с кондитерской фабрики «Рот Фронт» за это элегантное пальто или инженер радиозавода за костюм?

— Не скажу. Знаю стоимость метра каждого образца, а вот сколько будет стоить пальто или костюм… — Власов развел руками. — До этого мы не додумались, — признался он.

— Но ведь люди не ткани ваши будут носить… Дайте задание срочно выяснить и ждите моего звонка. Я посоветуюсь с секретарями городского комитета партии и скажу вам результат.

Не прошло и двух часов, как позвонил Сизов и сообщил, что секретари горкома согласились посмотреть новые ткани комбината и готовые изделия из них. Власову нужно срочно связаться по телефону с управляющим делами горкома, договориться с ним и, не теряя времени, заняться организацией выставки новых тканей в зале заседаний бюро.

— Учтите, помещение там небольшое. В вашем распоряжении полтора дня, успеете? — спросил Сизов.

— Надо успеть! — Власов был взволнован. Он знал, что Сизов человек слова, но такой оперативности не ожидал даже от него.

Человек ровный в обращении, доброжелательный к людям, Сизов не скрывал от себя, что питает особую симпатию к директору камвольного комбината Власову. Ему был по душе этот широкий, увлекающийся человек. Даже когда поиски заводили Власова в сторону от практических нужд, Сизов понимал, что беспокойный директор руководствовался благородным стремлением сделать как можно лучше. Такова уж натура этого человека. И, оглядываясь назад, Сизов не жалел, что в свое время, в трудную для Власова минуту, вступился за него и добился восстановления его на работе. А ведь тогда нелегко было отстаивать работника, проявившего слишком большую самостоятельность. В те годы думали так: сегодня самостоятельность в мелочах, завтра начнется в крупном, будет игнорировать авторитеты, перестанет ждать команду свыше, а этого допускать нельзя. Чтобы отстоять Власова, Сизову пришлось действовать отнюдь не как секретарю райкома. Сизов знал, что властолюбивый секретарь городского комитета был в натянутых отношениях с тогдашним министром текстильной промышленности. Докладывая первому секретарю о снятии Власова с работы, Сизов точно представлял себе, на какой струне следует сыграть, и сыграл отлично.

— Дело в конечном итоге не во Власове, — добавил он как бы между прочим, — правда, Власов знающий инженер и отличный организатор, комбинат под его руководством работал хорошо, но дело сейчас не в этом. Очень обидно, что этот зазнавшийся министр не считается с мнением партийных организаций. Допустим, райком партии, на территории которого находится комбинат, ему не указ, а вот с городским комитетом он обязан был, прежде чем подписывать приказ, хотя бы формально согласовать вопрос о снятии с работы крупного директора.

— Почему формально? — Первый секретарь нахмурил брови.

— По той простой причине, что самонадеянный министр мог аргументировать свой отказ считаться с мнением Московской партийной организации тем, что, мол, комбинат союзного подчинения, а его директор — номенклатура ЦК и к городу отношения не имеет.

— Это мы еще посмотрим, имеет отношение или нет!

Первый секретарь поднял трубку правительственного телефонного аппарата — «вертушки», позвонил кому-то и сказал:

— Директор Московского камвольного комбината Власов работал очень хорошо и, по нашим сведениям, никаких глупостей не натворил, израсходовал несколько сот тысяч рублей не по той статье и пустил их на реконструкцию цеха. Подумаешь грех какой! Мы протестуем против его снятия, тем более что министр не захотел считаться с нами и предварительно не согласовал вопрос… И вообще пора призвать таких не в меру ретивых министров к порядку.

Через три дня после этого разговора приказ о снятии Власова был отменен и Алексея Федоровича восстановили в должности директора.

Воспоминания о тех минувших днях Сизову были противны, ему ведь пришлось сыграть тогда неблаговидную роль царедворца-интригана. Но другого выхода он не знал, недаром ведь говорится, что иногда цель оправдывает средства. Но и сейчас Сизов не жалел, что пошел на это, не ошибся во Власове. За минувшие годы Власов сделал много полезного. Коллектив комбината во главе со своим неуживчивым директором показал образцы трудового подвига, без больших затрат удвоил выпуск продукции, а если говорить правду, то по существу был создан второй комбинат.

Власов сейчас тоже поднимает чрезвычайной важности вопрос — об ассортименте и качестве выпускаемой комбинатом продукции. Впрочем, это касается не только камвольного комбината, но и всей промышленности в целом, — конечно, в первую очередь промышленности, выпускающей ширпотреб.

Разумеется, вопрос этот очень сложный, однако решать его надо, иначе будет поздно.

Почему бы не поддержать новую инициативу Власова? Трудно! Слов нет, очень трудно, но разве райком партии существует только для того, чтобы решать текущие дела? Почему не поднимать и большие, выходящие за рамки района, вопросы?

Не откладывая в долгий ящик, он завтра же поговорит с секретарями горкома. Если нужно, и в ЦК пойдет. Святая обязанность низовых организаций вовремя подсказать, обратить внимание верхов на назревшие вопросы. В этом и заключается смысл помощи Центральному Комитету.

А в том, что вопросы, поднимаемые Власовым, именно таковы, сомневаться не приходится…

Работа по устройству выставки закипела. Полетов поехал в горком уточнить размеры зала и прикинуть, можно ли разместить там хотя бы восемь стендов. Шустрицкий получил задание совместно с работниками ателье составить калькуляцию готовых изделий с учетом прибыли как для комбината, так и для швейников, установить, хотя бы приблизительно, цены на них. Художница Валентина Федоровна получила указание отобрать образцы для выставки. «Только из тех, что имеются в наличии на складе. А то мы все мастера блеснуть на выставках», — было сказано Власовым.

Остаток времени прошел в невероятной суете, но к сроку успели. На стендах висели новые ткани, на них были таблички с указанием состава волокон, себестоимости и примерной продажной цены.

В день осмотра, рано утром, Власов, Полетов, Валентина Федоровна, Шустрицкий и манекенщица Таня поехали на Старую площадь в горком партии. Поднялись на пятый этаж и, войдя в зал заседаний бюро, удивились: кроме образцов комбината, были выставлены еще трикотажные изделия, сукно и драпы.

— Значит, предстоит осмотр не только наших тканей, — заметил Власов своим спутникам с тревогой в голосе, не зная, к лучшему это или нет.

Ровно в одиннадцать часов открылись боковые двери, и в зал заседаний вошли руководители городского комитета партии во главе с первым секретарем. С ними были также представители совнархоза, Московского Совета, заместитель председателя Госкомитета по торговле республики, начальники текстильного и трикотажного управлений.

Пригласили в зал и руководителей предприятий, продукция которых была выставлена.

Позже всех пришел ответственный работник Госплана Союза. Он скромно сел в стороне.

Всем было ясно: в городском комитете придают серьезное значение совещанию, иначе не оторвали бы от дела столько людей.

Когда председательствующий, первый секретарь горкома, предоставил слово Власову, тот, хотя и подготовился к выступлению, очень волновался.

— Причин нашей плохой работы немало, и определить их, а тем более устранить сразу, невозможно, — сказал он. — Но все же на некоторых из причин, наиболее, на мой взгляд, важных, я остановлюсь. Основная и главная причина заключается в той мелочной опеке, которой мы окружены. Государство доверило нам на миллионы материальных ценностей, и в то же время мы лишены элементарных прав использовать их целесообразно. За нас постоянно кто-то думает, преподносит готовые рецепты, как нам работать…

Горячо, убедительно говорил он о том, что подлинного хозрасчета нет, — забыли о рубле, о денежном нашем знаке. Никто не интересуется, сколько предприятие дает прибыли по отношению к основным средствам: такой графы нет в отчетности. Прибылью интересуются только работники финорганов, а как и из чего она образуется, финансисты тоже не знают и знать не хотят. Преданы забвению и вопросы банковского кредита. Почему, например, вместо капитальных вложений из государственного бюджета банку не открывать кредит предприятиям на расширение производства? Кредит, обусловленный определенным сроком и, разумеется, с минимальным процентом. Почему не оставляют предприятию некоторую сумму из плановых и сверхплановых прибылей? На эти деньги можно было бы расширять производство, строить жилье и культурно-бытовые учреждения, поощрять людей…

— Разве сейчас нет у вас фонда? — спросил секретарь горкома, ведающий промышленностью.

— Есть, — ответил Власов. — Но, во-первых, он невелик, а главное — этот фонд только формально наш, — он тоже разложен по полочкам, сколько куда. — Он посмотрел на Сизова и, поймав его одобряющий взгляд, продолжал: — Почему не ограничиться выделением фондов зарплаты по категориям трудящихся? Зачем регистрировать каждую единицу в финорганах? При таком положении зарплата работнику определяется навсегда, независимо от того, как он работает. И, наконец, почему не утверждать цены на новую продукцию оперативно, ну, скажем, в течение десяти дней, и создать такие условия, чтобы предприятия были заинтересованы в выработке новой продукции? Вот мы по собственной инициативе начали выпускать новые ткани, которые вам покажем сегодня. Начали и погорели…

— Каким образом? — спросил кто-то из президиума.

— Потому погорели, что вот уже более трех месяцев обиваем пороги различных учреждений и организаций, но добиться утверждения цен не можем. Всем нравятся наши новые ткани, все хвалят их, но цену не утверждают!

— В чем дело, почему так получается? — Первый секретарь обратился к представителю Моссовета.

— Длинна история, — уклончиво отозвался тот. — Когда-то была дана команда не торопиться с утверждением цен на новую продукцию… Эта мера хотя и устарела и сегодня приносит только вред, но до сих пор никто команды не отменил…

— Интересно, — спросил первый секретарь, — чем руководствовались деятели, давшие такую странную, если не сказать больше, команду?

— Видите ли, после утверждения предприятиям плана по рентабельности и накоплениям некоторые руководители ловчили: начинали выпускать новую продукцию, калькулируя ее с большим резервом…

— Ну и что же? Люди старались, думали, организовали выпуск новой продукции и получали больше прибыли. В чем тут порок? Я не понимаю, — перебил представителя Моссовета первый секретарь.

Представитель Моссовета пожал плечами и ничего не ответил. Тогда секретарь обратился к присутствующим:

— Может быть, вы понимаете, в чем тут дело, товарищи?

— Чтобы директора фабрик особенно не мудрили! — ответил после небольшой паузы начальник текстильного управления горсовнархоза Боков.

В зале засмеялись.

— Вернее всего, рублем мало интересовались! — вмешался Власов. — А еще из-за боязни. Проявит хозяйственник инициативу, выпустит товар без указки сверху, пройдет безнаказанно, — глядишь, вообразит себя самостоятельным и начнет…

— Ну да, по логике как бы чего не вышло! — сказал первый секретарь.

— Мне осталось сказать еще несколько слов, — продолжал Власов. — Не имея цены на новую продукцию, мы затоварились…

— Нельзя было выпускать продукцию до получения цен! — подал реплику Боков.

— Вот видите, мой начальник уже сердится!.. Я вам говорил, Николай Иванович, — зная, что цены не скоро получим, мы хотели поставить вас и других перед свершившимся фактом. Банк закрыл наш текущий счет, мы не можем платить поставщикам. Мы немало потеряли на производительности труда и оборудования, потому что новый товар более трудоемкий. Комбинат с трудом выполнил план по валовке, потому что новый товар дешевле. В результате — третий месяц не получаем прогрессивку и комбинат не участвует в социалистическом соревновании. А теперь разрешите показать наши новые ткани и готовые изделия из них. Если они вам понравятся, то помогите установить цены, иначе комбинат остановится!

Присутствующие толпились у стендов, где Валентина Федоровна давала характеристику каждому образцу. По лицам было видно, что новые ткани нравятся всем.

— Честно говоря, — сказал второй секретарь горкома, — каждый из нас с удовольствием сшил бы себе костюм из этих тканей! Молодцы, хорошо поработали, — красиво и дешево!

Власов предложил посмотреть готовые изделия. По его знаку в зал вошла Таня в новом костюме. Она была молода, красива, светлый костюм сидел на ней особенно изящно. Потом она продемонстрировала пальто. Ей аплодировали. Впрочем, неизвестно было, чему аплодировали, — то ли молодости и красоте девушки, то ли пальто из новой ткани…

Мужской костюм продемонстрировал Сергей Полетов. Накануне Власов долго и проникновенно убеждал упрямого секретаря парторганизации, что это никак не уронит его достоинства.

При появлении Сергея первый секретарь горкома громко, чтобы слышали все, сказал:

— Хорошо, когда руководитель партийной организации принимает непосредственное участие в хозяйственных делах своего предприятия!

Смущенный Сергей неловко повернулся раз, другой, чтобы все могли разглядеть костюм, и торопливо вышел.

— Ну как, нравятся вам новые ткани московского комбината и готовые изделия? — обратился первый секретарь к заместителю председателя Госкомитета по торговле.

— Очень нравятся! Это то, что нужно сегодня.

— Какое количество возьмете?

— Сколько угодно, без всякого ограничения! — был ответ.

Осмотр новых трикотажных изделий проходил гладко, но вдруг коммерческий директор ЦУМа задал директору фабрики, пожилой женщине, коварный вопрос:

— А много уже выработали такого товара?

— Нисколько! — ответила та. — Это же образцы!

— Вот именно что образцы! Мы их видели бесконечное число раз на выставках. Нам нужен товар для продажи, понимаете, а не образцы!

— Что вы, разве без санкции вышестоящих организаций и без утверждения цен можно выпускать товар? — ответила она. — Этак вконец разориться можно!.. Вы же слышали только что, в каком положении оказался огромный комбинат…

Неожиданный оборот принял осмотр суконных товаров и драпа. Директор суконной фабрики сам взялся давать объяснения, показывая образцы.

— Скажите, чем же отличаются эти товары от тех, которые выпускала ваша фабрика до сих пор? — спросил секретарь, ведающий промышленностью, перебивая объяснения директора.

— Как чем? — удивился тот. — Раньше мы выпускали сукна на семьдесят, а то и на все восемьдесят процентов черного цвета, сейчас же выпускаем большое количество темно-синего, коричневого… Может быть, скоро выпустим и серые, если будут красители. Два артикула драпа начали выпускать с шерстяной подкладкой. Вот они…

— И это все?

— Что же еще? Мы же суконщики, а не трикотажники. Там просто: переменил фасон или пропустил цветную нитку — готов новый образец. У нас сложно, — обиделся директор.

— Послушайте, товарищ Архипов, из такого сукна и драпа шили себе шубы еще наши прадеды. Неужели вы не понимаете, что сейчас этот товар, весом в килограмм метр, никто покупать не станет?

— Зато наш товар очень ноский: сошьет человек из него пальто или шубу, будет носить годами, а когда надоест, сыновьям своим перешьет, — не сдавался Архипов.

— Все ясно, вам бы жить этак лет на пятьдесят — семьдесят раньше, товарищ директор, и выпускать сукно для купцов-охотнорядцев, они любили добротный товар, так сказать, на всю жизнь, — укорил Архипова первый секретарь.

Он встал, поблагодарил собравшихся и, закрывая совещание, сказал:

— Мы в городском комитете партии обсудим выдвинутые некоторыми товарищами вопросы и постараемся сделать нужные выводы.

Власов стоял растерянный, — он надеялся, что прямо здесь, на совещании, наконец-то решится вопрос об утверждении цен на новые ткани, представленные комбинатом. Что же получается? Как говорится, с чем пришел, с тем и ушел…

— Товарищ Власов, кажется? — неожиданно услышал он. — Вас просит первый секретарь.

В кабинете, за длинным столом, покрытым зеленым сукном, сидели секретарь горкома, заместитель председателя Госкомитета по торговле, представители Госплана, Моссовета и Сизов.

— Садитесь! — Первый секретарь показал рукой на свободный стул. — Алексей Федорович, вы сегодня подняли важные вопросы, касающиеся не только вашего комбината, но и всей промышленности. Проблемами лучшей работы промышленности, ее целесообразной и более гибкой структурой интересуются в Центральном Комитете партии. Наша с вами задача — помочь Центральному Комитету полнее узнать положение на местах. Было бы хорошо, если б вы до конца продумали поднятые вами вопросы, подкрепили бы их фактами, цифрами. Я уверен, что в скором времени весь этот материал понадобится, и мы должны быть готовыми.

— С удовольствием! Я готов немедленно заняться этим, но, к сожалению… — начал было Власов, однако секретарь не дал ему договорить.

— Понимаю, над вами висит угроза финансового банкротства, и вы ни о чем другом не можете думать, пока не утвердят цены на товар, выпущенный вами без санкции высокого начальства. Не так ли?

— Совершенно верно, — сказал Власов. На душе у него стало легче: здесь все понимают, а раз понимают, то и помогут.

— Заместитель председателя Госкомитета по торговле товарищ Титов и ответственный секретарь Моссовета обещали, что в двухдневный срок цены на ваши новые ткани будут утверждены, — сказал первый секретарь. — В случае осечки, свяжитесь с товарищем Титовым или со мной… Но, конечно, выпуск легких, дешевых по цене тканей испортит показатели комбината, это ясно. Надеяться же на то, что в середине года кто-то скорректирует ваш план, не приходится. Да и мы тоже против чехарды с планами, хотя и понимаем, что, пока над предприятиями висит дамоклов меч в виде вала, рассчитывать на изменение ассортимента выпускаемой продукции в лучшую сторону нельзя. Тут уж ничего не поделаешь!..

— Я понимаю… И, если позволите, еще одно! — Власов решил до конца использовать беседу с секретарем горкома. — Есть решение, по которому нельзя расширять московские предприятия. А если этого требуют условия производства? На нашем комбинате легко воздвигнуть новостройку в два этажа между корпусами, причем без больших затрат. Это дало бы нам возможность расширить подготовительные цехи и увеличить выпуск суровья. Чтобы вырабатывать такое количество шерстяных тканей в другом месте, нужно строить целую фабрику стоимостью в несколько миллионов рублей, нам же потребуется всего сто — сто двадцать тысяч на строительство и оборудование. Вот вам и резервы! Но как их использовать, если наши руки связаны? Я против всякой анархии, но в пределах разумного нам должны быть предоставлены права!

— О том как раз и идет речь, чтобы перевести всю нашу экономику на хозрасчет и дать простор инициативе местных руководителей, — ответил первый секретарь. — Что же касается строительства двух этажей между корпусами, напишите обоснованное письмо в Моссовет. Думаю, что для вашего комбината сделают исключение.

Власов спустился в вестибюль и там застал работников комбината с картонными коробками в руках.

— Ну как, товарищ директор, вы довольны итогами совещания? — спросил Шустрицкий.

— Еще бы! Разговор был деловой, конкретный. Если бы всегда так!

— А цены?

— Обещали утвердить в течение нескольких дней! — ответил Власов.

Он был в отличном настроении, — наконец-то лед тронулся!..

Были у него и другие основания для хорошего настроения: усилиями Анны Дмитриевны, при активной помощи Никитина, наконец-то налаживалось дело с крашением пряжи и суровья из синтетических волокон.

Получив постоянный пропуск, Анна Дмитриевна бывала на комбинате регулярно, через день, после работы в институте и задерживалась там до поздней ночи.

Опыты проводились в кабинете мастера Степанова. Этот кабинет, с множеством щитов на стенах, приборов, механических регистраторов, специальных часов и сигнальных лампочек, теперь скорее походил на центральный пульт диспетчерской электростанции, чем на кабинет красильного мастера.

В красилке были внедрены новейшие достижения автоматики. Суровье красилось в двадцати четырех закрытых барках из нержавеющей стали, — изобретение Сергея Полетова еще в те времена, когда он работал помощником красильного мастера и учился на четвертом курсе текстильного техникума.

Терморегуляторы сами соблюдали температурный режим в барках, а специальные часы механически отключали моторы по истечении срока крашения.

Мощные вентиляторы вытягивали влажный воздух и нагнетали свежий. По чугунным плитам, положенным по всему цеху, плавно катились нагруженные доверху тележки на резиновом ходу.

И все же красилка оставалась красилкой, — там всегда было душно. Воздух был влажный, а запахи химикатов, красителей и уксусной кислоты ударяли в нос.

Удивительное дело — опыты Анны Дмитриевны отлично удавались в колбах на электрической плите, но стоило перенести их на барки, с той же рецептурой и температурным режимом, как получался сплошной брак.

Мастер Степанов чертыхался, ругал последними словами химиков, Анна Дмитриевна хладнокровно, с завидным упорством повторяла опыты вновь и вновь. Меняла температурный режим, увеличивала и уменьшала дозу компонентов — и все напрасно… В больших количествах синтетика не окрашивалась.

Испробовав все возможные варианты, Анна Дмитриевна убедилась, что ей одной не удастся решить задачу, и однажды за ужином заговорила об этом с мужем.

— Задача, Алексей, оказалась сложнее, чем я думала, — сказала она.

— О чем ты?

— Все о том же — о крашении синтетических волокон. Видно, без квалифицированной консультации не обойтись.

— Ну так что же? Кто тебе мешает приглашать хоть академиков? Нужно будет платить — заплатим. Для такого дела денег не жаль, лишь бы ликвидировать брак. Мне тошно смотреть на эту черноту…

— Хорошо бы привлечь Николая Николаевича Никитина. Только не знаю, удобно ли, — он ведь ушел с комбината обиженный. К тому же Никитин уже доктор наук и, возможно, сочтет ниже своего достоинства заниматься такой мелочью, как крашение новых волокон.

— Ерунда! Он не такой человек, чтобы загордиться, я его хорошо знаю. Потом, он ушел с комбината, когда меня сняли с работы, — на меня он не обижался.

— Может, ты позвонишь ему?

— А почему не ты, Аннушка?

— Мне как-то неудобно…

— А-а, понимаю! Он ведь был влюблен в тебя. Боишься разбудить в нем старые чувства?

— Не говори глупости… Я уже старенькая.

Власов погладил жену по голове.

— Знаешь, я часто думаю, что седина очень пойдет к тебе…

Анна Дмитриевна, улыбаясь, отвела его руку.

— Ну так как же, позвонишь Никитину?

— Непременно. Приглашу его от твоего имени, тогда он наверняка не откажется!

— Можно и так, если ты не надеешься на свой авторитет…

Как и нужно было ожидать, Никитин охотно принял приглашение и в тот же день вечером приехал на комбинат.

После совещания в городском комитете для комбината началась новая эра, — словно кто-то взмахнул волшебной палочкой. Ровно через два дня позвонила Шустрицкому девушка из бюро цен при Моссовете и сердито спросила: почему комбинат до сих пор не присылает за выпиской из протокола об утверждении цен на новые ткани?

Шустрицкий извинился, но потом не удержался и добавил:

— Вообще-то куда нам спешить? Ждали около четырех месяцев, подождем еще…

— Как хотите! — Девушка не была расположена шутить и повесила трубку.

Не успели зарегистрировать новые цены в горторготделе, как подкатили сразу три автомашины и за один день вывезли весь товар. Банк оплатил счета. Теперь на текущем счету комбината появилось более ста пяти тысяч рублей свободных денег.

Власов попросил главного бухгалтера Варочку отдать долги поставщикам и перевести пятьдесят тысяч рублей текстильному управлению, добавив, что всякий долг платежом красен. Он тут же позвонил начальнику управления Бокову и сказал ему по телефону:

— Николай Иванович, деньги возвращаем с большой благодарностью. Об одном прошу: передайте, пожалуйста, вашему финансисту, что мы никакие не партизаны, а самые что ни на есть мирные люди, болеющие за порученное нам дело.

— Что, обиду затаили? — мягко спросил Боков.

— Что вы, боже упаси! Разве на начальство обижаться можно? Вы же знаете отлично, что я воспитан в духе смирения и глубокого уважения к начальству.

— Раз вы шутите, значит, у вас отличное настроение, и я очень рад за вас!

А еще через три дня Власов получил решение Торговой палаты о выделении директору комбината значительной суммы денег для поощрения работников за выпуск новых тканей.

Слух о совещании в городском комитете партии распространился по комбинату молниеносно, — не без активной помощи Шустрицкого. Он останавливал цеховых работников и, держа за пуговицу пиджака инженера или мастера, рассказывал со всеми подробностями о совещании.

— Молодец таки он, риск был большой, но пошел на это и победил!

— О ком вы, Наум Львович? — спрашивал его собеседник, делая наивное лицо.

— Вы еще спрашиваете? Конечно, об Алексее Федоровиче! Голова, я вам скажу!..

Сдержанный, менее всего восторженный бухгалтер Варочка зашел к Власову в кабинет, пожал ему руку и сказал:

— Я работал со многими директорами, но, поверьте, впервые понял, каким должен быть советский хозяин. Рад, что на старости лет мне довелось работать с таким человеком, как вы. Думаю, наш комбинат будет инициатором многих славных начинаний!

А красильный мастер Степанов ходил по цеху именинником. Потирая руки, он приговаривал:

— Знай наших! Мы не какие-то там суконщики, мы — камвольщики. Суконщику что? Завалял суровье и все грехи спрятал. У нас так не получается, — все открыто, все на ладони. Слыхали, даже там, в Московском комитете, признали нас. А кто дал суровью такую красоту? Мы, отделочники. Без нас нет и не может быть никакого текстиля.

Слова Варочки не выходили из головы Власова. «Комбинат наш будет инициатором больших начинаний». Легко сказать!.. А вот как добиться, чтобы комбинат действительно стал образцовым социалистическим предприятием?

Образцовое социалистическое предприятие… Еще никто толком не знает, что это такое… Власову не сиделось на месте, он встал и по привычке стал измерять шагами длину кабинета. Радужные надежды, заманчивые перспективы. Если бы… Если бы только можно было осуществить их на деле!..

И тут вдруг позвонил Сизов. Сообщил: завтра в одиннадцать утра вызывают к секретарю Центрального Комитета директора комбината Власова, секретаря партийной организации комбината Полетова и секретаря райкома Сизова. По всей вероятности, там будет и кто-либо из секретарей городского комитета.

— Готовьтесь, Алексей Федорович, — битва за новое начинается! — добавил Сизов.

Да, подготовиться нужно было основательно! Не каждый день вызывают директоров фабрик к секретарям Центрального Комитета.

Сергей разволновался, когда Власов сообщил ему по телефону о вызове в ЦК.

— Я думаю, не стоит пока широко оглашать это. Послушаем, что скажут, тогда и решим, как быть и что делать, — посоветовал Власов.

Он ушел пораньше домой, заперся у себя в комнате и до поздней ночи писал, делал какие-то подсчеты. Иногда звонил работникам комбината и подолгу советовался с ними. Матрена Дементьевна, видя озабоченное лицо сына, не стала надоедать ему и только когда стенные часы пробили одиннадцать, позвала пить чай.

— Стряслось что? — спросила она, когда он сел за стол.

— Нет, но если случится то, о чем я думаю, будет замечательно!.. Вот когда мы покажем, на что способны, — ответил Власов больше своим мыслям, чем матери.

— Говоришь ты уж больно мудрено, ничего-то я не поняла.

— Речь идет об установлении новых порядков в промышленности. Завтра нас вызывают…

— Опять перестройка?

— Может быть.

— Вы все меняете и меняете, когда наконец успокоитесь?

— Как же тут успокоишься? Ведь впервые и первые из людей социалистическую промышленность налаживаем! А ты говоришь — успокойтесь…

Секретарь Центрального Комитета принял их ровно в назначенное время и держался так просто, так приветливо, что сразу создалась обстановка непринужденной беседы. Власов подробно, не торопясь рассказывал обо всем, что накопилось на душе, о чем думал годами.

— Вы хотите сказать: сокращу лишних работников, а оставшимся буду платить вне всякого тарифа, сколько каждый из них заслуживает. Так я вас понимаю? — спросил его секретарь ЦК.

— Совершенно верно поняли, именно это я и хотел сказать!.. Ведь это нисколько не противоречит социалистическому принципу — каждому по способностям. На нашем комбинате сто сорок человек инженерно-технических работников. Разве нам нужно столько специалистов? Нет, вполне достаточно и сорока. Вы спросите: почему же держите их? Да потому, что не можем подобрать дельных, высококвалифицированных работников, — цена-то им по тарифу всем одна, что хорошему, что плохому!

— Скажите, Алексей Федорович, вы не боитесь, что, нарушая принцип оплаты труда по тарифу, создадите в стране небывалую текучесть кадров? — снова спросил секретарь ЦК.

— Весьма возможно… Но это только на первых порах. Потом каждый найдет место по своим способностям, и это будет справедливо. Никому ведь не возбраняется пополнять свои знания, быть инициативным, стать нужным, а может быть и незаменимым.

Секретарь ЦК задумался, потом спросил:

— Сколько получает у вас сейчас, ну, скажем, инженер, заведующий производством?

— Двести рублей.

— Сколько же вы стали бы ему платить при новом порядке?

— Рублей триста, плюс прогрессивка и премия, когда она будет.

— И по-вашему, такое резкое увеличение зарплаты оправдает себя?

— Видите ли, тут нужно оговориться. Я не ставлю вопрос о поголовном увеличении заработной платы инженерно-техническим работникам и служащим. Но в тех случаях, когда это целесообразно, нужно платить больше, — по способностям работника. Возвращаясь к заведующему производством, я без всякого зазрения совести заплатил бы ему четыреста, а может быть, все пятьсот рублей и тут же сократил бы трех инженеров, работающих в производственном отделе на побегушках и получающих в общей сложности триста шестьдесят рублей в месяц. Как видите, еще сэкономил бы более ста рублей. Но главное не в этом. Тем самым была бы ликвидирована обезличка, поднялась бы ответственность людей.

— Что думает по этому поводу руководитель партийной организации комбината? — обратился секретарь ЦК к Сергею.

— Я полностью согласен с Алексеем Федоровичем!.. У нас на комбинате триста сорок семь коммунистов, — это же огромная сила! И у нас есть возможность сделать наш комбинат образцовым предприятием.

— Значит, у вас полное единодушие, — улыбнулся секретарь ЦК. — Что ж, у меня есть следующие соображения. Пусть товарищ Власов подаст нам докладную записку и подробно изложит все: как он мыслит работать по-новому и что для этого потребуется. Мы посоветуемся с членами Президиума Центрального Комитета и, думаю, разрешим вам в порядке эксперимента организовать работу по принципиально новому методу. На вашем положительном опыте будут учиться другие, — отсюда, учтите, и мера вашей ответственности. Договорились?

— Договорились! — поспешил ответить сияющий Власов.

Чтобы выполнить социалистическое обязательство и сдать транспортер новой конструкции к двадцатому августа, возле него всю ночь колдовали Леонид, главный механик и группа слесарей. К утру все было готово — агрегат длиной более шестисот метров работал безотказно.

— Опробуем еще раз и позвоним директору, — пусть придет, примет транспортер на ходу! — Главный механик устало опустился на табуретку, вытер руки концами и с наслаждением затянулся дымом сигареты.

— Агрегат вполне готов. Но если хотите, можно опробовать еще раз, — сказал ремонтник. — Как вы полагаете, Леонид Иванович?

— Чтобы не опозориться, — ответил Леонид, — будем действовать согласно поговорке — семь раз отмерь, один раз отрежь. Пускайте!

Убедившись, что транспортер работает нормально, главный механик позвонил Власову.

— Директор сказал, что сейчас придет со всеми участниками десятиминутки… Ребята, — сказал главный механик слесарям, — побыстрее уберите мусор у мотора!

Минут через пятнадцать в цех пришли все командиры производства во главе с директором, секретарем партийной организации и председателем фабкома. Они ходили вокруг транспортера, щупали руками ленту, ролики.

Главный механик хотел было нажать на пусковую кнопку, но Власов остановил его:

— Постойте! Мне кажется, эту честь нужно предоставить Леониду Ивановичу, — он автор проекта.

Леонид нажал пальцем на кнопку. Заработал электромотор, завертелись ролики, транспортер пришел в движение. Самопогрузчик легко подымал с тележек дюралюминиевые ящики, заполненные пряжей, и плавно опускал на широкую ленту. Лента с ящиками медленно двигалась, подавая пряжу в ткацкие залы второго, третьего и четвертого этажей.

Конструктор предусмотрел все мелочи. В нужном этаже открывались низенькие дверцы, механические руки толкали на тележки определенное количество ящиков, после чего дверцы закрывались и лента двигалась вверх, к следующему этажу.

— Молодцы, — сказал Власов, пройдясь по всей длине транспортера. — Леонид Иванович, светлая ты голова! Смотрите, как подогнал транспортер по лестничным клеткам, не мешая нормальному движению, — облегчил труд таскальщиков. — Он пожал руку Леониду. — Кроме авторского свидетельства, которое вы, без сомнения, получите, — еще премия в размере месячного оклада от нашего комбината. Вам тоже большое спасибо, славно поработали! — Власов пожал руки главного механика и слесарей.

Все это время, несмотря на успех, несмотря на лестные отзывы, Леонид стоял мрачный, не проронил ни единого слова, даже не поблагодарил директора за премию. Виною тому была Муза. В тот день она рассердилась на него, повернулась, ушла. А он, вместо того чтобы побежать за нею, попросить прощения за свою нетактичность, встал в позу обиженного. И до сих пор не может заставить себя подойти к ней… В ее знакомстве с этим типом, Юлием Борисовичем, было для него что-то оскорбительное. Почему она так рассердилась при одном упоминании имени Никонова? Все это неспроста…

Конечно, Леониду было приятно, что новый транспортер получился удачным и, как выразился Сергей, был началом больших дел, предстоящих комбинату. Но… если бы к этой радости еще кое-что!..

Днем ему позвонил Сергей и пригласил на заседание парткома, где должны были обсуждаться, по его словам, очень важные вопросы, связанные с перестройкой производства.

