Мерси, камарад!

Книга первая

ОПЕРАЦИЯ «ОВЕРЛОРД»

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Небольшой замок Ля Вистул, расположенный на побережье Средиземного моря, украшенный множеством башенок, зубцов, балконов и лоджий, которые прекрасно можно было разглядеть даже при скупом лунном свете, казался сказочным. Всего два километра отделяло замок от пляжа с мелким белоснежным песком, от грохота прибоя и лунных бликов на воде.

Незаметно с юга приползла сплошная лавина облаков и закрыла собой луну. Часа через полтора плотная облачность повисла над побережьем, внося сильные помехи в радиопереговоры. Где-то вдалеке еле слышно гремело.

Но даже этой темной ночью английские миноносцы на большой скорости курсировали вдоль южнофранцузского побережья, держась друг от друга на расстоянии десяти морских миль, не замеченные немецкими наблюдателями, укрывшимися за толстыми бетонными стенами убежищ или же во временных укрытиях. С помощью приборов ночного видения англичане провели целую серию снимков побережья с оборонительными сооружениями, довольно быстро расшифровали их, а результаты разведки направили своему командованию на остров Мальта и в Гибралтар.

Лейтенант Хинрих Тиль, командир штабной батареи, вышел подышать воздухом на полукруглую террасу замка. Из-за тяжелой парчовой занавеси, которой были задернуты окна и двери, доносились звуки «Ла паломы» и приглушенное шарканье по паркету армейских сапог и ботинок. Обер-лейтенант Людвиг Эйзельт, бывший до войны неплохим концертирующим пианистом, играл на рояле. Правда, перед этим его довольно долго пришлось упрашивать всем собравшимся. Танго и фокстроты он перемежал отрывками из Бетховена и Листа.

Лейтенант вытер потное лицо платком. Волосы прилипли ко лбу, хотя он протанцевал всего лишь один танец. Его партнершей была хорошенькая белокурая Мартина с отсутствующим взглядом темно-серых глаз, которые так понравились Хинриху. Было это 27 мая 1944 года. Вряд ли можно было придумать для этого субботнего вечера что-нибудь лучше, чем офицерскую вечеринку с веселыми и жадными до впечатлений военными телефонистками, приехавшими по сему случаю из Нарбонна.

В организацию вечеринки внес свою лепту и Тиль, передав начальнице очаровательных связисток-телефонисток приглашение командира дивизиона капитана Альтдерфера. С помощью обер-ефрейтора Эрвина Зеехазе он организовал изысканный ужин (конечно, без перловки и сои) с легким сухим вином для приглашенных дам и креплеными винами для господ офицеров.

Тиль закурил сигарету и посмотрел в сторону моря, которое на западе казалось совершенно черным. Порывистый ветер гнал на берег волны с белыми гребешками. Он думал о том, что сейчас, когда он стоит здесь, на веранде замка, там, в темноте, качаются на волнах вражеские корабли. И почему только эти англичане не проведут здесь того, что они уже сделали в Сицилии, Италии, или на средиземноморских островах, или же в Атлантике, — высадки десанта или разведки боем. Интересно, думают ли об этом часовые, лениво расхаживающие по берегу между жалкими опорными пунктами? Вероятнее всего они думают только о том, чтобы их поскорее сменили, чтобы попасть в военный дом отдыха, получить внеочередной отпуск или же закатиться в бардак.

Война на Западе все еще делала передышку.

Лейтенант услышал, как кто-то начал крутить ручку настройки военного радиоприемника. По-видимому, Эйзельт решил отдохнуть и перестал играть на рояле. Однако все немецкие радиостанции передавали в эфир одни только бравурные марши, которые никак не подходили для танцев.

«Чем дальше отодвигается от нас окончательная победа, — думал Тиль, — тем громче звучат марши. А ты здесь торчишь, растяпа, да философствуешь, вместо того чтобы пригласить блондиночку на второй танец».

Лейтенант бросил окурок и, одернув китель, пошел в зал. Где-то за горизонтом раздавался грохот.

Эйзельт снова заиграл на рояле, разглядывая танцующих. Зал освещался свечами, и по стенам, увешанным портретами бывших владельцев замка, пробегали тени танцующих. Из массивных позолоченных рам строго взирали на происходящее важные господа в жабо и с эспаньолками; некоторые из них держали в красиво выписанных руках пергаментные свитки или изящную шпагу, другие были увековечены рядом с узкомордыми псами неопределенной породы.

Из правого угла зала доносился громкий смех. Там сидели командир четвертой батареи обер-лейтенант Рудольф с маленькой брюнеткой и командир пятой батареи циник Нойман с пышной девицей, которая ловила каждое слово Зомерфельда, сыпавшего анекдотами как из рога изобилия. Это был толстый и добродушный снабженец с белым лицом, который любой вечер с выпивкой заканчивал пением песенки о короне, лежащей на дне глубокого Рейна.

Гроза приближалась, и раскаты грома время от времени заглушали звуки, которые Эйзельт извлекал из инструмента. Сейчас он как раз наигрывал модные во всех парижских барах «Очи черные».

Войдя в зал, Тиль увидел, что Мартина танцевала с командиром шестой батареи Герхардом Генгенбахом, которому до сих пор необыкновенно везло: в декабре сорок третьего года его тяжело ранило в бою под Житомиром огромным, величиной с блюдце, осколком в грудь, не считая сквозного пулевого ранения в ногу. Горстка оставшихся в живых солдат ночью вынесла его из котла под Радомышлем; под Сталинградом он вел себя как сорвиголова, но уцелел. После всего этого он сделался молчаливым и весь как-то ушел в себя: Находясь среди друзей, которым он доверял, Герхард рассказывал об исчезновении в одном из боев на Восточном фронте своего бывшего командира обер-лейтенанта Хельгерта. Однажды эту историю случайно услышал Альтдерфер и тут же с уверенностью заявил, что этот Хельгерт просто-напросто струсил и сдался русским в плен.

Неестественно рассмеявшись, Эйзельт закончил играть и, не обращая внимания на аплодисменты и просьбы поиграть еще, взял бокал, стоявший на крышке рояля, и залпом выпил.

Генгенбах проводил свою партнершу на место и, подойдя к Тилю, спросил:

— Что, Хинрих, уж не хочешь ли ты сказать, что устарел для танцев?

— Нет, не хочу. Я наблюдал за нашим командиром, когда он беседовал с начальницей этих девчушек, а сам не спускал глаз вон с той блондинки. Он ее прямо-таки раздевал глазами.

— Командир артиллерийского дивизиона вермахта может многое позволить себе, если у него есть хорошие связи. Я его знаю еще по Восточному фронту. У меня мороз по коже проходит при одной только мысли, что однажды мне со своими людьми придется под его руководством останавливать прорыв танков противника. Все мы сразу загремим в братскую могилу. Как-никак — член нацистской партии.

— Альтдерфер — член партии? Я этого не знал!

— Он один из тех, кто держит нос по ветру. Коричневую рубашку он надел, чтобы сделать карьеру. Убеждений у него нет и в помине. Ему лишь бы приобщиться к власти. Его положение как юриста предоставляло ему для этого все возможности. Так из угодливого мелкого бюргера с честолюбивыми мечтами при соответствующей ситуации вырастает беззастенчивый нацист. — Все это Генгенбах проговорил, не скрывая горькой досады.

— Оставь ты этого Альтдерфера в покое, — стараясь несколько унять Генгенбаха, проговорил Тиль и наполнил бокалы вином. — Такие типы, как он, имеются везде. Давай лучше танцевать.

Генгенбах согласно кивнул:

— Мы и так все время танцуем на вулкане.

Они выпили и направились к Эйзельту.

— Людвиг, сделай мне приятное, слышишь? — И Тиль подмигнул пианисту.

— Решил покрутиться с сероглазой блондинкой?

— Я не прочь это сделать, чтобы она не досталась Старику.

— Это его здорово заденет, — усмехнулся пианист.

Не успел Альтдерфер пригласить девушку на танец, как Тиль подошел к ней и, не спросив разрешения, а только галантно поклонившись, увел танцевать. Танцуя, он наблюдал за ней. Казалось, она была довольна тем, что ее партнером был он, а не Альтдерфер… Уголком глаза он косился и на командира дивизиона, прекрасно понимая, что ему, Тилю, этот номер даром не пройдет.

— Из-за вашей особы в этом зале разгорелось настоящее соперничество, — сказал Тиль блондинке.

— Остальные наши девушки танцуют нисколько не меньше. И потом, почему бы хоть раз не повеселиться как следует и позабыть обо всем? В жизни так много неприятностей.

— Вы абсолютно правы. Мы здесь танцуем и флиртуем, а в это время на Восточном фронте гибнут люди.

Мартина внимательно посмотрела на своего партнера.

— Вы были на Восточном фронте? — спросила она.

Тиль почувствовал, что покраснел, и это разозлило его. Через месяц ему исполнится двадцать семь лет, а он иногда ведет себя как мальчишка. «Чего доброго, она еще подумает, что я решил похвастаться перед ней своим фронтовым опытом или геройством», — мелькнула в голове мысль, вслух же он произнес:

— Извините меня, пожалуйста, это у меня просто случайно вырвалось. Не придавайте этому значения.

— Мой брат тоже два года провоевал на Восточном фронте. Сейчас он где-то здесь, во Франции. Я представляю, какое настроение там у наших солдат.

— Ну и разговор во время танго! — заметил Тиль. — Те, кто этого попробовал, хотят об этом поскорее забыть. Лучше давайте вот так скользить по паркету и думать, что мы находимся на каком-нибудь острове в южных морях, — добавил Тиль и подумал, не слишком ли крепко он обхватил малышку, — ему не хотелось быть грубым. Он сделал несколько сложных фигур, партнерша послушно подчинялась его воле.

— Я думаю, есть разница, когда человек хвастается пережитым или когда он хочет освободиться от чего-то, пытается оправдаться.

Тиль был удивлен сочувствием девушки, однако старался не показать своего волнения.

— На том острове, где мы с вами находимся, слишком душно. Не выйти ли нам подышать свежим воздухом? — предложил он.

Девушка согласно кивнула и вышла из круга танцующих. Тиль даже споткнулся, чувствуя на своей спине пронзительный взгляд Альтдерфера.

— Все в порядке, господин лейтенант? — спросил Тиля шофер Эрвин Зеехазе, невысокий широкоплечий крепыш, стоявший возле двери, которая вела на террасу. Белки его голубых глаз, казалось, спорили с соломенно-светлыми волосами.

— Все в порядке, Зеехазе, — ответил Тиль, сопровождая девушку в парк.

Дул довольно резкий ветер, было свежо. Луна скрылась за черными тучами. Над морем блистали молнии. Первые крупные капли дождя разбивались о мозаичные плиты дорожки. Глухо гремел гром.

— Пойдемте ко мне. У меня комната с лоджией, оттуда очень хорошо любоваться природой. Свежего воздуха там в избытке, да и выпить чего-нибудь найдется, — предложил Тиль девушке, опасаясь в то же время, что она откажется от его предложения и он останется один.

— Только ненадолго, — просто согласилась Мартина.

«А я-то думал… — мелькнуло у Хинриха в голове. — По свисту летящего снаряда могу безошибочно определить его калибр, довольно точно могу угадать характер человека, а намерения этой девушки в серой юбке и блузке с накладными карманами не сумел угадать».

— Разрешите, я пойду первым?

В полутемном коридоре, пол которого был застлан ковровой дорожкой, стояли какие-то бюсты, висело оружие. Лейтенанту все это было хорошо знакомо и уже не удивляло его. Он оглянулся — Мартина без колебаний шла за ним. Будь сейчас на ней шелковое платье с длинным шлейфом, ее вполне можно было бы принять за молодую хозяйку этого замка.

— Вот мы и пришли. Сейчас я зажгу свет.

Тиль открыл какую-то дверь и, проскользнув в комнату перед остановившейся девушкой, спустил на окно штору затемнения. Капли дождя настойчиво барабанили по оконному стеклу.

Лицо Мартины, освещенное светом лампы, казалось бледным. Лейтенант Тиль подошел к двери и закрыл ее.

Радиотехник Ганс Рорбек, парень с узким лицом и светлыми волосами, выпил только один бокал вина. В порядке исключения его и гауптвахтмайстера тоже пригласили на офицерскую вечеринку. Рорбек пытался отказаться, но Альтдерфер потребовал, чтобы они оба обязательно были на вечере, возможно потому, что он считал их своего рода высокопоставленными ординарцами. Рорбек злился на то, что вахтмайстер беззастенчиво целовал его партнершу, как будто он уже офицер и ему можно не стесняться.

«Сейчас как раз полночь, — подумал Рорбек, — волны на море так расходились. В час должен прийти автобус, он отвезет девушек обратно в Нарбонн. Вот гроза пройдет, поброжу в парке».

За окном раздавались один за другим удары грома. Стрелы молний были видны даже через опущенные шторы. Шел сильный дождь.

Рорбек не спеша подошел к роялю.

— Господин обер-лейтенант, сыграйте еще что-нибудь, а то все перепьются…

Людвиг отсутствующим взглядом посмотрел на радиотехника, затем на офицеров и их дам, державших в руках бокалы, и снова ударил по клавишам.

В эту ночь, может быть потому, что приходилось играть то, что ему было противно, Эйзельт особенно остро чувствовал свою отчужденность от всех. В родительском доме его воспитывали в католическом духе, а он стал фашистом, сменив мифы старого мира на мифы двадцатого столетия. Церковь он совсем забыл, а вера все-таки сохранилась где-то в закоулках его души и давала о себе знать каждый раз, когда он садился к органу и играл Баха. Бога он променял на фюрера, однако начиная с сорок первого года не только прошедшее, но и настоящее все сильнее разъедалось сомнениями.

Закрыв глаза, он начал наигрывать новую мелодию, прислушиваясь, как в углу, фальшивя, подпевал ему Зомерфельд. Раздались жидкие аплодисменты, однако Эйзельт, не обращая на них никакого внимания, встал и вышел на террасу.

Рорбек подозвал к себе Зеехазе и сказал:

— Передай, ординарцам, чтобы они не спешили подавать напитки: и так все уже набрались.

— Слушаюсь, господин вахтмайстер, — проговорил обер-ефрейтор и побежал на кухню.

Рорбек быстро повернулся кругом, почувствовав, как Альтдерфер дотронулся до его плеча.

— Знаете, мне не нравится, когда кто-то из моих людей потихоньку уходит отсюда любоваться звездами или еще с какой-нибудь целью. Вы меня понимаете?

— Так точно, господин капитан!

— Вы, наверное, заметили, что господин лейтенант Тиль с некоторого времени отсутствует в зале?

Рорбек внимательно обвел взглядом зал и растерянно произнес:

— Действительно…

Лицо Альтдерфера было совсем близко ст лица радиотехника, и подчиненный видел бледно-голубые глаза своего командира, веснушки на его лице. От капитана сильно несло спиртным.

— Я сейчас же посмотрю, господин капитан, куда он делся.

— Я вам советую это сделать, мой дорогой. И пусть лейтенант Тиль немедленно явится ко мне!

Альтдерфер снисходительно кивнул, словно желал подчеркнуть этим, что дружеский разговор с подчиненным закончен: улыбаясь, он пошел к начальнице телефонисток из Нарбонна.

Радиотехник вышел из зала, думая о том, какая неприятная миссия выпала ему: явиться сейчас к своему другу Тилю… Интересно, успел он что-нибудь сделать со своей блондинкой или нет? Жаль девушку, она такая хорошенькая. Тиль не спускал с нее глаз весь вечер.

Рорбек чувствовал себя неловко. Он не знал, где ему искать лейтенанта: в старом парке между магнолиями, агавами, кипарисами или же в комнате. Тряхнув головой, он направился к соседнему подъезду, где находилась комната лейтенанта. Постучав в дверь, Рорбек предупредительно подождал немного и лишь после этого вошел. Чувствовал он себя довольно смущенно и неудобно.

Тиль сидел напротив девушки. В камине горели толстые поленья дров.

— Прошу прощения, ты должен… — начал было Рорбек, но сразу же поправился: — Господин лейтенант должен немедленно явиться к господину капитану!

— Старик, видно, здорово беспокоится? — сдержанно рассмеялся лейтенант.

Радиотехник недоуменно пожал плечами.

— Разрешите представить вам моего друга Ганса Рорбека… А это Мартина Баумерт, — познакомил их Тиль.

Мартина протянула Рорбеку руку.

— Дама пожелала выйти на свежий воздух. К нашему общему удивлению, мы не говорили ни о погоде, ни о людях, ни даже о любви, а все только о войне. Когда раздался стук в дверь, мы как раз обсуждали вопрос об окончательной победе. — В глазах лейтенанта блеснула насмешка. — Составьте ей компанию, если вам позволяет время. — И, повернувшись к девушке, добавил: — Мне очень жаль, что наш разговор был столь краток. — Тиль поцеловал девушке руку, кивнул другу и вышел, тихонько прикрыв за собой дверь.

Радиотехник сел и удивленно спросил:

— Мартина Баумерт?

— Оказывается, мы с вами в некотором смысле уже знакомы, господин Рорбек, — засмеялась девушка.

— Так вот, значит, как выглядит девушка, голос которой я уже в течение нескольких месяцев слушаю по радио. Как часто я пытался представить себе вас…

— Вы разочарованы? — В ее голосе прозвучала легкая издевка.

— Что вы! Напротив! — Рорбек все еще никак не мог оправиться от смущения. «Какие красивые у нее глаза! Да разве только глаза? Можно позавидовать мужчине, которому она будет принадлежать, которого она полюбит», — подумал он, а вслух спросил, чтобы хоть что-нибудь сказать: — Давно ли вы в Нарбонне?

— С тех пор, как была сформирована гренадерская дивизия народного ополчения.

— Как красив юг Франции, не правда ли?

— Французы тоже так считают, — кивнула девушка. — И будут еще больше считать так, если в один прекрасный день нас здесь не будет.

— Можно поинтересоваться, чем вы занимались до армии?

Мартина рассмеялась — вопрос этот был задан тоном экзаменатора.

— Год отбывала трудовую повинность. Потом вела домашнее хозяйство одного высокопоставленного гестаповца, у него десять детей…

Рорбек поправил дрова в камине, которые медленно охватило пламя. Теплая волна пахнула в лицо, приятно согревала колени.

Рорбек молча разглядывал девушку, которая, казалось, не замечала этого. Глаза у нее были серые; чистый, чуть загорелый лоб обрамляли волосы цвета пшеницы; носик был весьма изящный; мягкая линия подбородка хорошо сочеталась с губами, уголки которых были чуть-чуть опущены. Рорбек никак не мог отвести взгляда от этого прекрасного лица, выражение которого постоянно менялось.

Мартина медленно повернула голову и посмотрела на Рорбека, у которого было такое ощущение, будто она заглядывает ему прямо в душу. Вся фигура Мартины, освещенная призрачным светом камина, казалась загадочной; крупные темно-серые глаза девушки жили какой-то своей особой жизнью. Наконец она отвела взгляд и задумчиво посмотрела на огонь.

— Я очень рада, что мы с вами встретились, — тихо сказала она. — Хотя слово «рада» здесь вряд ли подходит, я просто счастлива…

«Сейчас мне следовало бы поцеловать ее, — подумал он, — во-первых, так принято, во-вторых, обстановка для этого самая подходящая, а в-третьих — она, возможно, не менее меня изголодалась по ласке. Интересно, счастлива ли она?»

Однако Ганс Рорбек даже не пошевелился, он был настолько очарован, что хотел только одного: чтобы так длилось долго-долго. Ветер тихо завывал в камине.

Интересно, что она думает о нем? Никогда человеку не удается отгадать до конца мысли другого. Как бы она испугалась, если бы он рассказал ей сейчас о том, что его каждую ночь мучают кошмары: кругом течет кровь, истошно кричат раненые на ничейной земле, глухо ухают пушки, неся с каждым снарядом смерть и разрушение. А эта страшная картина, которая с июля прошлого года по сей день стоит у него перед глазами? Их тогда бросили в контрнаступление на Курской дуге. Посадили на танки, строго приказав прорваться, несмотря ни на какие потери. Одно немецкое противотанковое орудие стояло на прямой наводке. И в него угодил снаряд прямым попаданием. Артиллерийскую прислугу раскидало кого куда. Однако кое-кто остался в живых. Водитель сбросил газ, но командир заорал на него: «Чего остановился?!» Водитель дал газ и… Ох, что же это за наваждение! Так и тронуться можно… Два с половиной года он провел в России…

А сейчас перед ним сидит красивая девушка, которая создана для любви, о которой можно только мечтать. Время бежит. Здесь не Россия, а Франция, и отсюда до самого тяжелого фронта более двух тысяч километров. Здесь каждый гонится за развлечениями, стараясь отгородить себя своеобразным защитным валом от смерти. Однако она незаметно подползает и сюда… Впервые в жизни ты сидишь у горящего камина, за окном ночь, и белое вино горячит кровь…

Вчера в небольшой местной речке утонул один солдат: наверное, засосало в какую-нибудь воронку. В письме к родным этого солдата командир роты напишет, что их сын пал смертью героя за фюрера, народ и фатерланд… Но об этом с Мартиной все равно не поговоришь.

Он поднял штору затемнения и открыл широкое итальянское окно. Из зала доносились обрывки песни. Среди пьяных голосов офицеров выделялся крикливый тенор Альтдерфера. Отблески далеких зарниц скользили по мраморной облицовке камина, отражались в большом трюмо.

— Там, за окном, море, лазурное Средиземное море, — нарушил тишину Рорбек. — Однако когда дует сирокко, все выглядит совершенно иначе. Тропические массы воздуха из Сахары, перемещаясь, поднимают целые песчаные бури, которые несутся к северу над бирюзовой водой. Кругом, куда ни посмотришь, загадочный, неизвестно откуда появившийся красный песок.

Мартина молчала, закрыв глаза.

«Сейчас я возьму ее на руки и отнесу прямо на кровать моего друга Хинриха Тиля, положу и скажу, что я ее люблю, — думал Рорбек. — Тем более что так оно и есть…»

«Как сильно стучит сердце… Мне кажется, я люблю его, — думала про себя Мартина. — Это трудно объяснить. Сколько месяцев подряд я слушала его голос во время радиопереговоров и сейчас чувствую, что ждала встречи с ним».

Лейтенант Тиль, как положено, подошел к своему командиру, который как раз приказывал Эйзельту сыграть марш.

— Господин капитан, вы хотели со мной поговорить.

— Я хотел вас только видеть.

— Могу я поинтересоваться причиной? — спокойно спросил Тиль.

Лицо Альтдерфера побагровело так, что на нем не стало заметно веснушек.

— Как командир штабной батареи вы обязаны находиться здесь, а не… — Произнесены эти слова были довольно громко.

— А не?.. — подхватил Тиль.

Несколько девушек обратили внимание на этот разговор. Офицеры, сидевшие поблизости, повернули голову в сторону Альтдерфера.

— Я вас научу, как нужно себя вести. Вот увидите! — И капитан быстро пошел к своему столу.

Тиль закурил и глубоко вздохнул.

— Он наверняка хочет потанцевать с начальницей, — сказал он Эйзельту с улыбкой, чтобы как-то скрыть свое смущение.

— Я скорее сдохну, но маршей играть не стану, — упрямо проговорил Эйзельт.

— Тогда сыграй для меня «Аве Мария» твоего земляка Франца Шуберта.

— Нет, — отказался Эйзельт.

— Тогда что-нибудь Мендельсона.

Тиль наслаждался, видя, что в Эйзельте нацист и музыкант противоречат друг другу.

Наконец тот начал наигрывать «Когда солнце садится за крыши, я остаюсь наедине со своей тоской…».

— Хочу тебе напомнить, что Грета Келлер прославилась благодаря этой песенке. А ведь она, кажется, еврейка, не так ли? — зашептал Тиль на ухо пианисту.

— Уж не хочешь ли ты всю свою злость из-за нахлобучки, которую ты только что получил от шефа, сорвать на мне, Хинрих?

— Я его нисколько не интересую. Он беспокоится, где так долго пропадает блондинка. — Тиль выпрямился, так как в этот момент рядом остановился Альтдерфер со своей дамой, которую держал под руку.

— Если вы не хотите исполнить мою заявку, тогда, Эйзельт, в заключение сыграйте какой-нибудь марш для дам. Они хотят разъезжаться.

— Слушаюсь, господин капитан. — Эйзельт поднял руки, которые на мгновение замерли над клавиатурой, а через секунду с силой обрушились на инструмент, и раздалось бравурное фортиссимо Баденвейлерского марша, исполняемого обычно при появлении фюрера.

Все с удивлением уставились на тапера, не понимая, что бы это значило: то ли кощунство, то ли торжественная концовка. Все офицеры замерли с вытянутыми вверх руками. Что ж, Эйзельт убежденный нацист. Альтдерфер оглядывал подчиненных столь злым и придирчивым взглядом, что от него поежился даже снабженец. Лишь один Генгенбах не видел этого взгляда, так как был увлечен разговором с Нойманом.

Рудольф со своей брюнеткой на минутку куда-то исчез из зала. Каково же было изумление командира дивизиона, когда он, обходя зал, вдруг увидел Мартину Баумерт, которая сидела за своим столиком, будто весь вечер и не поднималась из-за него.

Отбарабанив последние такты марша, Эйзельт, склонив голову набок и закрыв глаза, заиграл Баха. Собравшиеся в зале разбились на небольшие группки и оживленно беседовали о чем-то. Обер-лейтенант играл с таким вдохновением, будто находился не здесь, а в настоящем концертном зале.

Начальница связисток взяла в руки свою сумочку и самой грациозной походкой удалилась, чтобы надушить виски и плечи парижскими духами.

Альтдерфер быстрыми шагами подошел к столу:

— Я бесконечно сожалею, фрейлейн Баумерт, что последний танец мне не удалось станцевать с вами. — И он галантно раскланялся.

— Я ненадолго выходила на воздух, здесь так душно…

— Вы окажете мне большую честь, если разрешите увидеть вас еще раз…

Щеки девушки запылали румянцем.

— Это очень трудно сделать: постоянные дежурства…

Эйзельт бесшумно опустил крышку рояля и вышел из зала.

— Вы разрешите завтра утром позвонить вам?

— Если хотите… — Мартина пожала плечами.

Тем временем начальница связисток уже вернулась в зал.

— Девушки! Автобус подан. Прошу вас! — строго и важно произнесла она.

Ганс Рорбек с каменным выражением лица стоял рядом с Тилем, не спуская глаз с Альтдерфера и Мартины.

— Один ноль в его пользу, — шепнул ему лейтенант.

— Не верю, — буркнул радиотехник и пошел к автобусу, в который уже садились девушки.

Появление маленькой брюнетки было встречено из автобуса громким приветственным криком. Зомерфельд что-то сказал, чем всех рассмешил. Вдруг Ганс почувствовал, как чья-то теплая рука легла на его руку. Он обернулся, и в тот же миг губы Мартины слегка коснулись его губ.

Услышав неестественно громкое покашливание, Мартина быстро отстранилась. Глаза Рорбека встретились с рассерженным взглядом своего командира. Начальница из Нарбонна снисходительно улыбнулась и пошла к автобусу. Альтдерфер последовал за ней.

Растрепанные светлые волосы Мартины, прощальные взмахи рук, крики, галдеж — все это через минуту поглотила ночная темнота. Офицеры снова вернулись в зал, не было только одного Эйзельта.

— Я хочу вам кое-что сказать, Рорбек, — Альтдерфер остановился перед радиотехником, подбоченившись. — Я очень сожалею, что разрешил вам сегодня присутствовать на этом вечере. Я склонен полагать, что вы еще не выросли из своего капральского звания. В парке вы вели себя, как… как самый последний мальчишка… — И капитан пошел прочь, даже не удостоив никого из офицеров взглядом.

Рорбек направился к выходу, но обер-лейтенант Генгенбах демонстративно подвел его к своему столику.

Все, кто пил вино и танцевал в замке Ля Вистул, воображали, что война забыла о них, наградив всех за бесконечные военные тяготы и лишения, которые им пришлось перенести до этого, пребыванием на золотом западе и, еще лучше, на золотом юге. И они бездумно кружились в танце, пили белые и красные вина, дегустировали знаменитые французские коньяки и шампанское.

И хотя все они были бывалыми солдатами с фронтовым опытом, они не отдавали себе отчета в том, кто именно распоряжается их судьбами, кто отдает им приказы, как не отдавали себе отчета и в том, что каждую минуту над ними может нависнуть смертельная опасность, а кто-то могущественный и безжалостный бросит ту или иную воинскую часть или соединение в бой, заставив их тем самым таскать каштаны из огня, который с каждым часом становится все жарче и опаснее. Речь не идет о командире их полка подполковнике Мойзеле или о генерал-майоре Круземарке, командире их дивизии, которую перебросили на побережье Средиземного моря для переформирования и обучения и уже рассматривали как составную часть оборонительного пояса в Европе.

Поговорка гласит, что рыба начинает гнить с головы. Самым высоким их начальником был находившийся в районе Парижа главнокомандующий всеми гитлеровскими войсками в Западной Европе генерал-фельдмаршал фон Рундштедт, пруссак, аристократ, генштабист, разделявший идеалы Мольтке и Шлиффена, один из наиболее ярых приверженцев стратегии «молниеносной» войны, упрямый и жестокий шестидесятилетний старец, во всем послушный фюреру. Он был большим любителем поспать и с удовольствием делал это, в то время как пятьдесят восемь подчиненных ему дивизий, в которых насчитывалось около миллиона шестисот пятидесяти тысяч солдат и офицеров, то есть одна шестая всех немецко-фашистских войск, находившихся на фронтах, послушно выполняли его приказы.

В подчинение Рундштедта не входила 3-я воздушная армия с батареями ПВО и парашютнодесантными дивизиями, которые находились в подчинении главного командования люфтваффе, то есть непосредственно в руках Геринга. Не подчинялись главнокомандующему группа армий «Запад» и большая часть военно-морских сил, выделенных для охраны и обороны побережья, и вся дальнобойная и береговая артиллерия. Танковая группа «Запад» тоже не входила в подчинение Рундштедта. Эта группа осуществляла в основном формирование и подготовку немецких танковых войск, находясь в подчинении главного командования вермахта. Фельдмаршалу Рундштедту ни разу не пришлось выслушивать никаких жалоб или возражений относительно деятельности организации Тодта, которой согласно стратегическому плану гитлеровского командования отводилась большая роль в сколачивании Европы в единое целое. Этой организацией целиком и полностью распоряжался по своему собственному усмотрению министр вооружений Шпеер.

Главнокомандующему Рундштедту вменялось в обязанность контролировать деятельность французского правительства Виши, однако весьма важные в стратегическом отношении северные районы страны он не контролировал — они находились в ведении генерала фон Штюльпнагеля, обосновавшегося в своей резиденции в Париже и руководившего подчиненными ему оккупационными войсками согласно прямым указаниям главнокомандования сухопутных сил. Высокопоставленный фюрер полицейских частей и войск СС Оберг на юге страны подчинялся Рундштедту, а на севере — Штюльпнагелю. Посол великой германской империи Абец хозяйничал в оккупированной Франции как ему заблагорассудится, подчиняясь исключительно министерству иностранных дел, расположенному в Берлине на Фридрихштрассе. Каждый из высокопоставленных деятелей империи — Гиммлер, Геринг, Риббентроп, Шпеер, Кейтель, Дениц и другие — имел на оккупированной территории своих преторианцев с целью как можно дальше и больше распространить собственную власть.

Генерал-фельдмаршалу Рундштедту был официально подчинен (практически же он ему не подчинялся) генерал фельдмаршал Роммель, которого Геббельс прозвал «гарантом победы». Начиная с января сорок четвертого года Роммель командовал группой армий «Б», иначе говоря, войсками, расположенными на огромной территории от Голландии до Пиренеев.

Рундштедт и Роммель имели совершенно противоположные взгляды на способ действий в случае высадки войск противника на материке. Рундштедт надменно утверждал (он в это верил), что противника необходимо подальше заманить, а затем одновременным ударом разгромить его в сражении на открытой местности. Роммель, учитывая свой горький опыт в африканских песках, или, вернее говоря, свое поражение от Монтгомери, стоял на той точке зрения, что любая попытка противника высадиться на берег должна закончиться его уничтожением на воде или же на побережье. Рундштедт возлагал большие надежды на танковый резерв, находившийся в глубине обороны, который в случае высадки десанта противника будет немедленно выдвинут вперед. Роммель, со своей стороны, утверждал, что танковым войскам, дислоцированным вдали от побережья, ни в коем случае не удастся продвинуться вперед из-за превосходства авиации противника в воздухе.

Командующий танковой группой фон Швепенбург полагал, что сбросить вражеский десант в море способны только танковые соединения.

Сторонники тех или других взглядов на предстоящую операцию, разрабатывая подробные планы, не желали считаться с тем обстоятельством, что кости, от положения которых зависел успех или неуспех их планов, давно уже были брошены, и к тому же не в этом районе, а намного дальше. Каждая мелкая или крупная наступательная операция Советской Армии в зимнюю кампанию 1943/44 года требовала от гитлеровского командования немедленного снятия с Западного фронта новых дивизий и быстрой переброски их в Россию, чтобы залатать ими все новые и новые бреши. Поскольку Восточный фронт действовал наподобие магнита, притягивавшего все больше и больше гитлеровских войск, Гитлер был уже не в состоянии создать в Западной Европе надежную линию обороны. Поэтому исход любого вторжения союзников русских на материк был предрешен еще до того, как оно началось.

Перед рождеством обер-лейтенант Генгенбах воевал еще на Восточном фронте, где, собственно говоря, и решалась судьба фашистской обороны во Франции. Иллюзорная мечта гитлеровского командования собрать в кулак свои войска в Европе и не допустить высадки войск союзников России ни на Атлантическом, ни на Средиземноморском побережье, а если таковая все же произойдет, то быстро разгромить противника, была развеяна именно на полях России, и развеяли ее победоносно наступавшие войска Советской Армии. Между желанием и возможностью гитлеровского командования возникло неразрешимое противоречие, которое исключало реальную надежду на победоносный исход операции в Западной Европе.

В замке Ля Вистул тем временем вечеринка продолжалась вовсю. Пьяный Зомерфельд, лежа на животе, преподавал урок плавания стилем «кроль». Лейтенанты за отсутствием женского общества танцевали одни, выделывая ногами самые невероятные па.

А какие па выделывали те, кто стоял высоко над ними?

Рундштедт, например, хотел одержать победу над союзниками России и тем самым продемонстрировать фюреру свою полную солидарность с ним, доказав одновременно, что все политические проблемы могут быть успешно решены силой оружия.

Роммель же стремился создать на территории Франции столь непобедимый фронт, который позволил бы германскому командованию направить все усилия своей военной машины на Восток, заручившись соответствующими гарантиями о невмешательстве от западных держав.

Находившиеся на побережье перед замком Ля Вистул солдаты гитлеровских подразделений считали, что опасность высадки десанта противника на их участке отсрочена еще на сутки. Выплывшая из-за туч луна осветила местность, однако наблюдатели, снабженные ночными биноклями, не обнаружили ничего подозрительного в акватории, отделявшей Европу от Африки.

ГЛАВА ВТОРАЯ

— А почему вы, собственно говоря, не хотите стать офицером? — строго спросил унтер-офицера Вольфа Баумерта, глядя на него искоса, командир тяжелого артиллерийского дивизиона РГК майор Пфайлер.

Как только проехали Беновиль, машина пошла быстрее: вокруг лежала широкая равнина без единого деревца, и лишь на горизонте виднелись колокольни двух соборов, находившихся в Кане по соседству.

— До сих пор от меня этого никто не требовал — ни на Восточном фронте, ни здесь, пока вы, господин майор, не приняли дивизиона. — Баумерт недоуменно пожал плечами. — Да еще неизвестно, подойду ли я для этого?

Зеленоглазый обер-ефрейтор Бернрайтер, сидевший за баранкой, выжал до конца педаль газа. Дорога была великолепная, асфальтированная, не нравилось водителю только небо: слишком уж оно было мирным и безоблачным. Вражеские истребители-бомбардировщики могли внезапно появиться в любой момент, вынырнув со стороны солнца на большой скорости, ведя огонь из пушек и пулеметов по всему, что двигалось и шевелилось. Немецкие истребители в такие моменты обычно оказывались занятыми где-нибудь в другом месте.

— У вас имеется боевой опыт, вы неплохо зарекомендовали себя на Восточном фронте. Награждены Железным крестом первого класса. Чудак вы! Да что же еще нужно для того, чтобы вас безо всякой проволочки зачислили на курсы офицеров?

Пфайлер кивнул головой, словно желая подчеркнуть этим, что дело это уже решенное.

Унтер-офицер Баумерт смотрел на блестящую ленту шоссе. Каштановые волосы выбились у него из-под каски. Баумерт задумался. Рядом с водителем сидит этот напыщенный Блетерман, получивший в декабре сорок третьего года под Радомышлем Железный крест первого класса и нашивки за то, что вывел из окружения остатки людей, после того как командир батареи с горсткой солдат перебежал на сторону русских. Сейчас он ждет откомандирования на курсы офицеров. Пойти на курсы вместе с ним? Да это же циник из циников. И с длинным языком. Что может быть общего с ним у него, Баумерта? И все-таки, наверное, придется согласиться.

Впереди показались окраины Кана с мостами через Орн и Канский канал. Обоим канским соборам по девять столетий, построены они в строгом нормандском стиле. В мужском монастыре похоронен Вильгельм Завоеватель. Сколько мучений пришлось вытерпеть им в школе, когда проходили, как Вильгельм Внебрачный в 1066 году из устья реки Див двинулся на юг Англии. В битве при Гастингсе он нанес поражение англо-саксонскому королю Гарольду, завоевал Англию и провозгласил себя ее королем под именем Вильгельма Первого. Как там было написано в учебнике? «У Вильгельма было тысяча двести воинов и двести лошадей, которых он посадил на корабли». В современном понимании это были не корабли, а скорлупки. Тогда над Южной Англией зажглись огни, которые позже называли галльской кометой. Теперь перед началом высадки вражеского десанта на побережье в воздух взлетали осветительные ракеты, по которым ориентировались бомбардировщики противника.

Баумерт подумал о том, что Пфайлер, видимо, не совершал ни одной инспекционной поездки на огневые позиции или на позиции наблюдателей, без того чтобы не взять с собой кого-нибудь из штабных офицеров. В пути он обсуждал различные служебные вопросы, давал указания. Сегодня он, видимо, рассчитывал получить от него, Баумерта, согласие пойти учиться на офицерские курсы. А он о нем, собственно, почти ничего не знает. На Восточном фронте Пфайлер командовал тяжелым артдивизионом в том же самом полку, где служили Блетерман и Бернрайтер. После разгрома дивизии частями Советской Армии его назначили командиром дивизиона РГК, который вскоре был разгромлен в пух и прах. Пфайлер был легко ранен, после чего его перевели на западный фронт, однако очередного звания ему почему-то не присваивали. Фигура у майора была довольно массивная, лицо — как у ястреба, готового каждую минуту тебя схватить. Неужели и у таких есть семьи? А что ж! Вероятно — многоуважаемая супруга и детки.

Кругом, куда ни кинешь взгляд, расстилались пшеничные поля, слегка тронутые осенним золотом. Это несколько отличалось от обычного нормандского пейзажа.

Милые домики зажиточных владельцев с замысловатой резьбой по дереву, потемневшему от морского ветра, — таков Кан, главный город департамента Кальвадос. Городок не очень уж и маленький, с шестьюдесятью тысячами жителей, крупный дорожный узел с удобной гаванью, аэродромом, с металлургическими заводами, верфью и чистыми улицами, разбегавшимися веером.

Когда-то Вольф Баумерт мечтал изучать историю искусства, познать все прекрасное, чтобы передать его молодым, или же окончить вуз и стать архитектором, который сам разрабатывает проекты будущих зданий. Но все эти мечты так мечтами и остались: его бедные родители не имели возможности платить за учебу. Начавшаяся война вообще перечеркнула все планы. Отец погиб на фронте, мать заболела, сестра Мартина призвана, как и он, в армию. А теперь этот Пфайлер настаивает, чтобы он учился на офицера, он, который всегда был настроен против войны, которая губит не только людей, но и само искусство.

Машина остановилась перед полевой комендатурой. Пфайлер вышел из машины.

— Ну, я вижу, Старик тебя довольно быстро обработал. Скоро мы увидим Баумерта с серебряными погонами на плечах! — цинично заметил Блетерман.

— Что значит обработал? Пока моя простреленная нога еще побаливает…

— Все-таки тепленькое местечко писаря тебе обеспечили.

— Плевал я на это…

— Брось! — вмешался в разговор Бернрайтер. — Хотел бы я иметь такое местечко. Уж я бы с ним до самого конца войны не расстался. — Он достал сигареты и предложил закурить.

Все молча закурили, наблюдая за обычной уличной суматохой. До побережья отсюда было всего-навсего шестнадцать километров, но это был самый трудный участок пути.

Вскоре майор вернулся; удобно усевшись в машине, он приказал ехать дальше.

Баумерт забился в самый угол машины и, посмотрев на перевязанный шпагатом сверток, который принес майор, подумал о том, что бы в нем могло быть. Уж наверняка что-нибудь отменно вкусное, ведь майор — гурман. Было трудно определить, сколько же лет майору. В армию он наверняка призван из запаса, однако перепрыгнуть невидимое препятствие, чтобы стать профессиональным офицером, ему так и не удалось. Это обстоятельство наложило свой отпечаток на его характер, сделало его еще более сухим и жестоким, невыносимо требовательным к своим подчиненным.

Теперь машина ехала по направлению к побережью. По дороге они миновали эшелонированные в глубину запасные позиции. Чем ближе подъезжали они к небольшому городку Лион-сюр-Мер, находившемуся в нескольких километрах западнее модного курорта, тем чаще им попадались на глаза опорные пункты со своими неизменными атрибутами: вкось врытыми в землю надолбами, минными полями, проволочными заграждениями и ежами. Вдоль побережья в воде были установлены проволочные заграждения, соединенные с минами и фугасами, на которых, в случае попытки высадить десант с Британских островов, должны были подорваться лодки-амфибии и десантные суда противника.

Майор Пфайлер внимательно осмотрел главные наблюдательные пункты своей батареи, которая имела хороший обзор во всех направлениях и в случае необходимости могла открыть по противнику фланкирующий огонь.

Местные жители почти полностью эвакуировались из этого района. Пляж для гражданских лиц был закрыт, а попасть на побережье можно было только по специальным пропускам.

Командно-наблюдательный пункт состоял из двух просторных бетонных бункеров, соединенных между собой, в которых располагались убежище для личного состава, оборудованное узкими нарами со столом и табуретками, телефонная станция, имелись смотровые щели со стереотрубой и несколько амбразур, в одной из которых был установлен легкий пулемет. Над коммутатором горела яркая электролампочка, слепившая глаза. В остальных же помещениях было полутемно. По ту сторону позиции светило яркое атлантическое солнце.

Пфайлер был всем недоволен.

Баумерту было приказано проверить секретную документацию и радиошифры. Забрав необходимые документы, он уселся на желтый песок на краю минного поля и стал задумчиво всматриваться в серо-зеленую воду пролива. До английского берега было всего сто шестьдесят километров. Ярко светило солнце, освещая неспокойное море, сливающееся на горизонте с небом.

«Где-то там находится Ньюхейвен, — думал Баумерт. — В восьмидесяти километрах западнее его Портсмут, наверняка напичканный линкорами, крейсерами и минными заградителями. Перед ним хорошо укрепленный остров Уайт, представляющий собой превосходное прикрытие не только для Портсмута, но и для Саутгемптона. Чего можно оттуда ожидать? Если они высадятся, то им придется преодолеть сорок километров от Дувра до Кале. У Дьеппа, между Кале и устьем Сены, они уже сделали одну попытку. А здесь им придется преодолеть еще большее расстояние. Это место вопреки здравому смыслу все почему-то называют каналом».

Состояние у унтер-офицера Баумерта было точно такое же, как и у офицеров, веселившихся в замке Ля Вистул, хотя их и разделяли тысяча триста километров. Баумерт знал, что их артдивизион РГК действует на участке 716-й дивизии, наблюдательный пункт которой расположен западнее города Кан на аэродроме Карпинье. Знал он и то, что дивизия эта находилась в распоряжении 7-й армии и имела соседом справа 711-ю дивизию 15-й армии. Однако Баумерт не знал того, что фельдмаршал Роммель располагался в замке Ля Вистул, а усталый командующий 7-й армией генерал-полковник Дольман убивал время на изучение Ла-Манша, в то время как его коллега командующий 15-й армией генерал-полковник фон Шальмут играл в Руане в скат.

Баумерт ценил изобретательность Роммеля, который построил линию обороны между реками Орн и Див с учетом наличия болот и озер; этот участок мог стать для парашютного десанта противника братской могилой. К подобной импровизации, однако, фельдмаршала принудила нехватка необходимых сил и средств. Баумерт ясно представлял себе, что на большинстве известных ему участков фронта сил и средств явно недостаточно. Почти все его товарищи говорили о том, что «они сыты войной по горло и с нетерпением ожидают ее конца», разве что за исключением Блетермана.

Подразделения тяжелого артдивизиона были плохо подготовлены для боевых действий как неподвижные огневые точки. Не лучше обстояло дело и с привилегированными артдивизионами РГК, находившимися в тыловых районах и не раз упомянутыми в приказах как образцовые. Усталость солдат, моральный упадок, нехватка оружия и боеприпасов — все это сделалось фактом, решающим исход войны.

Из пятидесяти восьми дивизий, находившихся под командованием Рундштедта, не только 716-я дивизия, в которой служил Баумерт, а еще тридцать четыре дивизии были лишены способности передвигаться, а к обороне они были готовы лишь теоретически, по отчетам и приказам. В случае крупного наступления противника их заранее можно было считать уничтоженными. Полки и дивизии были неукомплектованы, численность пехотных дивизий не превышала девяти тысяч человек, танковым дивизиям не хватало боевых машин, вместо тысячи восьмисот танков их всего насчитывалось тысяча пятьдесят.

До октября 1943 года из Франции на Восточный фронт были отправлены тридцать одна пехотная и шестнадцать танковых и мотомеханизированных дивизий, а до апреля 1944 года тот же путь с запада на восток проделали еще двадцать три дивизии. Активизация боевых действий Советской Армии настоятельно требовала таких мер. Это давало возможность союзникам добиться победы более легким путем. Красноречивые призывы Геббельса к тотальной войне, с которыми он выступил в берлинском дворце спорта, не могли удовлетворить насущных нужд фронта в вооружении и технике.

«Интересно, что было бы, — Думал Баумерт, — если бы здесь у нас вдруг неожиданно появился старый хитрый лис пустыни Роммель с пронзительным взглядом, в фуражке с автомобильными очками и маршальским жезлом в руках? Интересно, удалось бы ему зажечь солдат и возродить в них веру в возможную победу?» Между опорными пунктами обороны имелись участки ничейной земли шириной до пяти километров, на которых не было ни солдат, ни инженерных заграждений, ни минных полей. Роммель ничего не мог здесь изменить, так как дивизиям были выделены для обороны чрезвычайно растянутые участки местности, а легкие артиллерийские батареи должны были прикрывать своим огнем участки шириной от двенадцати до двадцати километров.

Гитлеровское командование имело здесь очень небольшие резервы в живой силе и технике, в то время как англо-американские войска уже сосредоточились в английских портах и получали конкретные боевые приказы (до этого они не один раз отрепетировали проведение будущей операции — даже с боевой стрельбой). Однако гитлеровский генералитет недооценивал не только общую политическую ситуацию, но и состояние боеготовности американских и английских солдат, их вооружение и военную подготовку.

И хотя Баумерт на основе собственных размышлений мог прийти к кое-каким выводам, он, естественно, не был в состоянии разгадать политическую игру верхов. Да и откуда ему было знать, например, что большая часть крупных нацистских руководителей уже тогда ясно понимала, что война ими бесповоротно проиграна, однако они хотели продлить ее как можно дольше, не обращая внимания на огромные жертвы. Рано или поздно, думали они, руководство устанет или же будет заменено новым, и тогда можно будет сколотить новую коалицию, направив ее против Советского Союза.

«Что будет, если противник высадится как раз на нашем участке побережья? — с беспокойством подумал Баумерт. Ответить на этот вопрос он, разумеется, не мог и широко зевнул. — Кто, когда и где именно отважится высадиться на побережье?»

— Эй, Вольф, ты меня прямо загонял!

Голос у Блетермана был очень противный. Баумерт встал и, отряхнув песок с брюк, слегка раскачиваясь, направился к машине. Пфайлер, стоя под маскировочной сеткой, давал какие-то указания командиру батареи — пожилому капитану по фамилии Мюллер. Капитан казался несколько испуганным и то и дело щелкал каблуками, внимательно слушая указания. Возразил он всего лишь один-единственный раз, сказав, что здесь не такие благоприятные условия, как в Уистреаме. Когда же майор строго спросил его, что он хочет этим сказать, капитан сразу же сник и тихо пробормотал что-то о неподготовленности солдат и о желаемой замене.

Для командира батареи капитана Мюллера день 28 мая 1944 года показался особенно несчастливым. Приложив руку к козырьку фуражки, он застыл по команде «Смирно», провожая майора. Так он стоял до тех пор, пока машина майора, подняв целое облако песка, не скрылась из глаз, подпрыгивая на ухабах.

Небольшой городок Уистреам расположился в устье Канского канала. Отсюда вдоль побережья вплоть до самого Курсёля тянется великолепный пляж с белоснежным песком. До войны население Уистреама насчитывало четыре тысячи человек. Во время летнего сезона оно подскакивало до двадцати тысяч за счет отдыхающих, приезжавших сюда купаться и загорать. Сейчас же в городке осталось не более четырехсот жителей, остальные уехали или эвакуировались, боясь, что это место может оказаться адом и бежать тогда будет уже поздно.

Оборонительный рубеж проходил прямо между жилыми домами: тут находились огневые позиции полевой и зенитной артиллерии и минометов, пулеметные гнезда, соединенные траншеями и ходами сообщения. Батареи крупного калибра размещались вокруг Гавра в готовности вести огонь в западном направлении. Время от времени сюда подходил из устья Сены миноносец, но обычно довольно быстро исчезал. Иногда появлялись рыбацкие лодки с установленными на них пулеметами, которые германское военно-морское командование реквизировало у населения для своих нужд. На них обычно перевозили смену артиллерийских наблюдателей, что несколько скрашивало однообразие повседневной жизни. Большинство элегантных вилл было заколочено и постепенно ветшало. В некоторых из них размещались штабы, караульные помещения, телефонные и радиостанции. Предпочтение отдавалось небольшим, но хорошо обставленным отелям.

Повсюду можно было видеть строительные отряды и группы из организации Тодта, которые облицовывали бетоном убежища и КП, оборудовали огневые позиции артиллерии, строили огневые точки. Инженерные подразделения устанавливали заграждения из колючей проволоки, минировали участки пляжа и дюны. Как грибы после дождя, вырастали таблички со скрещенными костями и черепом, над которым предостерегающе чернели два слова: «Внимание! Мины!»

Бернрайтер остановил машину у великолепного дома, окна которого выходили прямо на пляж. В этом доме размещался личный состав передового артиллерийского командно-наблюдательного пункта. Пфайлер обладал вкусом русского помещика старых времен и немецкого городского коменданта одновременно. Его КНП располагался в нескольких километрах юго-восточнее огневой позиции — на всякий случай на безопасном удалении от побережья, на котором мог высадиться десант противника.

Для себя лично майор облюбовал одну очень удобную виллу, в которой был готов жить до конца войны, сколько бы она ни продлилась. Чем больше вещей, принесенных из других вилл, собиралось в его комнатах, тем ретивее и жестче становились его патриотические чувства и соответствующие претензии к подчиненным.

Свой передовой КП он оборудовал по всем правилам инженерного искусства, украсив бетонные стены убежища фотографиями пушек крупного калибра, инженерных сооружений, а также портретами знаменитых командиров подводных лодок и летчиков-бомбардировщиков. В остальном же он рассматривал бетонные убежища как своего рода очень удобную, но редко используемую канцелярию.

Вилла Пфайлера не была связана с другими инженерными сооружениями. Организация Тодта строила инженерные сооружения где ей заблагорассудится, но только не там, где они были необходимы для войск, а старший инженерный начальник приказывал устанавливать минные поля там, где ему хотелось, но только не там, где их целесообразно было установить.

Машина остановилась, унтер-офицеры разошлись по своим углам, а майор Пфайлер спешно направился к своему денщику обер-ефрейтору Новотному, у которого всегда можно было найти что-нибудь вкусное. Трусость Новотного не знала границ, хотя там, где он обычно находился, никто никогда не стрелял. Стоило только ему услышать далекий разрыв бомбы или стрекотню счетверенного пулемета, как он моментально бледнел и трясся так, что тарелки и вилки, которыми он командовал, начинали постукивать друг о друга. Однако этот свой недостаток он с лихвой компенсировал припадками подобострастия перед своим командиром, которому он доставал всевозможные яства к столу, лишь бы только удержаться на своем месте и не попасть номером на батарею.

Баумерт пошел в канцелярию и по-дружески поздоровался с вахтмайстером Линдеманом. Ефрейтор Майснер предусмотрительно накрыл порцию макарон, оставленную для Баумерта, тарелкой, и они, еще не успев остыть, пришлись по вкусу унтер-офицеру.

Закончив есть, Баумерт положил все секретные документы, привезенные им с позиций, на свой письменный стол и тщательно зарегистрировал их в особой книге. Начальник штаба обер-лейтенант Клазен изъявил желание просмотреть эти документы.

Однако Баумерта уже не интересовали ни цифры координат, ни состояние огневых позиций и наблюдательных пунктов, ни ключи шифра, ни обеспеченность боеприпасами — все это казалось ему сейчас неважным: вот уже целую неделю он не получал писем от сестры Мартины. Как там она живет? Теплое чувство любви к сестре переполнило Вольфа. Со дня гибели отца прошел уже целый год, однако ни у него, ни у Мартины рана от этой потери все еще не зарубцевалась.

«Бедная Мартина, — думал Баумерт, — служит где-то на юге Франции. Кругом солдаты, которые смотрят на девушек, как звери на беззащитную дичь. Особенно если попадется такой, как Пфайлер. А кто за нее там может заступиться? Никто».

Достав из ящика стола лист бумаги, он начал писать письмо, в котором сообщил сестре, что раненая нога у него почти совсем не болит и скоро он перестанет хромать. Далее он писал о том, что канцелярская служба ему до чертиков надоела и он рвется на свежий воздух, к настоящим друзьям. Но все складывается по-другому, шефу втемяшилось в голову обязательно сделать из него офицера. А это значит, что снова придется сесть на ученическую скамью и зубрить тактику, баллистику, учиться работать на рации, ездить верхом, применять средства химзащиты, быстро и метко стрелять из пулемета МГ-42. Затем, после сдачи экзаменов, его произведут в офицеры; правда, тогда он станет получать больше денег, сможет больше посылать матери, и ей не нужно будет целый день гнуть спину ради куска хлеба при ее-то здоровье…

— А где командир? — спросил начальник штаба обер-лейтенант Клазен, войдя в канцелярию.

Баумерт встал и, как и подобает, ответил:

— Господин обер-лейтенант, он только что ушел к себе на квартиру.

Клазен взял несколько секретных бумаг и бегло просмотрел их.

За окном раздалось урчание мотоцикла. Баумерт подскочил к открытому окну и крикнул:

— Бюнгер, подождите! Заберите почту!

Начальник штаба уже подошел к двери, но остановился и сказал:

— Как только придет майор, немедленно сообщите мне.

— Слушаюсь, господин обер-лейтенант!

Баумерт снова сел за письмо. Добавил несколько бодрых слов со специальной целью — доставить удовольствие военному цензору, который будет читать это письмо:

«Мы здесь стоим на страже интересов Великой Германии. Пусть только янки или томми попытаются высадиться — мы им покажем. С любовью — твой брат Вольф».

В канцелярию вошел Бюнгер. Взяв со стола свежий номер фронтового иллюстрированного журнала, он углубился в чтение.

Вдруг Баумерта осенило, и он дописал:

«P. S. Береги себя, Мартина, никому из мужчин не доверяй. Всегда советуйся со мной. Не смейся, пожалуйста, это я пишу совершенно серьезно!»

Сложив листок, Баумерт положил его в конверт и написал номер полевой почты и фамилию адресата. Письмо получилось довольно толстое. Мартина будет рада.

— Бюнгер, держи вот это письмо и сигареты и обязательно отправь их сегодня же на полевую почту, — попросил Баумерт связного и, сложив секретные бумаги, сунул их в большой стальной сейф.

Среди этих бумаг не было ни секретных документов с координатами огневых позиций артиллерии, ни схем расположения наблюдательных пунктов и передовых наблюдателей, ни схем расположения долговременных оборонительных сооружений пехотных соединений. Все эти документы хранились особенно тщательно, а за их потерю во фронтовых условиях грозила смертная казнь.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

— Слушаюсь, господин генерал, я непременно передам господину командующему военным округом ваш привет и наши пожелания.

В трубке что-то затрещало, и лишь потом послышался ответ.

— Покорно благодарю, господин генерал.

Капитан Хассо фон Грапентин, начальник штаба полка, которым командовал подполковник Мойзель, положив трубку на рычаг аппарата, подошел к карте, висевшей на стене, на которой маленькими флажками были обозначены огневые позиции артиллерийских полков и подразделений береговой артиллерии. Взгляд капитана скользнул по линии побережья, достиг испанской границы и проследовал дальше через Пор-Вандр, Коллиур, Перпиньян, затем гладкую песчаную косу к Порт-ла-Нувель, где на мелководье почти уже два тысячелетия стояла старая римская башня. А дальше — город Нарбонн, где находился штаб дивизии, командиром которой был не кто иной, как генерал-майор Карл Фридрих Круземарк, у которого Грапентин только что отпросился по телефону съездить по служебным делам на три дня в Париж.

Из Нарбонна в Курсан вело прямое, будто прочерченное по линейке, шоссе, перерезанное в двух местах метровыми противотанковыми препятствиями с двумя узкими «окнами» для проезда машин.

«Ничего эти препятствия не значат ни сейчас, ни в случае заварухи», — с раздражением подумал Грапентин. Он вспомнил, как они на прошлой неделе ездили в Перпиньян и вместе с Мойзелем побывали там в одном частном заведении со странным названием, которое им показал Круземарк. Стояла страшная жара, и подвыпившего водителя так развезло, что Грапентину не оставалось ничего другого, как самому сесть за баранку, чтобы благополучно довезти командира домой. Водителю ефрейтору Грабиа и связному мотоциклисту было приказано ехать за машиной. До Нарбонна все шло хорошо. Вечер выдался лунный. И нужно же было случиться, чтобы перед самым городом мотоцикл на скорости сто тридцать километров врезался в противотанковое заграждение: от машины осталась груда искореженного железа. Грабиа разбился насмерть, его было невозможно узнать, а мотоциклиста доставили в госпиталь с многочисленными переломами и безо всякой надежды, что ему удастся выжить.

Скверная история. Однако Круземарк, получив необходимый в подобных случаях официальный рапорт, реагировал на него довольно своеобразно. Рапорт он тут же бросил в корзину для бумаг, сказав:

— Напишите, что мотоциклист погиб смертью героя при исполнении служебных обязанностей.

— И так далее и тому подобное… — пробормотал себе под нос Грапентин и усмехнулся: его эта история никак не коснулась.

Капитан потянулся. Фигура у него была несколько тяжеловата, лицо широкоскулое, с большим ртом. Благодаря медлительности и неторопливой манере разговаривать ему давали за тридцать, хотя на самом деле в конце апреля ему исполнилось всего лишь двадцать шесть лет.

В 1935 году он сдал экзамены на аттестат зрелости в одном привилегированном учебном заведении. От трудовой повинности его освободили, чтобы он мог закончить изучение права. После призыва в вермахт он попал на короткое время в Африку, а затем — буквально на несколько дней — на Восточный фронт. Благодаря связям своего папаши он в самом начале года был откомандирован во Францию в распоряжение командующего военным округом генерала фон Штюльпнагеля. Там он вступил в одну тайную организацию и с головой окунулся в работу.

Одернув френч, капитан направился к командиру и доложил ему, что строительство инженерных сооружений, возводимых на левом фланге полка, идет медленнее, чем было запланировано: чувствуется сильная нехватка цемента. Кроме этого, никаких новостей нет. А завтра утром он согласно приказу вместе с лейтенантом Тилем из 2-го артдивизиона уезжает в Париж.

Грапентин наморщил лоб под шапкой светлых волос, орлиный нос вздернулся.

Подполковник Мойзель кивнул, думая о своем. На участке полка инженерных сооружений было мало: всего несколько огневых позиций для противотанковых пушек да убежище для солдат — вот и все сооружения. В остальном самые обычные окопы, и только. Порывы ветра кидают тучи песка на орудия, снаряжение; оборудование в ящиках валяется среди виноградников. С февраля эта картина мало чем изменилась. В подразделения прибыло пополнение, но совершенно зеленое.

— Однако дивизия выполняет задачу, — утверждал, несмотря ни на что, Круземарк, понимая в душе, что эту дивизию нельзя и сравнивать со старой дивизией, которую он имел в июне сорок первого года в России, где ее осенью прошлого года разбили в пух и прах русские.

Гитлеровские дивизии, расположенные вдоль Атлантического побережья, были укомплектованы процентов на шестьдесят, причем состояли в основном из новобранцев и пожилых солдат. В довершение ко всему с боеприпасами и транспортом дело обстояло плохо. Многие дивизии из-за отсутствия транспорта теряли всякую мобильность.

Несмотря на то что участок обороны полка здесь, на юге Франции, неподалеку от Пиренеев, был великолепным, Мойзеля не покидало беспокойное чувство, которое впервые охватило его еще в июле сорок третьего года под Орлом. Появилось оно тогда вовсе не потому, что он был ранен, а из-за приказа командира артдивизиона, который он должен был передать солдатам своей батареи: «Подготовиться к рукопашной!» Если бы он тогда выполнил распоряжение своего шефа и снял все орудия с переднего ската высотки, ему бы удалось оказать противнику более серьезное сопротивление. А так он бесцельно потерял много солдат. Но не только это было причиной дурного настроения Мойзеля. «Мы удержимся во что бы то ни стало!» — крикнул он тогда в телефонную трубку командиру батареи, а сам вместе со своим штабом, не сделав ни единого выстрела по русским, которые перешли в наступление, побежал в тыл…

— Желаю вам, Грапентин, хорошего отдыха. Видимо, вы навестите кого-нибудь из своих старых друзей. — Голос у Мойзеля был глухой, вымученный: из головы у него никак не выходила старая история, случившаяся с ним под Орлом.

Свежее лицо капитана, выглядевшее так, как будто оно еще не было знакомо с бритвой, залило нежным румянцем.

— Покорнейше благодарю вас, господин подполковник! Навещу, если позволит время. Но думаю, что большинство моих друзей уже уехало на Восточный фронт.

— И не выпускайте из виду Тиля. Знаете, на этих молодых офицеров никогда нельзя… — И Мойзель протянул капитану руку.

— Господин подполковник, вы можете во всем на меня положиться, — сказал Хассо и отвесил подполковнику легкий поклон.

«Мне нужно поскорее выбросить из головы эту орловскую историю, — подумал Мойзель, — иначе с ума сойдешь».

Дизель-поезд бешено мчался на север, позади почти тысяча километров пути. Небо на востоке было окрашено багряным цветом. В купе первого класса стояла духота от табачного дыма. Но ничего — через час должен быть Париж.

Тиль открыл глаза и, моргая, начал постепенно возвращаться к действительности. Скоро Париж, о котором он не смел и мечтать… Подполковник Мойзель старался сделать так, чтобы каждый раз, когда его офицерам предоставлялась возможность поехать в столицу по служебным делам, они пожили бы там дня три, что, как он однажды добродушно заметил, явилось бы своеобразной компенсацией за отпуска, которые теперь отменены. И вот Тиль едет в Париж! И едет не с кем-нибудь, а с Грапентином, с которым, собственно говоря, и знаком-то только официально. В Париже для них даже забронирован помер в отеле, правда, номер бронировался для самого генерала Круземарка, которого в самый последний момент неожиданно переместили на новое место, и он попросил их получить для него на центральном складе полагающееся ему обмундирование.

Лейтенант встал и потянулся. Невольно он посмотрел на спящего капитана, который не только не снял сапог, но даже бесцеремонно положил их на плюшевую обивку дивана. Во время долгого ночного разговора капитан Грапентин разоткровенничался, заявив, что, по его мнению, война эта для них уже проиграна, а все военное руководство, в особенности фюрера, он лично считает не способным привести Германию к победе. Имеется лишь одна-единственная стратегическая уловка — заключить сепаратный мир с западными державами, а потом, собрав все имеющиеся в распоряжении страны силы, обрушиться на большевиков, что само по себе является великой исторической миссией германского рейха, другого пути нет…

Говорил капитан больше загадками и символами, но смысл их был довольно-таки ясен. В конце разговора Грапентин спросил:

— Ну, Тиль, а вы — сторонник борьбы до победного конца? Или вы, руководствуясь здравым смыслом, ориентируетесь на решение ближайших задач?

«Хорошо еще, — успокаивал себя Тиль, — что разговор этот шел с глазу на глаз. Правда, я все равно вел себя сдержанно и осторожно. Но если бы кто-нибудь нас подслушал, мне пришлось бы заплатить головой — хотя бы за то, что я тотчас же не донес на капитана в гестапо. А что, если он меня просто-напросто испытывал? Говорил он вроде бы убежденно, даже страстно, а мне казалось, что он совсем не способен на это. Интересно, для чего он все это мне рассказывал? Из легкомыслия? Неужели он не боится, что я могу рассказать об этом хотя бы своим друзьям? Черт знает что на уме у такого, как он: человека из богатой семьи и к тому же облеченного некоторой властью. У такою плебея, как я, нет ничего общего с ним, кроме серебряных петличек. Кто я такой? Зубрилка, получивший в декабре сорок второго года звание лейтенанта. Если останусь жив и никто меня не слопает, через полтора года стану обер-лейтенантом. При моем происхождении на большее и рассчитывать не приходится».

За окном между тем стало заметно светлее. «Не хватает только эскадрильи русских штурмующих бомбардировщиков — тогда наш поезд уж точно прибыл бы на конечную станцию». В окне уже замелькали пригородные домики.

Лейтенант слегка потряс Грапентина:

— Господин капитан, проснитесь! Подъезжаем!

«Через пять минут я буду в Париже!» Сердце Тиля билось учащенно. Перед поездкой он основательно проштудировал «Путеводитель по Парижу» Грибена. Теперь он собственными глазами увидит стальной шпиль Эйфелевой башни, белый сверкающий собор Сакре-Кёр на Монмартре, будет любоваться массивными башнями Нотр-Дама, которые уже восемь столетий стоят на земле, знаменитым обелиском на площади Согласия, взглянет на могилу Неизвестного солдата, постоит перед Триумфальной аркой, поглазеет на Дом инвалидов, да мало ли еще какие всемирно известные памятники можно увидеть там…

«Так мне, значит, надо найти «Лидо», — подумал Тиль. — Ладно, окажу Генгенбаху любезность и разыщу его знакомую — фрейлейн Дениз Дарнан. Она танцовщица, и Генгенбах от нее без ума. И все это после того, как он пролежал целых полтора месяца в госпитале на окраине Парижа».

Поезд медленно въехал под мрачные своды Северного вокзала. Стрелки часов показывали начало седьмого. Погода обещала быть отличной: как-никак конец мая.

— Представляю, как будут возмущены в отеле, когда вместо генерала с сопровождающими появятся только двое сопровождающих, — робко заметил Тиль.

— Вы имеете в виду заказанный для генерала люкс? Предоставьте это дело мне, — холодно сказал Грапентин.

Через четверть часа они уже входили в холл «Гранд-отеля». Капитан, видимо, чувствовал себя здесь своим человеком: он небрежно бросил администратору несколько коротких фраз на хорошем французском языке и сразу же прошел в номер, забронированный для генерала Круземарка.

У лейтенанта Тиля даже дыхание перехватило: облицованные мрамором стены, паркет, покрытый толстыми коврами, великолепные зеркала — все это ошеломило его. Вся его жизнь до армии прошла в стенах отчего дома в обстановке чрезвычайной скромности. Даже учеба в институте не внесла особых изменений в жизнь Тиля. За время учебы ему так и не удалось заглянуть в жизнь богачей. Во время польской кампании он ничего не видел, кроме разрушенных крестьянских домов. Оказавшись во Франции, он сначала жил в казарме. А что он мог видеть в России — разбитые и сожженные города, бункеры, которые строили немецкие солдаты, или же отрытые на скорую руку убежища? И так на протяжении двух с половиной лет. Замок Ля Вистул показался ему по-настоящему сказочным, но этот «Гранд-отель» не поддавался никаким сравнениям!

«А отель «Амбассадор», должно быть, еще богаче и элегантнее. Все здесь для удобства людей, — подумал Тиль, — но для людей особой категории…»

Лейтенант присел на край широкой французской кровати, решив, что, если ему придется жениться, он обязательно приобретет себе именно такую кровать с матрацами и высокими деревянными спинками.

Вдруг дверь отворилась.

— Боже мой, вы еще не готовы! — удивился Грапентин. — Нам необходимо сегодня же уладить все наши служебные дела.

— Я сейчас, господин капитан! — Тиль пошел в ванную и быстро умылся холодной водой.

— Вы подумали о нашем ночном разговоре? — спросил Грапентин, закуривая сигарету.

«Опять опасный поворот, — подумал лейтенант. — Я не могу утверждать, что эта война предоставляет нам огромные шансы, но зачем об этом говорить… к тому же с человеком, которого я в общем-то плохо знаю». Тиль уткнулся лицом в полотенце, чтобы капитан не заметил его ухмылки.

— Ну, оставим это на потом. Можно поговорить сегодня ночью.

В военную комендатуру, находившуюся неподалеку от оперы, они пришли в числе первых.

На центральном вещевом складе для господина генерала был получен отрез габардина, подкладка для зимней шинели и бобровый воротник, а также четыре пары великолепных лайковых перчаток и хромированные шпоры без колесиков.

На одной из узеньких улочек Монмартра на стене дома Тиль без особого труда прочел обрывки плаката, вывешенного еще весной сорокового года: «Мы победим, потому что мы сильны!» 13 июня капитулировал гарнизон Парижа, а 22 июня — вся французская армия. С тех пор флаг со свастикой развевается над Парижем. В «Молин руж» каждый вечер пели Ив Монтан и Эдит Пиаф, а на улицах выстраивались длинные очереди за несколькими фунтами картофеля или за другими продуктами, выдаваемыми только по карточкам, да и то в таком количестве, что ими невозможно было накормить даже маленького ребенка. Двадцать франков приравнивались к одной имперской марке. В Нормандии можно еще было с грехом пополам кое-что сэкономить и считать себя счастливым по сравнению с жителями Марселя, у которых, кроме цветов, ничего не было. Средний француз каждое утро читал газету «Л’ёвр», издаваемую Марселем Деа, одним из главных коллаборационистов, а по вечерам старался, пробившись сквозь помехи и шумы, послушать лондонскую Би-Би-Си.

В июне 1941 года французы приуныли, узнав о нападении гитлеровской Германии на Советский Союз. Это известие легло на их плечи огромной тяжестью, а стрелки на шкале вероятностей день ото дня все больше и больше склонялись к сомнению. После разгрома гитлеровцев под Сталинградом снова появилась Надежда и еще больше окрепла Смелость. Движение Сопротивления набрало новую силу…

Прогуливаясь по городу, Тиль жадно впитывал все увиденное и услышанное. (Вечером Грапентин бесшумно вошел в комнату лейтенанта, распространяя пикантные, щекочущие ароматы ночного Парижа. Заслав патрон в патронник своего пистолета, Хинрих Тиль был готов следовать за капитаном куда угодно.)

Капитан шагал уверенно, как человек, который знает, чего он хочет. Дошли до оперного театра, перешли на другую сторону и свернули в какую-то боковую улочку. Тиль шел рядом, время от времени останавливаясь перед каким-нибудь памятником.

«Такая красота, — думал лейтенант, — а этот Грапентин проходит мимо. Впрочем, он здесь жил почти полгода и все это видел. Любопытно, куда он меня сейчас тащит? «Ле Дож» — звучит как-то по-южному, как будто имеет какое-то отношение к Венеции».

Дверь вела в ярко освещенный вестибюль, за ним виднелся овальный зал из стекла и стали. Официанты во фраках и с галстуками «бабочкой». Гражданские в шикарных костюмах и военные в парадной форме. Рыцарские кресты и жемчужные ожерелья. Экзотично одетые музыканты играли южноамериканское танго. Шикарные дамы в открытых платьях прижимались к мужчинам в военных френчах, на груди которых красовались нашивки за ранения и значки участников рукопашных боев.

Грапентин повернулся к какому-то расфранченному лейтенанту, кивнул ему и, не оглядываясь, пошел по широкой лестнице на следующий этаж. Освещение здесь было более интимное.

Мужчина во фраке показал капитану на один из столиков. Капитан отрицательно покачал головой и пошел в противоположный угол, где за последним столом сидел господин в темно-сером костюме.

— Добрый день, дорогой Хассо. Ты точен, как первая волна бомбардировщиков «Ландкастер» над Северным морем. — Незнакомец по-дружески пожал капитану руку.

— Я тебе уже говорил по телефону, что приведу своего нового друга. Вот он, познакомьтесь: господин Тиль из Берлина. В настоящее время обитает на французской Ривьере.

— Очень рад, Дернберг.

Обстановка была непривычной для Тиля, и он чувствовал себя неловко. Он пытался определить положение и чин незнакомца, но, так и не угадав, сказал:

— Почту за честь…

Все трое сели. Пододвинув стоявшие на столе бокалы, незнакомец, ловко обернув бутылку салфеткой, наполнил их шампанским. Отвесив друг другу легкий поклон, они выпили.

Тиль украдкой наблюдал за незнакомцем. Этот Дернберг был похож на киноактера, который привык играть роли героев: высокий, черноволосый, с лучистыми глазами и мягким женственным ртом. Голос у него был тихий и приятный, а произношение, как у настоящего жителя Вены.

Капитан и незнакомец заговорили о своих общих знакомых, упоминали много разных имен, часто говорили намеками. Краем уха лейтенант слушал разговор, а сам поглядывал на танцующих, стараясь понять, чем живет этот город, а заодно полюбоваться очаровательными парижанками.

— Пройдет несколько месяцев, и тогда у меня в руках будут все шансы для следующего повышения… — как раз проговорил Грапентин.

«Ага, — подумал Тиль, — он решил показать, что начштаба полка действующей армии фигура крупная. Выходит, чтобы стать старшим офицером, необходима поддержка сверху. Как все-таки хорошо тому, у кого есть связи!..»

Разговор оборвался. У Тиля было такое ощущение, что капитан и его собеседник не прочь остаться вдвоем.

— Господин капитан, если вы разрешите, я немного пройдусь? — спросил Тиль.

— Мы здесь не на службе. — Грапентин доброжелательно кивнул Тилю, который, отвесив поклон, медленно пошел к танцевальной площадке.

— Крепкий парень и производит приятное впечатление, Хассо, не так ли?

— Я его еще недостаточно хорошо знаю, во всяком случае он не глуп. Кстати сказать, входил в олимпийскую сборную. Он нам вполне может пригодиться.

— Ты мне об этом еще по телефону намекнул. Но давай-ка еще раз подытожим, чем мы располагаем, — сказал Дернберг. — Мы с тобой решили прошлый раз, что тебя необходимо перевести в дивизию Круземарка, чтобы ты мог приглядывать за генералом — человеком с огромными связями в самых высших сферах.

— Как начальник штаба полка я слишком далек от штаба дивизии, Курт.

— Ты, конечно, прав. Но все важные должности в штабе Круземарка заняты, и заняты, нужно сказать, людьми, которых он сам подбирал, так что нам пока нелегко пристроить к нему своего человека. — Дернберг быстро оглянулся, но за соседними столиками никого не было.

— Да, мне удалось выяснить, — продолжал Грапентин, — что генерал очень дружен с командиром второго артдивизиона Альтдерфером, — вот, я думаю, с чего нужно начинать.

— Альтдерфер? — Дернберг на секунду задумался, а затем сделал жест, словно хотел что-то стереть из памяти.

— Тиль, как командир штабной батареи, может свободно следить за всеми разговорами Альтдерфера, которые тот ведет по телефону. А почему бы кое-какие из них и не расшифровать?

— Я твоему лейтенанту обязательно устрою политический экзамен. Хотя бы небольшой. Ты уверен, что он согласится действовать с нами заодно?

— Я думаю, ему не остается ничего другого, — Грапентин улыбнулся. — Я уже подготовил его. Немного… Вернее, просто прощупал…

— А вот и он.

Проводив молодую даму, с которой танцевал, на место, Тиль не спеша шел к столику.

Дернберг поднял свой бокал и, посмотрев лейтенанту в глаза, любезно произнес:

— За ваш дебют в Париже.

Все трое выпили.

— Господин фон Грапентин только что дал вам превосходную характеристику.

— Не понимаю… — удивился Тиль.

— Тут нечего понимать: просто он по-товарищески хорошо отозвался о вас. — Губы Дернберга расплылись в улыбке. Он крепко сжал стоявший перед ним бокал с шампанским.

Тиль уставился на Дернберга. Его охватило точно такое же чувство, какое ему однажды пришлось испытать в рукопашной схватке, когда противник стиснул его шею руками. Ужас смерти был так велик, что придал Тилю огромную силу, но противник все же оказался сильнее. Тиль чувствовал его явное преимущество. В этот момент поблизости разорвался снаряд, и взрывная волна разбросала их в разные стороны. Когда Тиль опомнился, его врага нигде не было видно. Однако в душе остался страх. Смертельный страх… Точно такой же страх охватил его и сейчас…

Лейтенант полез в карман и, достав платок, вытер взмокшую шею. Затем разговор зашел о ходе оборонительных работ вдоль побережья, о потопленных кораблях, об убежищах для подводных лодок. Но очень скоро эти разговоры наскучили Тилю.

Тиль был чуть ли не разочарован, когда увидел на Елисейских полях вместо шикарного варьете, похожего на берлинский «Зимний сад» или «Скала», относительно небольшой ресторанчик с крошечной сценой и очень интимным освещением. Это и был «Лидо».

Тиль сел за столиком рядом со сценой, заказал бутылку вина и осмотрелся. Так вот он, значит, каков этот бар; говорят, что перед тем, кто хоть раз выступил на его сцене, открыты двери любого варьете мира. Однако во время войны такие утверждения, по-видимому, не имеют смысла.

После обеда Тиль сказал капитану Грапентину, что вечером он собирается в бар, чтобы передать привет от Генгенбаха одной его знакомой танцовщице. Лейтенант несколько удивился, когда Грапентин поинтересовался именем танцовщицы, а потом, поразмыслив, заявил, что тоже придет в бар, но попозже — часов в одиннадцать, так как у него масса служебных дел: сегодня ему необходимо побывать у начальника военного округа по поручению генерала Круземарка.

Тиль невольно подумал о том, что, возможно, капитан снова хочет встретиться с Дернбергом и поговорить с ним без свидетелей. Интересно, кто такой этот Дернберг? Почему он так независимо себя ведет?.. А завтра утром они сядут в поезд и вернутся в Нарбонн. Жаль.

Тиль беспокоился о том, узнает ли он мадемуазель Дарнан по описанию Генгенбаха.

Сначала на сцене выступал иллюзионист: он показывал всевозможные карточные фокусы, вытаскивал из цилиндра пышные букеты бумажных цветов и прочее такое. Раздались аплодисменты. Оркестр заиграл что-то новое. На сцену выпорхнула красотка в сверкающем трико, которая выделывала головокружительные трюки, словно демонстрируя этим, что на нее закон силы тяжести не распространяется. Аплодисменты стали горячее, на сцену полетели пачки сигарет, которые подобрал партнер красотки по номеру.

Затем выступила небольшая балетная группа миловидных девушек, исполнивших танец с вуалями, которые нисколько не скрывали всех их прелестей, что достаточно возбуждающе подействовало на сидевших в баре французов и господ офицеров вермахта и СС.

«Одна из танцовщиц и должна быть Дениз, если, конечно, она вообще выступает сегодня», — размышлял Тиль. Лица у девушек были похожи на одинаковые улыбающиеся маски. Все они подмигивали, бросали в публику недвусмысленные взгляды. Ничего не поделаешь, — каждый живет, как умеет, особенно в это время. А сколько еще продлится «это время»?..

Западные союзники русских в полной боевой готовности все еще преспокойно отсиживались на Британских островах, посылая на немецкие города свои бомбардировщики со смертоносным грузом.

Высадившись в ноябре сорок второго года в Алжире и Касабланке, американцы приблизились к Европе. Некогда крикливо разрекламированная фашистами ось Берлин — Рим — Токио с высадкой союзников в Италии оказалась переломленной, а дуче по милости Гитлера стал фактически гауляйтером Ломбардии. После неудач, которые потерпели итальянские фашисты, и на солнечном юге Европы обозначились признаки близкого краха. Попав во Францию, Тиль начал понимать это.

На лицах танцующих девушек, несмотря на профессиональные улыбки, читалась отчужденность и ненависть. Именно это видел Тиль, а не призывы к постельным радостям.

Ножки взлетали вверх. Крохотные набедренные повязки блестели серебром. Газовые вуали, которые танцовщицы держали в руках, трепетали, словно огненные флаги. Взоры присутствующих скрестились на одном-единственном крохотном кусочке блестящей материи, прикрывавшем наготу. А на лицах девушек — застывшая маска. Они или другие такие же вот так танцуют или поют, а потом гремит выстрел — и на следующий день сообщается, что кто-то пропал без вести…

Каскад аплодисментов. Девушки поклонились и сбросили с себя вуали. И вновь на сцену полетели сигареты, деньги. Затем занавес опустился.

Господин во фраке налил Тилю вина, объяснив, что расплачиваться за ужин можно как марками, так и франками.

Тиль спросил, как пройти за кулисы. Официант слегка улыбнулся и показал жестом в сторону гардероба.

— Ах, вам нужна мадемуазель Дарнан? Один момент!

Танцовщицы, накинув на плечи пальто, столпились вокруг кастрюли с картофелем, сваренным в мундире. Это был дополнительный паек, предоставленный оккупационными властями служителям искусства.

— Дениз! — крикнула громко какая-то женщина, без стеснения разглядывая Тиля.

От стола с кастрюлей отошла стройная девушка с каштановыми волосами и печальными серыми глазами, с лицом мадонны.

— Господин офицер желает с тобой поговорить, — сказала ей женщина.

— Мосье… Вы делаете мне честь… — с заученной вежливостью произнесла девушка.

Желая остаться без свидетелей, лейтенант отошел в сторону.

— Извините меня, пожалуйста, — заговорил он по-немецки, — моя фамилия Тиль. Вы говорите по-немецки? А то знаете, я так плохо говорю по-французски…

— Немного, — кивнула девушка. Голос у нее был грудной и хрипловатый от курения.

— Меня прислал обер-лейтенант Генгенбах.

Стоило только Тилю произнести эти слова, как девушка сразу же преобразилась, стала естественнее и мягче. Трудно было представить Генгенбаха рядом с этой девушкой.

— Он просил передать вам самый сердечный привет.

— Как он себя чувствует? Где он сейчас?

«Что это? Обычные ничего не значащие вопросы или же за ними скрывается особый смысл? «Где он сейчас?» Ответ на подобный вопрос граничит с разглашением военной тайны».

Пожилая женщина — помощник режиссера — между тем выкрикнула:

— Внимание! Внимание, девочки!..

Затем последовал поток слов, из которых было ясно, что она призывала танцовщиц приготовиться к следующему выходу на сцену.

— Можно нам поговорить с вами после представления, мосье?

— Да, разумеется, только когда и где?

Дениз объяснила, что в четверть двенадцатого она будет ждать Тиля у входа в артистическую. И все сразу же пришло в движение: замелькали руки, ноги, бедра танцовщиц.

Оркестранты извлекли из своих инструментов темпераментную испанскую мелодию — огневое фанданго. После этого на сцену вышел эквилибрист.

Хассо фон Грапентин был уже в зале. Он налил себе вина и залпом выпил его. Его лицо в свете софитов казалось бледным. Следующим номером был канкан.

Лейтенант кивнул Грапентину и стал разыскивать глазами Дениз. Мелькали быстрые ноги танцовщиц. Каждое движение было тщательно отработано. Дениз — вон она… Она уже в третий раз бросила беглый взгляд на Тиля.

«Боже мой, какая она красивая, — подумал Тиль. — Интересно, сколько ей лет? Не больше двадцати!»

— Которая из них? — спросил Тиля капитан.

«Почему мне так не хочется показывать ему Дениз? Возможно, он и сам ее найдет, вон она снова смотрит на нас».

Когда танцовщицы уже раскланивались, лейтенант спросил Грапентина:

— О чем вы меня спрашивали, господин капитан? Я вас не понял.

— Я спрашивал, какая из девиц — знакомая Генгенбаха? — Губы Грапентина вытянулись в узкую полоску, взгляд стал насмешливым.

— А… сейчас… — Тиль повернулся к сцене. — К сожалению, они уже скрылись за кулисами.

— С меня хватит. Вы не собираетесь уходить?

— Извините, господин капитан, но я обещал девушке, что…

— Раз обещали, я ничего не имею против.

Тиль с облегчением вздохнул. Все вышло проще, чем он думал. Перед уходом капитан заказал еще одну бутылку вина и весь счет оплатил сам.

«Интересно, откуда он достает франки? — удивленно думал Тиль. — Вот уже второй раз приглашает меня, расплачивается».

Следующий номер назывался литературным — был рассказан пошлый анекдот на немецком языке. Офицеры бурно реагировали на него, покатываясь со смеху, и колотили себя по ляжкам.

— Вы довольны вчерашним вечером? — спросил капитан.

В тоне, каким был задан этот вопрос, Тиль снова почувствовал что-то опасное, похожее на вылазку вооруженного до зубов противника.

— Да, конечно, было очень интересно. Скажите, пожалуйста, кто такой этот господин Дернберг?

— Мой хороший друг, работает здесь в Париже в одной полувоенной организации. Потом поговорим об этом. Я думаю, вам это будет полезно.

Видимо, что-то в тот день расстроило капитана, так как он был нервознее, чем обычно. Грапентин стал прощаться. Они договорились встретиться на перроне самое позднее за минуту до отправления поезда. Посоветовав Тилю ни на секунду не расставаться со своим пистолетом, он ушел из бара.

Войдя в комнату, Дениз сняла с головы платок, в котором шла по ночному Парижу, повязанная на манер бретонской крестьянки.

— Не поймите меня превратно. Сейчас в Париже столько патрулей, что лучше… В другом месте нам вряд ли удалось бы спокойно поговорить.

Пока она кипятила на спиртовке чай, Тиль осмотрелся. В комнате стояли кровать, стол, несколько стульев и шкаф. В нише стены — кухонная плита. На стене цветная репродукция, на которой был изображен парусник в бурном море. Возле окна, закрытого шторой светомаскировки, — цветочная стойка с вьющимся растением.

«Только ни на секунду не расставайтесь со своим пистолетом!» — вспомнил Тиль предостережение капитана. Лейтенант расстегнул портупею и положил вместе с кобурой на стул возле себя.

— Господин Генгенбах хороший человек, — заметила Дениз.

— Отличный, — согласился Хинрих.

— Он был у нас на представлении два раза и оба раза провожал меня домой. Как-то мы гуляли с ним в Булонском лесу. Он такой серьезный человек.

«Наверное, придется рассказать Генгенбаху о том, какая уютная комнатка у Дениз, — подумал Тиль. — До прогулки в Булонском лесу у нас с ней дело не дойдет: нет времени. За несколько дней второе платоническое тет-а-тет…»

— У вас очень уютно, мило, — произнес он вслух. — А такого чая я давно уже не пил.

— Герхард Генгенбах у меня здесь ни разу не был. — Серые глаза Дениз чуть-чуть улыбнулись.

«Значит, они, по-видимому, довольствовались какой-нибудь простенькой гостиницей», — с неприязнью подумал Тиль и сам удивился, что ревнует Дениз к другу.

— Для меня он как брат… — сказал он.

— Можно вас кое о чем спросить?

«Сейчас она попросит меня рассказать ей подробнее о Генгенбахе. Придется рассказывать, какой он великолепный товарищ. А все-таки жаль, что между ними что-то есть», — подумал Тиль про себя, а вслух сказал:

— Да, да, разумеется.

— Вы давно знаете своего друга?

— Сюда он попал после ранения на Восточном фронте. Когда он был в Париже, ему присвоили звание обер-лейтенанта, сейчас он у нас командует батареей.

Дениз покачала головой:

— Я имела в виду не его, а господина, вместе с которым вы сегодня сидели в баре, — капитана фон Грапентина.

— Он вас тоже провожал домой? — не удержался Тиль от колкости.

— Я его знаю давно. В нашем заведении он был частым гостем, когда служил в штабе начальника военного округа.

— Я знаю это, — растерянно произнес Тиль. — Он любитель опекать… ну… помогать людям.

Спокойным движением Дениз наполнила чашки чаем.

— Любит помогать людям? — повторила она слова Тиля без особого нажима, довольно спокойно. — Я бы не сказала. Скорее наоборот.

— Я знаю капитана совсем недавно.

— Вчера вы были с ним в «Ле Дож», не так ли?

Тилю стало жарко.

Дениз снова рассмеялась:

— Одна моя подруга видела вас там в обществе некоего господина Дернберга, только и всего. — Она подошла к радиоприемнику и, покрутив ручку настройки, нашла танцевальную музыку. — В «Лидо» более приличная публика…

А Тиль сидел и думал: «Ну и Дениз! Знает Грапентина, знает Дернберга. Может быть, даже знает, чем именно занимается этот Дернберг. Один из них разговаривает со мной о необходимости смещения Гитлера, но только с глазу на глаз. Другой восторгается моими солдатскими достоинствами, а что он о них знает? Любопытно, откуда Дениз знает их обоих? Только по «Лидо»? Или же по разговорам в постели?»

Лейтенанту стало как-то не по себе. Однако ему очень хотелось как можно больше узнать о Дениз.

— Послушайте, я приехал к вам как друг Герхарда Генгенбаха, и только. И относитесь ко мне, пожалуйста, как к другу Генгенбаха, а этого Дернберга я до вчерашнего дня и не знал вовсе.

Дениз посмотрела на Тиля долгим испытующим взглядом.

«Интересно, что за человек? — спрашивала она себя. — Я о нем абсолютно ничего не знаю. Сегодня в первый раз увидела его в гардеробе «Лидо», когда он так вежливо и просто, безо всякого арийского чванства разговаривал…» В тот миг с ней что-то произошло — ее словно током пронзило, все в ней вдруг как-то странно ожило, и она так и осталась в состоянии возбуждения и ожидания. За полчаса по ночному Парижу они дошли от «Лидо» до ее квартиры. По дороге болтали о программе варьете и прочих пустяках, а в ее душе происходило что-то такое, чего она никогда не испытывала. Она пыталась как-то понять, почему ее так потянуло к этому Хинриху Тилю, которого прислал к ней Генгенбах. Генгенбах похож на порядочного человека. Значит, и на его друга тоже можно положиться… Профессия Дениз заставляла ее встречаться со многими мужчинами.

«Любовь с первого взгляда? — думала она. — Когда это случалось с кем-нибудь из моих подруг-танцовщиц, другие только смеялись: «Начиталась романов, бедняжка!» И вот теперь это случилось со мной. А ведь я не имею права сделать ни одного лишнего шага, потому что это может помешать нашему делу. И надо же было мне влюбиться! И в кого? В немецкого офицера, оккупанта! Ведь это враг! Ну что я за дуреха! И жизнь мне кажется теперь иной… Все иное. Я пригласила его к себе домой, хотя о его друге Генгенбахе все давным-давно переговорено. И все это сделала я сама! Впервые с тех пор, как я стала работать во имя нашего общего дела, я привела к себе мужчину. Простят ли мне такое?»

Дениз чувствовала, что не хочет ни о чем думать, хочет быть нежной и доброй по отношению к этому рослому юноше, хочет гладить его волосы, целовать его. Она затрепетала от одной только мысли, что Тиль может обнять и поцеловать ее в губы…

«Ну где моя осторожность? Ведь он, может, заодно с этим Грапентином и Дернбергом. А что, если они-то и подослали ко мне этого красивого парня? Специально подослали». Оба они хорошо знали ее, но теперь, возможно, захотели иметь явные улики, доказательства… Дениз незаметно тряхнула головой, словно стараясь сбросить с себя мучившие ее сомнения.

Лейтенант встал и, поклонившись, пригласил девушку танцевать. Танцевали молча, под мелодию, лившуюся из радиоприемника.

Девушка, с которой он сейчас танцевал, ничем не напоминала ему ту Дениз, которая, почти обнаженная, с развевающейся вуалью, танцевала фанданго и канкан.

«А сейчас у нее в программе пикантное приключение. И именно со мной? — думал Тиль. — А ведь в баре сидели позначительнее лица, у которых и деньги, и связи, и даже интересная информация. Все это как-то не вяжется… Какая упругая у Дениз грудь!..

Ее подруга видела меня с Грапентином и Дернбергом, а сегодня за кулисами она познакомилась со мной. Случайно ли это? Интересно, кто живет в соседней комнате? В крайнем случае — оружие при мне, вот только спустить предохранитель… Нужно пить чай, танцевать и ни о чем не думать. А как горят щеки Дениз, и вся она такая теплая. Почему надо думать только о самом плохом. Потому что идет война? Войну олицетворяем мы, немцы. Значит, в глазах Дениз я — ее заклятый враг… А любовь? Любовь должна считаться с национальностью? И с тем, оккупант ты или побежденный? Любовь в оккупированном Париже… А собственно, что такое любовь? Особенно для тех, кто сидит в окопах и каждую минуту ждет смерти. Может, это драгоценный дар, плата за минуты животного страха или бездумной смелости? Награда за все, что дается в жизни с таким трудом. С девятнадцати лет я был профессиональным спортсменом. Любить тогда запрещал тренер. Любовь могла отрицательно повлиять на спортивные результаты. С сентября тридцать девятого года я стал солдатом. Война тоже против любви. О какой любви может идти речь, когда кругом кровь, разрушение, смерть…»

Вдруг Тиль почувствовал на своей щеке что-то горячее, мокрое.

— Дениз, вы плачете?

— Я боюсь вас. — И она спрятала свое лицо на его плече.

— Дениз, что с вами?

— Ничего, абсолютно ничего, — совсем тихо ответила девушка. — Дернберг служит в СС, он штурмбанфюрер СД. Орудует в Париже.

Тиль нахмурился, и глаза его сузились.

«Значит, Грапентин и Дернберг заодно. Кое-что проясняется. Выходит, что встретились они отнюдь не случайно. Что они затевают? Но эта девушка? Она вся дрожит от страха».

— Дениз, скажите, вы знаете Дернберга только по «Лидо»?

— Уж так получилось, что… — девушка отвернулась.

Лейтенанта охватило такое чувство, какое бывает у солдат перед тем, как подняться во весь рост и идти в атаку.

— Он тогда был еще майором абвера, — как-то глухо проговорила Дениз.

«Абвер?!» — удивился в душе Тиль, он мало что знал об абвере.

Они внимательно посмотрели друг на друга. Дениз видела открытый взгляд Хинриха, который говорил о том, что ему нечего от нее скрывать.

Лейтенант Хинрих Тиль, артиллерист, почти ничего не знал об абвере, германской военной разведке, и тем более не имел ни малейшего представления о проделках шефа этой разведки адмирала Канариса; не знал он и о секретном приказе фюрера, подписанном 18 февраля 1944 года, о создании особой разведывательной службы в рамках министерства имперской безопасности во главе с руководителем СД Шелленбергом, который, как и шеф гестапо Хайнрих Мюллер, подчинялся самому Кальтенбруннеру. В аппарате Канариса имелась спецгруппа полковника Хансена, о существовании которой Тиль, разумеется, не мог знать. Единственное, что он чувствовал в тот момент, так это то, что Дениз беспокоится за него по причине, о которой можно только догадываться.

Мелодия из радиоприемника все плыла и плыла, но они уже не слышали ее. Они остановились и обнялись. Руки Дениз коснулись его волос, гладя их, а он крепко прижал ее к себе. В этот миг для них не существовало ни Парижа, ни войны, ни голодовки, ни приказов. Были только глаза, которые отражались в глазах другого. Губы девушки были чуть-чуть приоткрыты. Канула в небытие попранная врагом оккупированная страна, забыты танцы в «Лидо», и даже мысль о расставании, которое наступит утром и разделит их на добрую тысячу километров, тоже была забыта.

Все было так естественно, они всецело принадлежали друг другу — здесь, сейчас, в этой мансарде… А завтра? Что будет завтра, этого не знал никто. А потом, об этом сейчас не хотелось да и невозможно было думать.

Лейтенант поднял Дениз на руки, она обвила его шею. Когда он положил ее на постель, она открыла глаза, которые излучали любовь и счастье. Хинрих потушил свет.

«Что же я делаю? — мелькнуло на миг в его голове. — Герхард Генгенбах — мой друг, а я? Но ведь я у него ничего не отнимаю — Дениз никогда не принадлежала ему».

— Милая, — зашептал он девушке на ухо, — я люблю тебя, и никто не имеет права помешать нам…

Постепенно звезды на небе стали бледнеть. Хинрих и Дениз лежали рядом. Он с жадностью вдыхал запах ее кожи, внимал ее словам, каждое из которых было похоже на нежное прикосновение, хотя смысла он иногда и не понимал. Когда же девушка произнесла фамилию Дернберга, Хинрих открыл глаза — сна как не бывало. Над крышами домов занимался бледный рассвет.

«Не опоздать бы на поезд! — мелькнуло в голове. — Грапентин, наверное, уже на вокзале».

Он встал, оделся. Девушка внимательно следила за каждым его движением. Прощаясь, они молча расцеловались, не произнеся ни слова о будущем, которое было непостижимым.

Спускаясь по ступенькам вниз, Тиль, казалось, еще слышал предупреждающий голос Дениз: «Помни, что Дернберг убийца, на его совести не одна жертва. Береги себя!»

Улицы города были похожи на серые пустые коридоры, которые не радовали глаз.

С капитаном Грапентином Тиль столкнулся в вагоне перед дверью купе. Капитан встретил его понимающей улыбкой. Этот барон Хассо фон Грапентин — секретный сотрудник абвера и СД — был, по-видимому, заслан в Париж, да и вообще на побережье Средиземного моря, с секретным заданием. И это он говорил о необходимости отстранения Адольфа Гитлера от власти?!

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Передав приказы девушке-делопроизводителю, гауптвахтмайстер штабной батареи Тони Кемпен зашел к Рорбеку. На службе приходится оказывать друг другу разные услуги. Особенно у этого Ганса Рорбека — всегда какие-нибудь просьбы.

Сейчас, когда все офицеры уехали в штаб полка на командно-штабные учения, ничто не должно было помешать Рорбеку съездить на свидание. Прежде всего, разумеется, необходимо разделаться с бумагами. Ну да он их попросит отправить Тони Кемпена из Шварцвальда, который слов на ветер не бросает: уж если он что пообещает, то обязательно выполнит.

Ганс Рорбек сел в небольшую машину и поехал. Удивительно, до чего здорово все складывалось: у Мартины сегодня весь день свободный, учение продлится до самого вечера, значит, даже Альтдерфер и тот не сможет помешать им.

Часовой, стоявший перед штабом дивизии, молодцевато отдал честь. Какой-то обер-лейтенант, небрежно коснувшись козырька фуражки, исчез за дверью отеля.

Радиотехник свернул в боковую улицу. Через несколько минут на тротуаре показалась Мартина Баумерт в форменном берете с кокардой. В одной руке она держала полевую сумку, в другой — конверт.

— Письмо от брата получила! — сияя от радости, сказала она и села в машину рядом с Гансом.

Рорбек дал газ и помчался, чтобы кто-нибудь случайно не заметил его в последний момент и не помешал его прогулке.

Машина мчалась на бешеной скорости. Равномерно гудел мотор. Улица была гладкой как зеркало. Навстречу им неслись корявые платаны, тисы, оливковые деревья, раскачиваемые порывами влажного мистраля, дувшего с Лангедока и отгонявшего вереницу облаков к видневшимся вдали вершинам Южных Пиренеев.

Сделали небольшой крюк, объехав Карркасонн. Мартина не переставала восхищаться красотой средневековых построек.

— Ты не хочешь прочесть письмо?

Она нежно прижалась к Гансу:

— Потом. Сейчас я с тобой.

Мимо, сигналя, промчался грузовик. Попадались крестьянские двухколесные повозки, запряженные мулами. Довольно-таки мирная картина.

«Что же будет, если союзники высадят здесь свой десант? — невольно подумал Рорбек. — Место для этого вполне подходящее. В тылу действуют маки, особенно в районе Тулузы. В Альпах — добровольцы. В первую очередь англичанам и американцам придется сбросить французским патриотам оружие и боеприпасы. Авиация противника вообще значительно усилила свою активность. Под покровом темноты сотни самолетов пролетают над территорией Южной Франций».

— Ганс!

— Да… — Рорбек вернулся к действительности.

— Я очень люблю тебя.

— Как жаль, что я не могу тебя сейчас обнять: руки заняты.

— А ты?.. — Она прижалась к нему.

Над капотом мотора вырастала сверкающая громада горы, покрытой глетчерами и снежными полями.

Рорбек затормозил. Узкая дорога вилась кверху, где находилась резиденция начальника базы, которому надлежало передать пакет, а затем — полная свобода. Внизу к скалам живописно прилепились крохотные деревушки.

— Сейчас увидишь гору Коллнур! Посмотри, как она красива!

Внизу в небольшом порту — длинная вереница буев. Заграждения. Минные поля. Это и есть Пор-Вандр. Крохотные белые домики, похожие на кубики. Кругом необычная голубизна, свет, а далеко внизу равномерно вздыхает море, перебрасывая время от времени свои пенящиеся валы через черту мола. Ветер рябит воду. Рядом мясистые сморщенные агавы.

Вправо от побережья бежит узкая асфальтовая лента. На обочине дороги несколько указателей: «Граница!», «Таможня!», «До Испании 200 м». И рядом обрывки рекламы: «Полуночная звезда!» Тут же фото маршала Петена в военной форме.

— Ле Пертус — это небольшое пограничное местечко. Ниже, вон там, мыс Сербер. Таким образом, ты уголком глаза заглянула в страну нашего союзника, — объяснял Ганс девушке.

— У испанцев есть какая-то «Голубая дивизия», да?

— Да, одна-единственная дивизия Франко, которую русские здорово поколотили.