— Я же беспартийный, — ответил Леонид.

— Что ты говоришь? А я забыл!

— Нет, серьезно, Серега…

— Серьезно? Видишь ли, Леонида Косарева приглашают на заседание партийного комитета как беспартийного большевика и толкового конструктора, ему доверяют и возлагают на него определенные надежды, а он кокетничает. Если у тебя в голове вместо мозгов не каша…

— Думаю, что не каша, хотя давно не проверял. — Леонид помолчал. — Видимо, в таких случаях принято говорить слова благодарности, но я воздержусь… А прийти приду!

— Соблаговолишь, значит? Ну что же, спасибо и на этом. — Сергей положил трубку.

Леонид сидел некоторое время с трубкой в руке и смотрел в одну точку. «Что за чертов характер у меня», — думал он.

Вечером, после работы, Леонид не поехал домой, а отправился на площадь Дзержинского в магазин «Детский мир», купить племянникам подарки, — они скоро должны были вернуться в Москву. Спускаясь по многолюдному Кузнецкому мосту, он встретил около книжной лавки писателей Наташу Никитину. Отступать было некуда. Пробормотав слова приветствия, он стоял и смотрел на нее. Молоденькая, наивная, счастливая девушка едва угадывалась в строгой женщине, стоявшей перед ним.

— Здравствуй, Леня! Сколько лет, сколько зим. Как дела? — спрашивала Наташа.

— Наташа, я перед тобой очень… — начал было Леонид, но она не дала ему договорить:

— Не надо об этом… Ты куда собрался?

— Домой. Купил племянникам подарки и решил пройтись немного. Совсем не бываю на воздухе.

— Если не возражаешь, я тебя провожу немного.

— Пошли!..

Они спустились по Кузнецкому мосту, пересекли Неглинную и вышли к Петровке.

— У нас большая радость, — рассказывала Наташа, — Николаю дали лабораторию, прикрепили к нему семь сотрудников. Он на десятом небе, — всю жизнь мечтал об этом. Сейчас занят разработкой новой темы, говорит, что она имеет большое общехозяйственное значение. А у вас на комбинате он и Забелина разработали новый способ крашения синтетических волокон.

— Я очень рад за Николая Николаевича. У нас красильщики только и говорят о нем и о Забелиной, — возносят их до небес…

— Разве только в этом счастье? — тихо, замкнуто спросила Наташа.

— В чем же еще? Ведь он ученый.

— Человек всегда остается человеком.

— Не понимаю, — Леонид пожал плечами.

— Видимо, мы с ним люди несовременные, как говорят, не от мира сего. В этом отношении я похожа на него. — Наташа говорила быстро и немного задыхалась от волнения. — Он когда-то любил Анну Дмитриевну Забелину, — помолчав, сказала Наташа, — а та вышла замуж за вашего директора… Да ты ведь знаешь об этом! С тех пор Николай не смотрит на других женщин. Увеличил фотографию Забелиной, повесил у себя в комнате…

— Говорят, сердцу не прикажешь…

— Да, сердцу не прикажешь! — повторила Наташа.

Леонид заставил себя посмотреть ей в лицо. Губы у нее дрожали. Молча дошли они до Большого театра. Наташа остановилась, протянула руку.

— Мне пора. До свидания, не забывай нас!

— До свидания, — Леонид пожал маленькую холодную руку.

Он стоял и смотрел ей вслед, думая: «Бывают же такие чистые души… А я… я бессердечный истукан!..»

Начался летний теплый дождь. Леонид побежал в метро.

Дома его дожидался незнакомый молодой человек с двумя фотоаппаратами за плечами.

— Здравствуйте, Леонид Иванович! Я к вам…

— Ко мне?

— Вот именно. Понимаете, мы поздно узнали, что сегодня вы сдавали оригинальной конструкции транспортер… Я уже побывал на вашем комбинате, но вас не застал. Сфотографировал транспортер, — снимок будет напечатан в «Вечерней Москве», и ваш портрет, конечно!.. Хотелось бы заснять вас около агрегата, но ничего не поделаешь — времени нет. Мы все равно смонтируем ваш портрет с транспортером. — Словоохотливый фоторепортер поднял голову, оценивающим взглядом посмотрел на небо и покачал головой: — Нет, ничего не получится, темно. Пойдемте в дом, и там я сниму вас.

— Нашли тоже что печатать на страницах газеты. Обыкновенный ленточный транспортер, невидаль какая! — сказал Леонид.

— Не говорите. Наши консультировались со специалистами, ваш транспортер принципиально новый и будет использован на многих предприятиях.

— Простите, пожалуйста, но я ничего не изобретал, — просто приспособил идею ленточного транспортера к условиям нашего производства, — сказал Леонид.

— Скромность украшает всякого человека, тем более талантливого изобретателя! Но все-таки я убедительно прошу разрешения снять вас, — фотокорреспондент, как и все журналисты, оказался человеком настойчивым.

Леонид сперва хотел решительно отказаться, но вдруг в нем заговорило что-то похожее на честолюбие. Пусть напечатают его портрет! Муза, наверно, читает «Вечернюю Москву», — пусть увидит…

— Хорошо бы заснять вас хотя бы за чертежным столом, — сказал фотокорреспондент, оглядывая комнату. — Не найдется ли у вас чертежного стола или, на худой конец, доски?

Он сделал десятка полтора снимков и, поблагодарив Леонида, ушел.

Впервые в жизни Леонид не мог заснуть ночью. Странное дело, чем больше он думал о Наташе, тем сильнее хотелось ему встретиться с Музой. Встретиться, поговорить откровенно, по душам, — понять наконец, что она за человек. Он ворочался с боку на бок, пружины дивана скрипели…

В соседней комнате Сергей читал докладную записку в ЦК. Он прислушивался к скрипу пружин, изредка качал головой и опять углублялся в чтение. Наконец терпение его лопнуло. Он встал, подошел к Леониду.

— Ты здоров? Почему не спишь?

— Просто не спится…

— А все-таки?

— Понимаешь, я сегодня встретил на улице Наташу, поговорили с нею…

— И что же?

— Сам не знаю, — признался Леонид. — Человек она удивительный!.. Ни единого упрека, разговаривала со мной так, словно ничего не произошло. Мне жаль ее… А с собой ничего не могу поделать…

— Все тянет к той?

— Скоро три недели, как мы не встречаемся. Думал — конец. Нет, вижу — не конец… И потом, мне не дает покоя ее знакомство с Никоновым…

Сергей задумался.

— Никонов… Где он работает, чем промышляет? — вслух рассуждал он. — Вид у него преуспевающего человека. И это — после тюрьмы! Неужели нашел себе нового покровителя, вроде Толстякова?

— А что, очень даже может быть… Для таких ловкачей, как Никонов, нет ничего невозможного. Они из всего извлекают для себя пользу. Зачем он вертится около нее?

— Ну, это понятно!.. Она красивая женщина, — почему бы Никонову не ухаживать за нею без всякой другой цели?

— Такие люди, как он, ничего не делают без корысти.

— В тебе говорит ревность… Впрочем, хватит! Давай спать, — завтра нам с тобой на работу!

После этого разговора с Сергеем Леонида охватила навязчивая идея: узнать во что бы то ни стало все подробности о Никонове. Во время обеденного перерыва он позвонил Власову, попросил у него разрешения отлучиться часа на два по личным делам.

— Пожалуйста, хоть на все четыре! — ответил Власов.

В ближайшем справочном бюро Леонид узнал адрес Никонова Ю. Б. и поехал к Никитским воротам в домоуправление. На вопрос, где работает жилец дома номер восемь Юлий Борисович Никонов, Леониду ответили не сразу. Молоденькая регистраторша вместо ответа внимательно посмотрела на Леонида и спросила:

— Вы новый сотрудник ОБХС? Старых я знаю всех, а вот вас вижу первый раз.

— Нет, я не сотрудник ОБХС. Мне просто нужно повидать Никонова по срочному делу.

— Частным лицам мы обычно таких справок не даем. Но…

— Пожалуйста, сделайте для меня исключение! Мне очень, очень нужно!

— Что ж, — смягчилась девушка. — Поищу справку с места работы… — Она покопалась в большом ящике, заполненном карточками, вытащила одну из них. — Вот, запишите.

Справка была выдана трикотажной фабрикой в Черкизове. Никонов Ю. Б. более восьми лет работал там в должности главного механика и получал зарплату девяносто рублей в месяц.

Леонид поблагодарил девушку, записал адрес трикотажной фабрики и вышел.

Он не обратил внимания на то, что во время его разговора с девушкой в комнату вошел человек средних лет, скромно сел в сторонке и стал перелистывать старый «Огонек», лежавший на столе. Как только Леонид вышел, он поднялся и подошел к девушке.

— Как же вы так, — сказал он, — дали ему адрес и даже фамилию его не спросили!

— Зачем? Он сказал, что ему нужно по срочному делу увидеть нашего жильца из дома номер восемь Никонова… Простите, вы-то кто будете?

Тот ничего не ответил, повернулся и быстро вышел из комнаты.

Не заметил Леонид и того, что этот человек сел вместе с ним в троллейбус, идущий к центру, потом спустился следом за ним в метро и сопровождал его до самого комбината.

Когда Леонид прошел проходную, человек этот подошел к пожилой добродушной вахтерше.

— Не скажете, как фамилия этого молодого человека?

— А вам зачем?

— Очень он похож на одного парня, вместе с которым мы учились в летной школе!..

— Нет, вы ошибаетесь! — Вахтерша улыбнулась. — Леонид Иванович не был летчиком, — он инженер-конструктор.

— Леонид Иванович? А фамилия как?

— Косарев.

— Нет, не тот!.. А по виду — вылитый мой однокашник!

На углу улицы он зашел в будку телефона-автомата, набрал нужный номер.

— Говорит Матвеев. В домоуправлении адресом Никонова интересовался молодой человек, но думаю, он не из той оперы. Инженер, работает конструктором на камвольном комбинате, фамилия Косарев. Косарев Леонид Иванович… Пока все!.. С какой целью, не знаю… Хорошо, узнаю в партийной организации.

Матвеев повесил трубку и вернулся обратно в метро. Ему неудобно было вновь являться на комбинат во время дежурства пожилой вахтерши.

10

Послав докладную записку в ЦК партии, Власов постепенно без всякого шума подготовлял комбинат к работе в новых условиях. Единственным человеком, с кем он делился своими сокровенными мыслями, был Сергей Полетов. По вечерам они подолгу засиживались в кабинете Власова. Алексей Федорович бродил по кабинету, беспрестанно курил, говорил оживленно, с увлечением:

— Понимаешь, Сергей, было время, когда требовалась строгая централизация, — иначе не сумели бы создать мощную индустрию. Мы, «тряпичники», как тогда называли текстильщиков, забили бы всех, потому что работали рентабельно, прибыльно. В ситцевой России выросли замечательные кадры текстильщиков, — у нас был вековой опыт, которого не было ни у металлургов, ни тем более у авто-авиастроителей. Теперь же мы поняли: централизация перешла в свою противоположность и мешает нашему движению вперед.

— Это верно, Алексей Федорович, вот только люди… Многие ведь привыкли работать по формуле: как прикажут. И не их в том вина. Ведь сколько лет дисциплина, четкое, оперативное исполнение ставилось превыше творческой выдумки? А теперь невольно думаешь: есть ли у нас руководящие кадры, которые смогут вести дело самостоятельно? Вспомните директора суконной фабрики на совещании в городском комитете партии. С такими далеко не уйдешь!

— Произойдет естественный отбор. Думаю, что исполнитель далеко не всегда был лишен творческой мысли. Кадров у нас, причем весьма квалифицированных, много, — нужно выявить их и целесообразно расставить. Все новые источники накоплений заложены только в промышленности, и нам не обойтись без деловых людей. Это должно стать нормой — люди с широким размахом, умеющие считать копейку. Иначе ничего не получится…

— Верно, столько развелось у нас бездельников с хорошо подвешенными языками, — прямо какие-то профессиональные болтуны. Убрать бы их с дороги, развязать инициативу деловых людей и целых коллективов, — горы можно перевернуть!

Власов улыбнулся.

— Вот именно, горы перевернуть! А поначалу накопить такой фонд предприятий, чтобы за его счет расширить узкие места производства. Внедрить малую механизацию и окончательно избавиться от ручного труда. Установить машиносчетную станцию, механизировать учет, сократить лишних людей. Ну и, конечно, устроить образцовую поликлинику, обеспечить всех отдельными квартирами. Новые детские сады, большой пионерлагерь… Работаешь честно — получай бесплатную путевку и еще деньги на дорогу, если нуждаешься. Отдыхай, лечись, с веселым настроением приступай к работе!

— Мечты, мечты, где ваша сладость?

— Ничего не мечты, абсолютно реальные задачи! Дай нам право организовать работу по-новому, и мы покажем Земли вращенье!..

Раздался телефонный звонок. Власов поднял трубку.

— Здравствуйте, Дмитрий Романович, я слушаю, слушаю! — Власов покраснел, от волнения на лбу у него заблестели капельки пота. — Полетов у меня. Мы с ним как раз разговаривали об этом… Сейчас же приедем!

Положив трубку, он долго молчал, словно прислушивался к внутреннему голосу. Потом вдруг вскочил.

— Наконец-то!.. Да здравствует разум!.. Вот тебе и мечты и реальность!

— Что, Алексей Федорович? Есть решение?

— К вашему сведению, дорогой товарищ, райком получил рекомендацию Центрального Комитета партии и Совета Министров СССР! — торжественно объявил Власов.

— Ну?!

— Ряду предприятий, в их числе и нашему комбинату, разрешено перейти на новые формы планирования и в порядке эксперимента организовать работу на новых началах. Вставай, Сергей Трофимович, поедем к Сизову! — Власов хлопнул Сергея по плечу. — Эх, Серега, Серега… Какое сегодня число?

— Девятнадцатое августа тысяча девятьсот шестьдесят четвертого года со дня рождения Христова!

— Шути, шути, а дату эту все-таки запомни! Потом внукам рассказывать будешь!..

В райкоме Власов по нескольку раз перечитывал одну и ту же страницу постановления, что-то записывал себе в блокнот, тихонько шептался с Сергеем. Наконец оба кончили чтение.

— Ну как? — спросил с улыбкой Сизов.

— Здорово! Больше, чем я ожидал, — ответил Власов. — Но знаете, Дмитрий Романович, для того, чтобы успешно выполнить это решение, нам кое-чего не хватает.

— А именно?

— Прежде всего денег на капитальное строительство. На этот год нам ничего не запланировано, ни одной копейки, хотя мы настоятельно просили. Второе. Нам необходимо расширить приготовительные цехи. Помогите, пожалуйста, получить в Моссовете разрешение на двухэтажную новостройку. При небольших затратах мы получим около девятисот квадратных метров дополнительных производственных площадей. Вы сами понимаете, что это значит для нас…

— Погодите! — остановил его Сизов. — Попробуем решить вопрос, не откладывая дело в долгий ящик. Я сейчас же свяжусь с руководителями Моссовета. Допустим, разрешение на новостройку получим, но у вас нет ни проекта, ни сметы, и потом, где вы возьмете деньги на строительство?

— Дмитрий Романович, вы нас недооцениваете. Проект и смету мы составили давно, еще два года назад, и, в ожидании лучших времен, положили на полку. А вот денег действительно нет, и я не уверен, что Боков сумеет выкроить их в своем хозяйстве.

— Давайте сначала получим разрешение на новостройку!

Сизов позвонил заместителю председателя Моссовета и быстро договорился с ним обо всем.

— Даже не верится! — воскликнул Власов.

— А вы куйте железо, пока горячо. Завтра же напишите просьбу в Моссовет, а проект и смету представьте в Архитектурное управление города на утверждение. Теперь о деньгах. — Сизов потер руками виски, задумался. — Попробуем уломать ваше начальство! — сказал он и снова взял трубку.

На этот раз никакие уговоры секретаря райкома не помогли: Боков категорически отказался выделить комбинату пятьдесят тысяч рублей на капитальное строительство из резервов текстильного управления города.

— Оказывается, упрямый мужик этот ваш начальник, — такого легко не обломаешь, — сказал Сизов, закончив разговор.

— Дело не в упрямстве, а в ограниченности, — поправил Власов. — Человек не понимает, о чем идет речь.

— Что ж, обратимся в банк за кредитом!..

Этот день был на редкость удачным для Власова: директор банка сообщил, что имеет распоряжение правления Госбанка СССР открыть кредит предприятиям, включенным в особый список.

На следующий день после работы в красном уголке ткацкой фабрики собрались члены парткома, командиры производства, многие коммунисты. Сергей смотрел на заполненные ряды стульев и с удовлетворением думал, что сегодня пришли все приглашенные. Люди сидели молча, сосредоточенно.

Слово предоставили Власову. Он встал и со свойственной ему деловитостью коротко, ясно рассказал о рекомендации Центрального Комитета партии и Совета Министров СССР. Потом перешел к практическим задачам. Задач этих было немало, но Власов остановился на основных. Прежде всего, чтобы быть достойными доверия, оказанного коллективу, нужно взяться за учебу: без серьезных экономических познаний нечего и думать о том, чтобы справиться с поставленными задачами. На комбинате будут организованы курсы по экономическим и финансовым проблемам. С начала третьего квартала все три фабрики и восемнадцать цехов переводятся на подлинный хозрасчет. Они будут заключать между собой договоры на поставку своей продукции, платить санкции и штрафы за несвоевременную поставку и за плохое качество. Отныне работники фабрик и цехов будут получать прогрессивную оплату за реализацию продукции и по экономическим показателям. Через два месяца комбинат перейдет на выработку товара, нужного потребителю, и поставляться этот товар будет прямо магазинам по прямым договорам. На комбинате будет действовать постоянный художественный совет. Без утверждения и санкции художественного совета ни один образец не может быть внедрен в производство. Фабрикам и цехам следует составить план организационно-технических мероприятий по полной ликвидации ручного труда. В скором времени начнется строительство двухэтажной новостройки и расширение подготовительных цехов ткацкой фабрики.

— Всё, в том числе и материальное благополучие коллектива, зависит от нас самих, от нашего умения вести хозяйство. Кто не поймет новых задач и не сумеет перестроиться, пусть не обижается, пусть пеняет на себя, если окажется вне нашего коллектива, — заключил Власов.

Некоторое время в красном уголке было тихо, все молчали. Люди задумались. Шутка сказать — предстояла ломка укоренившихся годами навыков и привычек, перестройка всей работы. А когда заговорили, стало ясно, что все думают о конкретных делах, у каждого есть свое мнение, каждый не раз думал о перестройке, о необходимости работать по-новому.

С заседания партийного комитета расходились в приподнятом настроении, обмениваясь впечатлениями.

— Вот тебе и риск! — говорил один. — Сколько мы ворчали по углам, когда Власов приказал заправлять невыгодный ассортимент? И потом, когда лишились прогрессивки…

— Кто знал, что дело примет такой оборот? — отвечал другой.

— В том-то и фокус, что нужно знать! Талант настоящего руководителя заключается в предвидении. Молодец Алексей Федорович, утер нос чинушам!

— Ну, знаешь, он с таким же успехом мог и голову сломать!..

А во дворе комбината, собрав вокруг себя народ, митинговал мастер Степанов:

— Комбинат наш всегда славился своими делами! В первую империалистическую наши рабочие вывезли на тачке сына хозяина, молодого Шрайдера, свалили его в канаву. В семнадцатом году наши дружинники участвовали во взятии Кремля. Я тогда мальчишкой был, но все помню: как со знаменем красным вышли из ворот и с песней пошли к Кремлю… Вот там, — Степанов показал рукой, — где сейчас контора, женщины организовали перевязочный пункт и оказывали помощь раненым. Во время нэпа все как один восстали против передачи фабрики в концессию иностранцам. Покойный Трофим Назарыч Полетов, отец Сергея, кричал на митинге, что этому не бывать, не затем мы свою кровь проливали на гражданской войне, чтобы буржуи опять сели нам на голову. Он только что демобилизовался из Красной Армии И ходил еще в буденовке. Рабочие сами взялись тогда за дело, выдержали большую конкуренцию и победили. Неудивительно, что и теперь нам доверили большое дело!

— Хвастун же ты, Степанов, — сказал кто-то.

— Не грех и прихвастнуть малость, — не смутился старый мастер, — когда дела идут хорошо!

…Фоторепортер выполнил обещание: портрет Леонида напечатали в «Вечерней Москве».

Лаборантка Галя, хитро улыбаясь, спросила:

— Видели, Леонид Иванович?

— Что?

— Будто не знаете!.. В жизни вы красивей. И помоложе!..

— Понятия не имею, о чем идет речь!

— До чего скромный человек Леонид Иванович. В «Вечерке» напечатан ваш портрет рядом с транспортером. — Она достала из кармана пальто газету. — Вот: «Инженер камвольного комбината Косарев Л. И. сконструировал новый транспортер, избавивший рабочих от изнурительного труда — таскать по этажам тяжелые ящики». Ну как, нравится?

— Дайте сюда! — Леонид выхватил из рук лаборантки газету, стал разглядывать снимок.

— Правда, в жизни вы лучше? — не унималась Галя.

— Смотря на чей вкус…

Снимок был не очень четкий, но узнать Леонида было можно. Видела ли уже она?

Сунув газету в карман, Леонид поднялся к себе. Удивительно, ему и в голову не приходило, что от такого пустяка, как портрет на страницах газеты, может подняться настроение!..

Он надел халат, сел за чертежный стол. Разместить монорельс в старых корпусах комбината оказалось делом не таким легким, как он думал. Но сегодня он твердо знал, что доведет дело до конца.

Раздался телефонный звонок. Леонида вызывали к директору с чертежами монорельса.

Леонид надел пиджак, пригладил волосы, свернул в трубку чертежи и пошел к Власову.

— Здравствуй, Леонид Иванович, садись! — Власов показал рукой на кожаное кресло. — Давненько мы не говорили с тобой, вот и захотелось знать, как идут твои дела?

— Со скрипом, но идут…

Посмотрев чертежи, Власов спросил:

— Кстати, Леонид Иванович, ты видел газету? — Власов достал из ящика письменного стола номер газеты с портретом Леонида. — Я очень рад за тебя!

— Спасибо…

— Надеюсь, у тебя все нормально? — спросил Власов, уловив в голосе молодого инженера невеселые нотки.

— Как вам сказать, — Леонид замялся, покраснел. — Алексей Федорович, вы давно обещали мне комнату… Я тогда еще студентом был.

— Помню, конечно! Я своих обещаний не забываю. Но сам знаешь, сейчас ничем не могу помочь. Через год дам тебе отдельную квартиру из двух комнат, если ты к этому времени обзаведешься семьей.

— Мне бы хоть комнату…

— Разве тебе так уж плохо у Полетовых?

— Совсем даже не плохо, но совесть тоже надо иметь. Сколько времени можно стеснять людей? У меня ведь отец инвалид.

— Потерпи немножко, Леонид Иванович. Скоро начнем строить собственные дома, — ты с Иваном Васильевичем первые кандидаты на двухкомнатную отдельную квартиру в первом этаже… И очень прошу: ускорь приготовление чертежей на детали. Скоро районный партийный актив, — надо рассказать хозяйственным и партийным руководителям предприятий о том, над чем мы работаем и какая помощь нам требуется.

— Чертежи на сто наименований уже готовы, остальные закончим в течение месяца. Раньше невозможно, — объем работы большой!

Вечером Леонид допоздна проверял чертежи, изготовленные студентами: он больше всего боялся подвести Власова. Уходя, он увидел свет в окнах парткома и зашел туда. Сергей писал что-то, нагнувшись над столом.

— Привет, труженик! — сказал Леонид, поднял левую руку, трижды постучал ногой об пол.

Сергей перестал писать, поднял голову.

— Гляди-ка, веселый какой!

— А почему, собственно, мне не быть веселым? В газетах портреты печатают, того гляди, скоро Героя дадут… Тогда со мной не шути!

— Я и так со всем почтением! Подожди минут десять, пока я допишу страничку, вместе домой пойдем.

— Десять минут мелочь, пылинка по сравнению с вечностью. Могу ждать и больше, — мне некуда больше спешить и некого больше любить… Однако у меня есть другое предложение.

— Какое?

— Пойдем куда-нибудь, посидим, выпьем малость. Словом, повеселимся.

— Ты что, белены объелся.

— Ничуть. Голоден как собака. И вообще, знаешь, Серега, нельзя быть такими сухарями, как мы с тобой. Одна работа, и больше ничего, а от работы, как тебе известно, лошади дохнут.

— На то они лошади!..

— Тебе хорошо, — нашел такую золотую девушку, как моя сестренка. Попалась бы тебе какая-нибудь злючка, посмотрел бы я на тебя…

— Поищи, может, и ты найдешь золотую. — Сергей понял, что ему сегодня больше не удастся работать, спрятал бумаги в несгораемый шкаф, надел кепку. — Пошли!

По дороге в метро он сказал Леониду:

— А я и не знал, что ты ученик и последователь Шерлока Холмса.

— С чего это ты?

— Донесла собственная агентура…

— Агентура, — фыркнул Леонид, — контуженная у тебя агентура, все набрехала.

— Фи, какое выражение, совсем неподходящее для высокообразованного инженера! Да будет тебе известно, что агентура иногда может приукрашивать факты и события, но врать — никогда.

— Я серьезно спрашиваю.

— И я серьезно. Сегодня интересовались твоей персоной. Пришел ко мне молодой человек, показал удостоверение и давай задавать вопросы один любопытнее другого и примерно в следующем порядке: знаю ли я одного работника комбината по фамилии Косарев, Леонид Иванович? Из какой он семьи? Как работает, с кем общается и вообще чем дышит? В свою очередь я тоже позволил себе поинтересоваться — чем, собственно говоря, вызван такой интерес к скромной персоне рядового инженера? Молодой человек долго мялся, но я ему напомнил, что здесь партийный комитет и они обязаны помогать нам лучше узнать свои кадры. Он смягчился и поведал невеселую повесть о том, что Леонид Косарев проявлял повышенный интерес к одному человеку с темным прошлым и не очень светлым настоящим. Косарев искал с ним связи. Человека этого зовут Юлий Борисович Никонов, он недавно вернулся из отдаленных мест, куда выезжал не по своей воле. Косарев узнал место работы вышеупомянутого Никонова и направился туда. Мне все стало ясно, и я сказал чекисту: «Ищите женщину». Тот опешил и вытаращил на меня глаза: «Вы что, при чем тут женщина?» Очень просто, отвечаю и, чтобы ему стало ясно, даю подробную характеристику работающему на нашем комбинате инженеру Косареву, которого лично хорошо знаю. Не скупясь на яркие эпитеты, рассказываю, что Леонид Косарев такой и сякой, и талантлив, и скромен, в политическом плана устойчив, а его заслуги перед коллективом неисчислимы. И вкратце передал историю твоего знакомства с зеленоглазой красавицей…

— Ты с ума сошел! Как ты мог впутать в такую историю Музу!

— По-твоему, из рыцарских побуждений я должен был обмануть представителя органов, занимающихся безопасностью нашего государства? Да ты не бойся, с твоей Музой ничего не случится. Чекист сказал, что Никонов живет явно не по средствам и, видимо, опять занимается неблаговидными делами, но что дело не только в нем. В заключение он попросил не говорить тебе ничего, но как-нибудь внушить, чтобы ты впредь не интересовался Никоновым, — это может напугать всю компанию и помешать органам госбезопасности довести дело до конца.

— Нужно предупредить Музу!..

— Вот уж поистине: кого господь бог хочет наказать, того прежде всего лишает разума. Тебе доверили тайну, а ты? А если твоя Муза замешана в этой грязной истории?

— Этого не может быть!

— Почему не может быть? Ты ведь очень мало ее знаешь. Я прошу тебя об одном: ничего не рассказывай ей о нашем разговоре, не подводи меня и не затрудняй работу чекистов. Вообще-то, послушай друга, — держись от нее подальше!

— Знаешь, Серега, или я безнадежный кретин и ничего не понимаю в людях, или она величайшая актриса и с блеском играет чужую роль. Пойми, она совершенно не похожа на обманщицу. Может быть, она капризная, своенравная, но не обманщица.

— Спорить с тобой не могу, да и незачем. Весьма возможно, что она действительно ничего не знает о махинациях этого жулика. Но все-таки ты будь осторожен. Видимо, чекисты взялись за Никонова всерьез, следовательно, развязка не за горами, тогда выяснится все, в том числе и роль твоей красавицы.

Дома Милочка протянула брату конверт.

Читая письмо, Леонид немного посветлел лицом. Заметив это, Сергей поинтересовался:

— В чем дело, Леня?

— Научно-исследовательский теплотехнический институт извещает, что приступил к изготовлению опытного образца малогабаритного котла по моим чертежам, и приглашает меня на консультацию, — ответил Леонид и, пряча конверт в карман, добавил: — Не одни же неприятности в жизни, — бывают и светлые окошки!..

Он решил завтра же повидаться с Музой, чего бы это ему ни стоило, и поговорить с нею начистоту.

День выдался ясный, безоблачный. Торопливо шагая к метро, Леонид рассуждал сам с собой: «Неужели я такой уж тупица, что не сумею отличить искренность от притворства? Нет, нужно кончить с этой путаницей и, как говорится, обрести душевный покой». Сегодня он встретится с Музой Васильевной и все выяснит.

Сергей что ж, пусть себе подозревает сколько угодно, вообще-то Серега стал правильным, как прописная истина, а он, Леонид Косарев, не верит. И все тут. Не может быть, чтобы такая женщина, как Муза, обманывала его. Потом, какой смысл?

Он стоял у эскалатора и ждал появления Музы. Как Леонид ни злился на себя, он очень волновался, — даже в горле першило.

Вот и она! Муза улыбнулась и как ни в чем не бывало протянула Леониду руку.

— Где вы пропадали столько времени? — спросила она, когда они вошли в вагон.

— Нигде не пропадал… Просто боялся встретиться…

— Боялись?

— Да. Вы, вероятно, помните, как в тот злосчастный день повернулись и ушли не оглядываясь… Вот я и решил, что насильно мил не будешь. Но, как видите, характера не выдержал…

— Нужно научиться прощать женщинам их маленькие капризы! — Муза улыбалась, была оживлена, и Леонид вдруг понял, что она рада встрече.

— Между друзьями не должно быть капризов… По крайней мере я так понимаю дружбу.

— Да, между друзьями не должно быть никаких недомолвок и обид, — ответила она, думая о чем-то своем.

— Нам нужно поговорить. Если вы не заняты сегодня после работы, я подожду вас.

— Хорошо, — неожиданно легко согласилась она.

Вместе они дошли до угла той улицы, где обычно расставались. Прощаясь, Леонид удержал ее руку в своей дольше обычного. Муза Васильевна руки не отняла.

— До вечера.

— До вечера, — повторила она и быстро-быстро зашагала по направлению к институту.

Разумеется, Леонид не мог знать, что с того самого дня, когда Муза ушла, так неожиданно рассердившись на него, она места себе не находила, бранила себя за плохой характер и даже плакала. По ночам, когда сон упорно не шел к ней, она пыталась проанализировать свои чувства к молодому инженеру и удивленно спрашивала себя: неужели это любовь?

Она часто увлекалась, но ни к кому не испытывала особенной привязанности и давно убедила себя, что все сказанное и написанное о возвышенной любви, о ее очистительной силе, — просто красивая фантазия. И вдруг — сама не может думать ни о чем, кроме Леонида.

Иногда она сердилась на себя за это, пыталась отогнать навязчивые мысли, но ничего сделать с собою не могла. Еще немного — и она, потеряв над собою контроль, заговорила бы с Леонидом первая, а если бы его не оказалось в метро и на тех улицах, по которым они обычно ходили на работу, пошла бы к нему домой.

Весь день ей не работалось. Она делала вид, что переводит, а на самом деле думала, думала, и, конечно, главным образом о Леониде.

Она как бы оглядывалась назад, вся ее жизнь проходила перед глазами. Немало было увлечений. Люди, с которыми она встречалась до сих пор, проявляли в отношении к ней одну корысть, — грубо говоря, добивались близости с нею. Они произносили нежные слова, клялись, но она со временем научилась разбираться в людях, понимать, что все это фальшь. Настоящей любви эти краснобаи не испытывали, — они старались создать иллюзию любви, получая от этого удовольствие. Взять того же Никонова, — он готов был даже жениться на ней. Вот уж кто лжив всем существом своим, — за все время их знакомства он не сказал ни слова правды, чувство хотел заменить дорогими подарками и собирался жениться на ней только из пошлого тщеславия, — почему не иметь красивую жену? Как она не раскусила его сразу, с самого начала? Впрочем, в то время она была очень одинока и несчастна…

Леонид — открытая душа, честен, правдив. При встречах с нею робеет, теряет дар речи, даже шутит как-то неловко. Разве все это не признак настоящей любви? Но — откуда его повышенный интерес к Никонову?.. Ну, ее прошлое никого не касается, — разве можно карать кого бы то ни было за заблуждения молодости? Может быть, она грешила чуточку больше, чем другие, но что из этого? Если бы она встретила человека, которого полюбила бы, жизнь сложилась бы совсем иначе. К несчастью, она не встретила такого человека… Но сейчас, сейчас ей никто, кроме Леонида, не нужен…

И она с нетерпением ждала вечера. Конечно, Леонид даже не подозревал ничего подобного, иначе он не мучился бы целый день и не ломал бы голову над тем, что скажет ей вечером при встрече. Ему очень хотелось взять Музу за руку, посмотреть в глаза и сказать самые простые слова: «Я вас люблю, очень люблю, так будьте же моей…» — но что-то удерживает его. Не боязнь, что она отвергнет его любовь, нет, а нечто другое… Пока между ними стоит Никонов, Леонид ни за что не скажет ей о своей любви.

Наступил конец рабочего дня. Леонид быстро привел себя в порядок и выбежал на улицу. Завернув в переулок, он вспомнил, что еще вчера Сергей просил его зайти в партком. Леонид остановился в нерешительности, потом махнул рукой и зашагал вниз по переулку.

Сегодня Муза нарушила ею же установленное правило — не дождалась, пока разойдутся все сотрудники института. На глазах у всех она поспешила навстречу Леониду.

— Вот и я! — сказала она, слегка задыхаясь.

— Я сегодня не успел пообедать и очень голоден. Не согласитесь ли составить компанию и пообедать со мной? — спросил Леонид.

— Почему же нет? С удовольствием! А где вы собираетесь обедать?

— Где вам угодно, в любом ресторане!

Леонид чувствовал себя на десятом небе: она снова рядом, все хорошо, а Никонов… Стоит ли сейчас вспоминать о нем?

— Лучше всего пойти туда, где меньше народу, — услышал он.

— В Москве таких мест не бывает, — рассмеялся он. — А вы знаете, где меньше народу?

— Тут, недалеко от моста, гостиница «Бухарест», там и ресторан. Это ведь не центр, может, и народу будет поменьше.

— «Бухарест» так «Бухарест»!

Они пошли переулками, чтобы сократить путь, мимо бывших купеческих домиков с облезлой штукатуркой. Сейчас эти домики — памятники былого чванливого достатка — казались карликами.

— Замоскворечье немного похоже на наши Сокольники, правда? — спросил Леонид, оглядываясь по сторонам.

— Чем?

— Такие же кривые улицы и переулки, такие же дома, покосившиеся от времени, как и у нас в Сокольниках, тихо, малолюдно, только здесь жили главным образом купцы, а у нас рабочий люд. Вот посмотрите, какой дом — приземистый, одноэтажный, с маленькими окнами, похожими на бойницы, а рядом двор. Здесь, наверно, жил с семьей купчишка так себе, средней руки, а чуть подальше, смотрите, дом уже двухэтажный, парадный ход прямо с улицы, рядом большой, тенистый сад. А ограда! Чугунная, фасонного литья. Такая ограда стоила немалых денег. Не иначе как в этом доме жил купец первой гильдии, владелец большого лабаза на Варварке или в Рыбном переулке…

— Странно, вас это еще интересует? Я родилась и выросла на Чистых прудах, недалеко от Мясницких ворот, и, откровенно говоря, мне ничуть не жаль старой Москвы, — задумчиво сказала Муза.

Разговаривая о пустяках, каждый из них невольно оттягивал время, когда придется говорить о серьезном.

Они дошли до гостиницы, поднялись на шестой этаж, в ресторан. Посетителей действительно было мало, они сели у окна.

— Кутнем? — спросил Леонид, просматривая меню.

— Просто пообедаем!

— А вина выпьем?

— Выпьем по бокалу, если вам так уж хочется.

Леонид заказал закуску, обед, бутылку вина и все так неловко, что Муза сразу поняла — ресторанный опыт у него небольшой. И это было приятно ей.

Молча выпили по бокалу вина.

Муза оказалась смелее и начала первая:

— Вы хотели о чем-то поговорить со мной.

— Хотел и хочу поговорить о многом. А вот с чего начать, не знаю… Прежде всего… мне было очень грустно без вас! — набравшись духа, сказал Леонид. — Потом хотел спросить, почему вы рассердились, когда я спросил вас о Никонове.

— Он нехороший человек, и о нем не стоит говорить…

— Что он нехороший человек, я знаю лучше вас, и узнал это значительно раньше…

— Разве вы знакомы с ним?

— К сожалению, знаком…

— Тогда расскажите все, что знаете! — Она слегка покраснела, тонкие пальцы ее нервно теребили край скатерти.

— Когда-то Никонов работал у моего отчима, начальника Главшерсти, главным механиком. Бывал у нас дома… Мы знали его как подхалима, подлизу, только отчим этого не замечал, а может быть, ему нравились именно такие помощники… Никонов занимался всякими темными махинациями, и за это его посадили в тюрьму. Совсем недавно он опять выплыл на поверхность…

— Разве он не за отца сидел?

— Значит, он сочинил для вас сказку о своих страданиях за грехи родителей? Действительно, отец его был городским головой, кажется, в Воронеже. Его расстреляли в годы гражданской войны за активную контрреволюционную деятельность. Но Юлий Борисович сидел за уголовщину, — это я знаю совершенно точно. Он — проходимец, аморальный человек. Вот почему его знакомство с вами огорчило меня…

Муза внимательно слушала Леонида, катая по скатерти хлебные шарики.

— И вы, конечно, подумали: скажи, кто твой друг, и я скажу, кто ты. Не так ли?

— Нет, не так! Мне просто хотелось предостеречь вас! Вот и все…

— Я сама раскусила Никонова, но, к сожалению, с небольшим опозданием. А теперь, после вашего рассказа, нахожу объяснение некоторым странностям в его поведении. Впрочем, лучше не будем говорить об этом…

— Почему?

— Мне неприятно…

За окном сгустились сумерки. В небе появились первые, еще бледные звезды.

Леонид снова наполнил бокалы вином и, подняв свой, тихо сказал:

— Выпьем за доверие друг к другу!..

Муза только пригубила вино.

— Пора и честь знать! Пойдемте, уже поздно. — Не дожидаясь ответа, она поднялась.

Провожая Музу от метро до дома, Леонид впервые отважился взять ее под руку, и она не стала возражать. Около своего дома она быстро оглянулась по сторонам, поцеловала Леонида в губы и, не сказав ни единого слова, скрылась в подъезде. Счастливый, ошеломленный стоял Леонид под ее окнами и, когда в них зажегся свет, повернулся, медленно направился домой…

Спустя полчаса, когда Муза в легком халатике лежала на диване с книжкой в руке и больше думала, чем читала, за дверью послышался веселый голос Юлия Борисовича.

— Так поздно!.. — Муза стояла в нерешительности, не зная, открыть ему дверь или нет.

— Поздно? Время детское, — всего девять часов. Откройте, пожалуйста, у меня к вам дело!

Она попросила Никонова подождать, надела платье, поправила волосы, слегка подкрасила губы. Потом молча открыла двери и отошла в сторону.

— Долго, однако, вы заставляете ждать! — с шутливой укоризной сказал Юлий Борисович.

— Я была раздета, — почему-то оправдывалась Муза Васильевна.

— Что же вы смущались? Слава богу, я уверен, что это зрелище стоит всех ухищрений портных. — Юлий Борисович никогда не позволял себе говорить такие пошлости, и Муза Васильевна догадалась, что он пьян.

Она промолчала, подошла к окну и, скрестив руки на груди, молчала.

— Вижу, вы не в настроении, а жаль! — сказал Юлий Борисович.

— Нам не о чем разговаривать… — Она даже не повернулась.

— Не о чем? Я пришел к вам с самыми серьезными намерениями. Будьте моей женой! Хотите — пойдем в загс, хотите — в церковь, для вас я готов на все… Не бойтесь, я создам вам райскую жизнь, вы будете иметь все, что захотите, больше, чем жена любого министра или академика… Уйдете с работы, станете жить в свое удовольствие. Не будете больше корпеть над переводами никому не нужных технических опусов!

Она продолжала молчать.

— Мне хотелось бы получить прямой и ясный ответ на мое предложение!

— Я уже ответила вам.

— Это было сделано необдуманно… Поймите, я вас люблю! Вы для меня самая желанная из всех женщин, населяющих земной шар.

Он подошел к Музе, попытался взять ее за руку. Она резко отшатнулась от него.

— Мне противно слышать от вас все это.

— Что? Нового любовника завели? — Лицо Юлия Борисовича было искажено от злости.

— Вы мерзкий, мерзкий человек, — задыхаясь проговорила Муза Васильевна. — Я проклинаю день и час, когда познакомилась с вами. Уходите! Уходите сейчас же и забудьте навсегда дорогу в мой дом, — сказала она.

— Ах, так? Ну погодите, вы еще пожалеете… А узнаю, кто ваш любовник, и ничего не пожалею, чтобы свернуть ему шею. Вам… вам тоже несдобровать!.. Такого оскорбления я никому не прощу.

Юлий Борисович со злобой хлопнул дверью. Через минуту он вернулся и застал ее в той же неподвижной позе.

— Ну, Музочка, простите меня, я был вне себя и, кажется, наговорил глупостей. Нервы… Бросьте все это, пойдемте со мной. Клянусь вам всеми святыми, что вы единственная женщина, которую я люблю. И сделаю для вас все, что вы захотите, ничего не пожалею. Пойдемте.

Муза Васильевна резко повернулась к нему.

— Уходите немедленно, или я закричу, позову милицию!.. Думаю, вам не очень приятно встречаться с представителями власти!

— Я так и знал, — оклеветали!.. Кто это? Скажите, очень прошу, что он рассказал вам про меня?

— Уходите!

— Хотите, на колени стану, только скажите! Это для меня очень важно…

— Я знала, что вы дурной человек. Оказывается, вы еще и трус!

Юлий Борисович медленно вышел из комнаты, тихо притворив за собою дверь.

11

Осложнения возникли неожиданно.

Казалось, все идет гладко. Сбытовики заключили прямые договоры на поставку товара. Банк открыл кредит на финансирование капитального строительства, и на площадке появились рабочие районного стройтреста. В помощь строителям цеха ежедневно выделяли по пять — семь человек. Кирпичная кладка новостройки подымалась на глазах. Варочка и Шустрицкий разработали положение о хозрасчете, — цеха заключили между собой договоры и рьяно следили за их выполнением. На фабриках, в цехах и бригадах развернулась такая кипучая работа по сбору предложений, что удивились сами организаторы ее — Власов и Сергей.

— Вот что значит развязать инициативу масс! — сказал Власов Сергею. — На прядильной фабрике поступило более трехсот предложений, а на ткацкой еще больше — почти семьсот. Меньше всего предложений поступает от красильщиков и отделочников.

— Это понятно, — на красильно-отделочной фабрике недавно проводили реконструкцию, наладили поток, там недоделок осталось меньше. К тому же там, с помощью Анны Дмитриевны и Никитина, научились красить синтетику.

— Нужно следить, чтобы рабочим давали ответ при любых обстоятельствах, — посоветовал Власов. — Предложение принимают — сообщи об этом автору, укажи примерные сроки внедрения. Отклоняют — тоже сообщи, объясни почему. Иначе человек потеряет веру в свои силы, станет рассуждать по старой поговорке: куда, мол, нам с суконным рылом да в калашный ряд!..

Короче, все шло нормально. И вдруг возникли осложнения, — неожиданно, как гром среди ясного дня.

Для того чтобы обеспечить выработку и поставку товара по новым образцам, нужна была пряжа высоких номеров — шерстяная и с примесью искусственного волокна. Фабрики-поставщики отказались перезаправляться и упорно продолжали отпускать пряжу в старом ассортименте. Это грозило комбинату большими неприятностями. Выпуск старого, всем надоевшего товара свел бы на нет все усилия комбината. А руководители комбината попросту выглядели бы болтунами. Пошли бы разговоры: вот, похвастались, пошумели, а в итоге — пшик, товар-то выпускают старый. Этого не простили бы и торгующие организации, они могли разорить комбинат санкциями, штрафами за невыполнение договорных обязательств по поставке товара в соответствующем ассортименте.

Власов попробовал было переговорить с руководителями фабрик-поставщиков, но из этой затеи ничего путного не получилось. На его просьбу хоть частично изменить номера поставляемой комбинату пряжи один директор ответил ему так резко, что Власов даже растерялся:

— Знаешь что, Власов, мы понимаем: ты хочешь блеснуть, утереть всем нос и выйти в знатные люди. Пожалуйста! Это, конечно, дело твое. Только не старайся сделать себе карьеру за счет чужого горба. Вокруг тоже не лопоухие. Есть утвержденный государственный план, и мы его выполняем. Чего тебе еще?

Формально не возразишь. План есть план, и люди честно его выполняют. Действительно, чего еще? Однако разговор этот не на шутку встревожил Власова. Кое-кто, по-видимому, ничего не понял из того, что предпринимается для улучшения работы всей промышленности. Им кажется, что новшества — личное дело Власова. От таких ждать помощи нечего, наоборот, ослепленные завистью, такие постараются всячески помешать любому большому начинанию. А может быть, нагрубивший ему директор понимает, что при новых условиях не руководить ему большим предприятием, и потому бесится?

Делать было нечего, опять приходилось идти на поклон к Бокову.

Начальник текстильного управления встретил Власова как всегда дружелюбно.

— Вас можно поздравить, Алексей Федорович! Добились своего, теперь вы сами себе хозяин, — сказал он полушутя, полусерьезно.

Такое начало беседы насторожило Власова, и он сразу начал внушать себе: «Возьми себя в руки, не горячись! Ты пришел сюда не спорить, а дело делать. Учти, ты всего-навсего проситель». И все же не выдержал — вежливо отстранил удар.

— В своем деле я всегда чувствовал себя хозяином, — ответил он.

— Знаю, знаю, чего другого, а самостоятельности у вас всегда хватало с избытком! Теперь, как говорится, сам пан, сам хозяин. Работайте, творите, а мы посмотрим, что из этого получится.

— Чего же смотреть, дело общее. Лучше помогите.

— По мере сил и скромных возможностей я всегда помогал. Вы этого отрицать не можете.

— И не собираюсь. Благодарен вам, и опять пришел к вам челом бить. Дайте, пожалуйста, указание фабрикам-поставщикам отпускать нам пряжу высоких номеров в соответствии с нашим ассортиментом и процентов на пятнадцать больше, чем предусмотрено планом.

— Прядильные фабрики сами не потребляют пряжу, и если у них будет перевыполнение, отгрузят пропорционально всем потребителям, вам тоже. Что касается изменения номеров, то тут я вам не помощник. Переделать утвержденный Госпланом план и тем самым обрекать фабрики на невыполнение плана не могу и не буду. Вы не хуже меня знаете, что значит для фабрики перезаправляться. Что же касается ассортимента, то, как говорится, выше пупа не прыгнешь. Разнообразьте его в пределах реальных возможностей. Другого совета дать вам не могу.

— Николай Иванович, я многого не прошу: всего сорок тонн пряжи в месяц высоких номеров. Для вашего управления это сущие пустяки, капля в море. Пожалуйста, помогите. Иначе придется нам всем вместе краснеть.

— Зачем же краснеть всем? Пусть краснеют руководители, берущие на себя нереальные обязательства. Потом, давно ли вы стали считать сорок тонн пряжи пустяком и каплей в море? Не взыщите, Алексей Федорович, к сожалению, пряжу высоких номеров, да еще сверх плана, отпустить вам не могу.

— Что ж, нет так нет!.. Постучим в другие двери. Авось поймут нас и помогут…

— Вы можете стучать в какие угодно двери, но они вряд ли распахнутся перед вами. И пряжа по щучьему велению не появится! — В голосе начальника текстильного управления слышалось раздражение.

— Допустим, — ответил Власов. — У меня к вам еще два вопроса. В Главснабе нам выделили машиносчетную станцию. Мы получили наряд и оплатили счет, но получить не можем. Говорят, вы распорядились задержать станцию.

— Скажите по совести, зачем вашему комбинату дорогостоящая машиносчетная станция?

— Чтобы работать рентабельно, дать доход государству, а себе накопить фонд. Перевод бухгалтерии и планового отдела комбината на машинный учет даст возможность сократить около ста человек счетоводов, бухгалтеров, табельщиков и плановиков. Разве этого мало?

— Ну, дело ваше! Если не жаль денег, то пожалуйста, берите…

— Спасибо.

— Что еще?

— В связи с некоторым сокращением инженерно-технических работников и предстоящим усовершенствованием технологии возникла необходимость в главном инженере. Да и мне одному стало трудно… Работник вашего аппарата Терентьев дал мне согласие. Назначьте, пожалуйста, его к нам.

— А я с кем буду работать, позвольте вас спросить?

— Николай Иванович, уверяю вас, Терентьев вам не так уж нужен. Он производственник и для аппаратной работы не годится… Потом, человек сам хочет.

— Мало ли кто чего хочет! — Боков начал терять терпение. — Вы, Алексей Федорович, становитесь на скользкий путь. Не советую вам переманивать к себе работников, пользуясь тем, что можете больше платить. Это хорошим не кончится…

— Переманивать или приглашать — вещи разные… Мне не хотелось действовать через вашу голову, но уверен, что, учитывая желание самого Терентьева, городской комитет партии направит его к нам. — Власов встал, но не попрощался и не ушел, он ждал ответа.

— Правильно, я так и думал, что скоро мы останемся без дела, все вопросы будут где-то решать за нас, а мы по-прежнему отвечай.

— Спорить с вами не хочу, но хочу напомнить, что партия всегда распоряжалась своими членами и будет распоряжаться. Впрочем, это особый разговор, я прошу вас об одном — отдайте нам Терентьева. Мне одному стало очень трудно.

— Ладно! — Боков с досадой махнул рукой. — Если Терентьев действительно дал согласие, пусть уходит. Не в моих правилах удерживать работников.

…Большую комнату, где помещалась центральная бухгалтерия комбината, освободили от столов, сломали перегородки и начали монтировать счетные машины под руководством молодого инженера из научно-исследовательского института. Он же взялся обучать кадры для машиносчетной станции.

Все это время, пока шел монтаж машин, Варочка — главный бухгалтер, он же финансовый маг и чародей — ходил мрачнее тучи. А когда станция начала работать, не выдержал и пошел к директору, долго мялся, не зная, с чего начать. Власов, привыкший к некоторым причудам старика, не торопил его.

— Алексей Федорович, я к вам по делу, — сказал наконец Варочка. Голос его срывался, он без конца откашливался.

— Слушаю вас, Сидор Яковлевич! Садитесь вот сюда, в кресло, здесь вам будет удобнее. Итак, вы пришли ко мне по делу…

— Да, — главный бухгалтер протянул лист бумаги. — Вот мое заявление, там все написано.

Быстро пробежав заявление, Власов поднял глаза.

— От кого угодно, но от вас, Сидор Яковлевич, я этого не ожидал. Уходить с комбината, бросить столько начатых и незавершенных дел!.. И потом, вы подумали обо мне, — что я стану делать без вас? Вы всегда были моей опорой, правой рукой, и вдруг…

— Я тоже искренне уважал и уважаю вас. Но… но на старости лет переучиваться не могу! Пригласите к себе молодого, знакомого со счетными машинами бухгалтера, а меня отпустите на пенсию. Работаю более сорока лет, пора и честь знать…

— Вот оно что! Испугались счетной техники. Напрасно, — лично в вашей работе ничего не изменится. Считать будут машины, причем значительно точнее всех счетоводов в мире и без всяких ошибок. Они представят вам итоговые цифры, а вы по-прежнему сведете баланс. О финансах и говорить нечего, — как командовали ими, так и будете командовать единолично.

— Не знаю…

Заметив колебания старика, Власов встал, положил руку ему на плечо.

— Сидор Яковлевич, вы только подумайте, какие замечательные перспективы ожидают нас. При вашей помощи мы начали большие дела, давайте и завершать их вместе! Создадим образцовое социалистическое предприятие. Пусть нам будет труднее, чем другим, зато — мы первые. И, конечно, у нас будет множество последователей.

— Я так и знал! — старый бухгалтер вздохнул.

— Что именно знали?

— Что уговорите!.. Но учтите, Алексей Федорович, трудностей у вас будет гораздо больше, чем вы думаете. Мне пришлось разговаривать со многими главными бухгалтерами текстильных фабрик. Не все, но многие из них ничему не верят. Думают, что все, что делается у нас, пустая затея. Шумиха ради личной корысти. Понятно, что они говорят с чужого голоса, но говорят вслух…

— Ничего не поделаешь! Так уж устроен мир, что новое всегда рождается в муках…

Варочка вернулся к себе, что-то растерянно бормоча. Власов и уговорил и убедил его. Старый, видавший виды бухгалтер всегда восхищался Власовым — решительным его характером, спокойствием и доброжелательностью. Работать с таким директором, как Власов, Варочка считал для себя честью. «Будет что вспомнить на старости», — говорил он своим домашним.

И, решив не уходить с комбината, он взялся за дело со свойственной ему педантичностью: составлял и пересоставлял списки освобождающихся работников бухгалтерии, придумывал, как лучше и целесообразнее их использовать. Каждого вызывал к себе, подолгу беседовал, терпеливо объяснял, что веку деревянных счетов и примитивных арифмометров приходит конец. Молодым советовал пойти в цеха и переквалифицироваться, пожилым обещал дать рекомендации на другие предприятия. Из семидесяти шести сокращенных счетных работников пятьдесят два остались на комбинате, чтобы стать ткачами, прядильщиками и отделочниками. По договоренности с директором им сохранили среднюю зарплату в течение трех месяцев. В бухгалтерии остались самые квалифицированные счетные работники.

На комбинат приехал Матвей Васильевич Терентьев.

Текстильщики хорошо знали его как крупнейшего специалиста-отделочника. Он был авторитетом для всех, хотя и слыл человеком неуживчивым, с крутым характером.

Терентьев работал главным инженером на одной из крупных фабрик Московской области, когда образовались совнархозы. Его пригласили в текстильное управление города возглавить технический отдел, предложили персональный оклад, обещали квартиру из трех комнат в Измайлове. Матвей Васильевич терпеть не мог аппаратную работу, но, будучи обременен большой семьей, тремя подрастающими сыновьями, последнее время жил скудно, да и квартиру занимал неважную — две комнатушки с прихожей в деревянном фабричном доме, без удобств. Конечно, он мог бы занять квартиру попросторнее, но при том тяжелом положении с жильем на фабрике, когда некоторые специалисты и квалифицированные рабочие ютились с семьями в одной комнате, считал для себя неудобным даже поднимать такой вопрос.

Семья сыграла немаловажную роль в его решении переехать в Москву. Сыновья росли, старший, Иван, кончал школу и собирался в вуз, у Александра обнаружились большие музыкальные способности.

В семье инженера Терентьева музыку любили все. Сам Матвей Васильевич играл на скрипке, Варвара Ивановна — на фортепьяно, старший сын Иван — на аккордеоне, а об Александре и говорить нечего, — его привязанностью кроме скрипки была виолончель. Только средний сын, Николай, увлекался спортом и не признавал музыку. Часто по вечерам в доме Терентьевых устраивались семейные концерты, и жители поселка, собравшись под окнами, слушали хорошую музыку.

…Войдя в кабинет к Власову, Терентьев, не дожидаясь приглашения, сел в кресло и сразу приступил к делу.

— Я немного в курсе ваших начинаний, вполне одобряю их, уверен в успехе, — начал он. — На производство вернусь с удовольствием, — не мое дело сидеть за столом, протирать штаны. Но прежде чем решить окончательно, хотелось бы уточнить материальную сторону вопроса. Вы, Алексей Федорович, не сердитесь на меня, не считайте циником: у меня большая семья, я обязан думать о ее благополучии. Не так ли?

— Разумеется. О чем идет речь?

— В текстильном управлении я получаю персональный оклад — триста рублей в месяц, и семья привыкла к определенному достатку. Мне не хотелось бы ухудшать…

— У нас вы будете получать значительно больше, — перебил его Власов.

— Как?

— Очень просто. Мне предоставлено право устанавливать оклады специалистам по своему усмотрению, разумеется в пределах фонда зарплаты. Учитывая ваш многолетний опыт и большие знания, я предлагаю вам пятьсот рублей в месяц. Кроме прогрессивки и премии. А они будут в скором времени непременно!..

— Позвольте спросить вас, а сколько получаете вы сами?

— Триста рублей в месяц.

— Значит, директор, глава, получает триста рублей. А главный инженер пятьсот? Нескладно как-то!..

— Нормально. Вы не ломайте себе голову над этим. Главное, чтобы вы ни в чем не нуждались и всецело отдавались работе. Все остальное ерунда.

— Нет, в этом вы неправы, — решительно сказал Терентьев.

— Ну, знаете, не могу же я устанавливать сам себе зарплату!.. Признаться, для меня это не имеет большого значения. Жена зарабатывает прилично, мать получает пенсию. Живем скромно, и наших заработков вполне хватает…

— Понятно… — Терентьев помолчал, потом спросил: — Вам известно, что характер у меня неважный? По крайней мере, так говорят… И я люблю работать самостоятельно. Насколько я знаю, вы тоже не отличаетесь ангельским характером. Сумеем ли мы сработаться?

— У нас на комбинате столько дел, что хватит на всех. Потом, насколько я понимаю, нам с вами делить абсолютно нечего!

— Понятно… Когда прикажете приступить к работе?

— Хоть завтра, если Боков не задержит.

Не успел Власов закончить последнюю фразу, как в кабинет влетел заведующий ткацкой фабрикой инженер Макаров.

— Что же это делается, Алексей Федорович? — взволнованно начал он. — Берем на себя большие обязательства, а у меня стоят станки из-за того, что нет пряжи! Шустрицкий, вместо того чтобы принять срочные меры, собирается после проверки наложить санкции на прядильную фабрику. Зачем мне санкции, — я не купец, не капиталист! Мне нужна пряжа, а не какие-то санкции да штрафы!..

— Здравствуйте, Евгений Александрович, — мягко сказал ему Власов, — вы пришли очень кстати. Познакомьтесь, пожалуйста, — Матвей Васильевич Терентьев, наш новый главный инженер. Прошу любить и жаловать!..

Макаров притих и, протягивая руку Терентьеву, внимательно посмотрел на него. Новый главный инженер показался ему не очень симпатичным. Худой, высокий, жилистый, со смуглым лицом, глубоко посаженными глазами. Взгляд жесткий…

— А теперь садитесь и расскажите, что у вас стряслось? — спросил Власов.

— Из-за нехватки пряжи высоких номеров стоят с самого утра двадцать станков!

— Но ведь прядильщики выполняют план.

— План-то они выполняют, даже перевыполняют, но нам от этого не легче, — все равно высоких номеров не хватает. И вот результат: или перезаправлять станки на старый ассортимент, или стоять. Что лучше — не знаю.

— Плохо и то и другое, — сказал Власов. — Впрочем, стоять все же хуже. Перезаправляйте станки.

Когда Макаров, понурив голову, вышел, Терентьев сказал Власову:

— С высокими номерами и впредь будет тяжело. Нужно искать иной выход. Может быть, есть возможность увеличить выпуск на вашей прядильной фабрике?

— Можно, с натяжкой. Но для этого потребуются две чесальные машины и два новых быстроходных ватера. Снимем три ватера, вместо них поставим два.

— А чесальные машины есть где ставить?

— Место найдем.

— В таком случае я завтра же поговорю с Боковым и выпишем вам наряд на эти машины.

— Думаете, Боков даст согласие? — с недоверием спросил Власов. — Позавчера мы расстались с ним не очень-то дружелюбно…

— Не думайте о нем плохо. Боков человек порядочный, хоть и мелковат для руководства такой громадиной, как московский текстиль. Вы прикажите подготовить место, а машины будут, поверьте мне. Иначе вы не избавитесь от вечной лихорадки. — Терентьев поднялся. — Алексей Федорович, честно признаюсь, я рад, что буду работать с вами. Вы всегда можете положиться на меня, не подведу!

Власов поднялся и горячо пожал руку новому главному инженеру. Кажется, он не ошибся в выборе.

…Слова Аркадия Семеновича Шагова, сказанные им когда-то в далеком северном лагере, что наступит такое время, когда Юлий Борисович не будет считать деньгами тысячу или две тысячи рублей, оправдались полностью. Теперь он ворочал сотнями тысяч, мог позволить себе все, что угодно душе, и если бы не боязнь обратить на себя внимание, жил бы роскошно, как мечтал об этом с ранней юности.

Деньги уже не радовали его, как раньше, — их стало слишком много. К тому же приходилось всегда жить с оглядкой, постоянно притворяться, чтобы у окружающих создалось впечатление, что перебивается он на скромную зарплату главного механика маленького предприятия. И только бывая в Ленинграде, Риге, Вильнюсе, Харькове, Киеве, Баку, особенно во Львове, он отводил душу, полагая, что там его никто не знает.

Нужна ли была ему жена? На этот вопрос он не мог ясно ответить себе. Но чем решительнее сопротивлялась его домоганиям Муза, тем энергичнее он ее добивался. Поведение этой красивой и, без сомнения, умной женщины ставило Юлия Борисовича в тупик. Она не принимала от него никаких подарков, даже самых дорогих, отказывалась показываться с ним где бы то ни было, словно боясь скомпрометировать себя. Но больше всего озадачивал Юлия Борисовича ее отказ стать его женой. Он был убежден, что самая красивая женщина Москвы сочла бы это за честь для себя. Такое самомнение подкреплялось тем, что множество женщин отвечали ему взаимностью. Сегодня ему пришлось убедиться, что Муза окончательно потеряна для него.

Возвращаясь домой, Юлий Борисович с тревогой думал не о том, что потерял желанную женщину. Ему не давали покоя ее слова, что ему не очень-то приятна встреча с представителями власти. Что это — пустая фраза, сказанная в минуту гнева, раздражения, или намек на что-то более серьезное? Кто мог ей рассказать о нем? И что рассказать?.. В последнее время он малость пораспустился. Хватит гоняться за юбками. Как говорил мудрейший Борода, женщины никогда и никого не приводили к добру… Случай с Музой Васильевной лишнее подтверждение этому. Жениться ему тоже ни к чему, зачем лишние хлопоты и постоянный свидетель рядом? Лучше уж, как говорится, как-нибудь.

С такими невеселыми мыслями Юлий Борисович дошел до дома. Он давно жил один, — старуха умерла, избавив его от лишних забот. Он кинулся на кровать, но о сне не могло быть и речи. Какие-то смутные чувства тревожили его. Казалось, ничего особенного не случилось. Для тревоги нет причин, а между тем щемило сердце, стучало в висках. Что? Что?.. Пусть красивая, может быть, не совсем обыкновенная женщина отказалась стать его женой. Ну подумаешь беда какая? Еще что? Она на что-то намекнула, на что именно — сказать трудно. Допустим на минутку, что она узнала кое-что о нем. Тоже не беда, — такая женщина, как Муза Васильевна, сочтет ниже своего достоинства доносить. Потом, с какой стати? Чтобы рекламировать свое знакомство с человеком, подозреваемым в… Юлий Борисович не решился дать точное определение своим занятиям в последние годы. Собственно, с чего началось его падение?

Началом всех начал можно считать его знакомство с Шаговым. В этом, разумеется, ничего плохого не было: в условиях тяжелой лагерной жизни человек помог ему всем, чем только мог. Что еще? Ну, дал адрес Казарновского… Справедливости ради следует отметить, что пойти к Казарновскому он очень долго не решался после выхода из лагеря. За эти годы он обнищал, дошел, что называется, до ручки. Все, что можно было продать, продал: картины, ковры, даже пианино. И все же денег не хватало не только на то, чтобы прилично обедать в ресторане с бокалом доброго вина, но даже на хорошие сигареты, не говоря уж о том, что нечем было угостить женщин, разделявших его одиночество…

Устремив взгляд в потолок, Юлий Борисович вспомнил пожилую мать семейства Дору Владимировну, краснощекую, молодящуюся особу с претензиями, сохранившую следы былой красоты.

Жена известного ученого, мать взрослых детей и даже бабушка, Дора Владимировна всячески старалась нравиться и легко отвечала взаимностью тем, кто добивался ее благосклонности.

Познакомились они в одном семейном доме.

Давнишний приятель Юлия Борисовича, отец двух взрослых, незамужних дочерей, узнав, что Никонов до сих пор не женился, стал усиленно приглашать его к себе домой на чашку чая. Однажды вечером Юлий Борисович от нечего делать слонялся по улицам, не зная куда себя деть, и вдруг вспомнил о приглашении приятеля. Он не был любителем семейных вечеринок, но денег для веселого времяпровождения не оказалось, и потому Никонов направился в дом приятеля, жившего неподалеку, на Арбате.

В уютной старомодной квартире, на втором этаже бывшего барского особняка, Юлий Борисович познакомился со всем семейством приятеля, там же увидел гостью — Дору Владимировну.

Сели ужинать, немного выпили. Юлий Борисович развеселился, по обыкновению стал расточать комплименты налево и направо, но особенно заинтересовала его Дора Владимировна.

В десятом часу гостья поднялась, и Юлий Борисович взялся проводить ее. Они прошлись пешком до Никитских ворот, и здесь Юлий Борисович, остановившись, спросил без обиняков:

— Дора Владимировна, может быть, вы осчастливите меня, посетив мою холостяцкую обитель?

— С удовольствием бы, но уже поздно, лучше в другой раз.

— Прошу вас, зайдите хотя бы ненадолго, просто чтобы узнать дорогу, — настаивал он.

— Разве только на пять минут?

И она поднялась к нему, однако на этот раз, посидев несколько минут, собралась уходить, не преминув сказать при этом, что квартира Юлия Борисовича очень мила, и пообещала непременно посетить его в самое ближайшее время.

— Почему в ближайшее время, а не завтра? — Глядя ей в глаза, он поцеловал мягкую руку.

— Какой вы нетерпеливый! Хорошо, раз вы так настаиваете, пусть будет по-вашему, приду завтра, часов в семь, да?

— Прекрасно. Буду ждать. — Юлий Борисович не сделал попытки удержать ее, потому что в доме не было ничего для угощения. В буфете хоть шаром покати.