Мартина молча разглядывала окрестности. На высокой мачте развевался трехцветный флаг франкистского государства.

«Еще не так давно, — думал Рорбек, — Гитлер помог Франко усесться в седло, подбросив ему боевой техники, которая прошла испытание в боевых условиях…»

Ганс развернулся в обратном направлении:

— Поедем-ка лучше обратно — к Марселю.

Ехали через Перпиньян. Кругом арки ворот, следы сарацинского нашествия. Все занимались своими делами, словно никакой войны не было и в помине. На самом деле она просто скрывалась за повседневными заботами. Где-то недалеко были маки. Поговаривали, что они поддерживают радиосвязь с союзниками русских. Если они высадятся, то кромешный ад будет не только на самом побережье, но и в тылу.

— Может, по дороге найдем небольшое местечко, где можно будет отдохнуть… — попросила Мартина.

Ганс кивнул, обрадованный предложением девушки.

В садиках дозревали первые зелено-коричневые фиги, висевшие наподобие груш. Черные юркие стрижи с грустными глазами-бусинками ловко выклевывали из ягод вкусные зерна. Ветки вишневых деревьев ломились от ягод. Персики были уже золотистыми, спелыми. А оранжевые абрикосы и того спелее.

Ганс свернул машину с шоссе и въехал на маленький зеленый островок, заросший туями и кипарисами, спускавшимися к самому берегу моря…

Мартина лежала в его объятиях.

— Как хорошо… — проговорила она, играя прядью своих волос. — Если бы так до самого конца войны, Ганс, и чтобы все время вместе.

«Да, это было бы прекрасно, — думал Рорбек. — Но провидение в лице англичан и американцев может накрыть нас. А на Востоке? Если события там будут развиваться так же и дальше, дела наши плохи». Лицо Мартины стало вдруг серьезным, словно она отгадала его мысли. «Сегодня мы с ней встречаемся в третий раз. Она дорога мне… Она достойна любви, чувства мои к ней серьезны. Нас свело не легкомыслие, не желание наверстать упущенное…»

— Ах, Мартина… — Рорбек посмотрел на небо. Солнце стояло в зените. Какие-то букашки на длинных лапках ползали по платанам, поднимались в воздух.

Маяк не действовал, уставившись своим безжизненным глазом на море. На поверхности его не было видно ни одной рыбацкой лодки — сплошные заминированные заграждения, несущие смерть каждому, кто их коснется.

Все время вместе… Перед ними темные ворота, через которые нужно пройти… А была ли возможность миновать эти ворота? Теоретически — да! Но сделать это нелегко, об этом даже подумать трудно. Поднять руки вверх перед противником? Бросить оружие? А присяга, а честь?

Сделать что-нибудь против войны? Против тех, кто ее хотел, — вот настоящие ворота, через которые можно попасть в будущее. А разве это не так?

— Ганс, не надо думать ни о чем. Сегодня светит солнце, мы вместе, этот день принадлежит только нам.

Какие приятные у нее губы! И как она ему верит! Как хорошо было бы вот так заснуть и ни о чем не думать!..

— Ганс!

Это слово прозвучало как выстрел.

— Посмотри, Ганс! — испуганно произнесла Мартина.

Ганс открыл глаза и увидел перед собой белые листки бумаги. В углу красный штемпель. Рорбек прочитал гриф: «Совершенно секретно!»

Краска отлила от лица Мартины.

Рорбек вполголоса читал: «1200-й тяжелый артиллерийский дивизион РГК… Данные о расположении огневых позиций артиллерии… Первая батарея: координаты… Координаты запасных позиций… Координаты передового НИ, расположенного в районе второго батальона такого-то пехотного полка…» И дальше цифры, цифры, цифры. Номера укрытий, точки наводок.

Мартина испуганно смотрела на Ганса.

«Совершенно секретно!» Черт возьми, такие документы! Это тебе не переговорная таблица, эти бумаги важнее даже шифра и планов огня, которые попадают русским и англичанам в руки при каждом новом отступлении.

Ганс еще раз взглянул на дату документа: «21 мая 1944 года». Это были самые свежие, совершенно секретные данные.

— Как эти бумаги попали к тебе?

— Они были в письме.

— В письме твоего брата?!

— Да, в письме, Ганс.

— И что же он пишет сам?

— Абсолютно ничего. Ни строчки.

— Ни строчки? — Ганс взял в руки все листочки и начал перечитывать их слово в слово. — Действительно. От него ни слова. В чем тут дело?

Мартина недоуменно пожала плечами.

— Ведь этими бумагами он тебя губит!

— Меня? Меня губит брат? Чепуха!

Ганс снова занялся разглядыванием секретных документов.

— Это оригиналы. Первый экземпляр. Печать и подпись командира дивизиона майора Пфайлера. На конверте штемпель от двадцать восьмого мая, а сегодня тридцать первое. За это время в штабе уже давно могли спохватиться и начать разыскивать эти документы. В каждой части еженедельно проводится проверка секретных документов. А разве твой брат имеет доступ к секретным бумагам?

— Он работает в штабе, потому что еще не совсем оправился от ранения.

— А где он сейчас служит?

— Где-то на побережье Атлантики или же пролива.

— Это тысяча четыреста километров по воздуху.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Хочу сказать, что эти бумаги как можно скорее необходимо отправить обратно.

— А если там их уже хватились?

— Тогда все пропало!

— Это какая-то страшная ошибка, недоразумение…

— Ошибка? Да это сразу же будут рассматривать как измену родине. Тем более что речь идет о части, находящейся на переднем крае, — сказал Рорбек, а про себя подумал: «Стоит только наступить счастливой минуте, как несчастье тут как тут, оно находит тебя за тысячу километров». — Удивляюсь, как такое письмо могла пропустить военная цензура?!

— А если она его уже читала?

— Тогда полевая жандармерия, СД или гестапо давно сцапали бы тебя. — Ганс взял руку девушки, чтобы хоть несколько успокоить ее, притянул Мартину к себе и почувствовал, что щеки ее были холодны как лед. — Если мы отошлем документы обратно почтой, их наверняка вскроют. Значит, этот способ отпадает. — Ганс задумался и продолжал: — Отыскать место расположения воинской части, номер которой известен, дело не такое уж трудное. Где можно узнать? В вышестоящем штабе. В штабе дивизии? Вряд ли. Правда, у Круземарка есть связи. Значит, можно поговорить с ним. Но кто это сделает? Например, подполковник Мойзель. Подожди, нужно как следует подумать: Альтдерфер почти целый год был на Восточном фронте начальником штаба у Круземарка. Если вообще кто-нибудь рискнет подойти с таким вопросом к Круземарку, так только Альтдерфер!

«Тот самый Альтдерфер, — подумал Ганс, — который так старался добиться благосклонности моей Мартины!»

Рорбек еще раз все обдумал. Оставалась одна-единственная возможность — довериться обер-лейтенанту Эйзельту, человек он вроде бы порядочный. Он поговорит с Альтдерфером. А дальше? Дальше кто-нибудь позвонит этому майору Пфайлеру и успокоит его, скажет, что документы не пропали. Только после этого их можно будет отослать по почте обратно, как якобы засланные не туда, куда нужно. Только тогда брат Мартины выкарабкается из этой пропасти. Это настоящая пропасть: за такие вещи — военный трибунал, и без особой волокиты к стенке. А что же будет с Мартиной? С ней поступят так же, как и с ее братом, в лучшем случае она угодит за решетку.

Мартина внимательно смотрела на Ганса, когда он начал излагать ей план действий. При упоминании об Альтдерфере она сразу же вспомнила его потные руки, когда он обнимал ее во время танца, чувствовала на своем лице его неприятное дыхание… Это было тогда, на вечере в замке. После того он два раза звонил ей по телефону, просил о встрече. Она нашла какую-то причину и отказалась… А теперь? Мартина почувствовала, как холодок пробежал у нее по спине.

Время летело быстро. Ганс Рорбек твердо решил на следующее утро переговорить по этому делу с обер-лейтенантом Эйзельтом.

Обратно возвращались уже вечером. В темноте маленькие улочки города казались еще более извилистыми и пустынными. На небе светила луна, разбросав по земле пугающие тени. Далекая гряда Пиренеев слилась в сплошную темную стену.

Мартина во всем положилась на Ганса, решив — будь что будет.

Расстались они на темной улице Нарбонна.

По дороге в часть Рорбек еще раз пытался все хорошенько обдумать, но никак не мог сосредоточиться — в голову лезла всякая ерунда. «Здесь, на побережье, почему-то недооценивают коньяк и пьют более легкий арманьяк. Жителям выдают по сорок граммов табака в месяц. А когда кто-нибудь из немцев пытается кому-либо из местных жителей подарить что-нибудь, тот отказывается, говорит: «У нас это не принято!» Большинство бойцов из интернациональных бригад бежало из Испании именно сюда. Здешние теплые ветры несколько развеяли наше мрачное настроение, в котором мы вернулись с Восточного фронта. Альтдерфер — мерзавец. Он меня, конечно, выслушает, но за обещание что-то сделать потребует слишком большую плату. Чего доброго, еще начнет запугивать и шантажировать…»

В эту минуту радиотехник Ганс Рорбек вдруг почувствовал, что любовь Мартины ему дороже всего на свете. И в то же время у него появилось смутное ощущение, что он видит ее в последний раз.

ГЛАВА ПЯТАЯ

— Да, господин Пфайлер, история эта, прямо надо сказать, мрачная. Очень мрачная. — Курт Дернберг посмотрел на свет через стекло бокала, а затем залпом осушил его.

— Вы могли бы мне этого не говорить, я и сам понимаю. — Пфайлер выпустил изо рта клуб дыма и снова затянулся сигарой.

Штурмбанфюрер службы безопасности был сама заносчивость.

— Вам одновременно повезло и не повезло в том, что вы подчинены непосредственно дивизии, так как это значительно сужает круг лиц, которым известно о случившемся. Это, откровенно говоря, позволило и нам узнать о происшедшем за столь короткий срок. Поэтому мы и имеем возможность помочь вам. — Дернберг осклабился.

— Понимаю, — произнес командир артдивизиона.

Дернберг наполнил свой бокал.

— Самое слабое звено во всей этой истории отнюдь не ваш капрал, нет. Это звено вы сами, господин Пфайлер. Парня можно поставить к стенке, и все. А что делать с вами? Привлекать к ответственности за отсутствие бдительности? Или за небрежное хранение военных документов, содержащих военную тайну? Вы представляете, что это такое! Ведь вы кадровый офицер. Ваша репутация однажды уже была слегка подмочена. Под Смоленском вы безо всякой необходимости подорвали орудия своего дивизиона, не так ли? — В голосе Дернберга, вроде бы мягком и дружеском, чувствовались нотки жестокости.

— Господин Дернберг! — Пфайлер с такой силой сунул сигару в пепельницу, что полетели искры.

— Знаю, знаю: сейчас вы мне станете объяснять, что русские уже ворвались на ваши огневые позиции, а вы не хотели, чтобы пушки попали в руки врага. — Штурмбанфюрер сделал резкое движение рукой. — Скажите, а почему вы не выбили русских с ваших позиций?

— Я действительно не представляю, что можно было сделать с этими секретными бумагами. — Майор старался говорить как можно спокойнее.

— Ах вы не представляете? Я вам объясню. — Штурмбанфюрер наклонился, впившись глазами в майора. — Разве нельзя представить такую картину? На Восточном фронте вы подорвали орудия собственной батареи, чем нанесли ущерб вермахту. Находясь на западном фронте, вы играете на руку союзникам русских — к противнику попадают секретные документы о расположении артиллерии, что может повести в день «X» к немедленному уничтожению двенадцати тяжелых орудий. Знаете, что это такое? — Дернберг с удовольствием наблюдал, как на лбу Пфайлера выступил пот. — А это будет значить, что военные корабли ее королевского величества смогут подойти к самому берегу и обстрелять из четырехсотмиллиметровых орудий все наши укрепления, координаты которых им точно известны!

— Но все эти рассуждения притянуты за уши!

— Как бы доброжелательно по отношению к вам ни были мы настроены, удержаться в звании майора вам не удастся. А жаль, так как вы зарекомендовали себя как принципиальный офицер.

Издевка была столь явной, что майор Пфайлер с большим трудом сдержался.

«Месяц начинается черт знает как плохо», — подумал он. Однако есть ли смысл возмущаться и протестовать? Он сам раздул дело о пропаже секретных документов, чтобы обезопасить себя, как он считал. А теперь вот сиди в грязи, хотя и не виноват ни в чем. А тут еще этот чертов Смоленск вспомнили. Хотя он и в этом случае упрекнуть себя не может. Русские тогда так наступали, что остановить их не было никакой возможности. Русские танки Т-34 лезли напролом и овладевали одной позицией за другой.

Дернберг встал и прошелся по кабинету.

— Провести лето в таком чудесном месте, господин Пфайлер, это такое счастье, и отказываться от него по-настоящему жаль.

Майор чувствовал, что все его тело покрылось потом. Ему хотелось во что бы то ни стало сохранить внешнее спокойствие.

Дернберг отхлебнул из бокала коньяк и вынул из кармана записную книжку в кожаном переплете.

— Что за день у нас сегодня? — спросил он.

— Вторник, первое июня.

— Вот первые правильные слова, которые я от вас сегодня слышу.

Пфайлер охотно влепил бы Дернбергу пулю в лоб, если бы мог, только бы покончить со страхом, который терзал его.

Штурмбанфюрер кивнул командиру артдивизиона, намеренно не подав ему руки, сказал:

— Я вам дам знать, мой дорогой. Но, разумеется, будет лучше, если вы сами постараетесь пролить свет на это дело, которое пахнет шпионажем. Для обдумывания я даю вам время до воскресенья, это будет четвертое июня. Не забудьте эту дату, господин Пфайлер.

— Покорно благодарю.

— Знаете, я обратил внимание на то, что за весь наш долгий разговор вы ни разу не упомянули об унтер-офицере Баумерте. Не должен ли я думать, что вы намеренно его покрываете? — В голосе Дернберга послышалась усмешка.

— Баумерт сказал, что он ничего не знает о пропаже.

— Сообщников всегда принято покрывать.

Штурмбанфюрер ушел, а Пфайлер углубился в воспоминания. «Ровно год тому назад в это же время я лежал в ста километрах восточнее Орла. Было это как раз перед крупным наступлением. Но я тогда не испытывал такого страха, как сейчас. Этот штурмбанфюрер Дернберг страшнее любого наступления противника. Все-то они знают, на всех у них заведено досье… Запугивать и шантажировать они умеют…» Пфайлер тряхнул головой, желая отогнать от себя мрачные мысли.

За окном было пасмурно, солнца, которое до этого целую неделю ярко светило, не было видно, лазурная голубизна неба померкла.

Прилетели голуби, покружились, покувыркались, послышалось их гортанное многоголосое воркованье. По кусочку пасмурного неба, видневшегося через крошечное окошко, забранное решеткой, медленно плыли темно-серые облака. В камеру доносилось дыхание города: где-то по соседству тявкала собака, слышался грохот от проносившихся по улице тяжелых грузовиков.

«В камере справа от меня, по-видимому, еще никого нет, — подумал Вольф Баумерт. — Слева сидит француз. Веселый, видно: часто поет что-то. Сегодня утром он разговаривал с охранником. Иногда я думаю, что в этой тюрьме я один-единственный немец, так как в тюремном дворе во время прогулки все время слышна только французская речь. Наверняка большинство арестованных сидят за то, что они что-то делали ради спасения Франции. Разве кому-то дано моральное право осуждать их за это?»

Баумерт огляделся в камере. На стене, на которой было окно, гвоздем нацарапаны две надписи: «В ночь под рождество 1941 года фашистский генерал Штюльпнагель приказал расстрелять в этой тюрьме 60 коммунистов!» А рядом с ней другая: «Сегодня оккупанты казнили здесь патриотов… февраля 1942 года». День казни уже невозможно разобрать. Две трагедии, которые разыгрались в этих стенах. А что здесь делается сейчас?

В коридоре то и дело раздаются шаги часовых, они гремят ключами и засовами, хлопают железными дверьми, после чего на какое-то время устанавливается мертвая, действующая на нервы тишина.

Вот голуби снова взлетели в небо, громко хлопая крыльями. До них всего-навсего каких-нибудь десять метров — рукой подать, и в то же время так далеко.

Унтер-офицер Вольф Баумерт слез с табуретки, на которой стоял. Ложиться на нары днем было строго запрещено. Вольф начал внимательно рассматривать стену камеры, всю исписанную словами, цифрами дат. Страшной вонью несло от параши. Да и вся камера провоняла. На откидной полке стояли две миски. Из мебели имелась только табуретка с выжженным на ней орлом.

В который раз Баумерт начал обдумывать свое положение. Официально он временно арестован. Можно было не сомневаться в том, что, если он не даст убедительных показаний, организуют на скорую руку процесс. А какие он может дать показания? Спасет его только то, что пропавшие документы найдутся.

Баумерт снова вспомнил, как все это было в воскресенье, двадцать восьмого мая. Получив приказ отправить почту, он проверил все документы, независимо от того, должен ли их был просмотреть сам Пфайлер или Клазен. Затем часть документов захватил с собой в Люк-сюр-Мер, в том числе и те, которые вдруг пропали неизвестно куда. Или их по ошибке заслали в совершенно другое место, что само по себе маловероятно, так как обе пачки документов он в кассетах привез с собой из Бенувиля в Уистреам. Или же…

Когда он писал письмо Мартине, в комнату вошел обер-лейтенант Клазен; спросил, где сейчас находится Пфайлер, и взял в руки несколько бумаг. Пока он позвал связного, Клазен был уже у двери. Потом к столу подошел ефрейтор Бюнгер и стал читать журнал. Все это время секретные документы лежали на столе. И вдруг Баумерта бросило в жар от внезапно пришедшей в голову мысли. А что, если он по ошибке сунул секретные бумаги в конверт Мартины? А это значит, что он здорово подвел сестру. Стоит только гестапо или жандармерии напасть на этот след…

До сих пор он почему-то предполагал, что документы просто похищены, и его, следовательно, будут привлекать к уголовной ответственности за халатность. Однако этой версией нельзя было убедить ни самого себя, ни тем более членов военного трибунала. Как бы там ни было, а на Мартину ни в коем случае не должно пасть подозрение. Вольф пытался утешить себя тем, что до этого никто не додумается.

«Бедная мама, — подумал Баумерт, — если бы она знала, что я сижу в тюрьме, что опасность грозит мне и сестре».

С серого, покрытого тучами неба послышался гул самолетов, летевших с востока на запад. По гулу чувствовалось, что они летят на большой высоте и зенитками их не достанешь.

«Интересно, какой видится земля с самолетов американским и английским летчикам? Летят от Парижа в сторону Руана, который они безошибочно узнают по соборам. На побережье легко отыскать Гавр. Отыщут они и устье реки Див, хотя это тебе не Сена. А дальше на запад они будут лететь над рекой Орн, которую Баумерт знал как свои пять пальцев. Потом будет Английский канал, по которому до Кана могут заходить даже крупные суда. А еще дальше — разграничительная линия, разделяющая французские воды и американские…»

Карту Нормандии Баумерт знал так хорошо, что, разбуди его ночью, он безошибочно объяснил бы все особенности ландшафта. На полуострове Котантен протекают две реки: Вир, на которой недалеко от побережья расположен Сен-Ло — главный город департамента Манш, и параллельно ей река Див, делающая у города Карантан изгиб и текущая дальше на запад, канал Дю-Карантан дает ей выход на побережье Кальвадоса.

«Долго это дело не затянется».

В этот момент в коридоре снова зазвенели ключами.

«Тюремщикам, кажется, все равно, кто у них сидит, — подумал Баумерт. — Для них это служба, и только. Если они будут думать о каждом узнике, что здесь у них сидит, плохо станет. Их задача — как следует охранять тюрьму, чтобы какому-нибудь безумцу не пришла в голову мысль освободить арестованных…»

Моментами Баумерту казалось, что он слышит шум прибоя. А может, это не прибой, а шум мчавшихся по шоссе машин? Видимо, это шоссе, соединяющее Уистреам с Каном. Нет, это, наверное, шоссе № 175, идущее из Кана в Авранш. Водители машин при гуле самолетов задирают голову вверх и смотрят на небо. А может, это ветер шелестит листвой деревьев, которые от солнца и соленого морского воздуха стали пятнистыми?

«Неужели я боюсь? — задумался Баумерт. — Неужели испугался? А если все же Мартина?.. Военная цензура могла задержать письмо, и тогда через несколько дней документы будут здесь. Чего это будет стоить мне, да и Мартине тоже? Может, она уже сидит за решеткой? Если же она получила письмо и уничтожила документы, ее уже никто не сможет уличить, но тогда мое положение становится полностью безнадежным».

Звон ключей послышался где-то рядом. Потом начал удаляться к следующей камере. Значит, не к нему. Каждый раз, заслышав звон ключей, Вольф думал, что на этот раз идут именно за ним. Он прислушивался, надеялся и одновременно боялся, что это за ним. А как только звон ключей удалялся, он облегченно вздыхал, хотя напряжение нисколько не спадало. А вдруг однажды дверь камеры распахнется, на пороге появится тюремщик и скажет: «Унтер-офицер Баумерт, вот документ на ваше освобождение. Проверьте свои вещи, все ли в порядке. Счастливого пути…» Однако никто не приходит и не выпускает его.

А может, это и хорошо, что охранник не входит и не говорит? «Баумерт, вы обвиняетесь в шпионаже и измене родине…»

И вот наконец звон ключей раздался у двери камеры Баумерта. Вольф встал, слушая, как надзиратель отодвигает верхний и нижний запоры.

В камеру вошел какой-то гражданский. Может, это он разыскал пропавшие документы?

Вошедший сделал знак надзирателю, и тот вышел из камеры, прикрыл дверь, но не запер — ключи безмолвствовали.

— Ну, Баумерт, вы уже одумались? — Незнакомец присел на краешек табуретки.

— Так точно, господин…

— Как долго вы намерены здесь оставаться?

— Мне здесь уже надоело…

Штурмбанфюрер Дернберг не ожидал столь простого ответа.

— Кому вы передали секретные документы? Сколько вам за них заплатили маки? — резко спросил он.

— Простите, господин…

— Можете называть меня штурмбанфюрером. Ну так как?

Баумерт подумал: «Штурмбанфюрер… Значит, он из СД или же из государственной тайной полиции».

— Кому передал? — переспросил Баумерт. — Координаты можно было бы передать на клочке клозетной бумаги, а не на бланках в первом экземпляре.

— При чем здесь клозетная бумага!..

— Может быть, эти документы оказались где-нибудь среди других бумаг, но мне не дали поискать их. Может, они в портфеле у моего командира?

— Наивное объяснение, Баумерт. Придумайте что-нибудь пооригинальнее!.. Чем вы, собственно, занимались до армии?

— Я? Трудно сказать. Абитуриент…

— Абитуриент. По-французски и по-английски разговариваете?

— Разговаривать — нет…

— А вот вам другой вариант: сбитые пилоты английских королевских ВВС в большинстве случаев попадают в руки участников движения Сопротивления, которых потом переправляют к своим. Возможно, ваши документы в качестве своеобразного сувенира попали в такие вот руки?

— Господин штурмбанфюрер, я не думаю, чтобы сбитый пилот отважился сунуть себе в карман такой опасный для него документ. — А про себя Вольф подумал: «Странное несоответствие. У этого человека мягкий овал лица, приятный выговор жителя Вены… Значит, просто маска…»

— А кто кроме вас имеет доступ к зашифрованным документам?

— Командир и его начальник штаба.

— Гм. Оба они ничего не знают, да и не могут знать. — И вдруг на миг штурмбанфюрер сбросил с себя маску. — Если до воскресенья вы не расскажете мне, куда вы дели документы, я передам вас в гестапо для специальной обработки. Вы догадываетесь, что это такое?

— Я уже говорил господину советнику трибунала о том, что я на несколько секунд отходил от стола и…

— Ваши попытки впутать в это дело других наивны и глупы. Уж не хотите ли вы сказать, что подозреваете обер-лейтенанта Клазена? Что можно сделать за то время, пока вы отошли к окну? За эти несколько секунд ни один фокусник не сможет сложить бумаги и куда-то сунуть их. А что со связным Бюнгером? Что он мог сделать, когда вы не сводили глаз со стола?

Баумерт молчал.

Штурмбанфюрер встал. Он был высок и строен.

— Я обещаю сделать из вас отбивную!

Баумерт крепко сжал губы.

— Напрягите свою фантазию и представьте себе на миг, как вы будете выглядеть. — Штурмбанфюрер ногой стукнул в железную дверь, за которой сразу же послышался перезвон ключей.

Когда дверь захлопнулась, от хладнокровия Вольфа но осталось и следа, надежды тоже рассеялись. Остался лишь страх, голый страх.

«Из этого переплета мне не выпутаться… — подумал Баумерт. — Гражданский следователь в звании штурмбанфюрера? Ведь сотрудники СД носят военную форму. Обвинить меня в передаче секретных документов в руки английских летчиков! И я ничего не могу доказать. Даже мой отказ стать офицером и тот действует сейчас против меня».

Стены камеры, казалось, сдвинулись, чтобы задушить Баумерта.

Снова прилетели голуби, звуки в коридоре стали отчетливее — время обеда. Постепенно предметы и события приобрели в сознании Баумерта свои реальные контуры. Он машинально уставился на щель под дверью. Во время раздачи пищи в эту щель арестованному просовывали металлическую миску с едой. Шаги в коридоре приближались. Сейчас сосед-француз тоже получит еду. Послышался легкий скрежет металла по каменному полу.

— Алло, камарад, — зашептал кто-то тихо.

Баумерт подскочил к щели, в которой показалась металлическая тарелка.

— Алло, вы меня слышите?

«Это не немец, — мелькнуло в голове Вольфа. — Уж не ловушка ли это?»

— Да, слышу, что такое? — все же откликнулся он, опускаясь на правое колено и приблизив ухо к самой щели.

— Я слышал, как штурмбанфюрер говорил с гестапо. Он говорил, что вы обвиняетесь в шпионаже. Это очень плохо. Запомните адрес на всякий случай: Рю Ляплас, двадцать пять. Понятно?

Баумерт кивнул, хотя ничего не понимал.

— Запомните: номер двадцать пять…

Шаги удалились.

«Рю Ляплас, двадцать пять! Адрес на всякий случай. Но ведь он меня не знает! Я его никогда не видел и, возможно, никогда не увижу. Никогда ни одного слова ему не сказал. Может, весь разговор подслушал сосед француз слева? Рю Ляплас! Я никогда в жизни не был на этой улице. Кто же живет по этому адресу? Или не живет, но будет поджидать там меня в надежде, что я приду туда».

Вольф вытер пот со лба.

«Адрес на всякий случай, но как я выберусь из тюрьмы?»

Баумерт старался отогнать от себя сомнения, пытался убедить себя в том, что его положение не безнадежно.

Перезвон ключей в коридоре удалялся от его камеры все дальше и дальше. Голуби за окном с шумом взмыли в небо. И хотя оно было затянуто тучами, самолеты противника летели на задание.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

— Н-да… — неопределенно произнес капитан Алоиз Альтдерфер, посмотрев на своего начальника штаба обер-лейтенанта Эйзельта, не желая, чтобы тот понял, как ему понравился его доклад.

— Я считаю, что мы с вами, как члены партии и офицеры, обязаны уладить это дело, хотя оно и не имеет прямого отношения к нам. Как-никак речь идет о секретных документах! В то же время нужно отметить расторопность унтер-офицера, который обратился к нам по данному делу, — деловито объяснял обер-лейтенант.

— Совершенно правильно, Эйзельт, но чего вы хотите от меня? Представьте себе, в какое положение мы поставим нашего генерала! — Альтдерфер придал лицу серьезное выражение. — Давайте все спокойно обдумаем!

Эйзельт заступался за радиотехника Рорбека, который был ему симпатичен, в то время как капитан задумался над тем, какие выгоды мог бы извлечь он сам из этого происшествия.

Начальник штаба, будучи истинным ценителем искусства, со вкусом обставил кабинет своего командира: здесь стояла старинная мебель, на стенах висели великолепные картины. Эйзельт был постоянно погружен в мир музыки, она звучала в его душе и когда он любовался красивым пейзажем, и когда смотрел на цветы в вазе, и когда целовался с девушкой. Здесь, на побережье Средиземного моря, после дневной суеты он удалялся в тихий флигель старинного замка и там, в одиночестве, предавался своим мечтам и играл на рояле. Иногда по желанию Альтдерфера он давал сольные концерты, на которые приезжал командир полка, а дважды даже сам генерал-майор Круземарк. Организуя такие концерты, Альтдерфер руководствовался прежде всего собственными интересами — время от времени он подобным образом напоминал начальству о своем существовании. Вместе с приглашением на концерт Круземарку мимоходом сообщали меню ужина, который следовал за концертом; генерал клевал на такую насадку, а Альтдерферу только этого и нужно было.

— Вы меня убедили, Эйзельт. Я походатайствую за вашего Рорбека. Будем надеяться, что он воспримет этот наш шаг как аванс и покажет себя молодцом в будущих боях.

Начальник штаба был рад такому исходу дела радиотехника и его девушки. Тиль наверняка тоже будет доволен — ведь он так хорошо относится к Рорбеку.

— Пришлите ко мне радиотехника. Я хочу с ним поговорить, — сказал Альтдерфер.

Как только Рорбек вошел в кабинет и доложил, как положено, о своем прибытии командиру, Эйзельт вышел из комнаты, в Альтдерфер почему-то не предложил ему остаться.

— Скажите, пожалуйста, у кого сейчас эти документы?

— Я зарегистрировал их и передал гауптвахтмайстеру, чтобы он запер их в сейф.

— Это разумно. Благодарю. А теперь поздравьте меня и самого себя с удачным исходом этого дела.

— Господин капитан, я вам очень благодарен за все, что вы для меня сделали! — выпалил Рорбек, не моргнув глазом.

О Мартине Альтдерфер не обмолвился ни единым словом, словно это была запретная тема.

— Эта история еще полностью не закончилась, однако ждать осталось уже немного. — Капитан кивком дал Рорбеку понять, что он может идти.

Надевая фуражку и натягивая перчатки, Альтдерфер внимательно разглядывал себя в зеркале, откуда на него смотрели светло-синие глаза из-под бесцветных бровей на длинном лице с тонкими губами.

Альтдерфер нахмурился: с тех пор как он оказался на юге, лицо его усыпали веснушки. Да и не только лицо. Они были и на голове, и на шее, и даже на груди.

«А все-таки военная форма мне идет», — подумал капитан и улыбнулся.

Война не была для него безнадежно потерянным временем. Его адвокатская контора на Кертнерштрассе в Вене продолжала действовать, представленная чиновником, которому уже не грозила мобилизация. Связи, которые Альтдерфер приобрел за годы войны в высших офицерских кругах, ценились на вес золота. Что для него могли значить какой-то Рорбек, какие-то документы, какая-то Мартина? Генерал Круземарк знает его, Альтдерфера, еще со времени совместного пребывания на Восточном фронте. Рорбек — это пешка. Альтдерферу же этот случай давал в руки козыри, имея которые он не может проиграть.

Капитан сообщил своему начальнику штаба о том, чтобы его сегодня не ждали: он едет в Нарбонн — там состоится концерт и, улучив момент, можно будет поговорить с господином генералом о злополучных документах с глазу на глаз.

Генерал-майор Карл Фридрих Круземарк сидел в превосходно оформленном кинозале, окруженный высокопоставленными офицерами. Сидел он в первом ряду, слева от него — офицер генштаба подполковник Венглин, а затем офицеры штаба дивизии согласно занимаемым должностям, сзади же офицеры рангом пониже. По другую сторону от генерала расположились полковые офицеры и офицеры отдельных подразделений, а также морские офицеры берегового укрепленного района. Позади них группа девушек — сотрудниц штаба, всех их Круземарк хорошо знал, так как их не раз приглашали на различные торжества, проводимые в дивизии, к тому же он не имел ничего против, если его господа офицеры пофлиртуют с ними.

Сегодня сюда прибыла группа артистов с концертом для войск. В концерте принимала участие известная актриса Сабина Зетерс, с очаровательной фигуркой. Круземарк сразу же заметил, а в таких вопросах он никогда не ошибался, что Сабина со сцены постоянно бросает в его сторону многозначительные взгляды. Как-никак не каждый день она выступала перед генералом, грудь которого украшена Рыцарским и Германским крестами, медалью «За восточную кампанию», а на левой щеке у которого широкий шрам. Генерал, разумеется, прекрасно понимал, что знаменитая звезда была вынуждена выступать в группе фронтовых артистов, дабы не вызвать своим отказом гнева Геббельса. И конечно, она предпочла поехать во Францию, а не на Восточный фронт, где не разберешь, где фронт, а где тыл, так как русские партизаны в любой момент могут внезапно появиться там, где их совсем не ждут.

Генерал вставил в глаз свой неизменный монокль. В тот день он обратил внимание на то, что мешки у него под глазами были плохо промассированы массажистом, который ежедневно ухаживал за его кожей.

В антракте он раскланивался со всеми налево и направо. Увидев Альтдерфера, генерал удивился его присутствию на концерте. Круземарк сразу же невольно вспомнил, что Альтдерфер был единственным человеком из его артиллерийского полка, кому посчастливилось остаться в живых, когда полк был в пух и прах разгромлен под Краковом.

Генерал тут же вспомнил основные этапы своей карьеры за последнее время. Из Кракова он был сразу же переведен в Берлин, в отделе кадров на Бендлерштрассе полковник Шнайдевинд сообщил ему, что он назначен начальником артиллерии. В январе сорок четвертого года Круземарк получил золотые погоны и красные лампасы на брюки. А спустя несколько недель ему объявили, что волей фюрера он назначен командиром дивизии народного ополчения, расквартированной на юге Франции. Все, что осталось от разгромленной в России дивизии, в составе которой Круземарк командовал полком, было передано ему, в том числе и Альтдерфер, которого Круземарк сразу же назначил командиром дивизиона, с тем чтобы через него быть постоянно в курсе всех полковых событий и дел…

Номер кончился, и зал разразился аплодисментами. Артисты галантно раскланивались, а сами смотрели не на публику, а на Круземарка.

— Прошу прощения, господин генерал, не уделите ли вы мне сегодня вечером несколько минут для конфиденциального разговора?

— Охотно, Альтдерфер.

Круземарк взял капитана за плечи, проявляя ту солидную снисходительность, с которой Альтдерфер был знаком уже давно.

— Приходите ко мне вечером в отель на банкет. Мне понадобится ассистент, — прошептал генерал на ухо капитану.

Альтдерфер заметил, что белки глаз у генерала были почти желтыми.

— Покорнейше благодарю, господин генерал. Разрешите поинтересоваться здоровьем вашей уважаемой супруги?

— Спасибо. Все хорошо. Сейчас она получила важный пост в национал-социалистской организации женщин. Очень важный пост…

Альтдерфер в душе наслаждался вниманием стоявших вокруг них офицеров, которые, не скрывая, завидовали расположению к нему генерала.

Вечер был в самом разгаре, от официальности не осталось и следа. Ухаживать за Сабиной Зетерс Круземарк все же не отважился, полагая, что это несколько рискованно. Он предпочел другую из артисток — молоденькую, с великолепной грудью и страстным взглядом.

Альтдерфер незаметно подошел к ней и сказал, что господин генерал был бы рад побеседовать с многоуважаемой дамой в соседнем салоне, где им никто не помешает.

Красотка незамедлительно покинула танцующих, а спустя несколько минут за ней последовал и сам генерал.

На столике уже стояло шампанское. Характер у красотки оказался покладистый, а темперамент бурный, и они с генералом оказались довольны друг другом.

Выполнив свой план, генерал ретировался вместе со своим ассистентом Альтдерфером в кабинет. Там капитан изложил Круземарку свою просьбу.

Круземарк вынул из сейфа закодированную таблицу позывных.

— Тысяча двухсотый тяжелый артдивизион РГК… — проговорил генерал, просматривая таблицу. — Так…

Его соединили с корпусом, он говорил по телефону, пользуясь кодом, и сам записал несколько групп цифр. Потом посмотрел на своего бывшего адъютанта и, покачав головой, сказал:

— Трудно понять, ведь там сидит наш Пфайлер, командир тяжелой береговой артиллерии!

Альтдерфер был ошеломлен такой новостью:! «Пфайлер, который был командиром артдивизиона на Восточном фронте! Вот так случай!»

— Позвоните ему сами. Вот таблица. Пусть он там пропесочит кого нужно за это дело. Что я еще могу для вас сделать?

— А как прикажете поступить с самими документами?

— Пусть перешлют со служебной почтой.

Капитан поблагодарил генерала и, как и раньше, заверил его в том, что он и впредь будет верно служить ему. Оба в этот момент подумали о том, что рука руку моет. В душе генерал решил перетащить своего бывшего адъютанта в штаб дивизии, поскольку Альтдерфер уже приобрел некоторый опыт как командир артдивизиона.

— Господин генерал, как вы оцениваете общее положение?

Выражение веселости мигом слетело с лица Круземарка.

— Мой дорогой Альтдерфер, бесспорно, что западные союзники русских усиленно ломают сейчас голову над тем, где и как им высадиться. Бесспорно также и то, что Атлантический вал от севера до Пиренеев, который должен был быть неприступным, я сказал — должен, до сих пор далеко не закончен. Самые лучшие наши киношники-документалисты не смогут никого ввести в заблуждение своими кинотрюками по данному вопросу. Побережье Бискайского залива так и останется подлинной дырой в природе.

— Господин генерал, однако кое-чего можно достигнуть путем умелого руководства войсками, не так ли?

Круземарк с удивлением и даже с некоторой долей сожаления посмотрел своими желтоватыми глазами на капитана и сказал:

— О том, что Рундштедт и Роммель придерживаются резко противоположных точек зрения на способ действий, щебечут все воробьи на крышах. В довершение ко всему Шелленбергу мало что известно о стратегических намерениях союзников русских. Наша воздушная разведка не в состоянии пробиться к южному побережью Англии из-за сильной противовоздушной обороны противника. Где они высадятся? В Нидерландах? В Бельгии? В самой узкой части Английского канала? Этого не знает никто. Район предполагаемой высадки десанта находится между рекой Шельда и Нормандией.

— А что господин генерал думает о положении на юге Франции?

— После потери Корсики дела там дрянные. Греция находится в такой же опасности, как и мы. Вы сами прекрасно знаете, что именно мы можем противопоставить в случае, если противник высадит на побережье крупный десант. Наша пресса иронизирует над Монтгомери, но ведь именно он выгнал Роммеля из Африки.

— А все потому, что итальянцы напали на него с тыла, — попытался как-то смягчить суждение генерала капитан.

— Чепуха! А что было до этого сделано на Средиземном море? Наши грузы буквально тонули в воде. А что делают наши ВВС над Францией? Основным направлением для них по-прежнему остается канал. Основные удары по коммуникациям приходится наносить в районе между Кале и устьем Сены. Противник наносит удары по нашим береговым оборонительным сооружениям бомбардировочной авиацией. Мосты и железнодорожные линии подвергаются постоянным нападениям с воздуха, особенно в бассейне реки Сена. А как часто нарушалось железнодорожное сообщение за последнее время на участке Париж — Гавр! В Руан вы можете попасть только кружным путем. И не только в Руан. А какие эффективные меры удалось принять против всего этого? Никаких!

— Господин генерал, как вы считаете, возможно, что противник высадит десант в Дании или Швеции?

— Эти районы он контролирует не менее, чем Балканы. Я считаю, что американцы и англичане способны продемонстрировать свои силы только на западе.

— Господин генерал, а не видите ли вы связи между запретом отпусков, о чем было объявлено еще в апреле, и предстоящей высадкой десанта противника?

— Не будьте наивным, Альтдерфер. Разумеется, связь тут есть. В первую очередь речь идет о том, чтобы разгрузить железнодорожный транспорт. Авиация противника нанесла ему такой урон, что пришлось срочно снять шестнадцать тысяч строительных рабочих с работ по сооружению Атлантического вала для восстановления железных дорог. Неделю назад авиация противника нарушила движение на всех линиях, ведущих из Италии в Южную Францию и отсюда в Германию.

Альтдерфер начал нервничать: вот что значит не быть в непосредственном окружении Круземарка — по сути дела, ничего не знаешь о действительном положении дел. Мойзель обычно говорил ему только самое необходимое. Доверительное сообщение, сделанное генералом, испортило капитану настроение.

— От устья Сены и до самого Парижа нет больше ни одного целого моста через реку. Вот теперь и представьте себе, что произойдет, если вдруг понадобится быстро перебросить оперативные резервы из восточных районов или же обратно.

— Господин генерал, не считаете ли вы, что в последнее время усилили подрывную работу против нас различные подпольные организации?

— Да, разумеется. И в первую очередь — движение Сопротивления, которое поддерживает тесную связь с местными французскими властями. В последнее время туда хлынул поток молодых французов. Не следует забывать и о совместных действиях французов с англичанами. Английская секретная служба тоже не дремлет… Возможно, что и сейчас, когда мы с вами так приятно беседуем, с неба на нас где-то сыплются бомбы.

— А что вы можете сказать, господин генерал, о действии французских коммунистов? — смущенно спросил Альтдерфер.

Генерал наполнил два больших бокала коньяком.

— Коммунистов? — переспросил он. — Они-то и являются главной силой, которая активизировалась всюду. Они создают сеть движения Сопротивления, они поддерживают связь с французской полицией. Они провозглашают лозунг о необходимости освобождения Франции от оккупантов. Они доходят до небывалой наглости: представьте себе, вчера в Фижаке, в ста двадцати километрах северо-восточнее Тулузы, эти террористы в количестве шестисот человек выступили организованно, у них имеется даже тяжелое вооружение!

— Это не так далеко от нас.

Капитан чувствовал, что его плохое настроение начало переходить в прямой страх — страх перед предстоящим десантом противника, страх перед движением французского Сопротивления. Коммунисты доставили ему немало хлопот, когда он был на Восточном фронте, они имелись даже в частях вермахта. А теперь предстояла встреча с ними здесь, на Западе. Остались в живых он и обер-лейтенант Генгенбах, один из офицеров батареи, которой уже не существовало как таковой, но бывший командир которой перебежал к красным. А что будет, если такой человек, как этот Генгенбах, являющийся в настоящее время командиром батареи в его же собственном артдивизионе, установит контакт с французскими коммунистами?

Круземарк зевнул. Стрелки часов показывали два часа ночи.

— Господин генерал, разрешите мне попрощаться и еще раз поблагодарить вас за все.

— Все, о чем мы с вами здесь говорили, должно остаться между нами. — Генерал не спеша вставил в глаз монокль и изучающим взглядом впился в лицо капитана.

Капитан слегка щелкнул каблуками, отчего шпоры чуть-чуть звякнули, выпрямился, выпятив украшенную орденами грудь.

Круземарк снова зевнул.

— Случай с этой артисточкой — тоже… — продолжал он. — Я в любое время готов оказать вам взаимную услугу. И передайте, пожалуйста, от моего имени привет старому Пфайлеру.

Альтдерфер сел в машину и поехал по дороге в Курсан. Ехал и думал о том, что он нисколько не удивится, если сейчас около него разорвется мина или его обстреляют из пулемета. Проклятый туман! Да и как знать, не является ли коммунистом любой встреченный на дороге француз. В небе летали американские и английские самолеты, сбрасывали агентов и вооружение, радиостанции. Все сыпалось с неба, как дождь, и уж само собой разумеется — коммунисты имели к этому прямое или косвенное отношение.

За рулем автомобиля сидел обер-ефрейтор Зеехазе. Водитель он, безусловно, хороший и к тому же превосходно ориентируется на местности. Десять дней назад Альтдерфер забрал его от Генгенбаха, с которым их водой было не разлить. Из документов ничего нельзя было узнать о прошлом Зеехазе, однако достаточно было посмотреть на него, чтобы понять, что он за человек. Вот и из Берлина присылают на фронт такой же сброд, как и из Вены. Капитан вспомнил рабочие забастовки, демонстрации протеста, невольным свидетелем которых он в свое время был. Перед глазами появились рабочие с поднятыми вверх сжатыми кулаками, которые кричали; «Рот фронт!» и «Да здравствует Москва!». Такой и этот Зеехазе; в самый ответственный момент он запросто может переметнуться на сторону противника.

Альтдерфер вздохнул спокойно только тогда, когда они миновали второй противотанковый заслон и на фоне ночного неба можно было различить силуэты домов небольшого городка.

Альтдерфер сразу же созвонился с Нарбонном. К телефону подошел кто-то незнакомый. Пришлось ждать не менее получаса, пока его соединили с дивизионом Пфайлера. А затем еще минут пять, пока не позвали самого майора. Слышимость была хорошей.

— Господин майор, вы не догадываетесь о том, кто с вами сейчас разговаривает? — спросил Альтдерфер.

— Тот, кто звонит в три часа ночи, вряд ли может сообщить что-нибудь приятное, скорее наоборот. — Голос у майора был сердитый.

— Прежде всего мне поручено передать вам привет от генерала Круземарка.

— А ваш голос мне знаком! Уж не обер-лейтенант Альтдерфер ли это?!

— Мы слишком давно не встречались с вами. Это действительно Альтдерфер, только не обер-лейтенант, а капитан и командир артдивизиона.

— Дружище Альтдерфер! Я вас поздравляю! Я всегда знал, что вы быстро сделаете карьеру! Однако что именно заставило вас звонить мне в такую пору?

Капитан полунамеками сообщил, что злополучные бумаги, которые, по-видимому, доставили Пфайлеру немало хлопот, найдены и находятся в безопасном месте. Послезавтра он получит их со служебной почтой.

— Что?! Альтдерфер, дружище! Если бы вы знали, как я вам благодарен! С удовольствием выпью за ваше здоровье!

— Приятно слышать. А ведь мы с вами не виделись с осени сорок третьего года.

Пфайлер начал распространяться о том, что большие неприятности начались с небольших… Одной из батарей у него командует невыносимый человек. С таким с ума сойти можно! Раньше такого сразу бы сняли с должности и заменили другим. Нет ли у Альтдерфера случайно кого-нибудь на примете?

Альтдерфера осенило. Он понял, что ему представляется возможность избавиться от кое-кого. А Круземарк легко это сделает.

— Пожалуй, у меня есть такой человек. Он вам понравится, — произнес он. — Просто мне хочется вам помочь — не подумайте, что я это делаю с какой-то целью…

— Ну о чем речь, Альтдерфер!

— Вы помните лейтенанта Генгенбаха из шестой батареи?

— Разумеется, помню. Во время отсутствия Хельгерта он довольно долго и успешно командовал батареей.

— Сейчас он обер-лейтенант и командует батареей. Я готов обменять его.

Абонент на другом конце провода внезапно замолчал. Видимо, Пфайлер о чем-то раздумывал.

— Следует сказать, что нам будет трудно перевести боевого командира, имеющего опыт борьбы на Восточном фронте, однако я помогу в этом. У вас Генгенбаху будет лучше.

— У меня в батарее Генгенбах, возможно, еще найдет старых сослуживцев. Я скажу Мюллеру, чтобы он заготовил приказ о переводе. Вы согласны?

Альтдерфер вспомнил обещание генерала Круземарка оказать ему взаимную услугу. В трубку же он сказал:

— Часов в десять я позвоню об этом старику, к этому времени он наверняка проснется.

— Не знаю, как вас и благодарить за все!

— А писарю вашему всыпьте как следует! — сказал Альтдерфер в заключение беседы и, довольный собой, положил трубку.

Так большой капитан поговорил с маленьким майором.

Альтдерфер сидел и думал о том, что теперь Генгенбах навсегда исчезнет из его поля зрения. Таким образом, он отделается от последнего свидетеля, которому доподлинно известно, как в феврале сорок третьего он незаконно получил Железный крест первого класса, так как этого хотел Круземарк. К тому же нет никаких гарантий, что Хельгерт не рассказал этому Генгенбаху не только об этом, но и о выстреле в затылок южнее населенного пункта Котелки… И хотя стрелял он всего лишь в раненого русского, но кто знает… А весь завтрашний день он займется с Мартиной… Он представил, как будет рассказывать ей о том, что ему удалось для нее сделать… И, довольный, потер руки.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Хинрих Тиль завороженным взглядом смотрел на море огней. Из-за мыса Агд над темными лесами линий выкатывался ослепительный диск солнца. А где-то дальше за мысом находились Марсель, Тулон, Ривьера, Ницца, Монте-Карло, а еще дальше Италия. Англичане и американцы сковывали там силы вермахта, не давая тем самым усилить атлантическое и средиземноморское побережья.

Лейтенант с трудом отогнал от себя невеселые мысли и спросил:

— Ну, Герхард, опять ничего не получилось со сном? Зато ты такие чудеса сегодня увидишь и нисколько не пожалеешь.

По лицу лейтенанта Генгенбаха пробежала улыбка.

— Я действительно заинтересовался твоим другом, — сказал он.

— Точнее сказать — партнером по охоте.

Тиль рассказал, как он впервые познакомился с Рейно. Случилось это в одно мартовское утро, когда он охотился на диких уток, которые никак не хотели подпускать его на расстояние выстрела. Пробираясь через густые заросли тростника, он думал… об обеде. И вдруг заметил селезня, который чистил перышки. Но стоило только прогреметь выстрелу, как селезень взметнул в воздух и исчез. Тиль выскочил из своей засады, чтобы перехватить дичь. Пробежав несколько шагов, он остановился и выругался, глядя вслед улетавшему селезню. В этот момент он услышал громкий мужской голос, который что-то приказывал собаке.

Незнакомец назвался Максом Рейно и сообщил, что его собаку тоже зовут Максом. Тут же он извинился за то, что помешал, объяснив, что живет поблизости, арендуя крохотный участок между замком и пляжем. В сороковом году его ранили на Марне, и с тех пор он числится инвалидом. Он страстный охотник, но оба его охотничьих ружья, согласно требованию оккупационных властей, пришлось сдать в комендатуру. Тиль добился, чтобы Рейно вернули его ружья. С тех пор он стал чаще встречаться с ним: забрав пса, они отправлялись на охоту. Побывал он и дома у Макса; француз оказался очень общительным, великолепным рассказчиком, а жена его умела вкусно готовить буквально из ничего. После этого их встречи стали регулярными.

Обер-лейтенант бросил взгляд в сторону мыса. На лбу появилась глубокая складка.

Тиль же снова вспомнил о том, как он, вернувшись из Парижа, рассказал другу о своей встрече с Дениз в «Лидо», о настойчивости Грапентина и о том, как он ночью проводил девушку до дверей ее дома. Передал ему сердечный привет от Дениз. И ничего больше. А ведь тогда, на обратном пути в часть, Тиль твердо решил, что признается другу во всем. Однако стоило ему оказаться перед Генгенбахом, как он словно онемел, не смея произнести ни слова правды. Он ограничился передачей привета, об остальном умолчал. По лицу Генгенбаха расплылась довольная улыбка, хотя глаза ждали еще чего-то.

«Расскажу в другой раз», — решил лейтенант.

Дверь маленького домика распахнулась, и на пороге показался Макс Рейно с радостной улыбкой на лице и в неизменной баскской шапочке. В руках он нес продолговатую плетеную корзину, накрытую белоснежной салфеткой.

— Мосье, я очень рад, что могу быть вашим проводником… Уток и рыбы здесь сколько угодно! Особенно диких уток, правда, они сейчас не такие жирные, как в марте, когда прилетают из Африки, чтобы сделать здесь небольшую передышку по пути в Центральную Европу. А какая рыба водится в наших озерах!

Они поздоровались, Тиль представил Макса своему другу.

— А захватить ружья вы не забыли?

— Вот они!

Охотник так и засиял, любовно поглаживая вороненые стволы.

Тиль вел машину. В низинах стлался туман, так как солнце еще не встало. Они ехали в направлении Безье, а оттуда дальше на восток по дороге на Сет, попадая временами то на земли департамента Эро, то на земли Гара. Ехали вдоль побережья моря по узкой полоске земли, на которой то и дело попадались крохотные озерца, отделенные от пляжа порой всего несколькими метрами земли. По этой узкой полоске земли проходила и железнодорожная линия, которая начиналась в Авиньоне и через Ним и Монпелье вела в Нарбонн.

Рейно показывал дорогу. Вскоре они съехали с шоссе и подъехали к хижине, крыша которой была крыта камышом.

Лейтенант вспомнил вдруг разговор, который вели между собой в Париже Грапентин и Дернберг. В середине мая наиболее опасные с точки зрения высадки десанта участки побережья Ла-Манша были перекрыты, вернее, затоплены водой. Приблизительно полтора миллиарда кубометров воды на одной тысяче квадратных километров суши в устье рек Див, Вир и на полуострове Котантен вблизи Шербура — своеобразное естественное препятствие для противника. На севере страны вырубили целые леса, образовав завалы и надолбы из стволов, спиленных на расстоянии нескольких метров от земли, местами их минировали. Гитлеровские солдаты называли эти заграждения роммелевской спаржей, которая представляла серьезную опасность для парашютного десанта противника и планеров с грузом.

Здесь же, на юге, затоплена была только дельта реки Роны, которая сделалась почти непроходимой для судов, однако на участке побережья, обороняемого частью, в которой служил Тиль, не было абсолютно никаких заграждений, которые препятствовали бы высадке вражеского десанта.

— Мосье, мы прибыли к цели. — Макс показал место, куда следовало поставить машину. Неподалеку стояла одинокая рыбацкая хижина.

К ним подошел не молодой, но и не старый мужчина в широких штанах синего цвета и таком же матросском свитере. На его коричневом, продубленном морскими ветрами лице воинственно красовались узенькие усики. За спиной Макса показалась дородная женщина с черными волосами, которые были собраны на затылке в пучок. Генгенбаху никогда в жизни не приходилось видеть женщины, у которой бы так буйно росли усы.

Пока черноволосая мадам изливала на приехавших поток приветствий, произносимых так быстро и с таким пафосом, что из ее слов мало что можно было разобрать, мосье Пьер Дюваль — рыбак молча понес в лодку ружья. Женщина с чувством расцеловала Макса в обе щеки.

Оба офицера сняли фуражки и портупеи. Тиль по привычке вынул свой пистолет из кобуры и сунул его в карман брюк. Между тем мадам Дюваль (черноволосая женщина оказалась женой рыбака) начала разбирать содержимое привезенной корзины, и оно привело ее в восторг — она даже поклялась мосье Максу в том, что не забудет со своей стороны отблагодарить его супругу. Она заверяла, что никогда не забудет этот день, ведь идет война… правда, господа офицеры здесь, наверное, ее не чувствуют…

Лодка бесшумно скользнула по тихой воде. Рейно сидел на веслах, Дюваль стоял на корме и правил. Вдруг он замер и показал Тилю на густой кустарник, в зарослях которого виднелись две серо-коричневые утки. Тиль вскинул ружье. До уток было не более пятидесяти шагов. Он прищурил левый глаз и выстрелил — обе птицы громко захлопали крыльями и мигом скрылись на противоположном берегу озера.

Рейно переглянулся с Дювалем, на лице которого появилась насмешливая, но дружеская улыбка.

— Извините меня за сравнение, мосье, но это было похоже на стрельбу немецких зенитчиков на мысе Кале. — И, галантно сняв с головы баскскую шапочку, он поклонился.

Генгенбах невольно рассмеялся. Рыбак понравился ему.

Рейно как ни в чем не бывало продолжал грести. В прозрачной воде виднелись серо-зеленые спины каких-то длинных, чуть ли не с метр, рыб. Вдруг за ружье схватился Дюваль. Над озером с юга летели три утки. Рыбак сопровождал их полет движением двустволки. Потом один за другим раздались два выстрела. Летевшая впереди утка и третья по счету камнем упали в воду, покачиваясь на еле заметных волнах. Лодка повернула к ним: нужно было забрать добычу.

— А это был выстрел, достойный лондонских зенитчиков! — Тиль усмехнулся, чувствуя непонятную симпатию к обоим французам.

Подобрали уток. Дюваль медленно спустил в воду сеть, обозначив ее место пробковыми поплавками. Делал он это с таким увлечением, что ничего не замечал вокруг.

Генгенбаху удалось подстрелить красноперого селезня, которого он про себя назвал Алоизом, сожалея, что это на самом деле не Альтдерфер. Утки стали попадаться все чаще и чаще. Макс Рейно набил их и офицерам, и самому себе, и своему другу Пьеру.

В сеть набилось полно рыбы. Госпожа Дюваль развела в хижине огонь. В котле закипела вода, и она стала бросать туда рыбу.

— Великолепно! — воскликнул Рейно, закатывая глаза.

Рыбак снял с шарниров входную дверь и положил ее на два чурбака. На импровизированный стол поставили несколько эмалированных мисок. Рейно принес для офицеров салфетки, поставил на стол пять стаканов и открыл бутылку вина. Чокнулись и выпили. Дюваль начал разливать по мискам уху.

Генгенбах заявил, что ничего вкуснее этой ухи он в жизни не ел. Тиль закивал в знак согласия. Он был удивлен тем, что таким простым способом можно приготовить великолепное блюдо.

Откупорили вторую бутылку вина. Французы закурили.

— Ну, как вы себя чувствуете, господа? Правда, что я не наобещал ничего лишнего?

— Это была великолепная идея, мосье Рейно. Как хорошо, что мы захватили ружья. Как говорят дипломаты, обо заинтересованные стороны остались довольны встречей.

— Ущерб нанесен только дичи.

— В данном случае речь идет всего лишь о вкусных утках, — заметил Тиль.

— Я полагаю, что приближаются тяжелые времена. В роли гонимой дичи здесь могут оказаться ваши солдаты. — Лицо Дюваля было серьезным.

— Вы полагаете, что ваше будущее будет лучшим? В войну больше всего страдает гражданское население, так было всегда. — Генгенбах смотрел на дымок своей сигареты.

Прежде чем заговорить, Тиль откашлялся.

— В случае, если нам здесь не повезет, ваши земляки могут обвинить вас в том, что вы коллаборационисты — ведь вы водили немцев на охоту, разговаривали с ними и вообще… Не так ли, мосье Рейно?

Рейно рассмеялся и сказал:

— Прежде всего необходимо выяснить, что следует понимать под словом «коллаборационист». Я буду, господин Тиль, как всегда откровенен. До сентября тридцать девятого года многие наши газеты писали: «Лучше Гитлер, чем народный фронт!» Потом наступил май сорокового года. На каждом перекрестке пестрели плакаты со словами: «Мы победим, потому что мы сильнее!»

— Один из таких плакатов я видел в Париже.

— А через полтора месяца, — продолжал Рейно, — французской армии, насчитывавшей ровно пять миллионов солдат, пришел конец. Однако осталась якобы Свободная Франция, возглавляемая Петеном и Лавалем, и осталась оккупированная Франция, населенная теми, кто скрежещет зубами при виде оккупантов, и предателями, которые им прислуживают. Наши владельцы концернов и индустриальные магнаты соревновались в коллаборационизме. Они-то и принимали участие в охоте на французских патриотов, организованной совместно с немцами. Наша политическая полиция сразу же начала работать на оккупантов. Разве из этой картины не видно разделения людей на два противоположных лагеря: в одном — французы, в другом — немцы?

— Рейно, а вам не приходила в голову мысль, что с подобными высказываниями вы легко можете оказаться в противоположном лагере? — Не без удивления спросил Генгенбах.

— Мой друг Макс рассказывал, что вы из мелких служащих. А отец господина Тиля даже работал на фабрике. Так, да? — спросил Дюваль как бы между прочим.

— Какое это имеет отношение к нашему разговору? — поинтересовался лейтенант.

— Классовый вопрос является вопросом интернациональным. — Рейно снова наполнил стаканы вином.

Жена Дюваля принесла в хижину медный тазик и воды для мытья рук.

— Если я правильно вас понял, вы в некотором роде причисляете нас четверых к одному лагерю? — Генгенбах был смущен.

— Я полагаю, что мир развивается в одном направлении. События, которые назревают, не сдержать никакой силой, — сказал Рейно.

— Вы не считаете немцев особой нацией? — робко спросил обер-лейтенант.

— Вы ничего не слышали о депортации? О преследованиях? Расстрелах? Вы никогда не читали объявлений германской военной комендатуры о расстрелах заложников? Я понимаю, что мы, французы, подобные действия воспринимаем особенно болезненно, понимаю, что и наши собственные судьи, действующие по указанию министра внутренних дел Дарнана, выносят смертные приговоры французским патриотам и приводят их в исполнение в угоду оккупационным властям. — В голосе Рейно звучало презрение.

«Дарнан, — подумал лейтенант. — Дениз Дарнан, любимая! Ты любишь свою родину и носишь такую же фамилию, как человек, которого ненавидят больше всего».

— Видимо, арестованные совершили какие-то преступления, противоречащие распоряжениям военных властей, — сказал Генгенбах, боясь запутаться в трудных политических вопросах.

— А разве ваш народ не станет точно так же сражаться за свою свободу, если ваша страна окажется захваченной врагом? — спросил Дюваль.

— Германский рейх стремится удовлетворить все нужды вашего населения. Западные державы принудили нас к этой войне. — В душе Генгенбах чувствовал неубедительность собственных слов.

— Вы все еще верите в это? А что случилось двадцать второго июня сорок первого года, спустя ровно год после капитуляции Франции?

— Давайте лучше не будем касаться событий на Востоке, — попытался смягчить разговор обер-лейтенант. — Если бы американцы не высадили десант в ноябре сорок второго года в Северной Африке, вам не пришлось бы сейчас испытывать здесь, на юге Франции, неудобства от нашего появления.

— В то время я служил во флоте. Корабли были потоплены перед самым входом в Тулонскую гавань, — сказал Дюваль.

Тиль поймал себя на том, что курит одну сигарету за другой.

— Однажды я видел этот рейд. Прямо из воды торчали корабельные мачты и надстройки затопленных судов.

— Франция, если нужно, способна пойти и на большие жертвы… — начал было Рейно, но не договорил. Наступила долгая пауза.

— Я знаю, есть маки, есть коммунисты. — Лейтенант вспомнил разговор, который вел в Париже Грапентин с Дернбергом. Оба в тот вечер были очень озабочены тем, что сторонники движения Сопротивления активизировали свои действия.

— Об этом говорят, — промолвил Рейно.

— Часть руководителей-коммунистов была сразу же арестована, это известно всем. Приказы Штюльпнагеля развешаны повсюду. — Дюваль принес в хижину плакат, который он, видимо, где-то сорвал со стены. Содержание плаката переводили все вместе.

«Французская коммунистическая партия распущена, поэтому всякая деятельность коммунистов запрещена. Каждый, кто будет пытаться вести коммунистическую пропаганду или же способствовать ее распространению, объявляется врагом Германии. Виновные будут караться смертной казнью, которая выносится по приговору немецкого военного трибунала. Каждый, кто подберет вражескую листовку, обязан немедленно сдать ее немецким военным властям. При повторном задержании с такой листовкой виновный подвергается наказанию вплоть до пятнадцати лет принудительных работ».

«И все же, несмотря ни на что, они занимаются коммунистической пропагандой, — думал Генгенбах. — А для кого, в чьих интересах? В интересах распущенной партии? А что, собственно, значит — распущенной? Где-нибудь существует ее руководство? Или делают это ради идеи? Ради интересов их класса? Ради французской революции? Ради победы коммунизма во всем мире? Рейно только что высказался достаточно ясно. Во всяком случае ради интересов Франции». Вслух же он сказал:

— Было бы интересно выслушать мнение и противоположной стороны.

— «Интересно» вы говорите? — В голосе Рейно звучала горечь.

— Вы ждете от нас большего?

— Можно себе представить, что рано или поздно будет открыт второй фронт, и тогда придется с ним считаться. — Дюваль посмотрел на жаркое полуденное небо.

— Западные державы до сих пор и пальцем не пошевелили ради интересов Франции. Генерал де Голль до поры до времени ограничивается лишь разговорами о смелости и выдержке, — сказал Генгенбах.

— Не забывайте о том, что на свете существует антигитлеровская коалиция, — заметил Рейно.

Генгенбах с Тилем переглянулись.

— Антигитлеровская коалиция? В первый раз слышу. Вы имеете в виду военный договор, заключенный русскими с западными державами? — спросил Генгенбах.

— Насколько мне известно, в эту коалицию входят с января сорок второго года двадцать шесть государств с самыми различными политическими системами.

— Какова же их цель? — не выдержал Тиль.

— Цель их ясна: все насущные политические и военные вопросы решать сообща.

— Значит, поставить Германию на колени? — проговорил лейтенант.

— Отбить нападение фашистских полчищ, разгромить их полностью, так как ось Берлин — Рим — Токио угрожает свободе многих народов.

— Не можете же вы, Рейно, всерьез думать, — заговорил Генгенбах, — что полярно противоположные политические интересы Кремля и Белого дома можно привести к общему знаменателю?

— А почему бы и нет? Иначе им не удастся направить свои военные усилия на достижение общей цели в этой войне, — ответил Дюваль.

Оба немца чувствовали, как плохо они разбираются в политике.

Макс Рейно и Пьер Дюваль, со своей стороны, были твердо убеждены в том, что именно социализм является той самой силой, которая способна избавить человечество от войн в будущем и в состоянии помочь каждому отдельному человеку стать счастливым. Оба они обладали довольно солидными теоретическими знаниями и хорошо разбирались в международной обстановке.

Как американские, так и английские империалисты были заинтересованы в антигитлеровской коалиции, так как и те и другие в равной мере стремились разбить фашистскую военную машину, с тем чтобы устранить с мирового рынка германских и японских конкурентов.

Советский Союз заинтересован в этой коалиции потому, что фашистская Германия угрожала существованию не только народов Советского Союза, но и многих других стран. Создание антигитлеровской коалиции отвечало ленинским принципам мирного сосуществования государств, выступающих против войны. И вот теперь западным союзникам русских предстояло выполнить свои союзнические обязательства…

— За ваше здоровье, мосье! — Рейно поднял стакан.

Все молча выпили.

Мадам Дюваль подошла к четырехугольному бассейну и, ловко выловила большим половником несколько угрей средней величины, пояснив:

— Это для мадам Рейно!

Мужчины уселись в машину и поехали по домам. Солнце палило нещадно.

— Я полагаю, что лучше всего забыть о нашем разговоре, — просто сказал Рейно, когда прощался с офицерами.

Капитан Алоиз Альтдерфер стоял перед высоким зеркалом. Оно было таким великолепным, когда капитан, только что прибывший в замок, впервые осмотрел себя в нем. Он тогда же приказал перенести его в свою прихожую. Сейчас поверхность зеркала стала матовой, покрылась пятнами.

Рядом с зеркалом висела картина, на которой был изображен адмирал с орлиным носом, окруженный целой свитой военных при всех регалиях. Капитан мысленно представил себе в этой свите хорошо знакомые ему лица: на переднем плане генерала Круземарка, а рядом с ним фон Венглина, Мойзеля и Грапентина, а затем строго по рангу своих подчиненных, на самом заднем плане — Эйзельт и Тиль. Капитан хихикнул и бросил взгляд на свое отражение в зеркале. Эта дурацкая привычка хихикать преследовала его с раннего детства. Она придавала ему вид несерьезного, немужественного человека. Одно время он учился перед зеркалом улыбаться как-то иначе, так, чтобы улыбка производила впечатление уверенности, превосходства, даже самодовольства, но из этого так ничего и не получилось.

Капитан засмеялся — это был смех от души, но его холодные глаза внимательно следили при этом за каждым мускулом лица.

Коньяк у генерала был великолепный, а перед этим Альтдерфер выпил много шампанского. От выпитого сильно болела голова. На вечере пришлось постараться, и, выбрав удобный момент, он добился-таки своего.

Отработав еще несколько улыбок, капитан решил сегодня же применить их.

Он завел часы, которые показывали начало одиннадцатого. Нужно было позвонить Мартине. О том, что она сегодня дежурила, капитан уже узнал от обер-лейтенанта Эйзельта.

Коммутатор почему-то долго не отвечал, что дало капитану повод устроить очередной разнос Тимо, который сделал у себя в блокноте пометку на этот счет.

Вскоре его соединили, и он услышал голос Мартины — в точности такой же, каким он его представлял себе вчера ночью, пока не заснул. Он почувствовал, что его охватило смутное волнение, — это случалось с ним не так часто.

— Говорит Альтдерфер, — произнес он в трубку и сделал небольшую паузу. — Я очень сожалею, фрейлейн Баумерт, что в такую великолепную погоду вам приходится сидеть за коммутатором.

— Вы чего-нибудь хотите, господин капитан?

«Я чувствую, как она вся напряглась, превратилась в сплошное внимание. Чувствовать одно это — и то удовольствие. Интересно, велика ли моя власть над ней», — подумал он, а в трубку сказал:

— Вахтмайстер Рорбек сообщил мне об одном деле, которое касается вас…

— Господин Рорбек считает вас единственным человеком, который способен помочь.

В трубке что-то затрещало, и слышимость стала намного лучше.

— Я действительно готов помочь вам.

— Этим вы оказали бы мне большую услугу, а главное — моему брату.

«Как изменился ее голос, как только появилась искра надежды…»

— Будет лучше всего, если я навещу вас после вашего дежурства. Там никто нам не будет мешать, и мы сможем поговорить. Я приеду в четверть пятого.

На противоположном конце провода на несколько секунд воцарилось молчание. Альтдерфер понимал, что Мартина пойдет на все, лишь бы только спасти брата. Если бы она знала, что дело это уже улажено!

«А почему я так поспешно позвонил Пфайлеру? Неужели только ради Мартины? Или просто хотелось, чтобы он узнал о том, что я, как и он, уже командир артдивизиона. Ведь когда я еще в чине лейтенанта стоял навытяжку перед Круземарком, Пфайлер давно уже носил погоны майора и командовал дивизионом…»

— Хорошо, я вас жду, раз вы так хотите.

Альтдерфер чувствовал, прощаясь с Мартиной, что рот его, несмотря на тренировку перед зеркалом, растянулся не в такую улыбку, какой требовала ситуация.

После разговора с Мартиной капитан позвонил генералу, но дежурный офицер по штабу утверждал, что с господином генералом в данный момент говорить нельзя.

— Передайте господину генералу, что речь идет об очень срочном деле, имеющем важное значение. Вы лично несете ответственность за то, будет господин генерал немедленно извещен о деле или нет.

Стоит только прусскому офицеру напомнить о том, что он несет за что-то ответственность, как он тотчас же пойдет на все, лишь бы только вывернуться из подобного положения и сбросить со своих плеч всякую ответственность.

— Что случилось, Альтдерфер? — произнес генерал заспанным голосом.

Альтдерфер изложил господину генералу свою просьбу — перевести обер-лейтенанта Генгенбаха на должность командира батареи к майору Пфайлеру. Для Генгенбаха это будет равносильно продвижению по службе, а для артдивизиона Альтдерфера — не что иное, как очищение. Капитан отнюдь не забыл напомнить генералу слова о «взаимной услуге».

— А я уж думал, что у вас что-нибудь случилось. — Генерал успокоенно зевнул в трубку. — Нет ничего проще. Выпишите ему направление и отправьте, а я передам Мойзелю, чтобы он отдал приказ.

Альтдерфер поспешил заверить господина генерала в своей преданности ему.

Начальник штаба Эйзельт немедленно выписал Генгенбаху предписание, а обер-лейтенант Андерс назначался до прибытия капитана Мюллера исполняющим обязанности командира батареи. Все шло гладко: ничто не мешало Генгенбаху самое позднее завтра вечерним поездом выехать из Марселя, а через пятнадцать часов уже оказаться в Кане.

Обращаясь к Эйзельту, Альтдерфер распорядился:

— Обо всем этом лично сообщите Генгенбаху. Если же он начнет жаловаться, передайте ему, что на новом месте он встретит кое-кого из своих прежних друзей из старой шестой артиллерийской батареи. Скажите ему, что господин генерал и подполковник Мойзель не соглашались с его переводом, но приказ этот пришел сверху.

— Господину капитану вчера вечером удалось чего-нибудь добиться по делу о пропаже секретных документов?

— А как вы думаете, дорогой Эйзельт? До утра вряд ли кто будет вести об этом разговор, а окончательное решение последует только после этого. Пока документы хранятся у меня. Было бы несправедливым возлагать такую ответственность на гауптвахтмайстера. — Проговорив все это, Альтдерфер дал начальнику штаба задание подумать над одной более сложной проблемой, а сам, извинившись, пошел к себе закусить.

Капитан еще раз созвонился с Пфайлером, разговор с которым несколько затянулся. Оба долго заверяли друг друга в глубоком уважении, выражали полное свое удовлетворение по поводу того, что такое сложное дело, в котором они оба были заинтересованы, успешно решено и в такой короткий срок.

— Если бы вы, Альтдерфер, не действовали столь энергично и не выручили бы меня, строгого дисциплинарного взыскания мне было бы не избежать! Под вашим командованием Мюллер быстро приживется на новом месте.

— Разумеется! — произнес Альтдерфер, а про себя подумал; «При первой возможности он все равно полетит». А в трубку же добавил: — Желаю вам спокойно и приятно провести это лето на вашем великолепном пляже.

— Ривьера есть Ривьера, тут ничего не скажешь, а уж ваш организаторский талант я очень хорошо знаю!

Капитан поел и начал тщательно готовиться к предстоящему свиданию. Духами «шанель» опрыскал даже сиденья в машине. «Вот дурень!» — уразумев, в чем дело, выругался обер-ефрейтор Зеехазе, шофер машины.

Машина мчалась по дороге в Нарбонн. Альтдерфер, развалившись на сиденье, блаженно размышлял о том, как хорошо, что он сейчас находится здесь, а не на Восточном фронте, где положение подчас складывается такое, что дай бог ноги унести.

Когда Альтдерфер позвонил перед дверью Мартины Баумерт, девушка сама открыла ему. Часы показывали ровно четверть пятого, хотя Мартине казалось, что время тянется безумно медленно и капитан опоздал на целый час. От нее не ускользнуло, что на сей раз Альтдерфер держался более уверенно, чем на вечере в замке. И все-таки каждый жест капитана внушал ей отвращение.

— Можно войти? — спросил он, чувствуя, как нелепо звучит этот вопрос в данной обстановке.

Войдя в комнату, капитан снял фуражку и положил ее вместе с перчатками на маленький ночной столик. Взгляд его мельком скользнул по аккуратно заправленной постели Мартины. На предложение выпить кофе капитан ответил согласием.

Мартина пыталась правильно представить себе всю картину исчезновения секретных документов и понять, какие последствия могут ждать брата. Понимала она и то, в каком сложном положении оказалась сама. Во всяком случае капитан, безусловно, заметил страх, в котором она находилась с того самого момента, как распечатала злополучное письмо.

Альтдерфер осмотрелся: на подоконнике — цветы, на стенах — несколько фотографий. Кругом абсолютная чистота. Казалось, капитан внимательно слушал рассказ Мартины, однако на самом деле он его нисколько не интересовал. Затем Альтдерфер изложил ей свои мысли, каждый раз ссылаясь на ту или иную статью закона, не забывая при этом упомянуть и то, какое наказание по ней предусматривалось. При этом он внимательно следил за тем, как в зависимости от его слов менялось выражение лица Мартины. Он подробно рассказал об особенностях применения ранее перечисленных им законов и статей в условиях военного времени, остановившись под конец на конкретном случае, о котором шла речь.

Когда Мартина разливала в чашки кофе, руки ее дрожали. Она робко спросила:

— Вы полагаете, что господин генерал одобрит ваше желание помочь мне в этом деле?

— Трудно сказать, уважаемая фрейлейн. Дело сложное.

— Я понимаю. Но какое отношение может иметь к нему генерал Круземарк?

Альтдерфер постарался выдать в ответ на это одну из тщательно отрепетированных им улыбок.

— Меня лично пугает тот факт, что круг лиц, которым известны обстоятельства этого дела, достаточно широк. Подумайте сами: радиотехник, обер-лейтенант Эйзельт, гауптвахтмайстер. Если бы вы с самого первого момента обратились за помощью ко мне, тогда бы…

— Так уж получилось, ничего не поделаешь…

— Но на будущее, уважаемая фрейлейн, знайте…

— Как это понимать?

— Я, например, приказал, чтобы документы эти были немедленно направлены мне. Обер-лейтенант Эйзельт не смог заняться этим делом. Я надеюсь, что вы лично никому не рассказывали об этой истории?

— Я никому ничего не говорила, кроме…

Альтдерфер махнул рукой, перебил ее:

— Вы должны понять, что я только тогда решусь побеспокоить господина генерала, если буду убежден и смогу заверить его в том, что никто, кроме нас с вами…

— Я понимаю вас, — проговорила Мартина. — Но это будет значить, что…

— Что все, о чем мы с вами сейчас говорим, не должно быть известно никому, в том числе и радиотехнику Рорбеку.

Мартина откинулась на спинку стула, лицо ее побледнело.

«Вот он, конец, — подумала она, — конец всего… Меня хотят специально разлучить с Гансом. Если я не приму условий капитана, он и пальцем не пошевелит ради меня. А почему ради меня? Ведь речь идет о судьбе Вольфа. Может быть, он уже арестован? А если дело получит широкую огласку, тогда, как говорит Альтдерфер, последствия будут тяжелыми, в этом капитану можно поверить. Значит, нужно решать, кто для меня важнее: Вольф или Ганс Рорбек… Ганс любит меня. Я должна ему обо всем рассказать. Обо всем? Интересно, что потребует от меня Альтдерфер еще? И есть ли какой-нибудь выход из этого замкнутого круга?»

— Ну, вы подумали, решили?

«Как победоносно он улыбается. Возможно, я все себе не так представляю. Быть может, капитан беспокоится о своей собственной безопасности и не желает поставить в неудобное положение генерала, и только?»

— Решила.

— Я бы сформулировал ваш ответ так: вы даете мне слово, что никогда никому ни словом не обмолвитесь о том, что я предпринял в связи с этим делом.

— Я даю слово. — Стараясь не глядеть капитану в лицо, Мартина закурила.

«А она не такая, как другие, — думал Альтдерфер. — Она не с каждым ляжет в постель. Трудно даже представить, что я лежу с ней на этой вот кровати…» Капитану показалось, что комната вдруг поплыла. Чтобы отделаться от этого ощущения, он уставился на фотографию, висевшую на стене. Наверняка это ее семья. Отец, мать… По-видимому, люди небогатые. А рядом с матерью она, Мартина, в простеньком летнем платьице. Выглядит она сейчас так, как будто до нее вообще никогда не дотрагивался ни один мужчина…

Внезапно перед мысленным взором капитана возникло лицо радиотехника. «Неужели она влюблена в него? А он в нее? Правда, он мне не конкурент. Но тогда почему она с такой нерешительностью дала мне ответ? Не нужно торопиться, спешить. Важно не отпугнуть ее, но дать почувствовать, что речь идет о жизни и смерти ее брата… И все-таки без нажима здесь, наверное, не обойтись».

Без нескольких минут пять Альтдерфер стал прощаться, сказав, что они расстаются ненадолго. Возможно, что даже завтра утром он уже сможет сообщить ей о своем разговоре с генералом. Капитан еще раз попросил не обижаться на него за то, что он снова напоминает о данном слове.

После ухода Альтдерфера Мартина Баумерт несколько минут сидела неподвижно, в глубокой задумчивости. Вдруг помимо своей воли она мысленно увидела руки капитана Альтдерфера, представила себе его пальцы, короткие и толстые, чуть скрюченные. Стоило ей только подумать о том, что эти руки касаются ее, как ее тотчас же замутило.

На пять часов у нее было назначено свидание с Гансом, но она не рискнула пойти на него, боясь нарушить только что данное Альтдерферу слово.

«Вот я и попалась в ловушку», — устало подумала Мартина.

— Я довезу тебя до Нарбонна, а оттуда тебя заберет кто-нибудь из твоих людей. Потом я вернусь обратно и доложу командиру полка, — предложил Тиль Генгенбаху.

Машина ехала быстро, оставляя за собой густой шлейф пыли. На горизонте виднелось море.

— Довольно странный разговор был у нас сегодня с Рейно и этим рыбаком, — начал Генгенбах.

— Ты не считаешь сенсационным то, что нам сообщили оба француза?

— Нет. Однако определенное мнение о нас у них сложилось.

— Например?

— О том, что мы являемся сомнительными представителями Гитлера и великого германского рейха. Они нам довольно открыто высказали свои левые взгляды.

— Однако мы не соглашались ни с одним их утверждением, а наши аргументы…

— Которые их ни в чем не убедили, — прервал друга обер-лейтенант.

— Глупо было бы убеждать их в том, что есть и такие немцы, которые не позволят только в угоду кому-то сделать зло другому.

— Возможно, ты и прав. Но они могут подумать о том, что нашу точку зрения разделяют многие.

— А ты как сам считаешь? — спросил Тиль.

— Трудно сказать. Кто у нас вообще ведет политические разговоры? Обычный цинизм принимать во внимание не будем.

— Наверное, мы тоже относимся к категории обычных циников.

— Ты родом из бедной семьи и воспитан на других понятиях, чем я. У нас, например, в доме считалось, что самое почетное в жизни — это стать крупным чиновником.

— Мне же уже в детстве прививали практичность: если воротник у рубашки протерся, то ее нужно не выбрасывать, а всего лишь перелицевать. Главное же, чтобы галстук не съехал набок. И чтобы внешним видом не походить на пролетария.

Генгенбах рассмеялся:

— А меня лично учили: карабкаясь наверх, никого не пропускай вперед себя.

— Ну вот видишь! Теория твоих родителей подтвердилась. У меня отец был мелкий ремесленник — из меня вышел лейтенант, а ты перерос меня на целое звание…

— Но я дольше тебя служу в армии.

— Я сам удивляюсь, как это меня произвели в офицеры с такой родословной.

— Этому, Хинрих, есть объяснение. Ты был хорошим спортсменом, выступал на международных соревнованиях, принес рейху не одну спортивную победу.

— Да.

— Вот поэтому тебя и допустили в круг избранных, и тебе не пришлось быть ни членом гитлерюгенда, ни состоять в СА, как мне, например. А ты талант.

— Знаешь, Герхард, зря мы все-таки разболтались с французами.

— А что особенного мы сказали? — Генгенбах внимательно посмотрел на своего друга.

— Я думаю, что после пяти лет войны у нас будет время подумать кое о чем. Оказывается, существует антигитлеровская коалиция, а мы впервые сегодня узнали об этом… Вон уже город виден. Жаль, что не удастся продолжить этот разговор.

— В бистро об этом, разумеется, не поговоришь: кто его знает, что это за люди, хотя на первый взгляд безобидные гражданские. У гестапо в тайных агентах недостатка нет.

Тиль молча кивнул.

— Запомни, Хинрих, что я твой друг, — с воодушевлением неожиданно сказал обер-лейтенант. — На меня ты всегда можешь положиться.

У Тиля был такой вид, будто ему что-то попало в глаз. Однако даже порыв откровенности Генгенбаха никак не мог придать ему сил признаться и сказать: «Герхард, настоящая любовь посылается как небесный дар. Дениз ни в чем не виновата перед тобой, я тебя тоже не предавал. Любовь сильнее войны, можешь мне поверить…»

Хинрих Тиль боялся причинить другу боль своим откровенным признанием, боялся огорчить его, боялся омрачить их дружеские отношения, однако чувствовал, что, ничего не говоря другу, все глубже и глубже запутывается в собственных противоречивых чувствах.

Не глядя на Генгенбаха, он быстро сказал:

— Спасибо тебе. Я тебе очень доверяю и потому хочу кое-что рассказать, хотя это и небезопасно для меня.

Тиль прижал машину к обочине дороги и остановился, выключил мотор. Он подробно рассказал другу о том разговоре, который вел с ним в поезде Грапентин, затем рассказал о встрече с Дернбергом.

— Теперь ты понимаешь, почему я так неохотно иду к Грапентину на доклад. Видимо, не случайно, что он ни словом не обмолвился с Эйзельтом о назначении.

Обер-лейтенант задумался, а потом произнес:

— Они чего-то хотят от тебя.

— Интересно — чего?..

— Хинрих, дружище, мы с тобой еще как следует поговорим обо всем. Мне кажется, это чертовски важно.

— Сейчас десять минут шестого, мне нужно спешить, а то шеф меня расстреляет…

Они пожали друг другу руки. Генгенбах дальше пошел пешком, стараясь вспомнить по дороге о том, зачем именно он должен позвонить Эйзельту.

Грапентин, казалось, нервничал.

— Всего десять минут осталось… — начал было выговаривать он Тилю.

— Прошу прощения, господин капитан, машина что-то забарахлила.

— Садитесь. Как самочувствие? Париж понравился?

— Благодарю вас, господин капитан. Париж великолепен.

— Да, Тиль. Представьте себе, неизвестно куда исчезла Дениз, и как раз в тот день, накануне которого вы были с ней.

Тиль остолбенел. «Исчезла Дениз? Утром я с ней распрощался, а днем она исчезла… Значит, за мной следили! Следили шпики Дернберга? Уж если Дениз может многое рассказать о Грапентине и Дернберге, то можно только догадываться о том, как много они знают о ней самой», — подумал он, а вслух сказал:

— Я не имею ни малейшего представления об этом. И она уже не выступает в «Лидо»?

— Она не может там выступать, она исчезла.

— Я ничего не знаю.

— Совсем ничего? — Капитан рассмеялся. — Я полагаю, что этот случай должен вас заинтересовать. По причинам личного характера…

— Извините, господин капитан, но откуда у вас подобные сведения?

Капитан оценивающе посмотрел на лейтенанта.

— Это выяснилось совершенно случайно через кое-какие органы.

Чувствовалось, что капитан старается понять, как его слова подействовали на Тиля.

Внешне лейтенант оставался совершенно спокоен, ничем но выдал своего волнения. Тилю казалось, что он снова слышит предупреждающий голос Дениз: «Говорят, что этот Дернберг убийца, на его совести смерть многих людей! Берегись его!» А разве сама она не остерегалась его?

— Что вы можете сказать относительно перевода Генгенбаха на новое место службы? Пфайлер так спешил с этим.

— О переводе Генгенбаха? Куда? Почему? Я ничего об этом не знаю, хотя всего несколько минут назад расстался с ним.

— У кого-то есть по этому поводу свои соображения. — Грапентин усмехнулся. — Вы знакомы с телефонисткой Мартиной Баумерт?

— Да, я познакомился с нею на одном вечере.

— Ну так вот, у нее есть брат, который проделывает какие-то темные махинации с секретными документами. Он находится в части, которая расположена на канале. Тоже артиллерист. Возможно, вам что-нибудь известно о нем, а?

— Никогда ничего о нем не слышал, — сказал Тиль и отрицательно покачал головой.

— Документы уже найдены. В Париже мы условились с вами более подробно кое о чем поговорить по возвращении домой. Вот и начнем.

«Они, видимо, схватили Дениз, — подумал Тиль. — Только бы мне не выдать себя. Им все известно и об истории с письмом, которое получила Мартина, — то, что мне рассказал Рорбек. Информацию о Дениз Грапентин мог получить только от Дернберга. Генгенбах, мой друг Генгенбах куда-то переведен. И что этому Грапентину от меня нужно? Какую роль он мне отвел? Как быстро можно возненавидеть такого человека…»

— Вам, вероятно, известно о том, что капитан Альтдерфер, будучи на русском фронте, был начальником штаба полка? У него обширные связи со штабом дивизии, некоторые из которых отнюдь не носят служебного характера. Вы командир штабной батареи, вам подчинены все средства телефонной и радиосвязи второго артдивизиона. Короче говоря, вы имеете все возможности для того, чтобы все знать, не так ли?

Тилю стало как-то не по себе. Он пожал плечами и сказал:

— Смотря как понимать. Согласно приказу каждый офицер и каждый солдат должен знать только то, что ему положено, и не больше…

Грапентин с досадой махнул рукой:

— Я хотел бы знать абсолютно все о взаимоотношениях Альтдерфера с генералом. Вы меня поняли? Вам нечего объяснять, как нужно подключиться к линии и подслушивать разговор.

— Я принимаю ваши слова за приказ и буду стараться… — Лейтенант чувствовал, как краска стыда заливает его лицо.

— Вы будете регулярно докладывать мне обо всем, или же, — капитан понизил голос, — мне придется сообщить куда следует о том, что вы выступаете за устранение фюрера… Вам все понятно, господин Тиль?

Тиль был потрясен случившимся. Он ехал с головокружительной скоростью. Все его мысли были заняты Дениз, которая, по его мнению, находилась в руках гестапо. Наверное, она была участницей движения Сопротивления. Даже наверняка. «А разве вы никогда ничего не слышали о депортации? О преследованиях и расстрелах?» Несколько часов назад эти вопросы задавал ему Макс Рейно. А теперь Дениз в руках гестапо. Как бы хотелось помочь ей. Но как?

Чувствуя свою беспомощность, Тиль совсем помрачнел.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Утром 3 июня штурмбанфюрер Дернберг выехал из Парижа, ругая испорченный конец недели. Перед отъездом он долго читал нотацию своим людям, приказав не спускать глаз с дома № 13 по Рю Шарон, так как знал, что преступник всегда старается вернуться на место преступления.

Агент СД Штернхальтер, наблюдавший за входом в дом, скучал, от нечего делать подставляя лицо нежаркому весеннему солнцу. Жизнь приобретала для него смысл только тогда, когда он сидел за баранкой автомобиля. А тут торчи у какого-то дома, да так, чтобы на тебя никто не обратил внимания. Он уже успел прочитать свежую парижскую газету, купил в лавочке напротив сигарет, разглядел скупые витрины, следя в их зеркальном отражении за подъездом злополучного дома.

«Ага, вот из дома снова вышла мадам Бонсель со своей внучкой Бланш». Наблюдать за одним и тем же, зная вокруг каждое дерево, надоедает до черта. Старушка, как всегда, шла за покупками, а внучка несла ее корзинку.

Засунув руки поглубже в карманы своего плаща, Штернхальтер внимательно осмотрел фасад дома. Как глупо все это, подумал он. Дом под таким наблюдением, что и мышь не проскользнет, а эта красотка Дениз Дарнан, фотографию которой он запомнил настолько, что, попадись она ему на глаза, мог бы узнать ее за добрую сотню метров, выпорхнула прежде, чем был получен приказ об ее аресте. Как это ей удалось, оставалось загадкой. Хорошо еще, что он в этот день находился на дежурстве. Она вышла из дому после того лейтенанта-артиллериста…

Агент посмотрел на часы: до смены оставался ровно час. Затем он снова бросил взгляд на улицу, в конце которой уже не было видно ни старухи, ни ее девчушки.

Мадам Бонсель для своих семидесяти с лишним лет выглядела удивительно крепкой. И хотя время согнуло ее, шла она довольно твердой походкой. Внучка Бланш тоже вышагивала бодро, несмотря на то что ей приходилось нести довольно тяжелую на вид корзину.

На вокзале Сент-Лазар царило субботнее оживление. На путях стояло всего несколько гражданских поездов, которые отличались от военных эшелонов тем, что в их составе не было платформ с установленными на них зенитками.

Войдя в зал ожидания, мадам Бонсель, как это имеют обыкновение делать пожилые женщины, посмотрела на царившую вокруг суету поверх очков с толстыми стеклами. Взгляд у нее был несколько беспокойный, так как этот самый вокзал начиная с сорокового года был излюбленным местом гестапо и французской полиции безопасности, которые все еще старались напасть на след Французской коммунистической партии. Само собой разумеется, что члены организации «Франтиреры и партизаны» старались избегать этого вокзала. Многие дельцы из различных немецких организаций пытались ловить здесь рыбку в мутной воде, а ведь общая численность немцев в Париже превысила пятьдесят тысяч человек.

— Бонжур, тетушка Ивонн! — Какой-то молодой человек обнял старушку за шею, расцеловал ее в обе щеки, затем ласково потрепал девочку по голове.

— Мой милый племянник, я очень рада, что ты решил проведать больную женщину. — И она смахнула мелькнувшие за стеклами очков слезы.

— Я привез вам в дорогу кое-что вкусненькое. Путь не близкий, так что пригодится. — И племянник сунул старушке в руки какой-то пакет.

Внимательно осмотрев содержимое свертка, старушка положила его в корзинку. Когда она выпрямилась, в руках у нее был паспорт. Она взглянула на большие вокзальные часы и сказала:

— Пора. — И засеменила к контрольному пункту, предъявив контролеру железнодорожный билет и паспорт на имя мадам Бонсель.

Французский чиновник проверил документы и начал было сердиться на то, что старушка не спеша прощается со своим провожатым, мешая пройти на перрон другим пассажирам. Слегка дрожащими руками она вложила в паспорт талоны на питание. Господин в дождевике повернулся к следующему пассажиру.

Старушка заверяла, что она не забудет передать приветы всем родным. Она махала рукой до тех пор, пока поезд, рассыпая горячие искры, не выполз из-под сводов вокзала. Что поделаешь, война есть война: лотарингский качественный уголь фашисты полностью вывозили в Германию, и французам приходилось топить паровозы бурым углем.

Молодой человек вместе с маленькой Бланш отошел от ограды и растворился в толпе.

Удивительное дело — дорога до Фалеза по какой-то причине до сих пор не привлекала внимания противника и почти не подвергалась бомбардировке. После обеда поезд благополучно прибыл в Фалез, где мадам Бонсель встречала любимая дочь с небольшим букетиком цветов в руках. Обе расплакались, а затем направились в город, где у них был собственный домик…

— Товарищ Дарнан, я рад, что вы живой и невредимой выбрались из Парижа.

— Я же профессиональная артистка. Вот только никак не могла привыкнуть к этим очкам — ничего не видела в них дальше носа.

Из соседней комнаты вышел мужчина.

— Ты вовремя оттуда вырвалась. Мы получили сведения, что Дернберг собирается тебя арестовать, а предупредить не смогли. Ты молодец. Сама все поняла и правильно среагировала.

Женщина, выступавшая на вокзале в роли дочери, вышла приготовить закусить.

— Дни, проведенные в чулане, я долго не забуду. Гестаповцы три раза были совсем рядом с моим укрытием, выстукивали каждую доску. У меня чуть было сердце не разорвалось от страха.

— В Фалезе тебе оставаться нельзя: здесь сейчас полно агентов.

Дениз спокойно посмотрела мужчине в лицо и опросила:

— И куда же партия меня направит работать?

— Тебе выдадут новые документы. Не следует забывать о том, что настоящая Ивонн Бонсель по-прежнему живет в своем доме. А твое новое назначение будет решать руководство. Как, я пока не знаю.

— В общем, идея неплохая. А мадам Бонсель известно, что вы сегодня выехали из Парижа?

— Разумеется. Но она была занята приготовлением домашнего печенья, это могут подтвердить ее соседи. А Бланш, несмотря на свои двенадцать лет, очень умная девочка. Когда я должна ехать дальше? И как?

— Поезд уходит под вечер. Поедешь в Кан, там тебя встретят товарищи. Они все знают и смогут обеспечить на некоторое время твое пребывание там.

— А в чем будет заключаться мое новое задание? — задумчиво спросила Дениз.

— Об этом тебе расскажут товарищи в Кане. Я убежден в том, что час свободы приближается, однако работы у нас еще очень много. На первых порах будешь помогать сбитым английским и американским пилотам.

Монашенка в одежде кармелитского монастыря помогала старой даме, которая вышла из вагона на платформу, опираясь на палку. Картина самая что ни на есть обыденная. Однако монашенка чувствовала, как сильно колотится у нее сердце. Неужели в последний момент все пойдет насмарку? Неужели уже отдан приказ об ее аресте? Не потому ли так тщательно проверяют именно женщин-пассажирок? На этот раз она снова ехала с документами реально существующего человека. Ей сказали, что она остановится у священника, который в качестве пароля скажет: «Можно быть хорошими друзьями, несмотря на идейные разногласия, если у людей одна цель — освобождение Франции!» И все-таки она чувствовала себя не совсем спокойно, так как рядом не было друзей-товарищей.

Во время своих переездов Дениз часто вспоминала Хинриха Тиля, их одну-единственную, но незабываемую ночь, которую они провели вместе в Париже, но эти воспоминания тотчас же омрачались, когда она представляла широкоскулую красную физиономию Грапентина с острыми пронзительными глазами и жестокого Дернберга.

Монашенка испуганно вздрогнула: перед ней остановился старший патруля в каске, с металлической эмблемой на груди. Монашенка полезла в карман и достала оттуда документы.

Руки у Дениз дрожали, и она уронила билет на пол. Солдаты равнодушно переглянулись, но ни один из них не пошевелился, ожидая, пока монашенка сама поднимет билет.

— Где вы живете в Кане?

Она назвала адрес священника, а сама думала о том, почему этот полицейский так долго копается в ее документах?

Наконец фельдфебель молча протянул ей документы. Солдаты отошли в сторону и пропустили монашенку.

Сделав несколько шагов, Дениз оглянулась. Канский вокзал выглядел пустынным и печальным. Она невольно остановилась. В воздухе пахло морем. Море, пляж, солнце — сколько раз в детстве и юности она мечтала об этом! Только мечтала, так как дома денег с трудом хватало на самое необходимое. Родители Дениз были простыми рабочими, каких в их дворе было немало. Однако они из кожи лезли, только бы дать одаренной девочке возможность учиться в балетной школе. И вдруг началась война. Отца мобилизовали в армию. После капитуляции он вернулся домой, побыл два дня и ушел в подполье. Товарищи, которых он хорошо знал еще до войны, помогли ему установить связь с подпольщиками. Вскоре умерла от туберкулеза мать. Дениз танцевала на Монмартре в различных кабачках. Затем оказалась в «Лидо». Товарищи стали давать ей отдельные задания, потом чаще и чаще. Она добросовестно выполняла их. Жизнь стала опасной, но зато приобрела смысл.

Однажды ее встретил Грапентин. Он увидел ее в «Лидо» и настойчиво предлагал проводить домой. Дениз было известно, что он работает у генерала Штюльпнагеля, — это было ей на руку. Они стали встречаться чаще; товарищи давали ей задания осторожно выяснить у Грапентина те или иные вопросы. Капитан угощал ее то рюмкой коньяку, то чашечкой кофе, разумеется, не натурального — его в ту пору не завозили во Францию, а эрзац-кофе. Грапентин в одно и то же время умел быть очаровательным, вежливым и до отвращения циничным. Через него в организацию «Франтиреры и партизаны» поступала ценная информация.

Эта организация с декабря сорок третьего года входила во Французские внутренние силы. Французская коммунистическая партия проводила стратегически правильную и дальновидную политику, направленную на сплочение всех вооруженных групп Сопротивления. Возглавлял Французские внутренние силы генерал Пьер Кениг, а начальником штаба у него был коммунист Альфред Малерэ. Эти силы располагали более чем двумястами тысячами вооруженных бойцов, а затем их число значительно выросло. Французские вооруженные силы подчинялись Военному комитету действия, который в свою очередь подчинялся Национальному совету движения Сопротивления.

В январе сорок четвертого года Черчилль и американская армия впервые сбросили французским силам Сопротивления некоторое количество оружия, которое пошло в первую очередь на вооружение гражданских групп.

В марте Военный комитет действия разработал план вооруженного восстания и освобождения Франции, основные задачи которого для координации действий были доведены до сведения английских и американских штабов. Однако английские и американские генералы из этих штабов явно недооценили военные возможности движения французского Сопротивления и отклонили этот план. Они согласились на создание мелких групп саботажа, которые должны были срывать работу фашистского транспорта, однако категорически выступили против вооружения широких масс французского народа. Вместо необходимых шестидесяти тонн оружия, боеприпасов и других военных материалов, которые должны были сбрасываться каждую ночь, за месяц они сбрасывали всего лишь двадцать тонн, то есть немногим более одного процента.

Американские и английские монополии имели довольно ясное представление о развитии французской экономики. Американцы стремились как можно дальше распространить свое господство, которому мешала сильная Франция, имевшая колониальные владения в Африке, Азии и на Тихом океане. Англичане же были заинтересованы в дальнейшем укреплении своего влияния на континенте. Во внутриполитическом отношении и англичане и американцы стремились еще более укрепить позиции собственной крупной буржуазии. Американцы предложили генералу де Голлю заключить союз с коллаборационистами Петена, с тем чтобы можно было противостоять коммунистам. В Лондоне и по другую сторону Атлантики прекрасно знали, что Французская коммунистическая партия является единственной сплоченной и сильной организацией, руководимой своим Центральным комитетом, за членами которого в течение четырех лет постоянно охотились гестапо и СД. У коммунистов царила железная дисциплина, а их организации и группы обладали исключительной подвижностью. Именно они и помогли Дениз выехать из оккупированного гитлеровцами Парижа, а затем переправляли ее с одной явки на другую, пока она не оказалась в безопасности.

Видные западные политики прекрасно понимали, что Французская коммунистическая партия является ведущей силой в вооруженном движении Сопротивления и идет во главе всего антифашистско-демократического движения народных масс. Империалисты боялись политических последствий в случае победы этого движения и делали все от них зависящее, чтобы отдалить коммунистов от борьбы за освобождение Франции. Победоносные успехи Советской Армии на Восточном фронте, быстрый рост движения Сопротивления явились для планирующих штабов западных держав тем самым фактором, который заставил их ускорить подготовку к открытию второго фронта. Руководство Французской коммунистической партии предпринимало все необходимые меры, чтобы как можно скорее силой оружия изгнать оккупантов с территории Франции.

Дениз, как и десятки тысяч других французских патриотов, научилась владеть оружием. Она гордилась тем, что принадлежит к Коммунистической партии, в рядах которой было множество настоящих героев, не щадивших своей жизни ради свободы родины. Она старалась безукоризненно выполнять все задания, которые ей поручали, примирившись с тем, что часто приходилось голодать, работать по ночам, недосыпать.

Однажды вечером, когда она вместе с Грапентином сидела в отеле, где шампанское текло рекой, в номер вошел Дернберг, штурмбанфюрер СД. Взгляд его скользнул по лицу и фигуре Дениз. Он усмехнулся и бросил на Грапентина строгий взгляд; через некоторое время тот удалился.

Дениз не обманывала себя относительно того, как должна была пройти эта ночь. Ей было до отвращения противно, но она пила и, как казалось, непринужденно болтала. Она чувствовала, что Дернберг охотится за коммунистами. Ради спасения заключенных коммунистов она была готова на все, была готова на любую, даже самую тяжелую жертву.

Когда Дернберг на несколько минут вышел в ванную, Дениз быстро обшарила карманы его френча, нашла маленький блокнот в кожаном переплете и перелистала. В глаза бросилась короткая заметка об отправке из Парижа в Бретань эшелона с политическими заключенными. Узников направляли в лагерь смерти «Шатобриан».

Утром Дернберг заявил, что ей здорово повезло: она может гордиться тем, что провела ночь с немцем, который состоит в личной гвардии фюрера.

— Да здравствуют связи между двумя великими народами — немецким и французским! — рассмеялся Дернберг. — Интересно, что бы сказал твой папаша, если бы узнал о наших отношениях?