На следующий день ему пришлось продать последнюю сторублевую облигацию трехпроцентного займа. На эти деньги он купил вина, конфет, печенья и фруктов и приготовился принять новую знакомую по всем правилам гостеприимства.

Дора Владимировна явилась ровно в семь часов, сопровождаемая резким запахом духов. Эта женщина чем-то напоминала Юлию Борисовичу Ларису Михайловну, — такая же полная, здоровая и жизнерадостная, готовая всем пожертвовать ради своей прихоти. Лариса Михайловна тоже любила душиться резкими духами и обильно употребляла косметику.

После пустых, ничего не значащих разговоров неловкость прошла. Юлий Борисович достал вино, бокалы.

— Я очень рад знакомству с вами и благодарен вам за то, что вы пришли. Надеюсь, что наше знакомство будет долгим и приятным для нас обоих, — сказал он.

— Будем надеяться. — Ответ ее прозвучал как аминь. Она, как великий знаток вина, пила маленькими глотками, как бы дегустировала содержимое бокала.

Пили они не спеша и вели неторопливые разговоры, бутылка опустела. Юлий Борисович достал из буфета вторую бутылку. Дора Владимировна не дала ее открыть.

— Нет, нет, больше не надо. — Она задержала его руку. — Я и так выпила слишком много, видите — совсем пьяная, у меня кружится голова.

— Ложитесь, отдохните немного. — Юлий Борисович отодвинул китайскую ширму и помог ей раздеться. Дора Владимировна не сопротивлялась.

После третьей или четвертой встречи (он точно не помнил) Юлий Борисович без утайки, но с некоторыми литературными тонкостями поведал ей о своих горестях, о стеснительных обстоятельствах. Дора Владимировна поняла его с необыкновенной проницательностью и проявляла к нему особую чуткость, приносила с собой все, что могла: домашние пироги, дорогие вина, закуски, хорошие сигареты, вплоть до котлет и салатов. Иногда она нечаянно забывала на туалетном столе деньги.

Все шло хорошо, но вскоре, почувствовав, что порядком надоела Юлию Борисовичу, Дора Владимировна стала следить за ним, а однажды, застав у него молоденькую студентку, учинила отвратительный скандал. Так прервалась эта весьма полезная связь.

Что же было дальше?

Ну да, он долго бился над тем, чтобы найти себе хорошо оплачиваемую работу, но напрасно. Вконец отчаявшись, он поехал в Красково к Бороде. Первые операции под руководством такого опытного и всемогущего дельца, каким, без сомнения, был Борода, прошли удачно. Жизнь стала веселее, приятнее. А после возвращения из Львова он стал состоятельным человеком. Шутка сказать, владелец десяти золотых монет и ста новеньких хрустящих американских долларов.

Юлий Борисович сам удивлялся той легкости, с которой ему удалось провести эту операцию по закупке во Львове золота и валюты. Он не подозревал, что в Москве в тот же поезд сел хорошо одетый молодой человек по фамилии Матвеев, что в самом Львове этот молодой человек следил за каждым его шагом и записывал в своей записной книжке фамилии людей, с которыми он встречался. По возвращении в Москву Матвеев позвонил из кабинета оперуполномоченного дороги, доложил кому-то о своем благополучном прибытии и спросил: «Взять его, пока он не успел перепрятать ценности?», на что последовал строгий ответ: «Ни в коем случае. Ценности никуда не денутся, только умножиться могут. Вы поезжайте домой и хорошенько отдохните с дороги, а завтра поговорим обо всем более подробно».

Когда Юлий Борисович разложил перед Бородой кучу золотых десятирублевых монет и три пачки американских долларов, старик поблагодарил его и выделил его долю — десять золотых, сто долларов.

— Берите, — сказал он и, заметив его смущение, добавил: — Берите, не стесняйтесь, вы их заработали законно. Только спрячьте получше!..

Львовская операция оказалась лишь началом интересных комбинаций. Борода был неисчерпаемо изобретателен. Он каждый раз находил все новые и новые источники дохода.

Как-то вечером они сидели в саду под яблоней и пили чай из самовара. Борода, вздохнув, завел с Юлием Борисовичем странный разговор. За эти годы старик проникся к нему полным доверием.

— Люди измельчали, — не та эрудиция, не тот вкус.

— О чем это вы, Соломон Моисеевич?

— О том, что не с кем стало работать.

— Непонятно.

— Что тут непонятного? Вот вы, скажите, — спросил Борода, — понимаете что-нибудь в иконах?

— Нет, — честно признался Юлий Борисович.

— Жаль, очень жаль. На иконах сейчас можно было бы сделать хорошие деньги. Старинные русские иконы — ходкий товар, дороже золота. Иностранцы высунув язык гоняются за ними днем и ночью, дают за них настоящую цену…

— Где же взять иконы, тем более старинные? — спросил Юлий Борисович. — Не грабить же церкви.

— Зачем грабить? Грабеж и воровство не занятие для делового человека. Не руками, а головой надо работать. Взять есть где, было бы желание.

— А все-таки?

— Видимо, вы, друг мой, невнимательно читаете газеты. Сколько шуму в прессе из-за того, что на Севере разрушаются, исчезают с лица земли старинные церкви с их неповторимой архитектурой. Где церковь, там и иконы. В глуши невежда поп продаст вам любую за бутылку водки. Иконы есть, а вот где найти надежного человека, понимающего в них толк?

— Неужели так уж трудно найти такого человека? — Юлий Борисович был почти убежден, что у старика есть на примете такой человек, иначе он не затеял бы такой разговор.

— Назовите хоть одного, я послушаю вас, — усмехнулся Соломон Моисеевич.

— К сожалению, я незнаком с церковниками и искусствоведами, — ответил Юлий Борисович.

— Есть тут один на примете…

— Кто же он?

— Некто Мотовилов. Бывший богомаз. Сейчас совсем опустившийся человек, пьяница.

— С пьяницами опасно иметь дело.

Борода бросил на него презрительный взгляд: не тебе, мол, меня учить, сам знаю, что к чему.

— На белом свете все опасно, даже хождение по улицам. Весь вопрос, как взяться за дело. Не скажешь же этому богомазу, что мы ищем иконы для продажи иностранцам. Даже по литературе известно, что интеллигенты, особенно спившиеся, страдают повышенной чувствительностью. Он может на стенку полезть, узнав, что кто-то собирается увезти иконы за границу. Спаси бог, пусть лучше иконы покроются плесенью и погибнут, чем попадут в руки иноземцам. Здесь нужен иной подход.

Юлий Борисович отлично понимал, что весь этот разговор и задумчивый взгляд старика только игра, план операции составлен во всех деталях. И он подыграл с наивным видом:

— Какой же, по-вашему, нужен подход, Соломон Моисеевич?

— Мы ведь с вами не дельцы, а кустари-одиночки, норовим все сами, сами. Поймите, без помощников развернуть большое дело невозможно. Да и вообще умные люди никогда не лезут в петлю, все делают чужими руками. Зачем класть голову на плаху? Вокруг сколько угодно молодых шалопаев, готовых выполнить любое ваше поручение, лишь бы иметь возможность жить праздно, не работать, чуточку получше одеваться и хоть раз в неделю посидеть в ресторане в компании таких же бездельников. Впрочем, мальчики народ ненадежный, при желании можно найти более солидных помощников.

— Конечно, нужно привлечь к делу надежных людей, это дело времени. Но вы не ответили об особом подходе.

— Ах, да! Стар становлюсь, годы… Мне кажется, тем богомазом лучше всего заняться вам. Вы найдете с ним общий язык. Разумеется, он не должен знать подробностей, кто вы и откуда. Мне представляется возможным следующий вариант…

— Я весь внимание.

Вы явитесь к богомазу в качестве представителя несуществующего музея старинного русского искусства и скажете ему: мол, так и так, мы слышали о ваших выдающихся способностях и таланте и очень сожалеем, что они не используются для пользы русского искусства. На комплименты в его адрес не скупитесь, учтите: бывшие люди обожают, когда им напоминают об их несуществующих заслугах, и приходят в телячий восторг от похвал. Когда вы убедитесь, что ваши слова произвели впечатление и богомаз размяк и расположился к вам, переходите к делу. Предложите ему за счет музея поехать в командировку на Север для ознакомления с условиями хранения старинных икон, представляющих художественную ценность. При этом вставьте невзначай словечко, что абсолютно не сомневаетесь в его обширных знаниях, и добавьте: если попадутся иконы кисти больших мастеров, находящиеся в скверных условиях, то пусть старается спасти их любой ценой — купить, забрать под расписку — и привезти в Москву. Ну как, нравится вам мой план?..

— Очень нравится. Однако я предвижу некоторые трудности. Ну, скажем, потребуется удостоверение или справка о том, что ваш богомаз является сотрудником какого-то музея, потом командировочные по всей форме, бланки для расписок.

— В чем же трудности?

— Где взять все это?

— Большое дело — какие-то удостоверения и бланки. Люди паспорта делают, фальшивые деньги печатают, а тут мелочь… Все это будет в лучшем виде. Эту часть дела я возьму на себя.

— Вы до сих пор не сказали, как зовут вашего богомаза и где его можно найти?

— Зовут его Иннокентий Николаевич Мотовилов, живет он в нашем же поселке, несколько улиц от меня. К нему лучше зайти утречком, к вечеру он обычно бывает под хмельком.

— Хорошо, я навещу его завтра утром.

— Не забудьте передать Мотовилову, что кроме оплаты расходов по командировке он получит еще зарплату старшего научного сотрудника.

— Понял. Да, вот еще: куда должен сдавать богомаз иконы, если он их добудет?

— Привезти к себе домой. Потом уж, если все пройдет гладко, к нему подкатит «пикап» и увезет иконы куда следует. Все это вопросы будущего, и не кажется ли вам, уважаемый Юлий Борисович, что мы с вами начали делить шкуру неубитого медведя? — иронизировал Борода.

— Отчего же, лучше подготовиться ко всему заранее.

…Юлий Борисович зевнул и повернулся на другой бок. Заснуть ему не удавалось по-прежнему. Мешала луна, заглянувшая в окно.

Бывший богомаз Мотовилов!.. Сколько было с ним возни, и все же он, Юлий Борисович, сумел обвести его вокруг пальца.

Облик этого человека постепенно ожил перед его взором. Маленький, щупленький, худой, с длинными волосами и бесцветными глазками, богомаз являл собой редкий экземпляр — давно вымершую породу юродивых. Однако дело свое знал.

В то утро Мотовилов был трезв, хотя от него разило спиртным.

— Какой из меня знаток старинной живописи? — сказал богомаз в ответ на комплименты Юлия Борисовича. — Я давным-давно позабыл все и пришел к заключению, что истина — в вине. Хотите выпить? — спросил он. — У меня отличный самогон-первач, а вот насчет закуски бог миловал. Если хотите выпить чего-нибудь получше, скажем столичную или коньяк, сбегайте в магазин, у меня денег нет ни гроша.

— Спасибо, Иннокентий Николаевич, я по утрам не пью.

— Чем же тогда занимаетесь по утрам?

— Работаю.

— Ну да, правильно, работа дураков любит. Вот возьмите, к примеру, меня. Сколько я проработал за свою жизнь, сколько икон, каких только богов и богородиц не писал, а толк какой? Чего я достиг?

Диалог с бывшим богомазом продолжался очень долго. Мотовилов быстро возбуждался, и стоило больших трудов успокоить его. Узнав, что на Севере гибнут ценные иконы, Мотовилов опечалился, и разговор пошел по нужному Юлию Борисовичу руслу. После долгих уговоров он наконец согласился поехать на Север и спасти ценные иконы.

— Да вот одежонки у меня подходящей нет. — Богомаз показал на свои рваные штаны и босые ноги. — Кто поверит такому оборванцу, что он представитель столичного музея?

— Мы дадим вам аванс в счет будущей зарплаты, и вы купите себе приличную одежду, обувь и все, что нужно, — сказал Юлий Борисович.

— А вы не боитесь, что я пропью все ваши деньги?

— Как вам сказать? Такая возможность вообще не исключена, но я надеюсь на вашу честность и благоразумие. Не захотите же вы ответить злом на добро и подводить меня. Если вы пропьете казенные деньги, отвечать за них придется мне. Неужели вы, знаток церковной живописи, не захотите спасти ценнейшие предметы искусства от погибели?

— Не бойтесь, не такой уж я пропащий человек. Все будет хорошо, — заверил богомаз.

Борода достал нужные документы. Мотовилов дал расписку в получении аванса в счет будущей зарплаты. Прежде чем пуститься в дальний путь, он купил себе костюм, ботинки, летнее пальто, черную фетровую шляпу. Глядя на себя в зеркало, он расчувствовался, даже прослезился.

— О господи, неужели я опять становлюсь человеком! — воскликнул он и дал Юлию Борисовичу клятвенное обещание, что поручение музея выполнит. И действительно, дней через двадцать Мотовилов вернулся из командировки и привез с собой восемнадцать редчайших икон. Некоторые из них были частично испорчены. Возник вопрос о реставрации.

— Я сам займусь этим, вы только достаньте мне краски и набор кистей, остальное моя забота.

Бывший богомаз был оживлен, много рассказывал о виденном на Севере и, как ни странно, стал меньше пить. На его документы никто не обратил внимания, по крайней мере об этом не было никакого разговора.

Закончив реставрацию некоторых икон, Мотовилов снова поехал на Север и на этот раз привез двадцать две иконы, одну из них, по его мнению, работы Рублева.

— Захожу в плохонькую церковь и не верю глазам, — рассказывал он, — гляжу — висит на алтаре вот эта почерневшая от времени икона. Я сразу смекнул: Рублев, по манере письма узнаю. Разумеется, никому ни слова. Вечером с попиком изрядно выпили, конечно за мой счет, поговорили о духовном и подружились. Наутро я попросил попа подарить мне на память о нашей встрече вот эту маленькую икону. Поп с готовностью выполнил мою просьбу. И еще много работ я у него купил. Вы поглядите, что за иконы, им цены нет.

Спустя примерно два месяца, когда реставрация второй партии икон подходила к концу, Борода сказал Юлию Борисовичу, что нашел надежное место, куда можно переправить иконы, и дал адрес какой-то Софьи Павловны. Юлий Борисович поехал к ней для предварительного знакомства. Поседевшая, с трясущейся головой старуха, несмотря на свои годы, была еще сравнительно бодрой. Соображала она хорошо. Жила в отдельной двухкомнатной квартире у Сретенских ворот. Софья Павловна сообщила, что до революции они занимали весь дом, потом этаж, а после смерти ее мужа, дворянина и директора коммерческого банка, оставили ей эти две комнаты. «Слава богу, что хоть так. Могли вовсе выбросить на улицу, как делали новые власти со многими хорошими семьями», — сказала она.

Юлий Борисович хорошо помнил, как они с бывшим богомазом упаковали иконы в ящики, потом он на «пикапе», предоставленном в его распоряжение Соломоном Моисеевичем, перевез ящики к старухе, собственноручно развесил иконы в красном углу спальни. Перед иконами зажгли лампаду. С десяток икон, не разместившихся на стене, спрятали за массивным дубовым шкафом. По окончании работы старуха перекрестилась перед новыми иконами, шепча молитву.

Мотовилов уехал на Север в третий раз. Там он простудился, вернувшись в Москву, заболел двусторонним крупозным воспалением легких. Здоровье его ухудшалось с каждым днем. Заметив это, Юлий Борисович под разными благовидными предлогами забрал у него все документы с бланком несуществующего музея, вывез все оставшиеся у него иконы и, оставив Мотовилову немного денег, забыл о его существовании. Скоро он узнал от Соломона Моисеевича, что бывший богомаз умер.

— Нам везет, — сказал Борода. — Со смертью богомаза исчезла всякая опасность разоблачения… Хороший был старик, царство ему небесное, — поработал на нас безропотно, достал семьдесят восемь ценнейших икон. Лично я не дал бы за них ломаного гроша, но мы заработаем на иконах сотни тысяч рублей.

— Как вы думаете, Соломон Моисеевич, старуха со Сретенки надежная? — спросил Юлий Борисович.

— Абсолютно. Вот где она сидит у меня. — Борода разжал кулак. — Старая ведьма даже пикнуть не посмеет, не бойтесь… Половина дела сделана, товар у нас. Теперь предстоит найти покупателей. Не посредников, а настоящих. С какой стати давать кому-то зарабатывать. Да, Юлий Борисович, все забываю спросить: вы знаете иностранные языки?

— Немного. В школе учили французскому, а в институте английскому.

— Купите учебник английского разговорного языка и занимайтесь. Пригодится!..

Это было последнее, о чем вспомнил Юлий Борисович, засыпая под утро.

12

В коридоре фабрикоуправления на доске висел приказ директора комбината о премировании инженера-конструктора Косарева Л. И. месячным окладом. Проходящие мимо читали приказ, улыбались, словно перед ними стоял сам живой Леонид. На комбинате его любили, добродушно подтрунивали над тем, что отныне он не просто конструктор, а инженер-конструктор, хотя всем это нравилось, — звучало как-то весомо, солидно.

Телефон у Леонида трещал целый день, — его поздравляли цеховые работники, инженеры, мастера, рабочие, желали ему всяческих успехов. Мастер Степанов пожелал ему хорошую жену и полдюжины ребятишек, чтоб было куда девать деньги. Сам Степанов заливался соловьем у телефона. «Ну, скажи, пожалуйста, куда бобылю девать деньги? Разве пойти в забегаловку и раздавить с дружками пол-литра на троих… Нет, Леня, я серьезно, послушай ты моего совета: женись, сам себе жену выбери, пока какая-нибудь красотка не заарканила тебя. Не дадут ведь такому видному парню, как ты, долго ходить в холостяках. Факт, не дадут. Позови нас на свадьбу, мы уж, помня твои заслуги перед отделочниками, не постоим за подарками».

— Обязательно позову, тем более что подарки обещаны, только, чур, простого ничего не дарить, — ответил Леонид и повесил трубку.

«А ведь и на самом деле — пора честно и серьезно поговорить с ней, — подумал Леонид. — Где я найду лучше и красивее жену, чем она? Теперь-то я знаю, что не безразличен ей… Допустим на минутку, что Муза согласится стать моей женой. А куда я ее поведу? Разговоры о том, что с милым и в шалаше рай, — пустое. Не могу же я предложить ей половину комнаты и диван со скрипучими пружинами? Есть, правда, другой выход. Перебраться к ней… Нет, на такое я не соглашусь: мужчина должен привести жену к себе домой!..»

Только к пяти часам Леонид вспомнил, что нужно получить деньги, и побежал в контору. В коридоре он столкнулся с директором и счел необходимым поблагодарить его.

— Алексей Федорович, я очень признателен вам за премию, — сказал он и хотел было пройти мимо, но Власов взял его под руку и затащил к себе в кабинет.

— Садись, Леонид, рассказывай, как у тебя идут дела? — Сам Власов был в прекрасном настроении.

— Идут помаленьку, — ответил Леонид, садясь в кресло, — чертежи монорельса, за исключением второстепенных узлов, готовы. К концу месяца сдадим чертежи и на детали всех процессов малой механизации. Мои помощники, студенты, толковые ребята и работают на совесть.

— Очень хорошо, — сказал Власов и спросил: — Как у вас дома дела?

— Алексей Федорович, я снова пользуюсь случаем, чтобы сказать вам: мне нужна квартира!

— Я же обещал тебе на будущий год…

— А если я не могу ждать целый год?

— Жениться, что ли, собрался?

— Хотя бы и так…

— Год — срок небольшой: если любит, подождет. Показал бы нам свою девушку.

— Давайте квартиру и приходите на свадьбу.

— Хитрый какой!..

По дороге домой Леонид зашел в гастроном, накупил закусок, вина, торт, пирожных и конфет для детей. Дома разложил покупки на столе. Милочка ахнула.

— Ну, купец Иголкин явился! Зачем было тратить столько денег?

— Затем, чтобы доставить своей бесценной сестре и ее одаренным младенцам радость!

— Разбогател?

— Ты можешь гордиться своим братом: его гениальные мысли претворяются в жизнь и принимают форму материальных ценностей. Принимая во внимание его необыкновенную скромность и легкоранимую натуру, общество воздерживается от воздания ему особых почестей и вместо этого вознаграждает премией в размере месячного оклада, но, учитывая его вклад в общее дело прогресса текстильной промышленности, в частности успехи камвольного комбината, дают ему еще пол-оклада. Надеюсь, я выразился предельно ясно?

— Вот и купил бы себе пальто. Скоро зима, а тебе надеть нечего, — демисезонное пальто совсем истерлось…

— Милая, хорошая сестра, до чего же ты прозаична! К черту житейские заботы, когда у меня на сердце музыка!

— Слушай, а может, ты влюбился?

— Почему бы и нет?

— Прекрасно!.. Надеюсь, это тебе не помешает пообедать. Иди умойся, я покормлю тебя. Ну, живее, — у нас сегодня будет гостья — мать Власова, Матрена Дементьевна.

— Молодчина старуха — не забывает нас!

— Не столько нас, сколько Сергея. А он поздно вернется.

— Почему?.. Ах да, сегодня собрание районного партийного актива. Вот уж наговорятся вдоволь…

— Не понимаю, над кем ты издеваешься и зачем?

— Не издеваюсь. Пытаюсь говорить правду. Сергей ведь не только твой муж, но и мой закадычный друг. Был человек как человек, умел шутить, даже веселиться. И поговорить с ним можно было. А теперь стал ходячей моралью. Чуть что — читает нотацию, всех учит уму-разуму, как будто люди без него заблудятся и не найдут прямой дороги…

— Ты говоришь глупости, — послышался голос Ивана Васильевича из-за занавески. Он подкатил свою коляску, остановился против сына. — Ты, брат, становишься совсем аполитичным человеком!..

— Разве политика заключается только в словах? А то, что я работаю по мере своих сил и способностей, ничего не стоит?

— Ты пойми: самая трудная работа — воспитание человека…

Пришла Матрена Дементьевна, и спор прекратился. Леонид помог ей раздеться.

— Вы, Матрена Дементьевна, совсем не стареете, — видно, знаете секрет молодости!

— А вот и знаю!

— В чем же он заключается?

— В душевном покое, — ответила старуха, — живешь без суеты и угрызений совести, вот и не стареешь, да и смерти не боишься!

За столом она была оживлена, рассказывала о своем житье-бытье.

— А как Анна Дмитриевна, невестка ваша, — уживаетесь вы с ней? — спросил Иван Васильевич.

— Чего ж не уживаться? Она женщина хорошая и о муже заботится… Такие мне нравятся!

— Положим, плохих людей у вас не бывает, — сказал Иван Васильевич.

— Как сказать… Вообще-то совсем плохих людей не бывает. Для тебя плох, а для другого, глядишь, хорош. Взять того же Баранова, бывшего главного инженера комбината, или начальника главка Толстякова. Сколько они крови выпили у Алексея, даже из квартиры хотели нас выбросить!.. А говорят, тот же Баранов семьянин хороший, над своими детишками дрожит, что наседка. А Толстяков? Не живет, а мучается… Алексей, неугомонная душа, покоя не знает, — недаром в фабричной казарме родился…

— Вы можете гордиться своим сыном, — сказал Леонид.

— Я и горжусь, — спокойно ответила Матрена Дементьевна. — Рада-радехонька, что вырастила такого парня. Выходит, недаром жила на свете.

Милочка подала на стол большой пирог.

— А это Матрена Дементьевна испекла и принесла нам! — сказала она.

— Алексею Федоровичу легко быть энергичным, — он вон какие пироги ест! — сказал Леонид, выбирая кусок побольше.

После чая Матрена Дементьевна ушла, так и не дождавшись Сергея.

Иван Васильевич попросил Леонида сыграть с ним партию в шахматы. Леонид нехотя сел за доску. Он был рассеян, делал неверные ходы.

— Ты что, спишь или играть разучился? — рассердился Иван Васильевич.

— Просто из головы не выходит Матрена Дементьевна, — ответил Леонид, откидываясь на спинку стула. — Вот человек! Она ведь пожертвовала всем — материальным благополучием, личным счастьем, чтобы вырастить чужого ей мальчика. Все знают, что Алексей Федорович неродной ей сын. Но лучшую мать трудно себе представить. Вот настоящий подвиг, не оцененный никем…

— Верно, нет подвига на свете, равного материнскому… Бывают, конечно, исключения. — Иван Васильевич помрачнел.

Леонид заметил это и сразу понял: отец вспомнил Ларису Михайловну. Чтобы отвлечь отца от невеселых мыслей, торопливо сказал:

— Твой ход, папа!..

Сергей пришел поздно, в одиннадцатом часу. С жадностью набросился на пирог, был оживлен, взволнован.

— Ну и собрание сегодня было! А как Алексей Федорович выступил! Жаль, тебя не было, Леня!

— Почему именно меня?

— Потому что ты многого не понимаешь или делаешь вид, что не понимаешь!..

Он рассказал, что секретарь райкома Сизов, докладывая об итогах работы промышленности за полугодие, сказал много хороших слов в адрес комбината и пояснил, что от того, насколько успешно справится комбинат с опытом нового метода планирования и работы по-новому, будет зависеть будущность всей промышленности. А Власов, рассказав о задачах, стоящих перед комбинатом, перешел к конкретным делам и, не тая ничего, рассказал о трудностях, просил директоров заводов района помочь, в первую очередь изготовить детали для малой механизации. «Обращаюсь к вам еще с одной трудновыполнимой просьбой: изготовьте для нас монорельс и тем самым избавьте грузчиков и таскальщиков от необходимости таскать на себе по цехам огромные тяжести. Проект и чертежи у нас есть, их подготовил наш молодой талантливый инженер-конструктор Косарев…»

— Так и сказал? — спросил Леонид.

— Представь! Даже такого человека, как Власов, ты ввел в заблуждение, — умеешь пыль в глаза пускать!

— Будет вам заниматься словесной баталией! — вмешался Иван Васильевич. — Словно дети!

Долго еще в тот вечер сидели все за столом. И Леонид, поглядывая то на отца, то на сестру, то на Сергея, думал о том, что вот это и есть его семья, его дом. И нелегко будет ему с ними расстаться…

Главный инженер Матвей Васильевич Терентьев оказался человеком аккуратным и дотошным. Он вплотную занялся цеховым хозрасчетом — самым трудным и запутанным участком, как говорится на комбинате. Составлял инструкции, проекты договоров, устанавливал размеры санкций за невыполнение цехами тех или иных обязательств и пунктов договора. Особенно ревностно следил он за качеством продукции. После долгой и кропотливой работы, сопровождаемой спорами до хрипоты не только с заведующими фабрик, начальниками цехов, но и с Шустрицким и Варочкой, наконец все было улажено, и цеха впервые завоевали право получать прогрессивку по итогам только своей работы, независимо от показателей комбината в целом.

Часть инженерно-технических работников ушла с комбината, другие заменили мастеров-практиков. Здесь дело не обошлось без серьезных трений с фабкомом.

Председатель фабричного комитета Капралов, подстрекаемый любителями громких фраз, вдруг встал в позу и начал кричать на всех перекрестках, что на комбинате грубо попираются права профсоюза, что директор комбината Власов становится диктатором — делает все, что захочет, ни с кем не считаясь.

Капралов, почувствовав себя защитником обиженных, а по сути дела наименее квалифицированных специалистов, которые не нашли себе применения при перестройке работы комбината, составил внушительный список уволенных за последние три-четыре месяца инженеров, техников и служащих. Он перенес конфликт сперва в Центральный комитет профсоюза текстильщиков, в МГСПС и, не найдя там поддержки, обратился в ВЦСПС. Никакие уговоры Сергея Полетова и самого Власова не помогли. Капралов, что называется, закусил удила. Он возражал против любых мероприятий, связанных с перестройкой.

По итогам работы за третий квартал комбинату перечислили сто сорок семь тысяч рублей в фонд предприятия. Деньги эти можно было расходовать по согласованию с партийной и профсоюзной организациями. Власов пригласил к себе Полетова и Капралова и предложил израсходовать тридцать тысяч рублей на окончание строительства нового корпуса, десять тысяч рублей — на оплату расходов по малой механизации, пятнадцать тысяч — на монорельс, пятьдесят тысяч выделить на жилищное строительство, пятнадцать тысяч — на премирование особо отличившихся работников и двадцать пять тысяч зарезервировать.

Капралов не согласился ни с одним из этих предложений Власова, а на вопрос директора, что же предлагает он сам, упорно молчал.

— Но вы поймите, Федор Федорович, что так работать невозможно. Допустим, в чем-то я неправ, в чем-то ошибаюсь, — поправляйте! И выскажите, наконец, свои соображения!..

— Я с вами ничего обсуждать не буду, — пусть решают вышестоящие профсоюзные организации, — ответил Капралов.

— Это по меньшей мере странно! Никто работать и решать за нас не станет! — Власов начал горячиться, и Капралов немедленно воспользовался этим.

— Товарищ директор, я вам не подчиняюсь, и вы не имеете права так разговаривать с представителем профсоюзной организации! — сказал он и встал.

— Постойте минутку, — удержал его Власов, — сделайте одолжение, подскажите, как следует разговаривать с вами лично, товарищ Капралов. Как разговаривают с представителем профсоюзной организации, я знаю неплохо.

— Мне здесь больше нечего делать. — Капралов направился к двери.

Сергей преградил ему дорогу.

— Ну знаешь, Федор Федорович, ты ведешь себя не как председатель фабкома, а как капризная барыня!.. Если ты не опомнишься и не будешь помогать в работе, мы созовем собрание членов профсоюза и с треском снимем тебя с поста председателя фабкома.

— Руки коротки! — бросил Капралов и вышел из кабинета.

— Старик просто взбесился, — сказал Сергей. — Нет, это не дело! Я пойду в МГСПС и буду жаловаться на Капралова, — пусть приведут в христианские чувства своего деятеля! Но должен сказать, Алексей Федорович, что я не во всем согласен и с вами!..

Власов внимательно посмотрел на Сергея.

— Интересно знать, в чем секретарь парткома не согласен со мной?

— Давайте будем с вами откровенны. Конечно, Капралов ведет себя неправильно, не по-деловому, но кое в чем он прав. Нельзя сокращать людей, не позаботившись об их устройстве. Вы представляете себе, что получится в масштабе всего государства, если перестройка промышленности будет сопровождаться массовыми сокращениями специалистов и служащих?

— Действительно, проблема!.. Сократят в одном месте — найдут работу в другом.

— Это — сейчас. А если так будет повсюду? Потом, разве правильны рассуждения: на тебе, боже, что нам негоже?

— Не знаю, Сергей… Ты у нас известный гуманист, а я всего-навсего директор комбината и думать в масштабе всего государства не умею…

— А по-моему, обязаны! — перебил Сергей Власова.

Это было впервые, что они в чем-то разошлись, и оба они чувствовали себя неловко.

— Вот как, даже обязан! — Власов возражал секретарю парткома, хотя и понимал шаткость своих позиций. Вместе с тем он любовался им. Молодой коммунист Сергей Полетов, убежденный в своей правоте, не боялся возражать директору комбината, который, по существу, воспитал и вырастил его.

— Ну да, обязаны. Разве это правильный взгляд — только со своей колокольни? Впрочем, я убежден, что вы все это понимаете не хуже меня!..

— Понимать-то понимаю, но знаешь, Сергей, хочется сделать все побыстрее… Потом, правду тебе сказать, зло берет на бездельников, стремящихся вырвать как можно побольше для себя и дать поменьше… А мы подобных типов здорово избаловали, — у них везде находятся защитники!

Сергею не пришлось идти в МГСПС жаловаться на Капралова. В тот же день на комбинате появилось сразу две комиссии: одна из ВЦСПС, другая из МГСПС. Члены комиссий первым делом заперлись с Капраловым в фабкоме и о чем-то долго беседовали. Потом стали вызывать к себе людей, в первую очередь недавно уволенных с комбината. Сергей решил пока не вмешиваться в работу комиссий, а Власов просто не придавал им значения, полагая, что представители авторитетных профсоюзных организаций сами разберутся во всем и без чужой подсказки доберутся до истины. Правда, порою Власова раздражало то обстоятельство, что комиссии, работая параллельно, беспрестанно вызывают людей из цехов и отрывают их от работы. Но до поры до времени он терпел.

Как-то днем ему срочно потребовалась справка о загрузке ткацких станков. Он позвонил главному диспетчеру комбината. Того на месте не оказалось, — выяснилось, что его вызвали на комиссию минут сорок тому назад. Власов подождал минут двадцать и снова позвонил. Диспетчера все еще не было. Тогда он пригласил руководителей обеих комиссий к себе.

Явились они одновременно. Власов, усадив их в кресла, обратился к ним с вопросом:

— Насколько мне известно, руководимые вами комиссии занимаются одним и тем же вопросом. Не целесообразнее ли вам объединиться?

— Мы представляем разные организации и обязаны доложить результаты обследования своему руководству, — ответил руководитель комиссии ВЦСПС. А руководитель второй комиссии в свою очередь спросил:

— Собственно, почему это вас тревожит?

— Тогда бы вы меньше отрывали людей от работы! — откровенно ответил Власов.

— Нам предоставлено право приглашать к себе любого работника для беседы, в том числе и вас, — сказал руководитель комиссии МГСПС.

— Возможно… Я вовсе не собираюсь оспаривать ваши права, но мне кажется, что правами тоже нужно пользоваться разумно. Вот сегодня вы вызвали к себе в разгар рабочего дня главного диспетчера и на целый час обезглавили диспетчерскую службу комбината. Мыслимое ли это дело?

— Что же прикажете — сидеть здесь сутками? Не забывайте, что члены комиссии тоже трудящиеся. — Руководитель комиссии МГСПС оказался человеком агрессивным. Представитель же ВЦСПС молчал.

— Вы вправе организовывать свою работу как вам угодно. Я прошу только об одном: не отрывайте людей от работы. Иначе… — Власов не договорил.

— Что иначе? — спросил на этот раз представитель ВЦСПС.

— Запрещу всем являться к вам в рабочее время.

— Вы отдаете себе отчет в своих словах?

— Вполне. По-моему, всякое обследование направлено к тому, чтобы помочь предприятию улучшать работу, а не мешать ей.

— И исправлять ошибки! — вставил представитель МГСПС.

— Разумеется. Исправлять ошибки, если они имеются.

— Вы что же, уверены, что у вас нет ошибок?

— Ни в коем случае! Думаю, что есть, и в достаточном количестве. Но не там, где вы ищете.

— Откуда вы знаете, где и что мы ищем?

— Сужу по тому, кого вы вызываете для беседы и какими методами работаете.

— Товарищ директор, короткая беседа с вами убеждает нас в том, что Капралов прав, — видимо, вы действительно зазнались и считаете себя единовластным хозяином комбината! — сказал представитель ВЦСПС. — Вдумайтесь в те слова, которые вы только что произнесли: «Запрещу! Не мешайте работать!..»

— Я свое мнение высказал. Вы можете делать какие угодно выводы. Убежден, что наверху найдутся разумные люди и во всем разберутся. Хочу еще раз предупредить вас, что, пока я здесь директор, никому не позволю дезорганизовать нашу работу! До свидания. — Власов встал.

Руководители комиссий переглянулись и молча вышли. Власов, оставшись один, в который раз подивился тому, что ни одно крупное дело не обходится без ненужных осложнений. Были осложнения с представителями Госконтроля, а вот теперь — с руководителями комиссий профсоюзов. Эти двое убеждены в своей безгрешности, их задача — во что бы то ни стало защитить низовых работников профсоюза и призвать к порядку хозяйственников.

Не успела утихнуть горечь от столкновения с профсоюзными деятелями, как разгорелся новый конфликт.

Все началось с пустяков. На комбинат поступила телефонограмма, извещающая, что директора комбината Власова А. Ф. и главного бухгалтера Варочку С. Я. вызывают к заведующему райфо ровно в одиннадцать часов утра следующего дня.

Власов позвонил по телефону и, сославшись на свою чрезмерную занятость (что соответствовало действительности), попросил заведующего райфо прислать на комбинат своего работника и на месте решить все интересующие его вопросы. Но тот оказался неумолимым и настоял на своем.

Делать было нечего. На следующий день Власов и Варочка явились в райфинотдел равно в одиннадцать, но в кабинет заведующего их не пустили, предложили подождать. Прошло более двадцати пяти минут. Власов подошел к девушке, охраняющей двери кабинета.

— Прошу доложить, что мы больше ждать не можем. Вызвали нас к одиннадцати, а теперь половина двенадцатого.

— Нельзя, — невозмутимо ответила девушка. Похоже, вести подобные разговоры ей было не впервой. — Там заседание.

— Когда кончится?

Девушка не ответила, только пожала плечами.

Опустившись опять на стул рядом с Варочкой, Власов спросил:

— Скажите, Сидор Яковлевич, вы хоть догадываетесь, зачем нас вызвали сюда?

— Полагаю, что речь пойдет о налоге с оборота, по которому мы ведь плана не выполнили…

— Известно даже неискушенным, что налог с оборота вытекает произвольно от производственного плана, а они хорошо знают, что план у нас изменен.

— Им до этого нет никакого дела, записано в начале года вносить в бюджет столько-то денег, не грешите и вносите.

— Абсурд.

— Сейчас увидите, абсурд это или нет, — ответил Варочка и замолчал.

Им пришлось ждать еще минут пятнадцать, прежде чем их вызвали в кабинет.

Из-за большого письменного стола, заваленного папками, виднелась только голова заведующего райфинотделом.

Подойдя к столу, Власов спросил как можно спокойнее:

— Почему вы заставили нас ждать более сорока пяти минут? Вы думаете, мы бездельники и можем тратить время попусту?

— Извините, не рассчитали, — заседание неожиданно затянулось, — вежливо ответил заведующий, чем сразу обезоружил Власова. — Мы имеем к вам большие претензии, — продолжал он. — Уйдя из-под нашего контроля по штатам, вы, видимо, вообразили, что вообще никакие порядки и положения для вас необязательны…

— Мне хотелось бы вести более предметный разговор, — сказал Власов.

— Пожалуйста!.. Давайте перейдем к конкретным делам. Вас освободили от регистрации штатов в финансовых органах, и вы самовольно повысили зарплату инженерно-техническим работникам. Неужели вам не понятно, что этим самым вы нарушаете единую систему зарплаты для отдельных отраслей промышленности? Более того, известно ли вам, что руководимый вами комбинат за второй и третий кварталы текущего года недодал государственному бюджету более двухсот пятидесяти тысяч рублей?

Варочка незаметно толкнул Власова локтем.

— Разумеется, известно.

— Что же вы думаете по этому поводу?

— Прежде чем говорить об этом, мне бы хотелось дать некоторые разъяснения. Действительно, некоторым категориям работников мы увеличили зарплату, но зато сократили большое количество специалистов и служащих и сэкономили более тридцати процентов по зарплате. Скажите, что выгоднее государству — держать большие штаты ненужных работников или, сократив их, увеличить зарплату тем, кто действительно нужен?

— Проблема зарплаты настолько сложна — она связана со множеством побочных факторов, — что не нам с вами ее решать! — сказал заведующий райфинотделом.

— Опять та же песня: за нас думают!.. Вот мы, вопреки таким утверждениям, стараемся помочь решить эту, как вы говорите, сложную проблему своим скромным опытом. Потом вам, видимо, известно, что, начиная с мая, на нашем комбинате введен новый порядок планирования и резко изменен ассортимент выпускаемой продукции, — сейчас мы производим главным образом легкие и дешевые ткани. А чем дешевле товар, тем меньше начисляется налог с оборота. Правда, за последние месяцы нам удалось увеличить объем выпускаемой продукции на семнадцать-восемнадцать процентов, но сами понимаете, что это не может компенсировать наши потери.

— Я не вправе вникать ни в какие объективные причины, нам никто не уменьшает размер поступлений в бюджет. Как по-вашему, учителям, врачам, работникам детских садов и яслей, родильных домов зарплату платить надо? Надо. Учреждения содержать надо? Надо. Где же мы возьмем деньги, если промышленные предприятия не будут выполнять свои обязательства?

— Видимо, вам придется уменьшить на это время резервы и искать дополнительные источники дохода. Впрочем, вряд ли вы нуждаетесь в моих советах.

— Хочу вас предупредить, что мы не можем допустить такого положения, при котором на комбинате неудержимо увеличивается зарплата, выплачивается работникам прогрессивка, образуется фонд предприятий на колоссальную сумму, в то время как государственный бюджет недополучает почти четверть миллиона рублей. Если в самое короткое время вы не исправите положения, то мы вынуждены будем возбудить ходатайство перед вышестоящими финансовыми органами об обращении суммы фонда директора в доход государства, а в дальнейшем вообще приостановить образование такого фонда до тех пор, пока вы полностью не рассчитаетесь с государственным бюджетом.

— Посмотрим, — сказал Власов и встал.

— Посмотрим, — ответил заведующий районным финансовым отделом не без иронии.

На улице вовсю сияло августовское солнце, и после затхлого воздуха канцелярии дышалось особенно легко. Власов вздохнул полной грудью, и положение показалось ему не таким уж безвыходным. Он взглянул на мрачное лицо Варочки, улыбнулся.

— Не вешать нос, Сидор Яковлевич! Не из таких положений выходили, выкарабкаемся и на этот раз.

— Обидно, — односложно ответил старый бухгалтер.

— Конечно, обидно. Но из-за этого не стоит опускать руки. Скажите, что следует предпринять, чтобы опередить этого самонадеянного чинушу?

— Прежде всего спасать деньги фонда предприятия.

— Каким образом?

— Позвоним из автомата на комбинат, чтобы кассир приехал в банк с чековой книжкой и формой банковского поручения, и сами поедем туда же. Чтобы ускорить дело, машину пошлем за кассиром! — Варочка посмотрел на часы. — До закрытия банка еще целых сорок минут, успеем! — сказал он.

В приемной отделения Госбанка сели втроем за стол, заполнили чеки и формы поручения. Тридцать тысяч рублей поручили перечислить строителям для окончания нового корпуса, пятьдесят тысяч — на текущий счет Мосстроя, хотя никаких договоров на строительство жилого дома еще не успели заключить. По этому поводу Варочка глубокомысленно заметил, что в крайнем случае деньги вернутся обратно, а за это время что-то решится. На премирование вместо пятнадцати выписали чек на тридцать тысяч рублей, с тем, чтобы иметь возможность заплатить заводам за заказанные детали или, на худой конец, вернуть банку пятнадцать тысяч наличными.

Прежде чем покинуть здание банка, Власов счел необходимым зайти к управляющему и чистосердечно рассказать ему о случившемся.

Управляющий одобрительно кивнул головой.

— Правильно поступили! Иначе вы рисковали остаться без денег и затормозить исполнение намеченных вами мероприятий. Дело в том, что, получив указание райфинотдела, мы обязаны временно закрывать тот или иной счет наших клиентов, — пояснил он.

Из дневника Сергея Полетова

24 августа

Должно быть, у меня нет необходимых данных, чтобы быть руководителем партийной организации, тем более такой большой, как наша. Иногда возникают настолько сложные ситуации, что не знаю, как поступить.

Взять хотя бы инцидент с Капраловым. Некоторые коммунисты считают, что он во многом прав. И упрекают меня за то, что я будто бы потакаю Власову и не возражаю ему даже тогда, когда в этом есть явная необходимость. Быть может, они и правы, не знаю… Не то что люди относятся к Власову плохо, вовсе нет, но они считают, что всякому человеку свойственно ошибаться. На то и партийная организация, чтобы вовремя уберечь его от ошибок…

Разумеется, есть на комбинате работники, и коммунисты тоже, настроенные по отношению к Власову критически, а иногда даже враждебно. Всем ведь не угодишь!.. Мне кажется, что некоторые попросту завидуют ему. Власов не только талантлив, — он еще везучий мужик, родился под счастливой звездой. За что ни возьмется — все спорится в его руках. И руки крепкие, умелые!..

Да и как мне выступать против Власова, когда я люблю его, часто восхищаюсь его умением заразить людей своей энергией. Не говоря уже о том, что Алексей Федорович — мой настоящий учитель.

Не понимаю, — разве задачи партийных организаций заключаются только в том, чтобы вступать в конфликт с хозяйственными руководителями по тому или иному поводу? А разве не следует помогать им, когда они правы? По-моему, необходимо помогать. Мы ведь делаем общее дело…

27 августа

Вот и пришлось поспорить с Алексеем Федоровичем!.. Порою мне кажется, что он, увлекшись перестройкой работы комбината, иногда перегибает палку. Если тебе предоставили большие права, то это вовсе не значит, что ты можешь делать все, что захочешь, в частности выбрасывать людей на улицу. Хорошенькое дело: перестройку промышленности затеяли во имя человека, а о человеке-то забыли!..

Признаться, после спора с Алексеем Федоровичем я ходил целый день как в воду опущенный, словно сделал что-то скверное, хотя и знал, что правда на моей стороне.

Был бы Сизов в райкоме, пошел бы к нему посоветоваться. Но он ушел от нас, а нового секретаря я вовсе не знаю…

29 августа

…Утром встретились с Власовым. Он улыбнулся мне как ни в чем не бывало и сказал: «Знаешь, Сергей, я вчера ночью долго думал о нашем разговоре. Скорее всего, ты прав. Я успел поговорить с текстильным управлением и работниками райкома партии, — нужно позаботиться и устроить на работу сокращенных с нашего комбината». И отлегло от сердца. Алексей Федорович еще раз доказал, что он большой руководитель, а не зазнайка, как думают о нем некоторые.

31 августа

Был в ночной смене, и очень рад, хотя и устал сильно. Как и нужно было ожидать, к рассвету простои станков резко увеличились, — всем хотелось спать. В курилке застал трех молодых поммастеров, спящих на узких скамейках. Мастер разворчался, что ночью с молодежью просто беда. Все утверждают, что молодежи в ночных сменах труднее, чем старикам. Может быть, и так, не знаю. Когда я работал в красилке, мне тоже было тяжело по ночам, но я никогда не спал.

В половине пятого утра буфетчицы в белых халатах прикатили в цеха тележки с чаем, бутербродами и кофе. Люди заметно оживились, было такое впечатление, что они проснулись, и работа пошла в привычном темпе. Такой пустяк, казалось бы, а бодрит. На себе испытал.

Конечно, мое знание работы ночных смен поверхностное, но и его достаточно, чтобы понять: в них еще много неиспользованных резервов. Станки загружаются не полностью, то одного не хватает, то другого, а мастера смотрят на недостатки сквозь пальцы. Лучший был бы выход — ликвидация ночных смен. Как было бы хорошо перейти на восьмичасовой рабочий день с двумя выходными, вот тогда можно свести ночные смены почти на нет! Это особенно важно для женщин. А у нас на комбинате работает семьдесят процентов женщин. Чего греха таить, ночью работать тяжело и для здоровья вредно. Нужно уделять ночным сменам больше внимании.

Если уж зашла речь о ночных сменах, остановлюсь еще на одном курьезном факте. Казалось бы, какие могут быть столкновения в таком благородном деле, как бесплатные завтраки для работающих в ночных сменах? А между тем они имели место, да еще какие! Самое удивительное, что против завтраков восстали ответственные профсоюзные деятели. Про наш комбинат начали говорить, что мы не знаем, куда деньги девать, — стали бесплатно кормить рабочих, делаем вид, что живем при коммунизме: получай все по потребностям!..

Глупо, смешно, но Власова стали обвинять в том, что он своими действиями вносит раздор в дружную семью текстильщиков, подрывает авторитет руководителей других фабрик. Вдруг да рабочие там начнут говорить: «Вот видите, Власов заботится о своем коллективе, а наши руководители и в ус не дуют». Было много и чистой демагогии, говорили еще так: Власов развивает у рабочих иждивенческие настроения и дурные наклонности, не понимает, что наши рабочие в подачках не нуждаются. Всё сводили к тому, что Власов якобы старается завоевать себе дешевый авторитет за счет фонда предприятия, и требовали немедленно прекратить выдачу бесплатных завтраков.

Алексей Федорович спокойно попросил назначить авторитетную комиссию и разобраться во всем на месте. Комиссия, к счастью, поняла суть дела. Все кончилось хорошо, а на душе противно, — осадок остался неприятный. Этак недолго отбить у людей всякую охоту делать что-то новое, непривычное для глаз и ушей начальства.

Вчера вернулись ребята, в доме стало весело. Трофим стал совсем большой. Завтра ему в школу.

По случаю начала учебного года Леонид притащил уйму подарков Трофиму, все солидные, деловые вещи: кожаный портфель, пластмассовый пенал с каким-то абстрактным рисунком, цветные карандаши, школьную авторучку, тетрадь для рисования. А Татке — шелковое платье, белые с красным туфельки. Наша маленькая кокетка любит повертеться перед зеркалом!..

Детские сады хотя и вернулись в город, но откроются дней через пять-шесть, — идет не то ремонт, не то подготовка к приему детей. Так повторяется каждый год. Никому до этого нет дела, а работающим матерям — горе. Малышей-то в эти дни девать некуда. Вот и у нас: Милочка уходит в школу к восьми часам, я бегу на комбинат еще раньше…

5 сентября

…Наконец на комбинат поступил один экспериментальный экземпляр бесчелночного, бесшумного ткацкого станка, сконструированного Власовым. Правда, станок этот работает пока еще неважно, но главное — он перспективный. Я не ткач, мне судить трудно, однако специалисты утверждают в один голос, что это — станок будущего.

Уже одно то, что он избавляет ткачих от страшного грохота, от профессиональных болезней — глухоты и нервного расстройства, — великое дело. Главный плановик Шустрицкий подсчитал, что оснащение нашего комбината такими станками освободит целый зал ткацкого цеха и даст возможность установить дополнительно сто сорок станков.

10 сентября

С некоторых пор у нас на складе готового товара пусто. Каждое утро, по графику, к нам приезжают представители торгующих организаций и забирают выработанный за предыдущий день товар. Наши ткани не залеживаются на прилавках, покупают их охотно. Еще бы не покупать! Они красивы, недороги, отвечают разным вкусам.

На днях я стал свидетелем интересного явления. Наш юрисконсульт, не имеющий, казалось бы, никакого отношения к производству, бегал по красильно-отделочной фабрике, шумел и бушевал, требуя выполнения плана строго по графику и согласно расписанному ассортименту. Наконец он поймал заведующего фабрикой и прочитал ему нотацию:

— Прошу вас не забывать, что сейчас у нас прямые договоры с магазинами тканей и базой Текстильторга на поставку товара не только по количеству, но и по рисункам и расцветкам. По вашей вине торгующие организации буквально разденут нас штрафами, пустят по миру!

— Дайте нам суровье по рисункам и нужные красители, тогда и спрашивайте. А так… — Заведующий фабрикой развел руками.

Юрисконсульт ничего не хотел слушать, он угрожал, что будет жаловаться Власову.

— Можете жаловаться хоть самому господу богу, от этого суровье и красители не появятся. Вы бы лучше подумали, как бы притянуть к ответственности наших безответственных поставщиков, чем без толку шуметь. — Заведующий фабрикой повернулся и ушел.

Конечно, хорошо, когда за план болеют даже юрисконсульты, но толку от этого мало. Над нашими поставщиками, как говорит мастер Степанов, не каплет, — они исходят только из своих собственных интересов и часто ставят нас в безвыходное положение. Вырабатывают то, что им выгоднее. Химики, например, в течение целой декады поставляют нам одни темные красители, потом переходят на выработку светлых. То же самое с прядильщиками. Чтобы выпускать товар строго в ассортименте, нам приходится делать большие запасы сырья и материалов, а это невыгодно со всех точек зрения, в особенности теперь, когда дорога каждая копейка.

Нужно, чтобы поставщики отвечали перед нами так же, как мы отвечаем перед торгующими организациями.

25 сентября

Ну и дела! Власов предложил доктору химических наук Николаю Николаевичу Никитину вернуться на комбинат и возглавить лабораторию, пообещав создать ему все необходимые условия для научно-исследовательской работы. К великому удивлению всех, Николай Николаевич принял предложение Власова и вчера, в понедельник, приступил к исполнению своих обязанностей. Вместе с ним к нам пришли работать еще трое молодых химиков — один кандидат наук, два инженера. Ясно, что возвращение к нам такого знающего человека, как Николай Николаевич, очень важное событие. В современных условиях ни одно большое предприятие не может работать успешно без собственной лаборатории и экспериментальной базы.

Интересно, как будут ладить между собой Леонид и Никитин? Ведь деятельность Леонида тесно соприкасается с работой лаборатории.

Утром я спросил об этом Леонида.

— Думаешь, сработаешься с ним?

Он пожал плечами.

— Отчего нет? Нам с ним не детей крестить, а общее дело делать… Постой, ты думаешь о Наташе?

И я увидел, каким растерянным и смущенным стало его лицо.

Леонид получил разрешение в течение недели являться на работу к двенадцати часам: он должен был в Институте теплотехники консультировать по утрам специалистов, строящих экспериментальный образец парового котла его системы.

Перед этим он встретил, как всегда, Музу в метро и попросил ее прийти в половине седьмого к главному входу парка «Сокольники».

— Пойдемте куда-нибудь, а то я вас не скоро увижу, — сказал он.

Простившись с нею, он, как всегда, встал за углом дома, чтобы проводить ее взглядом, пока она не исчезнет за массивными дверями своего института.

Что это? Он не верил своим глазам: откуда ни возьмись появился Никонов и торопливо стал догонять Музу Васильевну.

Леонид тотчас же пошел следом за ним и услышал, как он, поравнявшись с Музой, сказал:

— Прошу вас, уделите мне несколько минут внимания!..

— Нам не о чем разговаривать, — ответила та не поворачивая головы и скрылась в дверях.

Юлий Борисович постоял некоторое время, глядя на захлопнувшуюся перед его носом дверь, повернулся — и лицом к лицу столкнулся с Леонидом.

— А-а, теперь я понимаю, — злобно проговорил он, — она стала твоей любовницей!

— Объясните мне, почему вы преследуете эту женщину? — сдерживая кипевшее в нем возмущение, спросил Леонид.

— Тебя это не касается!

— Касается. Больше, чем вы думаете…

— Я на нее имею больше прав, чем ты. Понял? — отрезал Юлий Борисович и быстро пошел по направлению к метро.

…В Институте теплотехники Леонида встретили радушно. Руководитель работ, пожимая ему руку, сказал:

— Вы молодчина, Леонид Иванович! Нам остается только уточнить с вами кое-какие детали и приступить к сборке. Не бойтесь, это займет не много времени: дней пять — семь, не больше. Потом встретимся во время испытаний.

Леонида радовало такое отношение, — он знал, что в институтах чужое изобретение далеко не всегда встречают благожелательно. Здесь же люди всячески старались помочь делу и поскорее изготовить котел. Он разъяснял неясные места в чертежах, быстро находил новые, оригинальные решения, но из головы не выходило столкновение с Никоновым. Сомневаться не приходилось: Никонов имеет на Музу какие-то права, иначе он не стал бы так петушиться…

Сославшись на неотложные дела, Леонид уехал из института на комбинат, но и здесь, на своем обычном рабочем месте, не нашел успокоения. Он не мог думать ни о чем другом — только об отношениях между Музой и Никоновым. Он пытался внушить себе, что прошлое Музы его не касается, но это было слабым утешением. Он знал одно: нынешний день будет решающим, он узнает истину, потому что разговор будет откровенным, «без фокусов», как любит говорить Сергей.

Ах, если бы люди были такими же твердыми в действительности, как в своих мечтах! Едва только Леонид увидел Музу, как он, забыв все свои твердые намерения, побежал ей навстречу.

— Господи, как я рада вас видеть! — сказала она, беря его за руку.

— Да?

— Я ведь видела из-за двери, что вы говорили с ним… И я боялась за вас… Он страшный человек…

— Скажите мне, что нужно этому Никонову от вас? — Леонид взял Музу под руку и повел по боковой аллее парка.

— Я отказалась видеться с ним, и, по-моему, в нем заговорило оскорбленное мужское самолюбие…

Молча прошли они всю аллею, свернули в другую. И Леонид решился. Повернувшись к ней, преграждая ей путь, он спросил:

— Вы не рассердитесь, если я скажу вам, что настало время выяснить наши отношения?

— Нет… Зачем же мне сердиться на вас?..

— Я вас люблю. И вы знаете это.

— Да, знаю…

— Будьте моей женой…

Она долго, ласково смотрела на Леонида. Потом взгляд ее стал жестче.

— Это не так просто, как вам кажется.

— Ведь я вам не безразличен?

— Нет.

— В чем же тогда дело?

— Сядем! — предложила она, и, отыскав свободную скамейку в глубине парка, они сели.

— Как же вы делаете такое предложение женщине почти незнакомой? Вы же ничего не знаете обо мне…

— У меня есть глаза и уши. Достаточно того, что я вижу и слышу вас.

— А моя прежняя жизнь?

— Я вас люблю!

— А потом, узнав некоторые подробности моей биографии, вы разочаруетесь, сделаете несчастным и себя и меня. Чтобы мое прошлое не встало когда-нибудь между нами, я хочу, чтобы вы знали обо мне все…

Тихо, почти шепотом, рассказала она о всех своих увлечениях, о замужестве. Рассказывала она сдержанно, внешне спокойно, но не щадила себя, не оправдывала. Это была исповедь женщины, немало повидавшей в жизни, но никогда не любившей.

— До встречи с вами я не верила, что есть на свете настоящая любовь и что я смогу полюбить. Знаете, это же чудо: в дни, когда я не вижу вас, я не нахожу себе места! Я все время о вас думаю, с вами разговариваю… Если бы вы только знали, какое счастье любить!..

— Я-то это хорошо знаю! — пробормотал Леонид, целуя ее руки.

Сентябрь давал себя чувствовать, налетали порывы холодного ветра, кружились желтые листья.

— Холодно! — Муза зябко поежилась, поднялась. — Пойдемте, Леня… — Она впервые назвала его так.

Леонид хотел было накинуть ей на плечи свой пиджак, но она решительно отказалась.

— Может, подниметесь ко мне, выпьете стакан чаю? — спросила она, когда они подошли к ее дому.

— Я только схожу в магазин…

— Не надо, у меня все есть! — Она взяла его за руку и не отпускала до тех пор, пока они не поднялись на второй этаж.

Когда она зажгла свет, Леонид от неожиданности даже вздрогнул, — он никак не мог предположить, что в неказистом деревянном доме может быть такая современная, убранная с большим вкусом, уютная комната. Ничего лишнего, и каждый предмет стоял именно там, где, казалось, и должен был стоять. Занавески и легкие шторы на окнах, на круглом столе скатерть итальянской работы, маленький старинный секретер, а рядом вместительный книжный шкаф. У противоположной стены — низкая тахта, возле нее полированный столик. На столике ваза со свежими цветами. И во всем чувствовалась заботливая женская рука.

— Будем пить чай! — Муза достала из стенного шкафа торт, печенье, графин с вином, бокалы, чашки.

От ее близости, от ощущения огромного счастья Леонид словно опьянел. Он обнял ее, стал целовать глаза, щеки, губы…

…Был второй час ночи, когда он вспомнил, что нужно идти домой.

— Зачем? — спросила она. — Уже очень поздно. Оставайся, утром вместе поедем на работу.

— Не могу, дома будут волноваться! — И он нежно поцеловал ее на прощанье.

Дома не спала одна Милочка, — ждала его. Услышав стук калитки, она быстро открыла входную дверь, а когда Леонид вошел в комнату, со слезами на глазах уткнулась ему в плечо.

— Наконец-то ты пришел! Я так волновалась… Еще немного, и разбудила бы Сергея, позвонили бы в милицию! — Милочка отстранилась, в упор посмотрела на него. — Нет, слава богу, не пьяный… Где же ты был?

— Женился, — односложно ответил Леонид.

— Что?

— Женился! Ну что ты удивляешься, бесценная моя сестричка? Что в этом необыкновенного? Твой брат такой же человек, как все, с той только разницей, что, в отличие от большинства, я счастлив. Так счастлив, что ты не можешь себе представить.

Из-за занавески показались колеса, потом сам Иван Васильевич. Он, по-видимому, еще не спал.

— Что тут происходит? Почему ты так поздно, Леонид?

— Папа, он женился, — сказала Милочка.

— Ну что ж, в добрый час! Рано или поздно все люди совершают этот рискованный шаг. Но все-таки, сынок, тебе следовало бы показать свою невесту нам — мне, Милочке, Сергею. И получить наше благословение…

— Ты же знаешь, папа, что секретов от вас у меня нет. Покажу непременно. Уверен, что вы все одобрите мой вкус. Милочка, я завтра же приглашу ее к нам!

— Ой, только не завтра!.. Я хочу все подготовить как надо, а завтра я работаю. Лучше послезавтра, — сказала Милочка.

— Договорились, послезавтра так послезавтра. Я парень покладистый, на все согласен! Другой бы возражал, а я вот нет, прямо ангел во плоти.

— Расхвастался, — подал голос Иван Васильевич. — И такой и сякой. Где твоя скромность?

— На самом деле, жених, чем дурака валять, рассказал бы хоть, кто она, какая. Красивая? — В Милочке заговорила женщина.

— Сказать красивая — мало. Она необыкновенная, во всем мире такой другой не найдешь. Ты, конечно, не в счет… У нее благородная поступь, осанка, достойная принцессы крови, руки что крылья, волосы как у Василисы Прекрасной, а глаза! Ну что за глаза, в них утонуть можно. Они не голубые, как море, нет, а скорее зеленоватые, волшебные. Короче, таких глаз нет ни у кого и быть не может. Все ясно или у тебя есть еще вопросы?

— Ну конечно, разве из тебя вытянешь хоть слово правды!

— Клянусь копытом моего белого осла — все, что я говорил, истинная правда.

— Ты что, успел расписаться с нею?

— Какая банальность!.. Клочок бумаги со штампом и печатью будет непременно, а пока налицо взаимная и беззаветная любовь!

— Спустись с облаков на грешную землю и проделай все так, как полагается, — сказал Иван Васильевич. — Кстати, где вы думаете жить?

— Это да, это вопрос. Власов обещает квартиру на будущий год. Не знаю, как быть. Ждать целый год боюсь, — уволокут ее из-под самого моего носа!

— Никуда она не денется! Если любит, подождет. Даже хорошо, — пройдете испытание временем, — спокойно сказал Иван Васильевич.

— Ждать год — это очень долго, — сказала Милочка. — Приводи ее сюда. Пока живите здесь, — в тесноте, да не в обиде, — а когда получишь квартиру — переедете.

— Вот сестра у меня чудо! Добрая, настоящая. — Леонид обнял Милочку. — Но она не согласится переехать сюда, к тому же у нее есть комната, здесь, в Сокольниках, недалеко от нас.

— Что ж, переходи к ней ты!

— Это вовсе исключается. По моим старомодным понятиям, мужчина должен построить дом для своей семьи. Ничего, подождем год, а через двенадцать месяцев станем жить-поживать в своей квартире. Заберем с собой туда и отца.

— За отца не беспокойся, мне и здесь хорошо. От Трофима и Татки я уходить не собираюсь. — Иван Васильевич развернул коляску.

— Ладно, папа, не будем сейчас спорить. Мы еще вернемся к этому разговору. А теперь спать, спать, завтра рано на работу! А Сергей так и не проснулся, несмотря на нашу бурную полемику!..

Утром, в вагоне метро, Леонид сказал Музе:

— Вчера я сообщил своим, что женился.

— С ума сошел!..

— Ничего подобного! Никогда не был в более трезвом уме и твердой памяти! — ответил он и передал приглашение сестры на завтра.

— Мне как-то неловко явиться к вам…

— Почему это?

Она промолчала.

— Глупости! — сказал Леонид. — Я сегодня же пойду в загс, и когда подойдет наша очередь, мы распишемся.

— К чему такая спешка?

— Пусть все будет всерьез, как у людей, — был ответ.

Казалось, все идет хорошо, но дня через три приключилось с Леонидом такое, что заставило его задуматься о многом.

Леонид задержался на комбинате и собрался домой в одиннадцатом часу. В переулке, в ста шагах от станции метро, перед ним возникли двое верзил и преградили дорогу.

— Ты, что ли, будешь Леонидом Косаревым? — спросил один из них, ростом чуть меньше другого.

— Я. — Леонид насторожился и встал спиной к высокому забору, чтобы легче было защищаться. Он знал, что беспричинные драки в Сокольниках не редкость.

— Да ты не бойся, мы тебя не тронем, ты ведь нашенский, сокольнический, к тому же сын инвалида, инженера Ивана Васильевича, — сказал второй. Леонид заметил, что лицо у этого парня было самое обыкновенное, из-под кепки с коротким козырьком торчит чуб, а руки огромные.

— Что же нужно вам от меня?

— Вот что, друг, ты поменьше задавай вопросов и больше слушай, что говорят тебе бывалые люди, понял?

— Понял. — Леонид лихорадочно обдумывал положение. Если они не собираются его трогать, почему же тогда остановили?..

— То-то, люблю толковых людей. Мы тебе зла не желаем, потому и лясы точим, а ты слушай и вникай, о чем речь. Короче, за тобой охота, будь осторожен, иначе разукрасят всю физию.

— Охота!.. Почему?

— Фу-ты, опять вопросы, — рассердился первый. — До чего же любят болтать эти интеллигенты. Сказано — слушай, так ты помалкивай да слушай. Ты кому-то здорово насолил, иначе он не стал бы швырять монеты. Ты парень свой, потому можно говорить прямо. Тот фраер заплатил нам, чтобы мы основательно поколотили тебя, с таким расчетом, чтобы ты повалялся в постели недели две, а еще лучше — попал в больницу. Уж очень обозлился он на тебя. Говорит: «Выбейте ему почки или печень, чтобы он знал, почем фунт лиха». Деньги мы у него, конечно, взяли и, можно сказать, половину пропили, но дело не в этом. Если он узнает, что мы тебя не тронули, сговорится с другой компанией, а те поддадут тебе так, что ты отца с матерью забудешь, понял? Наш тебе совет: поваляйся малость в постели, потом, прежде чем выходить на улицу, нарисуй под глазами фонари. Иначе мы выйдем из доверия, а ты все равно пострадаешь.

— У меня к вам просьба, — обратился к ним Леонид.

— Валяй, — ответили оба одновременно.

— Можете ли вы сказать мне, кто он такой?

— Вот чудак, он думает, что имеет дело с посланником великой державы, который, прежде чем начать разговор, представляется. Я, мол, такой-сякой. В нашем деле так не бывает. Сделал дело — получай монету, остальное тебя не касается, — ответил низенький.

— Опишите хоть его внешность, — не отставал Леонид.

— Витька, как, можно? — спросил первый у высокого.

— Отчего же, валяй, пусть парень знает, с кем имеет дело. Пригодится на будущее.

— Он выше среднего роста, худощав, — начал описывать первый, — глаза серые, а волосы еще на месте, они не то что очень темные, нет, одним словом, середина на половину, не брюнет и не блондин. Одевается шикарно и носит мягкую шляпу. Видать, валютчик.