Товарищам по организации удалось разыскать место отправки эшелона и перехватить его. В шестидесяти километрах северо-западнее Парижа паровоз вдруг остановился перед завалом. Все заключенные были освобождены патриотами. Правда, эта операция не обошлась без перестрелки с охраной, что привело к потерям с обеих сторон.

Вскоре после этого Дернберг еще раз встретился с Дениз. Тогда ей удалось получить от него очень ценные сведения. И вдруг однажды капитан Грапентин и Дернберг исчезли. В течение нескольких месяцев «Франтиреры и партизаны» никак не могли напасть на след Дернберга, пока он не появился в «Лидо» в сопровождении Хинриха Тиля.

Потом была та незабываемая ночь, которая изменила всю жизнь Дениз. Она полюбила Тиля, ей не хватало его любви, она так ждала окончания войны.

И вдруг она поняла, что ей не удастся больше увидеть Хинриха, ее охватило отчаяние и безнадежность.

Священник, к которому пришла Дениз, принял ее радушно. Он сообщил, что ею уже интересовались, и быстро провел ее в соседнюю комнату, которая была слабо освещена.

Навстречу Дениз поднялся высокий мужчина лет сорока с густой шапкой волос, густыми бровями и черными усами, кончики которых свисали к уголкам рта, и протянул для приветствия обе руки. Дениз сразу же почувствовала, что от этого мужчины, которого она никогда раньше не видела, исходит спокойствие и сила. И в тот же миг она ощутила, что нервное напряжение, в котором она находилась в течение нескольких дней, начало спадать. Все стало как-то постепенно отодвигаться назад: и Дернберг, и убежище, в котором она скрывалась, и Грапентин, и ее бегство, и даже любовь, на которую у нее не было никакой надежды…

Незнакомец рассказал Дениз о том, что их организации известны теперь все преступления Дернберга, за которые он понесет заслуженную кару. Оказалось, что благодаря ее, Дениз, действиям им удалось своевременно установить, чем именно занимается Грапентин, который, разумеется, тоже не останется безнаказанным.

Дениз было приятно слышать, что товарищи довольны ее работой.

— С завтрашнего утра ты служанка в доме священника. Место это надежное. Тебя будут держать в курсе всех событий, а затем дадут новое задание.

Дениз согласно кивнула.

— Если же вдруг по какой-нибудь причине возникнет осложнение, иди на Рю Ляплас, дом двадцать пять, и спроси там Жозефин. По этому адресу находится крохотное бистро, где никто никого не знает, так что на тебя там не обратят никакого внимания.

Мужчина ушел, а Дениз никак не могла успокоиться. Она подошла к книжной полке, на которой стояла старая книга о Французской революции. Дениз начала листать книгу, пока ее взгляд не остановился на статье о городе Кан.

Она прочла следующее:

«После изгнания жирондистов из Конвента 2 июня 1793 года они перебрались в главный город департамента, о тем чтобы, прибегнув к помощи роялистов и заграницы, раздуть в стране пламя гражданской войны. Глава заговорщиков Дюперэ вместе с Петьоном, Гадэ, Бриссо, Барбару, Лувэ, Бюзо и Лангинэ выехали в Кан. (Слово «Кан» подчеркнуто.) Здесь жирондисты сколотили союз всех департаментов и планировали создать армию, которая выступит против сил революции, в «поход на Париж», как заявил генерал Вимпфен. Однако народные массы не пошли за роялистами и священниками-заговорщиками, которым о трудом удалось собрать всего лишь несколько десятков добровольцев. Тогда силы контрреволюции сговорились с англичанами и сдали им Тулон. Однако англичане уже не осмелились больше приблизиться ни к Сент-Мало, ни к Бресту… («Ага, вот еще одно интересное место!») Шарлотта Корде, воспитанница женского монастыря, роялистка, убийца Марата («Одержимая или просто орудие в чьих-то руках?»)… совершила попытку повлиять на мировую историю…»

Дениз захлопнула книгу и подумала о том, что ни Петен, ни Лаваль с их преступной политикой не способны остановить поступательного движения мировой истории, как этого не смог сделать нож Шарлотты Корде.

Настоящими людьми, действия которых отвечали подлинным интересам Франции, были коммунисты во главе с Морисом Торезом, Жаком Дюкло, Вальдеком Роше, Андрэ Мерсье и такие, как генеральный секретарь Национального фронта Пьер Вилон, как лидеры профсоюзов Луи Сайян и Бенуа Фрашон, как директор «Юманите» Марсель Кашен и многие-многие другие. Двести тридцать тысяч французов томятся в гитлеровских концлагерях. Лишь очень немногим из них суждено остаться в живых. А тридцать тысяч борцов Сопротивления уже расстреляны или замучены.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

— Согласно приказу от четвертого июня обер-лейтенант Генгенбах прибыл во вверенный вам артиллерийский дивизион для дальнейшего прохождения службы! — доложил Генгенбах майору Пфайлеру.

— Генгенбах! Старина! Ты жив-здоров! И даже великолепно выглядишь! Добро пожаловать! Вот сюрприз!..

Майор сделал вид, как будто он безумно рад видеть у себя в подразделении старого сослуживца, с которым вместе воевал на Восточном фронте. Пфайлер долго тряс Генгенбаху руку.

— Сегодня воскресенье. Вы останетесь у меня. Поговорим, вспомним старое, а потом я сам отвезу вас в Лион-сюр-Мер, на НП вашей батареи. — Майор вынул бутылку и стаканы. — На огневых позициях успеем побывать и завтра.

У майора начались разговоры по телефону. Генгенбах в это время оглядывал комнату и невольно вспоминал то, что с ним произошло за последние сутки.

Сидя в вагоне поезда и поглядывая на вечерний закат, Генгенбах задумался о возможной причине его перевода в новую часть. Странно было то, что перевели именно его, одного из немногих офицеров, которые побывали на Восточном фронте. Однако так ни до чего и не додумавшись, он решил, что человеку не дано знать, добром или злом обернется его перемещение по службе, так что нет никакого смысла ломать над этим голову. Сам факт, что о переводе ему было сообщено по телефону, а не лично, говорил о том, что кому-то было выгодно избавиться от него…

Заходившие в штаб офицеры приносили самые различные новости, из которых, однако, все же можно было составить себе картину действительного положения, в котором оказались германские войска, оккупировавшие Францию.

Недостаток паровозов и прочего подвижного состава во Франции отрицательно сказывался на германских военных перевозках. Большой ущерб железнодорожному транспорту наносили французские патриоты и бомбардировки англичан и американцев, которые охотились за паровозами. Ежемесячно парк подвижного состава уменьшался на четыреста — пятьсот вагонов и паровозов. Ремонтные мастерские, как правило, затягивали ремонт вагонов, а о получении новых в то время нечего было и думать.

Разговоры о высадке вражеского десанта, о месте высадки и времени, когда это произойдет, не прекращались ни на минуту. Гитлеровское командование утешало себя тем, что англичане, пытавшиеся высадить в сороковом году десант у Дюнкерка, практически попали в тупик, а пять тысяч канадцев, высадившихся в августе сорок второго года у Дьеппа, почти полностью были уничтожены на плацдарме. Удачная высадка союзнического десанта во второй половине января сорок четвертого года в районе Анцио и Неттуно привела к тому, что стопятидесятитысячной армии не удалось продвинуться далеко вперед и овладеть Римом. Союзники полагали, что разрушение американскими бомбардировщиками Монте Кассино, приведшее к тому, что 18 мая оно было освобождено без боя, будет способствовать успешному продвижению вперед. Вот что об этом говорилось в приказе по германским сухопутным силам:

«Наши войска отошли на десять километров восточнее Рима. В западном секторе фронта наши войска отошли к реке Тибр».

Генгенбах повернулся к майору Пфайлеру, который как раз закончил разговаривать по телефону и казался чем-то взволнованным.

— Через час у меня, видимо, будет одна довольно неприятная беседа, а до того времени я свободен. — Сказав это, майор наполнил коньяком до краев большие стопки. — За дружбу! — произнес он и залпом опорожнил стопку.

Генгенбаху не оставалось ничего другого, как последовать его примеру.

— Давненько же мы с вами не виделись. Наша старая дивизия была расформирована в декабре сорок третьего года. Вместе с вами мы шлепали по непролазной грязище на приднепровские позиции. Их соорудили буквально за несколько недель, но тем не менее объявили неприступными. Мой тяжелый дивизион сразу же был введен в бой. Русская танковая дивизия наступала по обе стороны Смоленского шоссе и однажды прорвалась к нашим огневым позициям. Я потерял все орудия… — Пфайлер вдруг вспомнил, как издевался над ним из-за этого штурмбанфюрер Дернберг.

«Быть может, он все еще переживает за… прошлое. У него сейчас такое расстроенное лицо, — подумал Генгенбах. — О солдатах, которые тогда погибли, он, конечно, не думает. Интересно, знал ли Эйзельт о том, что меня переведут к Пфайлеру? Мне он ничего не объяснил. Будучи на Восточном фронте, он только и занимался тем, что все время читал проповеди о морали, чести и солдатском долге, цитируя к месту и не к месту «Справочник германского солдата» Райберта. Те, кто сидел в окопах на передовой, уже по горло были сыты подобными сентенциями… Теперь мы уже не те, что раньше. И я не такой сижу здесь сейчас, какой был тогда… Дениз… Когда поезд ночью остановился в Париже, мне было так больно вспоминать о ней. Передала мне привет через Тиля. Неужели я никогда больше не увижу ее? Неужели война всех нас настолько оболванила и мы настолько поглупели, что уже никогда не сможем больше нормально мыслить?»

Майор снова наполнил стопки и сказал:

— При случае я расскажу вам, что сталось с остальными, кого вы знали. После этого меня так завертело, и все пошло наперекосяк… После я попал сюда, так как был признан «негодным к использованию на Восточном фронте». По секрету скажу вам: вот побудете здесь и сами многое поймете, Генгенбах. Все отборные части и вооружение задействованы на Восточном фронте. Там идет гигантская война, а здесь ничего нет — вот сюда и суют второсортников, какими и мы с вами являемся. Ну, будем здоровы! — Выпив, Пфайлер снова наполнил рюмки коньяком. — А с вами что было, Генгенбах?

— С октября до середины декабря я командовал шестой батареей, так как обер-лейтенант Хельгерт с нынешним генералом Круземарком находился на строительстве оборонительных сооружений на Днепре. Потом совершенно неожиданно Хельгерт вернулся на батарею, я думаю, из Вены. Вскоре пришел приказ на контрнаступление: нам было приказано захватить Житомир. За день до нового года русские замкнули кольцо окружения вокруг Радомышля, а наша шестая батарея была полностью разбита. Я был ранен, но солдаты вынесли меня из окружения. А затем меня постигла та же самая участь, что и вас: за ранение вручили серебряную медальку и признали негодным к использованию на Восточном фронте.

— А как вы думаете, что сталось с Хельгертом? — вдруг спросил Пфайлер.

— Он пропал без вести. Я полагаю, что он убит. Такие, как он, сражаются до последнего патрона.

Майор бросил на Генгенбаха странный взгляд и сказал:

— Об этом говорят кое-что другое.

Генгенбах вспомнил, что слышал от Альтдерфера о том, что Хельгерт перебежал на сторону русских. Возможно, и Пфайлер так считает, хотя Пфайлера тогда там уже не было: его не то перевели куда-то, не то уже отправили в тыл.

— Можно себе представить, что сказал Хельгерт своим подчиненным в последний момент. А сказал он, видимо, вот что: «Кто хочет к фюреру, пусть поторапливается! Остальные ко мне!» Теперь представьте себе, что было потом. Унтер-офицер Гейдеман привязал носовой платок к стволу своего карабина, а Хельгерт стоял рядом с ним и спокойно ждал, когда к ним подойдут танки красных. Ясно?

— Может быть, это просто слухи…

— Эти слухи имеют под собой реальную почву, известны фамилии, Генгенбах. В моей штабной батарее служат трое из тех, кто находился под командованием Хельгерта…

— Как так? — словно от электрической искры подскочил обер-лейтенант. — Здесь есть солдаты из моей бывшей шестой батареи?

— Они-то кое-что и показали на следствии… Свои показания они тогда давали под присягой.

— Кто же эти трое?

— Радист Блетерман, Новотный и Бернрайтер.

— А где они сейчас? Могу я их увидеть, поговорить? Для меня все это так непонятно.

— Ни в коем случае. Над Хельгертом был суд офицерской чести. Могу вам оказать, что для меня такой человек уже не заслуживает чести быть офицером.

— Я ничего не знаю ни о каком суде чести.

— Охотно верю. Хельгерт имел все основания не распространяться об этом.

— А его жена? Чем она сейчас занимается?

— Его жена? — Пфайлер отпил большой глоток из рюмки. — Именно из-за нее и начался весь сыр-бор — отсутствие дисциплины и порядка в семейных отношениях. — И майор махнул рукой.

— Если слухи о переходе Хельгерта на сторону русских дойдут до соответствующих органов, у нее могут быть большие неприятности, — высказал свое мнение обер-лейтенант.

— Если вы имеете в виду принцип ответственности всех членов семьи за совершенное одним из членов преступление, то запомните себе, Генгенбах, что я целиком и полностью разделяю его. Мне остается только сожалеть о том, что не каждый подобный случай перехода на сторону противника карается жестоко; полагаю, что наказывать в этом случае нужно всех членов семьи преступника.

Обер-лейтенант молчал.

— Ну, не будем больше ворошить прошлого. Выпьем-ка лучше. Будьте здоровы! — Майор, держа рюмку и сигару в правой руке, посмотрел в окно, за которым слышались глухие удары, как будто что-то тяжелое сбрасывали на землю. — Видимо, снова привезли стройматериалы. Здесь у нас строительство многих оборонительных объектов не идет дальше начальных стадий. Постоянная нехватка цемента. Главная транспортная магистраль, идущая из рейха через Амьен, Руан, Кан и далее в Шербур, постоянно выводится из строя английскими и американскими бомбардировщиками. Не лучше выглядят и второстепенные и вспомогательные железнодорожные ветки. А ведь существует приказ: все зацементировать, залить бетоном или же закопать глубоко в землю. Так что считайте, пожалуйста, что вы здесь находитесь в сильно укрепленном районе.

— Укрепленного района и на юге нет.

— Сегодня после обеда я покажу вам весь наш Лион-сюр-Мер. Время не ждет. Вчера вечером янки и томми наверняка проводили тщательную разведку. Я это сразу заметил. Ну, вы меня извините. Тут меня ждет один нежелательный гость. За обедом мы с вами снова увидимся. Тогда я вас и представлю штабным офицерам.

— Прошу прощения, господин майор, а вы знали, что именно меня направят к вам по вашему требованию?

Пфайлер на миг помедлил, затем сказал:

— Я затребовал командира батареи, и только. И очень рад, что случай свел меня именно с вами.

После аудиенции у Пфайлера Генгенбах пошел к морю, на пляж. Шел, а из головы никак не выходила мысль о том, что Хельгерт мог перейти на сторону русских.

«Мало того, что перебежал, как это утверждает Пфайлер, но перебежал по политическим соображениям. И кто? Фриц Хельгерт, этот умница, который никогда и ничего не делал без того, чтобы все как следует не обдумать. Нужно будет сначала поговорить с солдатами. Возможно, тут какая-то ошибка. С такими вещами шутить нельзя. Кто позаботится об Ильзе Хельгерт? Что с ней?»

Дул пронизывающий морской ветер. Погода здесь была совсем не такой, как на Ривьере, между Марселем и Пиренеями. Майор сказал, что в мае погода была прекрасной, по-летнему теплой, а с 1 июня вдруг так сильно похолодало.

По небу низко плыли свинцовые облака. Видимость была ограничена туманом. Серо-зеленая вода канала, встревоженная сильной рябью, казалась холодной.

У штурмбанфюрера Дернберга было скверное настроение. Последние дни недели он потратил на то, чтобы напасть на след внезапно исчезнувшей Дениз Дарнан. Однако ни его собственные агенты, ни французские шпики, сотрудничавшие с гитлеровцами, не смогли отыскать этот след. Несколько месяцев подряд он внимательно следил за каждым шагом этой девчонки, и вот тебе на! Дернберг собирался схватить ее сразу же после того, как лейтенант Тиль вышел из ее квартиры. Но когда его люди ворвались туда, гнездо уже было пустым. Четыре самых лучших агента были приставлены к наблюдению за ее домом, но она все равно выскользнула у них из-под носа.

Штурмбанфюрер был твердо убежден в том, что Дениз Дарнан имела прочные связи с организацией «Франтиреры и партизаны». Эта девчонка чем-то напоминала ему прежнюю любовницу Клавдию Занден, с которой они расстались врагами. Ненависть к Клавдии Дернберг перенес и на эту француженку, которая напоминала ему о ней.

Пока машина мчалась по шоссе из Парижа в направлении Кана, штурмбанфюрер думал о том, что он сделает с Дениз, если она все-таки попадет в его руки.

Дело о пропаже секретных документов теперь уже не так интересовало Дернберга. Довольно быстро он установил, что у капрала имеется сестра, которая служит в армии. Телефонные разговоры, которые велись в районе Нарбонна, подслушивались, и он всегда знал, кто и о чем говорил. Последний телефонный разговор этого фата Альтдерфера окончательно прояснил обстоятельства дела и дал возможность Грапентину поставить точки над «и». В общем, этому идиоту Баумерту удалось выскользнуть из петли, которая готова была затянуться на его шее, но, к сожалению, гроза пронеслась без последствий и над головой Пфайлера, с которым Дернберг охотно свел бы счеты еще за старое упущение, допущенное тем в боях под Смоленском.

Тиля найти было отнюдь нетрудно, как было нетрудно и заставить его действовать так, как этого хотел он, Дернберг. По просьбе Генгенбаха Тиль разыскал в Париже Дениз. Об истории с исчезновением секретных документов Тилю наверняка было известно. Штурмбанфюрер был готов поставить один против тысячи, что он не ошибся в этом. Тем лучше использовать его как агента-доносчика. Наверняка Грапентин как следует обработал его.

Круземарк был для Дернберга фигурой крупного калибра, однако не как личность, а как должностное лицо. Дело об исчезновении секретных документов выявило кое-какие новые аспекты. По-видимому, отнюдь не случайно, что эти бумаги попали именно в руки Круземарка и теперь курьером пересылаются в Уистреам. Сейчас не остается ничего другого, как еще раз прочистить мозги унтер-офицеру Баумерту и строго побеседовать с Пфайлером. Ясно, что рано или поздно он все равно попадет к нему в руки, и тогда уж ему ни за что не вывернуться.

Дернберг взглянул на затянутое тучами небо и подумал, что эти тучи помешают английским и американским самолетам кружить над землей. Дело в том, что штурмбанфюрер не любил, когда над его головой гудели вражеские самолеты, да и вообще он не любил встречаться с противником, кроме тех случаев, когда имел стопроцентное превосходство над ним. К сожалению, таких случаев во время этой войны у него было совсем немного.

Вскоре на горизонте показались башенки Кана.

«Издали этот городок похож на Росток или Висмар, даже на Любек с его готическими строениями, — думал штурмбанфюрер, — а может, и на Мариенбург или Данциг. После колонизации восточных областей мы обязательно займемся и западными землями. Положение здесь, видимо, складывается хуже, чем когда бы то ни было. Сведения о подготовке англичан и американцев к операции по высадке десанта становятся с каждым днем все более угрожающими…»

Тюремный надзиратель спешил навстречу штурмбанфюреру. Поворот ключа в замке — и дверь камеры открыта.

— Ну, Баумерт, как провели воскресенье?

— Не хочу жаловаться. Питание великолепное, обхождение — чудесное. Все в лучшем виде.

Дернберг не удержался от улыбки.

— Ну хорошо, тогда собирайтесь! — Дернберг вытащил из кармана пачку сигарет «Аттика», осторожно надорвал серебряную обертку и как ни в чем не бывало предложил Баумерту закурить.

Унтер-офицер чуть-чуть замешкался и, бросив взгляд на серо-зеленую форму эсэсовца, взял сигарету.

— Мне, собственно, нечего вам сообщить. — Затянувшись, Баумерт почувствовал, как у него слегка закружилась голова.

— Этого и не требуется. Я приехал только затем, чтобы забрать вас с собой.

— Вы мне это обещали во время последней беседы, — сказал Баумерт.

— Да, но дело приняло другой оборот. Бумаги найдены. Что вы на это скажете?

Унтер-офицер был ошеломлен. «Неужели это новая ловушка?»

— Разрешите спросить, кому я обязан?..

— Все тому же вашему интеллигентному капралу. Следствие против вас прекращено. А что с вами сделает ваш командир в дисциплинарном порядке, нас мало интересует.

— Насколько приятнее слышать о дисциплинарном взыскании, нежели о военном трибунале. Интересно, куда же запропастились эти проклятые бумаги? — спросил Баумерт.

— Ну что вы стоите как столб? Пошли!

Как мечтал Баумерт об этом моменте! И вот отодвинут засов двери, шаг через порог, подпись, которой он подтвердил, что ему полностью вернули все его вещи, отобранные при аресте… Не надо спешить, не стоит показывать им, как он торопится вырваться отсюда…

Они сели в машину.

«А я уже и не верил, что еще когда-нибудь увижу море», — подумал Баумерт, глядя на безлюдный берег. Дул сильный боковой ветер. Рабочие, попадавшиеся на глаза, работали лениво, безо всякого интереса. Во Франции должно было находиться ровно пятьдесят тысяч военнопленных. Однако на строительстве оборонительных сооружений работало в три раза больше так называемых «трудообязанных». В довершение ко всему ежемесячно в рейх должно было отправляться девяносто тысяч рабочих. Лаваль дал даже заверение, что так оно и будет. Кто-то рассказывал об этом. «Жизнь уже дала трещину. Я вот сижу в машине эсэсовца, который везет меня в часть. Я волнуюсь, переживаю относительно того, как меня встретит Пфайлер. 4 июня сорок четвертого года я долго буду помнить. Но чувствую ли я себя по-настоящему свободным, вот в чем вопрос. Во всяком случае, ни тюремной решетки, ни засова я не вижу, хотя решетка и запоры, за которыми нас держит рейх, стали более очевидными».

Между тем машина свернула к Уистреаму.

— Остановись здесь, мы выйдем, а ты загони машину в укрытие! — приказал Дернберг шоферу. Штурмбанфюрер и Баумерт вышли, а Штернхальтер куда-то угнал свою большую машину.

— Мой дорогой Баумерт! — Глаза Дернберга отливали холодным блеском. — Мы с вами так мило познакомились, а сейчас вот расстанемся. Жаль, конечно. Но я буду вас вспоминать. И если когда-нибудь где-нибудь исчезнет какой-нибудь важный секретный документ, я первым делом подумаю о том, а не имеет ли отношение к этому исчезновению мой знакомый?

Баумерт промолчал. «Никогда в жизни ни у одного человека я не видел такого холодного лица, — подумал он и тут же вспомнил о другом: «Запомните один адресок на всякий случай!» А что такое этот «всякий случай»? Сейчас я свободен. И вряд ли в будущем буду иметь дело с какими-нибудь секретными документами».

— Вы молча соглашаетесь со мной — это хорошо, — проговорил Дернберг, так и не дождавшись ответа от Баумерта. — Значит, договорились, что я с вас теперь глаз спускать не буду, где бы вы ни находились. Ну и еще одно маленькое замечание. Если когда-нибудь, на случай если господь бог не убережет все же меня, а сатана завлечет в свои сатанинские сети и со мной что-нибудь случится, обо мне позаботятся коллеги из СД, не забыв, разумеется, и о вашем существовании. Однако они уже не станут гладить вас бархатной ручкой, как сейчас поступил с вами я.

Вольф Баумерт молча смотрел вслед удалявшемуся штурмбанфюреру, который направился к майору Пфайлеру.

«Запомните один адресок на всякий случай!» Никак не выходила у Вольфа из головы эта фраза, сказанная в тюрьме неизвестным ему французом.

Все стены унтер-офицерского казино были увешаны рисунками углем, на которых изображались обнаженные женские фигуры. Автором этих рисунков был унтер-офицер Блетерман. Каждый штрих, каждая линия на этих рисунках, казалось, наносились на бумагу только для того, чтобы создать эротическое впечатление.

Генгенбах зашел сюда, чтобы поболтать с Блетерманом и обер-ефрейтором Бернрайтером и как-нибудь незаметно перевести разговор на Хельгерта. Обер-ефрейтор Новотный не пришел, так как без него не могли обойтись при сервировке стола у командира, который ждал к себе гостя.

— Я, разумеется, очень рад, — начал Блетерман, — что скоро мне удастся вырваться на курсы. Как видите, кое-какую пользу можно извлечь и из трагедии под Радомышлем.

— Вас после того боя повысили?

— Да.

— Он не пожелал стать изменником, как Хельгерт, — вмешался в разговор Бернрайтер.

— Как вы думаете, почему Хельгерт не захотел воевать дальше? — спросил Генгенбах и весь напрягся, ожидая ответа.

— Объяснить это вовсе нетрудно. На него напал страх, ожесточенные бои надломили его психику, — уверенно, как бы со знанием всех обстоятельств дела произнес Бернрайтер.

— Перейти на сторону русских он решил еще раньше, — перебил его Блетерман. — А чтобы как-то завоевать симпатии красных, он пристрелил одного штурмбанфюрера войск СС. Мы находились от него в нескольких сотнях метров и все хорошо видели. После этого он повел нас в сторону русских позиций. А когда подошли русские танки, он решил, что все мы поднимем вверх руки и сдадимся в плен.

— Но мы решили его провести и не пошли за ним, — добавил Бернрайтер. — Кто-то закричал: «Измена!» И мы бросились бегом в сторону. Нам втроем в ту же ночь удалось выбраться из окружения красных.

— Вы говорите, что Хельгерт застрелил какого-то эсэсовского офицера?

— Да, из автомата.

— Как подчас мы обманываемся в людях… — неопределенно заметил Генгенбах.

Хлопнула входная дверь.

Бернрайтер вскочил с места и воскликнул:

— Баумерт, дружище! Тебя выпустили? Вот это здорово!

«Баумерт? — подумал Генгенбах. — Где-то я уже слышал это имя». Он повернулся к вошедшему.

— Это наш писарь, — представил Блетерман Баумерта. — Он только что вышел из тюрьмы.

Генгенбах протянул капралу руку. Очень высокий бледный человек, светловолосый, с темными глазами…

— Значит, выпустили из тюрьмы? — переспросил Генгенбах.

По лицу Баумерта разлился легкий румянец.

— Просидел несколько дней в военной тюрьме в Кане. В предварительном заключении. Но теперь все выяснилось.

— Поздравляю. («Какое поразительное сходство!») Разрешите задать вам один вопрос?

— Пожалуйста.

— У вас случайно нет родственницы среди телефонисток на юге Франции? Бывают же такие похожие друг на друга люди!

— У меня там сестра служит. — Глаза Баумерта стали чуточку темнее.

Блетерман и Бернрайтер, казалось, заинтересовались таким поворотом разговора.

— Я недавно познакомился с одной телефонисткой. Она была у нас на вечере с подругами. Очень милая девушка.

На лице Баумерта появилось выражение недоверия, удивления и беспомощности.

— Моя сестра служит в Нарбонне, — выдавил он из себя.

Обер-лейтенант рассмеялся:

— Все сходится. Вот это случай!

Баумерт сжал губы. «Мартина развлекается там на вечерах… И ничего не знает о том, что со мной произошло… Почему же она до сих пор не написала мне ни строчки? После освобождения из тюрьмы мне вместе с пистолетом и тесаком вручили и все письма, которые в это время приходили на мое имя. А для танцулек время у нее находится. А может, у нее что-нибудь было с этим офицером?»

Вслух Баумерт произнес:

— Как она там живет?

— Ты слышишь, Баумерт, они там себе на юге развлекаются, пока мы здесь стоим на страже фатерланда. — Блетерман потер руки.

— Мне бы хотелось с вами как-нибудь побеседовать… — И унтер-офицер направился к буфетной стойке.

Генгенбах решил выбрать удобный момент и поговорить с молодым капралом с глазу на глаз. Быть может, ему можно чем-то помочь.

— Меня ждет господин майор, — сказал Генгенбах, посмотрев на часы. — Мы еще увидимся, и не один раз. — И, попрощавшись с обоими артиллеристами, которые когда-то служили у него на батарее, он вышел из казино.

По дороге к майору он думал о только что состоявшемся разговоре. «Интересно, почему унтер-офицер так болезненно реагировал на вопрос о сестре? По словам Тиля, Мартина подруга Рорбека. На вечере она держалась довольно свободно. Рорбек порядочный парень… Кто бы мог подумать, что Фриц Хельгерт расстреляет из автомата штурмбанфюрера СС! Но почему он это сделал? Разумеется, причина совсем не та, о которой говорили на следствии солдаты. Быть может, Хельгерт более умный и дальновидный, чем все они? А как же тогда быть с присягой, которую он принимал, а затем нарушил?» Губы обер-лейтенанта беззвучно повторяли слова присяги: «Перед богом я даю священную клятву беспрекословно повиноваться фюреру германского рейха и народа верховному главнокомандующему Адольфу Гитлеру, клянусь быть смелым, мужественным солдатом, способным в любое время пожертвовать собственной жизнью ради этой присяги…» Как же так — беспрекословное повиновение, а Хельгерт переходит на сторону противника? А может быть, офицер-эсэсовец как раз и пожертвовал своей жизнью ради присяги? И еще одиннадцать человек перешли на сторону русских. А ведь среди них были безукоризненные солдаты, как вахтмайстер Зехтинг, унтер-офицер Гейдеман, Шнеллингер, бывший шофер Круземарка Моммер… И как же теперь их всех называть — предателями, нарушителями дисциплины или трусами? Ведь все они были хорошими солдатами… А присяга остается непоколебимой этической нормой…»

Прежде чем идти к майору Пфайлеру, Генгенбах решил осмотреть портовые сооружения.

Дернберг вытер губы батистовой салфеткой. Пока обер-ефрейтор Новотный бесшумно убирал со стола, а Пфайлер доставал сигары и сигареты, штурмбанфюрер зубочисткой ковырял в зубах. После некоторой паузы он спросил:

— А как вы собираетесь наказать этого дурака?

Майор был давно подготовлен к такому вопросу.

— Посажу его на семь суток под строгий арест. И пусть теперь не надеется ни на какое откомандирование на офицерские курсы.

Дернберг кивнул:

— Я именно так себе это и представлял. Хотя, в общем-то, интеллигентный парень. Жаль его.

— Мне тоже жаль.

— А как вы намерены наказать самого себя за халатность к служебным делам?

Лицо Пфайлера залила яркая краска.

— Вам «бенедиктину» или коньяку? — опросил майор, стараясь выиграть время для размышления.

— Лучше покрепче… А чтобы вы сильно не ломали себе голову, хочу дать вам несколько советов. Это неприятная история вроде бы не повлияла на вашу служебную карьеру. Но так только кажется. Сейчас приведен в движение огромный служебный аппарат, которому поручено заняться проверкой хранения секретных документов. И на многих бумагах фигурирует ваше имя.

Пфайлер почувствовал, как шея его взмокла и пот стал стекать за воротник.

— За ваше здоровье, господин Дернберг! — произнес он.

Штурмбанфюрер молча выпил и стал разглядывать через рюмку пуговицы на френче собеседника.

— Если же у вас еще когда-нибудь произойдет что-либо подобное, вам припомнят и старое, и тогда уж вам несдобровать. Я по причине деликатности не упомянул здесь об эксцессе под Смоленском. Вы помните, о чем я говорю! И пожалуйста, получше смотрите за этим парнем. Вы понимаете, какие могут быть последствия, если…

Пфайлер с облегчением вздохнул.

— Осталось ли в тайне расположение огневых позиций ваших батарей, сказать трудно. — Дернберг пожал плечами. — Вполне возможно, что вам придется перевести все свои артбатареи на новые огневые позиции.

Краска на лице Пфайлера сменилась смертельной бледностью.

Когда Дернберг вышел от майора, на лестнице ему встретился обер-лейтенант Генгенбах. «Вот еще один тип, — подумал штурмбанфюрер, — которым мне придется заняться». Но, вспомнив о стопке дел, которые скопились у него на письменном столе, понял, что пока придется повременить. Эти дела нужно было рассматривать незамедлительно. «В канской тюрьме, — пришло вдруг на ум Дернбергу, — за последние годы погибло довольно много французских коммунистов…»

После ухода Дернберга Пфайлер сразу же приказал подать машину. Через несколько минут Бернрайтер уже был на месте.

— Господин майор, в казино я встретил унтер-офицера Баумерта. Я охотно поговорил бы с ним, так как лично знаком с его сестрой, но у меня не было для этого времени, — сказал Генгенбах, которому было приказано сопровождать Пфайлера.

— Нет ничего проще — возьмите его в нашу поездку, он тоже будет очень доволен.

Минут через десять Бернрайтер вернулся и доложил майору, что он не нашел унтер-офицера Баумерта ни в казино, ни в убежище.

— Тогда придется вам, Генгенбах, отложить этот разговор на более позднее время. Возможно, парень наложил и штаны от страха перед наказанием, которое его ждет. Я решил на несколько дней передать в ваше распоряжение моего шофера Блетермана. Он довольно хорошо знает здешние места.

Капитан Мюллер доложил о положении дел на огневой позиции батареи. Майор Пфайлер сразу же отпустил его, сказав, что согласно приказу он немедленно переводится в другую войсковую часть. Майор явно нервничал, так как до сих пор из штаба корпуса неизвестно по какой причине не был получен приказ об откомандировании Мюллера к новому месту службы.

Майор повел нового командира батареи на наблюдательный пункт.

— Это Колмайс и Мюнхоф, — представил майор Генгенбаху двух солдат, сидевших на НП за коммутатором.

— А где офицер-наблюдатель?

— У нас такого нет и в помине.

— А просто наблюдатель?

— В наших штатах и такой должности нет.

— А где буссоль?

— Не имеем.

Генгенбах сокрушенно покачал головой.

— Зенитные батареи, расположенные справа и слева от нас, неплохо окопались на своих ОП, — продолжал майор. — Орудия, которые установлены впереди, как следует врыты в землю. На третьей неделе мая противник предпринимал массированные воздушные налеты, нанося бомбовые удары на участке между Кале и полуостровом Котантен. Долговременные инженерные сооружения успешно выдержали эти налеты — пострадал лишь один из дотов. Деревянные и земляные сооружения на пятьдесят процентов разрушены. Тяжелые же орудия почти не пострадали. Вам необходимо знать, что согласно приказу фюрера здесь должен быть создан укрепленный район по типу тех, которые мы имеем на Восточном фронте, то есть с дотами и дзотами, опорными пунктами, снабженными достаточным количеством боеприпасов и подготовленными для круговой обороны.

Прежде чем вместе с Генгенбахом отправиться на осмотр минных полей и полосы заграждений, установленной вдоль побережья, майор позвонил в город и поручил своему начальнику штаба узнать, где сейчас находится унтер-офицер Баумерт.

— За нашим участком обороны оборудованы позиции полевого типа. Это в какой-то мере успокаивает нас, хотя, правда, они не проходят вдоль побережья, но все же. Перед нами поставлена задача: перехватить противника на побережье и, не дав ему прорваться в глубину обороны, разбить его и уничтожить. Для этой цели все резервы должны быть стянуты в первую линию обороны. В настоящее время у нас очень много работы с установкой препятствий перед урезом воды. Однако необходимо установить препятствия на ширину всей приливной зоны. По сведениям нашей воздушной разведки и аэрофотоснимкам, англичане проводят учебные занятия по высадке десанта во время прилива. И если мы заставим их заниматься разминированием и уничтожением препятствий в полосе обеспечения, то они окажутся в воде, на значительном удалении от берега, под сосредоточенным огнем всех наших огневых средств.

— А какова ширина полосы обороны дивизии на данном участке? — поинтересовался Генгенбах.

— В Бискайском заливе она может равняться сотне с лишним километров, там в этом нет ничего удивительного. У нас же она не превышает и тридцати пяти километров.

— Если военный потенциал англичан и американцев на самом деле такой, как это они показали при высадке десанта в Италии, а их авиация…

— Вы, разумеется, правы. Но если бы вы знали, сколько соединений снято с западного фронта и отправлено в Россию, а сколько еще будет снято! Когда русские в начале марта начали очередное наступление в районе Шепетовки, а затем, форсировав такие водные преграды, как Буг, Днестр и Прут, вышли в Буковину и Галицию, дивизию «Адольф Гитлер», которая находилась здесь, немедленно бросили на Восточный фронт. Танковая дивизия «Герман Геринг» застряла где-то в Италии. А когда в конце марта на южном крыле Восточного фронта начало попахивать дерьмом, все самоходные орудия из пяти ударных дивизий были переброшены в Румынию. Плюс к тому несколько резервных дивизий. Туда же был переброшен в полном составе и второй танковый корпус. Крупное советское наступление потребовало значительного ослабления западного фронта. Вы удивлены, не так ли?

— Можно сказать — удивлен, господин майор.

— Выгодно только то, когда артиллерия подчинена непосредственно корпусу. Тогда по крайней мере мы немного больше знаем об общем положении.

— Русских нельзя сравнивать ни с американцами, ни с англичанами.

— Это верно. Я слышал, что только за последние девять месяцев пять тысяч абсолютно здоровых немецких офицеров, находившихся здесь, признаны непригодными для использования на Восточном фронте. Хотя они нисколько не хуже нас с вами! Да посмотрите сами на этих людей! Как вы думаете, почему я сменил вашего предшественника? Полная бездарность!

Вскоре они добрались до огневой позиции.

— Для меня известий нет? — спросил Пфайлер.

— Есть, господин майор.

Мюнхоф достал бланк донесения и вслух прочел:

— «Двадцать один час тридцать минут. Разыскать унтер-офицера Баумерта пока не удалось. Нач. штаба обер-лейтенант Клазен».

Пфайлер изменился в лице и крикнул:

— Немедленно соедините меня с Клазеном. — Бросив взгляд на часы, добавил: — Без двух минут десять. Алло! Говорит Пфайлер. Что же могло случиться с Баумертом? — крикнул он в трубку.

— Я лично был в его укрытии. Все его вещи лежат на месте. Что прикажете предпринять?

Рука, в которой майор держал телефонную трубку, скользнула вниз. Он никак не мог осмыслить сказанного ему начальником штаба.

— Я срочно выезжаю! — крикнул он в трубку.

В этот момент где-то поблизости завыла сирена, оповещая о воздушной тревоге. В небе послышался гул самолетов, который приближался с каждой секундой, хотя само небо было темным.

— Куда запропастился этот Бернрайтер? Черт бы его побрал!

— В убежище с Колмайсом. Но, господин майор, сейчас ехать нельзя. — Обер-лейтенант Генгенбах преградил майору путь.

Тяжелые зенитные установки, стоявшие на окраине города, открыли стрельбу, прочерчивая трассирующими снарядами ночное небо. И вслед за ними послышался свист падающих бомб. Они падали на пляж, на инженерные сооружения, в воду, падали и в тылу. Падали и рвались, разрывая своим грохотом тишину ночи. Послышались крики. А со стороны моря уже приближались новые группы самолетов.

— Массированный удар, — сухо заметил Генгенбах.

Позади Лион-сюр-Мера занималось широкое зарево пожара. А самолеты все летели и летели в западном направлении.

— Сегодня они наносят основной удар по бухте и по полуострову и, видимо, сбросят на наши головы больше бомб, чем за целых полгода.

Вскоре появился обер-ефрейтор Бернрайтер и доложил:

— Господин майор, прибыл по вашему приказанию!

— Опять где-нибудь развлекался, а?

— Никак нет, господин майор!

Сев в машину, майор приказал ехать в город в объезд, но и эта дорога была сильно изуродована воронками от бомб.

За час до полуночи майор вышел из машины перед квартирой, в которой жил Баумерт. Осмотрев ее, Пфайлер пришел к твердому убеждению, что унтер-офицер сбежал из части. Все вещи Баумерта были на месте, за исключением пистолета.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

— Говорит Грапентин. Приветствую вас, господин Альтдерфер!

— Чему я обязан удовольствием слышать вас?

Начало разговора выдавало взаимную неприязнь абонентов.

— Одна организация войск СС имеет честь пригласить господ командиров в Нарбонн сегодня на вечер с легкой выпивкой. Рекомендовано прибыть, захватив с собой сопровождающего офицера. Полагаю, что вы захватите с собой лейтенанта Тиля. У нас там будет время поговорить о Париже.

— Очень вам признателен, Грапентин.

Альтдерфер чувствовал, как взбесился на другом конце провода Грапентин, которого не только не назвали «господином», но в довершение ко всему забыли употребить перед его фамилией приставку «фон» — признак благородного происхождения.

«Я знаю, что ты меня ненавидишь, — думал Альтдерфер про капитана, — ненавидишь и как офицера и как юриста, имеющего хорошую, доходную практику. Уж ты-то свою карьеру испачкал самой темой диссертации, которую защищал: «Материальная ответственность за национал-социалистскую собственность и ее значение для автаркии». С тех пор господину барону ничего не оставалось, как кичиться своей родословной. В ход пошли семейные связи, в частности знакомство с главой немецкой администрации в Париже. А я плевал на все это, Грапентин! Мои связи более эффективны и прочны, а на тебя в любое время можно показать пальцем…»

Спустя несколько секунд Альтдерфер услышал в трубке какое-то потрескивание и шум, а затем снова ненавистный ему голос:

— Да, я чуть было не забыл самое важное: господам офицерам разрешается пригласить с собой дам. Вполне возможно, что будут танцы. Разве плохо протанцевать с какой-нибудь красоткой танго или фокстрот? Благодарю вас за согласие быть. Итак, до вечера, господин Альтдерфер.

Командир дивизиона погасил свою улыбку и начал соображать: «Господам офицерам разрешается пригласить дам». А ведь есть шанс официально представить Мартину Баумерт товарищам. Они лопнут от зависти. Да, но этот совет взять Тиля как сопровождающего офицера?.. Видимо, Грапентин просто-напросто решил его позлить — он лично охотнее взял бы с собой Эйзельта. Но и этот вариант имеет свою выгодную сторону: пусть этот олух убедится в том, что его друг Рорбек давно получил от Мартины отставку. Не забыть бы про радиотехника: нужно будет его с пятого на шестое назначить на дежурство. Во-первых, он будет занят делом, а, во-вторых, на следующий день будет уставшим.

Тщетно ожидал Ганс Рорбек прихода Мартины до шести часов. Не удалось ему связаться с ней по телефону и на следующий день, хотя он дважды звонил в Нарбонн. Поговорить с Тилем ему тоже не удалось, так как тот с утра уехал проверять линии проводной связи между ОП и НП.

Настроение у Рорбека совсем упало. Он чувствовал, что все его попытки помочь Мартине наталкиваются на непреодолимые препятствия. Обер-ефрейтор Зеехазе рассказывал, что в воскресенье после обеда он возил Альтдерфера в Нарбонн, где ждал его целый час. Когда же Рорбек спросил шофера, где он высадил капитана, тот как-то хитро улыбнулся и ответил: «Где блещут серебряные звезды, там не место маленьким людям».

— Что ты хочешь этим сказать, Зеехазе?

— Если я не ошибаюсь, капитан вышел у дома, в котором живет твоя девчонка. — Зеехазе сказал это с таким серьезным выражением лица, словно оценивал грузоподъемность нового грузовика.

Рорбек возмутился догадкой шофера.

— Я своего шефа слишком хорошо знаю, — не успокаивался Зеехазе, — уж если он чего захочет, то не отступит ни перед какими препятствиями.

— Но в данном случае ты ошибаешься, — не уступал ему Рорбек.

— Возможно. К слову, сегодня вечером мы снова едем в Нарбонн. Якобы на какое-то совещание.

И пока Рорбек читал записку, в которой ему сообщалось, что он заступает на дежурство, обер-ефрейтор Зеехазе подумал о том, что ему, собственно, следовало бы перед этой поездкой как следует вычистить машину, чтобы она блестела как новенькая. Однако делать этого он не стал, так как ему претили грязные делишки Альтдерфера, которого он должен был возить, да и вся эта война, развязанная Гитлером, тоже надоела до чертиков.

Капитан Альтдерфер попросил соединить его с Нарбонном. У телефона оказалась сама Мартина.

— У меня есть для вас приятные новости, — проговорил он в трубку, чувствуя на расстоянии беспокойство девушки. — Разумеется, разговор этот не телефонный. Однако у меня будет возможность поговорить с вами об этом сегодня вечером, так как я слишком хорошо себе представляю, в каком состоянии вы сейчас находитесь.

— Я была бы так благодарна вам, господин капитан.

— Одна организация устраивает сегодня небольшой вечер. Вы окажете мне честь, если примете мое приглашение быть на нем. Там мы с вами и поговорим.

Немного подумав, Мартина ответила:

— Если нет никакой другой возможности…

— Я вам очень благодарен и заеду за вами ровно в семь. Итак, до вечера.

Когда же под вечер Тиль, усталый и грязный, возвращался с дежурства домой, его встретил обер-лейтенант Эйзельт и возбужденно сказал:

— Поторапливайся, дорогой. Ты должен ехать со Стариком на какой-то прием!

— Я? Как он до такого додумался? А ты?

— Я не еду. От каждого подразделения едет командир и сопровождающий офицер. Начштаба полка предложил, чтобы послали именно тебя.

— А он тоже там будет?

— Думаю, что да.

— Что это за прием, из-за которого я лишаюсь заслуженного отдыха после суточного дежурства?

— Прием этот организует СД.

— СД? — удивился Тиль и задумался. «Вот спектакль будет, — подумал он. — Грапентин, видимо, не без цели пригласил меня на этот вечер. Но интересно, почему он мне вчера об этом ничего не сказал? Хотел преподнести сюрприз? Что я там должен делать? Наполнять бокалы Альтдерферу?..»

К вечеру поездка эта уже не казалась ему такой опасной, как утром. Из любого положения можно найти выход. Жаль только, что не удастся повидать Рорбека, который пропадает где-то в инспекторской командировке. Тилю так хотелось рассказать ему о своем разговоре с начштаба полка. Но имеет ли это для Ганса и для Мартины какое-нибудь значение? Во всяком случае, Альтдерфер знает многое. И Грапентин и Альтдерфер — оба хотят поймать рыбку в мутной воде, но и это вряд ли сейчас заинтересует Ганса… «А кроме того, — думал Тиль, — еще неизвестно, как он воспримет известие о том, что меня чуть ли не завербовали и я могу превратиться в доносчика».

В этот момент Тиль услышал голос капитана, который спрашивал его:

— Я полагаю, вы уже знаете, что нам с вами оказана сегодня большая честь?..

Лейтенант ограничился скромным восклицанием, которое можно было воспринять и как неодобрение решения командира.

Альтдерфер про себя решил, что появится на вечере с небольшим опозданием, минут на десять, когда Тиль уже будет в зале.

На Зеехазе была вылинявшая рубашка с короткими рукавами, в которой он обычно обслуживал свою машину, сегодня же он надел ее, видимо, для того, чтобы подчеркнуть свою непричастность к торжественности этой поездки. Когда Тиль выходил из машины, водитель незаметно подмигнул ему и, дав газ, укатил.

Войдя в зал и увидев там дам в вечерних туалетах, Тиль даже немного смутился. У входа в зал официант предложил ему коктейль, он взял бокал и не спеша стал осматриваться, разыскивая знакомых офицеров из соседних частей. Гостей встречал гауптштурмбанфюрер в серой форме войск СД. К каждому входившему он обращался со словами: «Разрешите представиться, фон Фрайберг. Добро пожаловать! Выпьем за братство по оружию!» На рукаве кителя штурмбанфюрера красовались шитые серебром буквы «СД». Время от времени штурмбанфюрер обращался к стоявшей неподалеку красивой молодой брюнетке. Судя по всему, она имела какое-то отношение к гауптштурмбанфюреру. Если она оказывалась на расстоянии от него, то разыскивала его глазами. Она избегала долгих разговоров с офицерами штаба дивизии и с другими гостями и в конце концов разговорилась с какой-то дамой, блондинкой, волосы которой были уложены венцом на голове. Видимо, она побаивалась ревности своего патрона.

Вдруг Тиль замер от удивления: в зал вошел капитан Альтдерфер под руку с Мартиной Баумерт. Лейтенант не поверил собственным глазам. Мартина вся сияла: она благосклонно позволяла эсэсовским офицерам целовать руку. Так вот почему у нее сегодня не оказалось свободного времени для Рорбека!

Вот в дверях появилась фигура Хассо фон Грапентина, левая рука небрежно засунута в карман. Эсэсовцы радостно приветствовали его: видимо, все они хорошо знали его.

Хозяин любезно пригласил всех гостей к столу. Брюнетка сопровождала его.

Лейтенант Тиль уселся в самом конце стола, стараясь скрыться за широкой спиной командира 1-го артдивизиона капитана Остерхагена, который говорил:

— В сводке командования говорится, что в Риме идут уличные бои. Хорошие новости, не так ли?

Но Тиль совершенно не слушал капитана. «Неужели это и есть та самая девушка, с которой мы так хорошо говорили тогда ночью в замке? — спрашивал он себя. — За ней увивается Альтдерфер, а она как ни в чем не бывало смеется, весело болтает с этим чванливым атлетом из СД. Ага, наконец-то она меня увидела! Сухо поклонилась в мою сторону и снова увлеклась разговором. Вино так и льется рекой. Наверное, нужно выпить, тогда все покажется в другом свете. О, да здесь и музыканты имеются! Хозяин приглашает гостей танцевать и сам, пригласив брюнетку, подает пример. Наверное, сейчас и Альтдерфер пойдет с Мартиной… В чем тут дело? Неужели он ей нравится? Факт остается фактом, Мартина — совсем не та, какой казалась… Бедный Ганс Рорбек! Она обыкновенная шлюха. Ей лишь бы развлечься, показать себя. Наверное, и на вечере в замке она просто хотела завлечь Ганса в свои коварные сети и удивлялась, что он не очень охотно поддается. Надо будет поговорить с Гансом».

Тиль подумал о Герхарде Генгенбахе, и его охватило чувство вины. И не потому, что они с Дениз полюбили друг друга, а потому, что он не сумел откровенно признаться во всем другу.

Поставив свой бокал на стол, лейтенант Тиль вдруг почувствовал на себе пристальный взгляд Грапентина. А через минуту тот уже вальсировал по паркету с белокурой Гретхен.

От выпитого «мартеля» капитан Остерхаген пришел в великолепное настроение и с воодушевлением начал заверять своего офицера, сидевшего с ним рядом, и Тиля в том, что гиммлеровские молодчики, присутствующие на этом вечере, ни в коем случае не являются привилегированными особами.

Музыканты заиграли танго. Остерхаген безо всяких церемоний подхватил брюнетку и направился с ней в круг танцующих. Гауптштурмбанфюрер, бросая недовольный взгляд на эту пару, потянулся за бокалом.

Повинуясь очередному кивку Грапентина, Тиль молча встал со своего места и пошел ему навстречу.

— Мне очень приятно, что сегодня мы снова оказались с вами вместе и что в каком-то смысле я способствовал вашему выходу в «свет».

— Господин капитан, разрешите быть с вами откровенным?

— Разумеется, мой дорогой!

— Мне кажется, что капитан Альтдерфер шутит с огнем. — И Тиль кивнул в сторону танцующего капитана.

— Надеюсь, на следующий танец кто-нибудь отберет у него даму. Сейчас же меня интересуют кое-какие детали. Я полагаю, что вы довольно хорошо осведомлены о пропаже секретных документов. — Капитан немного помедлил и продолжал: — Так вот, каким образом мог подключиться к этому делу Альтдерфер? Как мы сейчас с вами видим собственными глазами, с Баумертом его кое-что связывает. И с какой стати господин генерал изъявил желание урегулировать это дело? Все это, разумеется, мелочи, как вы видите, однако тут кое-что неясно. На все неясные вопросы нам смог бы ответить сам Альтдерфер. Так задавайте же ему эти вопросы. Дайте ему понять, что вы здесь не посторонний наблюдатель, тогда он по крайней мере не будет отпираться. Я же буду рад услышать от вас его ответ. — Грапентин победоносно улыбнулся и направился к командиру инженерного батальона.

Тиль был скорее ошеломлен, чем испуган, таким поручением: Грапентин дал ему задание, выполняя которое он может нажить себе новых опасных врагов.

Остерхаген пригласил брюнетку на очередной танец. Танцуя, они о чем-то шептались.

Гауптштурмбанфюрер встал, ожидая, когда Остерхаген подведет даму к своему месту.

— Одевайся, и поскорее! — буркнул штурмбанфюрер даме и потащил ее к гардеробу. Когда она попыталась что-то объяснить ему, эсэсовец ударил ее по лицу и грубо вытолкнул на лестницу.

В зале воцарилась настороженная тишина. И вдруг раздался испуганный голос белокурой Гретхен:

— Он ее теперь забьет до смерти. Можете мне поверить.

Остерхаген подошел к красотке и взял ее за руку.

— Это вы серьезно?

Девушка кивнула.

— Куда она ушла?

— На дежурство. Мы живем вместе.

— Пошли, покажете мне, где это. — Капитан взял белокурую красотку за руку и повел к двери.

В этот момент оркестр заиграл вальс. Мужчины начали приглашать дам, и этим неприятный инцидент был исчерпан. Торжество продолжалось.

Грапентин подошел к Тилю и шепнул ему на ухо:

— Идите незаметно за Остерхагеном с дамой и смотрите, чтобы он не натворил чего-нибудь.

Спустившись в гардероб, Тиль взял фуражку, портупею и вышел на улицу. Было темно, на небе светил ущербный месяц. Он шел за капитаном, голос которого служил ему путеводителем.

— Вот мы и пришли, — сказала девица, остановившись перед трехметровой чугунной оградой, за которой виднелось море с нависшими над ним низкими облаками, на фоне которых вырисовывалось огромное здание с башенками и зубцами.

Капитан остановился перед закрытыми воротами, спросил:

— Вы уверены, что они оба здесь?

Девица кивнула.

— А как его зовут?

— Фон Фрайберг…

— Правильно, я вспомнил… Фрайберг! Откройте нам, а то я стрелять начну! — раздался громоподобный голос Остерхагена, разорвавший тишину полуночи. — Эй, Фрайберг! Вы меня слышите?!

Но за оградой ничто не шелохнулось.

— Ну подожди, молодчик!

Капитан полез через решетку. Когда он уже перекинул одну ногу на другую сторону, в доме со стуком распахнулось окно. В тот же миг в нем блеснула желтая вспышка, раздался выстрел, пуля звякнула о решетку.

За первым выстрелом раздался второй. Пуля пролетела между капитаном и Тилем.

Вдруг Остерхаген потерял равновесие, сорвался и, зацепившись чем-то за железный прут, повис, представляя собой великолепную мишень для стрелявшего эсэсовца.

Тиль рывком уложил девицу на землю и, выхватив пистолет из кобуры, дважды выстрелил в раскрытое окно. Ему показалось, что он увидел, как чья-то тень бросилась прочь от окна, но он все же выстрелил в третий раз. Послышался звон разбитого стекла.

— Неплохо, дружище, совсем неплохо! — раздался сверху голос Остерхагена. Послышался треск рвавшейся одежды, и через секунду капитан уже спрыгнул в сад.

— Прикрой меня огнем! — крикнул он и бегом бросился к темному дому.

На мгновение Тиль растерялся, не зная, что же ему теперь делать. Но, вспомнив предупреждение Грапентина, полез через решетку, решив помешать двум пьяным офицерам палить друг в друга.

— Ну-ка выходи, молодец! — раздался чей-то строгий голос.

Мгновенно появились какие-то люди с нарукавными нашивками, на которых были изображены череп и кости, и затащили Остерхагена в дом.

Гауптштурмбанфюрер СД подождал, пока Тиль слез с забора, и крепко схватил его за плечо.

— Вы что, с ума спятили, открыли стрельбу по служебному зданию?!

Тиль сбросил со своего плеча руку и, посмотрев на эсэсовца, сразу же узнал в нем хозяина вечера.

— Скажите лучше, наш дорогой хозяин, вы всегда так обращаетесь со своими гостями и стреляете в приглашенных?

— Из дома стреляли только для острастки. Покажите-ка вашу служебную книжку, лейтенант!

— Шутить изволите… — Тиль вложил пистолет в кобуру и, повернувшись к эсэсовцу спиной, зашагал прочь.

— Вы о нас скоро услышите! — крикнул ему вслед гауптштурмбанфюрер.

Лейтенант пошел обратно, вспоминая на ходу предупреждение Грапентина. Тиль понимал, что вместо того, чтобы как-то защитить капитана от неприятности, он сам влип в нее.

В нижнем этаже дома открылась какая-то дверь, послышались шаги. В освещенном проеме двери показалась фигура Альтдерфера, а за его спиной — Мартина. Капитан предложил ей руку, и она оперлась на нее. Шаги стихли.

Тиль снова вернулся в зал. Гости пели. Оркестр подыгрывал. Казалось, у устроителей вечера никогда не кончатся напитки, а у гостей не пропадет жажда поглощать их.

Грапентин молча выслушал доклад Тиля. На его лице не отразилось ни тени волнения.

Мартина Баумерт открыла входную дверь. Часы на башне пробили полночь. Начинался новый день — 6 июня 1944 года.

— К сожалению, Мартина, до сих пор у нас не было возможности спокойно поговорить. — В голосе Альтдерфера чувствовалось волнение.

— Да, вечер был довольно беспокойным.

— Но перед дверью тоже неудобно разговаривать.

Страх за судьбу брата, страх от ожидания овладел ею, и она сказала:

— Ну что же, войдите.

Они сели друг против друга: он у небольшого круглого стола, она у окна возле маленького столика, на котором стоял радиоприемник. В выдвижном ящике стола у нее лежал маленький пистолет, но Мартина мысленно убеждала себя в том, что он ей не потребуется.

— Много говорить нечего, — с чувством начал Альтдерфер, подгоняемый желанием во что бы то ни стало овладеть этой девушкой. Сметка опытного адвоката шептала ему, что она такая же, как и другие женщины, что, по-видимому, она знала уже немало мужчин и просто не поймет, если встать и уйти ни с чем… А завтра все будут подсмеиваться…

— Господин генерал занимался этим делом и решил его положительно.

Капитан вытер потный лоб. И сразу же в голову почему-то пришла мысль, что Мартина не такая, какой он ее представил себе перед этим. Она может любить, и любить по-настоящему, и быть верной тому, кого любит.

— Документы уже находятся в надлежащем месте, — сказал он вслух.

«Какая грудь, какие плечи, а вся фигура, а рот, ничего подобного я не видел во всей Вене…»

— Я полагаю, что вашего брата накажут в дисциплинарном порядке за небрежность, и только.

Мартина недоверчиво смотрела на капитана, не веря, что все уже улажено. И улажено так гладко, как только можно было желать. Она чувствовала, как растет в ней чувство благодарности к Гансу Рорбеку, капитану Альтдерферу и генералу Круземарку. Она встала и спросила:

— Неужели все это правда?

Альтдерфер тоже встал.

— Как я могу вас отблагодарить за это?

Мартина стояла прямо перед ним. Альтдерферу достаточно было протянуть руку, чтобы дотронуться до нее. Он взял ее руку и поцеловал долгим поцелуем. И вдруг его охватил страх, что одна из капель пота, которыми был покрыт его лоб, упадет ей на руку. Вспомнил, что веснушки у него на лице сейчас, наверное, как никогда, заметны. Капитан почувствовал, как дрогнула рука девушки, и сжал ее. В нем поднялась волна желания, и он как безумный обхватил Мартину руками.

Мартина с силой оттолкнула его от себя, отпрыгнула к ночному столику и выдвинула ящик стола.

Альтдерфер, тяжело дыша, стоял на месте, устремив взгляд на маленький браунинг, лежавший на дне выдвинутого ящика. Время, казалось, остановилось. Ни один из них даже не пошевелился.

Наконец капитан медленным взглядом обвел комнату: мебель, цветы, фотографии, Мартину. Внутри у него жгло, но жгло не огнем, а холодом. В душе поднималась волна ненависти, стыда из-за собственной трусости перед маленьким браунингом. Постепенно эту волну захлестнула другая волна, волна безграничной жажды мести.

Он взял фуражку, перчатки и, изобразив одну из своих улыбок, в которой была легкая веселость, не говоря ни слова, вышел из комнаты. Шел и думал о том, что за это придется расплатиться или самой Мартине, или ее брату, или же Рорбеку, но обязательно придется!

В машине его ждал Зеехазе.

— Домой! — буркнул капитан, плюхнувшись на свое место.

Когда машина подъехала к замку, капитан молча вылез из нее, даже не попрощавшись с водителем.

Высадив капитана, Зеехазе помчался обратно в Нарбонн, думая о том, почему Альтдерфер ни словом не обмолвился с ним. Нужно будет забрать Тиля. Ровно полчаса оставался командир в комнате у Мартины. Видимо, они здорово спешили. Сделали свое дело, и противно стало обоим, как это иногда бывает. Нужно будет обязательно обо всем этом рассказать Рорбеку. Хороший он парень, этот Рорбек! И такой пакости никак не заслужил.

Над Средиземным морем стояла глубокая тишина.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Часы на церковной башне курортного городка Уистреам пробили двенадцать раз, возвестив тем самым начало нового дня — 5 июня 1944 года. Тысяча четыреста пятьдесят второй день фашистской оккупации вошел в историю.

Президент Петен, которому шел уже девятый десяток, сидел в своей резиденции в Виши и правил Францией, находясь почти в постоянном противоречии со своим премьером Лавалем.

Уистреам — один из многих небольших географических пунктов на четырехсотпятидесятикилометровой линии побережья Франции, протянувшегося от Нидерландов до Бискайского залива. Со стратегической точки зрения это был довольно важный пункт, находившийся на линии гитлеровской обороны, растянутой вдоль побережья на две тысячи четыреста километров. Почти полмиллиона солдат из роммелевской группы армий «Б» и четверть миллиона военнослужащих гитлеровских военно-воздушных сил, морского флота и полиции волновал один-единственный вопрос — в каком именно месте побережья предпримет противник высадку десанта.

Начиная с февраля гитлеровское командование было глубоко убеждено в том, что противник неминуемо предпримет высадку десанта на узком участке побережья, с тем чтобы сохранить за собой превосходство в морских военно-воздушных силах, и что этот участок обязательно будет находиться в районе обороны 7-й армии, что позволит противнику сделать попытку скорейшего прорыва в промышленную Рурскую область. Это предположение гитлеровского командования основывалось на том, что английская и американская авиация с каждым днем все более и более активизировала свои действия в районе мыса Кале. Основную массу своих сил и средств противник сконцентрировал в районе расположения 15-й армии: восемнадцать пехотных и две танковые дивизии. На побережье Кальвадоса, как и во всей Нормандии, бомбардировки были более чем слабые. Гитлеровские войска имели на побережье четырнадцать пехотных дивизий и одно бронетанковое соединение, которые и должны были сдержать противника.

На 5 июня 1944 года, согласно донесению Роммеля, Атлантический вал в районе Кале был готов на 68 процентов. Министр пропаганды Геббельс, решив продемонстрировать неприступность Атлантического вала, приказал снять специальный пропагандистский фильм, кадры которого запечатлели бы глубокие железобетонные бункера, длинноствольные пушки и прочее и прочее. Согласно этому же донесению Роммеля инженерные работы на побережье Кальвадоса были выполнены только на 18 процентов.

Командование гитлеровского вермахта понимало, что вывод частей, находившихся в Венгрии, для так называемой «стабилизации внутреннего положения», а также частей, находившихся в поверженной Италии, снова ослабит западный фронт. Знало гитлеровское командование и о том, что силы французского движения Сопротивления с каждым днем активизируют свои действия, подрывая боевую мощь германских войск и отвлекая значительную часть их на борьбу с патриотами.

6 июня командующий 7-й армией созвал в Бретани в городе Ренн совещание всех своих генералов и командиров полков. А сам Роммель выехал 4 июня к своей семье в Ульм, с тем чтобы на следующий день сделать Гитлеру доклад и попросить подтянуть ближе 12-ю танковую дивизию СС. А его правая рука полковник фон Темпельхоф в это же самое время был в Германии. Командующий военно-морскими силами «Запад» адмирал Кранке в этот момент находился в служебной командировке в Бордо.

5 июня главнокомандующий войсками «Запад» так охарактеризовал положение:

«В настоящий момент непосредственной угрозы вторжения не обнаружено».

А советники и эксперты командующего сообщали ему о том, что в такую погоду вторжение просто невозможно. После нескольких недель, проведенных в состоянии полной боевой готовности, гитлеровские войска вдоль всего побережья в ночь на 6 июня мирно спали.

В 21 час 15 минут лондонское радио обратилось с воззванием на французском языке к участникам движения Сопротивления. А паролем служила строчка из стихотворения Поля Вердена «Осенняя песня»: «В сердце — весны катятся слезы…» Согласно данным адмирала Канариса с января 1944 года строчка из этого стихотворения: «Издалека льется тоска скрипки осенней…», передаваемая в начале месяца или пятнадцатого числа каждого месяца по радио, служила своеобразным предостережением. Первые три дня июня эти слова передавались по лондонскому радио. Сейчас же была передана и другая строчка стихотворения, которая в 21 час 15 минут была перехвачена радиослужбой 15-й армии и правильно расшифрована. Генерал-полковник Сальмут объявил в войсках боевую тревогу. А начальник генерального штаба Шпейдель ровно в 22.00 был проинформирован об этом.

В 22 часа 15 минут командирам 67, 81 и 89-го корпусов, командующему гитлеровскими войсками в Бельгии и Северной Франции, командующему группой армий «Б», командиру 16-й дивизии ПВО, командующему военно-морскими силами побережья и командующему германскими ВВС в Бельгии и Франции была передана срочная телеграмма за № 2117126, в которой говорилось буквально следующее:

«Текст сообщения, переданный BBC 5 июня в 21 час 15 минут, означает (по достоверным данным) следующее: «Начиная с 00 часов 6 июня в течение 48 часов ожидается вторжение на материк».

Содержание этой телеграммы не было доведено до командования 7-й армии и до командира 34-го армейского корпуса с его четырьмя дивизиями и пятью отдельными частями, которые располагались непосредственно на побережье Кальвадоса.

Командующий войсками «Запад» фон Рундштедт решил не доводить приказ о боевой тревоге до всех частей, расположенных от Голландии до Испании. Он, как это уже было не раз, счел сообщение не больше чем провокационной «уткой».

Часы на церковной башне города Уистреам пробили двенадцать раз, возвестив тем самым начало нового дня — 6 июня 1944 года.

Так начался тысяча четыреста пятьдесят третий день гитлеровской оккупации Франции.

Майор Пфайлер не мог утверждать, что часы, пробившие полночь, разбудили его, так как он вовсе еще и не засыпал. Он живо представил себе, как звук колоколов на соборе равномерно плывет над белыми песчаными пляжами, над инженерными заграждениями, над смертоносными минными полями и фугасами, закопанными в землю. До начала июня в полосе обороны 7-й армии было установлено миллион мин, и это являлось лишь десятой частью запланированного, не считая других инженерных заграждений. В открытом море также были установлены минные поля.

Восточнее Уистреама, неподалеку от Кабура, находился головной транспортный эшелон 711-й пехотной дивизии. А кругом тянулись заливные луга с пасущимися на них пестро-рыжими коровами.

Пфайлер вскочил с постели и начал быстро одеваться. Эта проклятая история с Баумертом не давала ему покоя. Кроме пистолета, он ничего с собой не взял: все его вещи на месте, а также фотографии и письма… Лишь сам Баумерт словно сквозь землю провалился.

Днем Пфайлер опросил всех солдат на батарее, а обер-лейтенанта Клазена послал в город, где размещались тылы, но и там не было никаких следов Баумерта.

Пфайлер подумал о штурмбанфюрере Дернберге, от одной мысли о котором у него сразу же заныло внутри. Вечером майор составил список личного состава, но в штаб дивизии не отослал, а сунул список себе в карман, который и жег его теперь, словно огнем. Дезертирство?! Ему только этого и не хватало. Быть может, капрал сегодня где-нибудь да объявится? Если же нет, то у Дернберга будет доказательство того, что дело с пропажей секретных документов отнюдь не случайность. Вот тогда-то Дернберг отомстит ему сполна за все сразу.

Майор надел фуражку, застегнул портупею и вышел во двор. Великолепная вилла майора, расположенная по соседству с огневыми позициями, обратила на себя внимание Дернберга, и тот сделал по этому поводу язвительное замечание майору, который понял, что в самом скором времени ему придется отказаться от нее, чтобы не накликать на себя беду.

Ночь была светлой, по небу тянулись легкие облачка. Можно было видеть даже маяк, который бездействовал с самого начала войны.

Пфайлер осмотрелся. Офицерское казино ночью выглядело более импозантно, чем днем. Оно служило притягательным пунктом не столько для офицеров с толстыми бумажниками, сколько для вражеских летчиков с их бомбами. Более удобное место для строительства оборонительного рубежа, чем здесь, найти было трудно. Повсюду окопы, НП, ходы сообщения, проволочные заграждения, хотя их сейчас и не было заметно. А дальше Гавр, за которым находятся позиции тяжелой артиллерии и огнеметов.

Майор Пфайлер вспомнил, как весной их возили осматривать линию обороны в самом узком месте канала, где он видел огневые позиции батарей 380, 280, 303 и 406-миллиметровых пушек. Но есть и обратная сторона медали. На островах, расположенных в проливе Ла-Манш, на острове Джерси, Гернси и Сарк находились одиннадцать артиллерийских батарей и полностью укомплектованная пехотная дивизия, а на участке между Дьеппом и Сен-Назером находилось только одиннадцать артиллерийских батарей, причем с меньшим количеством орудий. На участке обороны шириной восемнадцать — двадцать километров располагалась одна-единственная батарея, за исключением сконцентрированного здесь же артдивизиона Пфайлера, в то время как на Восточном фронте на таком же участке фронта артиллерии было значительно больше.

В Мервиле, располагавшемся на противоположном берегу реки Орн, было возведено внушительное бетонное сооружение, способное выдержать солидную бомбардировку. Но это только по самому побережью, в глубине же обороны ничего подобного не было и в помине.

Часы на башне пробили ровно час ночи. Затем четверть второго. Майор прислушался. Ему показалось, что он слышит разрывы бомб: звуки шли откуда-то с северо-востока. На горизонте были видны отблески разрывов. Такое приходилось видеть каждую ночь в течение нескольких месяцев: противник регулярно бомбил участок между Кале и Гавром. Устье Сены до сегодняшнего дня было самой крайней западной целью.

И вдруг майор услышал рокот моторов, который приближался и становился явственнее. Майор инстинктивно остановился, услышав, как остервенело залаяли зенитки, стоявшие на пляже. Затем заговорили тяжелые зенитки. В ночное небо взлетели осветительные ракеты.

В свете ракет и разрывов снарядов Пфайлер наконец увидел несколько вражеских самолетов. Они летели прямо на побережье на высоте не более трех тысяч метров. Вокруг них вспыхивали разрывы снарядов, но ни один из них не попал в цель.

Спустя минуты три загрохотало где-то на юге. Горизонт окрасился багрянцем. Майор понял, что самолеты противника сбросили свои бомбы на Кан. Пфайлер зевнул, так широко раскрыв рот, что на глазах у него выступили слезы.

Войдя в свою шикарную спальню, он с трудом стащил сапоги и бросил их в угол. Снял брюки. В этот момент со стороны моря снова раздался грохот. Майор прислушался.

«Если так пойдет и дальше, придется спуститься в убежище», — решил он.

Зенитки снова открыли беглый огонь. А через несколько секунд стали рваться тяжелые бомбы. Одна из них разорвалась где-то неподалеку.

Майор потушил огонь и открыл окно. С той стороны Орна блеснула кровавая вспышка разрыва. А над головой волна за волной летели и летели самолеты противника.

Пфайлер снял телефонную трубку и несколько раз прокрутил ручку индуктора.

— Немедленно установите, что происходит в Мервиле!

— Слушаюсь, господин майор!

Майор снова подошел к окну, зенитки все еще стреляли.

Зазвонил телефон.

— Бомбы упали в полукилометре южнее, в чистом поле. Ничего не случилось.

— Спасибо. — Майор усмехнулся и подумал о том, что королевским пилотам, сегодня, видимо, не повезло. Заснуть бы сейчас спокойно — как-никак без четверти час, а в шесть уже светло. И снова зазвонил телефон.

— Сколько раз я вам приказывал не беспокоить меня ночью! — закричал майор в трубку.

— Прошу прощения, господин майор, но вас срочно просит обер-лейтенант Клазен.

В трубке что-то затрещало, а затем послышался голос начальника штаба:

— Господин майор, англичане сбросили парашютный десант!

— Спокойно. Где это могло произойти?

— На восточной окраине Бенувиля!

Майор встал и тут только вспомнил, что он без брюк.

— Ну и что? Там же крепкий гарнизон, хорошее вооружение.

В трубке было слышно, как тяжело дышал Клазен.

— В ноль часов двадцать минут на оба моста были направлены планеры. Десант тоже хорошо вооружен. Часть нашего гарнизона отошла в город.

— Откуда вам все это так точно известно? Сейчас, когда всего без четверти час? — Майор прислушался, не слышно ли звуков, но, кроме шума прибоя да завывания ветра, ничего не было слышно.

— Подразделение Зюстерхена задержало всех отступавших и организовало на южной и восточной окраинах деревни оборону, чтобы перехватить противника, продвигавшегося в направлении шоссе Кан — Уистреам.

— Клазен, дружище, это всего лишь подмога для французских патриотов, не больше. А наши наложили в штаны из-за них.

— Господин майор… — Клазен замолчал, подыскивая подходящие слова. — Подмога для патриотов в планерах… Такого мы еще не слышали.

— А вы видели эти самые планеры собственными глазами?

— Разумеется, нет.

— Ну вот видите. Лучше всего будет, если вы лично выедете на место, а уж после этого доложите обстановку. Спасибо. — Майор положил трубку и, сев на край кровати, снял кальсоны и лег в постель, но ночник на этот раз тушить не стал.

«Мосты через Орн и Канский канал! Если они будут разрушены, тогда нарушится подвоз всего… Но люди Зюстерхена должны все же уничтожить этих самых десантников…»

Над головой все еще гудели самолеты противника.

Майор потянулся, подумав о том, что утром начнется новый трудовой день: придется составлять донесения о состоянии оборонительных сооружений, сообщать, как глубоко в землю зарылись люди, сколько огневых точек подготовлено к ведению круговой обороны. И наконец, придется доложить об исчезновении Баумерта. Сообщить об этом как о самовольной отлучке из воинской части?..

Снова зазвонил телефон. Докладывал обер-лейтенант Клазен:

— Господин майор, началась высадка десанта! — И, не дожидаясь того, какое это произведет на майора впечатление, продолжал: — Противник сбросил парашютный десант в несколько тысяч человек. Севернее нас. Это я видел собственными глазами. То же самое восточнее мостов на Орне. Предполагаю, что то же происходит и южнее нас.

Пфайлер стоял перед телефоном в одной ночной рубашке. Он спросил:

— А что с мостами?

— Зюстерхен уже вступил в соприкосновение с противником. Без поддержки танков к каналу не подойти. В Бенувиле идет бой. Послушайте сами!

Майор действительно услышал треск стрелкового оружия.

— В Бенувиле? Это значит, что я не смогу отсюда попасть на позицию?

— На машине, вероятно, нет. Зюстерхен ждет подкрепления.

— Подождите меня!

— Слушаюсь, господин майор!

«Итак, высадка десанта началась! Высадка только воздушного десанта! Такого не зафиксировано ни в одном уставе! Да и вообще наставлений по высадке крупных десантов нет. Есть, пожалуй, некоторый опыт, приобретенный в Италии».

Пфайлер судорожно оделся и побежал в бункер. Мельком он увидел, что небо на юго-востоке и юге сплошь покрыто светящимися точками.

Майор спрыгнул в ход сообщения и пошел к командирскому бункеру, расположенному позади какого-то дома.

У стереотрубы стоял лейтенант Бланкенбург.

— Что видно?

— Пока ничего, господин майор.

— Ну ладно.

Майор доложил по телефону данные, которые ему недавно передал Клазен. Выслушал, что каждую минуту можно ждать всеобщей тревоги. На полуострове Котантен, сообщили ему, по-видимому, тоже выброшен десант.

Майор рассердился на самого себя за то, что не послушался Клазена и теперь не был в состоянии доложить в штаб дивизии подробную обстановку.

Майор объявил по дивизиону готовность номер один. Приказав приготовить ему кофе, он подошел к стереотрубе и, покручивая маховичок, стал рассматривать освещенную светом луны бухту. Ни одного корабля не было видно. Ни одного огонька. Никаких сигналов. Ничего. На горизонте легкие облачка. И больше ничего. Вторжение? Трудно поверить.

Посмотрел еще раз: снова ничего. Тогда он начал рассматривать устье реки Орн. Там тоже никакого движения и полная тишина. И лишь на северо-востоке все еще рвались бомбы.

Самолетов противника уже не было слышно. Два часа ночи. Как быстро летит время!

Подошел Бернрайтер.

— Машину подготовьте, поставьте ее за домом. Захватите автоматы.

— Слушаюсь, господин майор!

Пфайлер подозвал к себе адъютанта.

— Господин майор, положение несколько прояснилось. Второй батальон танкового гренадерского полка, усиленный истребительно-противотанковой ротой, следует в Бенувиль. Артиллерийскую поддержку осуществит дивизион тяжелой артиллерии. Противник отошел в село. Больше ничего. Есть предположение, что в Ранвиле тоже идут бои. Связь нарушена. Что делается севернее нас, мне не известно. Наши разведчики, патрулирующие на шоссе, ведущем в Кан, противника не обнаружили. Вполне возможно, что англичане в первую очередь рвутся к побережью. Если это так, то они выйдут на наши позиции.

— Англичане? — со злостью спросил майор.

— Да, Зюстерхен взял в плен несколько солдат из третьей и пятой британской парашютных бригад.

— Как действует наша связь?

— Пока все в порядке. Все, кто способен держать карабин, находятся на позициях, готовые сражаться в условиях круговой обороны.

Майору вдруг стало страшно: он вмиг почувствовал, как он стар. Чтобы не думать об этом и пересилить охвативший его страх, он приказал пулеметчикам занять места на ОП, где они и без того уже давно находились.

Когда же обер-ефрейтор Новотный принес ему чашку кофе, майора снова охватил страх: лицо у парня было совсем серого цвета, а руки так дрожали, что он даже немного расплескал кофе.

Обер-лейтенант Клазен умел хорошо наблюдать и запоминать обстановку. Однако он не мог видеть, как в 00 часов 20 минут противник сбросил в их тылах парашютистов-разведчиков, в обязанности которых входило указать места, удобные для сбрасывания парашютного десанта. Несколько таких мест находилось неподалеку от расположения артдивизиона майора Пфайлера.

А без десяти минут час английский парашютный десант был сброшен в указанных местах. По звуку охотничьего горна в районе Ранвиля собрались четыре тысячи двести пятьдесят пять солдат и офицеров 3-й и 5-й парашютных пехотных бригад. Им было приказано усилить штурмовые группы, которые понесли большие потери в боях за мосты через Орн. Кроме этого, они должны были захватить населенный пункт Ранвиль, высотки северо-восточнее Кана, взорвать пять мостов через реку Див, подготовив тем самым плацдарм для десантирования 6-й британской парашютнодесантной дивизии. В 3 часа 20 минут шестьдесят девять транспортных планеров должны были доставить на континент десантников с противотанковым оружием, машинами и даже легкими танками. Задача этой группы заключалась в обеспечении восточного фланга района высадки от атак германских танков. Однако эта операция повлекла за собой большие жертвы. Многие из десантников остались висеть на ветвях деревьев, часть была загнана в заболоченную долину реки Див и потонула там, а некоторая часть десантировалась прямо в море и утонула. Были и такие, кто приземлился на «спаржу Роммеля» — высокие деревянные стойки, обнесенные колючей проволокой и заминированные. Находились и такие, кто приземлился в пятнадцати километрах от сборного пункта и был взят в плен.

Южнее города Кан в резерве находилась 21-я танковая дивизия вермахта, которая до этого воевала в Африке и потому принадлежала к числу любимых Роммелем соединений. Все огневые средства этой дивизии были нацелены на узкую полоску земли, находившуюся между реками Орн и Див.

Герхард Генгенбах оделся и, усевшись на скамью, подумал о том, не забыл ли он что-нибудь приказать с тех пор, как была объявлена тревога. Батарея была готова открыть огонь. Правда, снарядов было мало, всего лишь один боекомплект, но это уже не зависело от него.

Капитан Мюллер, призванный в армию из резерва, уже дважды говорил, что он никак не может уехать отсюда. Однако, как только Пфайлер сообщил по телефону о начале высадки десанта противника по обе стороны реки Орн, капитан замолчал и замкнулся в себе. Огневую позицию подготовили к круговой обороне, а также к ведению рукопашного боя.

Настроение у обер-лейтенанта было неважным. Здесь он почти никого не знал и никто не знал его. На ОП он пробыл всего два часа. Если бы здесь с ним были его старые артиллеристы из 6-й батареи, то он был бы твердо уверен, что на них можно положиться. А теперь?

— Ну, Блетерман, кажется, началось, — сказал Генгенбах, обращаясь к офицеру-связисту.

— Насколько было бы лучше, если бы я сейчас сидел себе где-нибудь в рейхе и занимался на курсах, — откровенно признался офицер. — А дело здесь заваривается серьезное.

Генгенбах задумчиво посмотрел на него.

— Иногда люди ошибаются. Так было под Житомиром.

Лицо офицера исказила гримаса.

— Тогда вы, кажется, получили Железный крест, не так ли?

— Я вывел из окружения группу солдат, и только.

— После того как командир нашей батареи Хельгерт не справился… — Голос Генгенбаха звучал беззлобно.

— Он тогда перебежал к русским, — перебил его Блетерман.

— А разве сейчас, когда англичане высадились у нас в тылу, положение не такое же, а?

— Кое-что мы можем сделать.

— Как я заметил, наш бункер подготовили отнюдь не для того, чтобы ожидать противника с юга. Противник столкнет нас на собственное минное поле. — Генгенбах закурил и повернулся к офицеру спиной, будто не ждал от него никакого ответа.

«Полгода передышки — и снова бои, — подумал Генгенбах. — Время блицкрига кануло в прошлое. Давно кануло. Видимо, Хельгерт и на самом деле оказался дальновидным, вот и решил вовремя сложить оружие. Наверное, он был убежден в том, что немцы проиграют войну. Значит, он покинул тонущий корабль. Не стал играть в верность Нибелунгов. Но вот интересно, эта мысль уже не в первый раз приходит мне в голову. Война — это не только состояние, это процесс, который ведется ради чего-то и против кого-то. Против кого она ведется, это понять не так трудно. Нам об этом долдонят ежедневно — против большевизма, против англо-американской плутократии. Однако если русские и французы не угодили нам, это еще не значит, что мы должны стрелять в них, пока они нас сами не перестреляют.

А ради чего? Народ без жизненного пространства? Геббельс где-то сказал, что мы должны разбогатеть. Фюрер, народ, фатерланд! Что это такое? Тот же Геббельс сказал, что фюрер — это народ, а народ — это фюрер. Однако сам он сидит где-то далеко в тылу, а в народ стреляет противник. Уж не ради ли фатерланда мы тут воюем? А если кто ничего не хочет от фатерланда? Быть может, именно так и думал Хельгерт. А может, у него были и более веские причины, чтобы перейти на другую сторону фронта? Так почему же я принимаю участие в этой безнадежной игре? Почему? По привычке? Или потому, что получаю продовольственный паек и денежное содержание? Или потому, что я где-то числюсь в каких-то списках и на таких, как я, основывает свои планы командование? А может, это так и должно быть? Или не должно? Жаль только, что в эту ночь нельзя спокойно подумать надо всеми этими вопросами».

— А вы считаете, что обер-лейтенант Хельгерт перешел на сторону русских только из-за страха?

Блетерман посмотрел Генгенбаху в глаза, но ничего не ответил. Ни один мускул не дрогнул на его лице. Уголки губ по-прежнему опущены книзу.

— Как вы считаете, если томми и янки высадятся со стороны моря вместе с техникой, что произойдет? По-моему, они гораздо лучше нас знают этот район, знают каждую дыру здесь, на побережье, не так ли? Как вы полагаете, удастся ли нам сбросить их обратно в море?

Блетерман сжал губы, но по-прежнему не вымолвил ни слова. По его лицу было видно, что он сильно зол.

Оба находившихся рядом ефрейтора даже не пошевельнулись. Обер-лейтенант припал к стереотрубе и замер: что-то привлекло его внимание. На волнах показалось какое-то темное пятно, которое он принял за тень от тучи.

— Вы сказали, господин обер-лейтенант, — заговорил Блетерман, понизив голос, — что у Хельгерта оказалось больше мужества, чем у других.

— Ну и что?

В этот момент над морем послышался шум моторов. Он становился все сильнее и сильнее. Бомбардировщики летели в направлении устья Орна. Генгенбах припал к окуляру стереотрубы. Километрах в шести к востоку в лунном свете блестел песок на берегу. А дальше темный силуэт города и полная темнота. Вдруг земля вздрогнула. Раз, затем другой, третий… Бомбы рвались на пляже.

— Кидают на артбатарею.

Затараторили зенитки, вспарывая ночное небо своими огненными трассами. Сделав свое дело, бомбардировщики удалились в сторону моря.

Связавшись по телефону с батареей, стоявшей на пляже, Генгенбах узнал, что ей нанесен некоторый ущерб.

Когда Генгенбах оглянулся, то заметил, что унтер-офицер Блетерман по-прежнему внимательно разглядывает его.

Хельмут Клазен стал кадровым офицером по собственному желанию. В 1939 году его призвали в вермахт и послали на курсы, после окончания которых он поступил в артиллерийское училище в Ютербоге. Из-за этого он пропустил — и сожалел о том — поход на Польшу, захват Скандинавии, Франции, Югославии, Греции, Африки и даже не дошел до Урала.

Весной 1942 года его, свежеиспеченного офицера, наконец-то (так он туда рвался!) послали на Восточный фронт. Он попал подо Ржев, где его сразу же ранили.

С этого момента Клазен начал смотреть на жизнь, особенно на свою собственную, осторожнее. После почти годичного пребывания в госпитале с Железным крестом второго класса, серебряной нашивкой за ранение и бронзовым спортивным значком на груди он появился во дворе казармы.

Когда его послали во Францию, он уже считал, что ему здорово повезло, так как не попал опять на Восточный фронт.

Майор Пфайлер считал, что его место, разумеется, не здесь, но Клазену уже не хотелось пасть на поле боя смертью храбрых. Теперь он хотел во что бы то ни стало выжить, чтобы со временем попасть в небольшой гарнизон и обзавестись семьей.

Так что та опасная ситуация, в которой он оказался в ночь вторжения противника на материк, отнюдь не соответствовала его планам. Увидев пестрый парашют первого английского десантника, Клазен не удивился. Вскоре к нему привели десантника-англичанина, которого сняли с полосы препятствий. Теперь Клазен оценивал сложившуюся ситуацию более чем здраво, но и из нее он, как всегда, пытался извлечь пользу лично для себя.

Вместе с двумя посыльными Клазен сидел в большом крестьянском доме и уже в который раз разглядывал свою карту. Шел четвертый час ночи. За последний час он почти ничего не сделал.

На террасе дома показалась чья-то фигура.

— Господин обер-лейтенант, снова началось!

Клазен с трудом заставил себя выглянуть наружу. Зенитки на побережье вели ураганный огонь. Все небо было испещрено трассами пуль. Над головой гудели самолеты противника. Казалось, все они летели именно на ОП их батареи. Но вскоре гул самолетов удалился в восточном направлении.

Клазен посмотрел в бинокль. Севернее Ранвиля он заметил самолеты, до них было не более трех километров. Но вот странность — он никак не мог угадать их тип. И вдруг рассмотрел: на самолетах не было моторов. Машины летели медленно. Значит, это планеры. Они снижались.

Обер-лейтенант прислушался. Ему казалось, что в районе посадки планеров он слышит сильный треск. Однако никакой стрельбы не было, абсолютно никакой.

«Нужно что-то предпринимать, — думал Клазен. — В тридцати — сорока километрах отсюда все деревни забиты подразделениями 21-й танковой дивизии. Если бы их час назад поднять по тревоге, они давно бы были здесь. Неужели мосты через реку Орн не столь важны?»

Начальник штаба посмотрел на север и невольно подумал о том, что новые группы десанта будут, возможно, высажены именно там.

— Хартман, немедленно передайте нашему охранению, что каждую минуту впереди него могут пойти на посадку транспортные планеры. Как только люди их увидят, пусть немедленно открывают огонь!

Задумавшись, Клазен взял в руки автомат. Разобрать и собрать автомат в полной темноте Клазен умел быстро. Это свое искусство он не раз демонстрировал перед новобранцами. А вот стрелять из автомата по цели ему приходилось всего несколько раз… Недостаток боеприпасов не позволял часто проводить боевые стрельбы. Во всех пропагандистских брошюрах, издаваемых миллионными тиражами, помещались рисунки, на которых германский солдат стрелял прямо с руки.

Клазен решился позвонить майору Пфайлеру. Он позвонил и коротко доложил о случившемся.

— Пока парни топчутся восточнее реки Орн, это вас не должно особенно беспокоить, — проворчал в трубку майор. — Из штаба дивизии сообщили, что части, высадившиеся справа, продвигаются в северном направлении. Я удивлюсь, если они не пойдут к устью Орна.

— Это создаст опасное положение для одной из наших батарей, — заметил обер-лейтенант.

— А между нашими двумя опорными пунктами все еще находятся эти томми и играют с нами в кошки-мышки.

— Кажется, так оно и есть, — согласился Клазен, чувствуя, что Пфайлер чем-то очень недоволен.

Батарея береговой артиллерии четырехорудийного состава, огневые позиции которой находились на правом берегу реки Орн, могла прикрыть своим огнем устье реки, Канский канал и пляж Рива Белла, а при необходимости даже обстрелять Лион-сюр-Мер. Противнику, если бы он вдруг решил высадиться на берег именно здесь, пришлось бы натолкнуться на полосу заграждений, которая к тому же была прикрыта огнем артиллерии.

Именно здесь находился мощный бетонированный опорный пункт с казематами, в котором свободно могло разместиться двести человек с десятью пулеметными гнездами и множеством различных инженерных сооружений. Короче говоря, это был современный опорный пункт.

В налете вражеской авиации участвовало почти сто бомбардировщиков «ланкастер», которые сбросили на позиции артиллерии большое количество бомб, часть из которых, правда, попала в болото. Однако батарея не пострадала, хотя земля вокруг ОП была сплошь изрыта воронками бомб.

Гитлеровские солдаты с нетерпением ожидали рассвета. В начале июня в этих местах светать начинает в половине седьмого. Оставалось ждать немногим более часа. Наблюдатели не спускали глаз с узкой полоски побережья. Было прохладно и ветрено.

Вскоре со стороны моря снова послышался шум моторов. Самолетов было несколько. Неожиданно с неба цвета резеды на батарею скользнули яркие лучи прожекторов. Через несколько минут появились силуэты двух планеров, которые летели прямо на опорный пункт, но спустя две-три минуты повернули в сторону. Один из планеров снизил высоту и тут же был обстрелян из пулемета. За первым пулеметом огонь открыли и остальные, а затем раздалась ружейная стрельба. Планер повернул к лесочку и разбился среди деревьев.

В тот же момент раздались взрывы на минном поле. Затрещали автоматы, раздались крики идущих в атаку солдат. А над всем этим шумом господствовал звук охотничьего горна, словно это была не война, а простая охота. Гитлеровские солдаты пришли в замешательство, но все же открыли по атакующим ураганный огонь из пулеметов. Англичане несли потери, но не залегли. Расстояние между противниками сокращалось с каждой секундой. В ход пошли пистолеты, ножи.

В небо взлетали красные ракеты, освещая своим призрачным светом страшную картину боя. Со свистом рвались мины, истошно кричали раненые. Кольцо сжималось.

Передние английские солдаты уже подбежали к бетонированным стенам дотов, стреляя через бойницы. У одного из казематов взрывом сорвало стальную дверь. Другая была раскрыта настежь. Часть гитлеровских солдат послушно подняла руки вверх. Несколько десантников прорвались к орудиям и моментально вывели их из строя.

Двадцать два гитлеровца застыли с поднятыми кверху руками. Англичане потеряли половину своих людей.

Без четверти пять все стихло. Бой длился всего лишь четверть часа. Раненых подобрали. Руководивший всей этой операцией первый лейтенант Отвей с оставшимися в живых десантниками продолжали выполнять поставленную им задачу. Отвей ругал свою разведку, которая по ошибке приняла легкую батарею немцев за тяжелую.

Однако Отвей и сам ошибся, посчитав, что все орудия полностью выведены из строя: на самом же деле подорваны были только два орудия, а два других уже спустя несколько дней снова обстреливали побережье.

Майору Пфайлеру так и не удалось добраться до Мервиля, где у него находилась одна батарея. Разобраться, что там происходило, с помощью стереотрубы было невозможно: густые облака темного дыма закрывали ОП. Обо всем этом майор доложил по телефону в штаб дивизии.

Майору было холодно. После нескольких бессонных ночей, которые он провел по вине сначала Баумерта, потом господина Дернберга, он не обрел желанного покоя и сегодня. Кроме холода майора мучил голод, но делать было нечего: оставалось только ждать, пока Новотный приготовит ему завтрак.

«Интересно, почему противник нанес одновременный удар по береговым батареям на Рива Белла и в Мервиле? Почему десант выброшен на участке между Канским каналом и вышедшей из берегов Див? — спрашивал сам себя майор. — Та небольшая группа, о которой докладывал Клазен, скорее всего, отвлекает наше внимание от направления главного удара. Чего же они хотят? Уничтожить наши тылы? Но зачем им понадобилась эта богом забытая заболоченная местность? Чтобы не встретить сопротивления? Тогда с бо́льшим успехом они могли бы сбросить свой десант где-нибудь под Тулузой, где на несколько квадратных километров приходится по одному солдату вермахта. Зачем же им идти на такой риск? На проведение операции совместно с другим десантом это не похоже, так как не видно никакого взаимодействия. — Пфайлер задумался. — Хотя подожди-ка! А если в этих двух районах высадки десанта они хотят не наступать, а обороняться? Ранвиль находится на полпути между побережьем и Каном. Там же проходит гряда холмов, господствующих над Каном. Вот это версия!

По данным штаба дивизии, десант, вероятно, выброшен и на полуострове Котантен. Большего в штабе могли и не знать. А что же происходит на востоке? Например, в Гавре? Об этом тоже ничего не известно. Котантен и Орн. А если это лишь плацдарм для запланированного удара? Плацдарм, необходимый для высадки более крупного десанта? Неужели наше командование не додумается до этого? В штабе группы армий должны иметь кое-какие сведения на этот счет».

Майор снова прильнул к стереотрубе. На море не было видно ничего подозрительного. Пфайлер на миг подумал о том, что, возможно, положение его не такое уж и печальное, так как в тылу у него находятся артбатареи прикрытия, зенитные батареи. Да им, собственно, и стрелять-то некуда — на море ни души.

И он снова посмотрел в стереотрубу. Вращая маховичок, майор не спеша осматривал местность. Когда же он взглянул в северном направлении, где только что отчетливо была видна линия горизонта, то ужаснулся: насколько хватало глаз, на волнах темнели пятна судов — множество судов, которые шли почти борт к борту.

«Откуда они вдруг взялись?» — беспомощно спросил себя Пфайлер. Он начал считать суда, беззвучно шевеля губами. Армада росла буквально на глазах. Между крупными кораблями сновали маленькие.

Утром 5 июня 1944 года целая флотилия английских минных тральщиков начала расчистку минных полей в районе устья Сены. А вслед за тральщиками из портов Плимут, Борнемут, Портсмут, Саутгемптон и многих других по беспокойным волнам Ла-Манша в двух кильватерных колоннах параллельно берегу на восток двинулись английские суда, двинулись к самому узкому месту канала, словно это и была их истинная цель. Однако, дойдя до указанного им района, суда под прикрытием темноты развернулись и, сменив направление, пятью колоннами двинулись прямо на юг, к берегам Франции.

С наступлением темноты к берегам Нормандии подошло два десятка небольших судов, которые не были замечены немцами, и начали траление минных полей. За ними шла целая армада: всего 6480 судов различных классов и типов, в том числе 700 боевых кораблей, включая несколько линейных кораблей, два десятка крейсеров и около сотни эскадренных миноносцев. Были здесь и мощные конвои: 38 английских конвоев и 21 американский.

Подойдя к берегам Франции, все суда распределились по закодированным участкам высадки: «Юта», «Омаха», «Голд», «Джуно» и «Суорд». Суда шли в двух эшелонах: в первом — быстроходные, во втором — тихоходные. В трюмах всех судов сидели солдаты, находились различное вооружение и боеприпасы, всевозможные машины, оборудование и запасы продовольствия…

От неожиданности майор Пфайлер даже протер глаза. Сердце бешено колотилось где-то, казалось, в горле. От его самообладания не осталось и следа. Он подбежал к офицеру-порученцу и воскликнул:

— Посмотрите-ка на море! — И как безумный закричал: — Тревога! Все по местам! Перед нами морской десант!

Лейтенант Бланкенбург припал к стереотрубе.

— Они идут, — пробормотал он тихо, откашлялся и крикнул уже во все горло: — Они идут!

— Подготовить боеприпасы! — приказал Пфайлер вахтмайстеру Линдеману. — Пусть батареи немедленно доложат мне о готовности к открытию огня!

Часы показывали 5 часов 21 минуту. Флот, появившийся неизвестно откуда, все приближался и приближался. Затрезвонил телефон, заставив всех вздрогнуть. Хорошо еще связь не повреждена. Но надолго ли?

— Это вы, Генгенбах?..

— Господин майор, в бухту входят…

— Я уже видел. Сейчас доложу в штаб дивизии. Попусту не стрелять! Когда же начнут высадку, открыть сосредоточенный огонь!

У Пфайлера было такое ощущение, будто его ударили по ушам: это рвались тяжелые снаряды.

Бланкенбург лежал на земле, жадно хватая раскрытым ртом воздух. Пахло пороховой гарью. С потолка сыпалась земля.

Пфайлер увидел телефонную трубку, которая, словно маятник, раскачивалась на шнуре. А снаряды все рвались и рвались, сотрясая все на свете.

Майор на четвереньках подполз к стереотрубе. То, что он увидел, превзошло все его ожидания: казалось, все корабли вели огонь по берегу. Взрывные волны одна за другой били в бойницы.

Майор выкрикнул какой-то приказ, но даже сам не услышал собственного голоса.

Огневой вал противника обрушился на участок от устья Орна до восточной окраины Лион-сюр-Мера. А километров десять западнее бесновался новый огневой вал. Все, что могло гореть, горело и пылало.

На правом фланге неприятельской армады стреляли из орудий главного калибра два линкора. После каждого залпа корабль на миг, казалось, погружался в волны.

«Бьет из главного калибра, — догадался Пфайлер. — Таким снарядам и гаврские береговые укрепления нипочем». Со стороны немцев никто огня не открывал. В воздухе не было ни одного гитлеровского самолета, на море — ни одного немецкого суденышка или подводной лодки.

Майор чувствовал, как напряжены его нервы. Он заметил, что его денщик обер-ефрейтор Новотный скорчился в углу бункера зеленый от страха.

Светало.

— Батарея слушает! — крикнул в трубку Генгенбах, обрадовавшись, что связь цела, хотя он отнюдь не был уверен в том, что она не будет нарушена в следующую же минуту.

— Обстрел? Да. Но большинства снарядов рвется по соседству. А у вас как?

— Благодарю за заботу, — пробормотал Генгенбах безразличным тоном.

Сквозь грохот стрельбы и разрывов снарядов послышался новый звук, который надвигался на побережье, словно громадный рой пчел.

«Блетерман закрыл глаза, — думал обер-лейтенант. — О чем он думает? Я нисколько не сомневаюсь, что при ближайшей возможности он доложит командиру дивизиона о том, что обер-лейтенант Генгенбах расценивает переход Хельгерта на сторону русских не иначе как своего рода мужественный поступок. Или что-нибудь еще в том же духе. Я даже представляю, какое в тот момент будет у Пфайлера выражение лица. Интересно, почему сейчас я думаю о чем-то второстепенном?» Генгенбах даже сделал рукой движение, словно хотел избавиться от назойливых мыслей.

Жужжание в небе между тем росло, усиливалось, превратившись постепенно в мощный, все заглушающий гул. А через несколько секунд все небо было усеяно самолетами. Каких тут только не было! Все они поливали пулеметным огнем укрытия, траншеи, огневые точки: сбрасывали бомбы, которые вываливались из их чрева и с воем устремлялись к цели, поднимая к небу огромные земляные фонтаны.

За первой волной самолетов шла вторая: тяжелые бомбардировщики — «ланкастеры» и «Летающие крепости». Лицо земли обезобразили оспины взрывов.

«Бомбовый ковер», или «бомбометание по площади», — мелькнуло в голове у Генгенбаха.

В воздухе была не одна сотня машин. Бомбардировка продолжалась более часа. Стрелки на часах, казалось, остановились. Все, сжавшись в комок, ждали выброса воздушного десанта.

— Нет ли у кого-нибудь из вас галеты?

Блетерман подал Генгенбаху несколько галет.

«Положение похоже на то, какое было в июле сорок третьего года под Березовцом, — подумал обер-лейтенант. — Тогда наша шестая батарея тоже находилась в полосе интенсивного огня. Через несколько часов от нее осталась жалкая кучка людей, которой с трудом удалось вырваться из окружения».

Бомбардировщиков сменили штурмовики, которые пикировали на все живое, поливая землю шквалом свинца.

Генгенбаху казалось, что вся вражеская армада значительно приблизилась к берегу. Прибрежная полоса кишела мелкими суденышками и другими переправочными средствами.

Зазвенел телефон. Лейтенант Бланкенбург подошел к аппарату.

— НЗО шесть? Понятно!

Командир батареи доложил о готовности к открытию огня.

— Как у вас? Обстрел сильный?

— Не особенно, но самолетов тьма.

— Сверим часы. Сейчас семь десять.

Генгенбах передал команду на батарею.

Он отчетливо видел, как к берегу приближаются лодки с солдатами, которые на фоне крейсеров и линкоров казались игрушечными. Крупные корабли все еще вели огонь по сплошной стене дыма и пыли, отделяющей берег от воды. Везде рвались снаряды, и эти взрывы уносили сотни жизней. Огневые позиции артиллерии, укрытой за толстыми бетонными стенами, были слегка повреждены, но из строя не вышли.