— Валютчик?

— Ну да, деньгами швыряет, — значит, промышляет валютой. Он спрашивает моего кореша Витьку, сколько мы возьмем за такое дельце? Витька не моргнув глазом отвечает: триста целковых. И что ты думаешь, тот фраер, не говоря ни слова, достает бумажник и отсчитывает монету.

— Спасибо, ребята, вы не шантрапа, как думает о вас тот франт. Я догадываюсь, кто дал вам такое поручение, хотя и не знаю, валютчик он на самом деле или нет. Впрочем, от него всего можно ожидать.

— Если не валютчик, то крупный спекулянт, торгует левым товаром. Мы-то с Витькой разбираемся в людях.

— Черт с ним, это не так уж важно, потом разберемся. Чтобы вас не подводить, обещаю два дня завязывать щеку, на большее не согласен.

— Мало, — сказал тот, кого звали Витей. — Посиди несколько дней дома. Бюллетень, что ли, не дадут, если захочешь?

— Вопрос не в бюллетене, у меня срочные дела на комбинате.

— Ну ладно, валяй, завяжи щеку как следует. Бывай здоров, да ходи с оглядкой, — великодушно согласился первый и протянул руку.

— Только не вздумай связаться с легавыми. Это к хорошему не приведет, — посоветовал Витя и тоже потряс руку Леониду.

Верзилы повернулись и ушли, а Леонид медленно поплелся домой. Разумеется, Леонид знал, что Никонов способен на всякую подлость, но такого он не допускал. Неужели оставить его, подлеца, без наказания? Но как накажешь? Поделиться с Сергеем, рассказать ему все? Ответ Сергея известен заранее: он непременно посоветует обратиться в органы милиции, а это нельзя. И не только из-за Витьки и второго верзилы. Нет. Милиция, разматывая клубок, обязательно дойдет до Музы Васильевны, ведь она первопричина всего. Не будь ее, Никонову и в голову не пришло бы мстить ему. За что? А какой еще выход? Поймать Никонова и поколотить его как следует, чтобы он вспомнил отца и мать, как говорил верзила. «Правильно, и получить пятнадцать суток за мелкое хулиганство», — сам себе сказал Леонид.

Оставалось терпеть и ждать, тем более что по словам Сергея выходило, что Никоновым интересуются органы.

Сегодняшний случай заставил Леонида многое передумать, проникнуться особым уважением к тем предельно честным и благородным людям, с которыми он работал и жил. И хватит бравировать своей свободой, широтой мысли. Нужно дело делать и отвечать за него сполна.

Во время обеденного перерыва Леонид зашел в партком к Сергею и без всяких предисловий спросил:

— Скажи, Сергей, меня примут в партию?

Усталое лицо Сергея озарилось улыбкой.

— Кого же принимать в партию, если не таких, как ты? Конечно, примут!

— Ты это… без шуток?

— Честное пионерское!

— Тогда дай мне анкету. И научи, что я должен сделать, чтобы все было поскорее.

— Почему поскорее?

— Так. Хочу шагать по стопам отца… Идти с тобой, с Власовым. Хочу, чтобы все было как у людей, — всерьез! — ответил Леонид.

13

Юлий Борисович Никонов потерял покой, — всем существом своим ощущал он приближение беды. Толчком для тревоги послужили слова Музы в день разрыва о нежелательности для него встречи с представителями власти. Он десятки раз мысленно задавал себе один и тот же вопрос: знает ли эта женщина о нем что-нибудь конкретно или просто догадывается? Он имел неосторожность оставлять иногда у нее свертки с иностранной валютой в надежде, что она, женщина воспитанная, щепетильная, не позволит себе копаться в чужих вещах. Он и до сих пор не знает, заглядывала она в сверток или нет. Мало было забот, — тут еще этот мальчишка, сын Ларисы, Леонид, стал путаться под ногами. Разумеется, он успел выложить Музе все, что знал о его прошлом, настроил ее и стал причиной их разрыва. Мерзавец!..

Юлий Борисович знал на своем веку достаточно женщин, но чтобы его бросали — такого еще не было. Наверное, он стареет. Раньше он легко сходился с дамами и с той же легкостью расставался с ними, не испытывая при этом никаких угрызений совести, никаких сердечных мук. Муза Васильевна, пожалуй, была единственная, к кому он испытывал искреннюю привязанность, и, откровенно говоря, женился бы на ней не задумываясь, дай она согласие. Приятно ведь иметь красивую жену, появляться с нею на людях. А она не захотела стать его женой, предпочла этого молодого голодранца. Впрочем, ей еще доведется пожалеть о своем необдуманном поступке, одной любовью сыт не будешь.

Обо всем этом Юлий Борисович думал, лежа на кушетке, укрыв ноги шотландским пледом.

Тысячи и тысячи людей позавидовали бы ему. В самом деле, чего ему не хватает, — разве птичьего молока? У него есть все: деньги, женщины, красивые вещи, возможность позволить себе все, чего захочет душа. А вот покоя, самого обыкновенного душевного покоя, он не имеет. Днем и ночью его одолевают одни и те же мысли — провал и арест. Денег и ценностей, которые он успел накопить, хватит ему на всю жизнь, да еще детишкам останется, если, конечно, когда-нибудь будут у него детишки. Сейчас он с удовольствием отошел бы от всяких дел, жил бы себе тихо и незаметно, если бы не Борода. У Бороды цепкие когти, и он крепко держит в них Юлия Борисовича. Малейшее подозрение — и готово: был человек и нет его. Люди старика готовы выполнить любое его поручение и ни перед чем не остановятся, чтобы убрать с дороги неугодного. Был же случай с взбунтовавшимся снабженцем. Человек честно заявил, что с него хватит, — он боится и не хочет больше заниматься рискованными делами. Сподвижники Бороды расстались с ним дружелюбно, даже выпили на прощанье, а через несколько дней снабженца не стало. По дороге на дачу он упал из тамбура и угодил прямо под колеса электрички. «Несчастный случай». Нет, с Бородой шутки плохи…

С некоторых пор Юлий Борисович даже потерял вкус к деньгам, — надежно прятать их становится все труднее. Он даже не подозревал, что добывать деньги легче, чем хранить их. И зачем так много денег, куда их девать? Тратить в открытую опасно. Даже на курортах, в Крыму или на Кавказе, он старается вести скромный образ жизни, а в Москве и подавно приходится жить с оглядкой. В рестораны теперь он заглядывает очень редко. В ящике его письменного стола хранится тридцать тысяч наличными, кольца, серьги, браслеты и прочая мелочь. Если когда-нибудь возникнет вопрос, откуда у него при скромном окладе такие большие деньги, вразумительного ответа он не найдет… Предположим, что камешки и золотые безделушки могли достаться ему от матери. Она как-никак была женой крупного поверенного в делах и городского головы губернского города, и у нее могли сохраниться крохи былой роскоши. Такое объяснение выглядит более или менее правдоподобно. А деньги? Не могла же иметь покойница такую сумму, да еще в новых деньгах.

Он отбросил плед, вскочил и, подойдя к письменному столу, выдвинул ящики. В одном под разными бумагами и ненужными папками лежали аккуратно сложенные двадцать пачек по тысяче рублей, в другом — еще десять пачек по тысяче рублей. Он провел по пачкам рукой, снова прикрыл их бумагами и закрыл ящики на ключ. Тридцать тысяч и много и мало. Если он не будет принимать участия в делах Бороды, на скромную, но вполне приличную жизнь ему придется добавлять к своей зарплате рублей двести в месяц, — следовательно, этих денег хватит лет на пятнадцать. Пятнадцать лет — срок немалый. За это время многое может измениться в мире. Потом можно тихонько реализовать валюту, камешки, золотые безделушки, — на них покупатели всегда найдутся. Но уцелеть так долго невозможно: рано или поздно накроют. Чекисты ведь тоже не дремлют… С возвращением Аркадия Семеновича Шагова дела приняли еще более широкие масштабы, и опасность провала увеличилась. Вот ненасытный человек!.. Борода, верный традициям дельцов, выложил Шагову его долю, накопленную за эти годы. Получилась кругленькая сумма, хотя доподлинно никто не знает какая. На вопрос Юлия Борисовича, зачем развивать такую лихорадочную энергию и рисковать головой, Шагов ответил, что соскучился по настоящей работе. Ничего не скажешь, человек он с размахом!.. А нюх у него развит, как у настоящей охотничьей собаки, — наживу чувствует на большом расстоянии, все схватывает на лету и действует без промаха.

В Москве вдруг стали модными черные головные платки с яркими рисунками. Аркадий Семенович почуял, что на этом можно иметь приличный куш, немедленно взялся за дело со свойственной ему энергией и настойчивостью. Шагову понадобилось всего две недели, чтобы наладить производство таких ходовых платков.

К делу было привлечено большое количество надомниц, они получали платки, разрисовывали их у себя дома и доставляли в определенные пункты, там же получали плату за труд. Аркадий Семенович не скупился и платил вполне прилично. Какие только дамы не брались за дело ради легкого заработка! Работа ведь не пыльная, — трафарет, краски и кисти. За день можно заработать до тридцати рублей. В скором времени дамы стали приносить до трехсот платков в день. Потом платки упаковывали в пачки по пятьдесят штук и самолетами доставляли в разные города, там товар сдавали участвующим в деле директорам магазинов и заведующим палатками, фабриковались накладные, выставлялись фиктивные счета, чтобы избежать провала, а платки продавались из-под полы, втридорога. Разумеется, все это делалось чужими руками, и, за исключением двух-трех доверенных лиц, никто не видел в лицо Аркадия Семеновича и не знал о его существовании. За каких-нибудь шесть — восемь месяцев Шагов положил себе в карман пятьдесят тысяч чистоганом. Потом в ход пошли дефицитные ажурные дамские чулки. На этот раз Аркадию Семеновичу почему-то не удалось достать капроновую тонкую пряжу, но он организовал за городом маленькую подпольную мастерскую и стал выпускать ажурные чулки из хлопчатобумажной пряжи. Они тоже имели успех, женщины хватали их, не спрашивая о цене.

Юлий Борисович снова лег на кушетку, его слегка знобило, болела голова. Вскоре он задремал, и ему снились страшные сны. Он видел себя опять в том лагере, где провел целый год. Вокруг карточная игра, ругань, матерщина и спертый воздух казармы… Он проснулся оттого, что ему не хватало воздуха. Сон потряс Юлия Борисовича, и он в который раз задумался над тем, что на этот раз, если он попадется, ему не отделаться одним и даже пятью годами заключения. Не исключена возможность и высшей меры. Никонову совсем не хотелось умирать, но жить так, как живет он сейчас, вечно в страхе, как на горящем вулкане, тоже не сладко… Нужно на что-то решиться, иначе он с ума сойдет. Отойти от дел — это не выход. Если его не прихлопнут свои, то зацапают чекисты, когда провалится вся компания. В том, что они рано или поздно провалятся, сомнений нет. Не будут же его гладить по головке за то, что он заблаговременно отошел от дела, почуяв опасность. А старые грехи, — разве за них отвечать не придется?

Хорошо бы случилось чудо и он очутился бы в какой-нибудь процветающей стране, — скажем, в Швеции или Швейцарии — со всем своим добром!.. Лучше в Швейцарии, — там можно реализовать камешки, деньги положить в надежный банк и жить себе потихоньку на проценты от основного капитала. Можно, конечно, открыть и небольшое дело, вроде мастерских по ремонту автомашин, — он ведь инженер-механик. А еще лучше стать владельцем заправочной станции на развилке больших дорог. И почему ему, с его способностями, не стать со временем крупным дельцом, не ворочать большими деньгами?.. Тогда уж вилла на берегу Голубого озера, собственная легковая машина последней модели. Собственно говоря, почему одна машина, а не две или даже три?

Фантазия Юлия Борисовича разыгралась. Своя белоснежная яхта, морские прогулки в обществе приятных людей, слуги, лакеи, садовники. Крупная игра на бирже, большие доходы. Его, пострадавшего в прошлом от большевиков и сумевшего разбогатеть и выйти в люди, всюду принимают с охотой, он пользуется доверием в деловом мире и неограниченным кредитом в банках…

Чудес, конечно, не бывает, но зачем возлагать надежды на чудеса, разве нельзя найти реальных путей для осуществления такого плана? Если не полностью, то хотя бы частично: перебраться за границу со своим добром. Обязательно с ценностями, ведь там человек без денег все равно что не человек. Правильно, ты сперва потрудись, накопи богатство, потом уж претендуй на человеческое существование, иначе получается ерунда, каждый голодранец вообразит из себя черт те что… В свое время, еще в лагере, Шагов назвал все возможные способы переезда за границу, и все они оказались неприемлемыми. Значит, нужно разрабатывать свой, никем еще не испробованный план и действовать.

Один из иностранцев, которым они сбывали старинные иконы, сообщил, уезжая из Москвы, что скоро приедет весьма интересный человек — турист из Канады, украинского происхождения, хорошо владеющий русским языком. Турист этот также интересуется иконами и постарается встретиться с ним, Юлием Борисовичем.

Что, если попытаться через него?.. Эта идея показалась Юлию Борисовичу такой заманчивой, что он не мог больше лежать спокойно, встал, достал из буфета бутылку сухого вина, налил полный бокал и выпил залпом… Эх, если бы этот канадец украинского происхождения оказался сговорчивым малым. Свой скорее поймет своего и поможет. Славяне всегда отличались добротой, отзывчивостью…

С большим количеством золота и иностранной валюты границу не переехать, — вместо золота и валюты нужно собрать побольше камешков, хороших, чистой воды. С бриллиантами легче, — он, Юлий Борисович сумеет их так спрятать, что ни одна собака не найдет!.. У него уже есть некоторое количество драгоценных камней, они надежно спрятаны у него в стене, за плинтусами. Но это — капля в море, с малыми деньгами за границей делать нечего… Узнать бы, по какой цене идут нынче бриллианты за границей? По сравнению с теми камешками, что есть у Аркадия Семеновича, его драгоценности — мелочь. Однажды Шагов, желая похвастаться, показал ему целую коллекцию бриллиантов. У Юлия Борисовича от одного их вида руки затряслись. Но Шагов ни за что не расстанется со своим богатством, а кроме того, ни к чему пустыми разговорами навлекать на себя подозрение.

Юлий Борисович долго еще ломал голову над сложнейшими проблемами. Он был так возбужден, что заснул в четвертом часу, а утром проснулся опять с головной болью.

Не откладывая дело в долгий ящик, он в тот же день купил у московских «дельцов» штук двадцать драгоценных камней.

Но этого ему показалось мало, и он поехал во Львов и там купил еще бриллиантов.

Турист из Канады не заставил себя долго ждать. Он появился в Москве в первых числах октября и тотчас дал о себе знать Юлию Борисовичу. Они условились встретиться на конспиративной квартире Бороды в Марьиной роще.

Украинец оказался крупным мужчиной с симпатичной и располагающей внешностью. Говорил он по-русски почти без акцента. Звали его Петр Марченко. Разговор у них сразу принял откровенный и доверительный характер. Юлий Борисович не таясь рассказал гостю о своем положении, признался, что чувствует себя здесь как в клетке и готов рискнуть многим, лишь бы вырваться на свободу.

Марченко внимательно слушал, а когда Юлий Борисович кончил, сказал:

— Мы вас очень ценим. И я думаю, что кое-что сделаем для вас.

Он говорил «мы», и это как-то и испугало и обрадовало Юлия Борисовича: «мы» звучало солидно, убедительно.

— Насколько я понял вас, вам хотелось бы перебраться в свободный мир, не так ли? — спросил Марченко, помолчав.

— Совершенно верно… Это то, о чем я мечтаю неустанно!

— При этом вы хотели бы захватить с собой кое-какие ценности?

— Разумеется! Без денег нигде не проживешь, тем более у вас. У меня за границей нет богатых родственников и вообще никого нет. Я могу надеяться только на себя…

— Думаю, что мы сумеем удовлетворить вашу просьбу и помочь вам перебраться к нам. А вот насчет перевозки валюты, золота или предметов искусства ничего посоветовать не можем. Ваши таможенники очень строги…

— Как же быть? Не могу же я явиться в чужую страну с пустым карманом…

— Могу предложить вам только следующее, и если вы согласитесь, я к вашим услугам.

— Что именно? — оживился Юлий Борисович.

— Вы можете вручить мне угодную вам сумму в иностранной валюте, а также образец вашей подписи, придумать пароль и запечатать все это в конверт. Мы откроем на ваше имя текущий счет в любом банке, в любой стране, где вы пожелаете, и положим туда ваши деньги. Перебравшись к нам, вы выпишете чек, скажете пароль и можете получить свои деньги.

— А какая гарантия, что мои деньги не пропадут?

— Вы хотите сказать — какая гарантия, что мы вас не обманем?

— Ну…

— Ничего, не стесняйтесь. Лучше сейчас откровенно договориться обо всем. Отвечаю на ваш вопрос: у нас с вами все должно быть основано на взаимном доверии.

— Хорошо, я согласен дать вам некоторую сумму в американских долларах и попрошу вас положить их на мое имя в одном из солидных швейцарских банков.

— Отлично. В следующий раз, когда приедет к вам наш человек, он сообщит вам все, и у вас отпадут всякие подозрения.

— Я горю желанием узнать ваш план. — От нетерпения у Юлия Борисовича даже румянец выступил на щеках.

— Попрошу вас ответить сперва на некоторые вопросы.

— С удовольствием, — с готовностью согласился Юлий Борисович.

— Скажите, вы могли бы создать версию, что собираетесь покинуть навсегда Москву и намереваетесь жить в другом городе.

— В любом?

— Да, в любом, но подальше от Москвы.

— Смог бы.

— Накануне отъезда вы действительно должны взять расчет с места работы, получить на руки трудовую книжку, выписаться из домовой книги и оставить или уступить другому свою квартиру. Это как вам будет угодно.

— Понимаю. — Юлий Борисович лихорадочно думал о том, как же объяснит он Казарновскому и Шагову причины своего столь поспешного отъезда из Москвы.

— Вы догадываетесь, как мы собираемся поступить в дальнейшем? — спросил Марченко.

— Нет, — признался Юлий Борисович.

— Месяца через три я или наш человек, тоже хорошо владеющий русским языком, привезет вам нужные документы. На чье имя — мы с вами условимся. Поскольку вы не знаете ни французского, ни испанского языка, будете выдавать себя за украинского или русского эмигранта. Не бойтесь, это не вызовет никаких подозрений, — таких эмигрантов много за границей, — пояснил Марченко, заметив смущение на лице Юлия Борисовича. — Поедете в Брюссель, — там вас встретят и окажут всяческое содействие. Свои же документы сдадите нам. Имейте в виду, что с ними в России останется наш человек, по специальности инженер или техник-механик. Вы расскажете ему подробно о себе, о ваших родителях, знакомых и друзьях…

Потом они перешли к коммерческим делам. Канадец изъявил желание купить несколько старинных икон и попросил Юлия Борисовича достать для него советских денег взамен иностранной валюты по курсу черной биржи.

В заключение он спросил:

— Юлий Борисович, нет ли у вас возможности достать для нас, — за деньги, конечно, — советские паспорта, неважно на чье имя, воинские билеты, бланки трудовых книжек?

— Признаться, я этим никогда не занимался. — Юлий Борисович смутился.

— Попробуйте заняться. Этим вы окажете нам большую услугу, и она зачтется вам в будущем. Надеюсь, вы оцените, что наши просьбы весьма и весьма скромны по сравнению с тем, что мы собираемся сделать для вас!..

— Очень вам признателен, — проникновенно поблагодарил Юлий Борисович.

Он считал, что действительно легко отделался от Марченко. Юлий Борисович был наслышан, как шантажировали свои жертвы агенты иностранных разведок и заставляли их добывать шпионские материалы. А тут от него требуют только обменяться документами…

Перед отъездом Марченко они встретились еще раз, Юлий Борисович передал ему десять тысяч американских долларов, свою фотокарточку, пароль, запечатанный в конверте, и двенадцать бланков трудовых книжек, взятых им у себя на работе.

Марченко купил несколько икон, щедро уплатив за них.

После отъезда канадца украинского происхождения Юлий Борисович стал лихорадочно готовиться к отъезду в «свободный мир».

Было около десяти часов вечера, в управлении, кроме дежурного, никого не оказалось, и Матвееву пришлось позвонить непосредственно генералу и скороговоркой доложить:

— Только что небезызвестный вам Никонов пытался подкупить работника уголовного розыска.

Генерал перебил его:

— Где сейчас Никонов?

— Точно не могу сказать, за ним установлено наблюдение.

— А почему обратились за помощью к работнику уголовного розыска?

— Товарищ генерал, это получилось совершенно случайно…

Генерал не дал Матвееву закончить доклад, приказал немедленно явиться к нему. Через двадцать минут Матвеев явился к генералу.

— Садитесь и прежде всего докладывайте по порядку.

Никонов поехал в район Нескучного сада, со стороны проспекта Ленина, в известную нам конспиративную квартиру, чтобы получить деньги за проданные иконы от иностранного туриста Лехмана, недавно пожаловавшего в Москву. В это самое время капитан милиции, оперативный уполномоченный уголовного розыска Колпаков, преследовал в этом же районе вора, унесшего чемодан какого-то ротозея командировочного из вагона метро. Никонов, выйдя на улицу из конспиративной квартиры с чемоданчиком в руке, замечает разгуливающего капитана милиции, и, заподозрив недоброе, ускоряет шаг. Колпаков принимает его за вора и приказывает остановиться. Никонов делает вид, что не слышит, заворачивает за угол. Капитан настигает его там и приказывает показать содержимое чемодана. Никонов протестует, произносит громкие слова, угрожает, что будет жаловаться куда следует и капитану придется отвечать за допущенный произвол. Ничего не помогает, Колпаков оказывается человеком твердым и настойчивым. Не найдя иного выхода, Никонов идет на риск и предлагает капитану взятку. Колпаков от такой наглости даже опешил. Никонов воспользовался его замешательством и юркнул в подъезд. Колпаков было за ним, но тут мы его придержали и разъяснили, — закончил доклад Матвеев.

— Так, так. — Генерал долго барабанил пальцами по полированному столу.

— На сегодня вы свободны, отдыхайте. Завтра утром на совещании решим, как быть дальше.

В небольшом кабинете генерала на пятом этаже собрались товарищи, занимающиеся делом валютчиков.

Первым докладывал Александр Сергеевич Голиков, средних лет мужчина с седеющими висками и бледным, выбритым лицом. Докладывал четко, по-военному:

— С возвращением одного из главарей шайки — Шагова — деятельность валютчиков заметно оживилась. Достаточно сказать, что один делец из города Баку увез из Москвы около двух килограммов золота, купленного у подставных лиц Шагова. Его пришлось задержать на станции Минеральные Воды и отобрать золото, иначе оно могло утечь. Чтобы не всполошить наших валютчиков, владельца золота судили без привлечения к уголовной ответственности его сообщников. При обыске квартиры заместителя главврача психиатрической больницы обнаружили и изъяли шесть тысяч долларов, три тысячи английских фунтов стерлингов и золотые монеты на сумму около девятисот рублей. Вместо уехавшего связного, американского «туриста» мистера Гендерсона, от которого Никонов получил самолично двенадцать тысяч долларов за проданные ему иконы, явился новый турист, на этот раз с английским паспортом, по фамилии Лехман. На третий день своего пребывания в Москве он установил через Софью Павловну связь с Никоновым. Лехман явился к старухе в условленное время для встречи с Никоновым и привез с собой целый портфель религиозной литературы, напечатанной в США на русском языке. Он долго рассматривал иконы, отобрал небольшую партию и предложил Никонову приехать за деньгами по известному ему адресу в районе Нескучного сада. Весь разговор Лехмана с Никоновым записан на ленте магнитофона, там есть некоторые любопытные детали. Вечером, в двадцать один пятнадцать, Никонов явился в дом, где раньше встречался с мистером Гендерсоном, получил деньги за иконы и еще купил у Лехмана тысячу двести долларов по курсу черной биржи. По выходе из дома Никонов чуть не попал в милицию, но этого удалось избежать. На этот раз нам их помощь могла бы только помешать. Предположение Мотовилова о том, что одна из икон, привезенных им с Севера, является работой знаменитого Рублева, не подтвердилось. Это просто старинная икона в манере Рублева. Одна из икон, висящая на стене у Софьи Павловны, является точной копией иконы Византийского собора святой Софии в Константинополе, собора Ая-София, и представляет большую ценность.

— У вас все, Александр Сергеевич? — спросил генерал, когда тот умолк.

— Да, на сегодня все.

— Что вы можете добавить, майор? — Генерал обратился к Матвееву.

— Никонов после встречи с капитаном милиции потерял голову и часа два мотался по Москве, наконец оставил чемодан с валютой у старухи, а сам опять направился обратно на конспиративную квартиру, но на этот раз не застал там Лехмана. Не исключена возможность, что его не пустили туда из соображений предосторожности, точно сказать не могу, как не могу объяснить, с какой целью Никонов хотел видеть Лехмана поздно ночью. Нужно еще добавить, что Никонов последнее время заметно нервничает, а после разрыва с той красивой женщиной из научно-исследовательского института стал много пить. По имеющимся у нас проверенным данным значительная часть ценностей, принадлежащих Никонову, — двенадцать тысяч долларов и три слитка золота — хранится в доме старухи Софьи Павловны, остальную часть, по-видимому, он держит у себя на квартире. Никонов как одержимый гоняется за бриллиантами, покупает их с лихорадочной поспешностью…

— Какие же выводы вы делаете из этого факта, майор? — спросил генерал.

— Думаю, у Никонова накопилось слишком много ценностей, и надежно хранить их становится трудно или он задумал перебраться за границу со своими камешками, полагая, что драгоценности легче перевозить, чем деньги.

— Скорее второе, они народ хитрый, все понимают… — начал было генерал, но в разговор вмешался третий участник совещания.

— Вы абсолютно правы, Антон Иванович, — сказал он. — Они народ действительно хитрый и, без сомнения, догадываются о нависшей над ними опасности. По-моему, настало время одним ударом прикрыть лавочку, проведя операцию одновременно во всех городах, где они есть. Я не понимаю, почему мы медлим, ведь знаем уже все или почти все — наперечет всех валютчиков, живущих в разных городах, примерное количество ценностей, которыми они располагают, даже тайники, где хранятся ценности.

— Прикрыть и ликвидировать легче всего, а вот узнать досконально все о заграничном центре, руководящем этим делом и засылающем к нам все новых и новых агентов на связь с валютчиками, куда труднее. Забрав валютчиков, мы обрываем нить, хоть и тоненькую, а все же нить, которую пока держим в руках. Не так ли?

— Может быть, и так. Но можно рассуждать по-другому тоже. Потеряв группу Никонова, иностранные агенты будут искать другие связи и все равно никуда от нас не денутся. Потом есть опасность, что эти «туристы» успеют переправить за границу ценные произведения искусства, не говоря уже о советских деньгах.

— Положим, до сих пор эти «туристы» не сумели перевезти за кордон ни одной сколько-нибудь ценной иконы или картины. Недавно на Внуковском аэродроме наши таможенники изъяли у одного такого «туриста» подлинное полотно Айвазовского и три ценные иконы. Что же касается заготовки советских денег, то тут ничего не поделаешь, они могут быть переправлены с дипломатической почтой… Нет, рано. Наберемся терпения и подождем еще немного, — сказал генерал после короткого раздумья. — Нужно усилить наблюдение, чтобы нам стал известен каждый шаг валютчиков, не только здесь, в Москве, но и в других городах, где они орудуют. Лучше соблюдать величайшую осторожность, но раньше времени не потревожить осиное гнездо. Пусть пока орудуют без опаски… Между прочим, что с тем молодым инженером, интересующимся Никоновым?

— С Косаревым, — подсказал Матвеев.

— Да, с ним. Успокоился он или по-прежнему бегает по следам Никонова?

— После беседы с секретарем партийной организации комбината, где работает Леонид Косарев, он вроде успокоился, — ответил Матвеев.

— К тому же секретарь партийной организации комбината Сергей Полетов — зять Косарева, они живут вместе в одном доме в Сокольниках, и у них старые счеты с Никоновым, — добавил Голиков.

— Майор, прошу вас выяснить, что станет делать Никонов с той литературой, которую привез ему Лехман.

— То же самое, что и в прошлый раз. Они с Софьей Павловной сожгли всю литературу, полученную через Гендерсона. Полагаю, что и на этот раз он поступит так же.

— Так и сожгли. У них, товарищ генерал, и без того достаточно грехов и никаких надежд на спасение.

— Бедные американские дяди, сколько усилий, а божественная литература дальше печки старухи не идет. — Генерал встал. — Кажется, мы договорились обо всем. Желаю вам успеха.

Приезда нового заморского гостя ждал с нетерпением не только Никонов Юлий Борисович. Ждали его и чекисты.

Наутро после отъезда туриста из Канады Матвеев докладывал генералу:

— Выдающий себя за украинца Марченко — агент одной иностранной разведки — отбыл вчера самолетом в Париж. Работники таможни на Шереметьевском аэродроме, согласно полученным указаниям, не отняли у него иконы, тем более что они не представляли никакой художественной ценности. Советские деньги, полученные им от Никонова, Марченко с собой не вез. По всей видимости, он переправил их на Запад через дипломатические каналы…

— Он же не законченный кретин, чтобы брать с собой такие деньги, — перебил его генерал.

— Да, Марченко далеко не кретин, он умнее и ловчее своих предшественников — Гендерсона и Лехмана. Вы бы посмотрели, товарищ генерал, как он петлял и старался спутать карты. Надеюсь, Марченко сохранил приятное заблуждение, что за все время пребывания в Москве не сделал ни одного ошибочного шага и не привлек к себе внимание чекистов. Он не встречался с Никоновым в одном и том же месте дважды, все время менял место свиданий, навещал дом старухи Софьи Павловны с соблюдением величайшей осторожности, ехал в метро, потом садился в такси, возвращался обратно и, убедившись, что не ведет за собой хвост, шел к ней пешком. Марченко ликвидировал конспиративную квартиру в районе Нескучного сада, узнав, что однажды Никонов возвратился туда вторично поздно ночью, чтобы встретиться с Лехманом.

— Узнаю почерк старого знакомого, — сказал генерал, обращаясь к сидящему в углу кабинета и ведущему запись сотруднику в гражданской одежде.

— Как, разве вы встречались раньше с этим липовым украинцем, товарищ генерал? — воскликнул Матвеев.

— Тогда он не был украинцем, а работал вторым секретарем посольства одного южноамериканского государства в Будапеште, фамилию тоже носил другую и, пользуясь дипломатическим иммунитетом, сыграл немаловажную роль в деле снабжения венгерских контрреволюционеров оружием.

— И не побоялся явиться к нам?

— А чего ему бояться? Он знал хорошо, что никто не станет связываться с туристом, у которого есть все необходимые документы. Такого можно поймать только на месте преступления, а он, как вы говорили, был убежден в своей безгрешности. Оставим это. Продолжим, — сказал генерал.

— Большой интерес вызывает поведение Никонова. После второго свидания с Марченко он развивает бешеную энергию, рыщет в поисках бриллиантов, или камешков, как он выражается, и покупает их не торгуясь, порой платит за них даже ходовой иностранной валютой. Раньше этого никогда не было.

— Какие же вы делаете выводы?

— Можно предположить, что Никонов собирается перебраться за границу, и, надеясь, что бриллианты легче спрятать и пронести через таможни, закупает их сколько может. С другой стороны, человек он прожженный и понимает, что визу на выезд за границу ему не дадут. На что он надеется?

— На своих зарубежных друзей, больше вашему Никонову надеяться не на кого. Разве тот же Марченко или его люди не могут снабдить его иностранным паспортом со всеми визами?

— Могут, конечно. Но иностранные разведки прибегали к такому рискованному шагу в тех исключительных случаях, когда им нужно спасать ценного агента Какую же особую ценность для них может представлять Никонов? Он шпионской деятельностью не занимается и никаких сведений разведывательного характера не собирает. Он типичный спекулянт-валютчик.

— У Марченко идеологический прицел. Увезя Никонова за рубеж, докажет: мы, мол, своих людей в обиду не дадим, тех, кто нам помогает, всегда выручим. Такая тактика имеет большее значение для будущего, чем выручка какого-то наемного агента, которых они, кстати, не очень дорого ценят.

— Я вас понял, товарищ генерал, — оживился Матвеев. — Марченко делает все, чтобы завоевать доверие, чтобы люди, имея перед глазами пример с Никоновым, не боялись сотрудничать с иностранной разведкой.

— Совершенно верно. — Генерал некоторое время молчал, потом опять заговорил: — Тут может быть и другая подоплека. Марченко хочется одним выстрелом убить двух зайцев, но как именно, мы пока не знаем, но знать обязаны. Вы, майор, не спускайте глаз с Никонова, следите за каждым его шагом и в случае необходимости доложите лично мне или Александру Сергеевичу, — генерал кивнул головой в сторону Голикова.

— Слушаюсь… Я хотел еще доложить вам, товарищ генерал, что выпущенный из лагеря после отбытия наказания Шагов, один из главарей шайки валютчиков и духовный отец Никонова, совсем обнаглел, ничего не боится, абсолютно уверен в своей безнаказанности. А мы вместо того, чтобы пресечь его преступную деятельность, еще оберегаем его от уголовного розыска.

— И хорошо делаете, — как говорится, всякому фрукту свое время. Придет время, и ваш Шагов получит сполна. — Генерал разрешил Матвееву уйти.