Через десять минут огонь превратился в настоящий шквал, под прикрытием которого лодки и суденышки о десантом подошли к самому берегу. Десантники бежали прямо на полосу препятствий, преодолевали ее и снова бежали, если не подрывались на минах или не попадали под обстрел собственной артиллерии, когда она недостаточно быстро переносила огонь в глубину. К берегу плыли танки-амфибии. Накрытые высокой волной, они шли ко дну, как простой металл. Десантники тоже тонули или горели в огне.

На участке между Уистреамом и Лион-сюр-Мером к берегу пристала новая партия штурмовых лодок. Танки выползали на песчаный берег, ведя огонь с ходу по оборонительным сооружениям. За ними шли танки-тральщики, тащившие за собой огромный каток, с помощью которого проделывались проходы в противопехотных минных полях.

А к берегу тем временем подходили все новые и новые суденышки с десантом. Рядом с мертвыми барахтались живые. Никто никому не помогал: это запрещалось приказом, который требовал одного — только вперед! Наступающим хотелось как можно скорее пересечь узенькую полоску берега и укрыться за спасительными дюнами.

В этот момент затараторили станковые пулеметы из своих гнезд, забили многоствольные минометы. Все потонуло в дыму и грохоте.

— НЗО шесть — двадцать! — скомандовал Генгенбах. — Огонь!

Генгенбах посмотрел в стереотрубу. Секунды тянулись томительно медленно. И вот наконец на пляже появились один за другим темные грибы разрывов. Снаряды ложились с небольшим перелетом. Их жертвами стали несколько судов, которые тут же пошли на дно, увеличивая и без того немалое подводное кладбище. Десантники были вынуждены залечь.

— Хорошо накрыли! — крикнул Пфайлер по телефону Генгенбаху.

Нескольким танкам противника все же удалось прорваться через полосу заграждений, они ползли по дюнам, а вслед за ними бежало до батальона десантников. Они были так близко от позиций, что уложить всех их огнем вряд ли бы удалось.

— Приготовиться к рукопашной! — приказал майор Пфайлер.

Дом, позади которого находился КП командира дивизиона, был разрушен огнем корабельной артиллерии, как и другие здания в городе. Однако командный пункт Пфайлера каким-то чудом остался цел.

Теперь основной поток транспортных лодок подходил к берегу западнее города. Гитлеровская пехота вела по десантникам беглый огонь.

Пфайлер хорошо видел прибрежную зону. Видел полузатонувшие суда, подорвавшиеся на подводных минах, видел перевернутые машины, пушки, бульдозеры. Видел убитых, раненых. Однако, несмотря на большие потери, англичане упрямо искали проходы в заграждениях, стараясь продвинуться вперед, не зная о том, что скоро попадут в зону неподвижного заградительного огня гитлеровской артиллерии.

Пфайлер приказал:

— НЗО «Цезарь-9», огонь!

Через несколько минут по побережью открыла огонь дивизионная артиллерия.

Майор приказал лейтенанту Бланкенбургу заняться подсчетом убитых в полосе перед собой.

— Что-нибудь около двухсот, — доложил вскоре лейтенант.

В этот момент одна из групп противника прорывалась с западной окраины Уистреама. Десантники были совсем близко от позиций. Артиллеристы открыли огонь из автоматов, пустили в ход ручные гранаты. Майор не мог видеть в свою стереотрубу, что именно творилось на батарее Генгенбаха, так как она оказалась вне зоны видимости. Основной участок борьбы сместился почти на сто градусов в сторону, в то время как на Рива Белла было относительно спокойно.

Обер-ефрейтор Бернрайтер доложил Пфайлеру, что его автомобиль полностью разбит, хотя документы ему все же удалось сохранить.

«Почему они начали высадку именно сегодня? — задал себе вопрос Пфайлер. — Почему они не дали мне время как следует подготовиться к их встрече? Хотя бы завтра начали…»

Для проведения своей десантной операции англо-американские воздушнодесантные части нуждались в лунном свете, но обязательно с поздним восходом луны.

Военно-морские силы также были заинтересованы, чтобы ночь была лунной, что позволило бы им своевременно отыскать цели и накрыть их огнем корабельной артиллерии.

Военно-воздушные силы нуждались хотя бы в часе светлого дневного времени, чтобы бомбардировки были эффективными.

Штурмовые группы и отряды были заинтересованы в том, чтобы вместе с приливом в предрассветной мгле подойти на лодках поближе к берегу и проделать проходы в заграждениях до того, как начнется битва за Францию.

По утверждениям экспертов-метеорологов, на такие погодные условия можно было рассчитывать только 5, 6 или 7 июня, причем самым подходящим днем считалось 5 июня. Однако сильный ветер, крутая волна и затянутое тучами небо вынудили Эйзенхауэра остановить полностью подготовленную операцию и перенести день высадки десанта на 6 июня 1944 года.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Подполковник Мойзель считал, что вверенных ему людей всегда нужно держать в состоянии постоянной боевой готовности. Именно исходя из этого, он и поднял по учебной тревоге 2-й дивизион артиллерийского полка в половине второго ночи 6 июля. О своем желании проверить дивизион командир полка не сказал ни своему начальнику штаба Грапентину, ни тем более командиру дивизиона Альтдерферу. Он решил: пусть все будет, как в боевой обстановке. Выдумал обстановку: противник высадил на побережье десант с целью захвата плацдарма для наступления. Задача — разгромить противника и сбросить его остатки в Средиземное море. Цель учебной тревоги — проверить быстроту и слаженность действий в условиях боевой стрельбы. На учение был приглашен командир пехотного полка, расположенного в этом же районе.

Около 2 часов ночи Мойзель выехал на позицию 5-й батареи, чтобы лично посмотреть, что там делается. Однако с командиром этой батареи обер-лейтенантом Нойманом Мойзелю удалось встретиться не на КП, а на дороге, по которой командир полка ехал на батарею. Нойман шел, шатаясь из стороны в сторону, и как ни в чем не бывало напевал песенку «О своей любимой». И все это в то время, когда в дивизионе объявлена учебно-боевая тревога!

Мойзель сделал знак шоферу, чтобы тот остановил машину. Распевающий обер-лейтенант нес на себе велосипед. Шел он, судя по направлению, к себе на батарею.

Мойзель полюбопытствовал, куда так поздно держит путь командир батареи с велосипедом на плече, когда уже целый час как объявлена тревога.

Обер-лейтенант Нойман спокойно доложил, что идет на ОП батареи и что никаких происшествий не случилось. Разговаривая с командиром полка, он так и забыл снять велосипед с плеча. Язык у него сильно заплетался.

— А что с вашим велосипедом?

— Цепь у него соскочила.

— Ах вот, оказывается, почему вы его на себе несете… — произнес Мойзель, покачав головой, и приказал шоферу ехать дальше. Про себя же он решил хорошенько проучить офицера, чтобы у него в будущем пропала охота пьянствовать.

Капитан Альтдерфер по желанию полковника, командира пехотного полка, люди которого как раз находились на побережье, взял командование батареей в свои руки: как-никак боевая стрельба — всякое может случиться.

Приказав установить взрыватель двойного действия, Альтдерфер скомандовал «Огонь!» основному орудию батареи.

Проверяющие прильнули к грязному окну хижины, которая на время учений превратилась в своеобразный командно-наблюдательный пункт. Раздался резкий хлопок, однако на ночном небе никто ничего не заметил. Согласно Курсу стрельб капитан уменьшил дальность стрельбы на четыреста метров. Снова выстрел, однако ватного облачка и на этот раз никто не заметил.

Третий снаряд разорвался как раз над самой хижиной, и от взрывной волны в ней вылетели все стекла. Пехотный полковник к тому же обнаружил в своем совершенно новеньком «оппеле» две пробоины от осколков. Недовольный, он сухо попрощался с Мойзелем и удалился восвояси.

Командир полка решил дать новую вводную, сказав, что «противник» предпринял прорыв на новом участке, и спросил, как следует поступить в данной обстановке. На сей раз действовать было приказано 4-й батарее. При этом стрелять приказывалось снарядами с взрывателем ударного действия. Цель была указана возле устья небольшой речушки — метрах в ста от побережья.

Взять бинокль подполковник отказался, сказав, что он прекрасно увидит разрыв и невооруженным глазом.

Лейтенант Тиль разглядел место взрыва снаряда, который шлепнулся в открытом море в шестистах метрах от цели.

После этого подполковник Мойзель приказал прекратить стрельбу и собрать всех офицеров дивизиона на занятие по тактике, которое продолжалось очень долго. Опрошены были все офицеры поголовно. Закончилось занятие двухчасовым разбором — все это время говорил только Мойзель, а затем «разгромленная армия» была распущена по своим местам.

Подполковник Мойзель наотрез отказался от небольшой закуски, которую ему предложил Альтдерфер в замке Ля Вистул. Целый час Мойзель ехал по крутому пустынному берегу, поросшему пиниями, смотрел на голубизну моря, на узкую полоску земли, а сам думал о секретном приказе Роммеля, согласно которому на юге Франции в группе армий «Г» в настоящее время «созданы не только отдельные опорные пункты, а целая оборонительная зона». По поводу такого чересчур оптимистического заявления сказать было нечего, разве только покачать головой, потому что можно было проехать десяток километров и не встретить ни одного немецкого солдата. Группа армий «Г» находилась под командованием генерал-полковника Бласковица, хорошо зарекомендовавшего себя во время Польского похода, но ведь сейчас не то время, а лето сорок четвертого года! В эту группу армий входила и 1-я армия, разбросанная от Бретани до Пиренеев, и 19-я армия, в которую входил и полк Мойзеля; эта армия располагалась вдоль всего Средиземноморского побережья вплоть до Альп и границы Швейцарии. Один-единственный укрепленный район на многие тысячи километров находился в дельте реки Роны, которая была затоплена и потому считалась неприступной. На остальных участках имелись лишь отдельные крошечные огневые точки.

Неожиданно Мойзель решил проверить и 6-ю батарею, которой еще недавно командовал Генгенбах, на место которого еще никто не прибыл. Порядка не было и здесь, и командир полка, настроение которого совсем упало, решил, что день 6 июня — самый плохой в его жизни.

Мойзель пытался проанализировать события последних дней: «Генгенбах переведен в другую часть, хотя никто не спросил меня, командира полка, о том, что думаю я по этому поводу. Это обделал Альтдерфер при помощи Круземарка, который назначил его командиром дивизиона, хотя этот Альтдерфер никогда не командовал батареей в военных условиях. Сегодняшние стрельбы показали это нагляднее всего. У генерала и Альтдерфера есть какие-то общие дела, но страдаю от этого прежде всего я сам. Я командир полка, но это ничего не значит, Круземарк по сей день звонит сюда, как «в свой полк», об этом он сам, не стесняясь, говорит. У Круземарка с Альтдерфером уже давно есть какие-то делишки. А что я и Грапентин можем поделать? Я самый лучший артиллерист в дивизии, грамотнее своего предшественника, однако у меня нет связей в верхах, и авторитетом у командования дивизии я не пользуюсь. Грапентин же в артиллерии еще новичок, и с ним каши не сваришь».

Приехав в свою виллу, подполковник Мойзель был удивлен, не застав там Грапентина. Никто не знал, куда он делся и где его можно найти.

Мойзель прошел в кабинет. Завтрак для него был уже приготовлен. И хотя было еще раннее утро, масло от жары размякло, а яйца оказались переваренными.

«Ну и паршивый же сегодня день, это шестое июня», — еще раз подумал подполковник и включил радио. Сначала передавали марши, а потом голос диктора произнес: «Передаем сообщение из ставки фюрера. Командованию вермахта стало известно, что…» — Мойзель взглянул на часы, которые показывали 9 часов 8 минут.

«…Прошедшей ночью, — продолжал читать диктор, — противник предпринял высадку крупного десанта в Западной Европе, к чему он давно и тщательно готовился. При поддержке бомбардировочной авиации на побережье, занятом нашими войсками, противник выбросил во многих местах на участке между Гавром и Шербуром крупные силы парашютнодесантных войск. Одновременно с выброской воздушного десанта при поддержке военно-морских сил высажен крупный морской десант. В местах высадки десанта идут ожесточенные бои».

Мойзель, обессиленный, упал на стул. Вторжение совершилось! Так вот, оказывается, почему командование требовало от них, находившихся на Средиземноморском побережье и занимавшихся формированием частей, скорейшего обучения и сколачивания подразделений. Выходит, оно ждало вторжения и готовилось к нему. И хотя все ждали этого вторжения, ждали ежечасно, оно все же оказалось внезапным. Сообщение ставки было ясным: противник произвел высадку крупных сил с воздуха и со стороны моря. Отбить противника не удалось. Значит, разрекламированный Атлантический вал не сдержал продвижения врага. Ожесточенные бои! Уж раз об этом официально сообщают по радио, то так оно и есть. Теперь можно ожидать, что на участок побережья между Гавром и Шербуром будут переброшены новые части и соединения.

Но сообщение по радио заставило Мойзеля задуматься и о другом: «Вторжение произошло прошедшей ночью, началась крупная стратегическая операция, однако до сих пор из штаба дивизии по этому поводу не было никаких указаний. Неужели там об этом ничего не знают? Ведь там имеется прекрасно оснащенный техникой батальон связи! А известить о случившемся командиров полков — дело не такое уж и сложное».

Подумав об этом, Мойзель начал звонить в штаб подполковнику фон Венглину, который, как было известно, тоже находился в прекрасных отношениях с генералом Круземарком.

— Мой дорогой Мойзель, ваш вопрос меня удивляет. Неужели в вашей части никто не слушает радио? Начиная с шести часов утра по радио все время (с небольшими паузами) передают соответствующую информацию, — с раздражением ответил Венглин.

— Прошу прощения, господин фон Венглин, все это время я был в подразделениях, где провел учебную тревогу, и потому, разумеется, не мог…

— Ах, да! Мне об этом уже говорили. Давайте лучше не будем об этом.

Мойзель до боли сжал зубы.

— Кроме всего прочего, господин генерал вызывал всех командиров частей к себе, где подробно ввел всех в курс дела. Вас нигде нельзя было найти, поэтому, учитывая всю важность происшедших событий, господин генерал высказал пожелание, чтобы от вашей части на этом совещании присутствовал господин фон Грапентин.

— Я действительно не имел ни малейшего представления…

— Я вам охотно верю, Мойзель. Будет лучше всего, если вы извинитесь лично перед генералом за свое отсутствие. Хайль Гитлер, господин Мойзель!

Командира полка словно поразило ударом грома. За все свое рвение, которое он проявлял к службе, за проведение ночной тревоги он еще должен извиняться! Почему Грапентин, уезжая в штаб, не оставил ему хотя бы маленькой записочки? Видимо, во время вызова по телефону ничего не говорилось о том, зачем командиры так срочно вызываются в штаб.

«Вот уж действительно неудачный день, на редкость неудачный».

В кабинет вошел обер-ефрейтор Юпп и, сняв фуражку, доложил, щелкнув каблуками:

— С вами, господин подполковник, желает поговорить какой-то оберштурмбанфюрер.

У Мойзеля глаза полезли на лоб от удивления.

— Он из управления имперской безопасности. — Эти слова Юпп почему-то произнес совсем тихо.

— Проведите его ко мне.

— Хайль Гитлер! Моя фамилия Вестендорф.

— Очень приятно. Мойзель. Прошу садиться.

Гость послушно опустился в кресло.

— Чем могу вам служить, господин Вестендорф?

Гость замшевыми перчатками протер стекла пенсне и, придав лицу серьезное, озабоченное выражение, сказал:

— Я уверен, что в такой день, как сегодня, вся ваша деятельность направлена на то, чтобы подготовить удар по англо-американским захватчикам и устроить им второй Дюнкерк. Однако я все же отвлеку ненадолго ваше внимание.

«Если этот надутый индюк не сменит тон, я выброшу его в окошко», — подумал Мойзель с неприязнью, однако вслух произнес:

— Да, разумеется.

— Нам ясно, — продолжал гость, разглядывая предложенную ему пачку сигарет «Аттика», — что в такой момент, которого мы ждали в течение нескольких лет, к которому готовились, чтобы окончательно рассчитаться с нашими врагами, каждый немец, где бы он ни был и какой бы поет ни занимал, должен проникнуться чувством высокой сознательности. У вас одно оружие, с помощью которого мы одержим победу, у нас — другое, посредством которого мы обеспечиваем безопасность в занятых нашими войсками районах, не допуская проникновения в них красной заразы. Умаление нашей роли и деятельности является своеобразным ударом по силе германского рейха. Надеюсь, вы со мной совершенно согласны, господин подполковник?

Мойзель поспешил заверить в этом гостя, все еще не представляя, о чем же, собственно, пойдет речь.

У гостя было слегка загорелое лицо и почти белая макушка. Он важно кивнул, не сводя глаз с золотого партийного значка, который узрел на груди подполковника.

— Как-то недавно вы были приглашены на некий вечер в Нарбонн, но, как я слышал, не смогли на него прибыть. Один из ваших подчиненных проявил на этом вечере чрезмерный интерес к одной сотруднице, нашего отдела. Я допускаю, что она привлекательна, все мы не святые, однако… Я буду краток: этот ваш подчиненный попытался силой проникнуть в наш отдел. Когда же ему это не удалось, он открыл огонь из пистолета по зданию. В результате этой стрельбы гауптштурмбанфюрер фон Фрайберг был ранен в руку. Это неслыханный случай! — Видя, сколь сильное впечатление произвели его слова на подполковника, Вестендорф закурил, не дожидаясь, пока Мойзель даст ему прикурить.

— Случай действительно из ряда вон выходящий. И я не сомневаюсь, что…

— Оно и нежелательно, — холодно перебил оберштурмбанфюрер.

— О ком из моих подчиненных идет речь?

— О лейтенанте Хинрихе Тиле.

— Тиль? Я удивлен…

— Вас не должно это удивлять, поскольку вы знаете все о его происхождении.

— О его происхождении?

— Он выходец из самых низов. Можно сказать, из пролетариев. И непонятно, как это случилось, что он стал офицером.

— Я это все проверю, господин Вестендорф.

— Нет необходимости, господин подполковник. Это уже наше дело. Гестапо вполне справляется с подобными делами.

Лицо Мойзеля стал медленно заливать румянец.

— Вы, разумеется, понимаете, господин подполковник, что случай нападения офицера вермахта на офицера СД на юге Франции, где местные патриоты и без того ждут удобного случая, чтобы перегрызть всем нам глотки…

— В это даже не хочется верить…

— Вот видите! Вас должно заинтересовать и то, что командир вашего первого дивизиона капитан Остерхаген придерживается такого же мнения. Он был случайным свидетелем этого происшествия и пытался самым энергичным способом сдержать лейтенанта, но… Капитан Остерхаген был очень уставшим. Он готов выступить свидетелем по делу.

— Я, право, не знаю, что вам и сказать, — забормотал Мойзель.

— Наша сотрудница тоже проходит свидетелем по данному делу.

Вестендорф снова протер очки замшевой перчаткой, хотя этого вовсе и не требовалось.

— Как вы думаете урегулировать это дело, господин Вестендорф?

— Мы не хотели бы сами вмешиваться в эту историю, хотя и могли бы. Мы полагаем, что полк сам возбудит дело перед дивизионным судом чести.

— Это должен сделать непосредственный начальник Тиля капитан Альтдерфер.

За все время разговора Вестендорф впервые пошевелился в кресле — до этого он сидел как истукан.

— В этой связи я хотел бы сделать еще одно сообщение, которое должно остаться между нами… Оно имеет прямое отношение к данному делу. Господин Альтдерфер тоже был на этом вечере.

— Это мне известно.

— Тогда вам известно, что он был на этом вечере с дамой?

— А вот этого я не знаю.

В ответ на это слегка ироническое замечание оберштурмбанфюрер сказал:

— Речь идет о Мартине Баумерт, работающей в штабе в Нарбонне.

— Против этого, видимо, возразить трудно.

— Разумеется. Эта самая девушка несколько дней назад получила по почте письмо с вложенными туда совсекретными документами, в которых находилась схема расположения на побережье Кальвадоса артиллерии РГК. Это не кажется вам странным?

— Но какое отношение имеет к этому Альтдерфер? — спросил Мойзель с неприязнью.

— Господин Альтдерфер побеспокоился о том, чтобы указанные документы были направлены обратно отправителю, минуя соответствующие инстанции.

— Об этом я не имею ни малейшего представления.

— Органы безопасности заинтересовались закулисной стороной этого дела, и особенно Баумертом.

— А как же Альтдерферу удалось заполучить обратно эти совсекретные документы?

Несколько мгновений Вестендорф неподвижно рассматривал подполковника, словно желая отгадать, о чем он думает.

— Для этого он использовал обер-лейтенанта Генгенбаха или же…

— Или? — со страхом переспросил Мойзель.

— Или же, — оберштурмбанфюрер бросил взгляд из-под очков, — воспользовался услугами генерала Круземарка.

Мойзель чувствовал, как у него по коже пробежал мороз, хотя жарко светило солнце.

— В гестапо считают, что интимные отношения одного из ваших подчиненных с сотрудницей штаба не служат интересам дела.

— Интимные отношения?

— Сегодня ночью Альтдерфер был у нее в квартире.

«Черт знает что творится за моей спиной!» — удивился Мойзель.

— А какова ваша личная точка зрения на все это? — спросил он.

Вестендорф встал, одернул китель, поправил портупею.

— Я должен взять с вас слово, что вы никому не расскажете об этом.

Мойзель встал и в знак согласия протянул оберштурмбанфюреру руку. Затем оба сели.

— Вы, видимо, знаете, что в среде генералитета имеются, так сказать, определенные феодальные, дворянские, помещичьи круги, которые полагают, что на месте фюрера… — Вестендорф говорил тоном, будто раскрывал формулу какого-то химического соединения.

Мойзель не смел даже пошевелиться, чувствуя себя предельно скверно. И тут прозвучал вопрос, которого он боялся:

— Вы допускаете, что генерал Круземарк симпатизирует, так сказать, подобным кругам? Возможно, даже сам не зная того?

Мойзель растерялся; запинаясь, он сказал:

— Я себе подобного и представить не могу. Я знаю Круземарка еще по Восточному фронту.

— А известно ли вам, что он?..

Мойзель снова покраснел.

Оберштурмбанфюрер сделал движение, словно желая дать понять, что как раз это его меньше всего интересует.

— Мы вам доверяем, господин подполковник. Подождем немного. Я еще раз навещу вас. А за господином Альтдерфером вам нужно будет присмотреть, хотя он, как и вы, тоже член нацистской партии. — Гестаповец улыбнулся, выбросил вперед руку и воскликнул: — Хайль Гитлер, партайгеноссе Мойзель! — А потом доверительно добавил: — Вам, возможно, покажется любопытным, что совсекретные документы и господин Генгенбах оказались в руках одного и того же командира дивизиона вашего бывшего полка майора Пфайлера. В жизни порой случаются довольно странные вещи, не правда ли?..

Подполковник подошел к окну. Он видел, как Вестендорф садился в «хорьх». Как только машина бесшумно отъехала от дома, к нему подъехал на «фольксвагене» Грапентин, который тотчас же доложил Мойзелю о прибытии.

— Сегодня утром мы так беспокоились о вас, господин подполковник.

Мойзель только махнул рукой, спросил:

— Что интересного было у генерала?

— Вы уже знаете?..

— Отгадал, мой дорогой.

— На мой взгляд, самое важное заключалось в том, что были названы соединения противника, действующие против нас: первая американская армия, пятый и седьмой корпуса, а также три пехотные дивизии — первая, четвертая и двадцать девятая; вторая английская армия, третья и пятидесятая дивизии и шестая воздушнодесантная дивизия. И в довершение всего третья канадская.

— Выходит, что задействован почти весь костяк африканской армии старика Монтгомери?

— Прошу прощения, господин подполковник, я такими данными не располагаю.

— А как все это началось?

— Почти в полночь американская авиация облетела полуостров Котантен с запада и выбросила на восточном побережье восемьдесят вторую и сто первую воздушнодесантные дивизии. Этот участок из-за больших запруд на реках Мердере и Див считался малопригодным для высадки десанта. Второй американский плацдарм располагался на участке между Пор-ан-Бессеном и Вьервилем. Здесь имелись большие запруды на реке Орн. На рассвете началась высадка морского десанта.

Мойзель искал на карте перечисленные начальником штаба места.

Грапентин перелистал несколько страничек в своем блокноте и продолжал:

— Англичане высадились севернее линии Бейё-Кан, а точнее, на участке между Арроманшем и устьем реки Орн. Ночью по обе стороны реки были также сброшены крупные десантные силы, К утру у морского десанта было уже три плацдарма, перед ним стояла задача объединиться в одну сильную группу.

— Ну и как же командование оценивает создавшееся положение?

— Командование войсками «Запад» и штаб вермахта считают, что в данном случае мы имеем дело только с отвлекающим маневром, главный же удар, по их мнению, будет нанесен позже и, видимо, на другом участке, а именно в районе Па-де-Кале.

Подполковник бросил взгляд на карту, туда, где было обозначено южное побережье Англии. Вид у него был такой, будто он решал сложную задачу.

— А какое настроение было у командования?

— Подполковник фон Венглин сказал, что командование радо, что пришел день расплаты с врагом, которого теперь необходимо разбить. Правда, сам господин генерал был более сдержанным — я бы даже сказал, скептически настроен — и предложил высказаться командирам учебных частей, начальникам служб технического и транспортного обеспечения. После этих докладов выяснилось, что наша дивизия все еще не обладает достаточной подвижностью. Вот и все, что там было.

— Ну а что касается нас?

— Гусеничные тягачи для орудий еще не прибыли. Грузовиков не хватает. Личный состав не укомплектован. Нет еще двух командиров батарей.

«Чертовски плохо», — подумал Мойзель и спросил:

— Скажите, каково ваше личное мнение, Грапентин?

На мгновение капитан так крепко сжал губы, что резко обозначились скулы.

— Я лично не верю в затишье на Востоке. Если там в ближайшее время не будет крупного наступления, нам удастся держать плацдармы высадки десанта под контролем.

Взгляд Мойзеля скользнул мимо начальника штаба.

— Я считаю, что нам давным-давно следовало бы развязать себе руки на Западе, с тем чтобы сконцентрировать все свои силы на Востоке.

— Вы имеете в виду политическую сторону? — осторожно спросил Мойзель.

— Военную, но начиная с сегодняшнего дня она уже вряд ли возможна, — ответил Грапентин.

— Своего рода сепаратный мир с Лондоном и Вашингтоном?

— Можно и так выразиться, господин подполковник.

Оба замолчали.

Мойзель вспомнил визит оберштурмбанфюрера и почувствовал, что тяжесть, лежавшая на его плечах, стала давить еще больше. «Возможно, Вестендорф только потому не назвал имени начальника штаба, что не хотел бросать на него тень как на командира полка?»

Мойзель распахнул окно. В комнату ворвалась волна горячего воздуха.

— Распорядитесь, чтобы ко мне явился капитан Альтдерфер, и немедленно.

— Слушаюсь, господин подполковник. Что я должен ему сказать о причине прибытия?

— Оставьте это мне.

Грапентин замер на месте.

— Слушаюсь, господин подполковник.

Через полчаса Мойзель был готов к разговору с Альтдерфером.

— Я вызвал вас к себе, Альтдерфер, по весьма деликатному делу. Ваш подчиненный лейтенант Тиль сегодня ночью стрелял в офицера войск СС. Вам об этом что-нибудь известно?

Капитан заявил, что он об этом ничего не знает.

— А как Тиль вел себя на этом вечере с дамами?

— Я не видел, чтобы он танцевал. А позже он вообще куда-то исчез из зала. — Про себя же капитан подумал: «Видимо, скандал с оплеухой уже дошел сюда. Сейчас Мойзель спросит, почему я сразу же не ушел с вечера».

— Жаль, что вы ничего не видели. Скажите, господин Альтдерфер, с вами была на вечере дама?

— Я полагаю, господин подполковник, что не следует искать в этом связи с лейтенантом Тилем, который открыл стрельбу. — Эти слова Альтдерфер сказал тоном адвоката, который заставляет прокурора-обвинителя перейти от наступления к обороне.

— В конце концов вы оказались на квартире у этой дамы? — не уступал своих позиций Мойзель.

— Я бы вас попросил не вмешиваться в мою личную жизнь. — Альтдерфер так покраснел, что веснушки на его лице превратились в темные точки.

— При чем тут личная жизнь? Вами интересуется гестапо в связи с исчезновением совсекретных документов. — На лбу у Мойзеля выступил холодный пот. Он понял, что проговорился о том, о чем должен был молчать. Вспомнил, что давал эсэсовцу честное слово. Ему стало но по себе. — Оставим это…

— Слушаюсь, господин подполковник. Будут у вас какие-нибудь приказания?

— Когда к вам прибывает командир на шестую батарею? — спросил Мойзель, чтобы только не молчать.

— Ждем с минуты на минуту, господин подполковник.

— Вам следовало бы знать об этом точно. Хайль Гитлер, господин Альтдерфер!

— Хайль Гитлер, господин подполковник!

— Да, чуть было не забыл. Пришлите ко мне Тиля.

Мойзель сел, подперев голову руками, прежде чем капитан вышел из кабинета, позвякивая шпорами.

— Скоро нам придется покинуть этот прелестный замок! — Тиль сделал глубокую затяжку, шагая рядом с Рорбеком, с которым они прогуливались по парку.

Оба невольно оглянулись, посмотрев на овальную террасу и большую дверь, которая вела в зал.

— Благородный снобизм и большие деньги — вот что можно сказать о владельцах этого замка, — заметил лейтенант.

— Это есть не только здесь, но и у нас в Германии, и в Бельгии, и в Австрии, и во всяком другом месте, — Рорбек произнес эти слова с издевкой.

— Но только не в России, — тихо заметил Тиль.

Радиотехник кивнул.

— В России такие замки отданы под санатории для простого народа. В Крыму, например, на Кавказе… Мне об этом рассказывали наши ребята, которые побывали на Восточном фронте и своими руками разрушали такие замки.

— Я должен тебе кое-что сказать, Ганс. Только не сердись.

— А разве я на тебя когда сердился?

Тиль сделал еще несколько шагов.

— Неужели у Мартины вчера не нашлось для тебя минуты свободного времени?

— У Мартины? А почему ты об этом говоришь?

— Потому что я видел ее вчера на приеме.

— На приеме? — Лицо Рорбека окаменело.

— Да, она была там… и не одна, а с Альтдерфером.

— Быть может, все это еще имеет какую-то связь с пропажей документов?

— Я сначала тоже так думал. Но когда я увидел, как она с ним танцевала…

Рорбек сунул руки в карман, стараясь придать своему лицу такое выражение, будто его это мало трогает.

— И еще я видел, как он ее ночью провожал домой. Вот что. — Тиль сделал глубокий вздох, как человек, который разделался с чем-то тяжелым и неприятным.

— А почему ты проявляешь такой интерес к Мартине? — ухмыльнулся Рорбек.

Лейтенант остановился и покачал головой:

— Начав этот разговор, я хотел помочь тебе как другу.

Радиотехник тоже остановился:

— С Мартиной я познакомился у тебя. Почему она оказалась у тебя? Случайно? Ты привел ее безо всякого намерения? Или между вами что-то есть?..

— Ты в своем уме, Ганс?

— В своем ли я уме? Скажи лучше, зачем ты мне рассказываешь свои сказки? Уж не должен ли я, выслушав тебя, отказаться от Мартины? Уйти в сторону? Оттого что возле нее увивается офицер?

— Ганс, это переходит всякие границы.

— Границы! Границы между рядовым и офицером? За этой разграничительной линией все для нас табу, да? И право, и справедливость, и человеческое достоинство? И даже любовь?

— А то, что Мартина играет с тобой, это ты не считаешь возможным?

Рорбек подошел к лейтенанту и взял его за плечи.

— Хинрих, ты мой друг, по крайней мере был им до сегодняшнего дня. Я тебе всегда верил. Но Мартину не трогай! Я ее люблю, а она любит меня. Запомни это.

Тиль сбросил со своих плеч руки друга.

— А ты запомни, что я только хотел тебя предупредить. Извини. Может, я слишком серьезно смотрю на нашу дружбу…

— Вот куда вас занесло, а я вас повсюду ищу! — На боковой дорожке парка показался обер-лейтенант Эйзельт, без кителя, в одной рубашке. — Добрый день, Хинрих! И ты, Рорбек! Что это у вас такие постные физиономии? Какая кошка пробежала между вами? Испугались вторжения, господа?

Оба молчали.

— Не стоит портить себе последних мирных часов…

— Что такое? — перебил его Рорбек. — Что-нибудь известно?

— Пока нет. Но говорят о тревоге. А тебя, Хинрих, немедленно вызывает к себе Мойзель. Неужели он опять что-то пронюхал?

Лейтенант сразу же подумал о вечере и решил ни в коем случае не осложнять положения Остерхагена, с которым его связывали дружеские отношения.

«Что же я наговорил Гансу? — спрашивал самого себя Тиль. — Но я действительно серьезно смотрю на нашу дружбу… На днях увижу Генгенбаха. Так хочется поговорить с ним обо всем. Расскажу, как мне стыдно перед ним и как я боюсь потерять его дружбу».

Тилю казалось, что никогда в жизни он не был таким несчастным, как сейчас.

Всю злость, которая накопилась у подполковника Мойзеля за 6 июня, он словно ураган обрушил на голову лейтенанта Тиля, который застыл перед командиром полка по стойке «смирно». Сначала история о стрельбе Тиля вызвала у подполковника недоверие, затем удивление и, наконец, дикую злобу.

После того как Мойзель выговорился, слово получил обвиняемый. Тиль понял, что никакими объяснениями тут не поможешь, и попросил выслушать двух свидетелей: капитана Остерхагена и блондинку Гретхен.

Мойзель сообщил Тилю показания Остерхагена и блондинки.

Тилю казалось, что люстра, висевшая у него над головой, качается. Однако он решил держаться твердо, по-мужски.

В конце разговора командир полка несколько смягчился и спросил:

— У вас есть другие свидетели?

Тиль подумал о том, что вряд ли ему следует называть фамилию Грапентина, не испросив предварительно у того согласия. Лейтенант попросил разрешения позвонить по телефону.

Подполковник жестом разрешил сделать это.

Созвонившись с Грапентином, Тиль попросил его заверить Мойзеля, что он, Тиль, действовал по его личному указанию.

В трубке раздался неестественный смешок Грапентина, который тут же намекнул ему на доверительность их тогдашнего разговора. Далее он сказал, что Тиль сам должен вести себя как мужчина. Капитан строго-настрого запретил лейтенанту выставлять его свидетелем, так как он, собственно говоря, ничего и не знает. И капитан снова странно хихикнул в трубку.

После разговора с Грапентином Тиль позвонил капитану Остерхагену.

— Мне только вас и не хватало! — воскликнул тот, узнав Тиля. — Сначала вы подстрекаете меня, а потом бросаете в беде. — Голос у Остерхагена был злой, совсем не такой, как в тот вечер.

— Господин капитан, ведь стреляли-то в тот вечер в вас! — почти крикнул в трубку Тиль.

— Стреляли? Да вы не в своем уме! Стреляли?! Вы что, все еще не протрезвели до сих пор? Знаете, что я вам скажу: оставьте меня в покое со своими штучками. Не впутывайте меня в это дело! — И капитан положил трубку.

Вернувшись в кабинет командира полка, Тиль доложил, что у него нет больше свидетелей и что он вообще ничего добавить больше не может.

— Ваш отец слесарь? — вдруг безо всякого перехода спросил Мойзель.

— Так точно, — ответил смущенный Тиль.

Подполковник кивнул и спросил:

— И вы не отрицаете, что стреляли?

— Нет.

— По каким мотивам?

— С целью самообороны.

— С целью самообороны вы стреляли в сотрудника СД? Я вас сегодня еще вызову…

Покинув кабинет командира полка, Тиль понял, что офицерские погоны ему осталось носить недолго: как ни крути, а он стрелял в офицера СД. Здорово ему не повезло! Отказ Грапентина, Остерхагена и блондинки выступить в его защиту Тиль расценил как факт, подтверждающий, каким влиянием пользуется гестапо и СД в войсках. Он же сам оказался всего-навсего пешкой. Вопрос командира полка об отце Тиль тоже расценил не в свою пользу.

Тиль и пальцем не шевельнул, чтобы как-то отвратить от себя угрозу суда чести: это было ему противно. По прибытии в часть Тиля сразу же вызвал к себе капитан Альтдерфер и потребовал от него подробного объяснения. Лейтенант и на этот раз ни словом не обмолвился о задании и роли, Грапентина, сказав, что он «по собственному желанию» хотел помочь подвыпившему капитану.

«Глупо, конечно, что я так говорю, — подумал про себя лейтенант. — Да ради чего я это делаю? Грапентину что-то от меня нужно, я делаю то, что он требует, а потом он же и пальцем не шевелит, чтобы выручить меня из беды. Очень мило!»

И Тиль решил кое-что добавить:

— Я хочу кое-что еще сказать по данному делу. Господин капитан фон Грапентин просил меня в тот вечер проследить за капитаном… Я же ему не совсем ясно доложил о случившемся…

Тиль посмотрел на командира и подумал: «Вот теперь и попробуй доказать обратное».

Стоило генералу Круземарку упомянуть об СД, как он сразу же оживал.

— Я прекрасно знаю, что давно являюсь у господ из управления имперской безопасности бельмом на глазу. Как и многие другие генералы. С давних времен, Альтдерфер.

Неосторожного высказывания Мойзеля было достаточно изворотливому юристу Альтдерферу, чтобы сразу же все понять.

— Необходимо что-то предпринять, господин генерал, что сбило бы противоположную сторону с толку. Мойзелю одному это не под силу, он слишком неповоротлив.

— Необходимо убрать опасный камень с пути, а Тиля отдать на съедение, вы это имеете в виду?

— Лейтенант Тиль пешка, которая используется другими как своего рода ширма, я так понимаю. И все же мы вынуждены привлечь его к строгой ответственности.

— Вы считаете, что Тиль сказал правду, а СД подговорили всех свидетелей?

— Я уверен в этом, господин генерал. — Альтдерфер был глубоко убежден в том, что сейчас он как член партии выполняет очень важную миссию. Но в первую очередь он хотел во что бы то ни стало отвести от себя опасность, а для этого, как он считал, все средства хороши. К тому же в верхах мог действовать только Круземарк.

— Следовательно, нет никакого смысла доказывать этому парню из СД, что он стрелял первым.

— С юридической точки зрения, мы этого не сможем доказать, господин генерал.

— Слушайте меня внимательно, Альтдерфер. Я ожидаю, что в течение ближайших часов нас перебросят на север. Если дело дойдет до этого, нам придется произвести кое-какие срочные перестановки в артиллерийском полку, вместе с которыми в первую очередь будет урегулировано ваше положение и положение Тиля.

— А как это будет сделано, господин генерал?

— Мы с вами давно знакомы, Альтдерфер. И пришли вы ко мне отнюдь не ради какого-то лейтенанта. Я ведь тоже умею читать между строчками…

Под глазами у генерала обозначились большие мешки, которые делали его похожим на старого пса.

— Покорнейше благодарю вас, господин генерал.

— Мойзель требовал, чтобы вы доложили ему о проступке Тиля?

— Пока нет…

— Гм… Если он это сделает, позвоните мне.

Круземарк задумался: «Господам из управления имперской безопасности очень на руку лейтенант, открывший стрельбу по их человеку, так как, используя этот случай, они смогут как следует зажать Мойзеля. Следовательно, от него самого они хотят чего-то другого. Мойзель — мой последователь, крепко связан со мной. Так что же они хотят от меня?»

Генерал и Альтдерфер смерили друг друга оценивающим взглядом. Генерал даже вставил в глаз монокль. Оба они прекрасно знали обоих чудищ, между которыми, словно между мифическими Сциллой и Харибдой, вращались управление имперской безопасности и фронт в Нормандии…

Попрощавшись молча, они разошлись.

Генерал Круземарк ждал от командующего приказа на передислокацию дивизии. Капитан Альтдерфер ждал от своего командира дивизии приказ, который в первую очередь «урегулирует» его положение.

Лейтенант Тиль ждал обещанного командиром полка вызова. Радиотехник Рорбек ждал, что ему как-нибудь удастся встретиться с Мартиной и обменяться хотя бы несколькими словами. Гвардия Гиммлера ждала своего…

Однако всех их, вместе взятых, ждало сражение на побережье Кальвадоса…

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Молодой человек не помнил случая с самого начала войны, чтобы ему приходилось слышать или видеть такой сильный артиллерийский огонь. Снаряды рвались один аа другим, сокрушая здания, словно карточные домики под ударом кулака великана Гулливера. Этими снарядами разрушались и уничтожались не только каменные и деревянные дома, но архитектура, история, традиции.

Молодой человек невольно подумал о том, сколько же стали и бетона потребовалось бы, чтобы противостоять огню артиллерии такого крупного калибра.

Бомбардировки Кана, не прекращавшиеся последние пятнадцать часов, превратили этот старинный город в груду развалин. По улицам невозможно было пройти — так сильно они были разрушены. Не менее разрушительным оказался и огонь корабельной артиллерии, которая не только перепахала снарядами всю прибрежную часть суши, но и причинила большие разрушения в самом городе.

Пот тек ручьями по лицу молодого человека. На нем была полосатая матроска, старые брюки коричневого цвета, болтавшиеся на ногах, и ботинки, которые до капитуляции носили во французской армии. На загорелых руках виднелась татуировка, какая обычно бывает у моряков: на левой руке — сердце, пронзенное стрелой, а под ним надпись «Мое сердце принадлежит Жанин», на правой — якорь, поперек которого выколото одно-единственное слово «Фламинго».

Человек усиленно расчищал развалины, сознавая, что он здесь не посторонний наблюдатель гигантского разрушения, а работник, жизнь которого поминутно находится в опасности: каждую минуту его могло убить осколком снаряда или же при прямом попадании вообще разорвать на части. Была у него и еще одна возможность погибнуть — это оказаться засыпанным заживо в этих же развалинах.

В дом № 25 по улице Рю Ляплас попала бомба, разрушив правое крыло третьего этажа, где размещались в основном небольшие спальни с лоджиями. Фасад здания, построенного еще во времена Великой французской революции, тоже подвергся разрушению, засыпав обломками кирпичей, досок и балок нижний этаж и оба коридора. Крыша здания, державшаяся каким-то чудом на балках, все же не рухнула, образовав странный навес над громадной кучей развалин.

В момент взрыва Вольф Баумерт находился во дворе: он по просьбе хозяйки бистро вышел с ведрами за водой. Хозяевами этого небольшого бистро, в которое заходили выпить недорогого вина и обсудить насущные вопросы жители соседних улиц, были Поль и Жозефин Ледук. Поль — мужчина средних лет с густой шапкой волос, черными усиками и такими же смоляными бровями. Во всех спорах и дискуссиях, которые велись в его заведении, за ним всегда оставалось последнее, притом решающее слово. В отличие от своих гостей, которые довольно быстро хмелели от выпитого кальвадоса, он оставался трезв после любой дозы. Его супруга, напротив, была, можно сказать, еще довольно молода и находилась в самом соку: у нее была пышная грудь, худые стройные ноги, раскачивающаяся походка и невинные серо-зеленые глаза. Глядя на нее, никак нельзя было подумать, что она способна не только разливать по бокалам перно, но и пойти на более опасные дела.

Баумерт удвоил свои старания, охваченный чувством, что он, быть может, остался одним-единственным живым существом на всей улице, в то время как другие отсиживались по подвалам, ожидая конца артиллерийского обстрела. Однако надежды на это было слишком мало, так как улица находилась слишком близко к Канскому каналу и старушке Орн, по мостам через которую противник до сих пор вел массированный огонь с целью воспрепятствовать 21-й танковой дивизий подтянуть войска к побережью.

Молодой человек в матроске оттащил в сторону несколько обломков досок, радуясь тому, что до входа в подвал осталось совсем немного. Вдруг перед ним словно из-под земли выросла девушка. Прислонив велосипед к неразрушенной части стены, она, перешагнув через обломки балок и кучу битого кирпича, подошла к нему.

— Вы друг мосье и мадам? — спросила она по-французски.

— Да, мадемуазель, но мадам там, — ответил он медленно, но на правильном нормандском наречии.

— Ну и что?..

— Нужно действовать быстро.

Девушка, не говоря ни слова, сняла с себя жакет и быстро начала расчищать вход в погреб. Каждый раз, когда в соседнем районе раздавался взрыв крупного снаряда, девушка вздрагивала, прислушивалась к вою и взрывам, однако работы не прекращала.

Баумерт, как артиллерист, был привычен к артиллерийскому обстрелу и работал как ни в чем не бывало. Время от времени он поглядывал в сторону девушки. Она была очень хороша: миндалевидный разрез больших светло-серых глаз, полные губы, пышные каштановые волосы. Для подруги мадам девушка была слишком молода; в дочери ей она тоже не годилась — для этого мадам была слишком молода.

Неожиданно молодой человек стал проваливаться в яму, которая образовалась перед самой дверью в подвал. Он начал подавать девушке обломки, которые мешали ему добраться до двери. К своему удивлению, он вдруг заметил, что его нога, в которую он был ранен, уже нисколько не болит. Добравшись до двери, он давил на нее плечом до тех пор, пока она не раскрылась.

Незнакомка взглянула на него завороженным взглядом. Она так запыхалась от напряжения и дышала так глубоко, что под платьем явственно обозначилась грудь Сначала она попыталась спуститься в образовавшуюся дыру сама, но не решилась, бросив на напарника вопросительный взгляд. Он протянул ей правую руку, но девушка все еще не решалась опереться на нее. Тогда он схватил ее за талию обеими руками и осторожно поставил перед дверью. Она бесстрашно проскользнула мимо него вниз по ступенькам. Однако метра через три ход оказался заваленным обломками обвалившейся стены — как раз перед входом в подвал, где стояли бочки с коньяком и кальвадосом.

— Тихо! — произнес Вольф Баумерт, приложив палец к губам, как только услышал чей-то стон, доносившийся откуда-то из-под обломков.

Девушка продолжала отбрасывать кирпичи в сторону. Вскоре образовалось небольшое отверстие, через которое она пролезла в подвал, слабо освещенный светом фонаря. От притока свежего воздуха фонарь загорелся ярче.

Жозефин Ледук лежала на полу без сознания. Над правым глазом у нее кровоточила рана. Вместе с девушкой Баумерт перенес раненую на топчан. Он привычным движением разорвал индивидуальный пакет. Наложил на рану пропитанную йодом подушечку и забинтовал голову. Потом подбежал к выходу, увидел кусок серого неба, вылез наружу, разыскал оба деревянных ведра. Взяв одно, он наполнил его колодезной водой. И только тут он вдруг почувствовал страх: любой снаряд мог разнести его в клочья.

Когда он снова спустился в подвал и глаза его привыкли к темноте, он увидел, что девушка сидит на краю топчана, на котором лежит хозяйка бистро, все еще не пришедшая в сознание. Взгляд, девушки неподвижно застыл на обертке индивидуального пакета с буквами: «Мюнхен. VII санитарный склад округа».

Взгляд Вольфа встретился с ее взглядом.

— Вот я нашел… — проговорил он по-французски, ища глазами кусок материи для компресса.

— Нашел? — Девушка повертела в руках обертку, а затем перевела взгляд на его руки, разукрашенные татуировкой. Все казалось ей противоречивым. — Вы моряк?.. — спросила она.

— Да, мадемуазель, а что?..

Вольф взглядом показал девушке на раненую, у которой слегка открылись глаза: сначала стали видны только белки, а затем и зрачки глаз.

— Дениз, ты здесь?.. И мосье Вольф тоже здесь? Все еще бомбят, да? — тихо вымолвила раненая.

— Обстреливают, — ответила девушка, не сводя недоверчивого взгляда с незнакомца, которого Жозефин назвала «мосье Вольф».

Вскоре Жозефин полностью пришла в себя и поняла, что спасена.

— Я так вам благодарна… — сказала она. Вольф побрызгал ей в лицо водой.

— Он немец, — тихо шепнула Жозефин девушке и представила ей мосье Вольфа, который и рассказал Дениз о том, каким образом он оказался на улице Рю Ляплас в доме № 25.

Штурмбанфюрер Дернберг, прощаясь с Баумертом, сказал: «Если где-нибудь исчезнут важные документы, я в первую очередь вспомню о вас: а не имеет ли к этому какого-нибудь отношения мой юный абитуриент?» А затем, подытоживая сказанное, холодно сверкнув глазами, добавил: «Я теперь никогда не выпущу вас из своего поля зрения, где бы вы ни находились».

Сидя в укрытии, Баумерт вспомнил эти слова. Он понимал, что угроза Дернберга не пустая. Дернберг пригрозил ему не только гестапо, но и «особой обработкой».

А жизнь в постоянном страхе — это не жизнь. Быть может, освобождение из-под стражи — это тоже своеобразная ловушка? Чего не может быть в этом великогерманском государстве, где царит всеобщая атмосфера недоверия?

Большая ли радость снова оказаться в своей части? Вряд ли… Майор Пфайлер поспешит наказать его на всю катушку и поскорее упрятать на гауптвахту.

А тут еще разочарование в Мартине. На последнее письмо Вольфа она даже не ответила. Видимо, развлечения, которым она предавалась на Ривьере, не оставляли ей времени даже для того, чтобы написать ему несколько строчек. Неужели у нового командира батареи что-то было с Мартиной? А как быть с сослуживцами? С этим свиньей Блетерманом? Подхалимом Новотным? Бернрайтером? Все они так и крутятся возле майора. А может, лучше снова оказаться в канской тюрьме? Нет! Ни там, ни здесь! Лучше вообще больше не иметь ничего общего с этим проклятым вермахтом!

Баумерт сам испугался своего безумного решения.

В подкладке ранца у него находились проездные документы и несколько подписанных, но не заполненных бланков командировочных и увольнительных. Странно, что они уцелели при обыске, когда искали пропавшие секретные документы.

Да, все было на месте. Баумерт вписал в документы собственную фамилию, указал причину командировки в Париж. Проставил дату: с 5 по 15 июня 1944 года. Когда он заполнял все это, руки его дрожали. Он вышел на улицу, солнце стояло высоко в небе. «По крайней мере постараюсь не попасть Дернбергу в лапы», — подумал он и вышел на шоссе, которое вело в Кан.

Трехосный грузовик довез его до Кана.

«Самовольная отлучка из части, — мелькнуло в голове Баумерта. — Куда идти? На вокзал?» Вспомнил, что там постоянно бродят патрули, вряд ли у него хватит решительности и хладнокровия пройти мимо них. И тут он вспомнил: «Адрес на всякий случай… улица Рю Ляплас, двадцать пять…»

Баумерт понимал, что он, по сути дела, дезертировал из части. Задумался. Когда его хватятся? Самое позднее завтра утром. А когда об его исчезновении будет известно соответствующим органам в Париже? Видимо, в тот же день. Разумеется, в Париже и на границе с рейхом проверка документов ведется самым строжайшим способом. Здесь же, в Кане, где его прекрасно знают как писаря штаба, он на каждом шагу мог встретиться с кем-нибудь из знакомых. А если адрес — тоже хитрая ловушка? Об этом он много думал, еще сидя в камере. Кто мог предложить ему этот адрес, это убежище? Только люди, не согласные с гитлеровской оккупацией. Люди, которые оказывают помощь жертвам этой оккупации. Как все, оказывается, просто: он — жертва оккупации, и его уже несколько дней ждет неизвестный друг. Глупость. Никто его не знает. Никто не знает, что он натворил. Да и доверят ли французские патриоты нелегальный адрес незнакомому человеку, который, быть может, подведет людей, которые живут по этому адресу? Не противоречит ли это правилам конспирации? Да и француз, с которым он познакомился в тюрьме, сказал, что гестапо и СД придерживаются единого мнения — следить за всеми. Француз считал, что его положение из рук вон плохо. Именно поэтому он и решил помочь ему.

Прежде чем идти на вокзал, Баумерт направился на улицу Рю Ляплас, двадцать пять. Это была довольно тихая улица, а в доме двадцать пять помещалось небольшое бистро с гостиницей, в которой могли останавливаться приезжие за сравнительно умеренную плату. На вывеске стояло имя владельца: «Поль Ледук».

Баумерт вошел в ресторан. Посетителей было немного. Они сидели за столиками, попивая кто белое вино, кто сидр или неизменный кальвадос.

Унтер-офицер снял фуражку и заказал бокал вина. Подошли новые посетители, старые — уходили, но в помещении все время кто-нибудь находился.

Хозяин, мужчина с огромными пышными усами, которые он движением руки приглаживал то на левую, то на правую сторону, был добродушен и все свое внимание сосредоточивал на том, чтобы уловить желание гостя.

Спустя несколько минут Вольф спросил, как пройти в туалет. Поль Ледук улыбнулся и как галантный хозяин проводил его по коридору, показав рукой в конец двора, где были видны надписи: «Для господ» и «Для дам».

— Пожалуйста, мосье… — сказал хозяин.

Унтер-офицер оглянулся и, удостоверившись в том, что они одни, прошептал:

— Адрес на всякий случай… Это вам ни о чем не говорит?

— Я вас не понимаю, мосье. — Черные брови хозяина удивленно взлетели вверх. Медленным движением он прикрыл дверь.

Баумерт растерялся.

— Мне назвали этот адрес на случай… — робко начал он.

— А, вы, видимо, имеете в виду комнату на несколько часов? — Хозяин понимающе улыбнулся. — Я могу вам в этом помочь. Прошу! — Он поднялся по старенькой крутой лестнице на второй этаж. Перегнувшись через перила, он долго смотрел вниз, а затем провел унтер-офицера по коридору. Распахнул перед ним дверь с номером «четыре».

— Здесь вы сможете немного отдохнуть, — сказал хозяин, но не ушел, словно чего-то ждал.

В комнате стояла кровать, узкий диванчик, коричневый платяной шкаф, стол и несколько стульев. На окнах висели гардины, на подоконниках стояли цветы в плошках, кровать покрыта пестрым покрывалом.

Подойдя к окну, хозяин проверил, хорошо ли закрывает его штора затемнения. При этом Баумерт заметил, что у хозяина были необычайно сильные руки.

— Есть еще какие-нибудь желания, господин унтер-офицер?

Баумерт покачал головой. Дверь закрылась, и он остался один.

В комнате было чисто, но душно. Баумерт снял рубашку и, открыв шкаф, чтобы повесить ее туда, остановился как вкопанный: в нем уже висели чьи-то вещи. Двое брюк на деревянных вешалках. Полосатая матроска с короткими рукавами, какие обычно носят на побережье в летнее время. Несколько пар французских армейских ботинок. Унтер-офицер невольно взял в руки один ботинок и, вертя в руках, начал разглядывать со всех сторон.

— Устроились, мосье? — раздался вдруг чей-то голос.

Баумерт быстро обернулся, застыл, словно загипнотизированный, под добрым взглядом лучистых глаз Жозефин. Это была она, жена хозяина бистро. Она бесшумно вошла в комнату, отогнула на кровати правый угол покрывала и улыбнулась, обнажив великолепные зубы.

Баумерт так растерялся, что не знал, что ему делать, как вести себя.

Жозефин сказала, что вещи в шкафу принадлежат ее брату, но что она будет рада, если они подойдут немецкому унтер-офицеру, которому вдруг захочется на несколько часов снять с себя форму и почувствовать себя свободным. Кроме этого можно найти еще что-нибудь.

— Послушайте, мадам. Давайте лучше прекратим эту смешную игру. Я только что вышел из тюрьмы гестапо в Кане. Там один француз, которого я не видел, шепнул мне через дверь ваш адрес. Вот и все. Вернее, не все. Я сейчас в очень затруднительном положении. А в этом доме играют в простоту…

— Здесь действительно очень простые люди, мосье. — И Жозефин снова озарила его взглядом своих ангельских глаз. — До свидания, мосье! — Она вышла, прикрыв за собой дверь, оставив Баумерта наедине с собой.

Почувствовав себя лучше, мадам Ледук села на топчан. Есть ли хоть какая-нибудь весточка от ее Поля? Вчера в десять часов вечера он, услышав какую-то передачу по радио, ушел из дому, сказав на прощание с улыбкой, что скоро вернется… С тех пор от него не было никакой весточки… Мадам очень беспокоилась за судьбу супруга.

Дениз Дарнан все еще держала в руках обертку от индивидуального пакета.

— Значит, вы мосье Вольф. По-немецки «Вольф» значит «волк». Вы выбрали себе великолепного зверя для фамильного герба. — Она довольно хорошо говорила по-немецки.

— Да, моя фамилия Баумерт, а зовут меня Вольф. Так пожелали мои родители.

— Господин унтер-офицер, если у вас нет квартиры, вы, кажется, обязаны зарегистрироваться в полевой комендатуре, не так ли?

— Полевая комендатура № 723 в Кане подчинена городской комендатуре Ла Манша. Там имеется координационный отдел с французскими властями, в частности полицией, которая в свою очередь подчинена министру внутренних дел Жозефу Дарнану. Кто-кто, а уж он-то не стесняется бросать под суд французов, а потом расстреливает их. Да мое имя Вольф, но ваша фамилия — Дарнан.

Девушка сделала усталый жест рукой.

— Оставим эти словесные распри. Вы еще можете вернуться назад. Вас ждут. Кругом такая неразбериха. Англичане находятся в каких-нибудь восьми километрах от Кана. Позиции гитлеровцев почти везде прорваны. Можете объяснить свое исчезновение несчастным случаем. С вами ничего не сделают. А здесь сейчас рыщет тайная полевая полиция.

— Меня никто не ждет. В лучшем случае СД.

Дениз бросила на Вольфа какой-то странный взгляд.

— Если вас поймают у кого-нибудь из французов, то плохо будет не только вам, но и тем, кто вас укрывает, ведь вы теперь дезертир.

— Это-то меня и беспокоит. Я больше не хочу здесь оставаться. Вы не могли бы спрятать меня где-нибудь в другом месте?

Жозефин бросила взгляд в пробитую у входа в подвал дыру, через которую виднелся клочок неба и доносился грохот артиллерийской канонады. Рана на голове Жозефин болела. Затем она перевела взгляд на Дениз, которая прошлой ночью спрятала в безопасном месте сбитого английского летчика. Задание было опасное, но Дениз выполнила его. Жозефин чувствовала, что она несет ответственность за девушку. Только бы вернулся Поль! Тогда она почувствует себя спокойной. Уж он-то сразу бы решил: оставаться немецкому унтеру здесь или же уходить. Жозефин с трудом сдержалась, чтобы не расплакаться, и вдруг ее охватил страх, что ее Поль может никогда не вернуться обратно…

— В Кане вряд ли можно оставаться, — помолчав, сказала Жозефин.

— Тогда где же? — спросил Вольф.

— Где? Не знаю. На шоссе где-нибудь. Однако бомбардировщики и там бомбят не меньше. Вот придет Поль, он все расскажет, — сказала Жозефин, а про себя подумала: «Этот немец спас мне жизнь, теперь он хочет остаться у нас. Быть вместе с нами. Возможно, нам его послало само провидение». Она даже вздрогнула от одной этой мысли.

Дениз погладила ей руку, сказала:

— Скоро вернется Поль, не беспокойся, Жозефин. Здесь, в погребе, с нами ничего не случится. Отдыхай и не волнуйся.

Спустя несколько минут Дениз тихо спросила Баумерта:

— Мосье Вольф, вы сказали, что вас может разыскивать СД.

Баумерт кивнул, не поднимая головы.

— Находясь в тюрьме, вам приходилось встречаться с сотрудниками СД?

— К сожалению, я познакомился с одним типом. Он навестил меня в одиночке, где я сидел. Первый раз он пришел ко мне в гражданском платье, но я сразу же подумал, что он из СД, и не ошибся, так как на следующий день он уже явился в форме.

— Как фамилия вашего типа?

— Штурмбанфюрер Дернберг.

Дениз поднялась и, подойдя к большой дубовой бочке, остановилась, словно ища убежища. Когда она снова повернулась, на ее лице уже было обычное выражение: она овладела собой.

— И как часто вы встречались с этим Дернбергом?

— Дважды в тюрьме. И один раз, когда он вез меня на машине в часть.

— Можете вы описать его внешность?

Баумерта несколько удивил интерес девушки к личности Дернберга.

— Он высокого роста, строен, волосы темные. Взгляд дружелюбный, если он захочет. Глаза, пожалуй, голубые. Довольно красивый рот. Разговаривает на австрийском диалекте. Внешне он выглядит довольно хорошо, хотя холоден как лед.

— Он здесь, в Кане?

— Да, вчера еще был здесь. Мы расстались с ним в полдень в Уистреаме.

«А если этого Вольфа специально сюда подослало гестапо? Хотят, чтобы он проник в нашу организацию? Никаких доказательств, что ему можно доверять… — думала Дениз. — Но тогда он вряд ли бы стал так подробно описывать мне Дернберга».

Баумерт словно отгадал мысли Дениз.

— Мосье Ледук спросил меня вчера, не хочу ли я сделать себе татуировку. В бистро как раз сидит мастер по таким делам, он может выколоть что угодно. — И Вольф показал женщинам свои поцарапанные руки с татуировкой и надписями «Фламинго» и «Мое сердце принадлежит Жанин». — Если бы я встретил вас на день раньше, то тут было бы выколото «Дениз».

Все трое заулыбались. Приток свежего воздуха всколыхнул пламя лампы, а вслед за этим в подвал протиснулась чья-то фигура.

— Поль!

— Жозефин!

Оба бросились в объятия друг другу, поцеловались. Коротко обменялись самыми важными новостями.

Увидев повязку на голове жены, Поль нахмурился.

— Здесь нам оставаться нельзя, — сказал он. — Фронт совсем рядом. — И, посмотрев в сторону Баумерта, спросил: — Не правда ли, мосье Вольф, здесь слишком опасно, а?

— Для меня лично то и другое хорошо, — пробормотал Вольф.

— А почему вас, собственно, посадили? — вдруг спросила Дениз.

— Отнюдь не за какой-нибудь геройский поступок. Из-за пропажи секретных документов. Предположили, что я продал их.

— Продали? Кому?

— Французам конечно.

— А разве это не так?

— Если бы это было на самом деле так, я бы сейчас находился не здесь, а где-нибудь в другом месте.

— А почему вы решили скрываться? Только из страха? Это не очень убедительная причина.

— Мадемуазель Дениз, более подробный и убедительный ответ на этот вопрос вы можете получить у Дернберга.

«У Курта Дернберга, офицера СС, — про себя подумала Дениз. — У фашиста, убийцы. И у капитана вермахта Хассо фон Грапентина. Соучастника в преступлениях против человечества. Оба они — типичные представители фашистской системы.

Ну а другие немцы, которых я знаю, какие они? Обер-лейтенант Генгенбах сначала думал, что выполняет свой долг, но потом он перестал видеть смысл своей жизни, до него наконец дошло, что нацизм ведет Германию к гибели. А этот унтер-офицер? Он скрывается от преследователей. Может, он и прав. Ему можно и нужно помочь. Он по крайней мере более последователен, нежели Генгенбах. С июля сорок третьего года все честные немцы объединились в комитете «Свободная Германия», куда вошли и коммунисты, и антифашистски настроенные рабочие, и крестьяне, и офицеры вермахта, в том числе и находящиеся на территории Франции. Все они хотят хоть что-то сделать для того, чтобы приблизить окончание войны, чтобы покончить с диктатурой Гитлера. А я еще спрашиваю себя, нужно ли помочь дезертиру немцу Вольфу Баумерту? А если бы на его месте передо мной сейчас стоял Хинрих Тиль, сын бедного слесаря, лейтенант вермахта? И тоже немец. Тогда бы я и минуты не колебалась, и только потому, что люблю его и доверяю ему во всем… Я люблю его, несмотря ни на что, хочу быть с ним, я знаю, что он меня тоже любит».

Раздавшийся неподалеку взрыв вернул Дениз к действительности. Она почувствовала на себе взгляд Поля и, словно в ответ, кивнула.

Поль задумчиво посмотрел на Вольфа:

— Вы были в опасном положении, мосье Вольф, так вы вчера сказали. В большой беде, не так ли?

— Я боюсь СД и гестапо. И мои старые сомнения вдруг выросли. То, что раньше я чувствовал лишь инстинктивно, обрело свое имя. Теперь я знаю, почему в свое время противился стать офицером: просто я уже тогда чувствовал, что не смогу бороться на стороне фашизма. Вот и все. Хотя это, конечно, не довод. — Вольф пожал плечами.

— Сегодня в тюрьме гитлеровцы расстреляли девяносто двух французов. — Поль сказал это, стараясь не смотреть на Вольфа.

— В Кане? — спросил Баумерт.

Хозяин бистро кивнул:

— Выстроили по десять человек и целый час расстреливали. Кто знает, отчего гестаповцы так торопились.

— Это были приговоренные к смерти?

— Никто их ни к чему не приговаривал… Девяносто два человека, им уж освобождение снилось. Был среди них и Вайлат. Вам, мосье Вольф, это имя ни о чем не говорит?

Баумерт покачал головой.

— Это он говорил с вами, когда вы сидели в камере.

Баумерт уставился на темную дубовую бочку. Его охватило такое чувство, будто земля под ним заходила. Сердце сжалось в комок.

— «Адрес на всякий случай…» Вайлат? Мерси, камарад!.. — тихо прошептал Вольф.

По неподвижному, словно окаменевшему лицу Жозефин текли слезы. Баумерту казалось, что все смотрят на него.

— Мне стыдно… — робко начал он. — Ничего нельзя сделать… Бессилие перед этой бесчеловечной жестокостью. И почему вы мне только доверяете?

— Лучше помогите погрузить нам кое-что на повозку. — Рука Поля легла на плечо Вольфа. — Документов у вас нет. Это вы понимаете?

На рассвете Поль с супругой, Дениз и Вольф тронулись в путь, толкая по изрытой снарядами дороге двухколесную тележку. Глядя на них, можно было подумать, что супружеская пара покидает руины родного дома. Четверо из многих тысяч, которые в ту пору бежали от смерти. У мадам Жозефин в Лион-сюр-Орн жила кузина, вот к ней они и перебирались. Правда, тяжелая корабельная артиллерия и до этого населенного пункта могла достать, но ведь не вечно же фронт будет проходить здесь…

Когда подходили к заслону полевой полиции, Дениз мило улыбалась полицейским, и их быстро пропустили. Полицейским в касках, с металлической бляхой на груди приходилось то и дело глядеть в небо, чтобы не просмотреть самолетов противника и вовремя укрыться в убежище.

Однако далеко не всем беженцам удавалось бежать из прифронтового района — двадцать две тысячи мирных французских жителей погибли под развалинами Кана, который англичане и американцы просто снесли с лица земли.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Обер-лейтенант Генгенбах внимательно проследил, как очередной штурмовой отряд англичан двинулся в направлении Уистреама, и пожелал своему командиру дивизиона успеха в бою. Он видел, как взвод за взводом десантников, высадившихся на участке между Уистреамом и Лион-сюр-Мером, исчезали в дюнах, сопровождаемые танками «кромвель», которые лязгали гусеницами. Видел Генгенбах и самоходки, которые открывали огонь, как только оказывались на берегу. Видел он и разрывы собственных снарядов, однако наблюдать прямого попадания в бронетранспортер ему так и не удалось.

Командир батареи видел, что противник перенес огонь артиллерии в глубину, и подумал о том, что теперь вряд ли можно надеяться, что до наступления ночи ему подвезут снаряды. Думал он и о том, что пикирующие бомбардировщики противника начнут теперь охотиться за каждым орудием, а об их замене не может быть и речи.

Куда двигаются англичане, если не на его батарею? Двигались сотни самых всевозможных машин: «джипов», грузовиков, тягачей, санитарных. В воде можно было разглядеть плавающие танки.

Огонь вражеской артиллерии был сосредоточен на Лион-сюр-Мере. Обер-лейтенант повернул стереотрубу направо, пока не стали видны дома, стоявшие на окраине города. Несколько западнее первого места десантирования причаливали к берегу лодки второго вала.

Генгенбах привел батарею в состояние боевой готовности. На восточной окраине деревушки не было пристреляно ни одного НЗО. Ближайший участок неподвижного заградительного огня находился на пляже перед населенным пунктом Лион. Генгенбах попытался было сделать пристрелку, но не смог разглядеть разрывов собственных снарядов в общем море огня и дыма.

Тогда он подсел к телефону. Батарея его была неплохо укрыта и со стороны моря, и от налетов самолетов противника. Все находилось в укрытии.

Неожиданно часть танков противника повернула с берега на запад и на большой скорости, оставляя за собой шлейф дыма и песка, направилась в сторону Лион-сюр-Мера. По танкам было произведено всего несколько выстрелов. Английская пехота шла осторожно. Минеры противника искали заминированные участки, но не находили их.

— Господин обер-лейтенант, англичане в Лионе! — крикнул Генгенбаху Блетерман с расширенными от ужаса глазами.

— Я вижу.

— Через четверть часа они будут перед нашими позициями…

— Ну и что? Справа и слева от нас находятся боевые порядки нашей пехоты и противотанковой артиллерии. Каждый дом — огневая точка. Что может случиться?

— Там так мало солдат, — не успокаивался Блетерман.

— Пройдет несколько минут, и от томми не останется следа!

На лице унтер-офицера появились проблески надежды.

— Вы полагаете, что мы?..

— Ну разумеется. Как бы там ни было, мы их все равно уничтожим. А вы как думали?

— Я думаю, — заикаясь, начал Блетерман, — если это полностью безнадежно…

— То давайте вместе поднимать руки вверх, не так ли? — Генгенбах покачал головой. — Стыдитесь, а еще носите на груди Железный крест первого класса, Блетерман! — Генгенбах снова посмотрел в сторону деревни. — Запросите огневую позицию, как там у них дела?

Мюнхоф быстро завертел ручку телефона.

«Вот она, смерть, — думал командир батареи. — Американцы и французы схлестнутся на полуострове Котантен. С захватом Шербура противник получил в свое распоряжение большой порт, который будет использован для подвоза всего необходимого войскам. Не менее важными пунктами являются Кале, Дьепп, Гавр, Сент-Мало, Брест, Сент-Назар. Они расположены слишком далеко от границ рейха и потому, наверное, не представляют для противника особого интереса».

— Батарея готова к бою тремя орудиями, четвертое орудие находится в большой воронке, но, видимо, не повреждено! — доложил Мюнхоф бодрым голосом.

— Потери есть?

— Только раненые, из них трое — тяжело. Их необходимо направить в тыл.

— Спасибо. НЗО «Лола-2», сто метров ближе! Быстро!

Пока Мюнхоф передавал команду, со стороны деревни послышалось угрожающее урчание танков.

— Пять, семь, восемь, девять, одиннадцать… — считал Генгенбах. — И все «кромвели»… Идите к правой бойнице, — обратился он к капитану Мюллеру. — И открывайте огонь по всему, что движется! Колмайс, к левой бойнице!

Перед отдельно стоявшими виллами показались фигурки солдат в обмундировании цвета хаки. Сердце у Генгенбаха билось где-то в горле.

— Батарея, к бою!

Из домов выбежали солдаты, но залегли в песок под минометным огнем. Открыли огонь и английские танки.

— Батарея, огонь!

Раздалось три выстрела, затем три взрыва — всего лишь три дурацких взрыва, хотя снаряды легли на удивление кучно. За первым залпом последовал второй. Один из танков был подбит прямым попаданием, другой выписывал по песку какие-то замысловатые зигзаги.

Все противотанковые и зенитные орудия стреляли по окраине села.

Генгенбах, стиснув зубы, наблюдал за ходом боя. «Что толку, если мы их здесь остановим? — думал он. — Последующий вал все равно сметет нас. И почему я так обозлился на Блетермана?»

— Огонь! Огонь! — крикнул он.

Голос Мюнхофа, словно эхо, передавал все команды командира на ОП.

В этот момент был подбит третий танк противника.

Англичане начали медленно отходить в деревню, потеряв много людей от огня снайперов.

Генгенбах подошел к телефону, начал вызывать командира дивизиона и доложил ему о повреждении орудия.

— Севернее Эрманвиля противник готовится перейти в наступление.

— Вполне возможно. Однако, прежде чем он это сделает, вы обломаете ему зубы на шоссе Эрманвиль — Кан.

— За это они оторвут у нас ползадницы, — пробормотал Генгенбах и положил трубку.

Перед огневой позицией вдруг стало тихо-тихо. Ни выстрела, ни взрыва. Однако со стороны Рива Белла доносились звуки ожесточенного боя. С другой стороны Генгенбах видел, как из населенного пункта Сент-Обен в направлении Остена двигалось несколько взводов пехоты противника.

— Батарея, приготовиться к бою! — снова скомандовал он.

В этот момент прервалась телефонная связь с ОП. «Значит, те, что движутся от Сент-Обена, идут на соединение с теми, что движутся от Лиона…» Вдруг зазвонил телефон, Докладывал Клазен:

— Слушайте меня, Генгенбах! Эрманвиль и Коллевиль заняты англичанами. Я с уцелевшими людьми все еще нахожусь на КП. Связь с майором Пфайлером нарушена. Полагаю, что дорога на Орн перерезана. Перед нами находится до батальона противника, который старается прорваться к Канскому каналу. Возможно, им это удастся. Восточнее реки Орн — также до батальона противника. Между вашей ОП и опорным пунктом Клеемана брешь. Следовательно, в настоящее время ваша батарея находится на самом переднем крае. Ждите наступления. Все!

— Благодарю за информацию, Клазен! У нас пока тихо. Англичане снова тянутся к Лиону. Связи со своей ОП не имею.

— Позади вас, на холмах, должна находиться наша противотанковая артиллерия…

— Господин обер-лейтенант! — раздался возбужденный голос.

— Слушаю вас, Блетерман!

— Если противник прорвется в Эрманвиль и Коллевиль, тогда…

— Говорите спокойно.

— А если он прорвется дальше на юг?

— Не беспокойтесь! Я вижу, сейчас у вас уже пропало желание говорить о Хельгерте?

Генгенбах подошел к топчану, на котором сидел капитан Мюллер и неподвижным взглядом смотрел на бетонный пол. Генгенбах завалился на топчан и в тот же миг заснул мертвым сном.

Примерно в полдень разведывательно-диверсионные группы противника начали одна за другой подрывать немецкие бункера с помощью удлиненных зарядов, мин, выкуривая из них все живое огнеметами.

Майор Пфайлер сосредоточил всю огневую мощь дивизиона на уничтожении пехоты противника. Сам майор создавал впечатление человека, который готов сражаться до последнего патрона. Однако он не имел связи с верхом, прекрасно понимал всю безнадежность своих усилий и, глядя в глаза своим подчиненным, видел, что они думали то же самое.

Между тем высадка десанта с кораблей на берег происходила чуть ли не в обстановке мирного времени. Скрипели корабельные лебедки, достававшие из трюмов различное вооружение и боеприпасы. Аэростатов заграждения, которые еще недавно висели над кораблями, не было и в помине.

На улицах Уистреама не было заметно никакого движения; лишь время от времени какой-нибудь пехотинец или артиллерист перебегал с одной огневой точки на другую.

Пфайлер послал лейтенанта Бланкенбурга с двумя солдатами разведать положение в Кане. Он давным-давно снялся бы отсюда — удерживало его лишь предостережение Дернберга, который не забыл, как он взорвал собственное орудие под Смоленском.

Ожидание действовало майору на нервы. Уже в который раз Пфайлер перечитывал, не понимая смысла, листок, на котором было записано сообщение, перехваченное на коротких волнах. В 9 часов 33 минуты лондонское радио передало следующее:

«Сегодня утром союзные войска согласно приказу генерала Эйзенхауэра начали высадку морского десанта на побережье Северной Франции при сильной поддержке военно-воздушных сил».

«Эйзенхауэр? Кто такой Эйзенхауэр? — спрашивал себя Пфайлер. — Неужели англичан приперли в угол, если их генерал-фельдмаршал Монтгомери, прославившийся победами в Африке над Роммелем, не назначен главнокомандующим? Плевать на Монти, поскорее бы вернулся Бланкенбург. Каждую минуту может случиться непоправимое».

Затем Пфайлер прочел обращение, переданное лондонским радио, к французскому населению:

«Граждане, покидайте свои села и города. Сообщите это своим соседям, если они не слышали этого предупреждения… Держитесь подальше от оживленных улиц и дорог. Уходите пешком и не обременяйте себя поклажей… Уходите как можно скорее в открытое поле… Не собирайтесь большими группами, которые могут быть по ошибке приняты за скопление войск!»

В этот момент над Уистреамом пронесся новый шквал огня.

«Поскорее бы вернулся Бланкенбург», — подумал Пфайлер со страхом. Вслух же произнес:

— Приготовиться к перемещению! Орудия оставить, взять только личное оружие и патроны!

В траншее он остановился. Новотный, Бернрайтер, ефрейтор и офицер-связист. Всего вместе с ними восемь человек, можно пробиться, если повезет.

И здесь перед Пфайлером появился один из тех, кто ушел с Бланкенбургом в разведку.

— Лейтенант Бланкенбург убит. Наповал. Майснер остался в километре от КП, продолжает вести наблюдение. Англичане от Коллевиля повернули к Канскому каналу силой до батальона. Видимо, прорываются на соединение к группам, которые были сброшены ночью. Однако бреши есть повсюду.

Пфайлер нерешительно посмотрел на солдата, вся форма которого была разорвана в клочья. Подняв руку, майор приказал:

— Двигаться на увеличенных дистанциях!

Вместе с шофером он первым покинул окоп и побежал к дюнам. Все кругом горело: трава, кустарник, земля, политая фосфором. Повсюду мертвый пейзаж.

Подчиненные майора побежали в открытое поле. Через несколько минут низко над головой пролетело несколько пикирующих бомбардировщиков противника, поливая землю из пулеметов.

Майор вскочил, чтобы бежать дальше, но в воздухе раздался свист снаряда. Пфайлер бросился на землю и увидел, как упал, сраженный осколком, обер-ефрейтор Новотный. Майор брезгливо отвернулся, словно никогда и не знал этого человека.

Вскоре город остался позади.

«Бежали, как тридцать лет назад, на Сомме, — мелькнуло в голове Пфайлера. — Кругом мертвые гитлеровские солдаты. И лишь всего один-единственный англичанин. Лица у убитых такие, будто они очень удивлены случившимся. Гражданская смерть отмечает свои жертвы совсем не так, как смерть на поле боя, которая якобы возводит каждого убитого в ранг героя».

Легким не хватало воздуха. В висках сильно стучало. Бросок вперед. Налет самолетов. Падение на землю. И снова бросок. Глаза при взрыве закрываются сами, а когда открываются, то видят землю, политую новой кровью.

Командир дивизиона, который в настоящее время ничего не знал о судьбе своего подразделения, с изумлением заметил, что он уже некоторое время не бежит, а ползет по земле. И вдруг он начал понимать, что после этого постыдного бегства, если оно вообще закончится благополучно, он уже вряд ли сможет быть таким, как прежде: ведь сегодня, здесь, он опять не смог побороть страх перед смертью.

Подчиненные майора разбежались кто куда. Связист-ефрейтор был разорван снарядом на куски, но никто этого даже не заметил. Шофер лежал возле вычислителя метрах в двухстах от майора, недалеко от шоссе, на котором не было видно ни души. Однако на берегу Орна виднелись громады не то танков, не то самоходок.

Майор полз, бежал, снова полз, пока, запыхавшись, не оказался возле двух своих подчиненных.

— Нужно бежать дальше, пока не увидим Коллевиль, где уже несколько часов сидят томми, затем обойти его с востока и двигаться к Бенувилю, — сказал вахтмайстер Линдеман.

Лицо майора кровоточило. Автомат он потерял, как и планшетку. Каска съехала набок. Однако он еще не потерял страстного желания во что бы то ни стало вырваться из окружения, так как ему казалось, более того — он был уверен в том, что, как только попадет в плен, приклад скорострельной винтовки первого же английского солдата со всей силой опустится на его голову с криком: «Это тебе за Ковентри!»

На некоторое время самолеты противника исчезли, словно улетели подкрепиться. Беглецы воспрянули духом и бросились вперед. Вдруг в нескольких сотнях метров от них застрекотал вражеский пулемет. За ним — второй. Пули пролетали над головой и зарывались в песок.

«Вот и конец, — подумал майор. — Отсюда нам никогда не выбраться». Он закрыл глаза и зашептал слова молитвы, дрожа всем телом. Он даже не заметил, как вслед за вычислителем, фамилии которого майор даже не знал, вскочил шофер и куда-то исчез, и не сразу заметил, когда неподалеку от него на краю воронки залегли Бернрайтер и офицер-связист.

Когда же рядом с ним забили автоматы, майор поднял голову и с удивлением увидел, как вахтмайстер Линдеман очередь за очередью бил по пулемету противника. Пфайлер видел, как какие-то люди вскакивали на ноги, бежали, потом снова падали на землю. Он не понимал, что именно происходит вокруг, однако, почувствовав, что пули уже не свистят у него над головой, встал и пошел за своими подчиненными.

Коллевиль они обошли стороной, перебрались через полоску ничейной земли, держа курс на собор в Бенувиле. С ними здоровались неизвестные немецкие солдаты из танковой дивизии, в задачу которых входило удержание шоссе, ведущего в Кан.

Майор Пфайлер был настолько опустошен душевно, настолько изнемог от страха, что с трудом волочил ноги. Однако, когда майор увидел, что до КНП осталось совсем немного, он задумался над тем, каким должен предстать перед офицерами и солдатами полка: то ли прикинуться бедным Лазарем и, попросив стакан воды, сделать жест в сторону своих подчиненных, сказав, что без них все было бы скверно; то ли пролепетать несколько фраз о бесчеловечности противника и, отвинтив пробку, выпить из фляжки несколько глотков коньяку; была еще и третья возможность — сыграть стойкого полководца. Однако, посмотрев на лица оставшихся в живых подчиненных, он сразу же отказался от последнего варианта.

Бенувиль походил на военный лагерь. Среди руин зданий стояли тридцативосьмитонные противотанковые пушки. В окопах, отрытых вдоль улиц, видны были панцерфаусты. Четырехосный разведывательный автомобиль целил своими пушками в сторону Лион-сюр-Мера.

Обер-лейтенант Клазен, доложив Пфайлеру обстановку, предложил прибывшим по глотку шнапса. На майора он не обращал почти никакого внимания, и потому Пфайлер тут же отказался и от первых двух вариантов поведения, тихо усевшись на табуретку.

Самое главное выразил Клазен:

— Господин майор, у нас не осталось ни одной батареи. Впереди нас уцелела в живых горстка людей Генгенбаха да всего-навсего две пушки.

«Дернберг!» Мысль о нем вдруг пронзила мозг Пфайлера, и ему даже почудился голос штурмбанфюрера: «Я до вас доберусь, Пфайлер!»

В начале десятого английские танки появились перед огневыми позициями немецкой артиллерии на линии Кан — Бейё. Командование вермахта, принимая все происходившее до настоящего времени за хитрый отвлекающий маневр противника, ожидало, что основной удар будет нанесен в районе Па-де-Кале или во всяком случае севернее устья Сены, и потому ни 12-я танковая дивизия СС, ни танковая учебная дивизия, выполнявшие роль подвижного танкового резерва, не были готовы к отражению наступления противника.

Только спустя девять часов после начала высадки вражеского десанта командир 21-й танковой дивизии СС получил первый боевой приказ:

«Атаковать противника, уничтожить его и сбросить в море!»

По улицам Кана невозможно было пройти, а пробки на дорогах все продолжали расти. Это был только первый день вторжения противника, за которым последовали целых шесть недель, во время которых на Кан обрушились новые бесчисленные тонны смертоносного металла.

Немецким танкам не удалось ни на метр продвинуться вперед. Им пришлось отойти и расположиться на южных окраинах города, так как высотки у Перье были потеряны.

Лишь после обеда тридцать пять немецких танков предприняли первый контрудар. Однако стоило только противнику открыть огонь по первой десятке, которая вышла вперед высоток, как контрудар захлебнулся, по сути дела даже не начавшись. Севернее Кана, у Лебизей, танки пришлось закопать в землю.

Второй контрудар, который лично проводил командир полка, преследовал цель захватить небольшую гряду холмов в пяти километрах от Кана. Танки выехали на линию высотки, как вдруг были обстреляны с трех сторон противотанковой артиллерией. Прошло не более пятнадцати минут, и на поле осталось шесть сожженных машин. Командир полка, танк которого был подбит одним из первых, предпочел отойти восвояси. Пришлось оставшиеся танки закопать в землю у Бьевиля и использовать их как неподвижные огневые точки.

Огневые позиции батареи Генгенбаха и КНП дивизиона тяжелой артиллерии, расположенные возле Бенувиля, являлись в настоящий момент слабым местом, через которое можно было пройти к югу.

Западнее Бьевиля разведывательный батальон танковой дивизии при поддержке нескольких танков попытался двинуться в направлении побережья, но натолкнулся своим правым флангом на высотки, находившиеся в руках англичан, которые тут же подбили шесть немецких танков.

Вскоре заморосил дождь, затянув своей пеленой солнце.

Генгенбах проснулся. Через несколько секунд он уже постарался забыть свой сон, который и до этого не раз беспокоил его: он вновь видел себя в котле под Радомышлем и Житомиром. Его тяжело ранило, и он не мог пошевелить ни рукой, ни ногой. Советские танки неудержимо рвались вперед. На том месте, где стояла его батарея, плясало множество темно-красных языков. Генгенбаху казалось, что он еще не отделался от всего этого: он видел разбитые гаубицы, убитых солдат, туши разорванных снарядами лошадей. За пять месяцев пребывания здесь он многое передумал о прошлом, о завоевательных попытках гитлеровцев, о разрушениях и голоде, о холоде и смерти, которые они несли с собой.

Обер-лейтенант широко раскрыл глаза и огляделся. Блетерман сидел у стереотрубы и водил ею из стороны в сторону. Посмотрев вправо, он заметил большое темное облако над Уистреамом и Рива Белла. Впереди виднелись безмолвные дома Лион-сюр-Мера, занятого противником, а совсем близко от себя он видел позиции своей пехоты и артиллерии, на которых не было заметно никакого движения. На побережье вовсю шла выгрузка десанта.

На горизонте появлялись все новые и новые корабли, доставлявшие солдат и технику. Машины, достигшие берега, направлялись военными регулировщиками по своим маршрутам.

Слева виднелся Люк-сюр-Мер, который пока еще не был захвачен противником, но, как и каждый, даже крошечный, населенный пункт, был изрешечен бомбами и снарядами. Англичанам удалось продвинуться на суше в двух местах, где они захватили плацдармы, между которыми все еще была широкая брешь.

Мюнхоф и Колмайс склонились над коммутатором, пытаясь в который раз восстановить связь и дозвониться до огневой позиции. Проверить линию удалось всего лишь метров на семьсот. Дальше вся земля была перепахана снарядами, однако обрыва кабеля нигде не было видно, так как он проходил на большой глубине. Видимо, обрыв произошел где-то дальше. Связисты Генгенбаха пытались пройти дальше, но натолкнулись на пулеметный огонь противника.

Капитан Мюллер все еще сидел на топчане, уставившись неподвижным взглядом прямо перед собой; рядом валялись его вещи.

«Интересно, почему англичане не атакуют нас с тыла? — думал обер-лейтенант, которому казалось, что никогда в жизни у него не было столько времени для раздумья. — Каковы у нас вообще дела? На участке между Лионом и Рива Белла англичане повсеместно выбросили десант. Сейчас почти восемь вечера, значит, высадка продолжается более полусуток, а за это время можно успеть высадить целую дивизию. А с нашей стороны до сих пор не видно ни одного корабля и ни одного самолета. Вся надежда на танковую дивизию, расположенную в тылу. Быть может, ей удастся восстановить положение? Мы еще удерживаем этот участок, но только потому, что нам удалось ценой огромных усилий с горем пополам удержать замерзших, измученных морской болезнью английских солдат, а кое-где даже немного потеснить назад. Вот взять хотя бы мою батарею, которая с утра вела огонь всего из двух орудий, а сейчас и этого нет. Кроме пушек у нас всего-навсего один легкий пулемет да два автомата.

Да и зачем англичанам связываться с нами, когда десятью километрами южнее они создали настоящий фронт? Мы сейчас похожи на переспелый фрукт, который не сегодня-завтра сам упадет им в руки. Отсюда вывод: или мы восстановим связь с огневой позицией, если таковая еще существует, и тогда сможем держаться до тех пор, пока не кончатся боеприпасы, или же, если связь восстановить не удастся, нам придется самим пробиваться на ОП и продолжать вести огонь по противнику. Днем при полном превосходстве противника в воздухе это равносильно самоубийству. До сих пор отступающие в лучшем случае были способны выставить противотанковый заслон на опасных направлениях. При этом дороги и возвышенные участки местности не могли быть использованы как пути отхода. И вот другой вариант: если англичане предпримут наступление именно на этом участке, целесообразнее всего настежь распахнуть дверь бункера и на ломаном английском языке крикнуть: «Прошу прощения, мальчики! Я не имею никакого отношения ни к артиллерийскому огню, ни к вашим убитым солдатам!»

Нам еще повезло, что на наши головы не сыпались бомбы, как это было на огневой позиции. Странное дело, но создается впечатление, будто чья-то злая воля специально направила меня сюда. Если бы я мог сейчас оказаться на юге, среди своих друзей: Людвига Эйзельта, радиотехника Рорбека, Эрвина Зеехазе… Рядом с Хинрихом Тилем… Последний раз я встретил его в Нарбонне после нашей охоты и разговора с двумя французами. А перед тем он передал мне привет от Дениз. Привет — и больше ничего. Да, мой милый Генгенбах, как солдату тебе везет, а вот в любви-то ты этим похвастаться не можешь. То и другое вместе получается слишком много. И нужно же было мне влюбиться именно во француженку? К тому же еще такую красивую. Пока я был в Париже, все казалось хорошо. Однажды, это было один-единственный раз, я ее поцеловал. А Хинрих? Неужели я ревную? А ведь они были бы хорошей парой. Нашел я время думать о любви — мне сейчас полагается думать только о своих артиллеристах».

— Господин обер-лейтенант!

— Что случилось, Блетерман?

Унтер-офицер направил стереотрубу на северо-запад.

— Возле населенного пункта Люк я вижу танки. Не ошибусь, если скажу, что это наши танки.

— Наши танки? А ну-ка дайте я сам на них взгляну.

В стереотрубу было хорошо видно, что танки действительно немецкие. В дюнах виднелась немецкая пехота, а за ней — противотанковая артиллерия.

Однако этого взгляда было достаточно, чтобы от мыслей, которые только что одолевали его, не осталось и следа. «Значит, стоило сопротивляться. Вот они наши, всего в каких-нибудь трех километрах. Еще немного, и дело примет совсем другой оборот!»

Генгенбах отчетливо видел, как со всех сторон навстречу немецким танкам бежали гитлеровцы, выскочившие из окопов.

— Блетерман, дружище, сбегайте-ка туда и узнайте, что там такое! Только быстро обратно!

Генгенбах помог унтер-офицеру открыть обшитую железом дверь бункера, а когда тот побежал, долго смотрел ему вслед.

Блетерман каждую минуту ждал выстрела в спину, но его не было. Теперь он все внимание сосредоточил на том, чтобы не наскочить на минное поле, указатели которого то ли были сбиты, то ли исчезли по какой-то другой причине. Хорошо еще, что он как свои пять пальцев знал этот участок.

Вскоре он нагнал какого-то ефрейтора, который в одной руке держал каску, а в другой — автомат. Лицо ефрейтора расплылось в радостной улыбке, он крикнул:

— Наши танки!

Наконец они перебрались через дюны. Здесь все было в нетронутом виде — ни мины, ни снаряды сюда не попадали. Солдаты пустились быстрее. Бежавших становилось все больше.

Затем настал момент, когда все сгрудились вокруг шести тяжелых, плохо замаскированных танков. Собралось человек восемьдесят.

Блетерман был явно разочарован: он надеялся увидеть целый танковый полк с доброй сотней «тигров» и «королевских тигров», а увидел жалкие шесть танков.

Это был разведывательный отряд 192-го танкового полка. В люке головного танка виднелась фигура капитана — тот сравнивал карту с местностью и поглядывал в сторону моря, на волнах которого покачивалось множество кораблей, паливших время от времени по береговым укреплениям.

— Ваш бункер не поврежден? — спросил капитан у Блетермана.

Унтер-офицер показал, где именно проходит передний край обороны на участке западнее Лион-сюр-Мера, перечислив, какое вооружение имеется в опорных пунктах. Пехотинцы, которых собралось здесь до двух рот, слушали, кивая головой.

У капитана-танкиста было такое выражение лица, словно его наградили Рыцарским крестом. Он чувствовал, что шансы на спасение собственной жизни явно растут. «А что, если нанести неожиданный удар по врагу и помешать выгрузке его войск на берег? Штурмовые группы противника вряд ли успели высадиться; скорее всего, пока сгружают технику и боеприпасы. Если врезаться в самую гущу, тогда возможны два варианта: во-первых, будет пробит коридор шириной до восьми километров, через который можно прорваться к побережью, и тогда оба вражеских плацдарма окажутся на флангах. Во-вторых, почему бы и здесь не случиться тому, что случилось севернее Кана, где вся группировка, высадившаяся по обе стороны от реки Орн, оказалась отрезанной? Видимо, ни в штабе полка, ни в штабе дивизии об этом никто ничего не знал. Англичане, со своей стороны, тоже, наверное, не представляли себе важности этого участка.

У капитана было такое чувство, что он находится на пороге великого исторического события. 20 часов 40 минут. Капитан подозвал к себе двух связистов и приказал:

— Немедленно выезжайте в полк и доложите: «Нахожусь на побережье недалеко от населенного пункта Лук. Наши оборонительные сооружения вплоть до Лиона ненадежны. До настоящего момента в соприкосновение с противником не вошел. Противник ведет наступление на Лион. Прошу немедленно выслать подкрепление, какое только возможно». Повторите приказание!

Оба связных повторили приказание.

— Хорошо. Доложите и быстро возвращайтесь обратно. Понятно?!

Связисты побежали к своим мотоциклам.

— Что со связью?

— Телефонный кабель, связывающий бункера, поврежден наполовину, — доложил Блетерман. — Связь огневых позиций артиллерии с КП прервана.

— Жаль, но ничего не поделаешь. Нам необходимо использовать момент неожиданности.

Затем капитан подозвал к себе командиров танков. Укрывшись среди дюн, они провели короткое совещание.

— В двадцать один час пятнадцать минут мы нанесем удар по противнику, находящемуся в Лионе. Место сосредоточения — за дюнами, направление удара — на Лион. Вот здесь согласно плану нет никаких минных полей.

Из ближайшего бункера вышел какой-то пехотный лейтенант, который, ознакомившись с замыслом капитана, заверил, что поддержит наступление огнем всех имеющихся в его распоряжении огневых средств.

Блетерман считал план капитана смелым, однако сомневался в успехе, если вовремя не прибудет подкрепление. Часы показывали без пяти девять. С обеих сторон полная тишина и спокойствие. Все прислушивались, некоторые с тревогой поглядывали на небо, затянутое тучами. Танкисты заняли свои места в танках.

Вдруг со стороны моря послышался гул. Как и на рассвете, летело много самолетов.

Все схватились за бинокли. Сначала показалось несколько десятков истребителей, которые оставляли за собой длинные узкие шлейфы. Вскоре они повернули обратно, а на их место прилетели сотни тяжелых машин, тащивших за собой грузовые планеры. Все выглядело, как на воздушном параде. Как только самолеты оказались над побережьем, уцелевшие зенитки открыли по ним огонь. Бомбардировщики пикировали на позиции артиллерии и зенитных пулеметов, поливая их огнем из пушек и пулеметов. А грузовые планеры, не меняя курса, перелетели через зону зенитного огня и начали снижение где-то за лесом. Транспортные самолеты выбросили большой парашютный десант. Десантники медленно спускались на парашютах, а по ним вели с земли ожесточенный огонь.

По местам посадки планеров и крупных групп десанта открыла огонь гитлеровская артиллерия.

— Они выбросили десант как раз на нашем пути! — выкрикнул кто-то.

Капитан посмотрел в бинокль и сказал:

— И как только они могли…

— А где же наше подкрепление?

Никто не проронил ни слова.

Постепенно темнело.

— Двадцать один час пятнадцать минут, — произнес кто-то хриплым голосом.

Связные не возвращались. На подкрепление не было никакой надежды.

— Наступать имеющимися силами равносильно самоубийству, — пробормотал капитан-танкист.

Когда совсем стемнело, ему удалось связаться по радио со штабом, откуда сообщили, что по шоссе движется на подмогу группа танков. Лицо капитана оживилось. Когда же он узнал о том, что группа эта натолкнулась на канадский десант, понесла большие потери и отошла обратно, он снова сник.

— Завести моторы! — скомандовал капитан.

Из выхлопных труб танков вылетали снопы кроваво-красных искр.

— Может, завтра что-нибудь придумаем! — крикнул капитан стоявшим недалеко от него пехотинцам и полез в люк командирского танка. Десантники уже взгромоздились на броню.

И шесть немецких танков удалились в тыл по той же самой дороге, по какой прибыли сюда. Пехотинцы, низко опустив голову, разошлись по своим окопам.

Блетерман растерянно смотрел по сторонам, не зная, что ему теперь делать. Идти в ближайший бункер, где его ждет полная неизвестность? Или вернуться к безжалостному Генгенбаху, который так ненавидит его из-за Хельгерта? Вернуться… Навстречу смерти? По спине Блетермана поползли мурашки.

Машинально переставляя ноги, унтер-офицер шел к бронетранспортеру, мотор которого работал о перебоями. Солдат поглотила темнота.

— Ну, ребята, отрываемся отсюда!

Никто не обратил на него никакого внимания, все ждали, когда мотор заработает как следует. Наконец перебои пропали, водитель выжал сцепление и тронулся.

Генгенбах положил телефонную трубку. Сосед слева — лейтенант — только что передал, что танки вместе с десантом убрались восвояси, в Кан. Планеры противника, по его предположению, приземлились где-то в районе реки Орн.

— Спасибо. Все! — буркнул Генгенбах в трубку, думая о том, что могли сделать какие-то жалкие шесть танков против крупной группы десанта.

Когда он сказал сидевшим в бункере молодым связистам, что с наступлением ничего не выгорело, в их глазах он прочел страх и безнадежность.

«Что же теперь будет?»

Капитан Мюллер по-прежнему сидел с безучастным видом.

«Что с Блетерманом? Ему уже давно пора бы вернуться, даже если бы он пошел пешком». У обер-лейтенанта была причина для раздумья. Сначала он подумал о самом плохом: в темноте Блетерман мог напороться на мину, его могло ранить. Потом на ум пришел менее опасный вариант: может, он встретился случайно с каким-нибудь земляком, как это часто бывает на фронте, и заболтался. В то же время Генгенбах чувствовал, что Блетерман не вернется. Он сам помог открыть дверь бункера, чтобы эта птичка могла выпорхнуть.

И вот они теперь сидят в этом дрянном бункере почти безоружные против вооруженного до зубов противника. Связи нет ни с батальоном, ни с Клазеном. Значит, это конец.

«Неужели я хочу уйти отсюда? — спросил самого себя Генгенбах и тут же ответил: — Да, я хочу попасть на огневую позицию собственной батареи. Это мое право. Моя обязанность. Сражаться с противником нужно пушками и снарядами, а не глупыми рассуждениями и бесполезными словами. На батарее мы еще на что-то способны. И прежде всего: я не собираюсь бежать отсюда один».

— Господин капитан…

Мюллер оглянулся, словно не понимая, откуда его зовут.

— Нам нужно попытаться попасть на нашу ОП. Это самое умное, что мы можем сделать, пока у нас нет связи со штабом. В Эрманвиле засели англичане. Удалось им захватить еще какие опорные пункты или нет, я не знаю. Нам нужно пробиться в южном направлении. Как вы думаете?

— А мои вещи? — спросил капитан. — Я командир батареи и не могу нести их сам. Какой же у меня после этого будет авторитет! — И он бросил взгляд в сторону обоих связистов.

— Боюсь, что все вещи придется оставить здесь, — сказал Генгенбах сухо. — Дай бог унести оружие. Легкий пулемет, два автомата, ящики с патронами. Вам лучше взять с собой карабин.

— Свой чемодан я ни в коем случае не брошу.

— Мюнхоф, вы знаете места установки минных полей?

Молодой ефрейтор молча кивнул.

— Тогда вы поведете нас. Сначала к дюнам, потом в направлении Лука. Понятно? А вы, Колмайс, в случае чего прикроете нас огнем пулемета.

Не дожидаясь, пока кто-нибудь что-нибудь скажет, Генгенбах взял автомат, планшет и, подойдя к двери, плечом открыл ее. Колмайс сунул в карман таблицу позывных и повесил на плечо легкий пулемет.

Первым из окопа вылез Мюнхоф — осторожно, почти со страхом. Капитан пытался протиснуться в дверь бункера со своим чемоданом и тихо ворчал, что ему никто не помогает.

— Если вы не замолчите, вам придется идти одному, — оборвал его Генгенбах, шедший за связистами, которые уже вышли на тропинку.

Моросил дождь, дул легкий ветерок, шевеля кустарник. Обер-лейтенант невольно подумал о том, что человек, живущий в тайге и степях, видимо, быстро привыкает к темноте. Ночь повсюду принадлежит партизанам.

Вскоре они вышли на дорогу, которая шла параллельно побережью. Шли осторожно, тихо. Неожиданно капитан Мюллер зашумел чем-то, и пулемет противника открыл огонь длинными очередями.

Бегом перебежали шоссе. Впопыхах Мюллер уронил свой чемодан. Пришлось завести всех в окоп.

— Господа, совсем немного осталось до позиции моей батареи. Прошу прощения, господин Генгенбах, нашей батареи. Сейчас я вас сам поведу.

Сердце билось у Генгенбаха где-то в горле. Еще несколько сот метров, и он будет среди своих подчиненных, у себя на батарее, среди своих людей! И ему снова стало жаль, что он не имел достаточно времени, чтобы по настоящему узнать их всех.

Капитан побежал так, будто опаздывал, и пробежал шагов пятьдесят.

У обер-лейтенанта вдруг заныло под ложечкой. Казалось, сама боль хотела предупредить его об опасности. Он дернул трясущегося от страха Мюнхофа за китель и шепнул:

— Стой!

— Эй, друзья! Это мы! — вдруг громко победным голосом закричал капитан.

И в тот же миг черное небо перечеркнула желтая осветительная ракета. Не успел капитан Мюллер упасть на землю, как его грудь прошило сразу несколько пуль.

Послышалась английская брань.

Обер-лейтенант не хотел рисковать попусту. Противника он не видел, а только слышал, к тому же он нес ответственность за жизнь двоих своих солдат, которые были чуть моложе его самого, зато он обладал гораздо большим фронтовым опытом, чем они. Генгенбах в душе поклялся во что бы то ни стало вывести и Мюнхофа и Колмайса из опасной зоны, но не знал, ради чего и как должен это сделать. Ответить себе на эти вопросы Генгенбах не мог.

Когда спустя час обер-лейтенант Генгенбах вместе с Колмайсом и Мюнхофом оказался в расположении 21-й танковой дивизии, он узнал, что вечером в половине десятого противник овладел Бенувилем.

«Куда же делся майор Пфайлер? Где находится обер-лейтенант Клазен? Где мои артиллеристы с ОП и как они могли бросить свои орудия? А Блетерман? Капитан Мюллер убит. Я до смерти устал. Столько событий, и все в первую ночь вторжения!»

Книга вторая

ФАЛЕЗСКИЙ МЕШОК

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Двадцатипятилетие Людвига Эйзельта совпало с вступлением гитлеровских войск в Австрию. Восторгам молодого пианиста не было конца, это явилось как бы наградой за его сотрудничество с СА, о чем никто ничего не знал. Тогда он убежденно верил в то, что его идеалам суждено сбыться. Правда, как человек чувствительный, он никак не мог избавиться от неприятного привкуса, который появился у него с 1934 года, после того как аферист Дольфус цинично и во всеуслышание провозгласил свой принцип легального захвата власти. Выстрелы, раздавшиеся на площади Балхаузплац, были восприняты им как начало путча, как проявление коварства и не соответствовали его мечте о присоединении Австрии к рейху.

Родители Эйзельта, почтенные бюргеры из Инсбрука, послали своего одаренного сына в музыкальную школу, после окончания которой он поступил в консерваторию. Они видели любимое чадо купающимся в лучах артистической славы, которая буквально ослепила их. Со слезами на глазах они взирали на своего талантливого сына, когда после очередного концерта он выходил на сцену, чтобы раскланяться с публикой. Венцом его артистической карьеры было турне по Европе в 1939 году, когда он выступал с концертами в Дрездене, Брюсселе, Париже и Лондоне. Концерты проходили с большим успехом, и пресса посвятила молодому пианисту не одну восторженную статью.

В первый же день войны Эйзельт решил добровольно пойти в армию, так сильно было у него желание надеть на себя военную форму. Он хотел выполнить свой долг, хотел с оружием в руках защищать от врагов фатерланд, который, как ему казалось, находится в опасности.

Импресарио и дирекция гастрольного бюро долго трясли ему руку, поздравляли, обещали содействие со своей стороны. Однако пианист Людвиг Эйзельт не поддался ни на какие уговоры, так как твердо решил быть в первых рядах вермахта.

Его тонкие длинные пальцы обхватили холодный приклад карабина, из которого он должен был стрелять в людей, говорящих на чужом языке. И он делал это, однако с каждым днем все больше и больше чувствовал угнетающую разницу между концертным залом и полем боя.

После захвата Франции полковое начальство направило Эйзельта на офицерские курсы. Людвиг с радостью согласился.

Доброволец Эйзельт был готов фанатично верить в каждое сказанное Гитлером слово и заставлял себя жить по принципу «фюрер приказал, мы следуем за ним!». Наряду с политическими он усвоил и ортодоксальные принципы германского военного руководства, но боялся применять их на практике, находясь на Восточном фронте.

После разгрома 6-й германской армии под Сталинградом Эйзельту присвоили звание обер-лейтенанта. Грохот пушек и танков начал заглушать в нем музыку Листа, Брамса и Бетховена. Часто Людвиг ловил себя на мысли, что политика Гитлера была бы хорошей, если бы он не развязал этой войны.

И вот настало 13 июня 1944 года, когда из штаба вермахта было получено чрезвычайное сообщение: «Сегодня в час двадцать начался обстрел Лондона новым оружием «Фау-1». Час возмездия настал». Все офицеры, с которыми Эйзельт встречался, с этого момента только и говорили о том, что с помощью нового чудо-оружия Англия будет сокрушена не только в моральном, но и в военном отношении.

«Фау-1», как понимал Эйзельт, — это своеобразный беспилотный самолет-снаряд или управляемая бомба, летящая со скоростью около шестисот километров в час. И вот теперь такие снаряды, перелетев через Английский канал, обрушатся на Оксфорд-стрит, на Вестминстерское аббатство, на здание парламента, на собор Святого Павла и Королевский концертный зал, где Людвиг однажды выступал с концертом, закончившимся бурными овациями. При этой мысли обер-лейтенант нахмурил лоб и постарался отогнать от себя невеселые думы. Он надеялся, что в недалеком будущем такими снарядами будут обстреливаться и англо-американские плацдармы на французском побережье, в связи с чем и наступит поворот в ходе войны.

Однако гитлеровское радио, так разрекламировавшее новое чудо-оружие, умалчивало о том, что большая часть этих самолетов-снарядов была уничтожена английскими истребителями-перехватчиками, что точность попадания в цель у «Фау-1» невелика и потому они не могут использоваться как тактическое оружие, а стартовые площадки, с которых производится их запуск, легко засекаются и могут быть подвергнуты бомбардировке.

Роль стороннего наблюдателя, следящего за ходом военных действий только по карте, стала для него невыносимой, так как лишала его возможности приблизить конец войны. Эйзельту снова захотелось сесть за свой инструмент.

Из штаба полка пришел секретный приказ, в котором указывалось на необходимость подготовиться к отражению противника. Наконец-то кончилось томительное ожидание и пустое любование бирюзовой гладью Средиземного моря. В скором будущем они увидят серую даль Английского канала или Атлантики, тогда от каждого солдата и офицера потребуется верность, самоотверженность, мужество, чтобы сбросить в море англо-американских плутократов.

«Неужели война может победоносно закончиться и без применения нового оружия?» — думал Эйзельт, гоня сомнения и углубляясь в чтение приказа.

Подполковник фон Венглин назначался командиром рекогносцировочной группы дивизии, куда вошли капитан Альтдерфер и лейтенант Тиль, которым было приказано быть готовыми к отправке на новое место. Затем в приказе перечислялись указания относительно транспорта, погрузки, обеспечения запасами продовольствия, боеприпасами и тому подобным.

«Всегда, когда много работы, на сцене появляется этот Альтдерфер. Но я убежден, что он и сейчас постарается не запачкать своих лайковых перчаток», — подумал начальник штаба полка.

Войдя в кабинет командира, Эйзельт положил на стол свежую почту, а сверху копию секретного приказа.

Прочитав приказ, Альтдерфер и бровью не повел, хотя прекрасно понял, что теперь, после пятимесячного праздного блаженства, вновь придется очутиться в военных условиях. При этой мысли лист приказа дрогнул в руке Альтдерфера, что не ускользнуло от взгляда Эйзельта, который всегда был уверен, что капитан беспрекословно выполнит любой приказ начальника и потребует того же от своих подчиненных. Эйзельт считал, что как командир Альтдерфер будет для всех примером. Сам он, со своей душой музыканта, не имел таких качеств, поэтому его вполне устраивала должность начальника штаба дивизиона. Он в основном был занят составлением планов, донесений, ведением различных телефонных переговоров, и это освобождало его от необходимости принимать решения, какие принимал командир. И в то же время Эйзельт болезненно переживал собственную раздвоенность.

Прибыв вместе с Тилем на побережье Кальвадоса в район будущего расположения дивизии, Альтдерфер невольно задумался: «Ну и хитрая лиса этот Круземарк! Послал двух человек, которыми интересуются в СД, через всю Францию, туда, где части вермахта ведут оборонительные бои и уже не подчиняются никаким административным органам. Круземарк сделал это по велению собственной совести, об этом его никто не просил. Нет, что ни говори, а у этого пройдохи есть чему поучиться даже опытному адвокату. Как бы там ни было, я теперь далеко от СД или гестапо».

«Выходит, я был абсолютно прав, — думал в свою очередь Эйзельт. — Видимо, дело настолько запутанное, что Альтдерфер даже не стал удивляться или по-театральному жаловаться. Странно только, что мы до сих пор не получили из полка приказа относительно дебоша, устроенного Тилем. Неужели Альтдерфер все сделал один и за моей спиной? В одной группе адвокат и пианист. И кого только не соединяет война!»

Капитан Альтдерфер взял в руки очередное письмо, которое до этого успел вскрыть Эйзельт, решив, что оно тоже служебное. Письмо было из госпиталя. В нем сообщалось, что брат капитана инженер Виланд Альтдерфер погиб при трагических обстоятельствах, хотя врачи сделали все возможное, чтобы спасти ему жизнь.

Альтдерферу было неприятно, что Эйзельт наблюдает за ним. Он подпер голову руками и задумался. Немногим более года назад Виланд выступал в суде, где слушалось дело об изнасиловании, и выступал против потерпевшей. Ею была супруга обер-лейтенанта Хельгерта. Несмотря ни на что, обвиняемый был оправдан. И он, Альтдерфер, как адвокат, нашел способ помочь Виланду. И все потому, что он ненавидел Хельгерта за то, что тот видел, как он пристрелил раненого русского солдата, а еще за то, что Хельгерт знал, как Круземарк наградил его Железным крестом первого класса, приписав ему подвиги, совершенные другими. Ну и, разумеется, не в последнюю очередь, чтобы оказать услугу родному брату. Вскоре после процесса Виланд участвовал в каких-то технических испытаниях, во время которых получил травму и ослеп. И вот поздней осенью брат совершенно неожиданно стал вдруг настаивать на пересмотре прошлого дела, заявив, что он не только сам давал ложные показания, но и принудил к этому одного из свидетелей. И все это Виланд сделал, даже не посоветовавшись с ним, адвокатом! Однако военный трибунал не дал хода этому заявлению, найдя причину неуважительной, отказался пересматривать дело, признав свидетеля Виланда Альтдерфера невменяемым.

Капитан закусил губу, вспомнив, сколько неприятностей принес ему брат. «И что за несчастный случай с ним произошел? Сначала ослеп, а теперь погиб. Придется как-то проявить свои родственные чувства: как-никак родной брат!»

— Напишите, пожалуйста, ответ на это письмо и сообщите, что моя адвокатская контора в Вене сделает все, что положено в таких случаях. Туда же пошлите копию письма.

— Слушаюсь, господин капитан.

Альтдерфер постукал ладонью о ладонь, словно стряхивая невидимую пыль, затем провел рукой по левому глазу и покачал головой.

«Какая выдержка у этого человека! — подумал про капитана обер-лейтенант. — Узнал о смерти родного брата, и хоть бы что! Или у него железные нервы, или он просто не способен чувствовать».

Грапентин никогда не думал, что с переводом в штаб артиллерийского полка он, по сути дела, окажется во фронтовой обстановке.

Сорок восемь часов назад был получен приказ по вермахту, в котором говорилось, что на рассвете после очередного воздушного налета противник предпринял высадку десанта во многих местах на острове Эльба.

14 июня английские войска, находившиеся возле города Кан, перешли в наступление, увенчавшееся успехом, после чего противнику удалось прочно закрепиться на местности. Именно на этом участке и должна была действовать дивизия Круземарка.

19 июня стало известно, что несколько часов назад американские войска, высадившиеся на полуострове Котантен, благополучно вышли на Атлантическое побережье. Таким образом, порт Шербур оказался отрезанным от всей Франции. Теперь боевые действия на полуострове развивались в северном и южном направлениях. Вот уже третий день квартирьерский отряд находился в пути. Тем временем подполковник фон Венглин наведался в штаб армии, чтобы узнать конкретную задачу. Прибывший ночью головной эшелон после обеда был поставлен под разгрузку.

Грапентин подумал, что ему теперь придется поехать прямо на передовую. Ползать там под бомбами. Командовать огнем артиллерии. Искать пути выполнения боевого приказа, импровизировать. Смотреть на кровь и на трупы. Все это казалось ему лишним и ненужным, поскольку касалось его собственной персоны. Запах духов, вывезенных из Парижа — одного из красивейших городов мира, нравился ему больше, чем запах солдатского пота и пороховых газов. Он обожал жизнь в шикарных отелях, а от одного воспоминания о поездке в Париж в конце мая его бросало в жар.

Начальник штаба полка размышлял над тем, сколько транспорта ему необходимо: платформы под орудия и машины, крытые вагоны для рядового состава и приборов, несколько купе для офицеров…

Вот уже несколько недель его беспокоила одна мысль. В день начала вторжения он зашел слишком далеко, начав разговор с Мойзелем о необходимости скорейшего окончания войны на Западе путем заключения сепаратного мира с Лондоном и Вашингтоном, чтобы бросить все силы на Восточный фронт для борьбы против большевиков. Поскольку Гитлер не одобрял идеи таких переговоров, его нужно было убрать — до такой мысли мог додуматься и холодно-расчетливый Мойзель, поскольку он был знаком с программой (не знать ее он не мог) тайной группы единомышленников.

Грапентин сжал губы. Быть может, Мойзель будет молчать об их разговоре. Он вспомнил, что во время встречи с Дернбергом его на какое-то мгновение охватило точно такое же чувство доверия. Он чувствовал к Дернбергу симпатию с первого дня их знакомства. В январе сорок четвертого года капитана Дернберга, сотрудника абвера, перевели на работу в Париж. У него были связи с нацистской партией и начальником военного округа в Гамбурге. Эти связи помогли ему довольно быстро получить майорское звание.

Дернберг, подобно коварному Люциферу, прекрасно выглядел в любом положении, в любой жизненной ситуации. Но, распоясавшись, он бывал и жесток. Особенно бесчинствовал он на допросах коммунистов и женщин. Грапентин вдруг вспомнил танцовщицу Дениз, за которой был не прочь поволочиться, но все же уступил ее Дернбергу. Почему? Из чувства дружбы? Или из желания угодить ему? Он и сам этого не знал. Дернберг спал с ней и в то же время был равнодушен к ней. В Париже таких красоток полно на каждом углу. Однако вскоре имя Дениз всплыло в связи с деятельностью коммунистического подполья. Дернберг начал постепенно собирать материал против Дениз, чтобы однажды связать ее по рукам и ногам.

И в этом Курте Дернберге Грапентин, делая кое-какие намеки, надеялся найти единомышленника с холодным умом, который в какой-то степени сможет усилить тайное сообщество. При этом разговоре подполковник Мойзель характеризовался как потенциальный покровитель идеи, выраженной так: «Ефрейтор первой мировой войны Адольф Гитлер больше не способен решать судьбу государства. Необходимо немедленно прекратить военные действия на Западе, сосредоточив все силы против красных».

Откровенность Грапентина привела к неожиданному результату: Дернберг слегка улыбнулся и сделал вид, будто никогда ничего подобного не слышал. И на следующий день и до последнего момента их сотрудничества ничего плохого для Грапентина не случилось. Дернберг же день ото дня становился все более фанатичным и жестоким. Грапентин был уверен в том, что тот пользуется большим авторитетом у своего начальства в имперском управлении безопасности. А что, если и его собственное «я» уже играет какую-то роль?

Капитан попытался отогнать от себя эти мысли, встал и налил коньяку из фляжки командира полка, который держал коньяк специально для гостей. Потом налил еще. Какой великолепный аромат!.. Мойзель выехал в Нарбонн, чтобы лично присутствовать при погрузке эшелона. Вернуться обещал только к обеду.

Зазвонил один из четырех телефонов. Грапентин поднял трубку.

— Алло, Хассо! Это ты, старина? Мне повезло, что я как раз напал на тебя, — послышался в трубке голос с венским акцентом.

— Курт, ты? Штурмбанфюрер!

— Ты моего звонка меньше всего ожидал, не так ли?

— Ты не поверишь, Курт, но я как раз думал о тебе…

— Ладно, не будем ворошить старого. У меня к тебе кое-что новое…

— Я понимаю, Курт, понимаю… — Капитан почему-то подумал, что Дернберг не помнил всего, что произошло за последние месяцы.

— Охотно встретился бы с тобой в Нарбонне. Вместе бы пообедали, если служба позволит.

Они договорились встретиться через день.

Положив трубку, Грапентин невольно подумал: «Что заставило меня сегодня так много думать о Дернберге? Предчувствие?» Их связывали дружба и множество секретов, о которых никто не должен был знать.

Капитан заметил, что, нервничая, грызет свои ногти.

Обер-ефрейтор Зеехазе уже сделал четыре ездки в Нарбонн и обратно, перевозя всевозможное барахло, которое Эйзельт считал необходимым. Зеехазе все это называл издевательством.

Сейчас он привез обер-лейтенанта Ноймана, который в отсутствие Альтдерфера выполнял обязанности командира дивизиона и лично наблюдал за погрузкой своей батареи в эшелон. Тот на чем свет стоит ругал своих солдат, кричал, что они разленились и ничего толком сделать не могут.

Обер-ефрейтор нашел укромное местечко и подогнал туда свою машину. Он подумал, что машин хватает и без этой, а ему не грех обдумать собственное положение. Вспомнил он и о том, что в мешке у него лежат две фляжки легкого вина, которое достал лейтенант Тиль и отдал ему на сохранение. В районе боевых действий это вино очень могло пригодиться. Жара стояла неимоверная. Зеехазе открутил пробку и без особого удовольствия, как несвежую зельтерскую воду, выпил теплого вина.

Пройдет всего несколько часов, и его машина, закрепленная на открытой платформе, помчится в сторону фронта. В душе Зеехазе был уверен, что они, немцы, потерпят поражение и здесь. «А что потом? — подумал он. — Когда-нибудь этот вопрос будет последним. — Зеехазе выбросил пустую фляжку из машины и сдвинул фуражку на лоб, чтобы солнце не слепило глаза. — После всего этого у «руля» уже не будут стоять люди, которые в марте тридцать третьего года казались достойными того, чтобы передать власть в их руки».

Он вдруг вспомнил давно прошедшее и живо представил себе лицо шарфюрера СА, который, держа в руке листок бумаги, читал:

— «Эрвин Зеехазе, Берлин, 65, Шульцендорферштрассе, 25, год рождения — 1912. Чернорабочий. В настоящее время шофер. (Да, да, красная свинья, все это будет записано в анкете на тот случай, если ты захочешь удрать отсюда и тебя придется разыскивать.) Рост — сто семьдесят один. Светло-голубые глаза. Вес — восемьдесят килограммов. (Ничего, у нас ты быстро похудеешь.) Цвет волос — соломенный. Окружность головы — шестьдесят сантиметров». — Шарфюрер так громко рассмеялся, что Зеехазе навсегда запомнил его смех.

Все это происходило в подвале отеля «Колумбия», что находится на северной стороне Потсдамерплац. Этот разговор состоялся еще до того, как во время одного из допросов ему проломили череп. Тогда Зеехазе спросили, кто он и откуда родом. Он сказал, с 1918 по 1928 год посещал евангелическую школу в Фридрихсхайне. Отец его, награжденный Железным крестом кайзера Вильгельма, пропал без вести в боях под Изонцо. Мать занималась шитьем на дому. С десяти лет пришлось зарабатывать на хлеб, помогая семье. Несмотря на разразившийся тогда кризис, ему посчастливилось устроиться подручным, и он ежемесячно приносил матери сотню марок. В тридцать втором году участвовал в демонстрациях против безработицы и дрался с полицейскими.

После этих слов допрос пришлось прекратить, пока он не пришел в себя. Опомнившись, Эрвин заставил себя подумать о том, что в эти недели тысячи ему подобных пережили то же самое, но остались непреклонными. Он решил молчать и ни словом не обмолвиться о нелегальной организации партии, небольшим сектором которой руководил.

Собственно говоря, это был вовсе и не допрос, а только небольшой «воспитательный урок». Зеехазе должен перестать «любезничать» с красными. Ему дали понять, что о его членстве в юношеской организации и КПГ, которая после поджога рейхстага была запрещена, могут и позабыть, если он начнет сотрудничать с СА.

«Они тоже маршируют под красными знаменами, — объяснили ему. — Только посреди знамени знак свастики, не так ли, Эрвин? — Ему как следует врезали кулаком. — О тебе, парень, мы знаем несколько больше!»

Обер-ефрейтор открутил пробку второй фляжки и сделал большой глоток. «Ну и свиньи же оказались в этом отеле «Колумбия»!» Он вспомнил о штаб-квартире гестапо, находившейся в Берлине на Принцальбрехтштрассе, 8, в массивном каменном здании с колоннами у входа, через который выходили далеко не все, кто входил туда.

Спустя несколько дней Зеехазе выписали из больницы, написав в справке, что он лежал с «производственной травмой». Он стал работать на скотобойне — сначала грузчиком, потом шофером грузовика.

Никто из товарищей по организации не заходил к нему, потому что знали: за ним установлена слежка. Сам он по той же самой причине не искал с ними встреч.

В начале октября, к огромному удивлению Зеехазе, к нему подошел знакомый товарищ из организации. Вместе с ним Эрвин как-то ночью расклеивал по улицам предвыборные плакаты. По мешку, который был надет на голову наподобие капюшона, и по пятнам крови на спине Зеехазе понял, что он работает грузчиком. Говорил он с Зеехазе только тогда, когда его напарник отходил от машины.

— Я уже несколько дней работаю здесь, — сказал товарищ, таща на спине часть коровьей туши. — Мне нужно с тобой поговорить.

Сердце Зеехазе радостно забилось. Пришлось ждать, пока напарник отойдет.

— Эрвин, тебе нужно заняться спортом, — сказал товарищ и передал ему билет на стадион. — Приходи через десять минут после начала матча.

Пока весь стадион с замиранием сердца следил за игрой знаменитых звезд футбола, приходя в неистовый восторг от каждого забитого гола, Зеехазе проинструктировали о сложившейся политической ситуации.

— В начале августа вынесен смертный приговор товарищам Вальтеру Мюллеру, Бруно Тешу, Августу Лютгенсу и Карлу Вольфу. Но они не последние. Коричневые бандиты построили в Германии сто концлагерей. Проведены массовые аресты… В лагерях содержатся десятки тысяч заключенных. Арестован товарищ Эрнст Тельман. Для партии это тяжелый удар. Однако, несмотря на то что партии приходится работать в глубоком подполье, она живет, действует, продолжает свою работу. Политбюро последовательно руководит борьбой против фашизма. ЦК поддерживает тесные связи с низовыми парторганизациями. Руководство окружных парторганизаций действует осторожно, учитывая новые условия работы, потерь там нет. В сложившихся условиях мы должны работать, как никогда.

— И ты веришь в то, что партия…

— Считаем, что тебе пора подключиться к работе. Мы переместим тебя на новый участок, ты готов?

Зеехазе согласился. Он стал развозить на своем грузовике пропагандистскую литературу, в свободное от работы время выполнял обязанности курьера. Год от года его партийная деятельность становилась более весомой, вливаясь в героическую борьбу партии.

В августе тридцать девятого года Зеехазе призвали в армию. Партия поручила ему вести разъяснительную работу среди солдат («Никто не сможет тебе теперь помочь, действуй самостоятельно. Увидимся в самый решающий момент»).

Вот уже шесть лет, как он стал отцом семейства. На следующий год маленькая Карин пойдет в школу. Уже пятое лето Зеехазе носит серую военную форму, у него за плечами две зимы на Восточном фронте, ранение в грудь.

После выписки из госпиталя ему дали краткосрочный отпуск. Бродя по улицам родного города, Эрвин прочитал имена многих своих товарищей в листовках с приговором военного трибунала. Одни приговорены к смертной казни, другие уже казнены. В их числе оказался и грузчик со скотобойни, Судя по этим приговорам, рабочие активно боролись с фашизмом, он же, Зеехазе, не сделал ничего, только ждал и готовился к будущему…

— Вот ты куда запропастился! Так замаскировался со своей машиной, что тебя и с собаками не сыщешь! — Такими словами вахтмайстер Рорбек прервал размышления Зеехазе и предложил ему закурить.

Эрвин посмотрел на сигарету и удивленно воскликнул:

— «Лассо»! Самые паршивые. Вот до чего дожили!

Рорбек пожал плечами:

— А ты разве лучшие куришь? Вставай, нам нужно немедленно ехать.

Обер-ефрейтор допил вино из фляжки и осторожно выехал из своего укрытия.

И вот блестящая лента шоссе уже вилась под колесами автомобиля. Рорбек молча смотрел в окно.

— Чего мы здесь позабыли, Ганс? — спросил Зеехазе, когда вдали показались домики городской окраины.

— Знаешь, наверное, у каждого человека есть мечта, которая никогда не сбывается…

— Расскажи, — попросил Зеехазе.

— Когда я был мальчишкой, я ходил на стадион. Стоило мне взять в руки секундомер, как меня охватывало сильное волнение. Двенадцать секунд, за которые можно пробежать стометровку, были для меня счастьем…

Зеехазе, слушая его, думал о том, что мечты многих ребят из рабочих районов Берлина тоже остались несбывшимися.

— В январе я видел в городе ручные часы с секундомером. С тех пор я не истратил ни одного франка, все копил деньги.

— А сколько стоят эти часы? — поинтересовался Зеехазе.

— Семь тысяч франков.

— И ты хочешь их купить?

— Зеехазе, ты догадлив… Две тысячи мне одолжил Тиль перед отъездом.

— К слову, радиотехник, мне кое-что пришло в голову: с пятого июня нашего командира нет на месте… Я лично отвез его в Нарбонн.

— Очень мило… — Рорбек кивнул. — Я его тоже давно не видел… Как-то ты сказал, что нам, букашкам, нечего соревноваться с теми, кто носит офицерские погоны. Я думал сначала, что есть исключения…

Проехали маленькую речку, которая оживляла пейзаж. Домики, залитые солнцем, были совсем близко. Рорбек объяснил Эрвину, куда тот должен ехать.

— Значит, хочешь заиметь такие часы?

— Хочу.

Зеехазе засмеялся, вспомнив вдруг, как несколько дней назад господа офицеры из 1-го дивизиона устроили вечеринку, да такую буйную, что капитан Остерхаген заснул прямо в бронетранспортере.

А Рорбек в этот момент вспомнил, как Тиль перед отъездом сказал ему: «Остерхаген способен бросить товарища в беде. Он просто болтун, не больше». Рорбек представил себе, как через несколько часов заветные часы будут у него на руке, поблескивая никелем, и от радости у него даже задрожали руки, что не ускользнуло от Зеехазе.

На обратном пути в Нарбонн радиотехник то и дело поглядывал на часы, которые красовались на его руке. Неожиданно он вытащил из кармана «вальтер» и, переложив его в правую руку, залюбовался пистолетом, вороненый ствол которого холодно поблескивал.

— Вот две самые дорогие вещи, которые у меня есть. Больше ничего.

Зеехазе бросил беглый взгляд в сторону и заметил:

— С помощью одной вещи у людей отнимают жизнь, а с помощью другой наблюдают за бесконечностью собственных мучений. Вот тебе и любимые вещи, а? Я, право, не знаю…

— У каждого человека свое представление о радости и счастье.

— Завтра вечером, радиотехник, штаб уезжает отсюда. Здесь остается одна девушка. Было бы лучше, если бы радостью для тебя была она.

— Ты думаешь?..

Обер-ефрейтор Зеехазе уже думал о своей жене и дочери и о том, как было бы хорошо, если бы они вдруг встретились.

— Я думаю, что тебе, по крайней мере, необходимо по-человечески попрощаться с ней, короче говоря, хотя бы сказать ей «До свидания!», — посоветовал он.

Подъезжая к штабу, они издалека услышали голос подполковника Мойзеля, который кого-то подгонял. Увидев машину Рорбека, он закричал:

— Откуда вы едете, Рорбек? — Правое колено подполковника равномерно подрагивало, словно у контуженного.

— Из замка Ля Вистул, везу артиллерийские приборы, господин подполковник.

Мойзель бросил недоверчивый взгляд в машину, где действительно стояли два ящика с приборами, которые Зеехазе погрузил еще рано утром.

— А я думал, вы ездили прощаться со своей подругой, — проворчал Мойзель, отвернулся от машины и начал распекать первого попавшегося на глаза солдата.

Радиотехник сидел неподвижно, как изваяние. Он и сам не знал, что именно мешало ему до сих пор разыскать Мартину: то ли стеснение, то ли недоверие, то ли горечь. Однако стоило ему услышать одно-единственное слово «подруга», как чувство неопределенности исчезло.

Зеехазе не сводил взгляда с Рорбека.

— Ну, я поехал. Если соберетесь к ней, скажите мне. Обер-лейтенанта Ноймана я вовремя доставлю, а на эту дрянную войну мы никогда не опоздаем.

После сдачи очередного дежурства на коммутаторе Мартина Баумерт направилась на южную окраину города. По асфальтовой ленте шоссе мчались в обоих направлениях военные машины. Еще час — и солнце скроется за синеющими вдали Пиренеями.

Один-единственный раз за свое пятимесячное пребывание здесь она поднялась туда, в горы. Это был тот счастливый день, который свел ее с Гансом Рорбеком и который вскоре после этого заслонили далеко не радостные события.

Узнать о переброске дивизии генерала Круземарка на побережье Нормандии было для Мартины делом отнюдь не трудным. Больше всего она боялась того, что каждый час к ней может приехать Альтдерфер, который несколько дней назад получил новую должность. А на его место командиром артдивизиона был назначен обер-лейтенант Нойман.

Ганса Рорбека Мартина не видела уже целых две недели. Стоило ей подумать об этом, как слезы сами набегали на глаза. А тут еще беспокойство за судьбу брата. Его последнее письмо было датировано 27 мая, а сегодня уже 19 июня. Правда, Альтдерфер утверждал, что злополучные секретные документы дивизионная почта уже переслала на место. А если он солгал. Кто подтвердит, что он говорил ей правду? Будь все в порядке, Вольф давно бы написал. А теперь его часть находится как раз на направлении главного удара противника. У Кана идут самые ожесточенные на всем побережье бои… Следовательно, ему просто некогда писать письма, нет никакой возможности, и только… Все заняты важными делами: не только те, кто находится на передовой, но и те, кто работает в тылах или даже на полевой почте.

А вдруг его убили или ранили?

Несмотря на жару, Мартине сразу же стало зябко. Она повернула обратно и быстро зашагала к городу. Однако отогнать тревожные мысли ей так и не удалось. Она невольно задумалась над тем, что туда, где смерть косит людей направо и налево, едет и человек, которого она так сильно полюбила. Быть может, в этот момент Ганс уже едет в эшелоне на север. За последние четырнадцать дней она ни разу не слышала его голоса даже по телефону. Многое разделяло их…

Вечер незаметно опускался на старинные узенькие улочки города. Светила луна. Мартина подошла к двери, а когда захотела открыть ее, вдруг заметила, как чья-то тень упала ей на руку. Она испуганно обернулась.

Перед ней стоял Ганс. Его светлые волосы при свете луны казались белыми.

— Мартина… — спокойно произнес он и протянул ей маленький цветок, который, видимо, сорвал где-то по дороге. Этот маленький цветок был для нее знаком молчаливой ласки.

За те немногие секунды, пока они стояли друг перед другом, они мысленно задали массу вопросов: «Мартина, почему ты больше не хочешь меня видеть? Почему ты танцевала и пила вино с этим проходимцем Альтдерфером? Почему ты позволила ему войти в твою комнату?» И тут же: «Почему ты мне не веришь, Ганс? Почему ты не догадался, что он заставил меня молчать опять же из-за тебя, ради тебя? Почему ты не можешь понять, что я готова на все ради брата, но не сделаю ничего такого, что хоть в какой-то степени может повредить тебе?»

Не говоря ни слова, Мартина открыла дверь. Ганс молча вошел за ней в комнату.

Почему они не решились задать эти вопросы вслух? Может, из страха потерять друг друга? Оба чувствовали, что принадлежат друг другу. И так должно быть всегда. Оба чувствовали, что все плохое и грязное, что бросила на их пути война, чтобы разъединить их, осталось перед дверью в эту комнату, а через ее порог они пронесли лишь страстное желание хотя бы недолгого счастья.

Вспомнилась майская ночь, с грозой на море и проливным дождем над замком. Они готовы были броситься друг другу в объятия, но невысказанные вопросы стояли между ними, затянувшееся молчание грозило перерасти во взаимное недоверие.

Мартина встала и подошла к столику, в ящике которого у нее лежал пистолет. Когда маленький, матово поблескивавший браунинг оказался у нее на ладони, она поймала на себе удивленный взгляд Ганса.

Рорбек сразу же понял, зачем Мартина хранила у себя этот браунинг, и в один миг тяжелый груз упал с его сердца.

— Мартина, — прошептал он, вложив в это слово всю свою благодарность и нежность. Он гладил ее руки. — Мартина!..

Они лежали рядом, на небе все так же светил месяц, но у них не было нужды задавать друг другу какие-то вопросы. Они любили друг друга и знали об этом. В эти минуты они были по-настоящему счастливы, но боль предстоящего расставания была для них хуже острого ножа.

В 1940 году Гитлер приказал построить для ставки бункер в местечке Марживаль близ Суассона. Из ставки, условно названной «Волчье логово-2», он намеревался руководить операцией «Морской лев», суть которой заключалась во вторжении гитлеровцев на Английский материк. Поскольку операция не состоялась, бункер фюрера не был оборудован окончательно. 17 июня 1944 года здесь, однако, состоялась встреча Рундштедта и Роммеля с Гитлером. Оба командующих высказали фюреру свои пожелания: оттянуть линию фронта за пределы досягаемости корабельной артиллерии противника; занять передний край обороны пехотными частями; создать крупный танковый резерв, способный решать задачи оперативного и стратегического значения. И в первую очередь они настоятельно уговаривали фюрера не предпринимать пока никаких новых наступательных операций.

После этой беседы, где Гитлер, дав волю собственной фантазии, разглагольствовал о новом чудо-оружии, которое решит исход войны, он поспешил обратно в Берхтесгаден, откуда спустя трое суток пришел приказ командующему группой армий «Б» начать новое наступление.

8 приказе высказывалась мысль, что если с поставленной задачей не справятся войска вермахта, то победы добьются части СС.

Из района Тарнополя во Францию будут переброшены 9-я и 10-я танковые дивизии СС, которые из-за разрушений железнодорожных линий в Лотарингии идут своим ходом. Они сбросят томми в море. Так сообщил командующему 7-й армией обергруппенфюрер СС Хойсер, командир 2-го танкового корпуса СС. Кроме того, на подходе находятся и другие части СС.

7 июня американцы начали действовать, подвозя через Ла-Манш части искусственного порта «Малбери», чтобы смонтировать его у Сен-Лорана, в то время как части волнолома английского порта были подведены к берегу и поставлены на якорь у Арроманша.

На рассвете 19 июня неожиданно разразился сильный шторм. Огромные волны выбрасывали суда на берег. Потери оказались огромными: потоплено триста судов; восемьсот судов, в основном перевозивших танки, были выброшены на берег. Американский искусственный порт оказался полностью разрушенным, английский искусственный порт у Арроманша пострадал значительно меньше, так как его частично защищали скалы Кальвадоса и временные волноломы, созданные из затопленных судов.

За трое суток шторма на море англичане и американцы понесли в обоих искусственных портах и на всем канале такие потери в судах, которые в пять раз превышали потери, понесенные ими в ходе ведения боевых действий.

Выгрузка живой силы и техники была прервана на целую неделю. Запасы боеприпасов упали до критической точки. Англичане и американцы были вынуждены временно прекратить наступательные действия. Над их десантными войсками на захваченных ранее плацдармах нависла серьезная угроза.

Однако гитлеровский генералитет ничего этого не знал, а немецкие солдаты просто получили небольшую передышку.

Между тем погруженная в эшелоны дивизия генерала Круземарка катила по железной дороге через Тулузу и Бордо в направлении города Анже-на-Луаре, до которого еще можно было доехать. Дальше железнодорожное полотно было сильно разрушено.

На крыше каждого вагона или платформы были установлены зенитные пулеметы и пушки, готовые открыть огонь в случае появления самолетов противника. По ночам над эшелонами вспыхивали разноцветные осветительные ракеты, запускаемые неизвестно кем, когда они проезжали по районам, контролируемым французскими патриотами. Других событий не было.

В то время как в Нарбонне происходила погрузка очередного эшелона, в Анже уже разгружались подразделения первого эшелона, которым предстояло пройти форсированным маршем двестипятидесятикилометровый участок пути, отделявший их от передовой. От Анже сильно разрушены были не только железные, но и шоссейные дороги, которые к тому же днем и ночью находились под обстрелом артиллерии противника, так что недостатка в донесениях о потерях не было.

В голове колонны двигался 1-й артиллерийский дивизион капитана Остерхагена. Идти приходилось только ночью, а днем укрываться в тени деревьев и кустарников. Следовавший за первым артдивизионом 2-й дивизион все чаще и чаще наталкивался на разбитые тягачи, воронки от бомб, могилы, на которых встречались знакомые имена. Моросил мелкий дождь. Эйзельт вместе с Рорбеком ехали, оторвавшись далеко от колонны. Машину вел Зеехазе, который, низко склонившись над баранкой, думал о том, что скоро настанет и его час.

— Сегодня по крайней мере самолеты противника оставили нас в покое, — заметил начштаба, посмотрев на затянутое черными тучами небо.

— Пожалуй, — неохотно ответил Рорбек. Он вспоминал Мартину, и его сильно угнетало, что он все дальше и дальше удаляется от нее.

— Двадцать третьего русские предприняли мощное наступление против группы армий «Центр», и притом на широком фронте — километров семьсот.

— Вчера ночью я слышал об этом по радио.

— Витебск, Орша… знакомые нам места. Не хотел бы я очутиться сейчас в тех краях, — сказал обер-лейтенант Эйзельт.

А радиотехник подумал: «Он хоть и тоже офицер, но его нельзя сравнить с Тилем. Тот не побоялся предложить мне перейти с ним на «ты». Той зимой в России. Мы были тогда передовыми артиллерийскими наблюдателями. Однажды в избе мы с ним натолкнулись на раненого русского летчика. Я до сих пор никак не могу забыть испуганных глаз русской крестьянки, хозяйки избы. Тиль кричал мне тогда: «Давай! Давай!» — и тащил меня из избы во двор. Это его «давай» наверняка относилось и к русскому летчику, словно он хотел сказать ему: «Мотай отсюда, прячься! Иван!» Возможно, это было больше, чем пощада, быть может, это была своеобразная демонстрация человеколюбия. Позже мы с ним никогда не говорили об этом случае».

Рорбеку казалось, что он снова видит перед собой растерянный взгляд Тиля, когда тот разыскал его в парке замка Ля Вистул, чтобы с возмущением передать ему о беспочвенных подозрениях по отношению к Мартине.

— Это приведет к потере всей Белоруссии, — сказал Эйзельт, продолжая прерванный разговор, — и к полному разгрому группы армий «Центр».

Рорбек был удивлен такой откровенностью начальника штаба.

— А ведь три года назад мы маршировали на восток, мечтая о захвате Урала.

— Грустно, не так ли, господин обер-лейтенант?

— Безумие. Мечты не имеют ничего общего с реальностью.

Неожиданно ночное небо осветили ракеты. По небу зашарили прожекторы. Машины мгновенно начали рассредоточиваться, съезжая с дороги в поисках какого-нибудь укрытия. Одна из машин попала в окоп и перевернулась. Многие шоферы, остановив свои тягачи, выскочили из машин и бросились в темноту. Гул самолетов становился угрожающим. С воем упали первые бомбы, разорвавшись недалеко от шоссе.

Эйзельт упал в окопчик. Ему было явно не по себе. Рядом с ним оказался Рорбек.

— Нам еще повезло, — проговорил лежавший позади них Зеехазе. — Бомбы рвутся впереди.

В этот момент южнее раздался сильный взрыв.

— Боеприпасы рвутся, — прокомментировал Зеехазе.

Рорбек и Эйзельт молчали.

— Ну, пошли, Рорбек. Вставайте. — Эйзельт встал, отряхнул землю с брюк. — Здорово светло было. — И он отдал распоряжение относительно дневки, послав связных на каждую батарею.

Когда колонна снова тронулась в путь, в ее голове двигался обер-лейтенант Рудольф.

— Дружище Эйзельт, — взмолился Рудольф. — Куда ты меня посылаешь? Посмотри, километрах в семи отсюда находится небольшая деревушка. Разреши мне там расположиться на дневку. Там люди хоть отдохнут, отоспятся.

Нойману и Эйзельту ничего не оставалось, как согласиться с предложением Рудольфа. Удивительно быстро наступал рассвет. С утреннего неба снова донесся гул пока еще невидимых самолетов. Рудольф усмехнулся и, не сходя с шоссе, стал пропускать вперед штабную батарею. Машины разъезжались по кустам.

— Неплохо денек начинается, нечего сказать, — пошутил Рорбек, а у самого по спине ползли мурашки.

Начштаба пробормотал что-то невнятное, а Зеехазе думал только о том, как бы ему не завалить машину в одну из воронок, которые попадались здесь на каждом шагу.

В небо свечой взмыл пикирующий бомбардировщик. Справа и слева от него вспыхивали разрывы, тянулись трассы крупнокалиберных пулеметов.

Нойман моментально дал сигнал воздушной тревоги, приказав Рудольфу рассредоточить машины по укрытиям.

Через минуту из-за вершины холма появился силуэт следующего бомбардировщика. Заговорили разом все пулеметы.

«Черт возьми! — выругался про себя Рорбек. — Еще один! А сколько их всего? Стоит только появиться на шоссе хоть небольшой колонне машин, двигающихся в сторону фронта, как они тут как тут. Может, мы и есть предпоследние резервы с предпоследними боеприпасами, которых не ожидает ничего хорошего».

Бомбардировщик вошел в пике.

— Останови машину!

Зеехазе нажал на педаль тормоза. Машина остановилась, все выскочили из нее.

Рорбек потащил Эйзельта в окоп, не сводя глаз с пикирующего бомбардировщика. «Вот она, смерть! Совсем рядом! И она нацелилась на меня! Только на меня! Как медленно тянутся секунды. Когда же стрелок нажмет на гашетки своего пулемета? Или он откроет огонь из обеих пушек? А под крыльями самолета висит по нескольку бомб…»

Пунктиры трассирующих пуль прошили мокрую от дождя землю, выбили дробь по железу и стали.

Убежище в данный момент не давало никакого спасения. Важно лежать на одном месте и не шевелиться! Рорбек заставил себя лежать, надеясь, что вражеский летчик не заметил его, не успел разглядеть. «Но где же Зеехазе? Его машина стоит прямо на шоссе… Надо вдавиться поглубже в землю!» Взрывная волна пригибает траву к земле. Бомбардировщик уже взмывает к небу, оставляя позади себя тонкий шлейф дыма. «Что же случилось? Что?!»

Эйзельт трясет головой и смотрит куда-то вправо. Крохотная складка земли обещает спасение, рождает надежду.

И снова над головой самолет противника. На этот раз «мустанг», этот не пикирует. Проклятый самолет! Он летит над самой землей, оставаясь практически недосягаемым ни для зениток, ни для пулеметов. Летит в сторону полураспавшейся колонны, поливая машины огнем из пулеметов и пушек. Через несколько секунд он исчезает. На месте, где только что стояла радиомашина Рудольфа, нет ничего. Там только воронка с рваными краями и большим темным пятном вокруг. Кто-то истошным голосом зовет санитара. Вот бегут два человека. Возможно, один из них шофер Рорбека? А может, это сам Рудольф? Крики становятся жуткими.

А где же третий самолет? Исчез. Ожидание в нормальных условиях сильно отличается от ожидания под угрозой смерти, когда на тебя пикирует бомбардировщик, поливая струей раскаленного свинца. Сколько Рорбек ни смотрит, он нигде не видит Рудольфа. Хорошо еще, что успела проскочить штабная батарея.

Но где же все-таки третий? Нервы напряжены до предела. Оба самолета уже не вернутся: они скрылись в северном направлении, израсходовав весь боезапас.

И вдруг со стороны холма снова раздается гул. Самолет появился раньше, чем его можно было ожидать. На крыльях отчетливо видны белые звезды. Вот он входит в пике, стремительно приближается к земле. Рвутся бомбы, поднимая в воздух фонтаны земли вместе с железным хламом. По машине бьет дробь… Выдох. Теперь можно приподнять голову.

Рорбек поднялся и пошел на поиски Рудольфа. Через несколько минут он вернулся к Эйзельту.

— Водитель Рудольфа умер на руках у санитаров. От обер-лейтенанта осталась одна фуражка с горсткой мозгов, и только.

— Вот и конец его мечтам о голой девушке, — грустно заметил начальник штаба.

Мотор машины завелся сразу же, как только Зеехазе нажал на стартер. Все скаты каким-то чудом оказались целы, хотя левая сторона кузова изрешечена.

Эйзельт осмотрел 4-ю батарею: двое убитых и несколько раненых.

Обер-лейтенант Нойман поехал в расположение своей 5-й батареи.

— Я сам проверю шестую! — крикнул Эйзельт, обеспокоенный тем, что батарея осталась без командира. Он подумал о том, как глупо было в такой решающий момент переводить Генгенбаха в другое место.

Снова пошел дождь.

— Зеехазе, жми на всю катушку до самого городка! Все время прямо! — приказал начальник штаба шоферу.

Чем дальше на север они ехали, тем неспокойнее становилась обстановка.

— Немного осталось, — подбадривал Эйзельт Зеехазе.

Деревушка оказалась небольшой и вся в развалинах. На улицах редкие прохожие. Шоссе вновь побежало по восточному берегу реки Орн. Внезапно на дороге, метрах в двухстах впереди, взметнулся вверх громадный фонтан земли и дыма.

Зеехазе резко затормозил. Машина послушно остановилась, затем нервно вздрогнула от взрывной волны.

«Бомба?! Но почему одна? Странно!» — удивился Рорбек.

В этот момент в воздухе раздался страшный режущий звук, а вслед за ним оглушительный грохот разрыва метрах в ста от машины. Тугая воздушная волна больно отозвалась в ушах.

— Корабельная артиллерия стреляет, — догадался Рорбек.

— Она может бить до сорока километров, — объяснил Эйзельт, стараясь говорить бодрым голосом.

— Натворят дел! Из таких пушек они могут попасть национал-социалистам по самому больному месту! — безобидным тоном заметил Зеехазе.

Эйзельт решил про себя, что при первой возможности он положит конец такому проявлению солдатского юмора, который легко может быть принят за пораженчество.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Дернберг подошел к лучшему отелю Нарбонна, в котором располагался штаб дивизии генерала Круземарка. Часовые, стоявшие у входа, молодцевато отдали ему честь. Штурмбанфюрер небрежно ответил им.

Поездка Дернберга прошла без происшествий. От самого Парижа останавливались один раз, чтобы заправиться. В штабе дивизии Дернберг немного помылся, привел себя в порядок и плотно позавтракал. Тогда стояла превосходная погода, ничто не напоминало о войне. Сам факт, что высокопоставленный покровитель Дернберга, сидевший в Гамбурге в штабе военного округа, направил его в СД, означал, что ему не придется мотаться по фронтам. Это особенно радовало штурмбанфюрера.

Сейчас Дернберг направлялся в гестапо. Шел и удивлялся тому, что он, собственно, и не собирался вовсе приезжать сюда, не собирался лично заниматься этим Баумертом; не думал он и о том, что его может заинтересовать, как выглядит девушка, к которой по ошибке попали совсекретные документы. Здесь же он сможет незаметно понаблюдать за поведением своего друга Грапентина. Но все вышло иначе и довольно неожиданно. Командование СД в Париже получило от своего агента в Нарбонне интересную информацию по делу об исчезновении совсекретных документов. Оберштурмбанфюрер Вестендорф, знакомясь с этим делом, натолкнулся на кое-какие факты, которые представляли интерес для фюрера и рейха, особенно сейчас, когда врагам удалось открыть второй фронт в Европе. О чем именно шла речь, в сообщении не говорилось. Дернбергу было предложено немедленно выехать в Нарбонн, где его подробно проинформируют в местном отделении СД.

Дернберг и Вестендорф поздоровались за руку, сели.

— Партайгеноссе Дернберг, чтобы не возникло никакого недоразумения, я буду предельно откровенен. Я полагаю, что данное дело требует принятия срочных мер.

— Я в этом нисколько не сомневался.

— Кое-какие соображения заставили нас подключить к этому делу вас.

— Благодарю за доверие. — Вводная часть показалась Дернбергу слишком длинной. Ему хотелось поскорее выяснить суть дела и взять его в свои руки. — Дело об исчезновении совсекретных документов…

— Интересное дело, — перебил его Вестендорф.

— Как и девица, которой до сих пор никто серьезно не занялся.

— Возможно, она интересует лишь некоторых офицеров отступающего в данный момент артиллерийского полка.

— Какое же тогда, черт возьми, мне до этого дело?

— Вы знакомы с командиром полка?

— Я не занимаюсь кадровыми вопросами! — Дернберг злился, не догадываясь, о чем пойдет дальше речь.

— Командир полка Мойзель должен был выполнить несколько наших поручений, — проронил оберштурмбанфюрер. — Во-первых, отдать под суд военного трибунала лейтенанта, который стрелял в офицера СД.

— Прошу прощения, вы, видимо, считаете, партайгеноссе Вестендорф, что для меня это является новостью? — не удержался от издевки Дернберг.

Однако Вестендорф держался спокойно, словно был надежно прикрыт невидимым щитом.

— Во-вторых, он должен был заставить командира артдивизиона возбудить дело против своего лейтенанта.

Дернберг недоуменно покачал головой.

— И в-третьих, Мойзель должен был заставить капитана Альтдерфера немедленно прекратить связь с девицей, которая имеет кое-какое отношение к пропаже совсекретных документов.

Дернберг сделал вид, будто его заинтересовала названная фамилия.

— Вы сказали Альтдерфер? — спросил он. — Редкая фамилия, а как зовут этого человека?

Вестендорф полистал лежавшее перед ним дело, не оценив заданного ему вопроса.

— Альтдерфер. Алоиз. Юрист. Проживал в Вене по Кертнерштрассе, двенадцать «а». Там у него частная адвокатская контора… В-четвертых, командир полка Мойзель получил указание, — продолжал Вестендорф, — проследить за действиями своего предшественника, ныне генерал-майора Круземарка, немедленно докладывать обо всем, что может быть расценено как заговор некоторых кругов против фюрера. — Он откашлялся. — Вы меня слушаете, партайгеноссе Дернберг?

Дернберг усмехнулся и, чтобы выиграть немного времени, потер переносицу, а сам подумал: «Этот Вестендорф относится к числу тех, кто до сих пор слепо верит в нашу конечную победу и потому нисколько не стремится обезопасить себя на всякий случай. Например, так, как это сделал я. Мой друг Хассо поддерживает сомнительные связи с людьми, которые преследуют цель радикально изменить состав тех, кто в настоящее время находится у кормила политической власти. В создавшейся ситуации нецелесообразно выдавать людей, которые стоят за спиной Грапентина. В один прекрасный день на политической арене появятся новые лица, вот тогда-то я и скажу Грапентину: «Ты давно знаешь, что я не только умом и сердцем был за вас, но еще повсюду прикрывал тебя. Так что и мне кусок пирога полагается: есть должность получше моей нынешней. Иначе я возмещу убытки за счет юнкера фон Грапентина». Подвести его под монастырь дело отнюдь не сложное. Однако какому-то Вестендорфу из меня ничего не вытянуть. — Улыбка расплылась по лицу Дернберга. — Этот гестаповец не знает о том, что я уже давно сам интересуюсь Круземарком, внимательно слежу за Грапентином и Тилем, наблюдаю за связью Альтдерфера с Круземарком, чтобы представлять себе всю картину. Следовательно, мне нужно деликатно, но твердо сбить его с этого пути, преподнеся несколько хороших вопросиков. После этого он, по-видимому, немного испугается».

Дернберг окинул оберштурмбанфюрера доброжелательным взглядом и сказал:

— Вы разрешите мне кое-что добавить?

Вестендорф кивнул, скорчив при этом кислую физиономию: его не интересовал ни этот сотрудник СД, ни это дело. Самым важным для него было обезопасить тыл. Собственно, он не верит этому Дернбергу с лицом сказочного принца, хотя тот и служит в управлении имперской безопасности. Вестендорфу доставлял удовольствие сам факт, что гестапо одерживало победу над СД, которое везде совало свой нос и хотело играть первую скрипку.

— Этот лейтенант является вашей частной добычей, с которой вы можете разделаться как вам заблагорассудится, — начал Дернберг.

Вестендорф скривился еще больше.

— Девицу Мартину вы можете приложить к материалам этого дела или положить в постель к одному из своих агентов. Мойзель, по всей вероятности, тоже ваш агент. Только вы, партайгеноссе Вестендорф, забыли об одном: вы забыли рассказать мне, что́ именно он сообщил вам.

Вестендорфу пришлось проглотить эту пилюлю.

— Мойзель или кто-нибудь другой послал Альтдерфера и Тиля с первым эшелоном дивизии на побережье Кальвадоса. В настоящий момент с ними поговорить не удастся. Сведений у меня нет. О Круземарке тоже никаких донесений не имеется.

— Хорош итог, ничего не скажешь. — Дернберг понял, что может встать и уйти и этот смешной Вестендорф не остановит его. — Займемся лучше вашим третьим пунктам, то есть людьми, которые окружают Мойзеля. К слову, известно ли вам, что Альтдерфер ранее был адъютантом у Круземарка?

Гестаповец злился на своих сотрудников за то, что те так плохо подготовили его к этой беседе.

Дернберг разошелся и без труда поверг ниц своего недавнего партнера.

— Альтдерфер — адвокат до мозга костей. Доказательств этому сколько угодно. Так почему бы ему в политической игре не вести себя так же, как и всегда.

Этот камешек предназначался в адрес СД. Вестендорф в сердцах выругался, продолжая протирать стекла, которые и без того были безупречно чисты.

— Я повторяю, — Дернберг сделал небольшую паузу, чтобы прикурить сигарету, — что Мойзель — ваш агент. А интересовались ли вы хоть раз его начальником штаба капитаном Хассо фон Грапентином? То есть последователем Альтдерфера? — Он как бы прощупывал почву, давая собеседнику возможность прийти в себя. — Благородство, богатство, честолюбие. — Дернберг кивнул, выражая этим озабоченность, в то время как Вестендорф сидел, опустив голову. — Что я вам могу еще сказать?

— Имеется естественное разделение компетенций, — официально заметил Вестендорф.

— Вы можете погубить девчонку. Вы можете сами возбудить дело против лейтенанта, которого вы найдете сейчас на побережье, если он еще не убит и не погребен в братской могиле. А через своего агента в Нормандии Мойзеля вы и впредь будете находиться в курсе событий. Все это вы можете, партайгеноссе Вестендорф. Это все.

— А СД?

— Мы же прольем кое-какой свет на связь Круземарка с Альтдерфером.

Вестендорф чувствовал, что у него из-под носа похищают самое дорогое.

— А Грапентин?

— По многим причинам он принадлежит нам.

— Что это за причины?

«Неужели ты думаешь, что я расскажу о них. Не стану же я говорить тебе, что он, с одной стороны, наш человек, а с другой — представляет собой своеобразное капиталовложение». Вслух, не без колкости, он произнес:

— Об этом следует еще подумать.

«Я тебя здорово недооценил, — подумал в свою очередь Вестендорф о Дернберге, — но мы с тобой еще встретимся». И сказал:

— Мы с вами, партайгеноссе Дернберг, придерживаемся общего мнения относительно того, что люди, о которых мы с вами только что говорили, потенциально подозрительны, не так ли?

— Несомненно, — примирительно согласился Дернберг. — Вы совершенно правильно поступили, подключив нас к этому делу. Я благодарю вас за это.

— Впредь мы будем поддерживать с вами связь через наше отделение в Париже, — сказал Вестендорф, закидывая удочку на будущее, обеспокоенный тем, что его непосредственный начальник Мюллер как-нибудь случайно может узнать об этом разговоре, который окончился с ущербом для гестапо. Мюллер постоянно находился в невыгодном положении по отношению к своему противнику из СД Шелленбергу и потому никому не прощал подобных упущений. Схватить, доказать вину и уничтожить — такова была его излюбленная система. На сей раз это не удалось.

— Я в этом не сомневаюсь, а сейчас позвольте откланяться. — Дернберг встал.

Спустившись в комнату дежурного, он позвонил Грапентину и сообщил ему, что обед, о котором они договорились, не состоится, так как ему немедленно нужно выехать в Париж.

— Ничего, Хассо, — продолжал он, — я обязательно найду возможность разыскать тебя в самое ближайшее время. Не обижайся на меня. Ну привет, старина! — И он так весело рассмеялся в трубку, что у начштаба потеплело на душе.

На обратном пути в Париж шофер выжимал из машины все возможное, а Дернберг сидел и размышлял? «Генерал, начальник военного округа в Гамбурге, который всегда был без ума от меня и которому я за его услуги посылал самые лучшие французские вина, помог мне войти в эсэсовскую элиту. А другой генерал, командир гренадерской дивизии, вместо звездочки на петлицах очень скоро преподнесет мне серебряные «Дубовые листья» к Германскому кресту, если я буду вынужден припереть его в угол».

Дернберг рассмеялся довольным смехом и поправил висевший у него на груди золотой Германский крест, решив про себя, что кого-кого, а уж гестаповцев-то он всегда переиграет, независимо от того, будут они из Нарбонна или из Парижа. После сегодняшнего разговора этот выскочка Вестендорф, можно сказать, полностью обезоружен, а Грапентин останется волшебным ключиком, с помощью которого для него откроется заветная дверь, человеком, у которого в руках находятся все нити, ведущие к единомышленникам.

Альтдерфер обрадовался тому, что вечером 25 июня на землю опустился туман, который не только надежно окутал ее своей пеленой, но и затянул ночное небо серой дымкой, сквозь которую стервятники противника ничего не могли разглядеть. Значит, ближайшие несколько часов можно не опасаться их налетов. Этой ночью на огневые позиции выходил 1-й артиллерийский дивизион. Чтобы ускорить выдвижение дивизиона на ОП, ему разрешили двигаться по шоссе, по которому то и дело проносились машины из тылов танковой дивизии.

Капитан Остерхаген держался так, будто с ним ничего не может случиться. Выйдя в район, прилегающий к аэродрому, он доложил командиру пехотного полка о своем прибытии.

Альтдерфер и Тиль снова направились на юго-запад. Стоило им отъехать километров на десять от Кана, как путь преградили взрывы снарядов.

— Видимо, томми перерезали шоссе и теперь проводят артподготовку, — заметил Тиль. — Если поторопимся, то, может, еще успеем проскочить.

Теперь снаряды рвались севернее, в районе холмов. Поля от дождя превратились в грязное месиво, однако танки и орудия каким-то чудом умудрялись передвигаться по ним. Неглубокие окопы и стрелковые ячейки размыло до основания.

Подполковник фон Венглин принял решение использовать туман для завершения марша и приказал Альтдерферу сразу же после полудня выдвинуть батареи на ОП, находившуюся северо-западнее Кана.

Альтдерфер, Тиль и канонир из штабной батареи двигались в голове колонны, думая, долго ли им удастся передвигаться таким путем при дневном свете.

— Кажется, наши танки все еще удерживают шоссе, — произнес командир, стоя в машине и глядя в бинокль на север.

— Накрыть их, однако, будет нелегко. — Тиль показал на разрывы снарядов, похожие на небольшие ватные облачка.

— Противник пытается обойти Кан с запада, — заметил Альтдерфер.

— А мы тем временем сами лезем в котел, — не без сарказма сказал лейтенант.

— Где рождаются дезертиры, не так ли?

Повсюду, куда ни посмотришь, были видны повозки и тачки, нагруженные домашним скарбом, которые везли кряхтевшие от натуги люди. Лошадей почти не было видно.

— Верное доказательство того, что фронт снова передвинулся немного к югу, — высказал предположение Тиль, глядя мимо Альтдерфера.

— Следовательно, бравые французы отходят под защиту германского вермахта, чтобы продолжать и дальше сотрудничать с нами.

— Возможно, — согласился лейтенант, невольно вспомнив разговор с Рейно и Дювалем, который состоялся всего три недели назад.

— Нам же придется отходить еще дальше на восток, вплоть до реки Орн, — с возросшей нервозностью ответил Альтдерфер.

— Прошу прощения, господин капитан, тогда нам придется трижды переправляться через реку, пока доберемся до Кана. Все мосты через Орн наверняка пристреляны англичанами.

— Хорошо. Тогда мы поедем вот по этой дороге, а потом — на север. Таким образом, мы одним ударом убьем сразу двух зайцев: не увидим ни одного англичанина и все же окажемся на другом берегу.

Оставив капонира на развилке дороги, офицеры поехали дальше.

— Я сейчас узнаю, а вы, Тиль, подождете здесь до подхода дивизиона. Ясно?

— Так точно, господин капитан.

Двое мужчин-беженцев с засученными рукавами старались вытащить из грязи небольшую повозку, впрягшись в широкие лямки. Две женщины, одна молодая, другая средних лет, наклонив голову, подталкивали повозку сзади.

Альтдерфер все еще изучал карту, не решаясь ехать дальше из-за сильного артиллерийского огня.

Тиль закурил сигарету и повернулся к беженцам, которые никак не могли одолеть подъем и выехать с поля на дорогу. Пошел дождь. Тиль поднял воротник плаща. Лейтенанту стало жаль беженцев, и он медленно пошел им навстречу, чтобы помочь. Молодой мужчина, увидев направлявшегося к ним офицера, зачем-то сунул правую руку в карман, хотя в этот момент как раз нужно было толкать повозку, впусти несколько секунд он вынул из кармана носовой платок, высморкался и снова сунул его в карман.

Тиль пожалел, что плохо знает по-французски, и доверчиво улыбнулся.

Пожилой мужчина был здоровяк, и Тиль невольно подумал о том, что если такой толкнет кого, то не сразу опомнишься. С усов его стекали дождевые капли. Молодому на вид было лет двадцать пять. Чувствовалось, что он сильно нервничает. На руке у него была татуировка: «Мое сердце принадлежит Жанин». «Интересно, где мы находимся? — подумал Тиль. — Женщины нисколько не удивились появлению немецкого лейтенанта. Головы повязаны платками, как у наших рыбачек. Видимо, и эти с побережья. Похоже, старшая — жена усатого мужчины».

— Благодарим вас, монсеньер, — поблагодарила она Тиля.

«А могла бы и отругать за все те неприятности, что мы им причинили и еще причиним».

Вторая женщина спряталась за лежавшую на повозке кровать.

Альтдерфер тем временем уже свернул карту, приняв какое-то решение.

«Уж он-то не упустит возможности полюбоваться, как я сейчас увязну по уши в грязи», — решил про себя Тиль.

— Мадам! Мосье! Взяли! — скомандовал Тиль.

Усатый рассмеялся. Молодой человек толкал повозку обеими руками. Тиль чувствовал, что он ему не симпатичен. «Проклятая повозка! Оглобля поползла влево. Нужно ее поддержать за другой борт… Молодая дама в крестьянской одежде, несмотря на свой наряд, выглядит очень грациозно. Большая часть ее лица закрыта платком».

— Ну, друзья, вперед! Осталось метра два! Взяли!

«Если бы этот идиот Альтдерфер еще помог! — подумал Тиль. — Но ничего, и без него обойдемся. Все кряхтят. Я тоже. Колеса скрипят. Вот оглобля повернулась вправо. Еще немного — и повозка уже на шоссе!»

Молодая дама сверлила Тиля взглядом, хотя ни одна черточка на ее лице не дрогнула. У нее холодные миндалевидные глаза, полные губы, из-под платка выбилась прядь каштановых волос…

«Но ведь это…»

— Дениз!

«Нет, не может быть!»

Усатый благодарит Тиля за помощь. Его жена улыбается, обнажив два ряда белоснежных зубов, словно на рекламном фото. Дениз небрежно кивает Тилю, словно простому водителю такси. Это она.

— Дениз! Неужели ты меня не узнаешь?!

Альтдерфер стоит, раскрыв рот, веснушки блестят на его мокром от дождя лице.

— Сожалею, но мы не знакомы, — по-французски отвечает женщина.

Усатый уже снова впрягся в лямку. Молодой человек бледен как мел. Видимо, от нервного напряжения. Он не спускает взгляда с Тиля.

Альтдерфер уселся в машину. Вид у него такой, будто он осуждает знакомство офицера с местным населением в прифронтовой полосе. Взревел мотор, и машина помчалась.

«Дениз!.. Она прошла мимо. Я мог бы дотронуться до ее руки, остановить ее. Она не узнала меня. Не захотела узнать. Разве так можно?»

Машина Альтдерфера скрылась вдали. Теперь можно попытаться поговорить без свидетелей.

Повозка отъехала от Тиля шагов на пятнадцать.

«Всего пятнадцать шагов отделяет меня от любимой женщины. Вот уже двадцать! Скрипят колеса повозки. Вот уже тридцать шагов разделяют нас, а я должен, как указатель, стоять здесь и ждать, пока подойдет дивизион. А он подойдет самое раннее через час. За этот час может все решиться. Сорок шагов. Вот она оглянулась. Мне кажется, она целую вечность смотрит на меня.

Здесь идет война. Здесь нельзя с букетом цветов прийти к дому любимой и ждать, когда она выйдет. Нельзя прийти на следующий день. Здесь каждый человек — крохотная песчинка в огромной пустыне. Грапентин знал, что Дениз исчезла. А я нашел ее, нашел для того, чтобы снова потерять. Вот нас уже разделяют сто шагов. Какое безумие выполнять какой-то дурацкий приказ, когда на карту поставлено наше счастье, счастье нас обоих — ее и мое!»

Через несколько минут тележка стала совсем маленькой, а люди, толкавшие ее, превратились в четыре сереньких пятнышка.

2-й дивизион артиллерийского полка, находившийся западнее Кана, попал в зону сильного огня английской дальнобойной артиллерии и был вынужден сменить огневые позиции, переместившись несколько севернее, оседлав с обеих сторон шоссе, ведущее в Байе. Каждый, кто был способен держать в руках лопату, старался поглубже зарыться в землю. А град артиллерийских снарядов английской и канадской полевой артиллерии не прекращался ни на минуту.

Союзники тем временем наращивали свой удар по мостам через реку Одон, перерезав дорогу, ведущую в Виллер-Бокаж. В последние дни июня кольцо вражеского окружения вокруг Кана обозначилось более четко.

Капитан Остерхаген, разъезжавший по ОП в современном автомобиле-амфибии, в буквальном смысле слова исчез с лица земли. Во время одной из поездок на ОП 1-й батареи в машину угодил гаубичный снаряд крупного калибра, не оставив никаких следов ни от капитана, ни от офицера-адъютанта, ни от водителя, ни от самого новенького автомобиля.

Подполковник Мойзель оборудовал КП своего полка на западной окраине города в подвальном помещении. Люди жили на нем подобно крысам. Телефонная связь с дивизионами выходила из строя через каждые пять минут. Связь по радио была далеко не безопасной и каждый день преподносила какие-нибудь сюрпризы.

30 июня, несмотря на неоднократно объявляемые тревоги, Мойзель находился отнюдь не в плохом настроении: во-первых, англичане прекратили наступление с целью форсирования речки Одон, во-вторых, в ходе одной контратаки они лишились небольшой деревушки и господствующей над ней высотой с отметкой 112. И наконец, они были остановлены в трех километрах от аэродрома Карпекье.

Источником неплохого настроения послужило и то, что остатки артиллерийского полка и артиллерии РГК, полуразгромленные в первый день вторжения противника, были подчинены ему, Мойзелю. Подполковник фон Венглин лично сообщил ему, что в его распоряжение поступают и восемь офицеров, чудом оставшиеся в живых, среди которых Мойзель найдет несколько своих старых знакомых.

И действительно, в ту же ночь на КП Мойзеля прибыли майор Пфайлер, Генгенбах, Клазен и еще пятеро незнакомых лейтенантов.

«А он седой как лунь», — подумал Мойзель о своем старом сослуживце еще по войне в России, когда пожимал руку Пфайлеру, представляя ему одновременно капитана Грапентина.

Более часа незаметно пролетело за беседой. О чем тут только не переговорили, не обращая никакого внимания на то, что противник непрерывно обстреливал позиции. «Он большой любитель выпить», — вспомнил подполковник Мойзель о майоре, однако все же назначил его командовать 1-м артдивизионом вместо убитого капитана Остерхагена. Своего бывшего адъютанта он, в интересах обоих, решил держать подальше от себя и потому направил Клазена к Альтдерферу, которому нужны были командиры двух батарей и адъютант.

Здороваясь с обер-лейтенантом Генгенбахом, Мойзель вспомнил, что этот парень еще в сороковом году был унтер-офицером его старой 6-й батареи. После французской кампании он был произведен в вахтмайстеры и послан на офицерские курсы. А когда началась война на Востоке, Генгенбах уже был в чине лейтенанта и очень неплохо себя зарекомендовал. Мойзель был бы рад оставить возле себя человека, на которого можно положиться. И в то же время этого Генгенбаха неизвестно по какой причине перевели по приказу генерала Круземарка в другую часть, а тут еще им почему-то заинтересовалась тайная полиция. Долго раздумывать Мойзель не мог и потому сказал:

— Вы, разумеется, примете свою старую шестую батарею, Генгенбах. И не будем больше вспоминать о вашем недавнем перемещении!

Обер-лейтенант поблагодарил Мойзеля за доверие, радуясь тому, что скоро увидит знакомые лица верных ему подчиненных.

— Из старого состава вашей батареи уцелели лишь двое, — продолжал Пфайлер, с трудом сдерживая охватившую его дрожь.

— А где я могу разыскать лейтенанта Тиля? — спросил Генгенбах.

При этом вопросе Грапентин смерил обер-лейтенанта внимательным взглядом, а затем ответил:

— Он вместе со своим командиром едет сейчас сюда, чтобы заключить вас в свои объятия.

Когда на НП прибыл Альтдерфер, он сразу же увидел майора и назвал его «господином Пфайлером», сожалея в душе, что не может разговаривать с ним так, как хотел бы, однако сказал, что «приветствует его от чистого сердца и рад воевать с ним снова в одном полку». Затем он подал руку Генгенбаху и сделал это с таким видом, будто они расстались только вчера. Вытерев несвежим носовым платком блестевшее от жары веснушчатое лицо, Альтдерфер лишь кивнул обер-лейтенанту Клазену и сразу же начал доверительно докладывать Мойзелю о результатах своей поездки, намеренно делая вид, что не обращает никакого внимания на Грапентина.

— Выйдем в тамбур, Хинрих, там и покурим, — предложил Генгенбах, взяв своего друга Тиля под руку и выводя его с КП. Они очутились в небольшом помещении, отделенном от КП. На ящиках из-под снарядов лежало несколько матрасов, тускло горел фонарь.

— Иди сюда, здесь можно спокойно поговорить.

— Трудно поверить в то, что наши пути с тобой так быстро пересеклись.

Генгенбах рассказал другу обо всем, что ему пришлось пережить в Уистреаме и Лионе. Рассказал о Мойзеле, которого события 6 июня буквально сломили, поведал о силе и мощи англичан и американцев.

— Меня иногда охватывает такое чувство, — продолжал он, — будто они специально ждали чего-то. Ждали какого-то важного момента, который все решит. А с тобой что было в это время?

— Что было? В Нарбонне я пристрелил одного разбушевавшегося эсэсовца, но каким-то чудом избежал военного трибунала, после чего был послан сюда, на передовую.

— А о Дениз ты что-нибудь слышал с тех пор?

Хинрих Тиль не спеша закурил. В душе у него творилось неимоверное, боролись два противоположных желания. Он тотчас же вспомнил последнюю встречу с девушкой, когда она стояла в двух шагах, но не признала его, словно не имела права сделать это. «Разве я могу говорить сейчас об этой встрече? — думал он. — А что, если все это мне только пригрезилось? Просто встретил молодую крестьянку, которая оказалась очень похожей на Дениз, и только? Правда, Генгенбах мой друг, ему можно рассказать обо всем».

— Да, я видел ее.

Генгенбах вытаращил глаза от удивления:

— Ты ее видел?

— Да. И недалеко отсюда, километрах в пятидесяти.

— Слушай, а ты не бредишь? Она же живет в Париже!

— Четыре недели назад она исчезла из Парижа.

Встревоженные подозрительным шумом, офицеры вскочили. Из-за перегородки показался капитан Альтдерфер, который неосторожно уронил на пол свой планшет.

— До этого мне хотелось поговорить с вами, Тиль, о некоей Дениз. Теперь я не вижу в этом никакой необходимости, так как вы только что сами разъяснили кое-какие подробности. Не ново для меня и то, Генгенбах, что вы и до этого поддерживали странные — я пока еще не говорю опасные — для нашего государства знакомства. А теперь вдобавок еще и это. Странно, очень странно. Честь имею, господа! — И Альтдерфер пошел на КП, чтобы поговорить с Пфайлером и дать ему необходимые указания.

Тиль покраснел как рак и в замешательстве проговорил:

— Грязная трусливая свинья…

— Не расстраивайся из-за него. Мы на фронте, где стреляют пулями, а не пыжами. Я кое-что знаю об Альтдерфере. Ну да не будем об этом больше говорить. — Генгенбах махнул рукой.

— Нам пора ехать, — нервно сказал Тиль.

Клазен и водитель Линдеман уже укладывали в машину оружие, предметы обмундирования и планшеты.

— Герхард, я должен тебе еще кое о чем сказать.

Генгенбах не спеша обернулся, спросил:

— Об Альтдерфере?

— Нет.

«Не знаю, — думал Тиль, — хватило бы у меня мужества заговорить с ним о Дениз раньше и все ему рассказать?»

Они отошли немного в сторону и остановились. Ночь была настолько темной, что они видели только контуры лица.

— Ты хочешь, Хинрих, рассказать мне что-то о своей старой поездке в Париж? — в голосе Генгенбаха не чувствовалось никакого волнения.

— Я хотел рассказать тебе об этом в самый первый день.

— В самый первый день ты передал мне привет от Дениз. А когда мы с тобой в последний раз встретились в Нарбонне, то говорили о чем угодно, только не о Дениз.

Со стороны аэродрома доносились сильные взрывы.

— С первого дня я мучился…

— …потому что не мог рассказать мне всего, что произошло тогда в Париже?

— А как ты об этом догадался?

— Ты так изменился после той поездки, боялся смотреть мне в глаза, даже тогда, когда мы спорили на охоте с французами.

— Герхард, поверь мне…

Генгенбах перебил друга:

— У меня было достаточно времени, чтобы обо всем как следует подумать… и не только о том, как мы сидели в Лионе, наполовину отрезанные от всего мира… — Казалось, это волновало его сейчас больше всего на свете.

— Я боялся за нашу дружбу…

— А за другое?

— Другое сильнее.

— А она? Как она, Притих?

Тиль помедлил с ответом, думая в этот момент о том, любит ли его Дениз. Потом он молча кивнул.

В этот момент шофер уже завел машину, мотор равномерно гудел.

— Пошли. И давай больше не будем об этом говорить. — Генгенбах взял друга за плечо, и они медленно направились к машине.

Генгенбаху было больно от только что услышанного. Тиль был поражен благородством друга.

Некоторое время ехали молча. Какой-то корабль периодически обстреливал дорогу, ведущую в Кан. Время от времени Линдеман останавливал машину и прислушивался. Когда в воздухе слышался вой летящего снаряда, а затем раздавался грохот разрыва, Тиль кричал шоферу:

— Вперед!

Водитель давал полный газ, искусно объезжая воронки. Двигаться пришлось чуть ли не шагом. Но вскоре совсем остановились.

Тиль вылез из машины и махнул рукой Генгенбаху и Клазену, чтобы те последовали его примеру.

— Здесь находятся части двенадцатой танковой дивизии СС и остатки разбитой двадцать первой дивизии, часть личного состава которой захоронена севернее Кана еще шестого июня, а оставшиеся в живых находятся на берегу Одона.

Трое офицеров пошли вперед, а Линдеман пытался провести машину, лавируя между танками.

Неожиданно среди ночи сквозь гудение танков, словно сирена, раздался пронзительный нечеловеческий крик. В этом крике было столько страдания и боли, что Генгенбах и Тиль бросились туда, откуда он доносился. Клазен остался позади. Улица в этом месте была полностью забита танками. В одно мгновение в ночной тьме вспыхнуло множество фонариков и прожекторов, которые осветили страшную картину. У одного из танков порвалась левая гусеница, и он врезался передом в кучу обломков кирпича перед домом, а пушка проткнула окно и оказалась в доме. Никто из жильцов при этом не пострадал, но правым боком танк придавил к стене дома человека. Это был унтер-офицер, и теперь он кричал во всю силу легких. На фигурке унтера скрестилось несколько лучей карманных фонариков. Механик-водитель танка нажимал на стартер, но мотор, как назло, заглох. А унтер-офицер все кричал и кричал, и никто не мог ему помочь.

Тиль ухватился за руку Генгенбаха.

— Что там такое?

Неожиданно крик оборвался.

— Ты его не знаешь. Он из батареи Хельгерта. Когда его командир перебежал к русским, он первым обозвал его предателем и изменником. А в Лионе он убежал от меня, как только начался обстрел.

Фонарики ощупывали лучами стену дома и уже мертвого унтера.

Спустя несколько дней пошли дожди. Все побережье Нормандии окуталось густым туманом. Грапентин, воспользовавшись погодой, разъезжал с позиций одного дивизиона на позиции другого, знакомясь с местностью и организуя систему огня. Свой первый «визит» он нанес дивизиону Альтдерфера. Отдав необходимые указания, он уже собирался распрощаться и уехать, но остановился, услышав:

— У меня есть еще кое-что к вам, Грапентин.

Начальник штаба полка прожег Альтдерфера испытующим взглядом.

— Как член партии и офицер, я считаю своим долгом сообщить вам об одной детали, предупредить вас, — продолжал Альтдерфер.

— Тактическое или стратегическое предупреждение? — не без усмешки спросил Грапентин.

— Отнюдь нет. Совсем по другим вопросам. Ваши кадры…

— Ах, кадры!

— Мне стало известно, что лейтенант Тиль пользуется не только вашим особым вниманием, но даже особым расположением.

— Что вы говорите, господин Альтдерфер?!

— Именно поэтому я считаю не только своим служебным долгом, но и личной потребностью… — И Альтдерфер начал рассказывать ему о встрече Тиля с французскими беженцами. — Он назвал девушку-беженку Дениз, так что не остается ни капли сомнения в том, что он хорошо знаком с ней.

— Погодите-ка, одну Дениз… — Грапентин остановился, недосказав фразы до конца, вспомнив Париж, бар, ночь в отеле, когда он и Дернберг, перепившись шампанским, танцевали с Дениз. — Ну и что же дальше?

— Эта Дениз сделала вид, что это не она. По-видимому, у нее были для этого особые причины. Но через несколько минут, когда повозка отъехала, нервы у нее сдали. Она постоянно оглядывалась на Тиля. Я все это прекрасно видел в бинокль.

— Довольно занятно, господин Альтдерфер. Следовательно, Тиль, несмотря на столь кратковременное пребывание в полосе боевых действий войск, уже успел познакомиться с этой молодой дамой, вы так считаете?

— Не совсем так, Грапентин. — И Альтдерфер рассказал о разговоре, который вели на КП Тиль и Генгенбах и который он подслушал якобы совершенно случайно. — Я глубоко убежден, — продолжал Альтдерфер, что Генгенбах тоже очень хорошо знаком с этой загадочной Дениз, тем более что он уже довольно давно находится в районе военных действий.

— В последний раз Генгенбах и Тиль встречались в Курсане или в замке Ля Вистул. Следовательно, они могли познакомиться с фрейлейн Дениз раньше.

— Возможно. Но тогда как вы объясните тот факт, что эта француженка беспрепятственно проделала более чем тысячачетырехсоткилометровый путь и оказалась в районе боевых действий наших войск?..

— Установление этого больше относится к сфере вашей деятельности… Господин Альтдерфер, а скажите, почему вы не доложили свои соображения на этот счет командиру полка?

— Я уверен, что вы с этим делом справитесь нисколько не хуже.

Оба переглянулись, смерив друг друга взглядом, полным ненависти.

Когда Грапентин прощался, Альтдерфер подчеркнуто небрежно ответил на его приветствие, даже не потрудившись вытащить при этом руку из кармана.

Начальник штаба полка отплатил ему тем, что, отдавая честь, лишь прикоснулся к козырьку фуражки двумя пальцами.

«Интересно, почему он мне рассказал эту историю?» — думал Грапентин, дожидаясь, пока шофер выведет из укрытия его машину. Этот вопрос беспокоил его гораздо больше, чем тот факт, что в районе боевых действий немецких войск, видимо, действует подпольная организация сторонников движения Сопротивления и неожиданно появляется подозрительная Дениз Дарнан.

Спустя несколько дней Грапентин ночью с КП полка позвонил по телефону Дернбергу и сообщил ему обо всем, что рассказал Альтдерфер.

Дернберг проявил живой интерес к этому сообщению, похвалил Грапентина за дальновидность и пообещал во всем разобраться.

Руководитель подпольной группы Поль Ледук включил радиопередатчик и передал в соответствующее место сведения о прибытии в район южнее Кана новых частей вермахта и СС. Далее он сообщил о вооружении частей, назвал калибры орудий, количество машин и тягачей, упомянул некоторые фамилии. Потом перешел на прием. Ему передали: «Особых заданий нет. Спасибо. Всего хорошего».

Вольф Баумерт с радостью заметил для себя, что теперь Поль уже не боится выходить при нем в эфир.

Прошло уже несколько дней с тех пор, когда перед повозкой, на которой под различной домашней рухлядью лежал радиопередатчик, появился вдруг лейтенант вермахта. Вольф засунул правую руку в карман; там у него лежал пистолет, который словно жег ему ладонь. После того как машина с капитаном уехала, на шоссе остался один этот немецкий лейтенант, который вдруг назвал Дениз по имени.

С того дня все пошло по-другому.

Баумерт вышел, чтобы спрятать радиопередатчик. Научиться работать на английском передатчике было нетрудно. Вольф передавал французский текст так же быстро, как и сам Ледук.

Они расположились в небольшом домике, который принадлежал товарищу по борьбе. В саду между клумбами сидела Дениз, погруженная в свои думы. Мысленно она видела перед собой родного человека в шинели с поднятым воротником. Слышала его голос. А через миг видение это исчезло. Ни лица, ни силуэта, ничего… Пятнадцать шагов… тридцать… сорок… «Потом я оглянулась и снова увидела его! Вот и сейчас я вижу его лицо. Изменилась я вся как-то, стала молчаливой, замкнулась в себе. Быть может, даже товарищи стали на меня смотреть с некоторым недоверием».

Слезы потекли у нее из глаз. Поль подошел к ней и долго смотрел. Наконец он сказал:

— До сих пор мы с тобой не касались этой темы. Ни Жозефин, ни ты сама, ни я. Возможно, каждый ждал, что этот разговор начнет другой.

Дениз молчала.

— Все-таки он офицер, оккупант. Некоторых из них ты знала и нам помогла узнать. Но в данном случае… — И он замолчал на полуслове.

К ним подошла Жозефин, взяла Дениз за руку и сказала:

— Дениз, никто тебя не принуждает. Возможно, личное не всегда будет разлучать нас с делом, которому мы поклялись служить. Ты его хорошо знаешь? Не заблуждаешься? — В голосе женщины сквозили доброта и понимание.

Дениз кивнула, стараясь справиться со слезами и взять себя в руки.

— Его знает кто-нибудь из наших товарищей? — спросил ее Поль.

Дениз покачала головой.

«И почему все так тяжело? — думала она. — Я столько раз прощалась с ним, и каждый раз с болью. Я люблю его».

— Он тебя, конечно, сразу же узнал, однако вел себя очень сдержанно. Чем ты это объяснишь?

Дениз молчала. В ее серых печальных глазах ни искорки жизни. Казалось, перед ними был совершенно чужой человек, с которым их ничто не связывало.

— Ты сама потом так оглядывалась на него, что это было трудно не заметить. Почему? — спросил ее Ледук.

Она молчала.

— Если до этого еще можно было сомневаться в нем, то теперь все ясно, — продолжал Поль. — Так, как поступил лейтенант, мог сделать только человек, который знает, что он должен принести жертву. Ему сейчас легко взять нас под контроль, проследить за нами.

В глазах Дениз отразился ужас.

— Круг замкнулся. Твое поведение поставило нас всех в опасное положение.

Дениз закрыла лицо руками. Каждое слово Ледука больно кололо ее. «И почему я не решаюсь сказать им о том, что люблю этого немецкого офицера, — думала она, — и в то же время остаюсь верна своему долгу? Но ведь они могут думать обо мне и по-другому: «Какая-то танцовщица из Парижа. Легкомысленная девчонка, которая сегодня ложится в постель с одним, завтра — с другим, в том числе и с немецким офицером. Там она привыкла так жить. И здесь, за то короткое время, пока она живет с нами, она тоже не переставала интересоваться мужчинами, вот хотя бы этим немцем». Быть может, они мне уже не доверяют? Кто поверит, что вот так на дороге можно случайно встретиться с другом? Жозефин не поверит, не поверит и Поль. А Вольф Баумерт? Бедный влюбленный юноша! Как мне жаль его, жаль, что пришлось сказать ему правду о том, что я его не люблю».

Дениз чувствовала двойственность своего положения, но все же молчала. Молчала не потому, что не могла довериться этим людям, а потому, что видела безвыходность своего положения. И потому, что ей хотелось когда-нибудь снова увидеть Хинриха Тиля…

«Что мне теперь с ней делать? — спрашивал себя Ледук. — Моя небольшая группа работала хорошо, без каких бы то ни было провалов. Этого требовало руководство и вся партия. Когда-нибудь настанет момент, когда союзники русских со своих плацдармов на побережье начнут наступление в глубь страны, чтобы освободить всю Францию. Вот этому мы, патриоты, и должны помочь. Если Дениз попытается все объяснить, я пойму ее. Уверен: она не способна на предательство. Однако сейчас доверие к ней несколько пошатнулось. Нужно будет дать ей немного времени подумать, но, если она и дальше будет молчать, придется с ней расстаться».

Ледук вышел на безлюдную улицу, где была назначена встреча с Баумертом.

— Радиопередатчик спрятал? — спросил Поль.

— Все в порядке, — кивнул Вольф. — А вы чем озабочены?

Ледук молчал.

— Наверное, Дениз?

Черные брови француза удивленно поползли вверх.

— Не будем играть в прятки, камарад. Я тоже видел, как Дениз смотрела вслед лейтенанту. С этого момента в ней вроде засомневались. Дениз еще так молода, и ее чувства не в состоянии убить даже эта страшная война. Я вам разве не рассказывал о своей сестре Мартине? Она служит телефонисткой в Нарбонне и не находит времени, чтобы черкнуть брату пару строк, но на танцы ходит. А разве она не имеет на это права? Тем более что еще неизвестно, как долго каждому из нас суждено жить… Дениз такая же порядочная, как и моя Мартина. Она полюбила этого лейтенанта. Это чувствуется, только… — Баумерт замолчал на миг, затем, стараясь не смотреть на Поля, продолжал: — Я спрашивал Дениз о нем. Она ответила, что познакомилась с ним в Париже и полюбила его.

— И обо всем этом она сказала тебе, а не мне? — удивленно спросил Ледук.

— Для этого у нее были причины, — сказал Баумерт. — Неужели вы не понимаете, что про этого лейтенанта она рассказала мне только потому, что я попытался с ней объясниться?

После обеда они снова тронулись в путь, таща свою повозку в направлении Аржантана.

У Баумерта к тому времени уже был паспорт, а говорил он по-французски на манер крестьян из Нормандии. Многочисленные проверки документов приучили его к вопросам гитлеровских жандармов, на которые он научился отвечать, не вызывая никаких подозрений.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

Первым крупным укрепленным пунктом, который гитлеровские оккупанты потеряли в Западной Европе, был порт Шербур, который фактически пал 26 июня, хотя жалкие остатки немецких войск, прятавшиеся по развалинам и полуразрушенным убежищам, еще продолжали бессмысленную стрельбу. Более двадцати тысяч гитлеровцев сдалось в городе в плен.

Гитлер приказал отдать под суд военного трибунала виновных в сдаче Шербура. Командующий 7-й армией генерал Дольман, не справившись с собственными нервами, скончался в ванной комнате. Его пост занял генерал войск СС Гаусер.

2 июля произошли дальнейшие перестановки. Рундштедт получил от своего фюрера благодарственное послание и был сменен генерал-фельдмаршалом фон Клюге, которого называли «умным Гансом» и которому хотелось заслужить еще приставку «победоносный»; к его фельдмаршальскому окладу была положена специальная прибавка в сумме двухсот пятидесяти тысяч имперских марок. Командующий танковой группой генерал Гейр фон Швеппенбург был заменен генералом Эбербахом.

Однако город Кан к этому времени вопреки всем английским планам продолжал оставаться в руках гитлеровцев. 4 июля канадцы предприняли наступление на аэродром Карпекье. Сама деревушка была без боя захвачена, однако, подойдя к аэродрому, канадские части были остановлены и не могли продвинуться дальше без соответствующей авиационной поддержки. Монтгомери получил приказ щадить собственные войска, не обращая внимания ни на какие тактические преимущества. Командующий бомбардировочной авиацией союзников обещал со своей стороны поддержку наступающим, однако на деле предпочел держать свои самолеты на безопасном расстоянии. Вечером 7 июня бомбардировщики союзников сбросили на северной окраине Кана две тысячи пятьсот тонн бомб. Однако части 1-го корпуса начали наступление на город лишь утром следующего дня. Когда стемнело, английская дивизия вышла своим левым флангом к северной окраине Кана, однако развалины домов в долине реки Орн не позволили танкам прорваться к мостам через реку.

Передовые наблюдатели из дивизиона Альтдерфера между тем сменили свой НП, расположившись в свежих бомбовых воронках. Командно-наблюдательные пункты, располагавшиеся в городе, были превращены в горы мусора, а огневые позиции батареям пришлось занять на противоположном берегу реки Орн и вести оттуда огонь на предельную дистанцию через весь город.

Альтдерфер предусмотрительно перенес свой КП на правый берег реки. Чтобы как-то поднять моральный дух своих подчиненных, он решил снабдить их специальными пакетами с продуктами, недостатка в которых вследствие уничтожающих налетов авиации противника не было. Эти пакеты под прикрытием темноты обер-ефрейтор Зеехазе и штабсцальмайстер Зомерфельд должны были доставлять на ОП.

Сегодня у Зеехазе был особенный день — так он, по крайней мере, сказал лейтенанту Тилю. Утром, когда два десятка четырехмоторных бомбардировщиков противника начали сбрасывать бомбы на руины города, все разбежались по бомбоубежищам. Вот тогда-то на глаза Зеехазе и попались несколько «ситроенов» темно-голубого цвета, из которых, словно крысы, повыскакивали эсэсовцы и попрятались в ближайшем подвале. Зеехазе бросил взгляд на бомбардировщики, на бомбоубежище, на «ситроены» и невольно задумался о своем будущем.

Когда вокруг начали рваться бомбы, он вскочил в одну из машин, включил зажигание и уехал. Вот эсэсовцы позлятся, когда вылезут из бомбоубежища и увидят, что их машины нет! Ему доставляло особое удовольствие представлять их рожи.

Через час с небольшим машина была перекрашена в серый цвет, на ней был обыкновенный номер, как у других машин вермахта.

Не долго думая, Зеехазе поехал на войсковой продовольственный склад, находившийся несколько южнее города. Таких, как он, там собралось несколько человек, и все они придерживались единого мнения: этот склад нужно либо взорвать, чтобы он не попал в руки противника, либо, и это была блестящая идея, — не скупясь, раздать продукты солдатам, которые не отказались бы набить пустые животы.

Зеехазе изложил свою идею упитанному ефрейтору, работавшему на этом складе. Ефрейтор, который был сантиметров на десять выше Зеехазе, начал что-то говорить о трусости и пораженчестве, на что Зеехазе ответил красноречивым жестом, покрутив указательным пальцем правой руки возле виска. Ефрейтору этот намек пришелся явно не по вкусу, и он со всего маху заехал водителю кулаком по физиономии.

Зеехазе, не долго думая, влепил оплеуху обидчику, а ударом в подбородок окончательно закрепил свою победу над «противником», после чего самовольно начал грузить в машину продукты, не обращая никакого внимания на поверженного ефрейтора.

Вечером, нагрузив свой «трофейный» «ситроен» шнапсом, сигаретами и продпайками для фронтовиков, Зеехазе как ни в чем не бывало поджидал штабсцальмайстера. Альтдерфер распорядился, чтобы продукты в первую очередь завезли на ОП 6-й батареи, то есть к Генгенбаху. При этом капитан начал подробно рассказывать, как туда проехать.

— Господин капитан, — не выдержал Зеехазе, — где я хоть раз побывал, туда и с завязанными глазами доберусь. — И он назвал несколько ориентиров, услышав о которых, командир полностью успокоился, поняв, что шофер не заблудится.

Обер-ефрейтор был, разумеется, рад вновь увидеть своего бывшего командира, который ему всегда нравился. Штабсцальмайстер Зомерфельд, нахлобучив на голову новехонькую, без единой царапины каску, взгромоздился на заднее сиденье, и они поехали.

Зеехазе сделал большой крюк, объехав город с юго-запада, где находились временные переправы через Орн и несколько железнодорожных переездов.

Вскоре они выехали на прямую дорогу. В ночном небе то и дело рассыпались осветительные ракеты всех цветов радуги, но впереди все было тихо и спокойно. Обер-ефрейтор успокоил цальмайстера, когда тот спросил, правильно ли они едут.

Вот на горизонте показался силуэт маленькой деревушки, от которой рукой подать было и до ОП. На дороге им стали попадаться машины, танки и самоходки, которые, как и они, ехали в полной темноте, не зажигая фар. Возле заборов стояли небольшими группами солдаты, тихо разговаривали о чем-то и курили.

«Неужели они едут вперед для того, чтобы сменить нас?» — мелькнула у Зеехазе мысль. Он продолжал ехать, спеша выбраться на окраину деревушки. Вдруг обер-ефрейтор обратил внимание на то, что у всех солдат, которые попадались ему на глаза, на головах какие-то странные, слишком плоские каски… Боже мой, да ведь это англичане!

Развернуться в обратном направлении оказалось делом нелегким, так как почти всю дорогу занял танк «кромвель». Но Зеехазе все же развернулся и двинулся обратно, проехав как ни в чем не бывало мимо двух английских самоходок. Цальмайстер от испуга свалился с сиденья машины и не поднимался до тех пор, пока они благополучно не выехали из деревушки.

В конце концов Зеехазе все же нашел позицию батареи Генгенбаха. Она располагалась совсем неподалеку от окраины города.

Обер-лейтенант очень обрадовался тому, что его артиллеристы получат шнапс и сигареты. В обратный путь он отправился с Зеехазе, стоя на подножке машины; доехал до штаба дивизиона и лично доложил Альтдерферу свои тактические соображения.

Утром 9 июля канадцы продвинулись до западной окраины города, в то время как английские патрули в северной части — почти до самого центра. Чтобы хоть как-нибудь прийти в себя, Зомерфельд принял одну за другой пять таблеток успокоительного. И в это же самое утро Альтдерфер продел в петличку Зеехазе, или, как выразился капитан, «своего смелого шофера», ленточку Железного креста второго класса, не без патетики проговорив при этом, что «своими героическими действиями он спас жизнь цальмайстеру и сохранил для вермахта машину, чем способствовал укреплению славной германской армии».

Стоя навытяжку во время процедуры награждения, Зеехазе думал: «Если бы я остался в деревушке, занятой противником, то не получил бы этого дрянного ордена». Однако Зеехазе прекрасно понимал, почему он не перебежал ни к англичанам, ни к американцам. Стоит ли из огня бросаться в полымя? У Зеехазе было вполне ясное представление о том, как и где он может быть полезен, если представится удобный случай. Да, если подобное произошло бы с ним на Восточном фронте, он, ни на минуту не задумываясь, перешел бы на сторону русских.

Все мосты в городе были взорваны, а правый берег реки буквально усеян подразделениями противника. Этим самым Монтгомери создал предпосылку для последующего вклинения в оперативную глубину гитлеровской обороны и захвата населенного пункта Фалез. Однако, несмотря на все попытки англичан, им все еще никак не удавалось овладеть аэродромами, расположенными вокруг Кана. Затяжные проливные дожди намертво сковали войска противника, лишив их возможности передвигаться, что сильно беспокоило командование союзников.

На северной окраине деревушки Кормель, расположенной чуть южнее Кана, в подвале полуразрушенного дома был оборудован узел связи дивизиона. Поскольку все проводные линии были нарушены, связь с батареями поддерживалась только по радио.

Лейтенант Тиль, постояв несколько секунд в нерешительности в коридоре перед КП Альтдерфера, направился вдруг на узел связи.

— Ну, как там дела на других фронтах? — переведя дыхание, спросил он у Рорбека.

— Мы и на других фронтах не можем похвастаться успехами, — пробормотал тот.

— А ну-ка покажи, что за сводку ты получил для передачи Альтдерферу? — протянул руку Тиль.

Рорбек вытащил из кармана сложенный в несколько раз листок бумаги и молча подал его лейтенанту.

Тиль прочитал:

«1 VII. На Центральном участке Восточного фронта наши войска продолжают вести тяжелые оборонительные бои. В городе Слуцк идут уличные бои.

2 VII. Город сдан. Наши части оставили город Бобруйск и отошли на заранее подготовленные позиции.

3 VII. В районе населенного пункта Осиповичи и в среднем течении реки Березина наши дивизии ведут ожесточенные бои с противником, стремящимся прорваться к Минску. Ожесточенные бои ведутся вокруг города Полоцк.

4 VII. Советские танковые части ворвались в Минск и успешно продвигаются на запад.

5 VII. С целью выравнивания линии фронта наши войска оставили город Ковель. Идут ожесточенные бои за город Молодечно.

7 VII. В районе населенного пункта Барановичи нашими войсками остановлены наступающие части противника, поддержанные танками.

8 VII. В ходе оборонительных боев частям противника нанесен большой урон в живой силе и технике. Наши части также понесли значительные потери… Противник наращивает удар на Вильнюс.

9 VII. В районе западнее Барановичей и Молодечно идет перегруппировка наших сил».

— Ну и как? — спросил Рорбек.

— Никогда раньше в сводках вермахта не сообщалось о том, что мы день за днем отходим. А русские предприняли новое крупное наступление на широком фронте и проводят его в чрезвычайно быстром темпе.

— Как только это возможно…

— Двадцать третьего июня русские наступали на Витебск, а буквально на следующий день это наступление разрослось до таких размеров, что велось уже на фронте шириной сто шестьдесят километров. Двадцать шестого числа Витебск был взят русскими, а днем позже — Могилев. А двадцать восьмого июня русские войска прорвали вторую линию нашей обороны на Днепре на участке шириной сто двадцать километров. Двадцать девятого июня русские предприняли штурм Бобруйска и в последний день месяца вышли к Березине, а в сводке говорится, что «нашими войсками остановлены наступающие части противника»! — выпалил Тиль.

— Мы повсюду едва-едва держимся.

Тиль согласно кивнул и, отдав сводку Рорбеку, вышел из помещения.

Рорбек через крохотное оконце смотрел лейтенанту вслед, пока его фигура не растворилась в завесе дождя.

Постепенно мысли об этой ненужной войне вытеснились из его головы не менее тревожными мыслями о Мартине… Он взял листок бумаги, чтобы написать письмо.

«Любимая! — писал он. — Сегодня исполнилось полтора месяца с того дня, когда я увидел тебя в первый раз. Или, вернее сказать, с того самого дня, когда ты впервые поцеловала меня. Мы с тобой были слишком недолго, слишком много времени было потеряно напрасно, а вместе с ним потеряна и частица возможного счастья, которого нам никто ничем заменить не сможет. Обо всем этом я тебе уже писал раньше — и во время переезда и сидя в окопе, но почему-то до сих пор не получил от тебя ответа. Хотя это и неудивительно, если учесть сложившуюся здесь обстановку.

Когда же мы с тобой последний раз виделись? Я уже не знаю. То ли прошло три недели, то ли целых три года… А иногда мне кажется, что все это было в другой жизни. Да, в ту нашу с тобой ночь мое прежнее существование осталось где-то позади. Стоило появиться тебе, любимая, и я стал совершенно иным. В моей прежней жизни, до встречи с тобой, я дорожил своим пистолетом, мечтал о часах с секундомером. Так было до тех пор, пока мой товарищ Зеехазе не открыл мне глаза. Тогда я приехал в Нарбонн, к тебе…

Я думал, что между мной и Хинрихом Тилем произойдет размолвка. Но он тогда правильно думал, он не хотел, чтобы ты принадлежала кому-нибудь другому, а я, ослепленный ревностью, ничего не видел и был к нему несправедлив.

Я мог бы долго писать о том, что имеет непосредственное отношение к нам обоим… И почему только подчас бывает так трудно сказать другому человеку: «Я люблю тебя!» Да, Мартина, я тебя люблю! Люблю очень сильно. И почему только я не сказал тебе этих слов, когда мы лежали на берегу моря, не сказал прежде, чем ты начала читать свое письмо? Однако я сказал об этом при нашей очередной встрече. И когда я очутился в вагоне, который увозил меня от тебя, я был рад, что сказал тебе эти слова. Когда-то мне еще удастся повторить их тебе?

Мартина, любимая, помни, что я тебя очень люблю.

Твой Ганс».

Заклеив письмо, Рорбек вдруг подумал: неужели Тиль, Генгенбах и Эйзельт так же часто, как и он, думают о том, что им не удастся никогда вернуться домой? Чем дольше он находился на передовой, тем чаще приходила ему в голову эта мысль, удручавшая его. И как Рорбек ни старался представить себе Мартину рядом с собой, она все равно оставалась где-то далеко.

К 17 июля Роммель создал восточнее реки Орн оборонительную полосу довольно большой глубины, решив, что противник предпримет попытку прорыва именно на этом участке. На обратном пути из штаба танковой группы «Запад» машину, в которой ехал Роммель, обстреляли истребители. Шофер фельдмаршала был смертельно ранен. Машина потеряла управление и врезалась в дерево. Роммель получил сотрясение мозга. Генералу Клюге пришлось принять на себя командование группой армий «Б».

На рассвете началась операция «Гудвуд». Земля на участке между населенными пунктами Кан и Троан содрогнулась от бомбовых взрывов. За четыре часа, пока продолжалась бомбардировка, было сброшено 2700 бомб. С лица земли в этом районе было стерто буквально все: деревни, леса, люди.

Вслед за этим бомбардировке подверглась железнодорожная линия на участке Кан — Вимонт. Однако, несмотря на это, 11-я британская танковая дивизия была остановлена, потеряв на поле боя сто двадцать шесть танков, то есть половину боевых машин.

За ночь немецкие солдаты разобрали завалы на улицах Кана и заняли высотки возле населенного пункта Бургебю. Передовые артиллерийские наблюдатели 2-го артдивизиона тоже выдвинулись на высотки, а огневые позиции находились в районе Гарсель, Секевиль.