Наступили сумерки, в кабинете стало темно. Генерал зажег свет. Он остановился около Голикова.

— Александр Сергеевич, вы проследите за тем, чтобы во всех городах, где орудуют валютчики из шайки Казарновский — Шагов, наши работники были начеку и ждали сигнала. Наберемся терпения и подождем приезда к Никонову очередного агента, а тогда одним ударом захлопнем всю компанию.

— Будет сделано. — Голиков встал. — Прежде чем уйти, хотел бы поделиться с вами своими сомнениями, — сказал он генералу. — Меня все же волнует вопрос, почему иностранная разведка проявляет такой повышенный интерес к этому Никонову? Он ведь, по существу, ничтожество. Только ради завоевания доверия людей Марченко не стал бы идти на такой рискованный шаг, как переброска Никонова за границу. Они должны понимать, что в случае провала такая акция может иметь для них печальные последствия. Как вы правильно отметили, тут есть какая-то особая причина.

— Я сам ломаю над этим голову. Подождем приезда нового агента. Работники, занимающиеся валютчиками, люди толковые. О майоре Матвееве и говорить нечего, хорошо работает человек.

После ухода Голикова генерал сел за письменный стол. На кипу бумаг, лежащую перед ним, падал мягкий свет настольной лампы. Некоторое время он сидел неподвижно, потом достал из пластмассового стаканчика красный карандаш и стал рисовать квадраты и кубы. Со стороны могло показаться, что пожилой человек с седой головой занимается пустяками, но он часто, решая задачи со множеством неизвестных, выводил на бумаге фигурки. Это помогало думать.

…Приехал не турист, которого с нетерпением ожидал Юлий Борисович, а деловой человек — представитель солидной фирмы, имеющей коммерческие связи с внешторговскими организациями. Фамилия его была Николич. Не зная ни слова по-русски, он обратился в «Интурист» с просьбой прикрепить к нему переводчика на все время пребывания в Москве, и если можно — мужчину. Просьбу представителя фирмы удовлетворили: к нему в гостиницу явился молодой человек, отлично знающий испанский и английский языки. Господин Николич остался доволен переводчиком и не делал без него ни шагу. Михайлов, — так звали молодого человека, — являлся к Николичу в десять часов утра. Они вместе завтракали в кафе при гостинице «Националь», потом посещали внешторговские организации, где вели деловые разговоры, ходили по Москве, посещали музеи, картинные галереи. После обеда господин Николич обычно поднимался к себе в номер и отдыхал. Они снова встречались в шесть часов, пили чай и проводили вечера в парках, театрах, ходили в цирк. Николич расставался с переводчиком поздно вечером.

Только на пятый день пребывания в Москве господин Николич, сославшись на необходимость посетить посольство и встретиться со своими соотечественниками, отпустил переводчика. Вечером он вышел из гостиницы и направился к посольству. В малолюдном переулке зашел в телефонную будку и, убедившись, что поблизости никого нет, позвонил Никонову и на чистейшем русском языке сказал, что у него есть небольшая посылка от Марченко и что Юлий Борисович может получить ее сегодня, часов в восемь, по известному ему адресу.

Юлий Борисович, как человек пунктуальный, явился в дом, в котором он встречался и с Марченко, ровно в назначенное время. Дверь ему открыла какая-то сильно накрашенная женщина.

В большой комнате был накрыт круглый стол.

Навстречу Юлию Борисовичу поднялся хорошо одетый сухощавый человек лет сорока.

— Иован Николич! — отрекомендовался он, протягивая руку. Заметив на лице Юлия Борисовича удивление, Николич поспешил с объяснением: — Не удивляйтесь, по национальности я русин из Югославии, но в раннем детстве родители увезли меня в Южную Америку. Теперь я гражданин Аргентинской республики.

Завязался разговор. Юлий Борисович старался меньше говорить и больше слушать, поэтому до поры до времени ни о чем не спрашивал нового знакомого, хотя и горел нетерпением узнать, с чем тот приехал.

— Прежде всего хочу вас поздравить, — как бы угадав мысли Юлия Борисовича, сказал Николич. — В Швейцарском национальном банке, в Лозанне, открыт на ваше имя текущий счет! — Он достал из кармана узкую полосу бумаги и протянул собеседнику. — Здесь номер вашего текущего счета. Храните эту бумагу или лучше запомните цифры. В сейфах банка хранится образец вашей подписи и запечатанный в конверте условный пароль. Швейцарский национальный банк — солидное учреждение, начисляет своим клиентам три процента годовых.

— Очень вам благодарен! — Юлий Борисович внимательно изучал написанные на пишущей машинке шестизначные цифры.

Николич наполнил бокалы и, пригубив вино, спросил, где бы они могли встретиться еще раз, чтобы иметь возможность поговорить обо всем без помех.

— А разве здесь нельзя?

— Можно, но появляться в одном и том же месте дважды считаю неразумным. К тому же нам будет мало одной и даже двух встреч.

— Право не знаю… Являться мне к вам нельзя, а вам… Постойте, а может быть, вам небезынтересно заглянуть ко мне, чтобы иметь представление о моей квартире.

— Совершенно верно! — подтвердил Николич.

— В таком случае приезжайте ко мне завтра вечером. Я живу отдельно, и никто не помешает беседе.

— Скажите, у вас гости бывают часто? — спросил Николич.

— Не так уж часто, но бывают.

— Следовательно, мое появление ни у кого подозрений не вызовет?

— Думаю, что нет. Мало ли кто может прийти ко мне. Вряд ли моя квартира находится под наблюдением.

— Отлично. Прошу учесть, что нам нужно спешить: времени у нас мало, всего пять — семь дней. За это время нужно успеть сделать многое. Я приду к вам завтра вечером, скажем, часов в пять.

— Хорошо. Это, может быть, даже лучше, — в такое время осторожные люди тайные свидания не назначают. Запишите мой адрес.

— Зачем? Он есть у меня. — Николич назвал на память улицу, номер дома и квартиру, где жил Юлий Борисович.

— Совершенно верно, ход с улицы.

— И это мне известно, — сказал Николич.

Они молча подняли бокалы и выпили вина. Юлий Борисович шепотом спросил:

— Кто такая хозяйка этого дома и можно ли ей доверять?

— Насколько мне известно, она веселая вдова, не брезгающая легким заработком. У нее одно колоссальное преимущество: дом этот — ее собственность и живет она здесь одна. Можно ли ей доверять до конца? Не знаю, ничего определенного сказать не могу. Осведомленные люди утверждают, что до сих пор повода для подозрений не было, тем более что платим мы ей хорошо. Вдова понятия не имеет, кто мы такие. Впрочем, сейчас это не имеет значения. Мы здесь последний раз, — так же шепотом ответил иностранный гость.

— Вы сказали, что мы должны успеть за короткое время сделать многое. С чего мне начать? — Задавая этот вопрос, Юлий Борисович надеялся получить хотя бы косвенный ответ на то, что его больше всего интересовало, — как обстоит дело с его отъездом.

— Получите расчет по месту работы, известите домоуправление о своем отъезде, распространите слух среди своих друзей и знакомых, что вынуждены покинуть Москву надолго. Вам нужно мотивировать причину своего отъезда. По-моему, лучше всего сослаться на здоровье, — так, мол, посоветовали врачи. Закажите железнодорожный билет в какой-нибудь южный город, скажем, в Ялту или Старый Крым, и обязательно по телефону. Эти города вас устраивают?

— Да, но… — Юлий Борисович не договорил.

Ему на помощь пришел догадливый Николич:

— Понимаю вас. Чтобы предпринять такие решительные шаги, вы должны быть уверены в своем отъезде, не так ли?

— Вы сами понимаете, иначе я рискую всем — работой, а может быть, и потерей квартиры…

В ответ Николич достал из бокового кармана пиджака паспорт и билет на самолет и протянул Юлию Борисовичу.

— Здесь соблюдены все формальности. Вы можете вылететь в Брюссель через Париж в любой день, не позже трех недель со дня прибытия в Москву, чтобы не просрочить визу.

Юлий Борисович приоткрыл обложку паспорта и краешком глаза посмотрел на первую страницу. Паспорт был на имя Иована Николича, и там красовалось то самое фото, которое он дал Марченко. Николич взял из его рук паспорт и положил себе в карман.

— Пусть пока будет у меня. За день до вашего отъезда мы поменяемся паспортами. Вы превратитесь в аргентинского подданного Иована Николича, русина из Югославии, а я стану Юлием Борисовичем Никоновым.

— Понимаю, вы осядете здесь, а Иован Николич возвращается обратно.

— Приятно иметь дело с понятливым человеком. С языком у вас не могут возникнуть недоразумения, вы хоть и аргентинский подданный, но не аргентинец, и испанский язык знать не обязаны. К тому же испанский у вас не в ходу и вряд ли кто заговорит с вами по-испански, а по-английски, насколько мне известно, вы немного говорите, этого вполне достаточно, чтобы выкрутиться из любого положения. Как видите, все продумано до мельчайших подробностей. Вообще-то мой вам совет: постарайтесь говорить как можно меньше, да или нет, вот и все.

— Господин Марченко обещал помочь мне еще в одном деле…

— Что вы имеете в виду?

— Помочь переправить за границу еще немного денег в иностранной валюте, может быть, некоторое количество золотишка…

— В вашем паспорте имеется справка о том, что вы везете с собой в Советский Союз двенадцать тысяч американских долларов. За две недели пребывания в Москве вы могли истратить три, от силы четыре тысячи долларов. Следовательно, смело можете взять с собой тысяч восемь… Что касается золота, сейчас ничего не могу сказать, нужно хорошенько поразмыслить о возможных вариантах.

На этом они расстались.

Юлию Борисовичу не попалось ни одного свободного такси. Ехать же в переполненном троллейбусе не хотелось, и он шагал от остановки к остановке в надежде поймать машину.

Наконец-то!.. Еще несколько дней, и он очутится там, где есть широкий простор для деятельности делового человека! Правда, там все гонятся за деньгами, и, возможно, ему будет трудно на первых порах. Нужно помнить об этом и по возможности обеспечить себя деньгами и ценностями. Он перебирается в свободный мир не для того, чтобы и там тянуть лямку, — с него хватит, он достаточно натерпелся здесь!.. Собственно говоря, с кем и с чем он расстается, что оставляет здесь, о чем ему жалеть? Отчизна, народ, друзья, товарищи? Пустое! Все это придумано сильными мира сего для наивных и легковерных людей. Его, Никонова, отчизна там, где ему хорошо живется… И как хорошо, что он не связал свою судьбу с Музой!

Утром он явился на работу и объявил всем, что тяжело заболел. Рентген обнаружил в его легких каверны, врачи посоветовали немедленно ехать в Крым и серьезно заняться лечением. Достать путевку в санаторий так скоро вряд ли удастся, поэтому он вынужден ехать дикарем, а там видно будет.

Сослуживцы отнеслись к его несчастью сочувственно, директор фабрики долго уговаривал его остаться, обещал достать ему бесплатную путевку в туберкулезный санаторий. Юлий Борисович повторял одно и то же — «Здоровье превыше всего». Он попросил директора оформить расчет, не дожидаясь положенных по закону двух недель, и выдать ему на руки трудовую книжку, — кто знает, как долго затянется лечение? Может быть, ему придется поступить в Крыму на работу…

Получив от главного бухгалтера заверение, что к утру ему приготовят полный расчет, Юлий Борисович, не теряя времени, отправился в Красково, чтобы сообщить о своем отъезде Бороде и Шагову.

Итак, на работе все обошлось благополучно. Никто не усомнился в искренности его рассказа, все сочувствовали бедному механику. Казарновского и Шагова так просто вокруг пальца не обведешь. Не дай бог вызвать у них тень подозрения, ради спасения собственной шкуры они пойдут на все, ни перед чем не остановятся. Но ведь Юлий Борисович тоже не лыком шит, он с блеском сыграет роль больного великомученика. Обмануть таких многоопытных дельцов, как Соломон Моисеевич Казарновский и Аркадий Семенович Шагов, — это тоже что-то стоит. Интересно было бы увидеть их физиономии, когда они узнают правду.

Вот и Красково. Хороший поселок, ничего не скажешь, — сухо, пахнет хвоей, и под ногами хрустит песок. Борода знает, где нужно жить, здесь чистый воздух и дышится легко.

Рассказ Юлия Борисовича о кавернах в легких Борода слушал с застывшим лицом, словно буддийское божество, ничем не проявляя своего отношения к его словам.

— И надолго вы собираетесь в благодатные края? — наконец безучастно спросил Борода.

— Трудно сказать!.. Буду делать все возможное, чтобы вылечиться поскорее… — Лицо Юлия Борисовича выражало безысходную печаль и покорность судьбе.

— Что же, бог вам в помощь. Мой вам совет: живите незаметно. И… и на время забудьте мой адрес. Письма писать не надо, — я не люблю их читать.

— Соломон Моисеевич! Не тревожьтесь, я не подведу вас ни при каких обстоятельствах!..

— Иначе и быть не может, — мы ведь с вами привязаны к одной колеснице… Претензий друг к другу тоже, кажется, не имеем.

— Что вы! Я очень и очень благодарен за все, что вы сделали для меня. Перед отъездом постараюсь заглянуть к вам попрощаться.

— Зачем? Долгие проводы — лишние слезы. Вам нужно собираться в дальнюю дорогу, и дел, видимо, много. Попрощаемся сегодня. Бог даст, вы поправитесь и скоро вернетесь к нам.

Юлий Борисович поднялся. «Вот черствый человек, — никакой привязанности». Впрочем, такой вариант его вполне устраивает: чем меньше разговоров с Бородой, тем меньше риска выдать себя.

На этом и закончился разговор с Бородой, а Шагова он не застал дома.

Вечером, в назначенный час, пришел Николич. Он внимательно оглядел комнату, заглянул даже за ширму и, отказавшись от вина, попросил перейти к делу. Ему необходимо знать биографию Юлия Борисовича с мельчайшими подробностями. Он должен знать о детских годах и родителях Юлия Борисовича, название улицы, где они жили и где находилась школа, фамилию директора школы и нескольких преподавателей. Он попросил рассказать о годах учебы в текстильном институте, вспомнить профессоров, рассказать, где, на какой улице Москвы находилось общежитие студентов, кого из товарищей он хорошо помнит, описать их внешность. Куда, он поступил на работу после окончания института? За что его судили и где находится лагерь, куда его сослали? Обстановка в лагере, чем там занимался Юлий Борисович? Кого встретил, и почему его освободили досрочно?

Николич ничего не записывал, и это удивляло Юлия Борисовича: неужели он все это запомнит?

— На сегодня хватит, — сказал Николич, посмотрев на часы. — Мы с вами встретимся еще, чтобы послушать продолжение вашего рассказа, потом накануне вашего отъезда, чтобы поменяться паспортами, и в день отъезда, — тогда мы уточним наши действия и поменяемся вещами. Теперь слушайте меня внимательно. Такси закажите по телефону часа за два до нужного времени, чтобы иметь возможность поехать сперва на Курский вокзал. Там вы отпустите машину, пересядете в другую и поедете в Шереметьевский аэропорт. В аэропорту вещи свои поставьте около киоска, где продают сувениры, а сами отойдите в сторону и наблюдайте. Я поставлю свои чемоданы около ваших. Спустя минут десять — пятнадцать вы подойдете к вещам, возьмете мои чемоданы и направитесь к весам, где принимают багаж на Брюссель. Все ясно?

— Один только вопрос. Я думаю взять с собой сумку с едой… Могу я эту сумку держать в руке, чтобы не пришлось обмениваться с вами?

Николич понимающе кивнул.

— Я дам вам небольшую бельгийскую сумку, туда вы можете положить вашу еду и взять с собой, когда будете сдавать багаж. Сделайте так, чтобы советских денег на оплату не хватило, добавьте валюты, это произведет убедительное впечатление… В ожидании посадки на самолет купите русские сувениры, потом сядьте за отдельный столик в ресторане, закажите водки. Фразы составьте заранее, путайте английские и русские слова. Учтите, на вас не должно быть ничего здешнего из одежды. Если собираетесь увезти с собой камешки, постарайтесь спрятать их так, чтобы таможенники не обнаружили, иначе загубите все дело.

— Разве при обнаружении у пассажиров бриллиантов или золота их задерживают? — с тревогой спросил Юлий Борисович.

— Здесь все может быть, лучше не попадаться! — ответил Николич.

Неразрешимым оставался один вопрос, и он не давал покоя Юлию Борисовичу: как быть с золотом, накопленным с таким трудом на протяжении многих лет? Что, если попытаться обменять золото на бриллианты Шагова? Но как объяснишь ему, зачем понадобились больному туберкулезом и уезжающему в Крым на лечение драгоценные камни?

Получив на фабрике расчет, трудовую книжку и блестящую характеристику, в которой говорилось, что он — честный, преданный делу работник, политически выдержанный и высококвалифицированный специалист, Юлий Борисович снова поехал в Красково, на этот раз к Шагову.

Тот был в отличном настроении и весело встретил Юлия Борисовича.

— Болящим и страждущим наш привет! Бедный мой друг, слышал, вы тяжело заболели. Ничего, не отчаивайтесь! Мы народ такой — в огне не горим, в воде не тонем. Выкрутитесь!

— Да я и не отчаиваюсь. Просто обидно, что именно ко мне прицепилась такая пакость. Приехал попрощаться с вами. В жизни все может случиться, как говорится: поедешь — не вернешься, вернешься — не застанешь.

— Спасибо, дорогой, что не забыл. Может, на прощанье пропустим по маленькой, а?

— Что вы, ни в коем случае, мне нельзя!.. Аркадий Семенович, перед отъездом хочу довести до конца одно начатое дело. Я, кажется, рассказывал вам, что одному человеку хотелось поменять золото на камешки…

— Нет, я что-то не помню, чтобы вы говорили об этом.

— Ну? А я думал, что говорил… Знаете, голова занята совсем другим! Мне кажется, что на этой комбинации можно подработать. Человек получил разрешение поехать за границу, но не может же он увезти с собой золото? Поймают и еще посадят.

— Если человек надежный, устройте встречу. Может, мы и столкуемся.

— Вряд ли ему захочется встречаться с незнакомым ему человеком…

— Почему?

— Не захочет рисковать, тем более перед отъездом…

— Значит, ничего не получится!

— А если я возьму на себя роль посредника?

— Хотите подработать? — засмеялся Шагов.

— И это не помешает!.. Я ведь отхожу от дел. Разумеется, на время! — поправился Юлий Борисович.

— Пожалуйста! Моя цена — тысяча рублей за карат. Сорвете больше — ваше.

— Постараюсь наладить дело. Сколько каратов вы можете предложить?

— Не больше десяти.

— Стоит ли пачкаться из-за такой мелочи? — Юлий Борисович пожал плечами.

— Если десять каратов для вас мелочь, тогда вы Ротшильд или Морган.

— Не я же покупаю. На десяти камнях много не заработаешь…

— Вот видите, дорогой, я сразу догадался, что на этом деле вы хотите иметь солидный куш! Что ж, моя ведь школа! — расхохотался Шагов. — Ладно, так и быть, ради нашей дружбы готов продать пятнадцать отличных камней. Завтра принесу к вам домой, но чтобы тысяча пятьсот красненьких тут же была выложена на бочку!

События развертывались с закономерной последовательностью. Паспорт на имя аргентинского подданного Иована Николича и билет на самолет Москва — Брюссель были у Юлия Борисовича в кармане. Такси заказано, вещи уложены. Николич явился к нему чуть свет, принес обещанную хозяйственную сумку. Еще раз проверили все, повторили, где и как поставят в аэропорту чемоданы, и пожали друг другу руки.

— Если все обойдется благополучно, то встретимся с вами года через два-три где-нибудь в Западной Германии или в Швейцарии. А сейчас желаю удачного перелета, — сказал Николич и ушел.

Юлий Борисович, оставшись один, подсчитал свои деньги, восемь тысяч долларов положил в бумажник и спрятал в карман пиджака, а триста долларов и семьдесят рублей оставил на мелкие расходы. Достал из тайника завернутые в папиросную бумагу бриллианты, высыпал на ладонь, полюбовался ими в последний раз и бросил в бутылку с кефиром. Посмотрел на свет, — ничего не заметно. Еду и бутылку с кефиром положил в хозяйственную сумку. Покончив со всем этим, он самодовольно улыбнулся: хитро придумано! Кому придет в голову искать камешки в бутылке с кефиром?

Зазвонил телефон, — диспетчер таксомоторной станции уточнил заказ и сообщил номер машины.

У Юлия Борисовича сильно забилось сердце. Он посмотрел на часы: через каких-нибудь три часа с минутами он будет в воздухе, по дороге в Брюссель. Лишь бы подняться в воздух, а там хоть трава не расти! Если даже Николича поймают, — не беда, не пошлют же за их самолетом погоню!..

Послышался шум мотора. Юлий Борисович вышел на улицу и попросил водителя такси помочь вынести вещи. Тот с готовностью согласился и заботливо уложил два чемодана в багажник. С хозяйственной сумкой Юлий Борисович не расставался.

Когда он уже сидел рядом с водителем, боковая дверца открылась и на заднем сиденье очутился второй пассажир.

— Кто это? — осевшим голосом спросил Юлий Борисович.

— Шофер из нашего гаража, живет за городом. Ему тоже на Курский вокзал. Подкинем его туда, думаю, он вам не помешает? — спокойно ответил водитель и, не дожидаясь ответа, нажал на педали. Машина тронулась.

Юлий Борисович и верил ему и не верил. Неужели?.. Ну нет!.. Главное — не нервничать… План детально разработан, и волноваться нечего. Однако когда машина свернула на Лубянку, он все понял и истерически закричал:

— Куда мы едем?

— Спокойно! — негромко сказал ему сидящий сзади человек. — Едем туда, куда надо.

Юлий Борисович, потеряв голову, взялся за ручку дверцы, хотел выскочить из машины на ходу, но человек, сидевший сзади, положил ему на плечо сильную руку.

— Давайте без глупостей! — сказал он.

Иован Николич, или Никонов Юлий Борисович, явился на Шереметьевский аэродром в условленное время с двумя чемоданами и, не застав около киоска о сувенирами чемоданы Юлия Борисовича, пришел в смятение. Что могло случиться, неужели провал? Если Никонов попался, то и ему не миновать ЧК. Возможно, скоро приедут за ним тоже. Надеяться на твердость Никонова не приходится. Маленький нажим — и он расколется. Ах, вернуть бы аргентинский паспорт и билет на самолет, улетел бы он как ни в чем не бывало, и всему конец. А теперь?..

А теперь нужно пока не поздно убраться отсюда, уехать на любой вокзал, а оттуда куда угодно, только не на юг. Там или по дороге туда его зацапают. Нужно несколько дней покрутиться в разных городах, а там видно будет. Можно же в этой стране купить за деньги паспорт или, на худой конец, украсть, замена фотокарточки дело привычное, больших трудов не представляет… Мысль Николича работала четко, хладнокровие не покидало его. Да, уехать куда угодно, только не торчать здесь. Может быть, на несколько дней спрятаться в доме той веселой вдовы в Марьиной роще? Нельзя, потом выбираться из Москвы будет труднее, да и вдова не особенно надежная, не исключена возможность, что ее дом засечен чекистами. Выход один — выбраться из Москвы не теряя времени. Он схватил чемоданы и вышел на площадь перед аэродромом.

К нему подскочил человек, по виду шофер:

— Вам куда, гражданин?

— На Казанский вокзал, — ответил Николич первой фразой, пришедшей ему в голову.

— Пожалуйста, довезем. Разрешите помочь? — Не дожидаясь ответа, шофер схватил чемоданы и направился к голубой «Волге», стоящей в начале площади. По дороге, повернувшись к Николичу, шофер спросил: — Вы не будете возражать, если с нами поедет еще один пассажир? Ему как раз по пути.

— Пусть едет.

Машина была без счетчика, явно не такси, но и это обстоятельство не смутило русина из Югославии, — он слышал, что владельцы автомашин подрабатывают таким способом.

— Это ваша машина?

— Ну да, — ответил водитель.

— Подрабатываете?

— Что же делать, нужно как-то содержать семью! — Ответ водителя показался Николичу вполне естественным.

Они ехали на большой скорости. До самой Москвы ни водитель, ни второй пассажир не проронили ни слова, и только у Каменного моста водитель повернул голову и спросил у пассажира на заднем сиденье:

— Вам куда?

— Я же говорил, на улицу Кирова.

На Лубянке машина сделала левый поворот и, не доезжая до углового гастронома, повернула из переулка во двор КГБ.

Иован Николич понял. Отныне ему было совершенно безразлично все, что творилось вокруг.

Когда Юлия Борисовича привезли на Лубянку, там уже, в камере предварительного заключения, сидели Соломон Моисеевич Казарновский и Аркадий Семенович Шагов. Разумеется, Никонов не знал этого. Не мог он знать и того, что в тот же день утром органами КГБ были арестованы валютчики во многих городах — Львове, Харькове, Вильнюсе, Баку.

Задержанных в Москве валютчиков допрашивал полковник Голиков. Он встретил Юлия Борисовича как старого знакомого и улыбнулся ему, когда тот вошел в кабинет.

— Никогда не думал, что в наши дни бывают чудеса, — сказал Голиков. — Насколько мне известно, еще вчера вы были Никоновым Юлием Борисовичем, главным механиком трикотажной фабрики, а сегодня превратились в Иована Николича, аргентинского подданного и известного агента одной иностранной державы. Чудеса, да и только!

— Никакой я не агент, — пролепетал Юлий Борисович, глядя себе под ноги.

— В паспорте, лежавшем в вашем кармане, черным по белому написано: Иован Николич, по национальности русин из Югославии, по вероисповеданию православный, холост. Рост, цвет волос и прочее… Человек, носящий эту фамилию, в прошлом — известный югославский четник. Во время второй мировой войны он работал в фашистской разведке, после войны перешел в разведку одной крупной державы. Может быть, тут ошибка, это не вы? Впрочем, не может быть, — вот ваша фотокарточка!

Никонов молчал…

Голиков предложил Никонову сесть. Он позвонил и приказал привести к нему задержанных Казарновского и Шагова. При упоминании этих фамилий Юлий Борисович вздрогнул, словно его ударил электрический ток.

— Гражданин Казарновский, вы знаете этого человека? — спросил полковник, показывая на Никонова, когда задержанные вошли в сопровождении часового и встали у стены.

Старик внимательно осмотрел Никонова с ног до головы и отрицательно покачал головой:

— В первый раз вижу.

— Не надо так, Соломон Моисеевич, зачем капать на мозги? — вмешался Шагов. — Наши карты биты, и теперь финтить ни к чему. Гражданин начальник, мы оба знаем этого человека, зовут его Юлий Борисович, фамилия Никонов. — Аркадий Семенович вел себя развязно, почти весело.

— Ничего не понимаю, по паспорту он аргентинский подданный Иован Николич, а вы утверждаете, что он Никонов. — Голиков с лукавой улыбкой смотрел то на Шагова, то на Никонова.

— Ай-яй-яй, все-таки захотелось ему уехать за границу. Пижон вы этакий, я же предупреждал, что из этой затеи ничего не выйдет. Не послушались. — Лицо Шагова выражало презрение.

— Аркаша, я же говорил вам, что не верю в болезнь этого человека, что тут что-то не так. А вы что? Юлий, мол, порядочный малый, ему нет никакого резона обманывать нас. Получили? Сам попался и нас потащил за собой. — Соломон Моисеевич находился в страшном гневе, и когда он говорил, его седая борода беспрерывно тряслась.

— Не понимал тогда, не понимаю и сейчас, какой у него был резон обманывать нас, что он мог иметь от этого? Кощунство предать друзей, так много сделавших для тебя. Этого не позволяют себе даже отъявленные уголовники. Должна же быть у человека совесть? Можно сказать, мы подобрали его голого и босого, в люди вывели. После этого верь в людскую благодарность!

Между бывшими компаньонами началась тихая перебранка, и полковник не мешал им. Пусть наговорятся.

— Тысячу раз повторял вам, Аркаша, что вы наивный человек. Дожили до зрелого возраста и все же остались наивным мальчишкой, все ищете в людях благородство. Где оно? Показали бы хоть один раз.

Голиков не выдержал и перебил Казарновского:

— А сами вы как, считаете себя благородным человеком?

— Безусловно.

— Однако только что попытались обмануть меня, утверждая, что не знаете Никонова. Разве это благородно?

— Тут совсем другое дело. Даже в святом писании сказано: ложь во благо. Если бы не Аркаша, я и сейчас настаивал бы на своем, потому что, оказывается, на самом деле не знал этого человека.

— Понимаю, вы всегда руководствовались святым писанием. А ваше поведение при обыске? Насыпали на стол целую кучу золотых безделушек, колец, серег, браслетов и уверяли наших сотрудников, что больше ничего нет у вас. Разве такое поведение тоже предписано святым писанием? Спасибо старухе, живущей у вас не то экономкой, не то приживалкой, — со словами, что ей, наконец, хочется спокойно спать, она показала все три места, где были зарыты кубышки с золотом, бриллиантами и иностранной валютой.

— Что поделаешь, каждому хочется спасти хоть что-нибудь из того, что он копил годами, — смиренно ответил Соломон Моисеевич.

В дверь постучали. Вошел Матвеев. Увидев в кабинете задержанных, он осекся и замолчал на полуслове.

— Ничего, можете докладывать при них. Это даже лучше, пусть они узнают всю правду.

— Мною задержан и доставлен сюда Иован Николич. При нем обнаружены паспорт на имя Никонова Юлия Борисовича, его трудовая книжка, характеристика с места работы и много советских денег. В чемоданах находились: портативный передатчик и приемник, микрофотоаппарат, беззвучный пистолет и отравляющие вещества. Николич потребовал вызвать к нему представителя посольства, но у него не было никаких документов, подтверждающих его иностранное подданство, поэтому просьба не была удовлетворена.

— Благодарю вас, вы отлично поработали, — сказал полковник и обратился к Никонову: — Теперь вы поняли, кому вы помогли обосноваться у нас?

— Я же ничего этого не знал, — тихо ответил Никонов. Его окончательно покинуло мужество.

— Знали, вы многое знали. — Голиков позвонил и приказал принести хозяйственную сумку задержанного Никонова. — У меня к вам вопрос. Зачем вы взяли с собой еду, — боялись, что не накормят в самолете?

— Страдаю хроническим катаром желудка и соблюдаю строгую диету, — ответил Никонов, отводя взгляд.

— Вот как. Оказывается, кроме туберкулеза, вы еще болеете катаром желудка. Кефир — это диета?

Ответа не последовало.

Голиков встал, взял из сумки бутылку с кефиром и, отодвинув ширму в углу кабинета, осторожно вылил содержимое бутылки в умывальник. Казарновский и Шагов смотрели на него во все глаза. Один Никонов сидел безучастный ко всему.

— Да вы могли отдать богу душу! — воскликнул Голиков. — Посмотрите, тут, на дне бутылки, целый булыжник.

Полковник осторожно прополоскал водой бутылку и, когда камни хорошо промылись, высыпал их на стекло стола. Под светом настольной лампы бриллианты заискрились.

— Какой же, оказывается, он подлец! Меня, своего благодетеля, так обмануть! Говорил, есть покупатель на мои камешки, и я продал ему пятнадцать штук.

Голиков встал.

— Хватит, сеанс окончен, — сказал он. — Могу еще сообщить для вашего сведения, что все ваши сообщники-валютчики в других городах арестованы тоже. Отпираться вам не стоит, мы ведь были в курсе ваших дел, ждали только последнего гостя из-за границы. Товарищ часовой, уведите арестованных, — приказал он.

Полковник и майор наблюдали, как Казарновский, Шагов и Никонов, понурив головы, шли за часовым.

14

Комиссии профсоюзов исчезли с комбината так же неожиданно, как и появились. После их ухода начались всякие разговоры, пересуды. Одни утверждали, что на этот раз Власову не выкрутиться, — ведь обследователи были наделены большими правами. Такие утверждения подкреплялись таинственным молчанием героя дня — Капралова. Он отделывался улыбками, когда его спрашивали о результатах работы комиссий, и разводил руками, как бы говоря: «Знаю, но сказать ничего не могу». Другие говорили, что председатель фабкома оказался человеком недалеким, ничего не понял из того, что делается на комбинате, и вместо того, чтобы включиться в общую работу, поднял никому не нужную шумиху и зря замутил воду.

Слухи эти доходили и до Власова, но он не придавал им особого значения. Дела на комбинате шли отлично. Снабженцев, транспортников и даже кладовщиков словно подменили: они старались вовсю, всячески шли навстречу требованиям заведующих фабриками и начальников цехов, заказы выполняли без затяжек. Кладовщики, а иногда и сам начальник снабжения обходили вечером цеха и записывали требования, с тем чтобы утром, до начала смены, доставить на место нужные материалы и химикаты. Успешно шло и строительство нового корпуса. Строители закончили кладку, покрыли железом крышу и приступили к внутренним отделочным работам.

Власов старался не замечать мелочей, всячески отталкивал их от себя, но они, эти мелочи, порою наступали со всех сторон, принимали угрожающие формы, вроде конфликта с заведующим районным финансовым отделом или столкновения с Капраловым. Они портили настроение и даже угрожали свести на нет все его усилия.

Вскоре выяснилось, что заведующий райфинотделом выполнил свою угрозу и наложил арест на счет фонда предприятия, где оставалось сорок семь тысяч рублей и куда могли вернуться пятьдесят тысяч, переведенные «на авось» на текущий счет Мосстроя.