20 июля 1944 года на море разразился сильный шторм. Все побережье Нормандии оказалось затоплено водой. Равнина южнее Кана превратилась в настоящее болото. На этом, собственно, и закончилась операция «Гудвуд», в ходе которой была захвачена всего лишь узкая полоска земли в несколько километров. Из-за сильного шторма в результате этой операции удалось всего-навсего расширить плацдарм восточнее реки Орн до двадцати километров вместо запланированного выхода к Парижу.

А в это же самое время Советская Армия предприняла новое крупное наступление на широком фронте от Чудского озера до Галиции. Линия немецкой обороны была глубоко взломана на участке пятьсот километров, двести пятьдесят тысяч квадратных километров советской земли освобождено от гитлеровских оккупантов. С начала наступления, то есть с 23 июня, в полосе наступления погибло пятнадцать гитлеровских генералов, а двадцать шесть генералов были захвачены в плен. Советские танковые части вышли к окраинам Бреста и Гродно.

20 июля полковник Клаус фон Штауфенберг, находившийся в ставке фюрера, подложил ему под стол портфель с миной, которая взорвалась в 12 часов 50 минут.

«Дворцовый переворот», скрытый от народных масс, никаких результатов не дал, он лишь свидетельствовал о наличии серьезного кризиса среди правящих кругов. Верхушка, прежде всего военная, в самый последний момент решила перейти из лагеря ярых защитников нацизма в лагерь оппозиции, которая намеревалась покончить с Гитлером, с тем чтобы с помощью военной диктатуры сохранить германский империализм, но уже без фюрера. Внешняя политика должна была остаться по-прежнему агрессивной, нацеленной на продолжение войны против Советского Союза.

Правда, были среди заговорщиков и идеалисты, придерживавшиеся иных взглядов. Однако таких было совсем немного. Штауфенберг преследовал, например, следующие цели: установление контактов с коммунистическим движением Сопротивления, построение нового общественного порядка, во главе которого должен стоять рабочий класс; внешняя политика строилась на необходимости прекращения войны на всех фронтах и установления добрососедских отношений с Советским Союзом.

Фашистский террористический аппарат, созданный в первую очередь для борьбы с коммунистами, начал действовать против оппозиции в собственных рядах.

Ночью в Берлине была казнена небольшая группа заговорщиков, которые пострадали из-за своих собственных ошибок. Одни из заговорщиков были расстреляны специальной командой, другие, как, например, генерал Бек, покончили жизнь самоубийством. С целью перекрытия всех лазеек Гиммлер был назначен командующим армией резерва.

Группа офицеров-заговорщиков, находившихся во Франции, действовала в соответствии со взглядами большинства заговорщиков, а именно: стремилась ускорить открытие второго фронта, создать союзникам возможность беспрепятственно войти в Берлин и, обеспечив таким образом свои тылы, все силы бросить на борьбу против Советской Армии. Господа заговорщики, носившие на плечах золотые погоны, выбрали для себя паролем следующие слова; «Генеральский мир».

Переговоры о возможности заключения сепаратного мира с западными державами велись в Мадриде и Швейцарии со специальными уполномоченными шефа американской разведки в Европе Аллена Даллеса, который со своей стороны послал в Вашингтон закодированную телеграмму следующего содержания:

«В случае создания блока на западном фронте германские войска будут планомерно отходить. Одновременно с этим наиболее боеспособные дивизии будут переброшены на Восток».

В оккупированном гитлеровцами Париже засело две тысячи вооруженных до зубов сотрудников СС, СА и гестапо. Их штаб-квартира находилась на авеню Фош, которое вело к площади Звезды, к Триумфальной арке и могиле Неизвестного солдата. Их руководитель, генерал СС Оберг, располагался на Рю-де-Канн.

Глава путчистов во Франции генерал фон Штюльпнагель оборудовал свою служебную резиденцию в отеле «Мажестик» на Рю-де-Перуз, неподалеку от Триумфальной арки, а жил в отеле «Рафаэль» на авеню Клебер, которое соединяет площадь Звезды с площадью дю Трокадеро. Вечером 20 июля Штюльпнагель тщетно пытался склонить командующего немецкими войсками на западном фронте на сторону заговорщиков. Командующий поначалу был не против этого предложения, но только при условии, если диктатор действительно окажется умерщвлен. Однако Штюльпнагель уничтожил за собой все мосты прежде, чем приехал к Клюге в Ла Рош. Военный комендант Парижа генерал фон Бойнебург-Ленгсфельд незадолго до полуночи безо всякого кровопролития силами моторизованного полка занял штаб-квартиру войск СС. Всем сотрудникам штаба Оберга пришлось познакомиться с военной тюрьмой в Фресне. В числе арестованных оказался и штурмбанфюрер Курт Дернберг, от заносчивости которого не осталось и следа, стоило ему только очутиться в камере-одиночке.

Сам Оберг был арестован генерал-майором Бремером, который и препроводил его в первоклассный отель «Континенталь», расположенный на Рю де Кастильон. Рядовым эсэсовцам, а таких набралось две тысячи, представители командования вермахта во Франции ничего плохого не сделали, препроводив их всех в форт де л’Эст. И все это произошло без единого выстрела.

В первые часы 21 июля Штюльпнагель, так и не добившись результатов, вернулся из штаб-квартиры Клюге в отель «Рафаэль». После краха всех акций заговорщиков в Берлине ему ничего не оставалось, как отступить, и он начал с того, что приказал выпустить на свободу всех арестованных сотрудников СС, СА и гестапо.

Дернберг, когда ему предложили покинуть камеру, наотрез отказался, побаиваясь, как бы это не кончилось его убийством «при попытке к бегству», но всем арестованным были даны гарантии полной безопасности.

А несколько позднее в просторном холле отеля «Рафаэль» собрались все высокопоставленные особы: Штюльпнагель со своим штабом, Оберг со своими людьми и адмирал со своими. После недолгих переговоров остановились на том, что происшедшее надо рассматривать как своеобразную «учебную тренировку». В тот же день, 21 июля, в парижских газетах, выходивших на немецком языке, уже было помещено соответствующее коммюнике по этому поводу.

И сразу же вслед за этим в воздух взлетели пробки от шампанского, раздался звон бокалов, зазвучали многочисленные тосты за обновление Германии.

А в 9 часов утра раздался телефонный звонок: Штюльпнагеля срочно отзывали в Берлин. Неподалеку от Вердена на него было совершено покушение, но неудачно. Штюльпнагель был арестован и посажен в тюрьму. А несколько позднее в Берлин был отозван и Клюге. По дороге в столицу, недалеко от Меца, он принял яд.

Еще до обеда генерал Круземарк позвонил в Растенбург в ставку Гитлера, чтобы засвидетельствовать свою преданность фюреру в борьбе против англо-американских плутократов. Генерал заявил, что всегда будет там, куда его пошлет фюрер, и с еще большим рвением будет выполнять его волю и желания. А к моральным ничтожествам, какими являются заговорщики, он испытывает отвращение и глубоко убежден, что подобные явления нужно выжигать каленым железом.

С тайным удовлетворением Круземарк вспомнил, что свои «демократические» взгляды он высказывал всего один раз, да и то Альтдерферу, кроме которого никто ничего подобного от Круземарка не слышал и потому не может прибрать его к рукам. Начиная с этого дня генерал очень редко вставлял в глаз монокль, чтобы его, чего доброго, по ошибке не приняли за представителя «заговорщического фронта», членами которого были в основном потомственные дворяне.

Вскоре Гитлер выступил по радио с речью:

«…Я глубоко убежден, что ликвидация этой малочисленной клики предателей и заговорщиков будет способствовать созданию в тылу фатерланда атмосферы, в которой так нуждаются наши солдаты, сражающиеся на фронтах… — И заверил радиослушателей: — На этот раз мы с ними рассчитаемся так, как у нас принято…»

Гестапо обнаружило списки с фамилиями тех, кто должен был войти в состав руководителей германского рейха после сформирования нового правительства. В замке, где должна была происходить казнь заговорщиков, в потолок ввинтили крючья, какими обычно пользуются на бойнях: палач сразу же понял указание фюрера о том, что мятежники должны умереть, как скот…

Штурмбанфюрер Дернберг тоже намеревался посчитаться кое с кем за неудавшееся приближение к новым властителям, за страх, который он пережил, сидя во французской тюрьме, за личное оскорбление, нанесенное ему…

Чем больше он думал, тем яснее понимал, что в связи с покушением на фюрера должен вытащить на свет божий нечто сенсационное, до сих пор еще не известное образованному в Берлине так называемому «Спецштабу по делу о 20 июля», что пришлось бы ему по вкусу и из чего можно было бы извлечь для себя кое-какие выгоды. На твердый успех в этом Дернберг мог надеяться, только заручившись поддержкой Грапентина, который хорошо знает людей, стоящих значительно дороже, чем Мойзель, Круземарк или им подобные.

Обрадовавшись тому, что находится перед значительными событиями, Дернберг, однако, не забыл послать своему покровителю из Гамбурга очередную месячную «норму» хорошего французского вина. Вскоре Дернбергу стало известно, что события 20 июля довольно-таки запутали командующего Гамбургским военным округом.

В числе первых он получил указание, подписанное генерал-полковником Фроммом, арестовать местных руководителей СС, нацистской партии и полиции. Выполняя это указание, он обзвонил по телефону этих господ и попросил их прибыть к нему на «совещание» к 19 часам. Но за это время по радио передали выступление Геббельса, который заявил, что фюрер нисколько не пострадал при покушении. Командующий округом оказался в глупом положении. И тут он получил телеграмму из Берлина с Бендлерштрассе совершенно иного содержания:

«Все заверения о том, что фюрер жив, ложны. Необходимо немедленно выполнить все отданные ранее приказы. Фон Штауфенберг».

Однако приказы эти, исполнить которые предписывалось незамедлительно по получении закодированного сигнала «Валькирия», были довольно неприятными. Указания оперативного характера на случай чрезвычайного положения, например высадки на побережье десанта противника, до сих пор хранились в несгораемом сейфе, а сейчас он носил их в кармане френча. Он перечитал все эти указания. По получении пароля «Валькирия» генерал, как командующий округом, был обязан немедленно дать приказ войскам занять наиболее важные города, радиостанции, телефонные станции, электростанции. Затем он должен был ждать последующих приказов из Берлина. Но получить приказ об аресте гауляйтера и других высокопоставленных нацистских функционеров? Высокопоставленных офицеров СС и шефа полиции? А если это привлечет слишком большое внимание?

Новая телеграмма, на этот раз из штаб-квартиры фюрера, ориентировала его в прямо противоположном направлении:

«Фюрер жив и невредим. Все приказы с Бендлерштрассе не выполнять. Генерал Бургдорф».

Командующий военным округом снова любезно разговаривал с коллегами из СС, местного руководства партии и полиции, а спустя несколько минут они были распущены по домам.

В то время как на побережье канала между Гавром и Антверпеном по-прежнему находились восемнадцать дивизий в ожидании основной высадки вражеского десанта именно на этом участке, в то время как обе германские армии, находившиеся в Нормандии, только за период с 6 по 23 июля потеряли 116 863 человека убитыми, ранеными и пропавшими без вести, Дернберг раздумывал над тем, есть ли ему смысл немедленно ехать к Грапентину.

Он внимательно изучил положение на фронте и понял, что американские войска уже действуют в западной части полуострова Котантен, развивая наступление в южном направлении, в то время как войска Монтгомери на восточном фланге, по сути дела, топчутся на месте. Следовательно, поездка на передовую, в район юго-западнее Кана, в настоящий момент, по его мнению, не была связана с чрезмерным риском, зато обещала признание начальства в Париже и одновременно возможность извлечения определенных выгод, особенно если он вернется с ценным материалом, в котором в данное время столь большая нужда.

В ту же ночь Дернберг выехал из Парижа, приказав Штернхальтеру гнать машину как можно быстрее. Когда они достигли прифронтового района, он предложил водителю ехать поосторожнее.

А дождь все лил как из ведра вот уже четвертые сутки подряд.

Генерал Круземарк, желая избежать возможных неприятностей, еще в июне известил полковника Шнайдевинда из главного управления кадров о том, что у него стало побаливать сердце, да и давление далеко не в норме и что он, следовательно, в интересах здоровья не прочь получить должность где-нибудь в более спокойном месте, где расквартированы войска вермахта и где он сможет дольше служить фюреру. Его телефонный разговор 21 июля с заверением верности верховному главнокомандующему нашел отражение в личном деле генерала, которое вели в отделе у Шнайдевинда. Гестапо не было известно что-либо предосудительное в политических взглядах генерала, вот почему Шнайдевинд по телефону лично сообщил Круземарку, что в такой прекрасной стране, как Дания, имеется очень приятное местечко, заняв которое, генерал сможет подлечить свое пошатнувшееся здоровье.

Круземарк нашел это предложение превосходным и сразу же стал собираться к новому месту службы, объезжая части, с которыми решил попрощаться. Последним он посетил свой родной, как он все еще выражался, артиллерийский полк.

Во время приезда генерала в полк Мойзель находился на позициях передовых артиллерийских наблюдателей на высотках, чтобы подготовить данные для создания новых участков НЗО. Генерала встретил Грапентин, и ему, как заместителю командира полка, Круземарк официально сообщил, что получил из ставки строжайший приказ о перемещении и только привычка к железной дисциплине не позволяет ему, к сожалению, и дальше выполнять свои обязанности здесь, особенно сейчас, после того как кучка честолюбивых узурпаторов покушалась на жизнь и здоровье фюрера. Далее генерал попросил Грапентина передать господину подполковнику свои наилучшие пожелания и тому подобное.

Капитан Грапентин, бледный и изнервничавшийся за последние дни, пообещал выполнить все пожелания Круземарка. Генерал выразил желание попрощаться со своим верным соратником и боевым другом Альтдерфером. Нужно позвонить во 2-й артдивизион и предупредить Альтдерфера о его приезде, а они с Грапентином сейчас же выедут на огневые позиции дивизиона по какой-нибудь дороге, за которой не так пристально следит противник.

Альтдерфер ожидал генерала в глубоком подвале, в котором было зажжено столько фонарей, что такое освещение могло украсить алтарь любого собора. На столе стоял великолепный пурпурно-красный кальвадос, лежали сыр, ветчина, жареное мясо. Все эти яства, взятые из крестьянского дома, покинутого хозяевами, были выставлены на стол, чтобы скрасить проводы господина генерала.

В убежище кроме Альтдерфера находились Тиль, Генгенбах и недавно назначенный командиром 4-й батареи Клазен. Ждали, что вот-вот подъедет и Эйзельт. Едва генерал с Грапентином вошли, началась пьянка.

Круземарк вспомнил о старых добрых временах, когда они воевали на Восточном фронте. Взгляд его остановился сначала на Альтдерфере, затем на Генгенбахе, которые уже тогда служили у него в полку. Генерал упомянул о том, что и другие господа из присутствующих тоже исправно выполняли свои обязанности перед фатерландом, вспомнил о себе, но, разумеется, умолчал о том, как на несколько недель неизвестно куда и почему исчез с передовой Грапентин. Позже выяснилось, что эти несколько недель Грапентин провел в тылу; так, по крайней мере, было записано у него в личном деле.

Затем Круземарк начал описывать Данию, объясняя, что это за страна, чем богата, не забыв сказать о датских сырах и молочных коровах; разумеется, мельком упомянул и двуногих ее обитателей.

— Большинство людей, — продолжал захмелевший генерал, — купаются там в море голышом. Это на руку мужчинам, господа! — Шрам на его щеке побагровел, мешки под глазами набрякли. — Ваше здоровье, господа! — И генерал залпом осушил свой бокал.

Генералу вдруг захотелось музыки. Включили радиоприемник, нашли музыку. Это были венгерские танцы. Командир дивизии встал, держа бокал с вином на уровне груди, другую руку он поднял вверх, словно в ней были невидимые кастаньеты. Согнув ноги в коленях, он покачивал бедрами в так музыке. Выпив бокал вина, тут же дал наполнить его снова. Потом влез на стол и, громко крикнув по-венгерски «Эльен!», так как в этот момент из приемника полились звуки чардаша, пустился в пляс между стаканами и тарелками.

— Мы восточные рыцари! — выкрикнул Круземарк, покачивая плечами и кружась в танце.

И здесь взгляд генерала снова остановился на бароне Грапентине.

«Трус, — подумал генерал о бароне. — Нажил много денег, но не приобрел в России почти никакого опыта».

Альтдерфер и Нойман смеялись от души, поглядывая на танцующего генерала, и аплодировали ему. Многим пришла в голову мысль, что, пока они тут веселятся, их каждую минуту подстерегает смерть, которая так же мало считается с ними, как и генерал со своими офицерами.

Грапентин сидел неподвижно, словно каменный. Генерал, радовавшийся тому, что ему удалось бежать от катастрофы в Нормандии в Данию, был для него своеобразной прелюдией близкого конца. Прошлой ночью Грапентин разговаривал кое с кем по телефону и узнал, что все его друзья, входившие в непосредственное окружение Штюльпнагеля, отозваны из Парижа. Следовательно, жернова мельницы уже начали перемалывать сторонников заговора, всплывают все новые и новые имена тех, кто хотел устранить фюрера. Очередь может дойти и до него, Грапентина, если он уже давно не попал в ловушку.

Капитан встал и, отдав честь все еще продолжавшему танцевать генералу, вышел, никем не сопровождаемый, из подвала на воздух.

Круземарк ловко спрыгнул со стола, поправил на шее Рыцарский крест, словно подчеркивая этим, что с данной минуты он перестает быть простым гулякой и снова становится генералом.

— Я хотел с вами кое о чем поговорить, — сказал он, обращаясь к Альтдерферу, и, дождавшись, пока остальные выйдут из помещения, продолжал: — Само собой разумеется, мой дорогой Альтдерфер, я и вас вытащу из этой дыры, как только буду иметь под ногами твердую почву.

Командир дивизиона почтительно поблагодарил генерала Круземарка, вспомнив, что нечто подобное он уже слышал от него в декабре сорок третьего года, когда Альтдерфер сидел в вагоне третьего класса на сортировочной станции Кракова. «Само собой разумеется, Альтдерфер, — сказал ему тогда Круземарк, — я и вас вытащу отсюда. Думаю, что, оказывая друг другу помощь и содействие, мы с вами благополучно переживем остаток войны». Он тогда именно так и сказал Альтдерферу…

В конце концов Зеехазе отвез генерала в штаб дивизии, где тот должен был временно передать командование дивизией своему первому заместителю подполковнику фон Венглину и заняться укладыванием чемоданов. Круземарка беспокоило только одно: как можно скорее в Данию! Он нисколько не интересовался тем, кто после него примет командование дивизией.

Приехав на огневую позицию артиллерийского полка, Дернберг, к своему удивлению, увидел на КП подполковника Мойзеля, который, в свою очередь заметив штурмбанфюрера, покраснел как рак.

— Можно подумать, что вы приехали сюда по поручению господина Вестендорфа, — высказал Мойзель свое предположение.

— У нас с гестапо строгое разграничение обязанностей, — усмехнувшись, ответил Дернберг и добавил, что он, разумеется, знаком с партайгеноссе Вестендорфом, однако отнюдь не думает, что ему удастся встретиться с ним в ближайшее время, да еще на передовой.

У Мойзеля словно камень свалился с плеч. Подполковник сразу же предложил выпить за встречу, но Дернберг отказался, сославшись на нехватку времени. Ему не терпелось поскорее увидеть капитана фон Грапентина. Мойзель развернул карту и показал место, где должен был находиться капитан, а затем снова углубился в изучение плана огня.

Дернберг вышел из КП, злорадно думая: «Пока ты существуешь, ты находишься в моих руках, однако сначала у меня запоет мой друг Грапентин».

Дернберг дал знак шоферу, чтобы тот подогнал машину, и не заметил, как мимо, затаив дыхание, бесшумно проскользнул майор Пфайлер.

«Дернберг здесь! — испуганно пронеслось в голове Пфайлера. — Мой дивизион РГК полностью разгромлен, жалкие остатки людей разлетелись кто куда. И вот он снова разыскал меня! Нашел даже в этом артполку, куда я попал совершенно случайно. Теперь он мне припомнит орудия, которые в свое время я приказал взорвать под Смоленском! И дезертира Баумерта. И позицию, которую я самовольно оставил под Уистреамом…» В ушах у Пфайлера зашумело.

Увидев, что Дернберг сел в машину и уехал, Пфайлер пошел к Мойзелю, чтобы доложить ему обстановку.

Тем временем машина с Дернбергом мчалась по полевой дороге. Неподалеку от НП 2-го артдивизиона шофер загнал машину в густые заросли кустарника. Двести метров, которые оставались до НП, Дернберг прошел пешком. На передовой было тихо.

— Командир артдивизиона проводит совещание с командирами батарей, — как-то совсем не по-военному сообщил Дернбергу радиотехник Рорбек.

— А как пройти к капитану Грапентину?

— К капитану фон Грапентину? — уточнил Рорбек. — По этой тропинке как раз выйдете на ОП шестой батареи. Идите все время по ходу сообщения, а чтобы не заблудиться, держитесь красного телефонного провода: по нему и придете, куда вам нужно, — как можно услужливее объяснил Рорбек, подумав, какая нелегкая занесла этого охотника за людьми к ним в дивизион.

Дернберга охватила дрожь, какая обычно охватывает стрелка при приближении к дичи. Сегодня ему пришлось многое увидеть: и развалины Кана, и высотки, занятые артиллерийскими наблюдателями, и пожарища на месте деревень. Все это результаты английских бомбардировок. Штурмбанфюрер содрогнулся при одной только мысли, что где-то совсем рядом находится противник, хотя его сейчас и не видно.

На Грапентина Дернберг натолкнулся неожиданно: тот без шапки, портупеи и оружия сидел на пеньке, изучая карту.

— Курт! Вот это сюрприз! — удивился Грапентин и лениво кивнул головой.

— Хассо, тебя все время приходится разыскивать только на передовой. Разве мы с тобой в Нарбонне так договаривались?

— Противник производит перегруппировку сил, — заметил Грапентин и показал на видневшееся вдали густое облако пыли.

— Да ну? — испуганно удивился Дернберг. — Уж не хочешь ли ты сказать, что они сейчас начнут наступать?

— Сначала они подтянут новые танковые подразделения, чтобы в любую минуту быть в состоянии перейти в наступление.

— А с какой целью?

— С целью разгромить или отбросить наши скудные танковые силы, которые находятся на участке между Каном и полуостровом Котантен, и создать тем самым благоприятные условия для прорыва американцев.

— Для прорыва?

— А ты в этом сомневаешься? О Котантене в ближайшие часы вряд ли пойдет речь.

— А здесь что делается? — поинтересовался штурмбанфюрер.

— Здесь мы относительно сильны. Правда, нет сплошной системы окопов, зато все опорные пункты увязаны в единую систему огня. Здесь довольно много зенитных орудий, которые после сдачи Кана оказались ненужными и теперь успешно используются для стрельбы по наземным целям. Пойдем, сам посмотришь.

Пройдя метров четыреста, Грапентин залез в неглубокий окопчик.

— Слева от нас стоят два станковых пулемета, а правее, метрах в пятидесяти, ПНП шестой батареи. Прямо перед нами уже ничего нет, только противник.

Дернбергу стало не по себе, хотя впереди никого не было видно. Да англичане, даже если бы захотели, все равно не смогли бы так быстро добраться сюда. Выезжая из Парижа, Дернберг и не предполагал, что может оказаться на переднем крае, что, имея за спиной передовые пулеметы, будет так бездумно подставлять свой лоб противнику.

Со стороны ничейной земли доносился сладковатый запах разлагавшихся на солнце трупов. Откуда-то издалека долетал приглушенный гул сражения.

— Как поживает наш общий друг Тиль?

— Жив пока, — лаконично ответил капитан.

— А что ты скажешь относительно истории с Дениз?

— Это или галлюцинация Тиля, или слепой случай.

— А ты не допускаешь, Хассо, что она может здесь действовать?

Грапентин пожал плечами, сосредоточив внимание больше на местности, чем на вопросе Дернберга.

— А Альтдерфер?

— Ничтожный кретин!

— Как ты пережил события двадцатого июля?

— Носом в дерьме. Противник начал в тот день операцию «Гудвуд», как нам стало известно из захваченных документов. Затем начался невиданный шторм на море… Словом, кругом одна грязь…

— Ну а дальше что?

— А дальше, как выразился сам фюрер: «Мне повезло избавиться от ужаса, который представлял опасность не для меня, а для всего германского народа. И в этом я вижу руку провидения, которая указывает мне, что я и впредь должен и буду делать то, что делал до этого». Разве это не так?

— Я тоже так думаю.

— Я очень рад, Курт, говорить об этом с человеком, который думает точно так же, как и я.

Дернберг кивнул:

— Да. Со мной ты можешь быть вполне откровенным. Но мы и раньше ничего не скрывали друг от друга.

— Никогда меня не обуревали такие сомнения, как в тот момент, когда стало известно, что он не погиб от взрыва.

Штурмбанфюрер чувствовал, что такое признание нельзя понимать как-то иначе, чем оно было сказано.

— Я боюсь, что мы сидим не на месте, — глухо проговорил он.

— По крайней мере, я в этом полку.

— Ты полагаешь, в твоем окружении есть люди, которые думают так же, как и ты?

— В полку я таких людей не знаю.

— А Мойзель?

— Он молчит.

— А Круземарк? — не отступался Дернберг.

— Он позвонил в «Волчье логово» и заверил сидящих там в своей верности.

— А в Париже?

— И там все думали так же.

— Ты полагаешь?

— Ты ведь приехал из Парижа, тебе лучше знать, кто там как думал. Тысячи людей думали точно так же, как ты и я.

— Можешь назвать новые имена?

Грапентин смерил Дернберга долгим внимательным взглядом, посмотрел ему в лицо, затем перевел взгляд на погоны с четырьмя серебряными звездочками. У него было такое ощущение, будто он медленно выходит из какого-то оцепенения. «Даже если бы я знал новые имена, то тебе их ни за что не назвал бы…»

Бледное лицо Дернберга выглядело испуганно. Он чувствовал, что окончательное слово сказано. Пальцы у него дрожали, но он продолжал:

— Я понимаю, что сейчас речь идет о человеческих жизнях, и будет небесполезно… Может, лучше поговорим об этом вечером в твоем бункере…

— Я полагаю, ты приехал сюда, чтобы предупредить меня, Курт, хотя я уже предупрежден. Запомни: сегодня вечером меня в моем бункере уже не будет.

— Почему? Ты хочешь уехать отсюда?

— Напротив.

— А что же — решил перебраться на другой фронт?

— Это единственное, что мне осталось. Не думай только, что ты со своими связями можешь спасти меня.

Дернберга охватил прилив злости: «Выходит, этот благородный господин не хочет по доброй воле назвать мне нужные фамилии. Ну ладно, придет время — и эти фамилии сами слетят у тебя с языка…»

— Хассо, почему ты решил от всего отказаться только из-за того, что совершил одну ошибку? — спросил он, сладко улыбаясь, а сам подумал: «И зачем только я оставил Штернхальтера у машины? Вдвоем мы бы его тут оглушили и, не вызывая подозрений, забрали с собой».

— Отказаться? Не об этом речь. Это был последний шанс. Сейчас мы уже не сможем на требование западных союзников русских выступить со своим предложением, которое нанесло бы ущерб только красным.

— Если ты мне доверяешь, могу тебя заверить, что я в состоянии обезопасить тебя со всех сторон, — пообещал Дернберг.

Однако капитан никак не отреагировал на это обещание. Он думал над тем, как бы ему поосторожнее сформулировать свою мысль. «Тогда-то ты и расправишься со мной и с другими», — подумал капитан. Разломав пополам веточку, которая была у него в руках, он встал и сказал:

— Поступай и впредь, как и до этого… — На лице Грапентина застыло презрение.

Дернберг вынул из кобуры пистолет:

— Ты пойдешь со мной!

— Ошибаешься. — Грапентин усмехнулся.

— Тогда я тебя собственноручно прикончу на месте!

— Не затрудняй себя!

Не вынимая рук из карманов, капитан Грапентин шел, не оглядываясь, с каждым шагом приближаясь к позициям канадцев.

Штурмбанфюрер медлил, понимая, что труп капитана ему ни к чему, разве что утолит его злобу. Когда Грапентин отошел от него шагов на пятнадцать, Дернберг прицелился и выстрелил.

Однако капитан как ни в чем не бывало медленно шел дальше, словно демонстрируя, что привык и не к такой стрельбе.

Из полуразрушенного окопа показались две головы: ефрейтора и обер-лейтенанта, которых потревожил выстрел.

— Халло! Стреляйте в него, это перебежчик! Это изменник! — заорал Дернберг.

Оба посмотрели на человека без головного убора, идущего во весь рост по ничейной земле, потом на эсэсовского офицера и не спеша подошли ближе.

Штурмбанфюрер подбежал к ним и закричал:

— Стреляйте же наконец!

Ефрейтор снял с плеча карабин.

— А почему, собственно, нужно в него стрелять? — спросил обер-лейтенант. — Почему вы просто не позовете его назад?

— Грапентин! Вернись! — крикнул Дернберг. — Вернись, тебе говорят!

Грапентин остановился и обернулся. До него было не более двадцати шагов.

Тогда эсэсовец вырвал из рук ефрейтора Мюнхофа карабин и, вскинув его к плечу, выстрелил.

Капитан вздрогнул, словно его слегка ударили в грудь.

Штурмбанфюрер отвел затвор и, выбросив стреляную гильзу из ствола, послал в него новый патрон.

В этот момент обер-лейтенант Генгенбах толкнул эсэсовца под руку: выстрел пришелся в воздух. Мюнхоф выхватил у Дернберга карабин и быстро побежал к своей ячейке.

Грапентин, собрав последние силы, сделал несколько шагов. Вот он упал на колени, пополз на четвереньках и свалился на землю…

Англичане, видимо испугавшись возможной атаки на их позиции, внезапно открыли огонь. Узкая полоска ничейной земли вмиг превратилась в сущий ад.

— Обер-лейтенант Генгенбах, вы хотели помочь дезертиру перебежать на сторону противника и помешали мне выполнить свой служебный долг! — Выкрикнув эти слова, Дернберг бросился в укрытие, оставив Генгенбаха в недоумении относительно того, откуда этот незнакомый эсэсовский офицер знает его фамилию.

А на ничейной земле мучился капитан Хассо фон Грапентин. Пуля, задев позвоночник, вызвала паралич нижней части тела. Однако никто не мог подойти к капитану и подобрать его: мешал ураганный огонь противника.

Генгенбах отчетливо видел капитана в свой бинокль. Несколько раз он брал в руки карабин ефрейтора Мюнхофа, прицеливался в корчившегося от боли капитана, но снова клал карабин на бруствер окопа, хотя ему достаточно было только пошевелить пальцем, чтобы прекратить страдания несчастного.

«Что подумает обо мне этот молодой солдат? — мелькнула у него мысль. — Он и так едва жив от страха!»

Когда совсем стемнело, Генгенбах но-пластунски подполз к начальнику штаба полка, хотя огонь противника еще не прекратился.

Капитан смотрел на него своими большими светло-голубыми глазами. Он был мертв.

В убежище Альтдерфера, когда Дернберг вошел туда, находился лейтенант Тиль, пришедший получить новый приказ.

— Прошу прощения, капитан, мне необходимо поговорить с вами с глазу на глаз… — Штурмбанфюрер бросил беглый взгляд на Тиля и кивнул в его сторону так, будто не знал его и, уж конечно, никогда не пил с ним шампанское в Париже.

— Можете говорить спокойно, штурмбанфюрер, — сказал Альтдерфер, чувствуя, что от этой беседы с глазу на глаз ничего хорошего быть не может.

Дернберг пожал плечами:

— Немедленно сообщите подполковнику Мойзелю, что его начальник штаба убит при попытке перебежать на сторону противника. Он принимал участие в подготовке покушения на фюрера.

«Такое возможно, — подумал Альтдерфер. — Но, быть может, не так уж плохо, если Грапентин убран с моего пути». И спросил:

— А где он сейчас… находится?

— На ничейной земле, перед огневой позицией шестой батареи.

— Об этом кто-нибудь знает?

— Да, ваш обер-лейтенант Генгенбах. К слову, он пытался оказать помощь изменнику.

Альтдерфер сразу же сообразил, что будет уместно сейчас что-нибудь приписать Генгенбаху, поэтому сказал:

— За ним такое замечается уже не первый раз. На Восточном фронте у него из батареи к русским перебежал один артиллерист, который, как позже выяснилось, оказался коммунистом.

— Я был другом вашего брата Виланда, — сказал он.

«Этого еще не хватало!» — мелькнуло у Альтдерфера. Он спросил:

— А как ваша фамилия?

— Дернберг. Курт Дернберг.

Альтдерфер задумался, потом сказал!

— Да, партайгеноссе Дернберг! Я вспомнил, вспомнил… У нас с вами была общая заинтересованность в одном процессе. — Альтдерфер вспомнил, как год назад он излил всю свою ненависть на обер-лейтенанта Хельгерта. Теперь он удачно отделался от нелюбимого им Грапентина. А тут судьба вручает ему в руки оружие против Генгенбаха, само присутствие которого невольно напоминает ему о Хельгерте, как, например, вид Рорбека неприятно напоминает о Мартине, с которой он так опростоволосился. Вот подходящий случай избавиться от Генгенбаха, пока этого не сделали за него агенты СД.

«Грапентин говорил мне, что выступает за устранение фюрера, — думал в это время Тиль. — А сейчас Грапентина самого устранили его же коллеги по заговору, с которыми он был связан одной веревочкой. Грапентин заставил меня следить за Альтдерфером, видимо, по приказанию вот этого самого штурмбанфюрера, которого я до этого видел однажды в гражданском костюме, да еще беззаботно смеющимся. Значит, петля, накинутая на мою шею, постепенно затягивается. А Генгенбаху сейчас грозят крупные неприятности…»

У Тиля к Генгенбаху возникло какое-то чувство, которого он не испытывал к нему ни в Париже, ни в Курсане: теперь он был твердо убежден, что Герхард хороший товарищ. Не сказав ни слова, Тиль вышел из помещения, чтобы успеть предупредить Генгенбаха об опасности.

Когда стемнело, Дернберг разыскал Штернхальтера. Они сразу же выехали в Париж. Штурмбанфюрера мучила мысль, что он не добился того, чего хотел, значит, теперь нужно найти что-то новое. Одно было ясно: уж теперь-то, когда он, Дернберг, знает, что командир полка держит у себя начальником штаба заговорщика, Мойзель поймет его силу. Только при поддержке Мойзеля Грапентин мог остаться неразоблаченным до 20 июля. Придется Мойзелю доказывать, что он не имеет ничего общего с Грапентином. А Круземарк, этот старый пес, надеялся обезопасить себя в верхах. А тут еще этот Генгенбах! Не зря он вырвал у него, Дернберга, карабин из рук!

Вечером 30 июля 1944 года 4-я танковая дивизия, входившая в состав армии генерала Паттона, овладела небольшим городом Авранш на юго-западной оконечности полуострова Котантен и стала развивать наступление в глубь Бретани. В течение семидесяти часов Паттон пропустил на юг семь дивизий. Прорыв удался.

4 августа был взят Ренн. Гитлеровские войска не смогли оказать противнику организованного сопротивления. После этого американские части повернули в восточном направлении. 6 августа был взят Вир, а на следующий день — Ле-Ман и Анже-на-Луаре.

Начиная с 25 июля 2-й канадский корпус продвинулся до Бургебю. Однако все предпринятые ночью атаки успеха не имели.

В ночь на 8 августа канадская и английская дивизии начали движение в направлении на Фалез. Двигались тремя колоннами, а за ними шли четыре танковые бригады и моторизованная пехота. В полной темноте, на задымленной обороняющимися гитлеровцами местности, танки двигались на ощупь, предпринимая атаки друг на друга, стреляя и неся большие потери. Части сил удалось прорваться на пять километров южнее, вплоть до второй линии немецкой обороны. 2-й канадский корпус находился теперь всего в пятнадцати километрах от Фалеза, однако о настоящем прорыве немецкой обороны не могло быть и речи.

10 августа танки Паттона вышли к Алансону, где находились тылы 7-й немецкой армии.

Четыре дивизии сразу же повернули на север, а спустя три дня по обе стороны от Аржантана находилось по одной танковой дивизии. С падением Алансона группа армий «Б» потеряла важный узловой пункт связи.

2-й дивизион артиллерийского полка занял огневую позицию южнее Лесона, выдвинув вперед НП и КП. Когда 14 августа канадские войска вышли в район Фалеза, а на Пунтини был совершен крупный воздушный налет, майор Пфайлер потерял двух командиров батарей и всех наблюдателей на трех НП.

Сразу же после воздушного налета противник поставил плотную дымовую завесу, из которой через некоторое время появились громады танков. КП Пфайлера находился на небольшой высотке, с которой майор ничего не видел, как и его артиллеристы, находившиеся на ОП, зато хорошо слышал рев «кромвелей», которые под прикрытием дымовой завесы спустились в долину и переправлялись через речку, неся на своей броне десантников.

Возле Пфайлера на КП, кроме его шофера Бернрайтера, не было ни души. Связь с батареями была нарушена.

Под вечер канадские танки проутюжили ОП дивизиона. В 1-й батарее, куда Пфайлер не без труда добрался со своего КП, осталось всего лишь несколько панцерфаустов на земле. Вокруг лежали искореженные орудия, убитые и тяжелораненые.

Пфайлер поплелся на позицию 2-й батареи, до которой было не более шестисот метров. Здесь все орудия были целы, хотя кругом полным-полно бомбовых воронок. Ни одной живой души не было — все сбежали в тыл. Пушки стояли наготове. Казалось, на батарее ждали высокую инспекцию, которой стоит только крикнуть: «К орудиям!», как из укрытия выбегут артиллеристы и займут свои места, готовые открыть огонь.

В висках у Пфайлера стучало. Он направился на ОП 3-й батареи; обер-ефрейтор Бернрайтер плелся за ним, как ручной зверь. Шум в голове майора слился с грохотом танковых моторов и угрожающим лязгом гусениц. Со всех сторон неслись истошные крики раненых солдат. Никто не обратил никакого внимания на майора с седой головой, который сел на станину между снарядами и стреляными гильзами.

В эти минуты перед его мысленным взором прошли бои в Орле, Уистреаме, Понтиньи. Все это были места, где так или иначе решалась его судьба, где он безвозвратно терял орудия и людей своих дивизионов. И каждый из этих боев кончался для него полным разгромом. А тут еще исчез Баумерт, заподозренный в шпионаже. Пфайлер видел перед собой красивое, с выражением угрозы лицо эсэсовца Дернберга и знал, что это обязательно закончится для него плохо.

Майор достал из кобуры пистолет, который из-за проливных дождей завернул в кусок дерматина. Развернув пистолет, сунул дерматин обратно в кобуру. С трудом поднес пистолет к правому виску и вздрогнул, когда ствол прикоснулся к коже.

«Несчастный я, — подумал майор. — Бегство из Уистреама не только подорвало мой авторитет, но попросту перечеркнуло всю карьеру. Бой под Понтиньи окончательно испортил мою и без того подмоченную репутацию. Майору Пфайлеру нет никакой веры. И что только обо мне будут думать?»

Пфайлер нажал на спусковой крючок. Выстрел отбросил его на землю, но он еще не умер.

В этот момент из густого серого тумана появилась фигура Бернрайтера. Его острые, пронзительные глаза были широко открыты, но выражения испуга в них не было. Он посмотрел на лежащего на земле офицера.

— Промахнулся, добей меня! — попросил майор.

Бернрайтер взял пистолет, миг помедлил, а затем трижды выстрелил майору в голову. Воровато огляделся, но кругом не было ни души. Пистолет показался ему настолько тяжелым, что он выронил его.

Через миг густая пелена дымовой завесы поглотила его.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

Когда Вольф Баумерт, находившийся в небольшом населенном пункте Ле-Бур-Сен-Леонар, смотрел на северо-восток, он с трудом различал на равнине извивающуюся реку Див. Севернее деревушки возвышалась высота с отметкой 192. Вершина высотки была голой, склоны обрывисты, а за ней расстилались луга, поросшие кое-где кустарником, небольшие пригорки и бурые пятна болот возле деревушки Шамбуа и Муасси. Из-за холмов, видневшихся на юго-западе, доносился беспрерывный грохот артиллерийской канонады.

За неделю до этого Поль Ледук вел передачи по своей рации из деревушки Куртей, что близ Пютанжа. Однако когда американские дивизии двинулись от Ле-Мана на Париж и в любой момент могли повернуть на север, Ледук, старавшийся разгадать замысел американцев, переместился в Аржантан.

А через день он получил указание из центра перебраться в Ле-Бур-Сен-Леонар. Погрузив свои пожитки на повозку, предварительно бережно уложив на дно бесценную рацию, они прикрепили к повозке белый флаг и под видом беженцев двинулись к указанному месту. Однако не успели они выехать из деревни, жители которой давно покинули ее, как на дороге показались три немецких бронетранспортера «пума». Разглядев на машинах опознавательный знак, Поль нахмурился: это были машины танковой дивизии, которой до этого здесь не было и в помине. Через минуту по дороге в западном направлении промчалось несколько мотоциклеток с точно такими же опознавательными знаками.

«Об этом нужно немедленно сообщить в центр», — подумал Поль и, сняв с повозки белый флаг, прислонил его к стене дома. Развязав веревки, которыми было увязано барахло, он попросил Баумерта отнести рацию в пустой дом, а Дениз остаться на улице и продолжать наблюдать за проезжавшими по дороге машинами.

Поль с Жозефин пошли к рации.

Баумерт закатил тележку в сарай. В этот момент на дороге послышался шум машины, затем шум смолк, видимо, машина остановилась, и через несколько минут мотор заработал снова.

Баумерт решил немного передохнуть в сарае, он закурил и устало закрыл глаза. Подумал о том, как много им еще нужно идти до места, указанного из центра. Вдруг Вольф услышал стук, как будто что-то упало. Он прислушался, подошел поближе к двери. Однако сумерки были такими густыми, что он ничего не увидел. Тогда Вольф осторожно прошмыгнул к передней стене дома. Белый флаг, который Поль прислонил к стене, валялся на земле: видимо, кто-то сбросил его.

Баумерт взвел курок пистолета и на цыпочках вошел в дом. Дверь была полуоткрыта. Из комнаты доносились звуки, как будто кто-то хлопал дверцами шкафов. Вольф осторожно заглянул в комнату, освещенную слабым светом свечи. Первое, что бросилось ему в глаза, был ствол карабина, направленный на Поля и Жозефин, которые стояли у стены, подняв руки вверх.

— Посмотри-ка, что мы здесь нашли! — раздался чей-то обрадованный голос из темного угла, где стояла рация. — Вот это находка!

«Их, наверное, привлек к дому вид белого флага, — мелькнула у Вольфа мысль. — Иначе они не остановились бы. Машину, видно, оставили немного поодаль, а сами, чтобы не привлекать внимания, тихонько подошли к дому. Похоже, их всего двое».

Вольф успел разглядеть первого немца, который держал в руках карабин. Это был фельдфебель. Второй возился в углу возле рации.

— Руки вверх! Не шевелиться — стрелять буду! — громко крикнул Вольф, переступив порог.

Немец с карабином выстрелил. Пуля ударилась в стену, отбив кусок штукатурки рядом с головой Жозефин. Гитлеровец быстро повернулся, но Вольф успел выстрелить из своего пистолета. Гитлеровец закричал и начал медленно оседать на пол. Вольф сделал еще два выстрела, на этот раз в угол. Поль, отпрянув от стены, ударом кулака свалил второго гитлеровца на пол. Им оказался унтер-офицер полевой жандармерии.

— Заберите у него пистолет и уходите отсюда! Я сам с ним разделаюсь.

Поль протянул Вольфу пистолет жандармского унтер-офицера. Забрав рацию, они вместе с Жозефин выбежали во двор, а через несколько минут уже катили свою тележку по улице.

Спустя некоторое время один из гитлеровцев зашевелился, ощупал голову, пытаясь понять, что с ним произошло.

— Не вставать! И ты садись к нему! — приказал Баумерт раненому немцу. — Если бы ты попал в женщину, я бы тебя прикончил без разговоров!

Левый рукав фельдфебеля потемнел от крови. Со стоном он подполз к стене.

— Где стоит ваша машина? — спросил Вольф.

— На окраине села, на повороте дороги.

— А что за машина?

— Мотоцикл с коляской.

— Есть там кто?

— Нет. Ключ от зажигания у меня, — фельдфебель испуганно покосился на ствол нацеленного на него пистолета.

— Сейчас вы повезете меня на своем мотоцикле. Но не пытайтесь шутить, пристрелю! Понятно?

Оба гитлеровца медленно поднялись с пола.

— Руки вверх! Вперед!

На улице было тихо и безлюдно. «Неужели Поль не нашел Дениз? — подумал Баумерт. — Если попадется военная машина, я пропал».

Возле мотоцикла никого не было. Вольф приказал раненому сесть в коляску.

— Езжай со скоростью двадцать километров в час! — приказал он другому гитлеровцу. — И туда, куда я скажу. Мой пистолет у твоей спины, так что не вздумай шутить! — Вольф уселся на заднее сиденье и приказал: — Поехали! — Он решил, что, если войск в этой местности нет, надо ехать в Буа-де-Бавэн. Повозки Поля гитлеровцы наверняка не видели.

Проехав километров десять и свернув в лес, Баумерт приказал гитлеровцам снять с себя френчи, портупеи и фуражки, бросить их в коляску. Оставив гитлеровцев и лесу, Вольф выехал на дорогу, надел на себя френч унтер-офицера и погнал мотоцикл в обратном направлении. Дважды навстречу ему попадались колонны военных грузовиков, но Баумерта никто не остановил.

На рассвете он наконец наткнулся на своих французских друзей. Поль и Жозефин молча обняли Вольфа. Дениз по-дружески пожала руку.

Наконец Поль смущенно пробормотал:

— Ты спас нам жизнь. Этого я никогда не забуду. Мерси, камарад!

В деревушку Ля Бург они вошли вместе с тыловыми частями и учреждениями, которые двигались все медленнее и медленнее, по мере того как фронт уходил все дальше за Орн.

Когда поздно вечером Баумерт лег отдыхать, он долго не мог уснуть. Перед глазами стоял намокший от крови рукав гитлеровца-фельдфебеля. Он, немец, стрелял в немца, чтобы спасти жизнь двум французским коммунистам. В душе не было ни тени раскаяния. Напротив, Вольф был рад, что наконец вступил на другой, правильный путь.

Все чаще ему в голову приходил вопрос: как он до сих пор мог находиться в такой политической темноте, как мог позволять командовать собой гитлеровским нацистам. Многочисленные разговоры с Полем просветили его, разогнали тьму. Поль рассказал ему о классовой борьбе и о непримиримости угнетенных и угнетателей. Он объяснил ему, в чем именно и как проявляется пролетарская солидарность. Рассказал о боях в республиканской Испании. Поль был убежден, что после войны социализм даст свои ростки во всем мире.

Мысли Вольфа были прерваны появлением Дениз. С тех пор как она доверилась ему и рассказала о своей любви к немецкому лейтенанту, которого он готов был пристрелить возле Амейе-сюр-Орн, Вольф заметно изменился. Он чувствовал свою ответственность за жизнь Дениз и однажды сказал об этом Полю. Романтическая любовь к Дениз у него постепенно переросла в дружбу, а это чувство так необходимо, когда люди борются за одно общее дело! Правда, он не мог сразу отделаться от чувства ревности, которое еще мучило его, но надеялся, что со временем и оно пройдет.

Дениз многим напоминала ему сестру Мартину. Стоило Вольфу подумать о сестре, как печаль забиралась в его душу. Он не мог найти утешения. А мать? Быть может, майор Пфайлер уже написал ей о его дезертирстве? А может, и нет. Ей тоже не весело. События на Восточном фронте развиваются так быстро, а части Советской Армии так стремительно продвигаются к границам рейха, что недолго осталось ждать и конца войны. «Если Гитлера свергнут, я вернусь к вам, мои родные, вернусь в разрушенную Германию и буду день и ночь убирать развалины, чтобы построить новую, лучшую жизнь».

— Эй, вставай, милый друг! — Это был Поль.

Баумерт потянулся и зевнул:

— Поль, я давно хотел вас спросить кое о чем.

— Да?

— Когда я сидел в тюрьме, Вейа передал мне адресок на всякий случай, написанный вашей рукой. Ведь вы же этим здорово рисковали?

— Вейа подслушал разговор, который Дернберг вел с тамошним шефом гестапо. Они говорили, что ты выдал военную тайну, а за это полагалась смертная казнь. Вот Вейа и решил тебе помочь. Возможно, он предполагал, что ты нам пригодишься.

— А разве Вейа не рисковал? А вдруг бы я оказался подлецом? Ведь я немец, значит, враг в его понимании.

— Ты его не видел, Вольф.

— А если бы гестапо, следя за мной, обратило внимание на ваше бистро?

— Гестапо считало это заведение вполне безобидным. У нас были неплохие связи. Помимо всего этого мы не были лишены мужества, а без определенной доли риска никак не обойтись.

— В этом я имел возможность сам убедиться, — усмехнулся Баумерт.

— Нужно спешить, долго это продолжаться не может, а затем мы увидим наших освободителей.

— Я не очень хорошо понимаю, что вы говорите.

— Ты артиллерист?

— Да.

— И помимо своей специальности хорошо владеешь автоматом, работаешь на рации, а?

— Я же все время на фронте был, не забыл еще.

Несколько позже Баумерт встретился с Морисом Сегеном. Это был стройный мужчина среднего роста, темноволосый, с энергичным ртом, на голове у него в любое время был берет. Возможно, он родился на юге Франции, а возможно, носил его в намять об интернациональной бригаде, где сражался вместе с Ледуком, защищая Мадрид. Носил он выгоревший спортивный пиджак и брюки неопределенного покроя.

Сеген, присланный из Парижа, руководил группой вооруженных патриотов, которая занималась не только сбором информации о гитлеровских войсках. Он вытащил сложенную в несколько раз карту, разложил ее и, показав на Фалез, провел карандашом жирную линию, которая прошла через Тюри-Аркур и Конде и, обогнув Вир и Мортен, коснулась Домфрана, описав дугу около Аржантана.

— На севере, вот здесь, расположилась первая канадская армия, западнее нее — вторая британская, а затем первая американская. Не позднее, чем завтра, мы сможем увидеть и третью американскую армию. — И он продолжил линию от Аржантана через Ля Бург до долины реки Див. — Таким образом, получается большой котел, в котором можно многое перемолоть.

Все смотрели на карандашную линию, внутри которой найдут смерть десятки тысяч вражеских солдат.

— Вы немец? — спросил Морис по-французски.

— Да, я немец.

— Мне о вас говорили много хорошего.

Баумерт, смутившись, бросил на Ледука укоризненный взгляд.

По лицу Сегена пробежала усмешка.

— Котел этот закроется в районе реки Див. Местность там такая, что союзникам без нашей помощи придется туго. Нужно помочь им. — И он бросил взгляд на Ледука.

— Это мы прекрасно понимаем.

— Вы артиллерист, не так ли?

Баумерт кивнул.

— У нас стреляют так же, как и у вас… Возьметесь?..

Баумерт задумался: ведь на этот раз речь шла не о вынужденном выстреле, которым он ранил фельдфебеля в руку. К этому нужно подойти серьезно.

— Думаю… что возьмусь! — произнес он, чуть помедлив.

Сеген кивнул.

Артиллерийская канонада стала громче.

— Я получил одно спецзадание, — продолжал Морис — Километрах в двух отсюда находится наша радиостанция. Прошу тебя, Поль, направь туда Жозефин и Дениз, а то там остался один пожилой товарищ, остальные на операции. А мы втроем разведаем местность. У гитлеровцев так много радиопередатчиков…

Вечером того же дня фронт придвинулся вплотную к городку. Американская артиллерия бойко обстреливала здания, которые уцелели от бомбардировки 6 июня.

Тем временем повозка въехала во двор, ее затащили в сарай. Морис познакомил всех с радистом Леоном Левалуа.

— Все рации, кроме одной, спрятать в укрытии и как следует замаскировать, так как эсэсовцы могут появиться в любой момент. Подвал у нас глубокий и крепкий. Пулеметы и автоматы пусть остаются там, где сейчас. Их разберем только в случае непосредственной опасности… Сейчас фашистам некогда обшаривать все закутки. Самое важное для нас, чтобы шифр ни в коем случае не попал в руки гитлеровцев! — Сказав это, Морис вместе с Ледуком и Баумертом растворились в темноте.

Леон тем временем рассказывал Жозефин и Дениз о том, что на фронте от Карелии до Карпат идет гигантская битва. С 23 июня советские войска с рубежа Могилев, Рогачев, Жлобин продвинулись на запад на несколько сот километров и вышли к берегам Вислы. От Витебска они прошли четыреста километров и подошли к Каунасу. Судьба всей войны решается в Советской России, которая и разгромит окончательно германский фашизм. Наша задача в силу своих возможностей помогать громить фашизм.

Дениз пошла за перегородку и прилегла отдохнуть. С первого дня вторжения союзников она еще никогда не была так близко к передовой, как сейчас. Отчетливо слышался треск пулеметов, громче стали взрывы. Ей хотелось спать, но заснуть она не могла, а когда наконец задремала, ей приснилось, что она видит Тиля. Вот дверь медленно открывается, на пороге появляется Хинрих. Воротник его шинели поднят, фуражка надвинута на самые глаза, но она узнала его по голосу: «Дениз, неужели ты все забыла?..»

Когда она проснулась, видение исчезло, и Дениз расплакалась, слезы потекли у нее по щекам. Все показалось таким далеким, хотя она видела его всего несколько недель назад. Остались только воспоминания, которые несли с собой крохотную, но все-таки надежду.

Дениз с благодарностью подумала о Жозефин и Поле, которые с пониманием и большим тактом отнеслись к ней, помогли ей вновь обрести спокойствие. В конце концов Дениз, ничего не утаивая, рассказала им о своей встрече с Тилем в Париже, заметив при этом, что чувствует свою вину и перед родителями, и перед ними, и перед товарищами. Но ведь когда-нибудь должна же кончиться эта война…

Через два дня Ледук и Баумерт снова наведались в крестьянский двор. Баумерт сразу же подсел к рации, чтобы послушать последние известия. Оказалось, что остатки танковой группы Эбербаха вели ожесточенные бои на рубеже Аржантан, Ля Бург, в то время как немецкие войска, расположенные несколько западнее, быстро отходили, оставив населенные пункты Домфран, Флёр и Конде. Вслед за этим диктор зачитал сводку по вермахту:

«За последние дни противник значительно активизировал бомбардировки наших оборонительных сооружений и узлов связи, находящихся на Средиземноморском побережье, а сегодня на рассвете он высадил десант в районе Тулона и Канна. Наши части ведут упорные бои с десантом противника».

«Бедная Мартина, она всего в нескольких километрах от района высадки! И нет никого, кто бы мог ей помочь, защитить». Баумерту стало как-то не по себе, когда он подумал о том, что сестра ходит по улице, где рвутся бомбы и шляются гитлеровские солдаты с похотливыми взглядами. Надеяться на доброту высокопоставленных офицеров штаба, которые могли бы отправить телефонистку в рейх, не приходилось.

Основной удар западные державы на Ривьере наносили в направлении населенного пункта Сен-Тропе. В тыл гитлеровских войск было выброшено несколько групп парашютного десанта, в задачу которых входила организация взаимодействия войск на захваченных плацдармах. Восемь французских и три американские дивизии противостояли 19-й немецкой армии, двигаясь на Тулон, Марсель, в направлении долины реки Рона, чтобы открыть войскам прямой путь к границам рейха. Командование вермахта опасалось высадки нового десанта в районе Лионского залива и потому предпринимало меры к изгнанию противника из Южной и Юго-Западной Франции.

Гитлеровцы почему-то не обращали никакого внимания на стоявший в стороне крестьянский дом, в котором засели французские патриоты. Возможно, они боялись, что артиллерия противника или его бомбардировщики постараются смести его с лица земли.

Ледук был доволен, что его товарищи оказались за пределами населенного пункта, который обстреливался все сильнее, по мере того как к нему подходили американцы. Он посмотрел на высоту с отметкой 192, на которую им так и не удалось подняться, несмотря на все попытки сделать это ночью: повсюду наблюдательные пункты и окопы, занятые гитлеровскими солдатами.

На рассвете 17 августа всю местность перед высотой затянула пелена густого дыма: горели подбитые танки, дома, горела даже трава. И повсюду, где проходили бои, стоял сладковатый трупный запах.

Утром Морису стали известны свежие новости. 2-й танковый корпус СС выводился из района Аржантана в более безопасное место. Все дороги в округе буквально забиты войсками: гитлеровское командование спасало свои привилегированные части. Лишь 116-я танковая дивизия способна еще оказать противнику сопротивление. Сплошной оборонительной линии нет.

— Я думал, что они давно ее подготовили, а они дурака проваляли, да и только. — В голосе Ледука чувствовалось презрение.

— А несколько восточнее находится французская дивизия. — Глаза Мориса блестели. — Спешите, мосье!

Они выбрались на открытое место, неся на себе два тяжелых чемодана со взрывчаткой. Опасаясь налетов американских и английских самолетов и боясь попасть на глаза гитлеровским солдатам, они под прикрытием кустарника спустились к берегу реки Див.

Радист Леон, наблюдавший за местностью в охотничий бинокль, начал нервничать. Ему хорошо было видно, как танки наступавшей 90-й американской дивизии достигли юго-восточной окраины Ля Бурга; несколько десятков танков, подбитых гитлеровцами, остались догорать на поле боя, а остальные уже скрылись в развалинах населенного пункта. На юго-западной окраине Ля Бурга движения частей не было заметно, так как это место простреливалось артиллерийским огнем.

— Гитлеровские части постепенно отходят. Еще несколько часов, и их здесь совсем не останется! — воскликнул Леон, обращаясь к Жозефин и Дениз. Его обуревала радость, что немцы бегут. — Перестрелять бы их всех! — пробормотал он. — Мы будем свободны! Наконец настал и наш час! Здесь я у себя дома! Тут я женился. Отсюда меня, молодого и здорового крестьянского парня, забрали в армию. Но вернулся я в эти края с линии Мажино уже инвалидом. Моя жена умерла в прошлом году в тюрьме Аржантана. Ее схватили гестаповцы. Но мои дети живы, живы оба. Они будут свободными! — Он направил свой бинокль на запад. — И там фашисты тоже отступают! Отступают в Буа-де-Гуфер.

Неожиданно из небольшой лощины севернее населенного пункта появились три эсэсовца. Шедший первым держал автомат, двое других были вооружены пистолетами. Все трое направлялись к их дому.

Леон побледнел.

— Все вниз, быстро! В подвал! Калеке они ничего не сделают.

Жозефин и Дениз проворно спустились в погреб, где хранились бочки с вином, и еще раз проверили, хорошо ли замаскировано оружие и рации.

Леон продолжал следить за эсэсовцами. На его губах бродила злая усмешка. Открыв дверцу шкафа, он вынул из него тяжелую куртку и бросил ее на деревянный ларь, затем вытащил из куртки английский автомат. Сняв автомат с предохранителя, он снова засунул его под подкладку куртки.

Дверь в кухню распахнулась, на пороге появился эсэсовец с автоматом. Он очень удивился, увидев в доме человека.

— Старик, есть что-нибудь выпить?! — спросил немец.

— Не понимаю по-немецки! — на ломаном немецком языке ответил Леон.

— Пить! Кальвадос, коньяк, шампанское!

— Нет, нет! — Леон повел глазами, встал, опираясь на палку, подошел к кухонному шкафу и показал пустые бутылки.

Шарфюрер быстрыми шагами вошел в кухню, опрокинул стол, отбросил ногой табуретку. Схватив инвалида за лацканы пиджака, он сильно ударил его в подбородок.

— Если найдем в подвале хоть одну бутылку вина, повесим! — И шарфюрер толкнул Леона к стене.

Не обращая никакого внимания на упавшего старика, гитлеровцы направились к люку, ведущему в погреб.

Леон повернулся и, выхватив автомат из-под куртки, дал длинную очередь. Двое гитлеровцев упали, причем тот, что был выше ростом, кулем свалился в подвальный люк. Леон повернулся, чтобы выстрелить в третьего гитлеровца, однако тот успел выскочить за дверь и спрятаться за стену дома.

Женщины, сидевшие в подвале, услышав стрельбу и увидев свалившегося в подвал гитлеровца, сильно перепугались. По ступенькам текла кровь.

Леон тем временем снова вошел в дом, волоком вытащил шарфюрера из кухни во двор, прикрыл труп охапкой соломы. Вытащить во двор и второго у Леона не было сил, и он присел отдохнуть.

Начало смеркаться, когда Леон увидел гитлеровцев. Их было человек десять — пятнадцать, а может, и больше. Все в эсэсовской форме. К дому они приближались осторожно, рассредоточившись. До них было с полкилометра.

Леон вскочил и быстро, насколько позволяла его искалеченная нога, поковылял к дому.

— Берите скорее оружие! Они идут! — крикнул Леон женщинам.

Жозефин бросилась к месту, где лежало прикрытое кусками торфа оружие. Судорожно разбросав торф, она добралась до немецкого пулемета и английских автоматов. Дениз схватила три автомата и, осторожно перешагнув через убитого, протянула оружие Леону.

Леон казался удивительно спокойным. Мысль его работала четко.

— Жозефин, становись к левому окну. Дениз, бери пулемет и иди в сарай. Будешь бить по ним с фланга, — распорядился он и пошел с Жозефин за снаряженными магазинами для автоматов.

Дениз, схватив ручной пулемет, поползла к сараю. Через минуту она вернулась и унесла в сарай две тяжелые пулеметные ленты.

Леон в бинокль наблюдал за фашистами. Насчитал восемнадцать человек. До них оставалось немногим более сотни метров. Гитлеровцы окружали дом со всех сторон.

— Жозефин, если ты боишься, ложись на пол и лежи, я сам буду стрелять из обоих окон…

Женщина покачала головой:

— Я не один год училась стрелять из автомата, так что не беспокойся за меня. Я не хочу краснеть перед Полем.

Со стороны Ля Бурга воздух прорезали трассирующие пули: красные — гитлеровские, зеленые — американские. Артиллерия обеих сторон вела огонь по населенному пункту.

Леон лег перед дверью и немного приоткрыл ее. Большинство гитлеровцев подходило к дому со стороны стены, за которую убежал тот, в кого хотел выстрелить Леон. Фашисты чувствовали себя настолько уверенно, что даже не стали ждать, пока стемнеет. Возможно, они опасались, что обитатели дома сбегут.

«Война непосредственно за линией фронта», — подумал Леон и тряхнул головой, отгоняя посторонние мысли.

В этот момент раздались очереди по дому: со звоном посыпались стекла, упала на пол сбитая пулями лампа, висевшая под потолком.

Леон заставил себя приподнять голову и разрядил автомат в группу гитлеровцев. Жозефин вскочила и, сделав в окно несколько очередей, упала на пол.

Француз сменил магазин автомата. До немцев оставалось метров двадцать. В эту минуту заговорил из сарая пулемет Дениз. Фашисты попадали на землю. Кто-то громко застонал.

Шум боя, доносившийся из города, стал нарастать. Стреляли из минометов, а американские танки, вышедшие на северную окраину города, вели оттуда огонь по высотке.

Леон невольно подумал о том, что завиток прекрасных черных волос мешает Жозефин, ей следовало бы отвести его чуть-чуть к левому виску… Морис распорядился, чтобы оружием воспользовались в самом крайнем случае, когда им будет грозить непосредственная опасность. А разве эти три эсэсовца не представляли собой опасности? Правда, в подвале было вино, но ведь там находились и женщины. А что, если…

Когда Дениз снова застрочила из пулемета, Леон приподнял голову и увидел, как гитлеровцы, используя малейшие укрытия, подползали к дому.

В этот момент заговорил и пулемет гитлеровцев. Пули ударили по кирпичной кладке дома, отбив крупные куски кирпича.

Леон проверил оба автомата. В голове назойливо стучало: «Все прошло и потеряло свой смысл. Всего в каких-нибудь двух километрах отсюда освобождение, по ведь это мое освобождение, не так ли? И здесь, перед этим домом, многим гитлеровцам придется распрощаться со своей жизнью…»

— Ну подождите, мерзавцы, я вам покажу! Я вас подпущу к самой двери, а тогда и открою огонь, чтобы наверняка… — пробормотал Леон с искаженным от ненависти лицом.

По дому забило с десяток автоматов. Дверь разлетелась в щепки. Леон лежал рядом с мертвой Жозефин. «Прости меня, Поль, — думал он. — Я был вынужден так распорядиться. Другие товарищи на моем месте, возможно, поступили бы лучше, умнее. Я не уберег твою жену…» Пулемет из сарая дал еще одну длинную очередь, но на этот раз Дениз уже не могла достать гитлеровцев, находившихся в мертвом пространстве.

Леон стрелял так, что гильзы обсыпали его словно дождем. Через секунду он поднялся и стрелял уже стоя, чтобы лучше видеть врагов. Он так увлекся стрельбой, что не заметил, как в окно влетела граната. Раздался взрыв, и Леон упал.

Гитлеровцы сосредоточили весь свой огонь на сарае, но пулемет там уже молчал.

Неожиданно послышался рев моторов и лязг гусениц. Перед домом остановились три американских танка, но через несколько секунд они двинулись на север. Стало тихо-тихо.

Занималось утро 18 августа.

— Ты меня не узнаешь? — Морис наклонился над Леоном.

Спустя несколько минут Леон, не открывая глаз, тихо сказал:

— Я не уверен, Морис, что опасность для нас была непосредственной…

— Как все это случилось, Леон?

Тяжело раненный, умирающий Леон рассказал о событиях прошедшего дня, закончив свою не совсем связную речь словами:

— Американцы уехали, даже не оказав помощи раненым…

— А где Дениз? Мы ее не нашли в доме…

Леон прерывисто дышал.

— Она там… в сарае… — На лице Леона застыло выражение, как будто он так и остался в сомнении относительно того, правильно поступил или нет.

Морис закрыл старику глаза.

Дениз они нашли в сарае у пулемета. У нее было два пулевых ранения в спину. Она потеряла много крови и была без сознания.

Вольф Баумерт сидел молча. «Неужели я до сих пор ее люблю? — невесело думал он. — Трудно ответить на этот вопрос. Да и можно ли среди моря крови и трупов чувствовать любовь и счастье? Ведь счастье одного человека зависит от счастья остальных. Эта девушка — настоящая патриотка. А патриотизм — это исторически осознанная любовь к родине или что-то в этом роде. Так мы, по крайней мере, когда-то учили. Несколько недель назад я мыслил узко, ограниченно. Я думал, что она, французская патриотка, да и вообще французы, против которых мы воюем, совершенно другие люди и что каждый из нас имеет право на свой собственный патриотизм, так сказать, патриотизм для себя. Сегодня мне уже ясно, что это далеко не так. Жозефин и Леон погибли не только за Францию, но и за Германию тоже. Дениз пролила свою кровь и за нас, немцев, и за меня в частности.

Жозефин лежала на широкой крестьянской кровати. Завиток ее прекрасных черных волос прилип к виску. Маленькая круглая точка от пули была едва заметна. Поль сидел у изголовья жены и неподвижным взглядом смотрел на ее красивое лицо, изуродовать которое не смогла даже смерть. Он все еще никак не мог поверить, что произошло непоправимое. Его жизнь с Жозефин была счастливой и безмятежной, а их любовь к родине настолько велика, что оба без колебания включились в борьбу с оккупантами. Теперь он никак не мог представить себе жизни без Жозефин, без ее улыбки, без ее ласки и совета. На лице Поля застыло выражение скорби и растерянности.

Долго-долго не отводил он взгляда от неподвижной Жозефин, которая так неожиданно ушла от него, и ушла навсегда. Подавленный горем, он все же понимал, что жертва, которую он принес, будет не напрасной, если он и его группа доведут борьбу до победного конца и отомстят врагам за Жозефин и за смерть многих других французских патриотов.

Поль обернулся. Баумерт встал.

— Я потрясен, камарад, — начал Вольф. — Гитлеровцы убили вашу жену, и я чувствую…

Густые темные брови Поля почти сошлись на переносице, на сложенных руках набухли вены. Покачав головой, он заговорил, с трудом подыскивая слова:

— Если бы все немцы были такими, как ты, то Жозефин была бы жива, со мной. С нами… — И он провел рукой по глазам. Наступила долгая пауза. — Немцы и французы, они только кажутся разными, совсем противоположными людьми. Немецким и французским рабочим вовсе нет никакой нужды стрелять друг в друга. В самой германской армии между офицерами, которые служат в генеральном штабе, и солдатами, которые с ружьем лежат в окопах, гораздо большая разница и большие противоречия. — Поль протянул Вольфу руку; — Ты с самого первого момента был честным. Спасибо тебе. Помоги мне перенести самое трудное… — Поль обернулся и посмотрел на лицо мертвой Жозефин. По его лицу текли слезы, и он не стеснялся их.

Баумерт вышел во двор.

Когда солнце село, Жозефин Ледук и Леона Левалуа похоронили на полуразрушенном кладбище Ле-Бур-Сен-Леонара.

Дениз все еще не приходила в сознание. Поль, Морис и Вольф осторожно перенесли ее в городской госпиталь. Врач, осмотрев Дениз, ничего не обещал.

После этого трое мужчин исчезли в темноте. Перед ними была безымянная высота с отметкой 192.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

Перед крестьянским домом, в котором разместился штаб дивизиона Альтдерфера, раздалось несколько сильных взрывов, взметнувших к небу фонтаны земли. Такие дома, огороженные заборами из зеленого камня, не редкость в Нормандии. Воздух все еще был горяч и душен, хотя день и пошел уже на убыль. Со всех сторон доносились артиллерийские раскаты: англичане и канадцы старались во что бы то ни стало воспрепятствовать отходу противника, обстреливая окруженное пространство всей артиллерией.

Лейтенант Тиль снял с головы наушники и сказал:

— Радиотехник, сядьте ненадолго к радиостанции.

Столь официальное обращение вызвало у Рорбека усмешку. Он сел к аппарату, однако наушники не надел, а отодвинул в сторону. Вытащив из кармана френча сложенный в несколько раз лист бумаги, он развернул его и начал читать?

«Милая Мартина, я все время думаю о тебе…»

Светлые брови его сдвинулись, он быстро сунул письмо обратно в карман и, достав другое, начал читать так, как читают письмо, которое до этого было читано и перечитано. Он даже губами шевелил.

«Ганс, любимый, добрый день! Я желаю тебе всего самого хорошего, здоровья, радости, любви. Я ношу часть тебя под своим сердцем и все время вспоминаю о нашей недолгой встрече, о нашем счастье. Все твои письма и твою любовь я всегда ношу с собой. Благодарю тебя за все.

В одном из своих писем ты писал мне о Зеехазе и о Хинрихе Тиле. Я очень рада, что теперь между вами нет неприязни. О других ты ничего не писал, но я думаю, что все вы живы и здоровы. Все мои мысли постоянно заняты тобой. Это началось тогда, когда я впервые услышала твой голос по телефону, а когда ты замолкал, с нетерпением ждала, когда ты снова заговоришь. Постепенно я настолько привыкла к твоему голосу, что мне очень захотелось увидеть тебя… Жизнь сделала для меня самый большой подарок.

Жизнь у меня такая… Вот уже несколько месяцев я ничего не знаю о своем брате Вольфе. И мама тоже почему-то ничего не пишет. Как было бы хорошо сейчас почувствовать на своих плечах твои руки. Я тебе еще никогда не писала такого длинного письма, прости, но всегда что-нибудь мешало…

Здесь у нас на побережье Средиземного моря стоит ужасная жара. Мне кажется, атмосфера душная не только от жары, но и… Я сама не знаю, но у меня такое чувство, будто в воздухе разлито что-то горячее. Как плохо, что идет эта война. Особенно плохо это для тех, кто носит военную форму. Плохо, что война каждый час, каждую минуту уносит так много человеческих жизней. Но ты, дорогой, обещай мне вернуться живым, вернуться ко мне. Ты так мне нужен. Я так рада, что ты у меня есть. А ты? Как бы мне сейчас хотелось заглянуть в твои глаза. Я принадлежу только тебе.

Твоя счастливая Мартина».

Рорбек провел ладонью по глазам и задумался. Сбросив оцепенение, он осторожно сложил письмо, сунул его в карман и, тяжело вздохнув, посмотрел на карту, которая лежала перед ним. На ней явственно обозначился мешок, который начинался у Аржантана, далее от Ле-Бур-Сен-Леонара охватывал Шамбуа, заболоченную долину Див, Тру, затем кривая поворачивала на запад, охватив дорогу, которая вела в Фалез. С запада и юга мешок подпирали американские войска, с севера и востока — канадские и английские. На сравнительно небольшом участке местности находились десять дивизий вермахта и семь дивизий войск СС, а также остатки различных частей и подразделений. И все эти части и соединения пытались вырваться из мешка.

«И все хотят захватить как можно больше трофеев. Бои в Нормандии продолжаются семьдесят пять суток, а они хотят трофеев, хотя весь этот хлам никуда не годен, это же металлолом».

Он огляделся. Термометр показывал тридцать градусов жары, а в Сталинграде было тридцать градусов холода и страшные снежные бураны.

Зазвонил телефон. Звонили с НП 5-й батареи, где у стереотрубы сидел обер-лейтенант Нойман.

Ефрейтор-телефонист побледнел как полотно и как-то беспомощно зашевелил губами:

— Так точно, понял. Танки. Прорвались танки противника… Алло!

Альтдерфер сразу же зашевелился?

— Спросите же наконец, сколько танков прорвалось?

Ефрейтор задал вопрос, а потом механически повторил услышанное:

— По меньшей мере десятка два.

Альтдерфер взял телефонную трубку и прокричал в нее:

— Нойман, во что бы то ни стало удерживайте позиции! Смешно сдать их из-за каких-то нескольких танков. В каком направлении… Алло… Алло! — Он прокрутил ручку. — Берта-пять, вы меня слышите?! Алло, Нойман! — И он снова покрутил ручку индуктора. — Линия молчит. — Альтдерфер оглянулся.

Ефрейтор Кубица не спеша встал. За стенами дома рвались снаряды, поднимая в воздух фонтаны земли.

— Ну чего вы ждете?

Кубица взял контрольный аппарат, нахлобучил на голову каску и, прежде чем выйти, смерил капитана оценивающим взглядом с головы до ног.

«Я при таком огне не послал бы его искать повреждение», — подумал Тиль, глядя на ефрейтора, который, пропустив провод через руку, исчез в ближайшей воронке.

Альтдерфер протянул Рорбеку бланк с донесением. Рорбек настроил рацию на волну штаба полка и отстукал ключом? «На участке Берта-пять прорвались танки противника — до двадцати машин. В настоящее время связь с ней прервана». И, перестроившись на волну 4-й батареи, передал: «Подготовиться к смене огневых позиций. Передки подогнать к орудиям!» Затем он стал вызывать 6-ю батарею, командиром которой был Генгенбах.

В этот момент мощный взрыв потряс все вокруг. Со стен посыпалась штукатурка и осколки кирпича. Однако массивные балки перекрытия все же выдержали натиск и не обвалились.

Находившиеся на НП бросились по углам. У всех была одна и та же мысль: «Танки противника прорвались! Может, это только разведка перед крупным наступлением? Или противник хочет этими танками уничтожить нас? Между При и Шамбуа еще должен быть узкий выход из этого мешка. А мы сидим тут…»

Новый огневой налет был таким, что в саду закачались деревья.

Тиль не спускал глаз с командира, видел, как он вцепился в телефонную трубку. Он смотрел на него и думал о том, как ненавистна ему его веснушчатая физиономия, особенно после февраля. А как подло он себя вел по отношению к Мартине и Рорбеку! Да и сейчас он, видимо, подложит какую-нибудь свинью Генгенбаху.

Радиотехник сдвинул один наушник и тихо сказал, обращаясь к Тилю:

— Штаб полка не обстреливают, так что им на нас наплевать.

Альтдерфер, как ни прислушивался, все равно не разобрал, что сказал Рорбек.

— Все ждут приказа на отход! — Рорбек был бледен, и его лицо было похоже на лицо призрака.

Обер-лейтенант Эйзельт тоже был бледен. Его взгляд остановился на двери. Он подумал о том, что за толстой каменной стеной в саду он чувствовал бы себя в большей безопасности, чем в стенах этого дома. Его черные волосы были мокрыми от пота, в глазах застыло выражение ужаса.

«Место, где мы сейчас находимся, никому не известно, — думал Рорбек. — Для кого-то из нас оно станет могилой. Только напрасно родственники убитых будут искать его на школьных картах, когда получат официальное сообщение о гибели. Нужно поскорее выбраться отсюда, пока «кромвели» не раздавили нас своими гусеницами. Пройдет немного времени, и мешок окажется затянутым».

Зарядные передки взвода связи стояли за особняком, метрах в двухстах от сельской церкви, куда снаряды почти не падали.

— Лейтенант Тиль!

— Да, господин капитан…

— Идите к машинам и передайте, чтобы запускали моторы. Сейчас будем грузить радиоаппаратуру!

«Если удастся живым добраться до машин, — думал лейтенант, — значит, вообще можно выжить. — Застегнув портупею, он надел фуражку и взял в руки планшет. — Неужели впереди нас еще есть пехотные подразделения?»

Дом загорелся от попадания снаряда, запахло дымом. Тиль прыжком подскочил к двери и, дернув за ручку, выскочил во двор. Всей грудью вдохнул свежий воздух. Оглянулся и увидел, что вслед за ним бегут Эйзельт и Рорбек. Он побежал через огород. Дом горел, земля продолжала содрогаться от артиллерийских разрывов.

Мимо Тиля пробежали Эйзельт и Рорбек, направляясь к церкви.

У Тиля было такое ощущение, будто сердце у него перестало биться. Он словно видел себя в кадрах фильма, видел, как медленно привалился к каменному забору, затем упал на землю и начал ждать, мучительно ждать, когда же настанет последняя минута…

— Беги, Хинрих! — крикнул Эйзельт, высовываясь из полуоткрытого окошка церкви.

Услышав этот крик, Тиль с трудом поднялся и поплелся к церкви, не слыша истошного рева коровы, которую ранило осколком. «Интересно, что скажет Альтдерфер, когда узнает, что Эйзельт и Рорбек самовольно покинули КП, если, конечно, он об этом когда-нибудь узнает, — думал Тиль. — А может быть, командир сам послал их к машинам, чтобы поскорее подготовиться к смене огневых позиций?»

Тиль прошмыгнул внутрь церкви, в которой царил приятный полумрак. В одной из стен зияла рваная дыра от снаряда. На скамейках разложены молитвенники, как будто вот-вот сюда войдут прихожане и начнется служба.

Под сапогами хрустели осколки цветного стекла. По спине Тиля пополз неприятный холодок.

Эйзельт, словно побежденный боксер, которого спас от поражения гонг судьи, бессильно опустился на скамью органиста. Потом он небрежно тронул несколько регистров, словно каждый день только этим и занимался. Руки сами начали играть, выражая в звуках органа то, что у него было на душе.

Обер-лейтенант Людвиг Эйзельт словно искал защиты от сознания того, что его в ходе этой войны не раз обманывали, а сегодня он сам себя обманул. Сейчас он хотел заглушить звуками органной музыки звуки войны, хотел заглушить страх перед смертью. Он искал под сводами церкви приюта и утешения, но не находил — мешали снаряды и бомбы.

Эйзельт со страхом подумал о том, что за последние десять лет он ни разу не вспомнил о боге. Звуки органа разбудили в нем юношеские воспоминания. А чем стала для него церковь в годы войны? Топографическим значком, который можно найти на любой карте. Хорошо видимым ориентиром на местности, по которому можно превосходно пристреляться, с тем чтобы в нужный момент открыть огонь на поражение.

Дорога к месту, где стояли артиллерийские передки, находилась под сильным артиллерийским обстрелом, и никто не рисковал туда пробраться.

Эйзельт продолжал играть, сбиваясь порой на нечто похожее на марш. Глазами он искал Рорбека, который сидел на корточках за одной из колонн.

В уголках рта радиотехника затаилась горькая усмешка. «Чудо? — думал он. — Чудо будет, если мы выживем». И он сплюнул на каменные плиты пола.

Артиллерийская канонада не только не прекращалась, а становилась более угрожающей, пугая своим приближением.

— Жизнь нам всем задолжала, — глухо произнес Эйзельт.

— Лозунги Геббельса вряд ли сейчас помогут!

— Он только выразил надежду всех, — сказал начальник штаба. — А может, поможет он?..

— Кто это он? — спросил Рорбек.

Рядом с церковью раздалось несколько взрывов. Тиль подполз к колонне, возле которой сидел Рорбек, думавший над тем, как бы ему добраться до передков и подготовить их к движению.

Эйзельт сделал патетический жест рукой и сказал:

— Кто? Бог! Он существует и для тех, кто отвернулся от него. Бог любви, бог милосердия, должен же он существовать. Представляю, сколько людей сейчас обращают к господу богу свои мольбы, молят его: «О господи, ниспошли нам свою помощь. Ты всемогущ, ты вездесущ. Отврати нацеленные на нас англичанами снаряды, несущие смерть!»

Тиль вытер пот с лица и шеи. На миг он вспомнил Дениз, но звуки органа, извлекаемые проворными пальцами Эйзельта, отвлекли его мысли от девушки. Он видел перед собой перекошенное от страха лицо начальника штаба. Чудо… Возможно ли сейчас чудо, которое спасет их всех? Нет, такого чуда нет. Неделя за неделей они живут под артиллерийским огнем. День за днем они все время отступают, недосыпают. Каждую секунду Альтдерфер дергает их, нервирует. Эйзельт уже успел побывать на Восточном фронте. Он был под Сталинградом и уже не верит в мощь геринговских люфтваффе. Под Орлом он убедился в превосходстве командования Советской Армии над командованием вермахта. Им так и не удалось задержать наступление русских на Днепре. А крикливо разрекламированный Атлантический вал тоже рассыпался в пух и прах. И битва в Нормандии проиграна ими. На что же теперь уповать? На зовы о помощи? На чудо? А кто, собственно, поможет им вырваться из этого котла?

— Бог всегда стоял на стороне богатых и сытых! — со злостью выкрикнул Тиль, стараясь перекричать орган. — Я убедился в этом на собственном опыте.

Эйзельт уставился на лейтенанта неподвижным взглядом.

— Признаюсь, что раньше я верил в бога. Мой духовный отец мог бы подтвердить это. — Голос обер-лейтенанта Эйзельта прозвучал как-то отчужденно, неестественно.

Рорбек на четвереньках прополз позади скамьи органиста. А Эйзельт ногами в сапогах периодически надавливал на педали органа…

Вдруг мощный взрыв потряс здание. Крышу купола снесло прямым попаданием снаряда. Звуки органа смолкли.

— Вот сейчас твой духовный отец должен бы замолвить за тебя словечко перед богом, да и за нас за всех тоже. — Тиль пытался произнести эти слова хладнокровно, но в голосе его все же звучал страх.

— Хинрих, ты сейчас рассуждаешь как обыватель. Быть может, бог вообще уже никому ни в чем не может помочь…

— Ты же член СА, Людвиг, убежденный член партии. Бог и свастика, читал я где-то у Розенберга, нераздельны. Гитлер уже уповает на провидение!

— Фюрер заставит плутократов встать на колени. И почему бы ему не уповать на провидение? — Эйзельт начал искать опору, чтобы встать.

— А русские? — не унимался Рорбек. — Они уже в Восточной Пруссии. Они оказались там безо всякого провидения, просто потому, что сильнее нас.

Послышался страшный вой снаряда. Земля содрогнулась.

— Сильнее? Раз один человек захватил в свои руки власть, следовательно, он должен располагать властью, чтобы вызволить нас отсюда. — Эйзельт решительно тряхнул головой. Пальцы его снова забегали по регистрам. Послышалось нечто похожее на Баденвейлерский марш. Вдруг лицо его исказила гримаса, и он воскликнул: — Зиг хайль! Зиг хайль! Зиг хайль! — Он вздрогнул всем телом, в уголках губ показалась пена. И вдруг разразился хохотом, тело его еще больше задрожало, а он все хохотал и хохотал: — Они нас предали и продали!..

«Эйзельта можно отправлять в сумасшедший дом», — подумал Тиль и побежал туда, где были укрыты передки. Сквозь дым проглядывало серо-желтое солнце. Местность вокруг церкви напоминала лунный ландшафт с многочисленными кратерами от разрывов бомб и снарядов. Надгробные памятники были выворочены взрывами. У гипсовых ангелов не хватало носов и ушей. Мраморные надгробия разбиты. Лейтенант шел словно пьяный, спотыкаясь на каждом шагу, ступая среди развалин, сбитых веток деревьев, обрывков телефонных проводов.

Через открытое поле катили машины с радиооборудованием, которое каким-то чудом уже погрузили. Машины взвода были еще замаскированы. Несколько легкораненых с отсутствующим видом ждали разрешения сесть в машину. Здесь собрались все, вплоть до Альтдерфера и радиста, не хватало только Кубицы.

В населенном пункте было тихо, снаряды рвались только вокруг церкви, которая то и дело окутывалась облачками пыли.

Эйзельт все еще импровизировал на органе, и постепенно становилось ясно, что он играл Баха.

Неожиданно сквозь сорванный купол внутрь церкви влетел крупный снаряд и разорвался. Ноги Эйзельта перестали давить на педали и бессильно свесились. А через секунду Эйзельт мешком сполз со скамьи. Рорбек испуганно наклонился над ним и почувствовал на руках что-то теплое и липкое.

Лицо Эйзельта посерело. Глаза закрылись. Губы беззвучно шевелились. Большой осколок раздробил ему правую руку выше локтя. Кровь из раны била фонтаном.

— Я буду играть дальше… — произнес Эйзельт так, что его с трудом можно было понять.

У Рорбека, как нарочно, не оказалось ремня, чтобы перетянуть руку жгутом, не было у него и индивидуального пакета.

— Я поищу бинт, а вы пока зажмите рану рукой повыше предплечья.

— Не стоит…

— Вы должны жить, дружище! Жить!

Голова Эйзельта беспомощно повисла набок.

Радиотехник бегом выбежал из церкви. На мгновение он остановился, словно хотел правильно сориентироваться на местности, растерянно огляделся. Увидел раненного осколком снаряда теленка и стал отвязывать у него с шеи поводок, который пригодился бы для наложения жгута.

— Рорбек, ко мне! — услышал радиотехник властный голос Альтдерфера, когда уже собирался броситься обратно в церковь.

Возле домика священника действительно стоял Альтдерфер, держа в правой руке автомат.

Рорбек подошел к нему, чтобы доложить о случившемся.

Однако капитан прервал его на полуслове:

— Имейте в виду, что я отдам вас под суд военного трибунала за трусость, проявленную на поле боя.

— Но там обер-лейтенант Эйзельт!

— Он, как и вы, самовольно покинул КП. — Рыжие волосы Альтдерфера блестели на солнце.

— Господин капитан, но ведь он тяжело ранен!

— Отправляйтесь к своим связистам!

— Но он же истекает кровью! — воскликнул Рорбек.

— Дивизион получил приказ не допустить затягивания мешка и обеспечить тем самым выход из него сотен тысяч солдат. От этого зависит их судьба и наша тоже. Каждую минуту английские танки могут быть здесь. И вы хотите сорвать выполнение этого приказа? — Глаза Альтдерфера превратились в узенькие щелочки.

— Но разрешите мне перенести обер-лейтенанта Эйзельта! — В голосе Рорбека была мольба.

— Эйзельт нам ничем уже не поможет. Он стал жертвой…

— Я вам обещаю, что вернусь обратно вместе с командиром штабной батареи.

— Делайте то, что я вам говорю!

— Его еще можно спасти! — почти выкрикнул Рорбек.

Альтдерфер угрожающе повел автоматом и приказал:

— Вперед!

Рорбек выронил из руки ремешок. Бледный как смерть он прошел мимо Тиля, который побежал было обратно к церкви, чтобы помочь Эйзельту. Теперь Тиль остановился в тени толстого платана.

«Опять мстит за Мартину, — подумал лейтенант. — Чтобы лишний раз унизить Рорбека, Альтдерфер не остановился даже перед тем, чтобы бросить на произвол судьбы своего начальника штаба, да еще раненого».

Альтдерфер прислушался, чтобы убедиться, что ни американских, ни канадских танков поблизости пока нет.

— По машинам! — скомандовал он.

Солдаты проворно залезли в машины. Пулеметчики обшаривали взглядами вечернее небо: не летят ли самолеты противника.

— Я не думаю, Ганс, что сейчас мы можем кому-то помочь. Посмотри-ка! — Тиль показал в сторону церкви, которая вся была объята огнем.

— Вперед, господа! — визгливо крикнул Альтдерфер. — Если повезет, надо обеспечить выход из мешка…

Альтдерфера нисколько не интересовало, вернулся ли Кубица, не тревожила его и судьба, быть может, еще живого обер-лейтенанта Ноймана и тем более мотоциклиста, которого он послал как регулировщика.

Машины тронулись в путь.

Гауптвахмайстер Тони Кемпен получил приказ догнать остатки штабной батареи и к рассвету вывести ее на опушку леса, что юго-западнее Три. Командир дивизиона вместе с Тилем и Рорбеком выехали на ферму, где находился штаб Мойзеля, для получения новой задачи. Связист, словно привязанный, сидел на заднем сиденье, покрытый пылью до такой степени, что его нельзя было узнать.

В дороге Тиль думал о том, когда же его привлекут к ответственности за умышленное убийство. А тут еще случай с Эйзельтом! Бросить офицера, истекающего кровью, на произвол судьбы, не оказав ему никакой помощи, — это преступление. Такой поступок стоит на грани умышленного убийства. А судьба Кубицы? Ведь ему был отдан заведомо невыполнимый приказ. Разве это не равнозначно тому, чтобы послать человека на верную смерть? А Нойман, которому было строго-настрого приказано во что бы то ни стало удержать НП, несмотря на прорыв танков противника, для того, чтобы сам Альтдерфер мог преспокойно улизнуть в тыл!

Альтдерфер, по обыкновению, сидел в машине, развалившись, как важный господин. Лицо напряженное, бесцветные губы вытянуты в узкую полосочку.

Рорбек ехал, уставившись неподвижным взглядом в темноту. Ему все еще казалось, что он видит перед собой истекавшего кровью Эйзельта: бледного, с остекленевшими глазами, но все еще живого.

Темнота, словно черное полотно, окутала поле боя, виднелись только горящие населенные пункты. Все дороги были забиты колоннами тыловых частей и служб. Тилю пришлось проявить высокое искусство вождения машины, чтобы не столкнуться с кем-нибудь. Благополучно миновав одну траншею, он обогнал бесконечно длинную колонну разбитых санитарных машин. То тут, то там валялись убитые.

— Неужели с воздуха нельзя опознать колонну санитарных машин? — тихо спросил, ни к кому не обращаясь, Тиль.

— Американцы и англичане устраивают по ночам такую иллюминацию, что видно, как днем, — проговорил Рорбек.

— Быть может, их ввели в заблуждение облака пыли и горящие дома? — высказал свое предположение Альтдерфер.

— Однако можете себе представить, что войска СС уже не раз перевозили боеприпасы на машинах с опознавательными знаками Красного Креста.

— Рорбек, не слишком ли много вы себе позволяете? Ведь это то же самое, о чем твердит вражеская пропаганда.

Вдруг машина остановилась: забуксовали в грязи задние колеса. Альтдерфер и Рорбек вышли из машины и подтолкнули ее. Вскоре выехали на полевую дорогу, которая вела в Бейё.

Тиль думал о том, что не сегодня-завтра будет освобожден от гитлеровцев Париж. 4 июня была освобождена другая европейская столица — Рим. И это только начало. Американские и английские стратеги, по-видимому, еще «не завязали» мешка. Русские не упустили бы такой возможности, их полководцы намного умнее западных. А Йодль и Кейтель, видимо, не решились сказать фюреру о том, что лучше всего было бы выйти из мешка, оставив без боя часть захваченной территории. Такие ошибки германское командование уже не раз допускало на Восточном фронте: под Сталинградом, в степях Кубани, в Крыму и на Курской дуге…

На горизонте показались строения, похожие на ферму, где раньше располагалась колонна машин с боеприпасами. От всей колонны осталось несколько десятков истрепанных машин, которые готовили для отвода в тыл.

Здесь уже были Клазен и Генгенбах, Ноймана же не оказалось. Через несколько минут появился сам Мойзель, который сразу же спустился в погреб, пригласив с собой одного Альтдерфера. А через некоторое время командир полка созвал к себе командиров всех батарей.

Тиль выплюнул окурок и спустился в соседний подвал. Стены подвала были мокрыми, пахло сидром. Тиль сел и от усталости закрыл глаза. Вспомнился Париж. «Хорошо бы сейчас побродить по Лувру, полюбоваться картинами итальянских мастеров раннего Возрождения…»

Первым с совещания от командира вышел Генгенбах. На его рабочей карте вчерне были уже нанесены позиции, которые ему было приказано занять.

— Утром двадцатого августа мы должны занять их. Это несколько южнее населенного пункта Три и западнее Сент-Ламбер-сюр-Дива, по соседству с Муасси. Ты удивлен, Хинрих, не так ли?

— Ты только забыл сказать, Герхард, что вам приказано, по сути дела, обеспечить узкий выход из мешка.

Обер-лейтенант махнул рукой:

— Если тебя интересует, могу сказать: противник еще семнадцатого взял Фалез, а на следующий день фельдмаршал Модель сменил фон Клюге.

— А откуда тебе это известно?

— Командир сказал.

— А сейчас?

— Сейчас канадцы с севера наступают в направлении Шамбуа. Американцы идут им навстречу с юга. — Все это Генгенбах сказал довольно тихо, увидев, что за столом, положив голову на руки, мирно спит Рорбек.

— Так в таком случае канадцы уже давно должны быть в Три, не так ли?

— Сутки назад.

— А Шамбуа?

Генгенбах пожал плечами.

— Еще вчера вечером все, кто может передвигаться, должны были быть там: янки, французы и поляки из первой танковой дивизии. Вдоль реки Див расположены только канадцы.

— Следовательно, мешок превратился в котел!

— Нет такого котла, из которого мы не могли бы пробиться.

Лейтенант усмехнулся:

— А твоя батарея, Герхард?

— Каким-то чудом у меня уцелело несколько орудий. Четвертая и пятая батареи объединены.

— По сравнению с другими и это кое-что, — заметил Тиль и, желая переменить тему разговора, спросил: — О Грапентине или о Дернберге что-нибудь говорили на совещании?

— Ни звука.

Между тем от командира вышел Клазен и, остановившись, сказал:

— Господа заверяют друг друга во взаимном уважении, не так ли?

— Мы глубоко уважаем только дерьмо, — парировал Генгенбах.

— Господин обер-лейтенант, вы, как мне кажется, потеряли веру в нашу окончательную победу. — Клазен явно подражал Мойзелю.

Генгенбах приложил руку к козырьку фуражки:

— Ваше дело командовать нами. Ладно, Хинрих, пошли! — Генгенбах кивнул, словно хотел сказать: «Эх, парень, парень! И наложим же мы в штаны!» И пошел по лестнице наверх.

Тиль перенес обстановку на свою карту.

«К черту философию! — думал он. — Меня мучит жажда, такая же, как в старые добрые времена, когда мы сидели у Средиземного моря, занимая транзитную территорию между Восточным фронтом и Атлантикой. Неплохо, когда в машине лежит несколько бутылок шнапса».

Рорбек все еще спал, опустив голову на руки и вытянув ноги.

Тиль вышел на воздух. Небо было расчерчено трассами множества снарядов. Было далеко за полночь, край неба на горизонте начал чуть заметно алеть.

«Нужно научиться забывать, — подумал Тиль, — забывать любовь, войну, Дениз… Здорово не повезло Гансу Рорбеку. Мысль о Мартине до сих пор мучает его не меньше, чем вчерашняя встреча с Эйзельтом, случай с юношей Кубицей или Нойманом. Но сможет ли Рорбек когда-нибудь забыть все это? Для меня лично самое гнусное, что мне до сих пор преподносила война… связано с Альтдерфером, капитаном Алоизом Альтдерфером».

Когда Тиль снова спустился в подвал, Рорбек проснулся и открыл глаза. Откупорили бутылку и водрузили ее на стол. Рорбек взял ее в руку и долго задумчивым взглядом рассматривал пеструю этикетку. Затем не спеша отпил прямо из горлышка, словно это был всего лишь лимонад. Отпил примерно на три пальца и передал бутылку Тилю.

— Если бы мой отец хоть раз попробовал такого коньяку… — задумчиво произнес Тиль. — Большую часть своей жизни он возился с железными болванками, но всегда надеялся на то, что его сын будет удачливее.

— Мне такие пожелания очень хорошо знакомы.

— Моя мать… руки у нее всегда были разъедены щелоком от частых стирок. Она обстирывала господ, лишь бы только я мог получить образование.

Рорбек отпил из бутылки большой глоток.

— А потом наступил тридцать третий год, — продолжал Тиль. — Окончил я учебу, а там вскоре нацепили мне на плечи погоны. Мои родители были счастливы. Когда же началась война, их, как и всех простых людей, охватил страх, в первую очередь страх за своих детей.

Лейтенант закурил, руки его слегка дрожали. Его охватило желание говорить и говорить.

— Каждый мой шаг по земле стоил мне многих сил, удручал меня, но меня заставляли идти все дальше и дальше. Сначала я маршировал на восток, потом в обратном направлении. На западном фронте я с берегов Средиземного моря угодил на берега Атлантики, а оттуда вот в этот котел. Как часто я тогда думал: «Нельзя участвовать в этом. Нужно отдать свои силы чему-то действительно полезному. На земле должны царить мир и справедливость». Я уже философствую, не так ли?

Рорбек махнул рукой.

— В нас нуждаются как в пушечном мясе, на нас смотрят как на последнее дерьмо. А как можно участвовать в нужном и полезном деле? Смешно. Я не раз пытался убедить себя в том, что следующий снаряд прекратит наконец страдания Эйзельта, от которых я не мог избавить его из-за какого-то Альтдерфера. Везде есть свои альтдерферы. Везде есть люди, которые обладают властью, и человек поминутно чувствует, что власть эта направлена против него. — Тиль отвернулся.

До них долетел голос капитана, который, видимо, повторял что-то важное.

— Эйзельт, Кубица, Нойман — это только первые жертвы альтдерферовского эгоизма, но будут и другие. — В голосе Рорбека звучала горечь. — Он все время пытался во что бы то ни стало остаться при Круземарке, при этом страдали другие. Разыгрывал из себя бравого фронтовика. Вчера ты сам имел возможность убедиться, что он за дерьмо. — Рорбек разошелся вовсю.

— Тс-с, враг подслушивает! Не говори так громко, Ганс.

Радиотехник подвинулся к лейтенанту вплотную.

— Альтдерфер и дальше будет паясничать, но это ничего не изменит. Возможно, он уже чувствует, что скоро его время кончится. Но что я знаю… — И он сделал рукой неопределенный жест.

Дверь внезапно распахнулась. Обер-лейтенант Клазен небрежно козырнул и, усмехнувшись, полез из погреба наверх. Вскоре послышался скрип ворот и шум отъезжающего мотоцикла с коляской.

Вахтмайстер Рорбек удрученным голосом спросил, обращаясь к другу:

— Неужели наш полковой командир знает лазейку, через которую удастся вырваться из этого мешка? Наверняка знает, иначе он не стал бы усердствовать, тем более после того, как он полностью выполнил отданный ему приказ. Другие на его месте руководствуются иным принципом: «Ты пока постреляй, а я пойдут за кофе!» Он же так никогда не поступал.

— Тиль!

— Да, господин капитан?

— Провода у нас достаточно?

— Если подразделение вовремя подойдет…

— Прикажите в четыре тридцать на северной окраине Сент Ламбера выставить регулировщика.

— Слушаюсь, господин капитан!

Через минуту Тиль послал на батарею связного, чтобы тот передал его приказание старшему на позиции.

— Пошли, господа! Мы не должны терять ни минуты времени. Нам нужно огнем наших пушек разогнуть клещи, в которых нас стискивают англичане и американцы! — крикнул Альтдерфер и побежал вверх по лестнице.

Тиль посмотрел на часы: начало четвертого. Через два часа начнет светать, а до рассвета нужно успеть перевести батареи на новые ОП, это километрах в десяти, а при таком хаосе на дорогах это что-нибудь да значит.

Лейтенант занялся погрузкой, как вдруг остановился. В голову пришла мысль: «А не продлевает ли каждый наш новый снаряд нашу собственную трагедию? Думать о конце войны — значит думать о капитуляции. И притом безоговорочной. И значит, все наши стремления были совершенно бессмысленны. Вместо полной и окончательной победы мы будем иметь грубый диктат. Нечто похуже Версальского договора». Подумав о последствиях такого конца, лейтенант совсем растерялся.

Захватив все самое необходимое, они направились к машине. «Ну, спасибо этому дому… Мы так к нему привыкли. Здесь можно было бы неплохо провести отпуск и отдохнуть».

Рорбек взял в руки наполовину выпитую бутылку с коньяком.

— Жалко, Ганс, неполная.

— Мне она больше не нужна.

Они сели в машину. Тиль завел ее, и они поехали.

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

Занималось утро 20 августа. О катастрофе нетрудно было догадаться, наблюдая за артиллерийскими разрывами, по которым можно было безошибочно определить границы котла.

Тилю удалось перегнать колонну зенитной батареи. На стволах орудий красовались многочисленные боевые кольца, свидетельствовавшие о сбитых самолетах или подбитых танках. Однако сейчас, когда батарея отходила в тыл, кольца эти воспринимались по-другому. Изможденные лошади с трудом тащили зарядные передки. За ними на дороге показались снова грузовики, орудия, остатки пехотных рот, минометы. Серый поток машин и людей лавиной откатывался назад.

— Что там такое горит слева? — спросил Рорбек, ткнув рукой в сторону.

— Один момент. По-видимому, это и есть Три. Там кольцо окружения наиболее плотное. Скоро мы должны подойти к дыре. Не дать противнику заткнуть ее — и есть наша задача, — сказал Тиль.

— Ты в это серьезно веришь? Думаешь, сначала удастся выскользнуть одним, а потом и нам? Да мы не что иное как пушечное мясо! — со злостью высказался радиотехник.

— Вон уже виднеются башенки на церквях Сент Ламбера.

Один Альтдерфер надел себе на голову каску.