Не находя иного выхода, Власов отправился к секретарю горкома партии по промышленности. К счастью, секретарь понял его без лишних объяснений и сердито покачал головой.

— Черт те что делается! — сказал он. — Партия, правительство ищут пути, считают нужным экспериментировать, проверять на практике новые формы руководства промышленностью, а какой-то чинуша сводит на нет усилия целого коллектива!..

— Я всячески пытался разъяснить заведующему райфо причины, приведшие к уменьшению налога с оборота по нашему комбинату, но это ни к чему не привело. Он не хотел понять элементарных вещей и твердил одно: «Я не вправе вникать ни в какие объективные причины».

— Зачем ему утруждать себя и портить нервы?.. Хорошо, мы этого финансиста приведем в чувство, чтобы впредь не зарывался! — обещал секретарь горкома и после непродолжительного раздумья добавил: — Независимо ни от чего, вы напишите докладную записку. Расскажите обо всем, что мешает вашей нормальной работе, упомяните и о вашем председателе фабкома и о профсоюзных комиссиях, обследующих ваш комбинат. Мы доложим Центральному Комитету, чтобы заранее стало известно: новые мероприятия встретят серьезное сопротивление в отдельных звеньях советского аппарата и… — тут он замялся, но все же договорил:…и не исключено, что даже в некоторых партийных организациях, где сидят люди, отвыкшие думать…

Спустя несколько дней, на пленуме райкома партии, где должны были выбирать нового секретаря, к Власову как ни в чем не бывало подошел заведующий райфо.

— Арест с вашего счета мы сняли, так что можете выписывать деньги и расходовать по вашему усмотрению… Скажите, Власов, зачем вам понадобилось жаловаться на меня в вышестоящие организации, — разве мы не могли договориться между собой?

— Нет, не могли, — резко ответил Власов и отошел от него.

До начала заседания пленума секретарь горкома партии сел рядом с Власовым и доверительно сказал:

— Алексей Федорович, быть бы вам первым секретарем, если бы не особые обстоятельства, сложившиеся на вашем комбинате!.. В городском комитете партии был серьезный разговор по этому поводу, но секретари пришли к заключению, что вас трогать нельзя.

— Хорошо, что так!.. Какой из меня секретарь райкома? Я — законченный хозяйственник, и дай бог справиться со своими делами. Зачем только вы взяли от нас Дмитрия Романовича Сизова? Поверьте, без него я совсем осиротел и работать мне стало тяжело. Не пойму, в чем дело, — есть люди, не скрывающие свою неприязнь ко мне. Ревнуют, что ли? Но дело не во мне, — они мешают работать всем, чем могут, начиная от мелких уколов и до открытых скандалов. Я только и знаю, что без конца отбиваюсь от наскоков, вместо того чтобы спокойно работать. Знаете, что сказал мне на днях один директор группы текстильных фабрик? «Конечно, имея такие связи в верхах и пользуясь крепкой поддержкой, можно делать все, что угодно, — сказал он. — В середине года скорректировать план и перейти на выработку выгодного ассортимента, платить работникам повышенную зарплату и заманивать к себе лучших специалистов! Но имей в виду, Власов, таких белых ворон мы видывали множество на своем веку, они порхали, порхали и сломали себе голову, и ты тоже последуешь их примеру! А мы, рядовые, как те клячи, тянем потихоньку лямку и будем тянуть дальше…»

— Что же вы ему ответили? — поинтересовался секретарь горкома.

— Ничего!.. У меня даже язык отнялся от неожиданности. Повернулся и ушел, а вот обида, словно заноза, в сердце осталась.

— Дураки и завистники были и, видимо, будут еще долго!..

Началась работа пленума, и секретарь горкома не успел закончить свою мысль.

Секретарем райкома избрали Новикова, молодого инженера, работавшего до этого руководителем партийной организации одного крупного машиностроительного завода.

По дороге на комбинат Власов впервые обратил внимание на тронутые желтизной листья на деревьях и подумал о том, что лето прошло, а он даже не заметил его. «Не мешало бы немного отдохнуть, поехать к морю, пополоскаться в соленой водичке, загорать ни о чем не думая. Вот было бы славно», — думал он и дал себе слово весной будущего года, когда завершит перестройку комбината, обязательно поехать к морю…

На комбинате он по привычке обошел цеха, беседовал с рабочими, мастерами, подолгу стоял перед досками показателей. Везде одно и то же: выработка ночных смен составляла всего шестьдесят — шестьдесят пять процентов дневной. Чего только не предпринимали, чтобы хоть немного поднять выработку, — ничего не помогало. Особенно резко падала выработка между тремя и пятью часами.

Когда-то, когда на комбинате располагали большим директорским фондом, организовали бесплатные ночные завтраки. Тогда было много разговоров по этому поводу. Нашлись и такие, что пытались высмеять «затею Власова». Однако опыт показал, что ночные завтраки полностью оправдывают себя: выработка в ночных сменах поднялась на двенадцать — пятнадцать процентов. В переводе на конкретный язык это означало дополнительно пятнадцать тысяч метров шерстяных тканей, или пять тысяч костюмов. По утверждению врачей, ночные завтраки содействовали и улучшению здоровья рабочих.

Чтобы возобновить эту практику, Власову пришлось прибегнуть к обходному маневру. Капралов из упрямства мог сказать «нет» — и все тут. Не будешь же по этому поводу затевать переписку с вышестоящими организациями… Власов вызвал к себе Сергея и напрямик спросил:

— Ты можешь дать Капралову партийное поручение вне комбината, хотя бы на два-три дня?

— Могу. Но для чего? — спросил Сергей.

— Все скажу. Хочу восстановить бесплатные ночные завтраки, но боюсь, что наш председатель заартачится и не даст согласия только потому, что это моя инициатива… А без профсоюза я не вправе это сделать. Если Капралов будет отсутствовать, то на законном основании мы можем договориться с его заместительницей: сам знаешь, она женщина толковая, хорошая коммунистка, — она поймет и даст согласие.

— Что ж, готовьте решение, я договорюсь с райкомом и откомандирую Капралова на трехдневные курсы агитаторов. Ему надо подучиться, — не помешает…

— Отлично! — Власов оживился. — А когда начинают работать эти курсы?

— На той неделе.

— Хорошо. За это время мы договоримся с заведующим столовой и все подготовим!

А утром следующего дня на столе у Власова лежала бумага, извещающая, что директор комбината А. Ф. Власов, секретарь партийной организации С. Т. Полетов и председатель фабричного комитета Ф. Ф. Капралов вызываются на заседание в МГСПС, где будут обсуждаться итоги обследования «о нарушении трудового законодательства на Московском камвольном комбинате».

Прочитав эту бумагу, Власов развел руками. Он и понятия не имел, что его обвиняют в таких серьезных грехах, как нарушение трудового законодательства.

После диспетчерского часа он пригласил к себе Капралова.

— Федор Федорович, садись и хоть вкратце скажи, в чем конкретно меня обвиняют? — спросил он.

— Откуда мне знать?

— Обследование началось по твоим сигналам…

— Хотя бы и так!

— Значит, ты знаешь, о чем речь. Сделай милость, проинформируй меня, чтобы подготовиться к заседанию МГСПС, хотя бы знать, какие документы следует захватить с собой.

— Я к вам в помощники не нанимался! — отрезал Капралов.

— Ну ладно, обойдемся как-нибудь без тебя!..

На заседании в МГСПС долго нельзя было разобраться, куда клонится дело. Власов сидел в углу, прислушивался к словам докладчика, к репликам председательствующего и думал, что если верить словам руководителя комиссии, то его, Власова, нужно исключить из профсоюза, поставить вопрос о возможности дальнейшего его пребывания на посту директора комбината и дело передать прокурору для привлечения к уголовной ответственности. А он не чувствовал за собой никакой вины и бесился от нелепости ситуации.

Руководитель комиссии МГСПС говорил:

— На камвольном комбинате совсем забыли о существовании у нас закона о труде! Только за последние четыре месяца сокращены и выброшены на улицу двадцать инженеров и техников, почти столько же служащих, имеющих специальность бухгалтеров, счетоводов, табельщиков. Часть служащих переведена на производство рядовыми рабочими, а четырнадцать дипломированных инженеров и техников назначены мастерами…

— Чем же это плохо? По крайней мере будут трудиться с пользой! — подал реплику кто-то из сидящих за столом.

— В данном случае я не берусь судить, что плохо, что хорошо, а объективно констатирую факты! — ответил докладчик и продолжал: — Директор комбината Власов самовольно, без всяких на то оснований, увеличил зарплату инженерно-техническим работникам и служащим почти на тридцать процентов, — это кроме прогрессивки, которая выплачивается ежемесячно… Он, имея возможность платить значительно больше, стал переманивать к себе специалистов с других предприятий… В результате необдуманных и поспешных мероприятий, проводимых директором этого комбината, вносится разнобой в политику зарплаты и создаются нежелательные инциденты… И вообще директор комбината Власов окончательно обюрократился, чувствует себя там полновластным хозяином, ни с кем не считается и делает все, что захочет…

— Нельзя ли без оскорблений и громких фраз? — остановил его председательствующий. — Вы не прокурор, мы не судьи… Продолжайте.

— Я просил бы меня не перебивать, — огрызнулся докладчик и продолжал как ни в чем не бывало: — Власов совсем не считается с профсоюзными организациями, нарушает условия коллективного договора. Дело дошло до того, что он стал самолично расходовать фонд предприятия, без согласования с фабкомом. Власов привык на всех покрикивать, даже с нами, с представителями авторитетных профсоюзных организаций, обошелся не очень вежливо, грозился запретить работникам являться на комиссию для собеседования… — Свое выступление он закончил так: — Мы считаем своим долгом поставить в известность МГСПС, а также ВЦСПС, что на комбинате сложилась нездоровая атмосфера и дальнейшее пребывание Власова на посту директора вряд ли целесообразно!..

Докладчик умолк, и в кабинете воцарилось молчание. Власов смотрел куда-то в угол. Сергей сидел, с трудом сдерживая возмущение.

— Как будем работать дальше? — спросил председательствующий. — Дадим слово товарищу Власову или послушаем доклад второй комиссии?

— Наши выводы согласованы, и мне нечего добавить к сделанному докладу, — сказал руководитель комиссии ВЦСПС и тут же добавил: — Может быть, я выступлю в ходе обсуждения вопроса, если, конечно, возникнет необходимость.

— В таком случае послушаем вас, Алексей Федорович, — обратился председатель к Власову.

— Откровенно говоря, — сказал Власов, — я настолько озадачен, что не знаю, давать ли вам объяснения или бежать домой и просить мать насушить сухарей? После обвинительной речи докладчика мое место, видимо, не здесь!

После горькой шутки Власова в напряженной атмосфере как будто наступил перелом.

— Думаю, сухари вам не понадобятся! Лучше говорите.

— Хорошо… У нас действительно проведено сокращение штатов инженерно-технических работников и служащих. Часть служащих обучаются рабочим профессиям, другие ушли с комбината. Мы приняли меры для их трудоустройства, правда, с опозданием, но приняли, и в данное время они все работают. Некоторые инженеры и техники заменили мастеров-практиков. Это укрепило среднее звено и безусловно улучшило руководство сменами. Хотел бы спросить уважаемого докладчика, представляет ли он себе большую перестройку, новую систему планирования, участие коллектива в той или иной форме в прибылях предприятий без резкого подъема производительности труда и резкого снижения себестоимости выпускаемой продукции? Установили на комбинате машиносчетную станцию, сократили служащих, ввели стройную систему руководства производством и освободили некоторых ненужных специалистов. Ввели малую механизацию и сократили подсобных рабочих. Как же иначе?

— Все равно никто не позволит вам творить произвол! — крикнул с места докладчик.

— Это не ответ, — сказал Власов. — Впрочем, ждать от вас разумного ответа трудно. Вы даже не попытались вникнуть в суть дела и понять, что речь идет о большой и серьезной перестройке. Я понимаю, всякая новизна вызывает сопротивление, тут уж ничего не поделаешь. Возможно, что в процессе перестройки мы и лично я допустили промахи и ошибки. Оспаривать это я не собираюсь. Но думаю, что было бы лучше, если бы комиссии и бригады профсоюзов вместо окриков и угроз помогли нам разобраться в них. Потом — нужно же быть элементарно честными и объективными, характеризовать то положительное, что достигнуто на комбинате за сравнительно короткое время. На мелочах я останавливаться не собираюсь. Но хочу сказать: если на комбинате параллельно работают две комиссии, занимающиеся одним и тем же вопросом, и без конца отрывают людей от работы, это вызовет возмущение у кого угодно. Дело дошло до того, что руководитель вашей комиссии на целый час обезглавил диспетчерскую службу. Такие вещи делать нельзя, — это знают все, кто имеет хоть малейшее отношение к производству. Но, видимо, докладчик не имеет никакого отношения к производству, поэтому я бы порекомендовал ему поменять профессию, пока не поздно: пойти работать в прокуратуру. Хотя теперь там тоже не держат таких…

— Это уже слишком! Я прошу призвать его к порядку! — снова крикнул с места докладчик.

Председательствующий постучал карандашом по графину и сказал:

— Когда вы выступали здесь как обвинитель, никто вас не призывал к порядку. Почему же нужно призывать к порядку товарища Власова? Продолжайте, Алексей Федорович!..

— Мне, собственно, и говорить-то больше нечего. Могу только добавить, что перестройка промышленности, намечаемая партией и правительством, весьма и весьма целесообразное мероприятие, — об этом свидетельствует наш скромный опыт. И мы сделаем все зависящее от нас, чтобы доказать это на деле, добившись значительно лучших результатов!.. Во имя этого живем, во имя этого работаем…

— Мы в этом не сомневаемся! — сказала бывшая ткачиха, член президиума.

— Кто желает еще высказаться? — председатель обвел присутствующих взглядом.

— Я! — поднялся Сергей. — Алексей Федорович Власов руководит нашим комбинатом не первый год. Руководит толково, со знанием дела и, если хотите знать, является образцом настоящего советского хозяина. Здесь же пытались непонятно с какой целью изобразить его зазнавшимся бюрократом! — Сергей посмотрел в сторону докладчика. — Сказали бы вы эти слова у нас на комбинате, рабочие освистали бы вас!..

— Ну да, у вас не особенно любят критику, вы так воспитываете свой коллектив, — подал реплику докладчик.

— Я бы не советовал вам брать на себя слишком много и говорить с таким апломбом о вещах, которых вы не знаете, — спокойно ответил Сергей. — Партия и правительство дали нашему коллективу ответственное задание. Ясно, что долг партийной, профсоюзной и других общественных организаций состоит в том, чтобы всячески помочь директору. Разумеется, и поправить его, если он в чем-то ошибется. Если вы думаете, что у нас все обходится без горячих споров с директором, то глубоко ошибаетесь. Спорим и критикуем, когда нужно, но спор ради спора или критика ради одной критики не дело, я так думаю. Как же поступает Капралов? Ничего не поняв в наших новых начинаниях, он не только мешает в работе, но еще пишет кляузы, отнимает у занятых людей дорогое время. Вы думаете, я не уговаривал его? Еще как! Федор Федорович старый текстильщик и много поработал на своем веку, но никто не позволит ему мешать людям заниматься делом. Дошло до того, что нам все время приходится думать, как бы обойти Капралова, чтобы он не мешал и не срывал важные мероприятия. Еще вчера сидели и гадали, куда бы сплавить его хотя бы на два-три дня, чтобы не путался под ногами и не помешал нам организовать бесплатные завтраки для ночных смен. Скажу вам откровенно: дальше так работать невозможно! Прошу у вас разрешения собрать профсоюзную конференцию и поставить на обсуждение вопрос о новом председателе фабкома!..

Сергей сел на свое место, и председатель предоставил слово Капралову. Тот бормотал что-то невнятное о присвоении Власовым диктаторских прав. Когда он умолк и растерянно посмотрел по сторонам, председатель поднялся и сказал, что, по его мнению, вопрос предельно ясен и вряд ли есть надобность продолжать прения. Лично ему хотелось бы сказать всего лишь несколько слов.

— Вы извините меня и не обижайтесь, — обратился он к докладчику, — если скажу, что вы не разобрались в вопросе и, к сожалению, продолжаете работать старыми, порочными методами. Инспектор МГСПС — не прокурор и, тем более, не судья, чтобы выносить такие категорические решения, как сделали вы. Здесь называли Алексея Федоровича Власова хозяином, вкладывая в это понятие нечто нехорошее. А я скажу вам, что в наше время директор советского предприятия обязательно должен быть хозяином, должен не только беречь народное достояние, но и смело двигать свое дело вперед! Тот, кто этого не понимает, не понимает также и того, что перестройка работы промышленности прежде всего преследует цели улучшения материального положения рабочих!..

В заключение он сказал, что согласен с товарищем Полетовым, Капралов не обеспечит руководство такой большой профсоюзной организацией, как фабком камвольного комбината. Его придется освободить от работы и назначить новые выборы.

— Наказали того, кто протестовал против произвола! — патетически крикнул с места Капралов.

Никто не обратил внимания на его слова.

…Власов и Сергей вышли на улицу. Пока они заседали, над Москвой прошел небольшой дождик, и асфальт на тротуарах блестел, как темное стекло.

— Есть все-таки справедливость на свете! — весело сказал Сергей.

— А ты сомневался в этом? — ответил Власов и спросил: — Пошли пешком?

— Всегда готов!

Они отпустили водителя домой, а сами зашагали по направлению к Манежной площади. Пересекли под землей улицу Горького и вышли к старому зданию Московского университета.

— Все равно сегодня день потерян. Поедем в парк культуры, вспомним молодость, побродим без дела по аллеям! — предложил Власов.

— Принимается единогласно! Тем более что молодость свою вспоминают чаще всего молодые, — пошутил Сергей.

Народу в парке было мало, — всех разогнал дождик. С деревьев падали капли, пахло влажной землей, цветами. Шагая к пруду, Власов с удовольствием смотрел вокруг. Он, человек, любящий природу, впервые в этом году видел так близко деревья, траву и жадно дышал полной грудью.

— Пошли в ресторан, — сказал Сергей.

Они сели за свободный столик, накрытый скатертью сомнительной чистоты. Власов по-хозяйски перевернул скатерть и, когда появился официант, заказал шашлыки, закуску, бутылку вина. Как заправский тамада, он наполнил бокалы красным вином, поднял свой и сказал:

— За наши успехи!

— За наши успехи! — повторил Сергей и опорожнил бокал до дна. — А все-таки мне почему-то жалко Капралова! — сказал он.

— Самодуров жалеть не стоит, — это к добру не приведет! — ответил Власов и задумался.

Погрузился в свои мысли и Сергей…

Давно был съеден шашлык, выпита бутылка вина, а они все сидели молча, наблюдая через открытое окно ресторана за редкими прохожими.

Наступили сумерки, в парке зажглись фонари. Народу стало больше. В ресторане заиграл небольшой оркестр. Им не хотелось вставать, двигаться. Оба они очень устали.

Из дневника Сергея Полетова

2 октября

Лед растаял. Неприязнь Милочки к Музе Васильевне, кажется, исчезла. Теперь они часто встречаются, о чем-то часами болтают. Как любит говорить Иван Васильевич, чужая душа, а тем более женская, потемки, и от ненависти до любви, как известно, один шаг.

Избранница Леонида старику явно не нравится, — стоит Музе появиться у нас, как Иван Васильевич, сославшись на какие-нибудь дела, направляет свою коляску за занавеску и уже не показывается…

Леонид при виде Музы Васильевны преобразился на глазах, целовал ей ручки и не знал, куда ее посадить. Вчера вообще он был в ударе и за ужином смешно рассказывал историю о том, как он познакомился с родителями Музы Васильевны.

— Поначалу старики смотрели на меня так, словно перед ними, скажем, музейный экспонат, редкое ископаемое. Но постепенно под лучами моего обаяния лед тронулся и я им даже понравился. Отец и мать наперебой приглашали меня бывать у них как можно чаще. Во всяком случае, мне они больше рады, чем своей несравненной дочери. Признаться, они славные старики, с некоторыми странностями, правда. Сдержанные, педантичные, поначалу я, наверное, казался им жителем другой планеты. Вот только я никак не пойму, как это у таких симпатичных и степенных родителей родилась такая несимпатичная злючка дочь?

Муза Васильевна расхохоталась.

— Пути господни неисповедимы, всякое бывает, — ответила она.

— Не бросай тень на отца своего и мать свою, чти родителей, жизнь тебе давших, — был важный и нравоучительный ответ.

Милочка увела Музу Васильевну к себе в комнату, и там они опять долго шептались.

20 октября

После двухнедельного останова комбинат опять начал работать. Честь и хвала ремонтникам, — за короткое время они отремонтировали и промыли прядильные машины, ватера, ткацкие станки и другое оборудование. Строители заново покрасили цехи, починили полы. Электрики провели всюду дневной свет. Теперь все блестит, кругом чистота и порядок!

Правда, мы все устали основательно, — шутка сказать, две недели командиры производства работали, что называется, не покладая рук, — но зато намеченный план работ выполнен полностью.

Всякий раз после останова комбината люди забывают элементарные правила техники безопасности. Учитывая это обстоятельство, мы решили собрать по цехам собрания рабочих перед началом работы каждой смены, поздравить с началом работ и напомнить о необходимости соблюдения осторожности. Это помогло: все обошлось благополучно и никаких происшествий не было.

2 декабря

Вчера строители сдали государственной комиссии наш двухсекционный девятиэтажный дом. Хотели к Октябрьским праздникам, но не успели. Не дом — красавец, облицованный керамикой, с лоджиями, балконами, выходящими на Москву-реку. В первом корпусе на каждом этаже — двухкомнатные и одна трехкомнатная квартира, во втором тоже семь комнат на каждом этаже, но там по две однокомнатных квартиры. Это значит, что скоро более ста двадцати семейств будут справлять новоселье. Квартиры просторные, светлые. Кухни и ванные комнаты отделаны кафелем, горячая вода, газ, полы паркетные, в коридорах удобные стенные шкафы.

Мы думали — были бы квартиры, а распределить их проще простого, для этого большого ума не требуется. Рассмотрели заявления с представителями цехов, утвердили список, через райсовет выдали ордера, и делу конец. А вот Алексей Федорович решил совсем по-другому. Прежде всего он добился через Моссовет, чтобы после митинга по случаю окончания строительства жилого дома строители заложили хотя бы символический фундамент нового, на этот раз уже четырнадцатиэтажного дома, неподалеку от первого. Потом посоветовал нам распределять квартиры по цехам, приказал начальникам вывесить списки нуждающихся в жилье на видном месте и обязательно за три дня до заседания цеховой жилищной комиссии. Больше того, потребовал обсудить решение комиссии на рабочих собраниях и там же утвердить списки на получение квартир. Словом, мы как бы сказали: «Товарищи рабочие, деньги на строительство дома заработали вы, вы и распределяйте квартиры».

Алексей Федорович и мне предложил квартиру, — целых три комнаты. Но я отказался. Ясно, что в новом доме жить куда удобнее, чем в нашей развалюшке. Хлопот тоже никаких, не нужно каждую весну ремонтировать крышу, конопатить стены, заменять целые звенья сруба. Однако с нашим домом для меня связано столько дорогого. В палисаднике я каждый год чиню скамейку, где последний раз сидел отец перед отъездом на фронт и дал мне наказ беречь маму и ухаживать за цветами. В комнатах все напоминает маму, иногда мне кажется, что она вот-вот выйдет мне навстречу, как бывало в первые дни моей работы на комбинате, и ласково скажет: «Устал небось, сынок, сейчас покушаешь, я сварила картошку, масла постного получила по талону, поспишь, и все пройдет». Даже ее голос звучит у меня в ушах. Потом палисадник перед домом — цветы, сирень, все привычное, как бросишь и уедешь? Ясно, что рано или поздно дом наш снесут, но я решил жить в нем до последнего…

12 декабря

Казалось, все идет прекрасно. Леонид получил ордер на двухкомнатную квартиру в первом этаже, — вторая комната предназначалась для Ивана Васильевича. А потом началось…

По тому, как относились друг к другу Леонид и Муза, мы были уверены, что вопрос о женитьбе у них решен и остановка только за квартирой.

Получив ордер, Леонид ходил гоголем, объездил все мебельные магазины, интересовался нарядными занавесками и другими мелочами.

Когда Милочка говорила, что у Музы есть все и она возьмет с собой свои вещи, Леонид неизменно отвечал: это ее дело, а он — мужчина и хочет привести жену в приличную квартиру.

Иван Васильевич наотрез отказался переехать к Леониду.

«Никуда я отсюда не поеду, — упрямо повторял он. — Здесь у меня дочь, Сережа, внук и внучка, а там что?» — «Значит, я для тебя чужой?» — спрашивал Леонид. «Нет, конечно! Но к тебе я не поеду…» — «Как хочешь!» Леонид обиделся, выбежал в палисадник. Я вышел за ним. «Не сердись на старика», — сказал я. Он ничего мне не ответил.

А дня через два он пришел домой и, не сказав никому ни слова, лег на диван лицом к стене. Милочки не было дома. Подождав немного, я подсел к нему.

«Случилось что?» — спросил я. Он даже не шевельнулся. «Говори, что случилось?» — «Она отказалась выходить за меня замуж…» — «Как это?» Я был до крайности удивлен. «Очень просто! Если родной отец отказывается переехать ко мне, то почему бы не сделать того же чужой женщине?» — «Расскажи толком, в чем дело?» — «Все последнее время она уверяла меня, что до знакомства со мной не верила в существование истинной любви. А час тому назад объявила, что не может стать моей женой…» — «А причина?» — «Не хочет сделать меня несчастным… Говорит, что она на целых три года старше меня, что она видела жизнь, а я — пай-мальчик, чистенький такой. По ее мнению, мне нужно жениться на молоденькой девчонке и…» — «Леня, может быть, она права?» — вырвалось у меня. «Пошел ты к черту! — Леонид вскочил. — По-твоему, все в жизни нужно делать по таблице умножения: дважды два — четыре. А сердце? Я спрашиваю тебя, сердцу отводится какая-нибудь роль в жизни человека или нет?..»

А потом мы узнали, что он вернул ордер на квартиру. Ходит мрачный, замкнулся в себе. Мы не докучаем ему вопросами. «Ничего, — успокаивает нас Иван Васильевич. — Переболеет и успокоится! А Муза-то эта оказалась лучше, чем я о ней думал…»

10 января 1965 года

Третьего дня был у меня в парткоме майор КГБ товарищ Матвеев и просил подробно рассказать все, что мне известно о Никонове Юлии Борисовиче, бывшем работнике нашего комбината, работавшем потом начальником отдела капитального строительства Главшерсти.

Разумеется, я сделал это с большим удовольствием, но прежде спросил: правда, что Никонова опять посадили, на этот раз органы комитета государственной безопасности?

Матвеев ответил, что следствие еще не закончено, поэтому он затрудняется говорить о подробностях. Майор вообще человек малоразговорчивый, но кое-что я у него выудил. Оказывается, Никонов обвиняется не только в спекуляции валютой, — ему предъявлено еще обвинение в подрыве экономической мощи страны и в государственной измене. «Никонов собирался уехать за границу и содействовал крупному иностранному разведчику обосноваться у нас в стране».

Беседуя с Матвеевым, я невольно думал о том, что сотрудники органов, ведущие следствие по делу Никонова, рано или поздно доберутся и до связи Музы Васильевны с ним. Теперь я был убежден, что такая женщина, как она, не могла быть участницей грязных махинаций этого подонка, но как доказать ее невиновность?

Я рассказал Матвееву обо всем, что тревожило меня, что Леонид и Муза любили друг друга.

По ответу Матвеева я понял, что ему известно все, в том числе и дружба Леонида с Музой.

«Не беспокойтесь, — ответил он. — мы стараемся не только обезвредить врагов, но и уберечь покой наших людей. Непричастность Музы Васильевны Горностаевой к преступной деятельности Никонова установлена. Более того, нам известно, что Никонов неоднократно пытался подкупить ее дорогими подарками. Но она ничего не приняла от него. Зная все это, руководство дало указание не тревожить Горностаеву и не допрашивать ее. Кстати, ваш Леонид Косарев, преследуя своего соперника Никонова, одно время здорово мешал нам…»

Матвеев попрощался и ушел. Я был рад, что имена Музы и Леонида не будут упомянуты в этом грязном деле. А досада не проходила. Откуда, думал я, берется у нас столько мрази? Одни работают не покладая рук, мучаются, стараются для общего блага, а тут же рядом другие обманывают, крадут, комбинируют ради наживы. Неужели этому не скоро придет конец?

Видимо, эгоизм и стяжательство очень живучи. Пусть ими заражены немногие, но жить другим эти немногие мешают…

20 февраля

Давно не раскрывал дневник, просто некогда было. События же движутся с такой головокружительной быстротой, что ничего не стоит все перезабыть.

Прошло немногим меньше двух лет с того времени, когда мы перешли на новые формы планирования, а как все изменилось у нас! За это время нашему комбинату начислили миллион четыреста шестьдесят тысяч рублей в фонд предприятия. В умелых руках это большие деньги, на них многое можно сделать, и мы сделали уже. Я писал, что построили большой жилой дом, рядом с ним заложили фундамент нового, закончили строительство производственного помещения между корпусами, открыли новую поликлинику.

Народ на комбинате доволен, — не нужно высиживать очереди в районной поликлинике.

Главврач уверяет, что все расходы на оборудование окупятся за три-четыре года. Он убежден, что при постоянной профилактике и хороших жилищных условиях заболеваемость среди рабочих сократится больше чем наполовину. Что ж, пусть его слова сбудутся хоть частично, речь ведь идет о здоровье людей!..

26 февраля

Судили валютчиков. Многие знавшие Никонова ходили в суд. Мне пойти не удалось. Да и, честно говоря, я не очень-то большой любитель подобных зрелищ.

Никонову дали десять лет. Рабочие говорят, что ему мало дали. По-моему, они правы, — изменникам Родины пощады не должно быть. Нельзя допускать, чтобы кучка проходимцев оскверняла наш чистый воздух и мешала нам жить.

6 марта

Отношения между Милочкой и Леонидом какие-то натянутые. В чем дело, не пойму. Милочка ничего не рассказывает, а я не хочу спрашивать, — почему-то неловко. Куда делась веселость и жизнерадостность Леонида! Он все еще ходит хмурый, почти ни с кем не разговаривает. Надо же, чтобы так получилось!..

18 марта

С некоторых пор наш комбинат превратился в место паломничества. К нам приезжают с других фабрик, знакомятся с нашим опытом. Бывают дни, когда у нас появляется одновременно по две-три экскурсии, — словно на выставку или в музей. Приезжают целые бригады прядильщиц, ткачей и отделочников, а то и смешанные группы человек по тридцать — сорок. Бывают у нас и одиночки, но это главным образом специалисты — инженеры, плановики, бухгалтеры. Слов нет, приятно сознавать, что нашей работой интересуются на других фабриках, внедряют у себя наш опыт. Но эти посещения отвлекают людей от работы. Дело дошло до того, что Власов вынужден был выделить специального человека для приема гостей. Выбор пал на инженера БРИЗа Чеснокова, проработавшего на нашем комбинате больше двадцати пяти лет…

Недавно один из наших очередных гостей, экономист по специальности, спросил меня: «Скажите, а как у вас обстоит дело с текучестью?»

Я ответил ему, что за последние четыре месяца не было случая ухода с комбината без уважительных причин. Мой собеседник вытаращил на меня глаза, и я понял, что он не верит ни одному моему слову. Пришлось посоветовать ему пойти в отдел кадров.

22 марта

Провели отчетно-выборное собрание, Пришлось порядком попотеть. Критических замечаний было много. Были даже резкие, но в большинстве своем справедливые, доброжелательные. И все, даже самые острые критики, подняли руку за признание работы парткома удовлетворительной.

Когда стали намечать кандидатов в новый состав партийного комитета комбината, назвали и мою фамилию. Я сделал себе самоотвод. Честно сказал, что вовсе не собираюсь стать профессиональным партийным работником. Работал в парткоме сколько мог, а теперь мне хочется вернуться в красилку, иначе скоро превращусь в человека без профессии.

Все проявили сочувствие, но самоотвод не приняли.

Голосовали за меня двести девяносто девять человек, один против. Это я голосовал против. И сегодня на заседании парткома меня снова избрали секретарем.

Мне очень не хотелось этого, но что поделаешь!..

26 марта

Случилось то, чего я никак не ожидал. Вчера на пленуме меня избрали третьим секретарем и членом бюро райкома партии. Это для меня как снег на голову!

Помню, я бормотал что-то невнятное и, наверное, совсем неубедительное. Какой, мол, из меня секретарь райкома? Я, мол, не справлюсь с такой большой работой и тому подобное…

После меня выступил Алексей Федорович и расхвалил с такой страшной силой, что я сидел весь красный как рак.

В заключение он сказал:

«Признаюсь, нам очень жаль расставаться с товарищем Сергеем Трофимовичем Полетовым, но мы понимаем, что за эти годы он очень вырос, стал серьезным партийным работником. Пожелаем ему больших успехов на новом поприще!»

А мне разве не жаль расставаться с комбинатом? Как вспомню, что завтра утром не надо бежать на комбинат, чтобы успеть к началу работы утренней смены, — сердце кровью обливается. Такое ощущение, будто у меня отняли самое дорогое! Решил про себя: порывать с комбинатом не буду. Он меня вырастил, воспитал, вывел на широкую дорогу, по которой мне идти и идти вперед!..

Content

Варткес Тевекелян
За Москвою-рекой
Книга вторая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14