«Бедная деревушка, — подумал Тиль. — Ты отдана на съедение войне. Послезавтра оккупанты забудут обо всем, что они тут натворили, не забудут ничего только жители. Многим ли из них удастся остаться в живых? Сколько французов уже погибло в этой войне — то от рук оккупантов, то под бомбами своих освободителей! Однако, несмотря ни на что, французы не смирились. До вторжения не проходило ни одной ночи без того, чтобы французские патриоты не пустили под откос наш эшелон с военными грузами. А сколько было перерезано линий связи! А теперь они взялись за оружие. Они многому научились у русских партизан… А что с Дениз?»

В памяти у него осталось ее лицо при последней встрече, когда лил проливной дождь. И теперь при одном воспоминании о Дениз сердце у Тиля защемило. Ему казалось, что он все еще слышит ее предупреждение: «Запомни, что Дернберг убийца!»

«Интересно, а есть ли в рядах борцов Сопротивления немцы? А почему бы им там и не быть? Что они за люди? Солдаты, которым по горло надоел, опротивел фашизм? Но достаточно ли этого? Быть может, и мне следовало бы…»

Над головой с завыванием пролетели тяжелые снаряды и разорвались где-то неподалеку. Тиль, сидевший за баранкой, сконцентрировал все свое внимание на дороге. Альтдерфер так согнулся, что превратился в клубок.

На дороге творилось что-то невообразимое. Машины ехали в беспорядке, тут же двигались конные повозки, пешие солдаты. Некоторые из них на ходу залезали в кузов машины, чтобы поскорее уехать отсюда, другие же, напротив, соскакивали с машин и бежали в открытое поле, надеясь, что так они скорее окажутся в безопасности. Колонна машин, повозок, солдат, животных застряла у первых домов деревушки, которая не могла пропустить столь мощный поток.

— Следующую группу нужно остановить перед деревней. Так будет лучше. — Голос Рорбека был безучастным, будто все это столпотворение его нисколько не касалось.

— Лучше всего будет, господин капитан, если мы остановим машины и попытаемся пешком добраться до ОП…

Альтдерфер не дал Тилю договорить:

— А как вы намерены вырваться из этого мешка?

— Но сначала нам приказано открыть огонь, чтобы держать горловину открытой. Позиции четвертой батареи должны быть где-то совсем рядом. — Голос лейтенанта был спокоен и деловит.

— Об этом разрешите мне побеспокоиться. Сначала нам необходимо разобраться в сложившейся обстановке. Открыть огонь мы еще успеем.

«Ну и быстро же улетучился твой героизм», — подумал Тиль, глядя на командира.

— Самолет-корректировщик, смотрите-ка! — И Рорбек показал на небо.

— На легковых машинах мы попытаемся проехать как можно дальше. За селом будет потише, и мы сможем увеличить скорость. Быть может, даже встретим какую-нибудь из наших батарей, — объявил свое решение Альтдерфер.

Тиль и Рорбек только пожали плечами, думая каждый о своем… Альтдерфер говорил им о какой-то исторической роли, которую они играют, о необходимости держать проход открытым, чтобы спасти сотни тысяч солдат. А Эйзельт, наверное, уже умер… Черта с два, все это ерунда: Альтдерфера беспокоит только собственная судьба и ничто более.

Из домов выходили легкораненые, все они были в грязном обмундировании, а выражение лиц у них было такое, как будто они ждали чуда, того самого чуда, на которое так уповал Эйзельт.

Несколько снарядов разорвалось в самой гуще домиков, покалечив много солдат и техники.

На северной окраине деревни вели сильный огонь из стрелкового оружия: пехотинцы прикрывали отход гитлеровских войск.

— Там, видимо, еще есть брешь, — пробормотал Рорбек.

— Канадцы наступают! — заметил Тиль.

— Почему именно канадцы? — испугался Альтдерфер.

— А потому, что они все время движутся восточнее Орна, — объяснил лейтенант.

Капитан рывком встал и приказал:

— Остановись! Машину в укрытие! — И, открыв дверцу, он выпрыгнул на изуродованную войной землю.

Радиотехник сунул в рот кусок сухой галеты и равнодушным взглядом осмотрел свои вещички.

Тиль дал газ, свернул в сторону и поехал вниз вдоль зеленой изгороди по цветочному ковру. Вскоре он остановился.

— Молодец, старина! Жаль, что Зеехазе на своем «ситроене» укатил к Генгенбаху.

Командир явно спешил, вслед за ним бежал Рорбек. Англичане снова начали обстрел деревушки. Когда снаряд просвистел над головой, Тиль инстинктивно прижался к передку, чтобы хоть как-то защитить себя от осколков. Лейтенант запыхался от быстрого бега и шумно дышал. В воздухе стояло целое облако пыли, пахло раскаленным металлом. Рорбек, словно призрак, стоял возле зарядного передка, разминая затекшие конечности. Ружейно-пулеметный огонь, раздававшийся с окраины деревушки, переместился несколько влево. Канадцы настойчиво рвались вперед, желая, видимо, отсечь здесь отступавшие гитлеровские войска.

«То, что происходит сейчас здесь, — думал Тиль, — не предусмотрено никаким уставом или наставлением: войска бегут, ползут, просачиваются — и все в тыл! Все охвачены страхом перед смертью и пленом».

Дорога, которая вела в Обри, находилась под сильным артиллерийским обстрелом противника, это повлияло на поток отступавших, и люди бросились по дороге на Муасси. Однако и там стреляли, но только уже не англичане, а американцы, и не из простых пушек, а из танковых, хотя результат оказался такой же: бежавшие гитлеровцы были вынуждены залечь. Одни так и остались лежать здесь навсегда, другие бросились искать какие-то укрытия, рассыпались по садам и огородам, третьи неслись сломя голову сами не зная куда. Массированный артиллерийский огонь противника отсек колонны гитлеровских войск от северных окраин Сент Ламбера, и они вынуждены были повернуть в открытое поле.

Альтдерфер бежал, даже не оглядываясь.

— Оставь его! — крикнул Тиль Рорбеку. — Пусть бежит!

Рорбек остановился.

— А ты, я вижу, притомился, Ганс. Который сейчас час?

— Начало седьмого.

— Ты что-нибудь заметил?

Радиотехник беспомощно покачал головой.

Добежав до какого-то замшелого памятника, Альтдерфер остановился и несколько раз энергично помахал поднятой рукой.

— Дает знак, чтобы мы поспешали, — объяснил Тиль.

— Ну что ж, продолжим наш бег по пересеченной местности.

— Наши танки! — выкрикнул Альтдерфер и показал в сторону кустов. Там действительно стояли замаскированные «пантеры». С холма вниз медленно спускались два бронеавтомобиля. Альтдерфер так весь и просиял.

— Бежим туда! Там, видимо, есть дыра, через которую можно вырваться из этого проклятого окружения!

Они побежали по небольшой тропинке под прикрытием кустарника. Вдруг примерно в сотне шагов они заметили гусеничный тягач, а наискосок от него несколько танков.

— Пойду поговорю с танкистами, — бросил Альтдерфер и побежал к танкам.

В люке одного танка показался офицер-эсэсовец. С ним-то и переговорил о чем-то Альтдерфер.

Вскоре он вернулся обратно и, еще не добежав до Тиля и Рорбека, громко закричал!

— Это двенадцатая танковая дивизия СС «Гитлерюгенд»! Она прорывается из окружения! Нам нужно опередить танкистов! Какая досада, что у нас сейчас нет машины!

— Драпаем, значит? — спросил Рорбек.

Альтдерфер посмотрел сквозь него, словно он был стеклянный.

— А наши батареи? Как раз сейчас им по приказу положено открыть огонь. — В голосе Тиля сквозила неприкрытая насмешка.

— Да перестаньте вы наконец поучать меня! Теперь каждый сам должен соображать. Нам во что бы то ни стало нужно сейчас пробиться, чтобы иметь возможность сражаться позже! — Альтдерфер не сводил глаз с танков. Жилки на его висках налились кровью.

— Следовательно, вы считаете, что продолжать сопротивление уже бессмысленно, не так ли? И что батареи уже не нуждаются в ваших приказах? — По тону, каким эти слова были сказаны, чувствовалось, что Тиль не мог, да и не собирался скрывать свое презрение к командиру.

— Их уже нет. Позади нас вообще ничего нет, да и не может ничего быть. Разве в таком аду может что-нибудь уцелеть? — Голос Альтдерфера звучал заискивающе.

«Странно, — думал Тиль, — что дроздам и другим небольшим пичугам не мешает этот ураган. Может, у них слишком плотное оперение, такое же, как шкура у нашего командира, которую ничем не пробьешь?» Вслух же он спросил:

— А что делают там, впереди, эти броневики?

— Они помогают вскрывать систему огня противника, чтобы танки видели важные цели, которые должны быть уничтожены в самом начале прорыва.

— Ага, значит, команда смертников. А у вас, как я вижу, широкий кругозор. — В голосе Рорбека сквозила открытая ненависть.

Альтдерфер спокойно проглотил и эту пилюлю, так как собственная шкура была ему дороже всего.

— Когда танки двинутся в путь, мы залезем к ним на броню. Кто-кто, а дивизия «Гитлерюгенд» наверняка прорвется. — Сказано это было так, как будто Альтдерфер хотел убедить самого себя.

Тиль посмотрел на стальные громады: «А может, они и в самом деле прорвутся? Неужели Рорбек решил остаться здесь? Встреча с янки его, кажется, тоже не очень соблазняет».

— Поедут они медленно, со скоростью километров сорок, не больше, так что жаль упускать такой случай.

Альтдерфер подошел к Рорбеку. На лице его застыло выражение страха и растерянности.

— Взберитесь на гребень и посмотрите, что там делается на другой стороне: если увидите танки противника, вернитесь и доложите! — приказал он ему.

Тиль прекрасно понимал, что выполнить этот приказ будет не так-то просто: местность открытая, холм хорошо простреливался справа и слева. Чтобы обезопасить себя и спасти собственную шкуру, Альтдерфер делает из Рорбека живую мишень. Ну и фрукт же этот капитан! А что же сам Ганс? Неужели у него нет головы и он бросится выполнять этот приказ?

Вдруг возле одной из бронемашин разорвался снаряд, осколки забарабанили по броне. Механик-водитель одной из «пантер» завел мотор. Его примеру последовали другие. Танки медленно начали выползать из своих укрытий. В этот момент одна из машин выстрелила из орудия. Снаряд пролетел в опасной близости.

Альтдерфер замахал руками и закричал:

— Сейчас или никогда! Вперед из котла! — Однако сам остался лежать, боясь подняться первым и ожидая, когда это сделает кто-нибудь другой.

Тиль перевел взгляд с Альтдерфера на Рорбека и подумал, что тот, наверное, сохранит благоразумие. И как раз в этот момент радиотехник вскочил на ноги.

— Ганс! — Тиль так громко выкрикнул это слово, что его не могли заглушить даже разрывы снарядов.

Рорбек вскинул вверх руки и, полуобернувшись, упал на землю.

Тиль вскочил, чтобы подбежать к другу, но был отброшен обратно взрывной волной.

Между тем гитлеровские танки двинулись вперед. Через несколько секунд головной танк был подбит прямым попаданием. Две самоходки выехали на открытое место и тем самым привлекли огонь на себя.

Улучив момент, Тиль подбежал к Рорбеку и осторожно перевернул его на спину.

— Ганс, дружище… — дрожащим голосом тихо позвал он.

— Все, конец, Хинрих… Мне не повезло… — Голос радиотехника был слаб, как у младенца, голова валилась назад, хотя в глазах еще теплилась жизнь.

— Не задерживайтесь, Тиль!.. — рявкнул Альтдерфер. — Бежим, нам нужно спешить! Пусть лежит. Его подберет кто-нибудь, ничего страшного. Я вам приказываю немедленно следовать за мной! У нас ответственное задание!

— Свинья! — выругался лейтенант.

Альтдерфер вскочил на ноги и побежал сломя голову за танками. Ему удалось вскочить на последний из них, ухватившись за железную скобу. Через минуту танк исчез, оставив за собой длинный шлейф пыли.

Тиль расстегнул Рорбеку френч и приложил ухо к груди, касаясь своими светлыми волосами тела раненого. Сердце билось слабо. Одна брючина была разодрана сверху донизу, вся нога кровоточила. Тиль достал бинт и перевязал друга, но кровотечение не останавливалось: бинт быстро пропитался кровью. Тогда Тиль оторвал подол своей рубахи, но и это ничего не дало. Он чувствовал, что уже ничем не может помочь другу.

По дороге громыхал тяжелый тягач. Тиль стал махать, чтобы машина остановилась, показывая на Рорбека. Двое солдат помогли ему уложить раненого между сиденьями. Тягач поехал дальше. Тиль вскочил на переднее крыло.

Все больше и больше грузовиков, счетверенных зенитных установок, самоходок, гаубиц и самых различных машин катилось по открытому полю. Все хотели вырваться из мешка. Окрестности осветились первыми лучами утреннего солнца. Артиллерия противника не прекращала огня ни на минуту. Кругом стояли подбитые и полуобгоревшие машины. А всего в какой-нибудь тысяче метров от этого поля, по ту сторону реки Див, стояло несколько танков. Они не были замаскированы, словно это было не поле боя, а всего лишь учебный полигон. Все они вели скорострельный огонь из пушек, о чем свидетельствовали вспышки огня, вылетавшие из дула пушек. Посреди поля, словно свечи, горели три немецких танка. Покинуть машину удалось лишь одному экипажу.

Вдруг над тягачом что-то просвистело. Лейтенант пригнулся к крылу, надеясь, что мотор защитит его хотя бы от осколков. Каска съехала у водителя на затылок, лицо почти касалось ветрового стекла, словно он хотел до деталей запомнить все происходившее перед его глазами.

«Безумно храбро он хочет вырваться из объятий смерти, — подумал о нем Тиль. — А ведь у него, наверное, есть семья, но это здесь никого не интересует. Если ему удастся вывезти тех, кто сидит у него в кузове, из этого ада, его угостят сигаретами и дружески похлопают по плечу. Если же врежется в воронку или будет подбит, тогда им конец, если не всем, то по крайней мере многим, а оставшиеся в живых…»

Обстрел несколько начал стихать. По полю ползло всего несколько машин.

«Лучше всего было бы сейчас слезть с этого тягача и идти одному: один-то я уж наверняка пробился бы, — подумал Тиль. — Но как быть с тяжело раненным Гансом? Я отвечаю за него. Занести в какой-нибудь дом? Но тогда он уже через час попадет в плен, если не умрет до того. А потом попадет в лагерь для военнопленных, выкарабкаться из которого удастся только после окончания этой проклятой войны, да и то далеко не сразу. Фюрер, разумеется, не имеет ни малейшего представления о том, что здесь с нами происходит; он сидит себе в своей штаб-квартире на Оберзальцберге, или же в «Волчьем логове», или же в самом глубоком бункере имперской канцелярии и командует. А рядом с ним неизменная овчарка Блонди и «умный» фельдмаршал Кейтель. И еще более «умный» генерал-полковник Йодль, усердно рождающий приказы, каждый из которых год от года становится все глупее и глупее. Все эти люди преследовали одну цель — как можно дольше затянуть войну, увеличить страдания народа, и не только немецкого. Им нет никакого дела до какого-то Хинриха Тиля и ему подобных».

Тягач переехал через воронку, с урчанием выползая на дорогу. До ближайших домиков оставалось не более двухсот метров. Неожиданно край обвалился, восьмитонный тягач развернуло. Тиль плотнее прижался к крылу, понимая, что такое укрытие ненадежно. И тут он, к своему ужасу, увидел, что из окопов, отрытых за линией первых окопов, виднеются головы английских, канадских и американских солдат, стрелявших разрывными пулями.

Водитель тягача дал полный газ, надеясь, что на большой скорости ему удастся выскочить из воронки. И вдруг левое переднее колесо угодило в какую-то выбоину. Тиль чувствовал, как он сползает с крыла. Он втянул голову в плечи. От удара из глаз посыпались искры.

Тягач развернулся и с ревом выполз из воронки. Через минуту он уже мчался на полной скорости к деревне. Скоро он скрылся среди домов…

Лейтенант медленно пришел в себя, с большим трудом открыл глаза. Голова страшно болела, саднило левое плечо. Он попытался сосредоточиться на мысли, что должен немедленно выбраться отсюда, пока противник не перешел в наступление. Прорываться вперед было безнадежно и бессмысленно. Оставалось одно — вернуться в Сент Ламбер. Быть может, это еще удастся.

Снова послышался ружейно-пулеметный огонь. Тиль подтянул колено правой ноги к груди, оперся прикладом автомата о землю и немного приподнялся. Над головой пролетали пули. Тогда он, словно заяц, бросился в обратном направлении и бежал до тех пор, пока домики села не остались далеко позади. Вскоре он уже был за холмом, который скрыл от него злополучную деревушку, запятую противником.

За ригой Тиль увидел пестро раскрашенный вездеход. «Чего он здесь стоит? А вон и обер-ефрейтор, видимо, водитель. Наверное, пытается завести мотор. Больше кругом ни души».

— Что с машиной? — поинтересовался Тиль, подойдя к обер-ефрейтору поближе.

— И сам не пойму, господин лейтенант. Остановилась вдруг, и все.

Тиль нажал на стартер, но он не сработал.

— Бензин есть?

— Все баки полные, как положено, господин лейтенант.

«Славный парень, скромный. Видимо, совсем недавно на фронте, — мелькнуло у Тиля. Да и я тоже хорош! Руки дрожат. Так почему же не заводится мотор? Нужно в первую очередь проверить электропроводку. Аккумуляторы в порядке. А что стало с Рорбеком?.. Так бы и завыл волком. Янки наверняка скоро отойдут обратно, так как танков у них я что-то не заметил. А одна пехота — несколько десятков парней из Иллинойса, Оттавы или Плимута без поддержки артиллерии, авиации и без танков в наступление не пойдут. Ага! Нашел! Провод от стартера отключился. Сейчас мотор заработает, как нужно».

— Господин лейтенант, не поведете ли вы немного машину?

«Какой вежливый, как будто обращается ко мне в доброе мирное время во дворе казармы».

— Как вы думаете, почему не заводилась машина? — И, не дожидаясь ответа, проговорил: — Может случиться, что канадцы тем временем уже захватили плацдарм.

— Какой плацдарм, разрешите спросить, господин лейтенант?

«Этот юнец, кажется, свалился с другой планеты, — подумал Тиль. — Или он большой пройдоха и водит меня за нос?»

— Вон там впереди Сент Ламбер. Там сейчас горячо.

Деревушка действительно еще продолжала гореть. Канадцев не было видно, так как они пока занимались тем, что контролировали мост через Див. Все живое двигалось в западном направлении.

«Ну вот я и попал в тупик», — подумал Тиль, а вслух сказал:

— Держи курс вон на те развалины! Видишь?

Повсюду пушки, машины, лошади, солдаты, стремящиеся вырваться из окружения.

— Нам нужно выехать на дорогу, ведущую в Муасси. Думаю, что оттуда нам удастся проехать дальше, — сказал Тиль, а про себя подумал о том, что, быть может, действительно удастся. Точно он утверждать не мог, но, как говорится, инстинкт — уже первая ступенька к истине. Черт его знает, что их может ожидать в Муасси!

Между машинами снова появилась волна отступающих солдат. Вековые деревья, росшие по обочине дороги, почти сплелись в вышине своими пышными кронами. В Муасси настоящее столпотворение, на дороге — пробка. Немецкие танки, прилепившись к домам, повернули свои орудия на юго-запад.

— Так много танков я не видел никогда в жизни. Может, это резерв группы армий «Б» или же самого командования «Запад»? — произнес Тиль.

— Может быть, их сюда направил сам фюрер, — заметил обер-ефрейтор.

— А-а, о чем только не болтают солдаты!

— Солдаты совсем недавно утверждали, что на берегах Па-де-Кале вот уже которую неделю стоит целая армия в полной боевой готовности в ожидании, что настоящее вторжение произойдет в самой узкой части пролива, и именно поэтому наше командование не собиралось снимать эту армию и перебрасывать ее на другой участок.

Тиль кивнул и сказал:

— В пятнадцатой армии, стоявшей западнее и восточнее Гавра, не так уж много дивизий, да и те были слишком поздно переброшены в Нормандию.

— Кто знает, как бы сегодня на нас из-за этих резервов еще кто-нибудь не устроил засады?

В душе Тиль должен был признаться, что за последние дни он сам не раз задавал себе этот вопрос и искал на него ответ.

Обер-ефрейтор склонился над баранкой, а потом произнес:

— Разрешите вам представиться, господин лейтенант, — Фриц Фаренкрог.

— Тиль… Посмотрите-ка, что делается вокруг!

Всюду стояли подбитые, изуродованные или же брошенные машины.

— Франция, кажется, меняет военных хозяев, — как бы вскользь заметил Фаренкрог.

Тиль с любопытством разглядывал опознавательные знаки различных частей. В голове промелькнула мысль о том, что он еще сможет разыскать тягач, на который погрузил раненого Рорбека. Наискосок стояло здание мэрии.

— Пойду послушаю, что там говорят. Может, здесь кто-то держит в руках нить Ариадны.

— Да здравствует школьное образование, господин лейтенант! Оно в жизни всегда может пригодиться, даже тогда, когда ты находишься в котле.

— Да что вы говорите! — Тиль с любопытством посмотрел на обер-ефрейтора, который улыбался во весь рот. На нем было новое обмундирование, на груди ни орденов, ни медалей.

— Нет, это не мои слова, а моего учителя. Во всяком случае, я жду господина лейтенанта.

Тиль вставил в автомат новый магазин, а когда оглянулся, то увидел, что странный шофер все еще улыбался.

Фриц Фаренкрог был родом из Лейпцига, где он работал печатником. Свою профессию Фриц любил и считал очень важной. Он хорошо знал свое дело, мог работать на ротационной машине, а еще лучше печатал различные иллюстрации. Однако по ночам ему часто приходилось простаивать не за машиной, а за примитивным ручным станком, на котором немецкие коммунисты печатали различные пропагандистские листовки и лозунги КПГ, которые утром уже были расклеены на стенах старой мэрии, в коридорах вокзала или же из рук в руки передавались студентами университета. Во всех этих листовках КПГ призывала к свержению гитлеровского режима.

Весной 1943 года, когда 6-я гитлеровская армия нашла свой бесславный конец под Сталинградом, когда всем стало ясно, что в ходе войны наступил коренной перелом, дальнейшее его пребывание на нелегальном положении стало невозможным, и его перевели в инженерную часть. Поскольку Фаренкрог получил до войны хорошее образование, его вскоре перевели в строительный батальон, расквартированный в окрестностях Парижа. Фриц был очень огорчен этим переводом с советско-германского фронта, где он при случае хотел перейти на сторону русских — своих братьев по классу.

В ноябре он узнал о создании Национального комитета «Свободная Германия». Фриц стал искать связи с кем-нибудь из этого комитета. Группы этого комитета находились и на западном фронте и действовали в тесном контакте с французскими патриотами, подвергаясь постоянным опасностям. Они занимались доставкой оружия, боеприпасов, проводили различные вооруженные акции. Фриц и здесь имел возможность применить свои профессиональные навыки: он печатал лозунги и листовки примерно такого содержания: «Германский солдат, перед тобой выбор: мир или гибель!» Фриц все чаще и чаще стал задумываться над тем, что же ждет Германию в будущем.

Тиль стал расспрашивать офицеров и солдат, но никто из них толком ничего не знал о создавшемся положении. Говорили, что в двух километрах юго-восточнее Шамбуа танки противника поставили твердый заслон. Лейтенант решил зайти в здание мэрии.

Майора с Рыцарским крестом на груди окружили офицеры в различных званиях. На вошедшего лейтенанта никто не обратил внимания. Майор объяснял обстановку, но нового в его словах ничего не было. Рядом с ним сидел радист, который все время пытался с кем-то связаться по рации. Наконец после многочисленных попыток ему это удалось.

«Как приятно, наверное, радисту в невообразимом хаосе эфира поймать наконец нужную радиостанцию», — подумал Тиль.

— Я «Селезень». Я «Селезень». Вызываю «Подвязку». Как меня слышите? Прием! — передал он в офир, переходя на прием.

— Я «Подвязка». Я «Подвязка». Вас слышу!

— Что у вас случилось?

— Находимся юго-восточнее населенного пункта Сент Ламбер. Правый берег пока еще противником не занят. Прием!

В приемнике что-то затрещало, засвистело.

— Вас понял, «Подвязка». Подождите минутку!

И радист выжидающе посмотрел на майора.

— Продолжать разведку, о результатах доложить через десять минут!

«Селезень» передал «Подвязке» указания майора.

Майор занялся картой.

— У нас, господа, имеется одна-единственная возможность! — Карандаш майора с Рыцарским крестом заскользил по дороге от населенного пункта Муасси на северо-запад. — Выступим в десять часов сорок минут, танкам обеспечить отход. Двигаться с увеличенными интервалами. Я жду сообщения от наших разведчиков.

«Это уже кое-что конкретное, — подумал Тиль. — Рыцарский крест на груди, прусская аккуратность, даже в окопах… Если противника нет юго-восточнее Сент Ламбера, необходимо немедленно ехать в том направлении, так как через полчаса ситуация может резко измениться».

Лейтенант вышел из здания на улицу, залитую солнцем. Заметив на окраине развевающийся флаг Красного Креста, Тиль быстро зашагал туда.

Медицинский пункт разместился в просторном крестьянском каменном доме. У двери дома стоял санитар-фельдфебель и в бинокль наблюдал за пустынной дорогой, которая вела на юго-восток.

— А где же ваши раненые? — поинтересовался Тиль.

— Часть в подвале, часть в доме, господин лейтенант, — ответил санитар, снова поднося бинокль к глазам.

Тиль вошел в дом и пошел между рядами раненых, которые лежали на соломе. Перевязаны они были кое-как, на скорую руку. Воздух спертый, раненые стонали. Рорбека среди них не оказалось.

Лейтенант осторожно спустился по крутой скользкой лестнице в подвал. И остановился, пораженный; весь подвал был забит солдатами, которые стояли, сидели, но не лежали, так как места было очень мало. Кого тут только не было: и пехотинцы, и саперы, и артиллеристы, и летчики, и парашютисты, и танкисты. Почти никто из них не был ранен. Одни были с оружием, другие — без него, все в подавленном настроении. Духота стояла страшная.

«Эти уже не могут больше, — подумал о них Тиль, — или же не хотят дальше воевать». Разницы между словами не «могут» и не «хотят» лейтенант не видел никакой.

И вдруг Тиль оцепенел.

Он увидел Рорбека, радиотехника Ганса Рорбека. Лицо у Ганса было желтое, взгляд направлен куда-то в потолок; накрыт он был плащ-палаткой.

Рядом с Гансом лежал раненый, у которого была забинтована вся голова: видны были только одни глаза. Соседом Ганса с другой стороны был капитан, который, видимо, испытывал сильные боли и чтобы как-то заглушить их, все время сжимал руки, то сцепляя, то расцепляя их.

«Может, его беспокоит судьба брошенного им на произвол судьбы подразделения? — подумал Тиль. — На всякий случай он показывает пример мужества и терпения своим солдатам, если они, конечно, останутся в живых».

Лейтенант присел на корточки возле раненого. Рорбек не сразу заметил его.

— Ганс! Старина! Какая радость, что я тебя разыскал! — Тиль хотел, чтобы его слова прозвучали радостно, а выговорил их как-то сухо и холодно.

Уголки рта у Ганса чуть вздрогнули, но улыбки у него все равно не получилось.

— Врач… — еле слышно прошептал он.

— Тебя уже осматривал врач?

Тилю показалось, что Ганс чуть заметно кивнул головой.

— Перевязали?

На сей раз Рорбек кивнул явственнее. И вдруг Тиля осенила одна идея.

— Ганс, у дома стоит машина с шофером. Через несколько минут наши танки пойдут на прорыв… Танкисты знают, где есть брешь. Хочешь… можешь?.. Шофер нас ждет!

Рорбек медленно повернул голову.

— У меня раздроблены оба бедра… — прошептал Ганс еле слышно.

«Осталось ждать еще две-три минуты, — думал лейтенант. — Сейчас они уже запускают моторы, но я останусь рядом с Гансом. Сейчас это самое важное… Ну хорошо, останусь, а чем я могу ему помочь? Этих раненых никто никуда не повезет — в лучшем случае американцы или канадцы, если у них будет на это время. Но и тогда нам все равно не придется быть вместе, так как Ганс не офицер, а раз не офицер, то в глазах командования, каким бы оно ни было, уже не человек. В этом отношении у господ из-за океана точно такие же взгляды и порядки, как и у пруссаков».

— Оставь эти иллюзии. Поздно. — Рорбек бросил взгляд на часы и горько улыбнулся, словно угадал, как долго он еще сможет наблюдать за бегом стрелок.

— Ничего не поздно! Тебе срочно нужна квалифицированная помощь! Вот что для тебя сейчас самое важное!

— Хинрих, побудь еще немного со мной. — Рорбек закрыл глаза, утомленный тем, что ему пришлось произнести несколько слов.

Фельдфебель-санитар спустился в подвал. Бинокль висел у него на груди.

— Фельдфебель, неужели у вас нет врача? — спросил Тиль у него.

— Убит сегодня утром, господин лейтенант!

— Ты можешь дать вахтмайстеру что-нибудь болеутоляющее? Морфий, например?

— Конечно, — ответил санитар, разыскивая в своей сумке ампулы.

Повязка на бедрах Ганса потемнела от крови. Когда санитар сделал ему укол, тот даже не пошевельнулся.

— Он сейчас быстро уснет. Дыхание у него неглубокое.

— Спасибо. Это мой друг.

Фельдфебель направился в противоположный угол.

Ганс Рорбек, который всегда был очень спокойным человеком, и сейчас на грязной соломенной подстилке лежал совершенно спокойно; ему было всего-навсего двадцать восемь лет, а по виду можно было дать все сорок: на лице залегли глубокие морщины.

Тиль начал вспоминать, когда он увидел Рорбека впервые. А было это в сорок первом году северо-западнее Киева, когда они вылезли на рассвете из бомбовой воронки, не имея ни малейшего представления о том, что их ждет.

На лице Ганса ничего не отражалось, оно было безжизненным.

Когда человек находится на грани между жизнью и смертью, он становится суеверным.

«Я и сам был в таком положении, — вспомнил Тиль. — Было это весной сорок второго года, когда я лежал в тифозном бараке где-то недалеко от Орла. На улице мороз. Смерть тогда буквально смотрела мне в глаза. Ни врачи, ни санитары не верили в мое выздоровление. Мою кровать, стоявшую у батареи, уже обещали другому больному. Все ждали, что я вот-вот умру. А я нутром чувствовал, что выживу. Вот и Ганс…»

Сквозь маленькие окошечки в подвал пробивались солнечные лучи.

Рорбек пошевелился. Один глаз чуть-чуть приоткрылся. Взгляд искал циферблат часов.

— Если ты быстро уйдешь, Хинрих… — пролепетал Ганс, а дальше вообще его невозможно было понять.

— Пусть они уходят, и танки и машины, меня это сейчас не интересует…

Тиль почувствовал, как лицо его свела судорога. Он думал: «Нужно заставить его взять себя в руки, нужно вдохнуть в него искру надежды». Вслух он произнес:

— Нельзя так распускаться. Подумай о Мартине! Она же верит в тебя, ждет! Что она подумает? Вот кончится все это, и мы втроем сядем за стол, выпьем, поговорим. А потом — нам с тобой нужно еще рассчитаться с Альтдерфером, не так ли?

«А нужно и можно ли его сейчас, в таком положении, утешать? Интересно ли умирающему знать, что там приказал Альтдерфер, который, возможно, давным-давно выбрался из окружения и никогда больше не попадется мне на глаза. Зачем Гансу знать, что сказал или сделал Альтдерфер? Зачем ему знать, как я об этом думаю или каким образом собираюсь отомстить ему? Его сейчас, видимо, интересует одно: останусь ли я возле него или уйду, а если уйду, то под каким предлогом. Именно поэтому я должен выстоять до конца, а все остальное сейчас ерунда!

Однако этот подвал Рорбек сможет покинуть только трупом, который на свет божий вынесут на носилках два егеря из похоронной команды, какие-нибудь Джим и Джо из Канзас Сити или Алабамы. Похоронят же его в братской могиле. И я ничем не могу ему помочь. Разве что сколотить крест на могилу, написать на нем: «Спи спокойно…» А почему бы не написать, что он умер «смертью героя»? Но за что — вот вопрос. За что же именно умер Ганс Рорбек?.. Хотя он пока жив. Но во имя чего, для какой цели он жил до самой смерти? И почему я сам хочу вырваться из котла? Я, лейтенант Тиль! Почему я не покончу со всем этим? Почему я еще живу? Когда кругом сотни тысяч таких же, как я, тоже… могли бы поступить так же… А ведь будучи на Восточном фронте, все они читали листовки, в которых русские призывали их к благоразумию. В тех листовках было написано: «Подумайте о ваших матерях и отцах, о ваших женах и детях! Подумайте о том, как остаться в живых! Только тогда вы сможете вернуться на родину к вашим родным!» Ниже писалось, что эта листовка является одновременно пропуском, который знаком каждому советскому солдату. Однако гитлеровские солдаты по многим причинам не хотели сдаваться в плен: из страха, из-за сознания собственной вины, из-за ложного чувства чести и тому подобное…»

Рорбек с трудом дотянулся до кармана своего френча и, вытащив из него свернутое в несколько раз письмо, протянул Тилю. На конверте крупными буквами было написано: «Мартине Баумерт».

Их взгляды встретились.

— Передай ей… — В голубых глазах Ганса застыла мольба.

Тиль сунул письмо в карман.

— Я передам его Мартине вместе с твоим приветом, Ганс. Я расскажу ей, как ты ее любишь… — Тиль замолчал, не в силах продолжать дальше.

Губы Рорбека снова тронула легкая улыбка. Он что-то искал взглядом.

— Мой пистолет…

Тиль увидел на ржавом гвозде пистолет Ганса, маленький «вальтер». В войну появился обычай дарить оружие погибшего или умирающего живому.

«Неужели он стрелял из него в кого-нибудь? Не могу себе представить!» — подумал Тиль.

— Спасибо, Ганс, — сказал он и снова подумал: «Нужно будет сохранить его на память. А можно ли оставлять пистолет на память? Все зависит от того, в кого из него целиться. Во врага? Вот если бы в Альтдерфера, который собственноручно послал Рорбека на верную смерть. Уж лучше бы ты мне объяснил, Ганс, чтобы не было никакого недоразумения между нами».

Глаза у Рорбека снова закрыты, рот же немного полуоткрыт. Быть может, он сейчас думает о том, что передать Мартине, что сказать ей. Ганс неподвижен. Вдруг рука его сползает с груди и опускается на солому. Неужели он снова заснул? Или потерял сознание? Нет, это не обморок, это уже смерть…

Подошел санитар-фельдфебель. Он пальцами приподнял веки Рорбека, нащупал пульс. Несколько мгновений он смотрел прямо перед собой, затем натянул палатку на лицо умершего и сокрушенно покачал головой, словно упрекал кого-то.

В мирное время на похороны военнослужащего выделялся почетный караул — солдаты в касках, с примкнутыми штыками, в сапогах, начищенных до блеска. Играл духовой оркестр. А здесь? Ничего этого нет в помине. Последний взгляд на умершего… Он совсем посерел. Лицо стало маленькое… Но нельзя же вот так взять и уйти от него. Ведь они же были друзьями. Их многое связывало, вместе они провели не один день, месяц, год… У них были общие мысли. И вдруг его больше нет…

Тиль почувствовал, как сердце больно сжалось у него в груди. С трудом он поднялся с соломенной подстилки.

Вдалеке раздавался грохот канонады. Где теперь границы котла? Как из него вырваться? Но можно ли бросать в беде своих товарищей? Ведь где-то поблизости находится штабная батарея. Там сейчас так нуждаются в нем, ведь он знает, где именно находится противник.

«Действительно ли я им нужен? Правда, возможность снова встретиться среди такого хаоса слишком мала. Да, собственно говоря, имею ли я право вести людей туда, где мне самому не удалось пройти? Да и хотят ли этого сами люди? Быть может, они хотят чего-то другого? Но чего именно?»

Лейтенант пошел медленнее, потом остановился, обернулся и снял с головы фуражку. Над крестьянским домом виднелся белый флаг Красного Креста. Флаг был неподвижен и висел, словно тряпка.

— Мой друг Ганс Рорбек умер, — прошептал Тиль и заплакал.

«Письмо. Я должен его прочесть».

Лейтенант сел на край воронки и вынул конверт. Он начал читать письмо, и буквы прыгали у него перед глазами.

«Милая Мартина, я все время думаю о тебе, где бы я ни был в этой зеленой Нормандии. Сегодня какой-то особенный день: небо свинцово-серое, шума боя почти не слышно. На ум приходят странные сравнения, но все они обязательно связаны с войной. Мы, немцы, способствовали развитию кое-каких видов оружия, и я сейчас много об этом думаю, значительно больше, чем некогда, сидя на уроках истории. Помню, в школе упоминание о смерти какого-нибудь древнего героя расстраивало и интересовало меня больше, чем вопрос, а почему, собственно, именно мы, а не кто-нибудь другой, устраивали крестовые походы к гробу господню. Делалось ли это с целью защиты христианства или, как говорили другие, ради сохранения сферы влияния?

В нашем реальном училище в коридоре, как раз перед входом в учительскую, висели репродукции с известных картин на сюжеты из германской истории.

Был у нас один преподаватель, который вернулся из Испании. Мы им очень гордились. В сентябре тридцать девятого года я с ним случайно встретился. Он мне рассказывал: «В Испании мы опробовали наше оружие: самолеты, бомбы, пушки, военные суда».

В этой войне я не встречал ни одного человека, который бы бросился в атаку с пением песни «Знамена выше!». Правда, это еще ни о чем не говорит. И почему полковые священники, отпевая замерзших и погибших от голода солдат под Сталинградом, должны превращать их в героев? Я сам был и на берегах Дона, и на берегах Волги, а сейчас вот нахожусь в Нормандии. И повсюду, где бы я ни был, мне твердят одно и то же, что я защищаю Великую Германию, не объясняя, однако, почему и от кого. За последние пять лет мы многого добились. Однако вряд ли кто-нибудь будет нас за это уважать на земле…

Но настанет время, когда война кончится, и тогда можно будет, просыпаясь утром, надеяться на то, что предстоящий день принесет что-то хорошее, быть может, даже счастье. Я очень желаю тебе, дорогая Мартина, дожить до этого времени, хотя, как мне кажется, будет это не так скоро. Пишу тебе об этом потому, что люблю тебя и знаю, что ты меня тоже любишь.

На берегу Средиземного моря мы с тобой провели один день, который начался солнцем и смехом. Когда же мы с тобой расставались, у меня было такое ощущение, что наше счастье будет недолгим. Ночью мы были совсем-совсем одни… в тиши… И вот ты пишешь, что носишь часть меня в себе, под сердцем… У тебя родится сын или дочь — наш с тобой ребенок. Ты будешь гладить его по головке, будешь рассказывать ему об отце, который был так счастлив с тобой, моя Мартина, и который уже никогда не сможет прийти к вам. Я ничем не смогу тебе помочь и уже сейчас, лежа ночью с открытыми глазами, испытываю от этого боль. У тебя будет ребенок. Вся жизнь у тебя еще впереди, и было бы нехорошо, если бы ты жила одна. Пусть у нашего ребенка будет ласковый, хороший отец.

Будь здорова, моя дорогая Мартина, мы еще поговорим с тобой, и я еще скажу тебе, как сильно тебя люблю.

Твой Ганс».

Тиль свернул письмо и сунул его в карман. Встав, он пошел по дороге в сторону Муасси, не отдавая себе отчета в том, где он находится и куда идет: в тот момент ему это было безразлично.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

Получив ночью указания от подполковника Мойзеля, Генгенбах и Клазен вернулись на свой КП, расположенный на опушке леса южнее населенного пункта Монтабан, чтобы подтянуть батареи поближе. Ефрейтор Мюнхоф искусно вел свой «фольксваген». За несколько часов беспрестанного панического бегства все дороги и даже тропинки были до предела разбиты машинами. Мокрая от недавно прошедших дождей земля превратилась в настоящее месиво, в котором застряла не одна машина.

Мюнхоф остановил машину на опушке леса. Оба офицера быстро пошли по тропинке к месту, где Клазен разместил остатки уцелевших машин и орудий.

Картина была довольно-таки безрадостная: на поляне вразброс стояли полуразбитые искореженные грузовики, орудия, полевые кухни, зарядные передки и машины связи. Это и была 4-я батарея, которой командовал Клазен.

Они двигались среди этого хаоса. Никто не мог толком доложить или объяснить, что же, собственно говоря, уцелело. По-видимому, колонна попала под огневой налет артиллерии крупного калибра.

Генгенбах с удивлением для себя пришел к заключению, что его, как ни странно, нисколько не волнует вопрос о том, как он найдет свою собственную батарею, которая, видимо, выглядит нисколько не лучше.

— Почти все легковушки исчезли, — заметил Клазен. — Чувствуется, что здесь отнюдь не рассчитывали на мое возвращение.

Проехали с километр дальше, ожидая, что их остановит патруль, но никто их не останавливал.

— Неужели заблудились? — спросил Генгенбах.

— Нет, сейчас как раз выедем на дорогу.

Генгенбах включил фонарик и пошарил по кустам. Вскоре выяснилось, что 6-я батарея оказалась на том месте, где ей было приказано. Артиллеристы неплохо окопались. Передки и обоз размещались на правом берегу Орна возле Гудеара.

Зеехазе оказался на месте.

— Машина снова на ходу. Целых два дня я провозился с «ситроеном». По-моему, так можно ехать.

— А куда ехать-то?

— За нуждой или в штаб, — уклончиво ответил Зеехазе.

— Боюсь, что тебе придется его долго разыскивать, — ехидно заметил Генгенбах.

Клазен привел все машины в одно место, в чем немалая заслуга принадлежала Линдеману, который не позволил шоферам разъезжаться кто куда.

Начиналось утро, из-за горизонта медленно поднималось золотисто-кровавое солнце. На юге в живописной долине лежал Бельё. Городок горел более суток, и над ним нависло облако серо-голубого дыма. Прямо перед ними находилась голая равнина, а за ней Виледьё и горящий Турне. Все, кто двигался с запада, должны были пересечь эту равнину.

Часов в 10 утра от Вимутье в юго-западном направлении начал движение 2-й танковый корпус СС, получивший задачу разорвать кольцо окружения, имея в своем составе двадцать пять танков и три батальона пехоты. Однако ни тем, ни другим не было суждено добраться до берегов реки Див.

На окраине населенного пункта Сент Ламбер колонна натолкнулась на НЗО. Клазен расположил свои орудия на значительном удалении друг от друга в укрытиях.

Генгенбах на мотоцикле, управляемом Линдеманом, поехал посмотреть, что делается впереди. Чем ближе он подъезжал к деревне, тем труднее становилось ехать: дороги были забиты людьми и машинами. На северной окраине села разгорелся ожесточенный бой: гитлеровские танки и самоходки вот уже несколько часов подряд тщетно пытались отбросить канадцев назад. У противника было пятнадцать танков и тяжелых орудий, а стреляли они так, как будто их боезапас никогда не кончится.

Одна из дорог, ведущая к мосту через Див, оказалась свободной. Очень немногим посчастливилось напасть на эту дорогу и выйти к мосту под градом снарядов. По дороге галопом мчалась колонна с боеприпасами на конной тяге. Передки неслись мимо трупов, мимо развалин и околевших лошадей.

«Такую ужасную картину не часто приходилось видеть и ветеранам, — подумал Генгенбах. — Генерал-фельдмаршал Модель не зря получит бриллианты к Рыцарскому кресту с дубовыми листьями и мечами — ведь он без зазрения совести позволил противнику разбить в пух и прах подчиненные ему войска. А в очередной сводке ОКВ будет сообщено об его чрезвычайном мужестве. А мне нужно переместить батарею на новые ОП на западную окраину Сент Ламбера. В кого я должен стрелять, чтобы не дать возможности замкнуться кольцу окружения? Сейчас я нахожусь как раз на том самом месте, где меня должен ждать командир. Однако Альтдерфера здесь нет и в помине. Да разве такое дерьмо станет беспокоиться о тех, кем он обязан командовать? А где Тиль и Рорбек? Неужели с ними что-нибудь случилось? А что, если и они бросили меня в беде?»

Генгенбах повернул обратно на батарею и приказал:

— Орудия и тягачи оставить на местах. Телефоны и рации разбить. С собой взять только автоматы и карабины. Следовать за мной!

— Ты хочешь бросить гаубицы? — удивился Клазен.

— Жизнь солдат намного дороже, чем изношенные пушки, с которыми нам ни в коем случае не перебраться через мост!

— Ты же получил приказ выдвинуться на ОП и открыть огонь, — не унимался Клазен.

— Там не оказалось никого из тех, кто приказал мне делать это.

— Тебе придется нести за это ответственность.

— Я несу ее и сейчас.

— А где наш пункт сбора?

— В районе Гудеара.

— Ну что ж, это уже решение, хотя и рискованное.

— Я вижу, Клазен, ты немного поумнел. Мы останемся в живых, если выведем ребят из окружения.

— Надолго ли? До следующего раза только!

— И это говоришь ты, кадровый офицер!

— Тот, кто заинтересуется историей, не будет спрашивать, кадровый ты офицер или резервист!

— А ты действительно умный парень, Клазен!

Никто из солдат не хотел садиться в большие грузовики, которые были хорошей мишенью на поле. Несколько солдат залезли в легковые машины, другие еще собирались.

К Генгенбаху подошел Зеехазе, заговорил:

— Смотрите, что делается, господин обер-лейтенант! Я хотел увезти свой основной капитал — мой «ситроен» — из этого ада туда, где царит мир. Не хотите поехать со мной?

— Пусть сначала другие переберутся через поле, а потом уж и мы.

Мюнхоф вел «фольксваген». Рядом с ним, опустив голову, сидел Клазен. Линдеман, несмотря на тряску (машина ехала на большой скорости), пытался снарядить патронами еще два магазина. Когда машина приблизилась к окраине Сент Ламбера, противник открыл сильный огонь.

Генгенбах и Зеехазе пронеслись мимо. Потом машина остановилась. Генгенбах выскочил из нее, приказав шоферу загнать машину за сарай.

— Жди меня здесь! Я обязательно вернусь, что бы ни случилось, понял? — И Генгенбах повернулся к командиру взвода боепитания: — Бретшнайдер, перебирайтесь через мост. Сборный пункт в Гудеаре. — Затем он жестом подозвал к себе Клазена, Линдемана и Мюнхофа. — Ну, ребята, чтобы они прорвались, нам четверым придется немного пострелять.

Все четверо стали пробираться между домами. Канадцы перенесли артиллерийский огонь почти к самым своим позициям. Пришлось на время залечь. Затем они вскочили и помчались к мосту.

«Если ребятам удастся прорваться, пусть благодарят меня», — думал Генгенбах, ведя огонь из-за забора. Мюнхоф заряжал магазины автоматов. Рядом с ним лежал Клазен, думая, как бы ему не опростоволоситься и не попасть в такой переплет, в каком он однажды побывал на Восточном фронте.

Справа и слева от них падали на землю солдаты — это отходили последние. Канадцы усиливали натиск, приближаясь к реке. То тут, то там гитлеровские солдаты поднимали вверх руки и сдавались в плен.

Вокруг моста творилось нечто невообразимое. Генгенбах все чаще оборачивался назад, объятый беспокойством, но не прекращал стрелять по канадцам, которые подходили все ближе и ближе. Вот он еще раз оглянулся: как раз в этот момент через полуразрушенный мост переехал на мотоцикле с коляской Бретшнайдер. Вот он съехал с моста на противоположный берег и оказался вне зоны огня противника. Вслед за ним бежали артиллеристы, ехали мотоциклы и легковые машины и снова бежали солдаты. Однако так продолжалось недолго: противник огнем и танками отрезал отступавшие войска.

Возле виска Генгенбаха просвистела пуля. Он мигом бросился на землю. В голове билась радостная мысль: «Наши ребята уже выбрались из этого мешка! В нем остались только мы! Шесть часов брешь была открыта. Теперь ее уже не существует, а южную окраину деревни не удастся удержать более десяти минут».

Делая большие прыжки, обер-лейтенант Генгенбах побежал к сараю, за которым его должен был ждать Зеехазе со своим «ситроеном».

Однако за сараем не было ни машины, ни Зеехазе.

Генгенбах растерянно осмотрелся. Побежал к ближайшему дому, но и за ним никого не было. Обежав еще несколько домов, он понял, что Зеехазе бросил его.

В это время к Генгенбаху подкатил «фольксваген» с Линдеманом и Клазеном. Мюнхоф сидел за рулем. Подпрыгивая на ухабах, машина тронулась в открытое поле, в объезд Муасси, который исчез в черно-желтом дыму. Коридор восточнее Шамбуа был изуродован танками «шерман». Дорога, ведущая в Вимутье, то и дело подвергалась налетам английских и американских бомбардировщиков: кругом изуродованные машины, танки, орудия, убитые и раненые.

«Настоящее кладбище героев, — подумал Генгенбах, и уголки его рта горестно опустились вниз. — Теперь каждая санитарная рота возит с собой внушительный запас крестов для могил».

— Вот она, седьмая армия, а ведь прошло только семьдесят шесть суток с начала вторжения… — начал задумчиво Клазен.

— Шестая армия осталась под Сталинградом. История подчас изволит шутить: там тоже на семьдесят шестые сутки наши солдаты, сидевшие в руинах, подняли руки вверх. Но мы не извлекли из этого надлежащих выводов. — В голосе Генгенбаха звучала горечь. Вдруг он вздрогнул и повернулся к Клазену: — Мы… а ведь я не подорвал свои орудия.

— Ну и что? Думаешь, ты один так сделал?

— Мне это могут припомнить.

— Молчи и не смеши меня! Это не поможет нам попасть домой.

— Только что ты, Клазен, непременно хотел стрелять, а сейчас уже говоришь о том, как бы попасть домой…

— Всему свое время. Я большой тугодум.

— Прямо перед нами высотка. Было бы чудом, если ее еще не занял противник, — сказал Генгенбах.

— Высота с отметкой сто девяносто два, а позади нее находится населенный пункт Ле-Бур-Сент-Леонард. Позавчера, как говорил нам Мойзель, там находилась наша сто шестнадцатая танковая дивизия.

— Тогда попытаемся добраться туда.

— У меня такое ощущение, что мы последние из могикан, — проговорил Линдеман.

— Потому что ты боишься ехать под артиллерийским огнем, — заметил Мюнхоф, умело объезжая воронки и развалины. — Как раз хорошо, что здесь столько всевозможного хлама, а то штурмовики давно бы нас заметили и всыпали бы.

Высота с отметкой 192 заметно приближалась. Неожиданно вокруг машины начали рваться снаряды. Мюнхоф погнал машину к одиночному дому, который прилепился одной стороной к небольшому холму. Все, кроме Мюнхофа, выскочили из машины и через полуоткрытую дверь бросились в дом. В комнатах опрокинутая мебель, какие-то домашние вещи, обломки. Линдеман схватил с далеко не свежей постели подушку и, словно щитом, прикрыл ею голову. Клазен, последовав его примеру, схватил несколько подушек, лежавших на софе. Генгенбах и Мюнхоф тоже прикрыли голову подушками. Все прижались к стене, со стороны которой доносился свист летевших снарядов.

Простояв так несколько минут, Генгенбах смерил всех внимательным взглядом и отбросил свою подушку в угол.

— Мы с вами дошли до ручки: закрываемся подушками от беды! — Он покачал головой. — А тем, кто накликал на нас эту беду, мы не противимся. Каждый раз, когда нам приказывают выполнить тот или другой приказ, мы только твердим: «Так точно! Слушаюсь, господин подполковник Мойзель! Так точно! Слушаюсь, господин генерал Круземарк!» За ними следуют генерал-полковники и генерал-фельдмаршалы Дольман, Эбербах, Роммель, Рундштедт, Клюге и Модель! И они тоже кричали: «Так точно! Слушаюсь!» Так же обращали взгляд к господу и к тому единственному, которого послало нам провидение, который всегда все предвидит, но у которого никогда нет времени осмотреться. Понятия «солдатский долг» и «солдатская верность» воспринимались нами односторонне.

— Я согласен со всем, что ты сейчас сказал, — проговорил Клазен и с силой отфутболил подушки в сторону. — А наш Зеехазе? Где его верность? В последний момент у него сдали нервишки!

— Такой человек, как Зеехазе, не улизнет от страха, — твердо заявил Линдеман.

— Вы полагаете, что Зеехазе давно убедился в том, что нам, офицерам, нельзя доверять?

— Я твердо убежден, что Зеехазе остался верен нам.

— Потому что видел в нас единомышленников, так, что ли? — Клазен сказал это таким тоном, что было непонятно, одобряет он это или нет.

— Его не оказалось на указанном ему месте, — сказал Генгенбах и добавил: — Не лучше ли нам несколько удалиться от долины реки Див? Ее мы перейдем ночью.

Клазен рассмеялся и проговорил:

— Нас заставляют воевать до последнего патрона, до последнего солдата, а мы далеко не сразу понимаем, какая жалкая судьба нам уготована.

— Яснее ясного, — пробормотал Линдеман.

Мюнхоф завел «фольксваген» и посмотрел на командира своей батареи.

До деревни Обри ехали по наезженной дороге. В большом, вытянутом в длину парке заметили отступающих солдат. В замке, построенном в эпоху раннего Возрождения, было полным-полно раненых и беглецов.

Мюнхоф подогнал машину к полуразрушенному сараю.

— Посмотрите-ка туда! — воскликнул Клазен, показывая в сторону дороги, ведущей из Сент Леонарда в Шамбуа, по которой взад и вперед спокойно разъезжали танки и броневики противника, составлявшие внутреннее кольцо окружения.

— Превосходно, лучше некуда, — заметил Линдеман и сунул в рот сигарету.

— Дай-ка мне бинокль!

Мюнхоф протянул Генгенбаху бинокль.

— Если присмотреться получше, можно разглядеть даже опознавательные знаки. — Генгенбах медленно поворачивался направо. Из леса возле высоты с отметкой 192 к небу поднимался огромный столб серого дыма, появившегося в результате массированного артиллерийского обстрела.

В открытом поле перед старинным замком санитары выложили белые опознавательные полотнища и флаг Красного Креста, которые нельзя было не заметить с воздуха. В центральной части господского дома оборудовали полевой госпиталь.

— Вы втроем отдохните в замке, — распорядился Генгенбах, — а я разведаю местность между высоткой и Шамбуа: нельзя ли там проскочить. Сейчас ровно час. Самое позднее через три часа я буду здесь.

Вокруг флага Красного Креста рвались снаряды. Один из врачей подбежал к радиомашине, которая стояла под деревьями парка, и что-то сказал обер-фельдфебелю радисту. Через минуту радист открытым текстом начал передавать по радио следующее: «Внимание! Внимание! В старом замке размещен полевой госпиталь, в котором очень много тяжелораненых. Просим прекратить обстрел госпиталя! Просим прекратить обстрел госпиталя!» Этот текст он передал в эфир несколько раз.

Однако артиллерийский обстрел час от часу становился все сильнее и сильнее.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

— Разрешите заметить, господин лейтенант, несмотря на жуткие условия, это продолжалось не так долго! — Обер-ефрейтор Фаренкрог сидел за баранкой с таким видом, будто это было не на фронте под артиллерийским обстрелом, а где-нибудь на стоянке, где можно преспокойно посидеть часок на солнышке. После отхода танков он оказался единственным живым человеком во всем разбитом населенном пункте.

— Доннерветер, уже второй час! — воскликнул Тиль, взглянув на часы. «Интересно, почему этот чудак остался здесь? — подумал он. — Быть может, надеется, что с офицером ему будет легче перебраться через линию окружения?»

В эту же минуту Фаренкрог задал точно такой же вопрос себе и долго не мог на него ответить. Когда все танки и машины покинули населенный пункт и он словно вымер, пот ручьями потек по его лицу — то ли от напряжения, то ли от страха. Перед этим он получил приказ, суть которого заключалась в том, чтобы постоянно, любыми способами подрывать боеспособность гитлеровских войск, чтобы они как можно скорее прекратили бессмысленное сопротивление и напрасное кровопролитие. Поэтому Фаренкрог появлялся там, где мог рассчитывать на максимум эффективности своей подпольной работы. Попав в кольцо окружения, гитлеровские солдаты были близки к безумию и думали только о том, как им из него вырваться и остаться в живых. Фаренкрогу было приказано самому выбраться из котла и вести разъяснительную политическую работу в других соединениях. Случайную встречу с энергичным лейтенантом Тилем, с которым он быстро нашел общий язык, обер-ефрейтор рассматривал как возможность быстрее и незаметнее миновать заслоны полевой жандармерии, вместо того чтобы бродить в какой-то колонне отступающих войск, подвергаясь опасности.

— А я уже побаивался, что господин лейтенант решил пропустить несколько машин.

Тиль заговорил, сам не зная почему. Ему вдруг захотелось рассказать этому незнакомому солдату о смерти Рорбека, о Людвиге Эйзельте и о бесчеловечном Альтдерфере. Обер-ефрейтор не перебивал его и не задавал никаких вопросов.

«Сколько лет этому Фаренкрогу? — спрашивал себя Тиль. — Трудно сказать. Видимо, лет под тридцать. Лицо у него умное, бледное. Наверное, он занимался спортом: у него сильные руки. Глядя на его обмундирование, можно заключить, что он из штаба. Но почему его одного на машине пустили разъезжать по линии фронта? А как он настроен? Неужели он принадлежит к числу тех, кто во что бы то ни стало желает продолжать борьбу? Член партии, но какой? Насмешник? Но смеяться можно только над чем-то конкретным. Во всяком случае — он парень симпатичный. Именно поэтому я с ним так разговорился. Никто меня к этому не принуждал. Такие разговоры могут нам обоим принести много неприятностей. Война разбрасывает людей кого куда, не дает им времени разобраться в своих мыслях и понять их тождественность…»

— Поехали, держи правее!

Фаренкрог свернул в сторону, выехал на поросшую травой полевую дорогу, которая тянулась к югу и скоро вывела их на другую дорогу, по которой сплошным потоком двигались машины. Солдаты то и дело поглядывали на небо, опасаясь налетов авиации.

Фаренкрог пристроился в хвост какой-то колонны: каких только машин тут не было, вплоть до мотоциклов с колясками, приписанных к военно-морскому порту.

«Все ведут себя, словно рыбы, вытащенные из воды, — подумал Тиль. — Заделались ползучими гадами, которые бегут куда глаза глядят».

Постепенно местность становилась неровной, а потом и вовсе превратилась в лощину, ехать по которой было трудно. Никогда еще по этой полевой дороге не двигалось столько техники. Все стремилось к одной невидимой цели. Неожиданно откуда-то появились два танка и сразу же оттеснили весь поток на обочину. Оглушив всех ревом моторов и лязгом гусениц, танки обогнали колонну. Они задевали гусеницами окопы, уродуя оружие и солдат, оставляя за собой кровавый след. Вслед им кричали раненые, стонали умирающие.

«И почему только Дуайт Эйзенхауэр не прекратит эту резню, почему не потребует от гитлеровского командования капитуляции? — думал Тиль. — Солдатская радиостанция «Кале» сообщала, что после окружения большой части войск группы армий «Центр» под Минском генерал-лейтенант Винценц Мюллер отдал приказ подчиненным войскам прекратить сопротивление. Но он сделал это после того, как советское командование предъявило гитлеровцам ультиматум о капитуляции, предложив сложить оружие в двадцать четыре часа. Оно гарантировало безопасность всем пленным, хорошие условия и питание для раненых. Тогда это обращение спасло жизнь десяткам тысяч немецких солдат, а здесь десятки тысяч идут навстречу гибели».

Позади машины Фаренкрога раздался рев «тигра», вслед за ним вплотную шли бронетранспортер и три «пантеры». В открытом люке танка стоял танкист, на рукаве которого красовалась надпись: «Дас рейх».

— Вперед! Поддай газу! Они нам сейчас проложат путь! Не отставай от них! — крикнул Тиль шоферу.

— Слушаюсь! Они действительно проложат нам путь!

— За твою способность так быстро схватывать суть дела тебе следовало присвоить звание хотя бы капрала, — похвалил Тиль Фаренкрога.

— Благодарю вас за любезность, господин лейтенант. Больше ничего не скажете?

— Смотри лучше за машиной!

— Это верно, нужно смотреть за дорогой, а то, чего доброго, еще застрянем в грязи.

«Этот Фаренкрог всегда говорит намеками», — подумал Тиль.

Они ехали вплотную к последнему танку, из выхлопных труб которого вылетали горячие искры. Вскоре танки обогнали головные машины колонны. Впереди путь был свободен.

«Пантера», выпустив сноп искр, сбавила скорость и скоро остановилась. Бронетранспортер свернул вправо и укрылся за полуразрушенным строением, похожим на сарай.

— А ведь это наверняка эсэсовцы, — заметил Тиль.

— Пойти посмотреть, что там случилось, господин лейтенант?

— Дай мне карту, а сам сиди за баранкой.

На фоне холма можно было различить контуры вражеского танка, до которого было не более двух с половиной километров. Тиль взглянул на карту: это, по-видимому, и была высота с отметкой 192.

«Тигр» один за другим произвел три выстрела из пушки. На склоне высоты показалось облачко разрыва. Вслед за «тигром» стрельбу открыли и другие танки, однако и их снаряды в цель не попали. Через минуту взревели танковые моторы, и остальные громадины двинулись на высоту.

Когда группа танков и штабной автомобиль проехали мимо, Фаренкрог двинулся вслед за ними. Высота с отметкой 192 оказалась на самом деле намного шире, чем казалась издалека. Дорога огибала высоту справа. У самой подошвы высоты стоял эсэсовец-регулировщик, который направлял весь транспорт и танки налево, в поросшую молодым лесом лощину, где собрались солдаты самых различных родов войск. По-видимому, тут расположился разведывательный батальон войск СС со своими бронетранспортерами, противотанковыми пушками и тяжелыми четырехосными разведывательными бронеавтомобилями. Все машины были рассредоточены. Солдаты рыли укрытия.

Перед Сент Ламбером дорога была перерезана артиллерийским НЗО, через который никому не удалось пройти.

«Можно покурить, — подумал Тиль. — Сегодня это первая сигарета».

Фаренкрог лег на землю рядом с Тилем под разлапистой сосной, подумал: «Эсэсовцы проводят разведку, значит, ночью будут прорываться».

— О чем задумались, господин обер-ефрейтор? — спросил Тиль.

— В бронеавтомобиле я видел обергруппенфюрера Гаусера.

— Мое почтение. И что он вам сообщил?

Фаренкрог посмотрел на лейтенанта с улыбкой, которая отнюдь не свидетельствовала о его симпатиях к эсэсовцам.

— Перед нами по обе стороны высоты с отметкой сто девяносто два расположены части дивизии противника. Однако левый фланг у них, видимо, открыт. В настоящий момент мы не сможем продвинуться дальше, так как у них пристрелян каждый метр земли.

— Значит, генерал Гаусер попытается прорваться ночью. Войдем в его подчинение.

— Что вы сказали, господин лейтенант?

— Должен же кто-то возглавить весь этот сброд.

— И вести его туда, куда он не хочет?

— Каждому хочется вырваться из этого мешка, вооружившись лозунгов: «Домой, в рейх!»

— Каждому? Может, кое-кто думает иначе: «До этих пор, но не дальше, а?» — простодушно заметил обер-ефрейтор.

— Это нужно понимать так: некоторые по горло сыты войной, у них уже устали ноги, они не желают больше, но так ли?

— Можете себе представить, господин лейтенант, что очень многим до чертиков опротивела эта война. А вы как думаете?

— Смотрите, Фаренкрог, чтобы такие речи не услышал кто-нибудь. Человек, у которого нет на плечах головы, инвалид.

— Я разговаривал с вами, а не с кем-нибудь…

— Благодарю за доверие.

— А вы сами, господин лейтенант, разве не думали о том, что война нами проиграна?

Тиль чуть заметно кивнул.

— Вы считаете, что мы когда-нибудь опомнимся и оправимся от поражения, которое наши войска терпят на Восточном фронте? А сейчас и здесь, во Франции. И в Италии. Крах приближается к границам рейха.

— Ну а дальше? — тихо спросил Тиль.

— Практически наша страна уже давно превратилась в театр военных действий. Воздушные налеты и бомбардировки, предпринимаемые англичанами и американцами, наносят нам большой ущерб. Наших противников объединяет ненависть к нынешней Германии. Так разве можно позволить народу катиться дальше к пропасти? Он не только еще более ослабнет, но и возрастет его вина. Каждый из нас обязан бороться за новую, свободную Германию. Мы должны устранить с пути все, что направлено против нашего народа и против народов других стран. Нам нужен немедленный мир. Все военные преступники должны быть привлечены к ответственности.

— Вы говорите — бороться за новую, свободную Германию?

— Да, продолжение этой войны приведет нашу нацию к полному краху.

— Я, кажется, уже слышал однажды подобные высказывания. По радио.

— Да, если вы слушали Москву, господин лейтенант.

— Помню, в прошлом году я слышал сообщение об образовании Национального комитета «Свободная Германия».

— «Манифест» комитета к военнослужащим вермахта и всему немецкому народу часто передавали по радио.

— Я и раньше понял, какое задание вы здесь выполняете, но почему-то не решался спросить. — Тиль на миг задумался и продолжал: — Вы ведете опасную игру, Фаренкрог.

— Когда речь идет о судьбе родины, каждый из нас должен быть серьезным и мужественным.

Фаренкрог не мог не быть мужественным: каждый его разговор с солдатами, носивший характер политической агитации, о войне и необходимости скорее с ней покончить, был чреват для него опасными последствиями. Возросшая нервозность гитлеровских войск, расположенных в районе Парижа, страх перед неожиданной отправкой на побережье, когда каждому ясно, что вторжение англичан и американцев на материк увенчалось успехом, требовали от человека, занимавшегося политической пропагандой, внушительных аргументов, с помощью которых можно было не только объяснить исход войны, но и показать, как он отразится на судьбе каждого, кто носит военную форму вермахта.

В августе группа, в которой состоял и Фаренкрог, подготовила для солдат вермахта, находившихся в Париже или в его окрестностях, воззвания, которые призывали их немедленно сложить оружие и прекратить всякое сопротивление, как только боевые действия перекинутся в бассейн реки Сены.

Когда же в районе между Аржантаном и Фалезом гитлеровские войска попали в мешок, Фриц Фаренкрог и некоторые его товарищи по комитету получили задание немедленно выехать в Нормандию. Фрица снабдили великолепными документами, к которым никто не мог придраться, и «фольксвагеном», выкрашенным пестрой маскировочной краской, на котором уже не нужно было ехать в штаб африканского корпуса Роммеля. В машине у Фрица были спрятаны всевозможные бумаги, которые могли оказаться полезными. Он запомнил имена и адреса тех, кто должен был передавать его донесения дальше — в Париж. После падения Фалеза все связи оказались потерянными. Однако Фаренкрогу было известно место, куда он должен прибыть: город Руан.

Тиль, слушая его, молчал. «У этого парня железные нервы», — думал он.

— Всякий, кто из страха или слепого повиновения продолжает идти вместе с Гитлером, трус, способствующий тому, чтобы Германию постигла национальная катастрофа. Об этом в «Манифесте» тоже очень хорошо говорится.

— Я, как и каждый германский солдат, принимал присягу, — сказал Тиль, глядя на обер-ефрейтора изучающим взглядом. — Значит, идти на конфликт с собственной совестью?

— Может ли быть законной присяга, если она принесена преступной системе? Что важнее — такая присяга или национальный долг каждого гражданина, обязанного действовать в интересах государства?

— И вы полагаете, что ваш комитет даст солдатам и офицерам вермахта возможность разрешить этот конфликт? — Тиль был возбужден, чувствовалось, что он ждет, чтобы его убедили.

— Я лично в этом уверен! — с жаром ответил Фаренкрог. — В нашей истории уже был подобный пример.

— Какой именно?

— Возможно, учитель, который преподавал у вас в школе историю, забыл вам рассказать о том, что Эрнст Мориц Арнд обратился в свое время к солдатам со следующим призывом: «Если князья будут предпринимать действия, направленные против интересов отечества, или требовать этого от своих подданных, то последние считаются освобожденными от присяги, которую они приносили… В этом и будет заключаться их солдатский долг и честь».

— Этого я не знал, — задумчиво произнес лейтенант. — Но разве большинство наших солдат не убеждено в том, что они сражаются против врагов германского народа?

— Нашими врагами являются не те, кто находится по ту сторону окопов, не страны антигитлеровской коалиции, а те, кто находится в наших собственных рядах. В первую очередь это крупные концерны, такие, как Рейнметалл, ИГ Фарбен и другие. Затем крупные банкиры, как Шахт, Абс или барон фон Шредер. Нашими врагами являются военные заправилы…

— Я думаю, что эти ваши враги будут считать вас и вам подобных дезертирами, Фаренкрог.

— Настоящими друзьями нашего народа являются те немцы, которые борются против фашизма вместе с солдатами Советской Армии и французскими патриотами из движения Сопротивления. Тот же, кто будет называть нас дезертирами, покажет тем самым, что он все еще сторонник Гитлера.

— Следовательно, вы мне советуете вместе с моей батареей прекратить борьбу? Наверное, вы рекомендовали это и другим, не так ли?

— А нет ли у вас желания поехать со мной дальше, господин лейтенант?

Тиль задумался и после долгой паузы ответил:

— Мне нужно здесь кое-кого найти.

Фаренкрог внимательно изучал Тиля.

— Жаль. Этим вы только усугубляете собственное незавидное положение. Желаю вам успеха в поисках вашего товарища.

— Это не товарищ. Вы же сами только что сказали, что все военные преступники должны ответить за свои преступления, — тихо сказал Тиль.

— Тогда давайте на прощание хоть выпьем немного, а? Я с удовольствием выпью за наше общее освобождение, господин лейтенант! — Обер-ефрейтор отпил из фляжки небольшой глоток и галантно поклонился, словно это было где-нибудь в казино. «К сожалению, нам приходится расставаться, — подумал он. — Но уж со штабом Гаусера я наверняка выберусь из котла».

— При следующей встрече, если она состоится, мы расскажем друг другу историю наших семей. Всего хорошего! — ответил Тиль.

Сев в машину, Фаренкрог поехал по лощине. Тиль, оставшись один, приветливо помахал ему рукой.

«Хорошее вино, настоящий кальвадос, — подумал он. — Приятное тепло разливается по всему телу, глаза так и закрываются… Выходит, я пропал. Неужели все, что я делал до сих пор, не имело смысла? Я шел по неверному пути. Но что можно изменить теперь? Фаренкрогу все ясно и понятно: не выполнять приказов командования и таких людей, как Альтдерфер, так как все они являются преступниками. Неплохую лекцию вы мне прочитали, Фаренкрог!

Я уже переломил личный знак Рорбека и взял половинку себе. Остальное дело санитаров. Я упрекаю себя в том, что не спрятал его бумаги, не взял часы, которые следовало бы передать Мартине. Бедная девушка, что с ней будет, когда она прочтет его письмо?

Но как можно выйти из неприятного положения, когда сам не знаешь, ради чего ты это делаешь? Я многим недоволен, но восстать надо не просто ради чего-нибудь, а ради лучшего. Фаренкрог указал мне путь, и все стало яснее ясного».

Тиль бросился в заросли кустарника. Ветки больно хлестали его по рукам. Он бежал наугад, лишь бы не подставить свое тело убийственным осколкам, потом бросился на землю. Постепенно обстрел начал стихать. Тиль поднял голову. «Здравствуй, жизнь моя! Я жив, но мне страшно хочется лечь и уснуть, хочется спать долго-долго. Какой же тонкий психолог этот Фаренкрог! Как он знает свое дело! А что, если он ошибается? Но я уверен — он готов ко всему!»

Внимание Тиля привлекло какое-то движение среди деревьев. Два человека в гражданской одежде руками рыли какую-то яму. Тиль тихо подполз ближе, гражданские его не заметили.

«Если я сейчас поверну обратно, они меня обязательно увидят», — подумал лейтенант и, подтянув автомат к бедру, встал.

Гражданские оказались французами. Они удивленно уставились на него. Один из них, с маленькими черненькими усиками, был в комбинезоне, какие обычно носят охотники. Другой — в берете и выгоревшей, некогда табачного цвета спортивной куртке.

Тиль сразу же заметил, что на лицах обоих французов застыло решительное выражение. Ему показалось, что он когда-то видел этого француза с усиками. И вспомнил: да, этого человека он видел возле повозки, за которой шла Дениз.

Неожиданно Тиль заметил ногу в ботинке, торчавшую из земли. Рядом зияла воронка от снаряда. Человека, видимо, засыпало землей во время взрыва. Каждая секунда была дорога. Тиль отбросил автомат в сторону — он больше не нужен ему — и начал помогать откапывать человека.

Вот показалась вторая нога, бедра. Скорее! Скорее! Вот и спина в темно-голубом пуловере. Все это длилось не более одной минуты. Откопанный не шевелился. Француз в берете, достав из кармана зеркальце, приложил его к губам откопанного и вдруг вскочил на ноги, лицо его озарилось улыбкой. Тиль начал делать пострадавшему искусственное дыхание, потом приложил ухо к груди несчастного: сердце слабо билось. «Французы наверняка будут рады и благодарны. Благодарны? А за что? За то, что каждый из нас убивал их и разрушал их страну», — думал Тиль, не прекращая делать искусственное дыхание.

Оба француза молча смотрели на него. Через несколько минут пострадавший открыл глаза и увидел над собой немецкого лейтенанта, за спиной которого стояли его товарищи.

«Хорошо еще, что почва здесь песчаная, — думал Тиль. — А то бы нам его так быстро не откопать, ну а если бы каменистая, тогда бы ему вообще конец. Почему он таращит на меня испуганные глаза? Видимо, это шок. Или мое лицо не внушает ему доверия? А, мои погоны? За годы оккупации он таких видел немало».

Когда пострадавший, опираясь на локти, приподнялся, Тиль узнал и этого человека. Это был один из тех, кто тоже шел тогда за повозкой. Тиль еще спрашивал его о Дениз. Мир тесен! Это уже вторично. Вероятно, это последняя возможность напасть на след Дениз. Тиль был рад, что помог спасти этого человека. Он встал и отряхнул землю с брюк. Когда он выпрямился, то, к удивлению своему, увидел, что на него направлено дуло автомата. Это был английский автомат. Француз в берете держал палец на спусковом крючке.

Тиль растерялся, но все же спросил, что это значит.

Француз с усиками стоял возле воронки, на краю которой лежал автомат Тиля. Он тоже не проронил ни слова. В яме находилась портативная рация зеленого цвета с выдвинутой антенной. Между деревьями Тиль разглядел небольшое укрытие.

«Ну и влип я в историю, — подумал Тиль. — Они наверняка из группы Сопротивления. Уж они-то знают эти места как свои пять пальцев. Видно, они действуют как передовые наблюдатели. Ну и положеньице… Но ведь я им помог, и они… Посмотрю, что они будут делать, если я возьму свой автомат…»

— Пусть лежит! — прозвучал приказ по-немецки.

— О, вы говорите по-немецки? Это упрощает дело. Это мое личное оружие, оно записано в моей книжке.

Дуло английского автомата чуть отодвинулось.

— Какое благородство! Если бы я хотел, то перестрелял бы вас прежде, чем вы меня заметили.

— А вы и сейчас это можете сделать. Где гарантии?

Тиль решил несколько изменить тактику и спросил:

— Нет ли у вас чего-нибудь выпить?

Французы недоуменно переглянулись: такой просьбы они, видимо, не ожидали. Они о чем-то быстро заговорили на своем языке. Тилю показалось, что один из них произнес имя Дениз. Тот, что был в пуловере, неохотно направился к убежищу.

«Они запросто могут уложить меня, — думал Тиль, — и сделают это вежливо, дав перед смертью глотнуть шнапса».

— Если мы отдадим вам автомат и отпустим, то через десять минут здесь могут быть эсэсовцы!

«Наверное, французы корректируют огонь артиллерии, которая бьет по лощине, — догадался Тиль. — Согласно какой-то международной конвенции гражданскому населению запрещено принимать участие в боевых действиях. Это карается расстрелом. Но расстреляны здесь, видимо, будут не французские партизаны. Остается только сдаться им в плен. Но тогда я окажусь свидетелем их действий».

Француз тем временем вышел из убежища, неся в руках двухлитровую бутылку. Отпив из нее большой глоток, он передал бутылку лейтенанту, словно желая этим показать, что содержимое бутылки не отравлено.

Это был кальвадос, который имел не только приятный запах, но и приятно обжигал горло. Тиль сделал несколько глотков.

Вслед за лейтенантом к бутылке приложился француз в берете, опустив автомат на землю.

Чтобы вытереть вино с подбородка, Тиль полез за носовым платком в карман, и вдруг его рука нащупала пистолет — подарок Рорбека. Лейтенант почувствовал, как краска заливает его лицо. Не вынимая руки из кармана, он снял пистолет с предохранителя и, выхватив его из кармана, крикнул:

— Руки вверх!

Одним рывком он вырвал у другого француза автомат.

— Три шага назад! Быстро, мосье! — приказал он французам.

Тиль направил дуло автомата сначала на француза в спортивной куртке, потом на того, что был в комбинезоне, и вдруг повесил автомат на левое плечо. «Уж если они до сих пор вели себя мужественно, то и сейчас не растеряются. Стоит ли попусту проливать кровь? А эти французы сейчас способны на все».

Он медленно повернулся и, ткнув француза прикладом английского автомата, сказал:

— Возьми!

Тот даже глазам своим не поверил. Тиль поставил пистолет на предохранитель и сунул его в карман.

— Свой автомат я оставлю вам на память. Мне он больше не понадобится.

Француз взял оба автомата.

Тиль протянул три снаряженных магазина французу в голубом пуловере, который вынул свой пистолет из правого кармана брюк и засунул туда магазины.

— Я понимаю, конспирация есть конспирация, — сказал лейтенант.

Французы молчали. Услышав слово «конспирация», француз, державший в руках пистолет, сказал:

— Вы вели себя как порядочный человек, хотя мы не знаем, по каким причинам. Мы тоже поступим с вами как порядочные люди.

Тиль был явно разочарован. «Они даже нисколько не обрадовались, а восприняли все как проявление порядочности, и только. Для них самое главное выполнение задания».

— Можно мне еще немного вина? — попросил Тиль, вдруг почувствовав безмерную усталость.

Француз с усиками передал ему бутылку, и она снова пошла по кругу. Все улыбались, хотя каждый думал о том, что все могло кончиться иначе.

— А почему бы вам не остаться у нас? — вдруг спросил, обращаясь к Тилю, самый молодой из французов.

Тиль помедлил с ответом, переводя взгляд с одного француза на другого, а те не могли понять: неужели этот немецкий офицер до сих пор не почувствовал, что Германия находится на пороге катастрофы? Или он выполняет особое задание? На их лицах отразилось недоверие.

Молодой француз посмотрел лейтенанту в лицо.

Тиль глядел на него и думал о том, что этот француз, видимо, знает, где сейчас находится Дениз. А вообще эти французы, по-видимому, такие же простые люди, каким был его отец. А может, они коммунисты? На их улице в Берлине до тридцать третьего года жило несколько коммунистов, которые принимали активное участие во всех выступлениях рабочего класса. После прихода гитлеровцев к власти он уже никогда их не видел.

Француз в берете, наверное, хорошо разбирался в технике: он начал возиться возле рации — видно, хотел связаться со своим центром.

— Может, мы с вами еще увидимся? В Париже, например, когда все это кончится, а? Ну хотя бы в Лувре, у картин итальянских художников? — Тиль засмеялся.

Все жали ему руку, выражая этим свою благодарность.

«Эти парни, наверное, никак не избавятся от мысли, что я мог пустить их в расход, — думал Тиль. — Но ведь должны же люди доверять друг другу. Эти французы не одиноки. Их много. Кроме них есть еще те, с кем они связываются по рации. И еще много-много. И все они вооружены. У них есть даже своя собственная артиллерия, с помощью которой они могут закрыть выход из мешка. Вот об этом они, видимо, в первую очередь и думают».

— Оревуар, мосье! Оревуар!

— До свидания! — ответил им Тиль и пошел прочь, не оглядываясь, уверенный, что уж в спину-то они ему стрелять не будут.

Поль Ледук задумчиво смотрел вслед уходящему Тилю, покручивая ус. «А ведь это тот самый лейтенант, который влюблен в нашу Дениз, — думал он. — Совершенно случайно он встретил ее тогда на дороге. Случайно попался нам сейчас, но ничего не спросил о ней. Нет сомнения — он нас узнал. Узнал… и все же ничего не спросил. Но остаться с нами он не захотел. Исчез за деревьями, держа пистолет в кармане. Интересно, почему он оставил нам свой автомат? Надеется, что он ему больше не понадобится? Это в такое-то смутное, опасное время!»

Ледук не знал, что и думать. Они уже не раз оказывались в руках этого лейтенанта. И он, однако, не стал в них стрелять. Такое нелегко понять.

Сеген посмотрел на Вольфа Баумерта, который недоуменно пожал плечами: он тоже не мог разгадать этой загадки. Дениз об этой встрече не стоит говорить. А впрочем, наоборот: нужно будет сказать. Уж больно все странно как-то.

А ведь он немец. Такой же немец, как и тот, который убил Леона и Жозефин. Стоило Морису вспомнить об этом, как сердце его больно сжалось.

Между тем Вольфу удалось связаться по радио с центром. Он ни словом не обмолвился о случившемся, только передал данные, необходимые для открытия огня артиллерии.

Через несколько минут снаряды уже падали в лощине, куда пошел лейтенант.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

Тиль запомнил на всю жизнь тот августовский день, когда ему наконец удалось живым вырваться из фалезского мешка.

Одним эти два слова ничего особенного не говорили, а для Тиля они значили много: в этом мешке в церкви остался, истекая кровью, Людвиг Эйзельт, там же погиб Ганс Рорбек, пропали без вести Кубица, Нойман. Там были уничтожены артиллерийские батареи их полка. А виновникам этой катастрофы удалось вырваться из мешка.

Фалезский мешок был для лейтенанта Тиля напоминанием о его случайных встречах с участниками движения Сопротивления: с французом в голубом пуловере, с другим, в берете, с молодым парнем с черненькими усиками.

В фалезском мешке Тиль познакомился с Фаренкрогом, который так мужественно борется за прекращение этой преступной войны. Именно он заставил Тиля задуматься над вопросами: кто смелый человек, а кто трус; как должен вести себя сознательный немец перед лицом надвигающейся катастрофы; кто способен сражаться за новую, свободную Германию?

День этот, казалось, никогда не кончится. Обергруппенфюрер СС Гаусер должен был ждать сигнала для начала прорыва из мешка. А французские патриоты тем временем корректировали огонь своей артиллерии, и об этом знал Тиль.

«Трое французских смельчаков, видимо, вот-вот сменят место своего НП, — подумал Тиль. — Вряд ли они останутся там, где я их видел. Мне, немцу, они не поверят. И почему я, собственно, ушел от них туда, откуда хочу вырваться? Неужели я хотел сделать это ради пустого геройства, чтобы показать свое хладнокровие, мужество, правильное понимание военной чести? Мне самому жаль упущенных возможностей спрятаться куда-нибудь в кусты.

Я даже не знаю, зачем иду туда, где сейчас будут рваться снаряды. Ведь меня никто нигде не ждет — ни в штабе, ни на батарее. Нигде и никто. Из ночного разговора, состоявшегося между Мойзелем и Альтдерфером, можно заключить, что все воинские части, находящиеся в окружении, подчинены Гаусеру. Выход из мешка забит отступающими войсками. Видимо, среди этой толчеи есть где-то и солдаты нашего полка. А может, и моей батареи?

Однако куда ни взглянешь, всюду незнакомые солдаты, которых судьба свела вместе. Многие из них ничего не знают о действительной обстановке. Боевой дух подорван…»

Тиль увидел человека, который стоял под высокой сосной и наблюдал за местностью, благо артиллерия противника сделала небольшую паузу. Он стал вспоминать, где же он этого человека видел: то ли на побережье Средиземного моря среди зарослей агав и пиний, то ли на безбрежных просторах русских степей, то ли во время короткого фронтового отпуска, а быть может, уже во время вторжения. Из-за ветвей, бросавших на наблюдателя густую тень, разглядеть его было трудно. Тиль подошел поближе.

Вытянутое лицо, офицерские погоны. Вот человек поднялся во весь рост, сдвинул каску на затылок и повернулся.

Альтдерфер! Это был он!

Тиль бросился бежать к капитану. Ветви деревьев больно хлестали его по лицу. До Альтдерфера оставалось несколько десятков метров. Кругом были эсэсовцы в касках и маскировочных плащ-палатках.

«И среди них Альтдерфер?! Не ошибся ли я? Или танковая дивизия «Гитлерюгенд» потеряла все свои танки и теперь превратилась в пехотную?» Желая удостовериться точно, Тиль подходил все ближе. Все свое внимание лейтенант сосредоточил на одной фигуре — на капитане Альтдерфере.

Вот уже видно его лицо с острым подбородком, в глазах выражение ненависти.

Тилю хотелось, чтобы сейчас исчезли и эсэсовцы, и деревья, и все-все, чтобы остался только он и ненавистный ему Альтдерфер.

И вдруг капитан лающим голосом выкрикнул:

— Почему вы здесь, а не в штабной батарее? Отправляйтесь немедленно туда!

Лейтенант остановился в десяти шагах от капитана. «Штабная батарея? А не ты ли сам бросил ее в беде?» Однако Тиль уже был неподвластен Альтдерферу. Он не замечал ни насмешливых, ни тревожных взглядов, которые на него бросали со всех сторон, он видел перед собой только Альтдерфера. А в голове билась мысль: «Должна восторжествовать справедливость. Речь идет не о мести, а о справедливости».

— Вы приказали мне бросить обер-лейтенанта Эйзельта, чтобы он умер!

Солдаты-эсэсовцы с серебряным орлом на правом рукаве образовали кружок, чувствуя, что здесь сейчас должно что-то произойти.

— Вы приказали мне бросить тяжело раненного вахтмайстера Рорбека, господин капитан Альтдерфер!

— Я отдам вас под суд военного трибунала! — старался перекричать лейтенанта Альтдерфер.

— Вы убийца! Всю жизнь вы дрожали только за собственную шкуру, господин капитан!

— Если вы сейчас же не заткнете свою глотку… — Рука Альтдерфера поползла к кобуре. По лицу струился обильный пот.

В этот момент над годовой просвистело несколько тяжелых снарядов. Солдаты, окружавшие споривших, бросились кто куда. Альтдерфер упал на землю, укрывшись за стволом толстого дерева.

Тиль до боли сжал рукоятку пистолета Рорбека. Послал патрон в ствол, опустил предохранитель.

— Капитан Альтдерфер, если вы сейчас же не встанете, я вас застрелю как бешеную собаку!

Капитан чуть-чуть приподнял голову в каске.

«Сон это или явь?» — успел подумать Тиль.

Вдруг капитан резво вскочил на ноги и выхватил револьвер из кобуры. Однако Тиль опередил его и первым нажал на спусковой крючок. Руку его отбросило отдачей. Альтдерфер выронил револьвер и медленно осел на землю.

И вмиг Тиля окружили сторонники Альтдерфера. Схватили его и повалили на землю. Били руками, ногами, чем попало. Потом чьи-то руки тряхнули его, поставили на ноги. Лейтенант оказался перед штандартенфюрером СС. Губы кровоточили, под глазом синел кровоподтек. Если бы у него снова оказался пистолет, который у него выбили из рук! Он теперь валялся на песке, но Тиль не мог схватить его.

Взгляд штандартенфюрера остановился на ордене капитана, в нем сквозило презрение.

— Если командир не в состоянии показать свою твердость перед подчиненными, он марает незапятнанный щит великогерманского героизма, — процедил эсэсовец сквозь зубы.

В глазах у Тиля помутнело. «Вот они, наши паладины, такие, как Альтдерфер, как этот штандартенфюрер. Такие есть повсюду. До сих пор я рассматривал войска СС как своеобразную элиту, хотя они и раньше не вызывали у меня никакой симпатии. Но сейчас мне стало совершенно ясно: вся гитлеровская система преступна насквозь, и она должна быть уничтожена».

— А вы, лейтенант, обнаглели настолько, что подняли руку на своего командира? Как вы решились?

Золотые дубовые листья на петлицах эсэсовца прыгали перед глазами Тиля. Он думал о том, что вот он и рассчитался с этим негодяем, убийцей. Но ведь дело не только в Альтдерфере, дело в том, что вся эта война — преступная…

— Застрелить своего командира! Вы совершили преступление против нашей армии. Я приговариваю вас к смерти! — произнес штандартенфюрер тоном председателя военного трибунала.

Вмиг соорудили импровизированную виселицу, набросив на сук сосны веревку. Солдаты искали, чем бы связать ему руки.

«Скорее бы, что ли, — думал Тиль, — пока страх не взял надо мной верх. Страх во мне все время растет и растет. Чего доброго, я еще закричу. Умирать так не хочется, я ведь совсем молод…»

Рядом раздался взрыв. За ним второй. Свистели осколки, разлетаясь во все стороны.

Все бросились в укрытие, попадали на землю. И лишь один Тиль стоял как столб. А почти перед самым его носом раскачивалась веревочная петля. Вот кончится артналет, и эсэсовцы затянут эту петлю у него на шее…

Лейтенант еще раз бросил взгляд на Альтдерфера, уткнувшегося щекой в песок. Веснушки на лице капитана стали совсем бледными. Но что это?! Сердце Тиля усиленно забилось, сомнений не было: Альтдерфер пошевелился, он медленно подтянул к себе правую ногу.

«А я-то думал, что дважды попал ему в самое сердце! Он шевелится… Мне нужно бежать, иначе конец… Я не хочу, чтобы меня повесили. Я хочу жить. Но ничейный исход меня не устраивает, я должен одержать победу над этим дерьмом…»

Тиль наклонился и, схватив пистолет Рорбека, бросился бежать. Он бежал сломя голову и скоро выбился из сил.

За спиной у него послышалась беспорядочная ружейная стрельба. Он продолжал бежать, делая бешеные скачки то вправо, то влево.

Дальше, еще дальше. Оглянувшись, Тиль увидел, что за ним бежали. Впереди — сам штандартенфюрер.

«Стрелять они не умеют, — мелькнуло в голове Тиля. — Но у меня нет сил бежать дальше. В глазах темно. И нигде никакого укрытия. — Лейтенант запнулся и упал. — Вставай же, — приказал он сам себе, — возьми себя в руки! Они догоняют. Надо защищаться! У тебя же есть еще пять патронов…»

Тиль вскочил на ноги и, повернувшись, стал целиться. Выстрел — «вальтер» подбросило вверх. Еще выстрел. Один из преследователей упал. Это был штандартенфюрер. Над ним сразу же наклонилось несколько человек.

Хинрих слышал, как откуда-то сбоку забил пулемет. Неужели его обошли? Осталось еще три патрона. Два патрона для преследователей, а один, последний, — для себя…

Артпауза длилась недолго. Через несколько минут вновь заговорила артиллерия противника. Над головой засвистели снаряды. Раздались взрывы, совсем-совсем близко. Эсэсовцы чуть отстали.

«Кто стрелял? Английские или американские артиллеристы, а может быть, французские? Не все ли равно? Как бы там ни было, но они спасли меня. Нужно бежать им навстречу, — подгонял себя Тиль. — Беги, парень, беги! Спасай свою жизнь! Умереть на ничейной земле счастье небольшое».

И вдруг он увидел впереди прямо перед собой француза в голубом пуловере. Знакомый француз! Его старые знакомые! Они ему поверили.

Тиль, приникший к земле, как только вновь загремела артиллерийская канонада, быстро перебирая ногами и руками, пополз навстречу французу, который находился в небольшой выбоине.

Тут Хинрих увидел и француза с усиками: он стрелял из автомата, а рядом с ним — третий его знакомый. Спрятавшись за дерево, лейтенант сделал три выстрела по эсэсовцам.

Французские патриоты стреляли до последнего патрона. Два противоположных мира стреляли здесь друг в друга. Тиля охватило чувство удовлетворенности: он с честью выполнил завещание Ганса Рорбека.

Французы стреляли из автоматов. Эсэсовцы отвечали все реже и реже. Скоро они совсем прекратили огонь и, забрав штандартенфюрера, повернули назад.

Как только стрельба прекратилась, Тиль в изнеможении упал на землю. Сердце бешено колотилось в груди, перед глазами плыли темные круги. Он с трудом понимал происходившее. Ясно было одно: он вырвался из мешка, вырвался из фалезского мешка, вырвался из паутины лжи и преступлений, которой был опутан до этого. Вопроса, почему он это сделал, как ни странно, сейчас уже не возникало. Лощина с эсэсовцами отодвинулась так же далеко, как и командир артдивизиона Альтдерфер, который не раз грубо попирал понятие человечности.

Постепенно круги перед глазами рассеялись, предметы приняли реальные очертания. Тиль уже различал шорох листвы на деревьях и рокот танков, грохот разрывов и гул самолетов.

Ледук по-дружески хлопал его по плечу, кто-то протягивал ему руку. Все молчали, но все было понятно и без слов.

Ледук, повесив через плечо рацию, пошел первым по едва заметной тропинке, которая по густому кустарнику вела вверх.

С горы открывался хороший обзор. Вдалеке виднелись зеленые просторы Нормандии. Картина разгрома гитлеровских войск была отсюда видна как на ладони. Несло трупным запахом. Над полем боя висела густая пелена, за которой солнце казалось тусклым, а тени становились какими-то расплывчатыми.

«Нужно подвести итог тому, что было, — подумал Тиль. — Железный крест первого класса, медали и значки — зачем они мне сейчас? К черту их!»

Ледук поторапливал товарищей. Нужно было как можно скорее сообщить в центр о том, что у подножия высоты с отметкой 192 находится обергруппенфюрер Гаусер. Об этом Полю рассказал Тиль.

Французы ускорили шаг. Вскоре их окликнул часовой в форме оливкового цвета и такой же каске.

— Руки вверх! — крикнул он по-английски.

Американские солдаты, увидев перед собой немецкого офицера, никак не могли понять, что бы это могло значить. Американцы начали о чем-то оживленно переговариваться. Со всех сторон на Тиля посыпались угрозы. Французам даже не дали рта раскрыть.

— Пароль?

— Ла-Манш, — в один голос произнесли французы.

Враждебные крики и угрозы постепенно стихли, однако на лицах американцев не исчезло выражение недоверия.

Из кустов вышел какой-то человек и подозвал французов к себе. По властному голосу военного можно было догадаться, что он здесь самый большой начальник.

— Командир нашего района, — шепнул Морис Сеген и быстро начал рапортовать ему.

Военный повернулся к Тилю и внимательно разглядывал его, думая о чем-то своем.

Высота с отметкой 192 пала вслед за населенным пунктом Сент Леонард. Повсюду стояли танки и машины генерала Паттона. Солдаты разбивали палатки. Тылы подтягивали свои службы.

Немногочисленные местные жители растерянно топтались перед своими разрушенными домами, разыскивая среди убитых своих родственников и знакомых. С любопытством смотрели они на заморских солдат. В глазах освобожденных, однако, не было радостного блеска: они на все смотрели серьезно, внимательно, словно хотели спросить, а что им принесет завтрашний день. Точно такими же глазами, какими они смотрели на американцев, смотрели они и на немецкого лейтенанта с разбитым лицом, в разорванном френче. В их взглядах было больше усталого любопытства, нежели открытой ненависти и желания мести.

Сеген, знавший эти места лучше других, повел свою маленькую группу дальше. Дело шло к вечеру, тени становились длиннее. По дороге Ледук о чем-то поговорил с Баумертом, тот кивнул и подошел к Тилю.

— Позавчера был освобожден Сент Леонард, — сказал он, а потом, показав рукой на Ледука, добавил: — Там эсэсовцы в самый последний момент убили жену Поля.

Лейтенант не знал, что сказать на это. Зачем только ему об этом говорят? Высказывать соболезнование тут вряд ли уместно.

— В той перестрелке был кое-кто тяжело ранен. Но вы не пугайтесь… — Баумерт замолчал, подбирая нужные слова.

Тиль живо представил себе, как эсэсовцы стреляют в жену Ледука… Этот молодой человек… И почему он не должен пугаться?.. Но ведь на дороге, которая вела в Амейе-сюр-Орн, за повозкой шагало четверо. За ней шла и Дениз. Уж не она ли тяжело ранена?..

Хинрих заглянул в глаза молодому человеку в синем пуловере, говорившему с ним на безукоризненном немецком языке, а сам подумал: «И откуда только он так хорошо знает немецкий?» А вслух спросил:

— Вы имеете в виду Дениз?

Баумерт ответил не сразу; он посмотрел на поле боя, на котором еще дымился подбитый танк. «Этот немец произнес имя Дениз. Значит, я не ошибся. Значит, это и есть тот самый офицер, который влюбился в Дениз и которая любит его».

Баумерт кивнул и тихо сказал:

— Поль считает, что вас нужно отвести к Дениз.

Несколько секунд они смотрели друг другу в глаза. Баумерт видел, как менялся Тиль, как на его разбитом, кровоточащем лице при упоминании Дениз появилось выражение нежности и озабоченности.

Мысли о Дениз сменились у Баумерта мыслями о Мартине. А вдруг и с ней что-нибудь случилось? И она лежит где-нибудь раненая? Дивизии англичан и американцев успешно продвигаются по долине реки Рона на север. Он слышал, что 19-я немецкая армия частично уже отступает под их напором.

— К слову, я, как и вы, немец, — проговорил Баумерт, обгоняя Тиля шага на два.

В ворота здания, в котором располагался госпиталь, то и дело въезжали машины Красного Креста.

У ворот стояли двое часовых в белых касках, с болтавшимися у пояса огромными «кольтами». Оба американца жевали резинку и посмотрели на трех французов и немца с полным равнодушием. Рядом с часовыми стоял француз с сине-бело-красной повязкой на рукаве и автоматом в руках.

Морис заговорил с французом, а выслушав его, закачал головой.

— Три четверти госпиталя занято ранеными американцами. Французов, можно сказать, разогнали по домам. А ведь у большинства из них никакого дома нет и в помине… — сказал Морис после разговора с часовым.

— Ну и что теперь? — сердито спросил Ледук.

— Помещение, в котором лежит Дениз, к утру освобождают.

Некоторое время шли молча. Поднялись на первый этаж.

Тиль чувствовал, как учащенно бьется сердце. Он весь превратился в ожидание. «Я выбрался из мешка. Я жив, — твердил он про себя. — А здесь Дениз… Не верится, что увижу ее сейчас. Она тяжело ранена… До нее осталось всего несколько метров…»

Из служебного помещения в коридор вышел американский полковник в туго обтянутых брюках и огромных солнцезащитных очках. За ним тянулись офицеры, врачи.

— Что тебе здесь нужно? — спросил полковник, обращаясь к шедшему впереди Морису.

— Мы хотим навестить раненую участницу движения Сопротивления, которая лежит здесь. У нее в двух местах пробита спина.

Полковник по очереди осмотрел остальных и спросил, ткнув пальцем в сторону Тиля:

— Немец?

— Так точно, сэр.

— Из движения Сопротивления?

— Он примкнул к нам после того, как лично застрелил штандартенфюрера войск СС и ранил одного гитлеровского капитана.

— Жаль, у него будут неприятности. — Американец через плечо крикнул: — Часовой!

Часовые с «кольтами» бегом вбежали по лестнице.

— Увести! В лагерь!

Ледук и Сеген подошли к полковнику и почти в один голос сказали:

— Он наш союзник.

— Значит, тоже коммунист.

Полковник пошел дальше, бросив на ходу:

— Если вы пожелаете что-то заявить, обращайтесь к французскому правительству, которое вскоре будет сформировано, я думаю, в Париже, но без коммунистов, разумеется.

— Мы, французы, боролись за свободу, не обращая внимание на различное мировоззрение. И я лично убежден в том, что большинство американских и английских солдат и офицеров сражались против фашизма по убеждению.

Полковник засмеялся, а затем крикнул часовым:

— Займитесь этим немцем!

Часовые тут же схватили Тиля, вывернули ему руки назад и связали. Один из часовых обыскал Хинриха и, найдя пистолет, засунул его себе в карман.

«Всего лишь три метра отделяют меня от палаты, где лежит раненая Дениз. Может быть, радость встречи помогла бы ей поскорее выздороветь», — подумал Тиль.

А часовые уже толкали его к лестнице. Сопровождавшим американского полковника офицерам и врачам явно понравился этот спектакль, и они улыбались.

Сеген зло заговорил, но полковник уже не слушал его.

Спускаясь по лестнице, Тиль оглянулся и крикнул Полю:

— Я теперь знаю, каким путем мне идти. Вы меня научили. В конце этого пути я обрету настоящую свободу… Передайте Дениз привет от меня… И вам, камарад, мерси… За все, за все…

Часовые подталкивали Тиля вниз.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Вот уже несколько часов американские батареи обстреливали населенный пункт Шато д’Обри. Не один флаг Красного Креста был сбит со здания, в котором размещался госпиталь, но и после водружения нового флага обстрел не прекращался. В эфир открытым текстом беспрерывно летели слова: «В Шато размещен госпиталь, в котором находятся раненые. Просим прекратить огонь! Просим…»

Но противник не только не прекращал огня, но даже усилил его. Многие раненые погибли…

Делая огромные прыжки, Генгенбах миновал истерзанный кустарник. Добежав до тяжелой двери, которая вела в башню, остановился, чтобы перевести дыхание. Открыв дверь, с трудом стал протискиваться сквозь толпу недовольно ворчащих солдат и офицеров, которые бросали на него злые взгляды, готовые пойти на все, если кто-нибудь осмелится покушаться на их убежище.

Гранитных ступеней, которые вели в башню, не было видно: так густо облепили их солдаты. Обер-лейтенант оглянулся: он кого-то искал. Взгляд его остановился на Клазене, который сидел на ступеньке, безучастный ко всему. А двумя ступеньками выше сидел вахтмайстер Линдеман, прислонившись к стене. На коленях у него лежала карта, на которую он наносил границы котла. Ефрейтор Мюнхоф спал рядом, на его бледном лице застыло выражение отрешенности. На вид ему можно было дать лет семнадцать. Обер-лейтенант осторожно перешагивал через солдат, боясь наступить на кого-нибудь. «Почему я считаю Мюнхофа хорошим парнем? Не потому ли, что он всегда сначала обдумывал приказ, а потом выполнял его?» — подумал Генгенбах.

Увидев знакомого, Клазен несколько ожил, в глазах его появился блеск. Он пробормотал:

— Я уже думал…

— …что Генгенбах никогда не вернется, что он сбежал, так, да?

— У тебя всегда что-нибудь да случается. А я вот скоро загнусь, — пробормотал Клазен, махнув левой рукой, перевязанной грязной тряпкой, сквозь которую просочилась кровь.

— А ну-ка покажи.

— Да не стоит.

Линдеман протянул Генгенбаху карту и спросил:

— Посмотри-ка, в юго-восточном углу все правильно нанесено?

Генгенбах взял в руки изрядно потрепанную карту, провел пальцем от населенного пункта Обра через Муасси к Шамбуа и дальше на юг, к высоте с отметкой 192. Потом он ткнул пальцем между Шамбуа и Сент Леонардом и сказал:

— Здесь котел закрыт. Я с трудом перебрался через болото. Канадцы вдоль реки выставили сильный заслон. Нашим ничего не оставалось, как перебросить вторую танковую дивизию СС на северо-восток.

— А в чьих руках сейчас Шамбуа?

— Трудно сказать. Там, по-моему, всех хватает. А южнее, на холмах, войск полным-полно.

Клазен вопросительно взглянул на Генгенбаха.

— На высоте сто девяносто два расположены наши войска, в основном войска СС, и несколько высших штабов. Там они даже стреляют друг в друга.

Линдеман оторвался от карты и переспросил:

— Даже стреляют друг в друга?

Генгенбах, оглядев чужие, напряженные лица, тихо продолжал:

— Разумеется, нашлись такие, кто решил удрать, а эсэсовцы бросились за ними в погоню. Вот и завязалась стрельба. Штандартенфюрера уложили.

— Не повезло ему, — тихо заметил Линдеман.

— Следовательно, нам нужно немедленно пробиться к этой высоте. — Обер-лейтенант Клазен встал и, повесив через плечо автомат, пошел к двери. Послышалось ворчание тех, кого он задел по дороге.

Выйдя на улицу, они понеслись как угорелые, стараясь поскорее проскочить через зону, обстреливаемую артиллерией; бежали мимо убитых, мимо собственного автомобиля, который превратился в кучу металлолома. И лишь очутившись на другом конце парка, пошли немного медленнее. Потом легли в глубокой бомбовой воронке, чтобы хоть немного отдышаться.

— А у тебя нет желания дождаться здесь прихода янки? — В голосе Генгенбаха чувствовалась осторожность, он словно прощупывал Клазена.

— Они мне не симпатичны, в особенности после того, что они тут натворили.

Генгенбах заметил, что Линдеман и Мюнхоф сначала робко посмотрели на Клазена, потом на него.

— Мы не будем подвергать себя излишней опасности, если останемся здесь. — По тону Генгенбаха было непонятно, насколько настойчиво он будет отстаивать свое предложение.

— Мы — германские солдаты и должны повиноваться до последнего приказа! — с пафосом произнес Клазен.

— По-вашему, выходит, что мы воюем не по убеждению и необходимости, а из слепого послушания или по принуждению? — спросил Генгенбах.

Клазен молчал.

— Если вы мне разрешите заметить… — Вахтмайстер Линдеман спокойно посмотрел на обоих офицеров. — Возможно, сначала следовало бы ответить на вопрос относительно смысла борьбы?

Генгенбах смутился. «Смысл борьбы? Не могу же сказать им, что мне лично уже давно стало ясно: продолжать эту войну бессмысленно, и чем дальше, тем больше. Но я офицер, я принимал присягу. И если уж я ее когда-нибудь нарушу, то так, чтобы от этого не пострадали мои подчиненные, иначе меня назовут изменником, который подрывает основы вермахта и всего германского государства… Наклеят на меня ярлык какого-нибудь левого или красного: ведь каждый, кто выступает против продолжения войны, против Гитлера и его приспешников, объявляется красным…»

Генгенбах чувствовал, что все с нетерпением ждут его ответа, и медлил, чтобы выиграть время. «Интересно, сколько времени понадобилось Хельгерту, чтобы принять решение? Хотя у него совсем другая ситуация: он перешел на сторону красных. Интересно, с какой целью нам устроили этот фалезский мешок, когда англичане и американцы и без того успешно продвигались вперед? Не для того ли, чтобы мы сдавались им в плен?»

— Не хотите ли выпить? — спросил он, стараясь уйти от ответа на серьезные вопросы. — Бутылочку охлажденного муската или… — Генгенбах намеренно тянул время, — или бутылочку шато-икема?..

Мюнхоф, разыгрывая из себя кельнера в офицерском казино, насмешливо произнес, подделываясь под Генгенбаха:

— Прикажете дамам подать бенедиктин?

— Мне что-нибудь покрепче, — пошутил Клазен. — Мартель, Бисквит, Курвуазье или Наполеон. Я смотрю, у вас ничего хорошего нет?

— Подождем здесь, пока стемнеет, — предложил Генгенбах. Он неожиданно почувствовал себя увереннее.

— Сегодня утром я был у радиста и слышал сводку по вермахту. — Мюнхоф вопросительно посмотрел на офицеров.

— Можешь смело рассказывать свои сказки, — сказал командир батареи и лениво зевнул, показывая этим, что сводка нисколько не интересует его.

Мюнхоф вытащил из кармана грязный листок бумаги и продолжал:

— Наши дивизии, расположенные в Нормандии, ведя упорные бои с противником, который теснит нас на фланге, продолжают отходить из района Аржантана в восточном направлении.

— Надеюсь, теперь вы признаете свое заблуждение: у нас еще есть дивизии! А то, что происходит у нас на глазах, не больше, чем частные контратаки противника, которые наверняка уже отбиты. — Клазен тряхнул головой.

— На Восточном фронте русские войска повсюду перешли в наступление: на участке между реками Днестр и Серет, севернее Варшавы и западнее… В Северной Франции противник атакует наши войска танковыми силами, тесня нас к северу. В Италии противник тоже наступает на Адриатическом побережье.

— Достаточно, — прервал Линдеман. — Завтра, возможно, в сводке будет сообщено о наших с вами подвигах. Например, о прорыве одной боевой группы под командой обер-лейтенанта Генгенбаха или что-нибудь еще в этом роде.

Все молчали.

Медленно темнело. У подножия высоты с отметкой 192 снова начали рваться снаряды, наводя страх на тех, кто, еще не потеряв веры в силу войск СС, хотел примкнуть к ним и вместе с ними вырваться из мешка. И не только вырваться из него, но еще и попасть в Германию.

Стенки воронки то и дело осыпались. В голову приходили самые невероятные мысли. Когда выяснилось, что поблизости нет противника, Генгенбах предложил двигаться дальше. Он шел впереди, остальные — за ним.

Ночь была настолько темной, что идти приходилось буквально на ощупь.

— Подозрительно тихо, — заметил Мюнхоф. — Если бы здесь концентрировались войска, так тихо не было бы.

— Через несколько минут будем на месте, — утешил всех Генгенбах и зашагал быстрее.

Настроение у всех было неважное, минуты тянулись бесконечно долго.

— Стой! Ни шагу дальше! — раздался вдруг чей-то голос, одновременно послышался металлический звук: в ствол автомата досылали патрон.

— Не стрелять! Мы четверо артиллеристов, хотим попасть в долину, — поспешно объяснил Генгенбах.

— Из какой дивизии?

Клазен тихо хихикнул, подумав: «Здесь тоже говорят о дивизии», и назвал номер дивизии и артиллерийского полка.

Блеснул луч карманного фонарика.

— Осторожно, впереди как раз формируется колонна!

В конце низины стояло несколько бронетранспортеров, окруженных эсэсовцами, за бронетранспортерами — легковые машины. Судя по всему, обергруппенфюрер СС Гаусер успел побеспокоиться о том, чтобы его части вырвались из окружения.

Взревели моторы, и длинная колонна машин двинулась в ночную темноту. Спустя несколько минут в путь тронулся разведывательный батальон СС. Эсэсовцы с повязками на рукавах держали основную дорогу, покрытую гравием, под своим контролем. Минут через пять они сели в грузовики и тоже исчезли в темноте.

— Ну, друзья, как настроение? — бодро спросил Генгенбах. — Нам необходимо держаться вместе! Жаль, что нам никто не сказал, в каком направлении нужно двигаться.

Он подумал, что где-то все-таки должна быть брешь: например, между стыками двух соседних соединений противника. Моторы трех обособленно двигавшихся колонн все еще были хорошо слышны, но противник почему-то не открывал огня. Значит, брешь обязательно должна быть.

— Скорее, друзья, скорее! — подгонял Генгенбах трех своих спутников, сам не зная, зачем он это делает.

Между населенными пунктами Сент Леонард и Шамбуа в течение дня можно было наблюдать курсировавшие взад-вперед разведывательные машины. «Следовательно, эту дорогу нужно пересечь, пока здесь есть немецкие части…» Ночь была такой темной, что ориентироваться можно было только по звездам да повинуясь собственному инстинкту и опыту, приобретенному на Восточном фронте. Генгенбах шел, останавливался, прислушивался. Он чувствовал, что границы мешка уже позади. Сейчас они приближаются к самому опасному участку.

В этот момент тишину ночи разорвал орудийный залп батареи, которая находилась на огневой позиции метрах в трехстах от них. Все четверо мигом бросились на землю. Орудийные вспышки осветили лес. Но вот орудия смолкли, и ночь снова поглотила все.

— Мы попали на ОП артиллерии противника, — прошептал Генгенбах. — Значит, пехотное окружение мы миновали благополучно. Интересно, как они охраняют свои ОП?

— Они их вообще не охраняют, — тоже шепотом ответил обер-лейтенанту Клазен. — Они себя здесь так надежно чувствуют, что…

— Пожалуй, верно, — поддакнул Линдеман.

— Тогда вперед! — Генгенбах встал. — Во всяком случае, от стрельбы следует воздержаться, а то еще своих перестреляем.

Обер-ефрейтор Зеехазе медленно очнулся ото сна. Правая щека у него одеревенела. Левой руки, казалось, совсем не было, так она затекла. Зеехазе понял, что просто отлежал ее. Он с трудом вспомнил, как уснул, положив голову на баранку.

Пошевелившись, он задел ногой бутылку. Потянулся за ней и, поскольку наклейку нельзя было разглядеть, понял, что еще довольно темно.

Зеехазе вспомнил, что проснулся от стрельбы. Километрах в двух от него стреляла артиллерия. Где он находится, Зеехазе не имел ни малейшего представления.

Обер-ефрейтор медленно выбрался из машины и огляделся. Справа и слева от него рос кустарник. В предрассветных сумерках неподалеку виднелись контуры каких-то построек, колокольня церкви. Однако никаких звуков не было слышно. Пахло горелым.

«Да это же Сент Леонард! — понял он вдруг. — А вон там, внизу, блестит зеркало Дива».

Зеехазе вспомнил, что Генгенбах приказал ему ждать и не отлучаться от машины, которая стояла за каким-то сараем. Потом неизвестно откуда появились два капрала-минера. Они выросли перед ним словно из-под земли и потребовали вывезти их из котла, за что пообещали Зеехазе три бутылки коньяку и двести марок. Он поинтересовался качеством коньяка, тогда они дали ему бутылку для пробы, правда, коньяку в ней было на одну треть. Зеехазе понимал, что эта «алкогольная операция» сейчас явно не ко времени. Он все же поблагодарил минеров за коньяк и предложил им идти дальше без него. Когда они начали настаивать, он выставил их, дав каждому по оплеухе.

А чтобы капралы, чего доброго, не отплатили ему тем же, он отъехал от сарая на несколько сот метров, но так, чтобы видеть и сарай, и ту деревню, на которую все еще сыпались снаряды. Здесь он оказался в полной безопасности. Грохот артиллерийской канонады доносился и сюда, но не мешал Зеехазе, и он, пригревшись на солнышке, задремал. Он уже стал сомневаться в том, что видел сегодня обер-лейтенанта Генгенбаха…

Зеехазе осторожно миновал кустарник и, выехав за околицу, заглушил мотор и прислушался. Через несколько минут он увидел трех солдат в плоских касках, которые шли, совсем не маскируясь, курили и громко разговаривали. Из этого Зеехазе сделал вывод, что противник надежно закрепился здесь.

Зеехазе включил зажигание, но охлажденный мотор никак не заводился. Когда Эрвин выехал на полевую дорогу, он услышал татаканье автомата. Стреляли долго, пока он не отъехал от Сент Ламбера.

Не доезжая до Муасси, он чуть не натолкнулся на американский патруль, но, пока солдаты снимали винтовки, сумел укатить. Двигаясь по полю на юго-восток, Зеехазе видел то тут, то там небольшие группки немецких солдат. Высотки, расположенные за Шамбуа, были объяты пламенем. Доносились звуки танковой дуэли и грохот артиллерийской канонады.

Зеехазе сообразил: это части СС пытаются прорвать кольцо окружения, что равноценно самоубийству. А Зеехазе, как и при случае с Зомерфельдом, опять-таки находился на другой стороне.

И вновь у него появилось желание разобраться в собственных мыслях, что за последние годы с ним случалось довольно часто.

Зеехазе понимал, что Гитлер проиграл войну, что победа обязательно будет за Советским Союзом и его союзниками, которые не только навсегда сокрушат гитлеровский фашизм, но и помогут демократическим силам Германии взять власть в свои руки. Отсюда выходило, что лучше всего, минуя американский лагерь для военнопленных и не дожидаясь, пока война вступит в свою последнюю фазу, оказаться у себя дома. Ему очень хотелось быть дома именно тогда, когда немецкие рабочие начнут расчищать почву для построения новой жизни, хотелось быть среди своих товарищей.

Однако он все еще находился в этом проклятом мешке. К тому же неизвестно, удастся ли ему вырваться отсюда. Только с одним человеком можно было прорваться через любой фронт, и этим человеком был Генгенбах. Зеехазе был уверен, что обер-лейтенант решил распрощаться с войной. Выход был один: во что бы то ни стало разыскать Генгенбаха и вместе с ним бежать с фронта. Эрвин нажал на педаль газа.

«Уже рассвело, а противник словно и не видит меня, — подумал Зеехазе. — Неужели здесь все только тем и заняты, что охотятся за танками?»

Вскоре дорога, по которой он ехал, завела его в лес. Здесь немецких солдат оказалось больше, и Зеехазе из этого сделал вывод, что он на верном пути. Через несколько сот метров он увидел указатель, на котором было написано: «До N. 2 км». В лесу собралась масса немецких солдат из всевозможных частей, в том числе из войск СС. В основном все они были без оружия, в лучшем случае имели карабины и пистолеты. И только злые как черти эсэсовцы из разведбатальона СС имели противотанковые пушки и бронетранспортеры, которые стояли у перекрестка дорог, тщательно замаскированные, так как эсэсовцы явно не верили в возможность вырваться из окружения. Они настороженно смотрели на тех, кто, желая вырваться из котла, собирался в лесу, разыскивая свои подразделения.

Обер-ефрейтор Зеехазе разглядывал десятки указателей, надеясь найти своих. Были здесь и несколько французов, которым также не удалось выйти из окружения. Лица их выражали решимость и энергию, которые, как показалось Зеехазе, не предвещали ничего хорошего.

Альтдерфер не мог поверить, что после всего случившегося он остался жив.

Солнце щедро заливало своими лучами небольшой городок Ле Сан, и Альтдерферу на миг показалось, что он на вершине блаженства. Он боялся поверить в то, что у него ничего не болит. Чтобы время шло быстрее, он решил думать о приятном. Ну, например, почему бы не вспомнить светловолосую девушку по имени Мартина?

Он лежал в кровати на чистом белье, не переставая удивляться тому, что после котла такое еще возможно. Здесь никто не стрелял. Даже артиллерийская канонада, доносившаяся слева, не была угрожающей.

«А эта девушка, Мартина…» Мысленно он видел ее в форме телефонистки с кожаной сумкой через плечо. Это была единственная девушка, которую он мог полюбить. Возможно, что за те недолгие минуты, пока он был с ней, она просто не почувствовала этого и именно потому не позволила даже прикоснуться к себе. Никто не мог понять его, понять его любовь, его прошлое…

В небе послышался рокот самолета. И в тот же миг где-то рядом забили пулеметы. Похоже, стреляла счетверенная установка.

Раздался взрыв, затем два сухих выстрела. Все ото мгновенно оторвало Альтдерфера от воспоминаний. Капитану показалось, что он снова чувствует, как две пули ударяют в его грудь, снова видит нацеленный на него пистолет, видит лицо Тиля… Потом все кануло куда-то в небытие.

«Чем я мог помочь своему начштаба Эйзельту, истекавшему кровью в церкви? Разве я виноват в том, что радиотехника Рорбека разорвало снарядом? Как позорно быть застреленным своим же офицером! Хорошо еще, что сюда меня доставили как обычного раненого. Но я отомщу за все!»

Грудь жгло. Остались обе пули в теле или это сквозное ранение, Альтдерфер не знал.

Он помнил, что в ту ночь совсем не сомкнул глаз. Вокруг, казалось, не было ни одной живой души, только убитые. Он лежал на земле, и его, видимо, тоже приняли за убитого. Холод, страх и слабость подорвали его силы. Собрав их остатки, он пополз в сторону дороги, не зная, насколько его хватит, и вдруг услышал чьи-то голоса. Вскоре все смолкло, потом мелькнули огоньки карманных фонариков. Один из лучиков упал на его лицо, и чей-то голос произнес:

— А этот жив!

Это были эсэсовцы с повязками на рукаве: «Дас рейх».

— Возьмем его, — проговорил кто-то равнодушно.

Его подняли и понесли, потом повезли на бронетранспортере. Алоиз Альтдерфер потерял сознание…

Бесшумно открылась дверь. В палату вошел гауптштурмфюрер войск СС в маскхалате и сказал:

— Наш разведбатальон пока остается в городе. Мы вывесили на воротах табличку с вашим именем, так что вас подберет санитарная машина.

— Благодарю вас, — тихо произнес Альтдерфер, радуясь тому, что может говорить. — Пришлите за мной кого-нибудь.

— Непременно пришлем. У вас гангрена.

— А каково общее положение на фронте?

Офицер-эсэсовец махнул рукой:

— Несколько дней назад наши сдали Шартр, Дрё, Орлеан. Американцы вышли к Парижу с двух сторон. Позавчера бои шли возле Манта и Вернона. Вчера противник захватил Аржантан. Остатки наших войск оказались в котле. Сегодня на рассвете второй танковый корпус СС предпринял контрудар в направлении высоты, что севернее Шамбуа. Результаты пока еще не известны.

Альтдерфера охватил панический страх. Это чувство страха он уже испытал, когда впервые очутился на передовой. Но тогда было совсем другое дело, а сейчас, когда он лежит беспомощный… Руки капитана задрожали. Не могут же его здесь бросить, его должны забрать и увезти на родину, в Венский лес, в Баден или еще куда.

В комнату постучали, вошел группенфюрер и сказал:

— Внизу находятся два офицера из вашего полка.

Глаза Альтдерфера радостно заблестели. «Теперь я не пропаду! Спасут!»

Через несколько минут в комнату вошли покрытые грязью Генгенбах и Клазен.

— С нами вахтмайстер Линдеман и ефрейтор Мюнхоф, — доложил Генгенбах, однако не отдал чести и не щелкнул, как обычно, каблуками.

Альтдерфер почувствовал, как все в нем стынет и цепенеет.

«И нужно же было, чтобы передо мной оказался именно Генгенбах, которого я ненавижу, от которого никак не могу отделаться. Ведь этот человек кое-что знает обо мне. Генгенбах, который не растерялся ни на Восточном фронте, ни в Лион-сюр-Мере. Генгенбах, которому удалось благополучно избавиться от агентов СД и выйти живым из боя после атаки танков противника. Он и в этом котле не пропал, он, который вместе со своим другом Тилем как-то связан с французскими патриотами!»

И капитан снова вспомнил, как перед ним оказался Тиль с зажатым в руке пистолетом. Тот самый Тиль, которого, быть может, даже не удастся привлечь к ответственности. Тиля нет, а вот его друг жив-здоров и стоит перед ним.

В разгоряченной голове Альтдерфера творилось что-то невообразимое. Глазами капитан начал искать гауптштурмфюрера. Он вытащил руку из-под одеяла, и его указательный палец нацелился на обер-лейтенанта Генгенбаха.

— Вчера в долине этот человек стрелял в меня! Он застрелил одного вашего штандартенфюрера! — голос Альтдерфера сорвался на визг. — Он хотел убить меня! Арестуйте его! — И капитан, обессиленный, упал на подушки. Золотистые веснушки на его лице были похожи на крохотные капли крови.

Генгенбах побелел как полотно.

— У него жар. Он бредит, — тихо сказал он.

Офицер-эсэсовец подошел к Генгенбаху вплотную, спросил:

— Вы вчера были в долине?

— Да, был, но я не видел там капитана.

— Как вы это докажете?

Генгенбах посмотрел на застывшее лицо Клазена.

— Вы все время вместе находились?

Клазен покачал головой.

— Несколько часов я находился в разведке, — объяснил Генгенбах. — В долине я действительно видел убитого штандартенфюрера, но не имею к этому никакого отношения.

— Я вас арестую по подозрению в убийстве штандартенфюрера СС и за попытку убийства капитана Альтдерфера.

Клазен опустил голову.

Генгенбаха тут же разоружили. Автомат обер-лейтенанта отдали Мюнхофу. Группенфюрер ткнул Генгенбаха в спину пистолетом и куда-то повел.

20 августа командующий 1-й канадской армией отстранил командира 4-й дивизии от должности за нерешительность, проявленную в тот момент, когда нужно было немедленно усилить части, находившиеся в районе реки Див.

В штаб-квартире союзных войск не скупились на упреки в адрес фельдмаршала Монтгомери. Его обвиняли в том, что применяемая им затяжная тактика не позволила энергично затянуть мешок, в результате чего трети 7-й немецкой армии удалось выскочить из окружения, а четверо из пяти командиров корпусов и двенадцать из пятнадцати командиров дивизий своевременно оказались в безопасности. А в это же самое время части Советской Армии только за последние дни июля взяли в плен восемнадцать генералов.

За развитием событий на западном фронте генерал-майор Круземарк спокойно наблюдал из Дании, куда «повелением свыше» он был переведен. Генерал благодарил судьбу за то, что она своевременно увела его из Франции, где события развивались сейчас далеко не в пользу немецкого командования.

Его преемник по артиллерийскому полку подполковник Мойзель тоже выкарабкался из котла, правда, благодаря находчивости своего шофера, который перевез его на другой берег реки Див, за внешнее кольцо окружения. Оказавшись в Гудеаре, подполковник получил неплохую квартиру, а потом собрал остатки полка, которым тоже удалось вырваться из окружения.

На рассвете 21 августа Мойзель был арестован гестапо по подозрению в подготовке покушения на фюрера и подрыве военной мощи рейха и отправлен в Париж.

На рассвете того же дня обер-ефрейтор Зеехазе собственными глазами видел, как остатки 2-го танкового корпуса СС предприняли последнюю попытку прорыва в направлении севернее Шамбуа. Польская танковая часть, оборонявшая гребень высоты, в ходе боевых действий оказалась отрезанной и получала боеприпасы только с воздуха. Именно потому в этом месте образовалась небольшая брешь в цепи окружения, через которую Зеехазе на своем «ситроене» без труда выехал из котла и прикатил в Ле Сан.

Обер-ефрейтор отважился на этот поступок по многим причинам. Весь день он разъезжал по городку, разыскивая кого-нибудь из своей части. Он встретил и вскоре потерял кое-кого из знакомых из соседних частей. Все части, подразделения и группы, вырвавшиеся из окружения, шли на северо-восток. Все стремились в рейх, но на их пути вставала река Сена, которую нельзя было и сравнить со Шпрее.

Зеехазе случайно встретил унтер-офицера Зенгниля из штаба дивизии, который до армии работал в одной из бань Берлина массажистом, возвращая своими ловкими руками здоровье пациентам.

Зенгниль сказал, что остатки штабной батареи повернули в Эльбеф вблизи Руана. Туда Зеехазе и направил свою машину. Нужно было проехать километров девяносто. Зенгниль посоветовал ему ехать не кратчайшим путем, где они могли натолкнуться на янки, а в объезд, а сам направился к толстому нервному майору, квартирмейстеру дивизии, которая, как таковая, уже не существовала больше.

Зеехазе, сев в машину, сильно нервничал, так как все дороги контролировались самолетами противника, которые обстреливали из пулемета любую машину. Настроение было плохим еще и потому, что бензина в машине осталось мало. Правда, под вечер он, рискуя попасть в неприятное положение, стащил из командирской машины канистру с бензином, но и ее не хватит надолго.

Зеехазе решил подъехать к Гудеару со стороны солнца, так как летчики обычно не любят заходить на цель против солнца, которое слепит их. Машина ехала по дороге. В сотне метров впереди шли рядом трое: справа высокий, слева низкий, а тот, что посредине, несколько прихрамывая на одну ногу. «Неужели это обер-лейтенант Клазен? А ведь и верно! И рядом с ним Линдеман и Мюнхоф!» На душе у Зеехазе сразу потеплело: все-таки свои! Более того, возможно, даже единомышленники, с которыми можно уже на что-то отважиться. Зеехазе медленно приблизился. Да, он не ошибся. Он посигналил и увидел, как они недовольно оглянулись, а узнав его, прямо-таки остолбенели. Неожиданная встреча оказалась радостной.

— Где же ваш «фольксваген»? Вы кого-нибудь встречали из наших? А где обер-лейтенант Генгенбах?

Линдеман и Мюнхоф уставились на Клазена, на лице которого отразилось какое-то замешательство, и это не ускользнуло от взгляда Зеехазе.

— Обер-лейтенант Генгенбах сегодня арестован СС по подозрению в убийстве штандартенфюрера.

— Ну и ну!

— Говорят еще, что он тяжело ранил нашего командира, намереваясь убить его. Так, по крайней мере, утверждает один гауптштурмфюрер.

Клазен торопливо полез за платком и высморкался.

«Генгенбах убил эсэсовского офицера? А почему бы и нет, если на то были причины! И стрелял в Альтдерфера? Трудно представить. Ну в морду дать еще куда ни шло», — подумал Зеехазе.

— И где же он сейчас?

— В Ле Сане, в разведбатальоне «Дас рейх».

— Тогда, господин обер-лейтенант, вряд ли вам есть смысл ждать здесь, — обратился Зеехазе к Клазену.

— А что вы предлагаете, Зеехазе?

— Ну, например, съездить за капитаном…

Клазен недоверчиво посмотрел на Зеехазе:

— Это, разумеется, похвально, что вы хотите перевезти раненого командира в надежное место. Я полагаю, что СС оценит ваш поступок.

— Прошу вас дать мне ребят для помощи.

Линдеман сел на переднее сиденье, Мюнхоф с автоматом — на заднее.

— Господин обер-лейтенант, в двадцать три ноль-ноль будем вот на этом самом месте, — сказал он.

— Встретимся вон там, у поворота дороги.

— Слушаюсь!

Клазен пошел дальше, а Зеехазе, развернув машину, осторожно поехал обратно. Вскоре перед ним выросли силуэты домов. Навстречу ему попались бронетранспортеры СС, санитарная машина, два тягача со счетверенными зенитными установками.

— Эсэсовцы удирают. Надеюсь, мы еще не опоздали?

— К Альтдерферу?

— Какая чепуха! Мы едем, чтобы вызволить Генгенбаха.

— Ты хочешь…

— А ты как думал?

— Собственно, так же, — тихо проговорил Линдеман.

— То-то. А где он сидит? — спросил Зеехазе.

— Мы знаем этот дом.

— А если его там нет?

— Час назад штаб был еще там. Я с самого утра наблюдал сегодня за этой дорогой, — объяснил Мюнхоф.

— Еще не проезжали?

— Проедут. Мы сами видели, как Клазен и Генгенбах входили в штаб.

— Я предлагаю так: ты, Мюнхоф, останешься в машине, а вы, господин вахтмайстер, в случае необходимости прикроете меня огнем.

— У нас как раз автомат Генгенбаха.

— Ну и хорошо. С такой группой мы быстро провернем дело.

По дороге они обговорили все детали предстоящей «операции». Остановились в десяти метрах от дома, на стене которого виднелся опознавательный знак батальона.

Первым в дом вошел Линдеман. В коридоре на табурете сидел заспанный унтершарфюрер, освещенный отблесками сальной свечи.

— Мы ищем опорный пункт нашего батальона, — сказал Линдеман.

Унтершарфюрер злорадно рассмеялся, дохнув алкогольным перегаром.

— Опорный пункт? Здесь нет никого. Вашего командира минут двадцать назад увезли на санитарной машине.

— Но где-то здесь должны находиться еще два наших командира батарей. — Линдеман сунул унтершарфюреру пачку сигарет.

Эсэсовец зевнул.

— Два? Один сидит здесь. Так сказать, почетный арест.

— Почетный арест? — притворно удивился Линдеман. — Это какое-то недоразумение. Я должен передать ему приказ из штаба полка. Обер-ефрейтор, ко мне!

— Господин вахтмайстер! — Зеехазе вытянулся в струнку.

— Немедленно передайте обер-лейтенанту вот этот приказ. — И он протянул Зеехазе свернутый листок бумаги.

— На втором этаже сидит шарфюрер, он проведет тебя к гауптштурмфюреру, которому ты все и объяснишь, — проговорил эсэсовец.

— Слушаюсь, унтершарфюрер! — Зеехазе нарочито медленно стал подниматься по лестнице.

— Вам одним приходится вытаскивать войска из дерьма, — польстил Линдеман эсэсовцу.

Тот согласно кивнул:

— Сегодня ночью мы отойдем на несколько километров и построим новую линию обороны. Надежда на то, что удастся вырваться из котла, маловероятна.

— Вы так полагаете?

Эсэсовец понимающе кивнул и сказал:

— Но у Шамбуа стоит наш второй корпус. Уж он-то раскусит орешек, и все пойдет как по маслу.

Вдруг тишину разорвала автоматная очередь. Кто-то громко закричал. Эсэсовец, сидевший на табурете, вскочил. В тот же миг Линдеман ударил его в грудь прикладом. В глазах эсэсовца застыл ужас.

На лестнице послышался топот: кто-то бежал вниз.

Вахтмайстер, прислонившись спиной к стене, держал автомат наготове. В дверях появился Генгенбах. Он растерянно огляделся. И снова раздалась очередь.

Линдеман бросил обер-лейтенанту автомат:

— Держите! — И выбежал на лестничную клетку.

Зеехазе стрелял в ярко освещенную комнату.

— Спускайся! — крикнул ему Линдеман.

Обер-ефрейтор сбежал вниз, прыгая через несколько ступенек.

На этаже послышались чьи-то шаги. Вахтмайстер дал еще одну очередь.

— Машина стоит слева!

Генгенбах выбежал во двор. Линдеман скачками мчался по лестнице вниз.

— Ну-ка дай мне это! — Зеехазе вытащил из кармана эсэсовца пистолет.

Во дворе Генгенбах стрелял из автомата по окнам.

Через несколько минут городок остался далеко позади. А спустя четверть часа на обочине дороги появился Клазен. Он взялся за ручку дверцы и только тут заметил Генгенбаха.

— Герхард… глазам своим не верю!..

— Не веришь? Ну ладно, Клазен, — промолвил Генгенбах устало, — давай не будем больше об этом вспоминать.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

15 августа войска генерала Брэдли так близко подошли к Парижу, что стала видна Эйфелева башня. Гитлеровские войска лишились возможности снабжения оружием и боеприпасами. Основные магистрали Парижа опустели.

В первую ночь был взят Орлеан. Трое суток потребовалось на захват Шартра. Однако несмотря на это, Брэдли не имел точного представления о положении противника.

18 августа новый командующий группой «Запад» Модель лаконично заявил, что исчерпал все свои возможности. Начальник штаба ОКВ выпустил несколько приказов, в которых говорилось, что в руки противника не должен попасть ни один железнодорожный состав, ни одно оборонительное сооружение.

Приказ предписывал взорвать не только все железнодорожные линии, но и электростанции. Согласно другому приказу в тыл должны быть отведены учреждения и части, не относящиеся к боевым, в первую очередь гестапо, СД, военная администрация и гражданские организации, чьи боевые качества сводились к нулю. Когда началось освобождение южных районов Франции, армейская группа «Г» (называть ее группой армий уже давно было нельзя) должна была оторваться от противника и переместиться на южное крыло группы армий «Б».

Не имея об этом никакой информации, Брэдли распорядился начать 18 августа продвижение на восток. За ночь его 79-я пехотная дивизия продвинулась вперед и оказалась в пятидесяти километрах от Триумфальной арки и всего в шести километрах от берега Сены. А на следующий день разведывательный отряд натолкнулся на неудачно взорванную плотину, через которую на другой берег перешел один полк, создавший 20 августа первый боеспособный плацдарм.

Двое суток спустя в приказе по вермахту об этом говорилось буквально следующее:

«Части противника, переправившиеся у Манта на правый берег реки Сена, были контратакованы нашими войсками…»

Гитлер рассматривал Париж как важный стратегический пункт. Новая линия фронта должна была пройти от устья Сены по ее течению до Парижа и далее через Дижон к швейцарской границе. Однако для того чтобы этот план стал реальностью, гитлеровскому командованию нужно было произвести кое-какие перемещения войск.

Товарный состав, в котором телефонистки штаба, и в том числе Мартина, ехали из Южной Франции, недалеко от Трова подвергся бомбардировке. Вагоны полетели под откос. Мартина была тяжело ранена. На санитарной машине ее увезли в Мец, в военный госпиталь.

После бесплодной попытки вырваться из котла под Шамбуа 2-й танковый корпус СС получил приказ присоединиться к остаткам войск фельдмаршала Моделя. Получилось так, что из фалезского мешка были выведены самые боеспособные части и соединения, в то время как второстепенные части должны были обеспечивать их отход. Судьба фалезской драмы была решена.

Гауптшарфюрер бесшумно закрыл за собой дверь, оставив в полном недоумении подполковника Мойзеля, по виду которого нельзя было определить его звание и тем более догадаться о том, что это командир артиллерийского полка, потому что ни погон, ни орденов, ни оружия у него не было. Фуражку — и ту он потерял. На ногах его были черт знает какие башмаки, а ведь он находился во французской столице, где еще совсем недавно гитлеровские офицеры появлялись во всем блеске.

До полуночи оставалось несколько минут, но чиновник в гражданском костюме, важно сидевший за письменным столом в кресле, обитом коричневой кожей, отнюдь не выглядел уставшим. Не обращая никакого внимания на стоявшего перед ним Мойзеля, чиновник внимательно читал какие-то бумаги. Настольная лампа с абажуром освещала его безупречный пробор, а когда чиновник чуть-чуть поворачивал голову, отражалась в стеклах его пенсне.

Приемник был включен, из него лились звуки бравурного марша.

Оберштурмбанфюрер Вестендорф повернул ручку приемника. Голос диктора зазвучал громче:

«Ноль часов одна минута. Сегодня вторник, двадцать второе августа. Повторяем передачу последних известий.

Из ставки фюрера сообщают: в Нормандии, в районе севернее Аржантана, наши дивизии прорвали заслон противника и, продвигаясь в северо-восточном направлении, установили связь с танковой группой, двигающейся им навстречу. Наши части, обороняющиеся на участке между реками Див и Вир, отбили несколько сильных атак. На некоторых участках наши части проводят частные контратаки.

На участке между Ёр и Сеной противник рвется в северном направлении. При Паси-Вернон отбиты его передовые подразделения.

Восточнее и северо-восточнее Шартра попытки противника продвинуться вперед не увенчались успехом.

Севернее Тулона…»

Эсэсовец протянул руку и выключил радиоприемник.

— Ну, Мойзель, печально, что вы не принимаете участия в контратаках: вы так спешно покинули свою часть…

Мойзель молчал.

— Вы, видимо, помните наш старый разговор? Тогда я сказал вам, что мы готовим последний Дюнкерк для англо-американцев.

«Круг замкнулся», — подумал подполковник.

— Я вам объяснял, что мы боремся за безопасность, и в первую очередь в оккупированных областях, не так ли? — Он потянулся за какой-то бумажкой. — Лейтенанта Тиля вы так и не привлекли к ответственности? Мне помнится, мы тогда договорились по этому вопросу.

Мойзель промолчал. «Неужели он не понимает, что сейчас не время думать о привлечении к ответственности кого бы то ни было. Интересно, что они знают обо мне?»

— По выражению вашего лица, Мойзель, я вижу, что вы смущены. Генерал Круземарк сейчас живет в свое удовольствие, а ведь в свое время мы давали вам задание информировать нас о каждом его шаге. А вы, к сожалению, нам ничего не докладывали. Жаль, жаль. Вы не обратили внимание на то, что он вытащил Альтдерфера и Тиля из этой заварухи?

«Когда же я, собственно, узнал о новом назначении Круземарка? — задумался Мойзель. — Он приезжал прощаться, но не нашел меня. В тот же день был убит Грапентин. Доложить им? А что толку? Доложить только для того, чтобы показать свою приверженность к имперскому управлению государственной безопасности?»

— Давайте перейдем к сути дела, Мойзель. Ваш начальник штаба капитан Грапентин разоблачен как заклятый враг нашего фюрера. Он хотел перебежать к противнику, но был застрелен на ничейной земле. Это было сделано при свидетелях. И бежать Грапентину пытался помочь один из ваших подчиненных.

«Был застрелен за то, что хотел перебежать к англичанам? — Мысли Мойзеля путались. — Грапентин… свидетели… А ведь Альтдерфер позвонил тогда и доложил, что начальник штаба полка погиб на поле боя при трагических обстоятельствах…»

— Вы хотите, чтобы я назвал вам имена? А Генгенбах? Вы, видимо, помните, что они были связаны с французскими патриотами, а ваш Тиль…

«Грапентин — сторонник заговора двадцатого июля? Такая мысль не так уж и нелепа. Он был сторонником немедленного перемирия на Западе, с тем чтобы бросить все силы на борьбу против красной России. Альтдерфер, безусловно, знал кое-что конкретное, но умышленно говорил о чепухе. И все для того, чтобы подвести меня».

Подполковник пожал плечами.

— Посмотрим, что мы имеем на сегодняшний день. Что касается генерала Круземарка, то тут вы ввели нас в заблуждение, потому что пренебрегали обязанностью докладывать нам обо всем. Не так ли, Мойзель? Вы прекрасно знали о роли Грапентина в заговоре против фюрера, но покрывали его. Генгенбах вел себя как предатель. И когда вам было доложено об этом, вы продолжали свою политику, потому что сами принимали активное участие в заговоре. Мы найдем Генгенбаха, где бы он ни был, и тогда пусть полагается на милость божью, да и вы тоже! О Тиле мы с вами уже говорили.

Мойзель чувствовал, что отпираться не имеет смысла. Вестендорф все равно не поверит ни одному его слову. Но как грубо он обращается со старшим офицером! А Мойзель ничего не может сделать.

Уж если Вестендорф снова приехал сюда, то, разумеется, не просто так. Сидя в подвале, в одиночной камере, и слыша стрельбу, Мойзель сделал заключение, что бои идут уже на улицах Парижа. Вряд ли ему удастся выкарабкаться отсюда.

— Ну, Мойзель, все выглядит несколько иначе, чем вы предполагали, не так ли? Председатель военного трибунала выведет вас на чистую воду. — Вестендорф протер стекла очков замшевой перчаткой.

«Неужели вот ради таких типов я и провел на фронте целых пять лет? — подумал Мойзель. — Неужели вот из-за таких типов в Нормандии да и на других фронтах погибли сотни тысяч солдат? А ведь он — это лишь частичка существующей системы! Но чем другие представители этой системы лучше? Я всегда честно выполнял свой долг как командир и, прежде чем уничтожить цель, брал ее в перекрестье прицела. Но неужели моя старательность шла на пользу только врагу?»

— Я хотел бы спросить вас, Мойзель, как мне расценить ваше молчание: как согласие, или вы просто-напросто хотите выиграть время, чтобы утаить правду?

«А может, мне все это только кажется? Снится? И этот несносный Вестендорф, и сам я в этой грязной форме. Эти проклятые свиньи сорвали с меня погоны и ордена. А как было бы хорошо после этой кровавой бойни в Нормандии получить новую звездочку на погоны и место начальника гарнизона в каком-нибудь среднем по величине городке, где можно было бы заниматься верховой ездой, приемами, попойками и бог весть чем…»

— Чтобы у нас с вами не было недомолвок и недопонимания, я попрошу вас все, что вы хотите мне сказать, изложить письменно и скрепить свои показания личной подписью. Только не забудьте подчеркнуть, что это вы послали Грапентина на ничейную землю с целью попасть к англичанам.

«Показания? — подумал Мойзель, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота. — Я же офицер! Я никогда не лгал. Плохо они знают меня!»

Мойзель выпрямился, но в том рванье, которое было на нем, его осанка не произвела на Вестендорфа никакого впечатления.

Вестендорф снял очки, внимательно посмотрел на бывшего командира полка и сказал:

— Знаете, Мойзель, ведь я с вами поступаю еще по-хорошему. За свои проступки вы заслужили петлю. Но я не зверь. Почему бы нам напоследок не распить с вами бутылочку вина? Признание из вас можно вытянуть и другим способом. Я видел человека, которому пришлось стоять на горячих углях босыми ногами. А под ногтями у человека, между прочим, тоже очень чувствительное место, особенно если… Многим это приходится не по вкусу. Есть такие специалисты, которые сделают с вашими руками такое, что… Я не хочу об этом говорить…

Подполковник почувствовал, как кровь отлила у него от лица. «Этот Вестендорф способен на многое… Неужели так вообще можно поступать с немецким офицером, как поступают со мной?..»

— Я вам только слегка напомнил о вещах, с которыми вы имеете возможность познакомиться вне стен этой комнаты. Все мы люди. И от нас ждут результатов нашей работы, подчас торопят…

Мойзелю показалось, что Вестендорфа преследует какая-то навязчивая идея. «Интересно, что он за человек? Как он ведет себя со своей женой, с друзьями. Да и есть ли у него друзья?»

— Я вижу, что вы в настоящий момент потеряли дар речи, Мойзель. Тогда мы с вами сейчас расстанемся и встретимся вновь во время подписания ваших показаний. О вашем отъезде в Германию пока не может быть и речи. А если вам придет в голову желание спросить меня о том, в чем лично для меня заключается счастье… — Оберштурмбанфюрер усмехнулся и продолжал: — Поймать человека, который действует в целой цепи себе подобных, дело не такое уж и трудное. Такого везде можно поймать… Заставить его говорить тоже отнюдь не трудно. Но превратить его в ничтожество, в тварь, которая пакостит даже себе, это, я вам скажу, Мойзель, прекраснее любви. Я, например, в таких случаях испытываю удовольствие, которое нельзя сравнить ни с чем. Людей можно терпеть только тогда, когда их презираешь!

На лбу Мойзеля обозначилась глубокая морщина. Ему снова почудилось, что он уловил звуки боя. Показалось, что он даже слышит разрывы ручных гранат. Однако подвал, в который его заточили, был настолько глубок, что никакие звуки не проникали в него.

— Видите ли, Мойзель, еще несколько дней назад фюрер распорядился, чтобы наши части СС и СД были передислоцированы дальше в восточные районы, однако я все еще нахожусь здесь. Нашей штаб-квартиры на Рю-де-Сос, которая там находилась в течение нескольких лет, более не существует. Сейчас мы расположились в этом маленьком захудалом особняке, в который залетают редкие птички. Я ждал здесь исключительно вас, и ждал для того, чтобы довести все до конца. Вы слушаете меня?

«Почему я раньше не замечал, насколько прогнила эта система», — устало подумал Мойзель.

Когда гауптшарфюрер схватил Мойзеля за руку, подполковнику вдруг пришла в голову мысль, что всего двое суток назад он вырвался из фалезского мешка, чтобы попасть в лапы самой смерти.

Более четырех лет парижане жили под игом фашистских оккупантов, перенося голод, постоянные преследования, измену и унижения. В тюрьме Фресен томилось более трех тысяч политических заключенных. Столица получала электроэнергию лишь на полчаса. Комендантский час, ночные облавы, флаг со свастикой на Эйфелевой башне. Четыре года в городе не слышали колокольного звона и пения «Марсельезы». Все чаще и настоятельнее перед каждым французом вставал вопрос, примкнуть ли к движению Сопротивления или к коллаборационистам, уйти в подполье или оказаться депортированным.

А в последнее время на улицах Парижа появились пулеметные гнезда, построенные рабочими из организации Тодта.

В номере нелегальной газеты «Юманите» от 15 августа 1944 года появилась статья секретаря ЦК Коммунистической партии Франции Жака Дюкло «Битва за Париж», которая заканчивалась следующим призывом:

«Парижанки и парижане, молодые и старые, все на борьбу с врагом, какими бы способами она ни велась! Пусть в нашей столице, в сердце Франции, разгорится огонь всеобщей забастовки, огонь народного восстания! Это поможет нам в короткий срок выиграть битву за Париж и приблизить час полного освобождения нашего отечества».

16 августа произошел первый взрыв, поднявший на ноги почти всю парижскую полицию. В ход пошло всевозможное оружие.

Остановился весь железнодорожный транспорт, парализованный забастовкой. 18 августа забастовали металлисты, текстильщики и почтовые служащие. Парижский комитет освобождения и Всеобщая конфедерация труда призвали население столицы к оружию. Был выброшен лозунг: «Беспощадный бой захватчикам!»

Положение осложнялось тем, что гитлеровское командование, оставляя Францию, запланировало взорвать сорок пять мостов через Сену.

В ночь на 19 августа три тысячи патриотов атаковали парижскую префектуру, захватили и превратили в неприступную крепость Иль-де-ля-Сите. По городу разъезжали автомашины с лозунгами Французской коммунистической партии, призывавшими парижан к оружию.

Восстание парижан проходило организованно. Оно было подготовлено начальником штаба Внутренних вооруженных сил (ФФИ) парижского района коммунистом полковником Анри Роль-Танги. В «лесных лагерях» в полной боевой готовности стояли хорошо вооруженные соединения, ожидавшие только сигнала к началу восстания. Этой же ночью части ФФИ с боем захватили мэрию, здание военного министерства, Дворец правосудия и еще много важных правительственных учреждений в самом центре Парижа. А на следующий день восставшие повсеместно атаковали оккупантов, захватили оружие, а к вечеру уже контролировали более половины районов города.

Соглашение о прекращении огня до 12.00 23 августа с самого начала было не более как фикцией, так как стрельба нигде не была прекращена. Начало конца гитлеровской оккупации Франции характеризовалось двойной игрой фашистов: когда фалезский мешок оказался в некоторой степени сужен, гитлеровский посол в Париже Абец потребовал военной помощи для охраны французского правительства Виши от собственных подданных при его эвакуации!

Двадцать две тысячи солдат, преимущественно из соединений СС, имея девяносто тяжелых зенитных орудий и сотню танков «тигр», стояли в городе и на берегах Сены.

В ночь на 21 августа, когда тела Жозефин Ледук и радиста Леона Левалуа погребли в нормандской земле, а лейтенант Тиль оказался в одном из американских лагерей, парижское радио, все еще находившееся в руках гитлеровского командования, передало следующее объявление военного коменданта:

«Безответственные элементы в Париже подняли оружие против оккупационных властей. Восстание будет немедленно подавлено!»

Однако на самих восставших парижан оно оказало совсем не то действие, на которое надеялись фашисты. Оно еще более воодушевило французских патриотов на борьбу против оккупантов. Вновь вышедшие газеты печатали на своих страницах воззвание, подписанное Роль-Танги, которое заканчивалось страстным призывом, родившимся еще во времена Великой французской революции: «На баррикады! На баррикады!»

На парижских улицах, как грибы после дождя, стали появляться баррикады. Начались уличные бои, перестрелки, рукопашные схватки. Патриоты штурмовали мэрию, здание полиции, занимали общественные учреждения. Все чаще и чаще на стенах домов появлялся трехцветный французский национальный флаг.

22 августа восстание в столице развернулось во всю силу. Эйзенхауэр отдал главнокомандующему ФФИ генералу Пьеру Кенигу подробный приказ, категорически запретив какие бы то ни было вооруженные выступления без его на то согласия. Кениг обратился к своим соотечественникам по радио с призывом, в котором были такие слова:

«Самая большая опасность для Парижа возникнет тогда, когда население поддастся на призыв к восстанию».

И хотя генерал прекрасно знал, что парижские рабочие идут на фашистские пулеметы и танки с одними пистолетами и карабинами, он все же запретил англичанам сбросить парижанам специальное вооружение, так как боялся, что «оружие попадет в руки коммунистов».

Гитлеровские танки со свастикой на борту обрушились на восставших, чье мужество и самоотверженность противостояли броне. Кровь лилась рекой.

Один из агентов, прибыв в штаб американского генерала Брэдли, сообщил об угрожающем положении восставших в Париже.

В это же самое время и гитлеровский генерал Модель оценивал положение во французской столице как угрожающее, так как танковые части и соединения не были приспособлены к длительным действиям в состоянии изоляции. Вскоре пришел ответ из штаб-квартиры фюрера. Командующий группой армий «Б» передал подчиненным ему войскам: Гитлер приказал уничтожить Париж.

Морис Сеген, Поль Ледук и Вольф Баумерт направлялись в свой центр, расположенный в столице. После прекращения боев в районе Сент Леонарда их отозвали в Париж, чтобы в решающий момент они были рядом. К тому же отсюда им было легче вызволить Тиля из лагеря. Двадцать часов они ехали в американском грузовике с боеприпасами, познакомившись предварительно с водителем-негром. Негр угостил их сигаретами и, блеснув белозубой улыбкой, показал рукой на восток, куда он держит путь. Уже одного взгляда на их трехцветные повязки на рукавах негру было достаточно, чтобы проникнуться к французам симпатией. Так они добрались до столицы.

Морис, как урожденный парижанин, шел впереди, за ним — Ледук и Баумерт. Их вызов в Париж был связан с приказом фюрера, гласившим:

«Оборона Парижа имеет огромное военное и политическое значение. Его потеря создаст брешь в общем фронте обороны побережья и лишит нас базы для борьбы против Англии…»

Потеря Парижа означала бы для гитлеровского командования потерю всей Франции.

Далее фюрер в своем приказе особо подчеркнул необходимость обороны Парижа на его подступах, упомянув при этом о средствах усиления, выделенных для этой цели командованию «Запад».

В случае волнений внутри города приказом узаконивался взрыв жилых домов и учреждений, публичная казнь зачинщиков, эвакуация населения, так как это, по мнению фюрера, лучше всего помешало бы разрастанию восстания.

Все мосты через Сену предполагалось подготовить к уничтожению. Париж должен попасть в руки врага только в развалинах.

Сеген, Ледук и Баумерт ускорили шаг. Скоро рассвет, и им нужно было торопиться: расположения гитлеровских частей, нервозных американцев и чрезмерно раздраженных голлистов были им незнакомы. В сорока километрах юго-западнее Парижа 7-я американская танковая дивизия захватила плацдарм на правом берегу Сены, но об этом мало кто знал. Мелкие населенные пункты, поля, леса — все было окутано тишиной. Кругом простиралась ничейная земля. А на фоне голубого неба постепенно вырастали каменные громады большого города.

Сеген прекрасно знал такие местечки, где можно было незаметно перебраться на другой берег Сены.

— Собственно говоря, можно войти в город со стороны моего острова, — пробормотал он товарищам.

— Твоего острова? — Баумерт вопросительно взглянул на друга.

— Юго-западный островок в районе Булони называется Иль Сеген. Вот он и гордится этим, — с добродушной усмешкой пояснил Поль.

— Будьте спокойны, друзья, я вас проведу через Монпарнас и Латинский квартал, как ни один самый опытный гид не проведет. — Сеген не сказал, как он это сделает, а Ледук и Баумерт не стали спрашивать.

В конце концов они благополучно добрались до здания, в котором размещалось управление парижской канализации и водопровода. По ступенькам спустились глубоко под землю. Миновали несколько железных дверей, подземных коридоров, переходов. И наконец оказались в лабиринте подземных коммуникаций на глубине двадцати шести метров под землей. Здесь находился новый командный пункт энергичного бретонца полковника Роль-Танги, коммуниста, который с самой первой минуты выступил на борьбу против гитлеровских оккупантов. Здесь он и его заместитель товарищ Пьер Фабиан разрабатывали решающие операции Парижского восстания. Отсюда не было и двух километров до отеля, в котором размещался их противник Кольтиц.

Вскоре все трое привыкли к скупому подвальному освещению.

Роль-Танги и Фабиан расцеловали в обе щеки Мориса, по-дружески поздоровались с Ледуком и Баумертом. Поговорив несколько минут, Роль-Танги извинился, сказав, что у него срочные дела, и поручил пришедших товарищей Фабиану. Дружески махнув рукой, он вновь углубился в работу.

Фабиан принес бутылку вина. Морис угостил каждого сигаретами. Ледук поинтересовался относительно освобождения Тиля из американского лагеря. Фабиан ответил, что на это потребуется несколько дней. Далее он рассказал, что группы патриотов повсеместно получили боевые задания и сейчас успешно выполняют их, предварительно нарушив гитлеровские линии связи. С гордостью он говорил о том, что двухсоттысячная армия патриотов, которая существовала до начала вторжения союзников во Францию, теперь насчитывает в своих рядах больше миллиона участвующих в активных боевых действиях.

Несмотря на усталость, Баумерт с большим вниманием слушал Фабиана.

— Террор гитлеровцев, — продолжал Фабиан, — к которому они прибегают, свидетельствует об их деморализации и одновременно беспомощности. Их стратегия грабежа и разбоя обречена на провал и осуждение самой историей. Время нас торопит, друзья, нам нужно быть впереди. А вы как полагаете, камарад Баумерт?

Вольф встал.

— Вместе с Полем вы направляетесь в распоряжение нашего товарища. Он поставит вам задачу. — Фабиан протянул руку Вольфу, затем Полю.

— А вы, товарищ Сеген, получите особое задание. Подробности чуть позже.

Проводив всех троих в соседнее помещение, Фабиан пошел к Роль-Танги.

Оберштурмбанфюрер Вестендорф бросил на себя критический взгляд в зеркало: вид у него был далеко не такой безукоризненный, как всегда. Складки на брюках едва угадывались, на ногах поношенные, правда удобные ботинки. Тонкий пуловер светло-серого цвета с круглым воротником. Особенно трудно было привыкнуть к новой прическе: выкрашенные в черный цвет волосы были гладко зачесаны и блестели, как у настоящего француза. Узкое лицо с невыразительными глазами. Очки без оправы делали Вестендорфа похожим на какого-нибудь учителя. Других очков у него не было, а без них он был беспомощен. В таком виде, как ему казалось, он смело мог появиться где угодно. В кармане у него лежал паспорт на имя Марселя Градина, к этому документу никто не мог придраться, в голове — хорошо продуманная легенда.

Сотрудники гестапо не могли примириться с мыслью о необходимости покинуть Париж, пока есть хоть малейшая надежда сохранить за собой власть.

Вестендорф еще раз обдумал обстановку. До двенадцати часов дня оставалось в силе соглашение, подписанное генералом Кольтицем и голлистами. А что будет потом? Трудно сказать. Факт оставался фактом: обещанная 47-я пехотная дивизия снова была отведена на отсечные позиции северо-западнее Парижа. Фельдмаршал Модель стремился во что бы то ни стало сконцентрировать все имеющиеся в его распоряжении танковые соединения 1-й армии восточнее Парижа. Фактом было и то, что в городе шли тяжелые уличные бои. По достоверным источникам, 26-я и 27-я танковые дивизии СС форсированным маршем направлялись в Париж, чтобы стабилизировать там положение немецких войск. А если все это не так?

Хорошо еще, что он, Вестендорф, заблаговременно оборудовал эту потайную квартиру. Соседи, возможно, принимают его за хорошо замаскированного партизана из маки. Здесь, неподалеку от центрального рынка, этого чрева Парижа, до сих пор он был вне всякого подозрения.

«Однако я недооценил противника, — думал Вестендорф. — Нужно было действовать более энергично, уничтожать врагов более беспощадно. Особенно в конце прошлого года, после того как ФФИ выступила организатором всех вооруженных политических сил».

Вестендорф был хорошо знаком с организацией французского движения Сопротивления. Кое-кто из его жертв, не устояв перед истязаниями, давал скупые показания, из обрывков которых вырисовывалась общая картина. И не было на свете силы, которая могла бы сдержать это движение Сопротивления. Оно стало мощным военным фактором, а через несколько дней грозило превратиться в еще более мощный политический фактор.

В Париже Вестендорф как полномочный представитель гестапо достиг значительных успехов. Полковник Штауфенберг, подложивший бомбу под стол фюрера, способствовал взлету карьеры Вестендорфа. Многие генералы и старшие офицеры после покушения на Гитлера прошли через его руки. Только вчера, например, было закрыто дело подполковника Мойзеля. В рейх его отправили в таком состоянии, что он уже не сможет дать никаких новых показаний, а до этого он подписал показания, которые, безусловно, заинтересуют господ из берлинского гестапо.

При этом Вестендорф не забыл, что этим Мойзелем, кажется, интересовались и из СД. Оберштурмбанфюрер усмехнулся, вспомнив свой последний разговор с Дернбергом, который перед встречей в Нарбонне слишком задирал нос. «А где теперь его «изюминки»? Круземарк выбыл из игры. Альтдерфер, по всей вероятности, сдох от голода в фалезском мешке. Грапентин…»

Убраться из Парижа можно было бы вполне легально, на этот счет даже имелся особый приказ, однако Адольф Гитлер ждал от своих приближенных большей верности. И если в один прекрасный день ситуация изменится в пользу немцев, фюрер скажет: «Вестендорф — вернейший из верных, преданнейший из преданных…» В этот день он станет кавалером Рыцарского креста, будет допущен в ближайший круг фюрера. «Вестендорф! Штандартенфюрер Вестендорф, вы по праву заслужили благодарность за свой героизм!» Фюрер будет стоять совсем рядом с ним, затем он положит свою руку на его плечо…

Оберштурмбанфюрер тщательно протер и без того чистые стекла очков.

СД уже распустило своих агентов. «Интересно, не улетучился ли этот зазнайка Дернберг?» — подумал Вестендорф. Номер телефона Дернберга он знал. Его так и подмывало позвонить, чтобы хоть в какой-то форме выразить свою победу над конкурентом.

Он позвонил, и, на его счастье, Дернберг снял трубку.

— Ну, мосье, Вес… — Дернберг намеренно проглотил конец фамилии. — Я поистине удивлен, что в такой ситуации вы еще здесь…

— Знаете, мой дорогой, именно в такое время от зерна отделяются отруби.

— Можно и так сказать, — с осторожностью согласился Дернберг.

— Я полагаю, вы останетесь здесь?

— Без всяких сомнений.

— У нас с вами есть один общий друг…

— Вот как? Кого вы имеете в виду? — И Дернберг быстро назвал несколько лиц.

— Один маленький Мойзель…

— А, вспомнил. Ну и что?..

— У нас с ним был долгий разговор.

— Здесь?

— Разумеется. Он мне много рассказал. — Вестендорф явно важничал.

— Доннерветер! Поздравляю!

У оберштурмбанфюрера приятный холодок пробежал по коже. Это была совсем маленькая победа, однако он хотел представить ее как нечто большее, чтобы извлечь из этого побольше пользы.

— Вам известно, что ваш высокий шеф в ближайшее время прибывает сюда?

— До сих пор мне об этом… — начал было Дернберг, но Вестендорф не без злорадства перебил его:

— Я знаю, знаю, что ваши каналы связи нарушены. А мои все еще в порядке.

— А как бы я мог узнать?..

— К сожалению, только завтра, не ранее двух часов дня.

— А где бы мы могли встретиться? — спросил Дернберг, проглотив горькую для себя пилюлю.

— Там, где мы встречались в последний раз.

— Согласен.

— Буду очень рад. — Вестендорф положил трубку, не переставая удивляться тому, что Дернберг все еще в Париже. «Он ни за что на свете не пожелал бы со мной встретиться, не скажи я ему о том, что его шеф прибывает сюда. Но кой черт дернул меня назначить эту встречу на завтра? Только для того, чтобы поиздеваться над ним?»

Вестендорф зарядил свой «вальтер» и положил в карман. Бросив последний взгляд в зеркало, он вышел на залитую солнцем улицу. Осторожно передвигался от одного дома к другому. Посмотрел на крыши домов, на закрытые жалюзи окон. Картина парализованного города доставила ему огромное удовольствие.

Спустя минуту из ворот дома напротив вынырнула чья-то фигура и от укрытия к укрытию незаметно двинулась за Вестендорфом.

Вестендорф решил передохнуть и, подойдя к подъезду какого-то дома, закурил, сдвинув сигарету в уголок рта. Стекла его очков поблескивали. Обернувшись назад, он огляделся, но ничего подозрительного не заметил.

Действуя по собственному усмотрению, де Голль вывел 2-ю французскую танковую дивизию из состава 3-й армии генерала Паттона, которая шла из района Аржантана, и бросил ее на Париж.

В свою очередь Эйзенхауэр снял 4-ю пехотную дивизию, находившуюся на отдыхе недалеко от Парижа, и спешно перебросил ее к берегам Сены.

После объявления войны гитлеровской Германии рядом государств Соединенные Штаты Америки присоединились в декабре 1941 года к антигитлеровской коалиции, создав вместе с Великобританией объединенный штаб. Участие представителей Советской Армии в этом органе они считали излишним. Главная концепция союзников выражалась в следующем: «Война между Советским Союзом и фашистской Германией нам очень на руку, так как она их обоих свяжет, а возможное поражение германского конкурента одновременно будет означать и ослабление Советского Союза». Следовательно, обе эти державы были заинтересованы в возможно долгой затяжке открытия второго фронта.

Это предательство западных держав по отношению к своим союзникам позволило Гитлеру вести борьбу на Восточном фронте, чувствуя, что тыл у него прикрыт. Однако Советская Армия в трудной борьбе один на один с гитлеровской Германией вышла победительницей из испытания на Волге и совершила решающий поворот в ходе войны, после чего различного рода инспираторы в Лондоне и Вашингтоне забеспокоились, спрашивая, а что же произойдет, если Советский Союз один сокрушит гитлеровскую Германию и будет один вершить послевоенную политику?

Великобритания, боровшаяся за дальнейшее существование собственной империи, боялась бремени больших военных расходов и пыталась, как могла, уйти от них. США стремились к расширению экспансии и завоеванию мирового господства, в котором были заинтересованы крупные американские монополии. Семейство Морганов страстно хотело заполучить в свои лапы все, что осталось после того, как из конкурентной борьбы выбыли Германия, Англия и Франция. Рокфеллер в первую очередь интересовался районом Средиземного моря, то есть африканской и среднеазиатской нефтью и вытеснением англичан из тамошних колоний. Третья группа монополистов стремилась спекулировать на американских позициях в районе Тихого океана и Азии, что обещало им новые рынки сбыта, которые дадут сверхприбыли. Рузвельт пытался уговорить представителей этих трех групп пойти на компромисс и объединиться.

В начале 1943 года представители западных держав собрались на конференции в Касабланке, не пригласив на нее представителей Советского Союза.

В мае того же года в Вашингтоне состоялось новое совещание, и опять без участия Советского Союза. Однако развитие событий на Восточном фронте требовало принятия конкретных мер. Черчилль, беспокоясь за английские интересы, высказался за высадку войск союзников в Сицилии.

В августе 1943 года в Квебеке состоялась новая конференция союзников, снова без участия Советского Союза. И это в то время, как Советская Армия громила гитлеровскую армию на Курской дуге, после чего фашисты откатились за Днепр. Это-то и принудило союзников пересмотреть свою прежнюю оценку и прийти к мысли о том, что русские после победы будут определять послевоенную политику в Европе, а поскольку Россию, как более сильного военного соперника, невозможно ликвидировать силой оружия, необходимо постепенно поставить русскую экономику в зависимость от монополий США.

В Квебеке Рузвельт голосовал за равноправное участие советского партнера при решении основных вопросов ведения войны и послевоенных проблем. Факт оставался фактом: несмотря на политику изоляционных маневров, проводимую западными союзниками, социализм уже тогда вовсю влиял на дальнейшее развитие мировых проблем.

Черчилль вновь пытался сколотить англо-американский блок, который был бы в состоянии противостоять в послевоенной Европе Советскому Союзу. 3 сентября он приказал Монтгомери высадить две дивизии на побережье Калабрии, а спустя неделю оставшиеся соединения 8-й армии были высажены в районе Таранто. Одновременно с этим четыре дивизии 5-й армии США высадились и закрепились у Салерно, несколько южнее Неаполя. Однако высадку войск союзников в Италии нельзя было рассматривать как открытие второго фронта.

В конце октября в Москве встретились министры иностранных дел трех великих держав, с тем чтобы подготовить Тегеранскую конференцию. Советский Союз преследовал одну-единственную цель: как можно скорее освободить народы от гнета гитлеровской оккупации. Участники встречи единодушно установили срок открытия второго фронта: весна 1944 года.

28 ноября в Тегеране впервые произошла встреча Рузвельта и Черчилля со Сталиным. Здесь решался целый ряд стратегических мероприятий, и в том числе вопрос об открытии второго фронта и проведении операции «Оверлорд». Лишь после дискуссий, затянувшихся на целых два года, англичане и американцы удосужились наконец назвать точные сроки высадки. Все более растущий политический и военный авторитет Советского Союза как самого сильного союзника антигитлеровской коалиции заставил Англию и Америку на время забыть о своих разногласиях и пойти на сокращение последней фазы войны. СССР заявил о своей готовности вступить в войну против Японии, как только будет покончено с войной в Европе, с тем чтобы народы всего мира могли жить в мире.

Рузвельт был вынужден признать, что СССР способен освободить все восточноевропейские государства от гитлеровской оккупации без помощи извне. Следовательно, для сохранения буржуазных порядков в Европе западным союзникам нужно было немедленно осуществить вторжение на Европейский материк. Рузвельт побаивался, как бы свободолюбивые народы не разгадали истинных причин затягивания открытия второго фронта. Наконец, он признался, что мировой империализм сможет существовать только в том случае, если не начнет войну против страны социализма.

«Мне будет очень приятно» — эти слова Вестендорфа все еще звучали в ушах Дернберга, который уже все подготовил к бегству из Парижа: Штернхальтер прикрепил на легковую машину армейский номер, баки были полностью заправлены бензином, приготовлен запас продовольствия, два автомата лежали на сиденье, а патронов было хоть отбавляй. Недостатка в деньгах Дернберг не испытывал. На всякий случай он прихватил и несколько паспортов. В шкафу висела форма майора войск ПВО, украшенная орденами. Дернберг колебался, надевать ее или нет, чтобы беспрепятственно миновать немецкие посты и патрульных, или ехать в гражданском платье, в котором в случае необходимости можно легко раствориться в столице. Каждое из этих двух одеяний имело свои преимущества. И вдруг это сообщение Вестендорфа о том, что едет шеф. Но какой именно? Их у Дернберга было много, включая самого Кальтенбруннера. Каждый из них без труда мог поверить в то, что Дернберг остался здесь по своему желанию или по заданию самого Гиммлера, чтобы лично разобраться в обстановке или собрать материал для специального доклада фюреру. Короче говоря, нужно было набраться терпения и ждать.

Дернберг в душе ругал себя за то, что вовремя не покинул Париж, а теперь, видимо, придется остаться еще дольше. «Значит, нужно переодеться в гражданское: удобный спортивный костюм, солнцезащитные очки и беззаботное выражение на лице — лучшей маскировки не придумаешь!»

— Ну, Штернхальтер, как наши дела? — спросил Дернберг у шофера. — Что берем: «хорьх» с армейским номером или «кабриолет» с французским номерным знаком?

— Если вы меня спрашиваете, отвечу: я бы предпочел второе.

— А почему?

— Наши нам и так ничего не сделают, а посторонних мы можем ошарашить огнем двух автоматов, если, конечно, понадобится! — И водитель улыбнулся.

— Нам обязательно нужно держаться вместе, Штернхальтер. Наших сейчас здесь очень мало.

— Не бойтесь, штурмбанфюрер. В любой ситуации я вас прикрою.

— И вы можете положиться на меня.

— Я в этом убежден, штурмбанфюрер.

Через небольшое оконце, выходившее на задний двор, проникал слабый свет. У Ледука и Баумерта оставалось еще целых полчаса. Кожаный портфель со взрывчаткой, запалами и ручными гранатами стоял возле двери. До площади Согласия, куда они должны пойти, было недалеко.

Француз молча выглянул во двор.

Баумерт быстро ходил взад и вперед по кухне.

— Вчерашний разговор с товарищами сильно взволновал меня. Я многое понял.

— Ну вот видишь. А помнишь, я тебе говорил вскоре после нашей первой встречи, — начал Поль, — что разгром нацизма значительно ослабит мировой империализм и еще больше укрепит социализм. Иногда у меня бывает такое впечатление, что лондонское и вашингтонское правительства рассматривают антигитлеровскую коалицию, возглавляемую Советским Союзом, лишь как временное соглашение. Они от своих антикоммунистических позиций, разумеется, никогда не откажутся. Роль-Танги и Фабиан говорили мне, что Рузвельт и Черчилль, как и их солдаты, прекрасно понимают, что войну можно закончить быстрее и тем самым спасти жизнь миллионам людей, если своевременно открыть второй фронт. Сейчас они уже не могут играть ту роль, которую играли год назад. В сорок третьем году западные союзники достигли предела в выпуске вооружения, особенно танков и орудий. А ход боевых действий уже не требовал такого огромного количества вооружения!

— Это довольно горькое признание.

— Горькое? А разве все восемьдесят суток вторжения не горьки? Возьмем, например, бомбардировки союзников. Скольким людям они стоили жизни! Действиями групп Сопротивления, если их вооружить, можно было бы достичь бо́льших результатов, значительно сократив число жертв, со стороны мирного населения. А зачем, спрашивается, так много наших городов стерты союзниками с лица земли? По необходимости? Вряд ли. Только потому, что господствующие круги в Лондоне и Вашингтоне ни при каких обстоятельствах не хотели возрождения Франции. — Поль свернул цигарку и сплюнул на пол с таким ожесточением, будто во рту были не табачные крошки, а нечто более горькое. — Ускорение темпов высадки десанта произошло только потому, что союзники считают, что наше движение угрожает позициям французской буржуазии.

— Вы можете многому научить, Поль, — сказал Баумерт.

— Партию не проведешь. Возьмем, например, де Голля. Он борется против фашизма и одновременно против коллаборационистов Петена, чем вызывает симпатии многих людей. Однако генерал был вынужден сотрудничать и с нами, коммунистами, чтобы остаться у власти. Но я не удивлюсь, если после освобождения Франции он начнет восстанавливать старую систему.

— Следовательно, вы усматриваете прямую связь между внутриполитическим положением страны и международным положением?

— В Тегеране победило демократическое народное движение, — проговорил Ледук. — В один прекрасный день подобное произойдет во Франции. Именно поэтому им и не нравится, что наша партия стоит во главе движения Сопротивления. Мы все время чувствуем, что нам вставляют палки в колеса. Во время освобождения страны нас отстраняют от борьбы, боясь, что наша победа будет иметь политические последствия.

— Но ведь борьба еще не закончилась… Я думаю, нам пора идти, — сказал Баумерт, взглянув на часы.

Ледук встал, и они вышли на залитую солнцем почти пустынную улицу. Где-то недалеко слышались выстрелы.

В подъезд многоэтажного дома шмыгнули двое мужчин. В этом не было ничего удивительного: в то время многие, боясь стать жертвой какой-нибудь шальной пули, перебегали от подворотни к подворотне. Баумерту, вдруг показалось, что один из мужчин знаком ему. По одежде француз, а по манерам… Баумерт дернул товарища за рукав и затащил в какой-то двор.

— В чем дело? — шепотом спросил Ледук.

— Одного из них я знаю.

— Которого?

— А вон того, правого, что стоит у подъезда.

Ледук посмотрел в ту сторону, куда ему указывал Баумерт.

— А ты не обознался? Ведь ты же первый раз в Париже!

— Это штурмбанфюрер Дернберг, он меня не раз допрашивал. Я вам о нем говорил.

Поль достал пистолет и, сняв с предохранителя, снова сунул в карман.

— А ты уверен в этом?

— Абсолютно уверен. Черные волосы, женственный рот…

— Пошли! В случае чего стреляем, но так, чтобы только ранить.

Баумерт снова дернул Поля за рукав, шепнул:

— Смотрите-ка!

В этот момент те двое вышли из подворотни и быстрыми шагами направились к пустынной площади.

— А вон еще какой-то тип! — Баумерт показал рукой на мужчину, который шел по другой стороне улицы, видимо выслеживая первых двух.

— Да, любопытная история. Пожалуй, он имеет к ним прямое отношение, — проговорил Ледук. — Подождем, пока он отойдет подальше.

Баумерт и Поль подошли к углу. Те двое уже исчезли. Их преследователь не спеша подошел к дому и встал в нишу, не спуская глаз с входной двери.

— Может, это их телохранитель? — пробормотал Баумерт.

— Тогда он смотрел бы за окружающими, а не за этими двумя.

— Вы, конечно, правы.

— Смотри в оба — как бы не нарваться на эсэсовцев!

Баумерт как ни в чем не бывало прошел мимо стоявшего в нише мужчины, который не обратил на него внимания. Выйдя к площади, Вольф оглянулся.

Ледук был метрах в двадцати от двери, за которой следил незнакомец, как вдруг дверь отворилась. Двое мужчин, прощаясь, пожали друг другу руку. Неожиданно человек, стоявший в нише, подбежал к прощавшимся и негромко воскликнул по-французски:

— Ну, гестаповская свинья, я тебе сейчас покажу!

Один из мужчин быстро сунул в карман руку. Раздался сухой щелчок выстрела. Короткий вскрик — и пистолет Вестендорфа упал на землю.

Второй мужчина быстро побежал в сторону площади.

Баумерт вытащил свой пистолет. Никаких сомнений не оставалось: это Дернберг!

— Стой! Стрелять буду!

Штурмбанфюрер рванулся в сторону. Баумерт, почти не целясь, выстрелил ему по ногам, но не попал. Выстрелил еще раз. Из машины, стоявшей неподалеку, шофер открыл огонь из автомата, но пули не задели Баумерта. Дернберг был уже почти у машины. Баумерт выстрелил еще раз, и шофер уткнулся лицом в баранку.

И вдруг патрон заклинило.

— Черт возьми! — выругался Баумерт и подумал: «Где же Поль? Почему он не подошел?» Вольф видел, как Дернберг рванул на себя дверцу машины, вскочил в нее и, заслонившись шофером, как щитом, дал газ.

Баумерт побежал через площадь обратно к дому, перед которым уже собралась толпа.

— Это оберштурмбанфюрер Вестендорф! У него на совести сотни замученных французов! — кричал его преследователь — француз. — Может, он вот этим «вальтером» их и расстреливал!

Француз полез в карман эсэсовца и, вытащив из него пачку денег, помахал ими в воздухе.

— Я только выполнял приказ! — начал оберштурмбанфюрер.

— Другим расскажешь! — крикнул один из стоявших в толпе.

— Меня заставляли! Мне приказывали!

Кто-то бросил в эсэсовца камнем и попал ему под левый глаз. Вестендорф закрыл голову руками, но его руки оторвали от головы и влепили несколько пощечин. Очки Вестендорфа упали на землю, их тут же раздавили каблуком. На эсэсовца посыпался град ударов.

Оберштурмбанфюрер упал на колени и закричал:

— Смилуйтесь! Не бейте меня, я дам вам миллион франков!

Кто-то пнул его ногой прямо в лицо.

— Люди, опомнитесь! Его нужно допросить! — закричал Ледук. — Я буду стрелять в каждого, кто до него дотронется!

— Он прав! — поддержал Поля тот, кто преследовал эсэсовца.

— Он же убивал французов…

— Зуб за зуб…

— Никакой ему пощады!

— Вперед, сыны отчизны! День славы настает…

Крики Вестендорфа потонули в возмущенном рокоте толпы.

И вдруг в небе послышался рев моторов. Все бросились врассыпную. Штурмовики летели на запад, откуда каждый час, каждую минуту можно было ждать чего угодно. На эсэсовца уже никто не обращал никакого внимания. Через минуту площадь опустела.

Лицо Вестендорфа превратилось в сплошное кровавое месиво.

— Мне было приказано во что бы то ни стало доставить его живым, — сказал Полю француз, преследовавший эсэсовцев, и, сокрушенно покачав головой и шаркая ногами, пошел прочь.

«Нам приказано взорвать опорный пункт немцев, — подумал Баумерт, — к которому мы и направляемся. Немцев, а следовало бы говорить нацистов, ведь я тоже немец. Но немец немцу рознь. Вот я только что застрелил гестаповца Штернхальтера. Выло бы жаль, если бы я промахнулся. Помню, как Дернберг вместе со Штернхальтером везли меня в часть по дороге из Кана в Уистреам. Но тогда я еще не видел Дениз. Дениз… Нужно будет теперь выручать Тиля. Нужно достать хорошие документы бывшему лейтенанту, которого упрятали в американский лагерь. И помочь ему должен я… Но какая досада, что Дернбергу удалось улизнуть!»

В этот момент через площадь проехали три пожарные машины. На каждой было установлено по два станковых пулемета. На рукавах сидевших в машинах людей были повязаны трехцветные национальные повязки. Где-то на западе приглушенно ухали пушки.

— Поль, до площади Согласия осталось немного…

— Да, пожалуй, не более двух километров. Нужно спешить, чтобы вовремя выполнить задание.

Вдруг Ледук остановился, прислушался.

— Восточнее нас слышится пулеметный огонь. — Поль повернулся лицом к северу и добавил: — А со стороны площади Звезды тоже доносится шум боя. И Неизвестный солдат, павший еще в годы первой мировой войны, сейчас тоже борется за наше освобождение. Я чувствую, что оккупантам вот-вот придет конец!

Проговорив это, Поль схватил своего немецкого друга за плечи и начал отплясывать какой-то непонятный танец. На площади, кроме них, не было ни души, и никто не видел их почти по-детски беззаботного веселья. Неожиданно Ледук вытянулся по стойке «смирно» и прочел кусок из «Интернационала». Затем сказал:

— Наконец-то мы свободны! Свободен Париж! И южные и западные районы Франции! Часть Лотарингии и районы, прилегающие к швейцарской границе, будут освобождены в самые ближайшие дни. — Глаза его радостно блестели.

Баумерт опустил голову, подумав, что у них на родине все еще господствует гитлеровский режим. Подумал о том, сколько сил еще потребуется для того, чтобы освободить от нацизма самих немцев.

— Да, вы вот-вот будете свободны, — задумчиво произнес он. — Свободны от фашистской оккупации. В нас, немцах, фашистские идеи сидят глубже; в первую очередь необходимо освободить от коричневой чумы сердца и умы людей.

Ледук положил руку на плечо Баумерта.

— Полная свобода будет только тогда, когда народ возьмет власть в свои руки. Вольф, ты немец, но мы с тобой воевали плечом к плечу, а это значит, что теперь мы всегда будем вместе.

Большая часть парижских районов оказалась захваченной восставшими патриотами.

Танки генерала Леклерка долгое время не могли взломать оборону гитлеровцев на отсечном рубеже Орлеан, Париж. Южнее Мелюна американским частям удалось форсировать Сену и продвинуться в восточном направлении, не встречая сопротивления противника. Для того чтобы остановить американцев, 26-я и 27-я танковые дивизии СС были переброшены от Парижа навстречу противнику.

Вечером 24 августа первые танки 2-й французской танковой дивизии вышли на окраины Парижа и остановились под кронами каштанов, не решаясь двигаться к центру.

Даже в ночь на 25 августа вся тяжесть уличных боев лежала на парижских рабочих. Настало солнечное утро нового дня. Парижане с нетерпением ждали полного освобождения своей столицы.

Почти все гитлеровские опорные пункты были блокированы частями ФФИ. В саду Тюильри под окнами отеля «Мерис» окопались гитлеровские штурмовые отряды с «тиграми» и «пантерами», та же самая картина наблюдалась и вокруг Люксембургского дворца, здания военной академии, министерства внутренних дел, Бурбонского дворца, казарм принца Евгения и на площади Республики. Для того чтобы выкурить гитлеровцев отсюда, нужны были танки и противотанковая артиллерия.

25 августа 1944 года американская пехота вышла к собору Нотр-Дам, а французские танки в это время шли по Елисейским полям. Американцы вошли в Париж с юга, французы — с запада. Ровно в полдень на шпиле Эйфелевой башни был водружен французский национальный флаг.

В здании полицейской префектуры генерал Леклерк и полковник Роль-Танги встретились с генералом фон Кольтицем. Все трое подписали акт о безоговорочной капитуляции, который начинался словами «Именем временного правительства Французской республики», а отнюдь не «Именем союзнического командования».

Вечером этого дня сопротивление оказывали только напившиеся эсэсовцы, которые засели в Люксембургском дворце — последнем гитлеровском оплоте. В тот день в плен было взято несколько тысяч солдат и офицеров.

Представители союзного командования и руководители движения Сопротивления встретились у Триумфальной арки. Шарль де Голль принял парад танковых войск и возложил венок на могилу Неизвестного солдата.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

Обер-лейтенант Генгенбах осторожно пошевелился, разминая затекшие конечности. Все тело ломило от боли, болели кости, мышцы.

Мюнхоф вел «ситроен». Зеехазе сидел на крыле. Клазен, казалось, заснул: глаза его были закрыты, а по лицу бродило нечто похожее на улыбку.

Обер-лейтенант думал о том, кто мог так разделаться с Альтдерфером. Наверняка тот, кто точно знал, чего именно он хочет. Интересно, почему Альтдерфер так истерично обвинял его в убийстве? 20 августа он даже не был с ним вместе. То ли он просто озверел, что ли решил ему за что-то отомстить. Но за что?

За последнее время Генгенбах изменил свое отношение к Клазену, который уже не раз пытался оправдаться. Однако Генгенбах был потрясен тем, что Клазен так легко предал их дружбу.

Они ехали по дороге в Вимутье. Впереди, казалось, не было ни души. Шел дождь. Улицы городка были пусты. Самолетов противника не было видно, а в лесочках можно было обнаружить следы стоявших там танков. Километрах в десяти от Гудеара они обогнали Бретшнайдера с остатками обоза, цальмайстера Зомерфельда на трофейном «студебеккере», груженном продовольствием, и Тони Кемпена из штабной батареи. Выяснилось, что Зомерфельду приказано прибыть в Эльбеф. Сами они хотели попасть дальше на запад.

Вдруг мотор «ситроена» захлебнулся. Генгенбах страшно перепугался.

— Пойду посмотрю, где мы, — спокойно сказал Зеехазе.

На переднем сиденье рядом с шофером сидел задремавший Линдеман. Мюнхоф и Зеехазе, копаясь в моторе, вели негромкий разговор.

— Что случилось?

— Мотор бастует, господин обер-лейтенант.

— Нам только этого и не хватало.

Артиллерия противника постреливала, прочерчивая по свинцовому от дождя небу огненные трассы.

— Может, бросим эту колымагу? — предложил вдруг Линдеман. — А то будем копаться здесь, пока нас какой-нибудь томми за шиворот не схватит.

— Или долговязый канадец с рыжими усами.

— Электропроводка нарушена или аккумулятор сел. — Руки Мюнхофа проворно шарили по проводам.

— Попытаемся еще раз.

Линдеман нажал на стартер, но безрезультатно.

Генгенбах вылез из машины, чтобы хоть как-то стряхнуть с себя усталость. Прислушался. Позади слышался рокот приближающихся машин.

— Бегом в укрытие! — бросил обер-лейтенант и, схватив автомат, снял затвор с предохранителя. Взгляд его остановился на изгибе дороги.

Через несколько минут из-за поворота показался легкий тягач с зенитной пушкой на прицепе. На тягаче сидело отделение эсэсовцев в маскхалатах с автоматами в руках.

«Ну почему же я не открываю огня? Почему не стреляю в них? Ведь это же враги! — мелькнула у Генгенбаха мысль. — Ведь они хотят убить не только меня». А какой-то другой голос тихо нашептывал ему: «Но ведь эти ничего не сделали тебе, а? Это не они виноваты, а вся система! Анонимная месть — не выход из положения».

Он опустил автомат и вышел на дорогу, рядом шел Линдеман. За ними — товарищи по несчастью.

Тягач затормозил. На лицах эсэсовцев отразилось удивление: они не ожидали, что здесь еще могут быть немцы.

Прицепили «ситроен» к оси пушки и поехали дальше.

«А ведь мы с ними связаны, — подумал Генгенбах. — Связаны по рукам и ногам и едем сейчас навстречу катастрофе».

По дороге им попадались полностью разрушенные селения. Вскоре с неба послышался далекий рокот бомбардировщиков.

Тягач съехал с дороги на луг. Неожиданно раздался непривычный звук: лопнул буксирный канат. «Ситроен» остановился, а тягач с пушкой все катил и катил дальше, пока не исчез совсем.

Обер-ефрейтор Зеехазе вытащил из багажника свой рюкзак и, повесив автомат на шею, сказал:

— На машину надежды мало: пошли, пока не поздно.

Мюнхоф захлопнул крышку капота и, вытащив из планшета две ручные гранаты, ввинтил в них запалы.

— Эй, что ты надумал с ними делать?

— Целым им мой «ситроен» не достанется.

— Послушай-ка меня, парень. Никому твоя колымага не нужна, а если она кому и достанется, так какому-нибудь нормандцу.

— Ну и чудак же ты стал.

— Стал? Я им и был. В последующие годы нам придется платить большие репарации. К этому нужно постепенно привыкать уже сейчас.

Генгенбах шел первым.

— Слева должен быть какой-то населенный пункт.

— Мы пойдем прямо. Надеюсь, еще успеем проскочить, — заметил Линдеман.

— Проскочить?

— Боюсь, что мы попали в очередной котел.

— Я не думаю, чтобы нас успели обойти, — высказал свое мнение Клазен.

На северо-востоке мерцали артиллерийские вспышки. Земля слабо содрогалась.

В то время как оставшиеся части и соединения 1-й немецкой армии вышли в район Фонтенбло, достигнув тем самым границ парижского оборонительного района, и радовались, что им таки удалось вырваться из котла в Западной Франции, американские войска подошли к Монт-Гассикур-на-Сене, обозначив тем самым восточную границу нового района окружения.

20 августа англичане и канадцы еще пытались очистить фалезский мешок, а 2-я американская танковая дивизия по приказу генерала Брэдли двигалась из района Вернея в направлении Эльбефа, как раз вдоль фланга отходивших остатков 7-й немецкой армии. На северо-западе — море, на западе — наступающая 2-я английская армия, на юге и востоке — американцы, на севере — Сена; короче говоря, были все условия для нового окружения.

И тут налетели истребители и бомбардировщики, обстреливая немецкие войска из пулеметов и пушек. При форсировании Сены перед Руаном, главным городом департамента Приморская Сена, утонуло очень много гитлеровцев.

Форсирование Сены стоило немцам не меньше, чем прорыв из фалезского мешка. В общей сложности начиная с 6 июня помимо попавших в плен погибло ровно сорок тысяч человек, двадцать тысяч грузовых и легковых машин, сто тысяч лошадей, полторы тысячи орудий и несколько тысяч противотанковых пушек и зенитных орудий.

Одна инженерная рота, пользуясь благоприятной погодой, навела южнее Руана понтонный мост. Десятки офицеров, размахивая пистолетами, регулировали переправу, а сплошной поток войск все тек и тек. Но неожиданно появившиеся бомбардировщики противника разбомбили переправу.

А в это самое время войска Советской Армии освободили почти всю Румынию и всю Украину. Первые советские танки вышли на границу Восточной Пруссии.

Английский премьер Уинстон Черчилль позже записал в своем дневнике:

«В то время как немцы гибли тысячами… я приказал тщательно собирать все немецкое оружие, с тем чтобы его снова можно было раздать немецким солдатам, вместе с которыми мы будем сотрудничать, если русское наступление будет продолжаться и дальше».

Как видно, Черчилль понимал задачи, стоявшие перед антигитлеровской коалицией совсем не так, как их понимали русские.

Подполковнику фон Венглину сообщили из штаба армии, что ему присвоено воинское звание «полковник», а пока он временно должен исполнять обязанности командира дивизии — дивизии Круземарка. Венглин сразу же достал из своей шкатулки долгожданные золотые звездочки и прицепил себе на погоны. Звездочки ослепительно блестели, и он был очень доволен.

Новоиспеченный командир дивизии получил соединение, которое насчитывало ровно тринадцать тысяч солдат и офицеров. Шел восемьдесят первый день с начала вторжения противника во Францию.

Обсуждая создавшееся положение с руководящими офицерами СС, полковник высказал предположение относительно того, чтобы использовать своих людей как истребителей танков (благо фаустпатронов было достаточно), выдвинув их за боевые порядки «тигров» и самоходок. После полуночи Венглин лично выслал истребительно-противотанковые группы на наиболее танкоопасные направления. Он лично поставил задачу подпустить танки противника как можно ближе, а затем расстреливать их в упор и, если возможно, отсечь вражескую пехоту от танков и уничтожить.

Генгенбах со своими людьми получил приказ выдвинуться на позиции, которые прикрывали Руан с юга, где наступала 2-я американская танковая дивизия.

Где-то справа пушки извергали огонь и смерть. Мгновенно разгорелся бой, шум которого доносился из-за Руана.

— В этом городе кончила свою жизнь святая Жанна д’Арк, — проговорил Клазен, показывая на видневшийся вдали Руан. — Враг тогда был намного сильнее французов, и было бессмысленно жертвовать собой.

«Порой он размышляет вполне здраво, — подумал о Клазене Генгенбах, — но его выводы становятся все более эгоистичными и даже трусливыми. Поэтому в решающий момент на него никак нельзя положиться».

— Сейчас есть вещи более важные, чем сражающаяся святая дева. Рядом с нами находятся эсэсовские тузы. — Линдеман сплюнул.

Зеехазе, откусив кусок галеты, проговорил:

— Опять дивизия «Дас рейх». Неужели они здесь устроят скандал?

— После бури обычно наступает затишье, — сказал Клазен, словно утешая самого себя. — А может, ничего и не случится.

— Время у них будет, чтобы развлекать полицейскую команду, — задумчиво заметил Генгенбах.

— У душеприказчиков из дивизиона Альтдерфера, — хмуро уточнил Линдеман.

— Но ведь еще есть и свидетели, например гауптштурмфюрер, — тихо проговорил Мюнхоф.

— И часовой, у которого я отобрал оружие.

— Они и без Альтдерфера с нами справятся, так что отступать нам никак нельзя. — Эти слова Генгенбах постарался произнести так, чтобы они не прозвучали театрально.

— А последствия? — спросил Клазен.

— Все очень просто: пока здесь наведут порядок, мы уже будем далеко.

Линдеман лениво зевнул и сказал:

— С сегодняшнего дня фамилии Генгенбаха, Зеехазе и Линдемана должны исчезнуть из всех списков полка.

— Фамилии наши хоть где-то, но должны быть упомянуты: в списке убитых, раненых или пропавших без вести и так далее, — произнес Линдеман шутливо.

— Брось свои шуточки. Не фамилии наши должны исчезнуть, а мы сами, — строго сказал Генгенбах.

— Исчезнуть можно и в братской могиле, которых вдоль берегов Сены больше чем достаточно, или за колючей проволокой американского или английского лагеря для военнопленных.

Генгенбах и Линдеман переглянулись.

— У меня нет ни малейшего желания подставлять свою спину под пули. К янки тоже не хочу. Я очень ясно представляю себе, что будет через несколько дней, — сказал Зеехазе и вдруг закричал: — В укрытие!

Неподалеку взорвался дымовой снаряд. Густые клубы дыма окутали местность. Застрочили пулеметы.

Линдеман взял на изготовку панцерфауст.

— До сих пор нам было так хорошо одним, а теперь вот противник вмешивается в наши планы.

— Если кто будет лезть на меня, пущу ему снаряд прямо в лоб, — пригрозил Зеехазе, устраиваясь поудобнее.

Пятеро немцев замерли на своих местах, плотно прижавшись к земле.

Через несколько секунд из белой пелены густого дыма показалась какая-то темная громада. Это был танк. Пройдя метров двадцать, он остановился и угрожающе пошевелил пушкой. Рядом с ним вырисовывался темный силуэт другого танка, который двигался прямо на пятерку немцев.

Генгенбах смотрел на Зеехазе, который припал к прицелу своего панцерфауста, ловя в визир ближайший «шерман». Прошла минута. Другая. Еще одна. Справа и слева появились новые танки. Они делали короткие остановки, выстреливали по одному снаряду и снова трогались в путь, пока не исчезали в дыму где-то в стороне.

Минуты казались вечностью. Когда последний «шерман» скрылся, Зеехазе опустил панцерфауст и вытер со лба пот.

— Почему ты не стрелял? — набросились на него остальные.

Зеехазе закурил сигарету, глубоко затянулся.

— Он же меня не трогал. Американец тоже хочет вернуться домой живым.

— Теперь противник зашел нам в тыл, — заметил Генгенбах. — Идут без пехоты, а? Кто знает, где теперь начнется заварушка.

Когда стемнело, эсэсовское командование отвело все свои боевые группы к руинам Эльбефа.

Противотанково-истребительные группы выдвинулись вперед. Рядом с пятеркой Клазена пристроился капитан-связист. Генгенбах с Зеехазе и Линдеманом окопались в огороде, с задачей поддерживать постоянную связь с полковником Венглином.

Сам полковник в ночь на 25 августа обосновался в подвале, который называли КП. До этого здесь располагался майор-квартирмейстер.

Венглин приказал своему денщику снять с него китель и подать воды для умывания.

«Я офицер генерального штаба, — думал Венглин, — полковник, но дослужиться до этого мне было нелегко. Побывал и на Восточном фронте. Всегда, можно сказать, лицом к лицу с противником, не то что господа сверху, которые в силу этого все еще полагают, что война не проиграна. Над ними не стреляют. А здесь? Все иллюзии давно превратились в дым».

Тактика, к которой прибегнул полковник фон Венглин, была проста: выдвинутые вперед части не смогут выдержать артиллерийского огня противника. Тем хуже для них. Те же, кто случайно уцелеет, окажется жертвой «шерманов» и «паттонов», от которых нечего ждать пощады. Обе перспективы одинаково хороши. Эсэсовцы за ночь наверняка переправили свои самоходки на противоположный берег реки. А подразделения, оставленные для прикрытия отхода, расположились в развалинах зданий. Следовательно, самое позднее к вечеру американцы должны быть здесь, как бы перекатившись через них.

А они — это сам полковник фон Венглин, майор-квартирмейстер и новый денщик полковника Бернрайтер. Парень он хороший, мухи не обидит. Со вчерашнего дня они условились покончить с войной. Им не придется выходить из подвала с поднятыми вверх руками и уж тем более не нужно будет сдавать город каким-нибудь американским офицерам. Куда проще раствориться в общей массе носящих военную форму людей и, не обращая внимания на обстоятельства, ждать завтрашнего дня.

А если все же какой-то американский солдат не посчитается с этим и пустит из своего «кольта» полковнику пулю в затылок? От одной только мысли об этом полковника бросило в дрожь. «Нет, янки этого не сделают, ведь мы, немцы, очень скоро понадобимся им для борьбы с русскими», — попробовал он себя утешить. Это ему удалось. Фон Венглин, разумеется, не мог знать, что еще 27 июля на специальном заседании комитета английского правительства обсуждался вопрос о послевоенном устройстве Германии. Принимавший участие в этом совещании начальник имперского генерального штаба фельдмаршал лорд Алан Брук сделал в своей записной книжке запись, которая была обнародована несколько позднее:

«Будет ли Германия раздробленной или она превратится в нашего союзника по борьбе против русской угрозы? Я бы предпочел второе. Германия уже не является бастионом Европы, им является Россия. К сожалению, Россия не является полностью европейской державой, однако она располагает гигантскими ресурсами и через какие-нибудь пятнадцать лет, вполне возможно, превратится в главную угрозу Запада. Именно поэтому и необходимо поддержать Германию, постепенно возродить и ввести в европейский союз».

Над окопом показалась голова Зеехазе.

— Господин обер-лейтенант, нам нужно немедленно бежать. С юго-запада идут танки противника.

— А ведь там как раз находятся Клазен и Мюнхоф, — заметил Генгенбах.

— Думаю, что их там уже нет. Один из танков выстрелил из пушки.

— Сидеть, словно мыши, — это неинтеллигентно.

Линдеман и Зеехазе горько усмехнулись в ответ на шутку командира батареи.

— Посмотрим, что делается на дороге; только близко друг к другу не подходить, соблюдать дистанцию!

Генгенбах вылез из окопа, пошел по запущенному саду, перелез через изгородь и побежал по открытому полю. Зеехазе и Линдеман следовали за ним, держась на некотором расстоянии.

Несколько «шерманов» в походной колонне двигались по дороге.

«Кромвелей» что-то не видно, — подумал Линдеман, — здесь их, видимо, меньше, чем в излучине Сены перед Руаном».

Вскоре они натолкнулись на жалкие остатки своей противотанковой группы. Догадаться, что здесь произошло, было нетрудно: сюда прорвались танки противника.

— Вперед, ребята! — крикнул Генгенбах.

Линдеман первым добежал до изгиба дороги. Среди развороченного снарядом асфальта лежал обер-ефрейтор, грудь его в семи местах была пробита осколками. А неподалеку, наполовину высунувшись из окопа, с закрытыми глазами, повернувшись в сторону Руана, лежал вахтмайстер Бретшнайдер. А Генгенбах думал, что он давным-давно перебрался на другой берег Сены.

— Безумие! — воскликнул Генгенбах. — Соберите ко мне всех, кто еще остался в живых! Под мою ответственность. Клазен и Мюнхоф отведут их отсюда в тыл. Я иду к полковнику. Встретимся там… — И он побежал, не обращая внимания на обстрел.

— Мы остались совсем одни. Хотел бы я знать, где остальные войска?

— И как только ты это заметил, Эрвин? — ехидно спросил Линдеман, покачав головой.

От третьей группы их полка не осталось и следа.

Они пошли дальше. Обер-лейтенанта Клазена они нашли в воронке. Глаза его были закрыты. Рядом с ним, скорчившись, с искаженным лицом сидел Мюнхоф. Ни одна жилка не дрогнула на его лице, когда он узнал Линдемана и Зеехазе.

— Он мертв?

— Нет.

— Ранен?

— Тоже нет.

— Тогда контужен или пьян в стельку, — со злостью сказал Линдеман.

— Думаю, у него сердечный приступ или что-то в этом роде.

— Нам нужно торопиться.

Линдеман и Мюнхоф понесли обер-лейтенанта. Зеехазе шел за ними, поминутно осматриваясь. Ему не хотелось отказываться от своего плана из-за Клазена. Ноги, словно налитые свинцом, с трудом повиновались.

«Наверное, это от страха, — думал Зеехазе. — Страх вообще сковывает человека. Танки противника прорвались стороной, и нас теперь обошли. Если не удастся за самое короткое время переправиться через Сену, нам каюк».

В этот момент совсем рядом разорвался снаряд. Линдеман исчез в облаке разрыва.

По полевой дороге Генгенбах шел на КП полковника Венглина. По ту сторону Сены за горизонтом скрылась узкая полоска деревьев: это была дорога на Париж.

«Жила-была на свете девушка по фамилии Дениз Дарнан. И жил-был лейтенант Хинрих Тиль, — думал Генгенбах. — Интересно, почему я вдруг о них вспомнил? Живы ли они? Или погибли? У меня много знакомых, но эти двое мне ближе других. Уж не оттого ли, что я люблю их? А способны ли мы еще любить?.. В могилу с собой ничего не возьмешь: ни прошлой жизни, ни мечтаний — ничего. В голове одно-единственное желание — остаться в живых. А зачем? Чтобы увидеть новую жизнь, которая будет лучше прежней. Лучше для всех».

Перед КП командира дивизии стоял капрал, он так внимательно смотрел на северо-запад, где танки рвались к Руану, что даже не заметил появления обер-лейтенанта.

— Полковник у себя?

— Так точно! — Капрал застыл по стойке «смирно».

Дверь бункера со скрипом отворилась. В коридоре царил полумрак. Спускаясь вниз по лестнице, Генгенбах на кого-то наткнулся.

— Бернрайтер? Как вы здесь оказались? — удивился Генгенбах, а про себя подумал: «Ведь это последний артиллерист из моей бывшей шестой батареи. Год назад мы вместе с ним лежали на заболоченном лугу под Ельней. Но и тогда он был для меня чужим».

— Я уже три недели состою при командире. Исполняю обязанности шофера и денщика.

— Вы не слышали, куда делся майор Пфайлер?

Обер-ефрейтор отрицательно покачал головой.

— Наших здесь еще много: гауптвахтмайстер Кемпен и штабсцальмайстер Зомерфельд.

— И что же вы теперь намерены делать?

— Я делаю то, что мне приказывают.

Генгенбах равнодушно кивнул и пошел вниз по лестнице. Одна дверь была полуоткрыта, в помещении горела свеча. «Словно на рождество», — подумал Генгенбах и в тот же миг увидел полковника. Тихая ночь, святая ночь… Не хватало только новогодней елки. Посреди комнаты дощатый стол. На нем карты, испещренные красными и синими стрелками. Тут же офицерский кортик на серебряном поясе. На левой руке полковника кольцо с турмалином. «А у меня и портупеи нет, — мелькнуло у Генгенбаха. — Только автомат, а за голенищами сапог — магазин с патронами. Пистолет в кармане. Вот и все мое имущество».

Щелкнув каблуками, обер-лейтенант доложил:

— Я приказал собрать оставшихся в живых, если таковые найдутся!

— Мой дорогой Генгенбах! — Полковник встал и, протянув руки, пошел навстречу обер-лейтенанту. — Так или иначе, а «шерманы» прорвались севернее нас.

— А вы спокойно сидите здесь?!

— Разумеется. Скоро наши нанесут контрудар.

— Вы так думаете?

Полковник улыбнулся, стараясь, чтобы улыбка получилась доброй.

«Крысы покидают тонущий корабль, — подумал Генгенбах. — А я все еще хочу поднять на нем парус. Нельзя бросаться камнями, когда сидишь под колпаком. Или здесь все не так? Я не желаю больше быть их соучастником, не хочу нести ответственность за их преступления. Полковник решил спасать собственную шкуру». И вдруг Генгенбаха охватила злость: в то время как ребята, получив глупый приказ, гибли под танками, расфуфыренный полковник, надушенный «шанелью», преспокойно сидел в подвале. Какое коварство…

Только дойдя до наружных дверей, Генгенбах вдруг понял, что оставил командира дивизии стоящим посредине комнаты. Было уже темно. Багрянец окрасил края облаков. Американцы и англичане снова обстреливали Руан. На северо-западе стреляли танки.

— Господин обер-лейтенант, — услышал Генгенбах спокойный голос Линдемана. — Мюнхофа и обер-лейтенанта Клазена я уже послал на берег Сены.

— Послал? Обер-лейтенанта?

— Он так измотался.

— А Зеехазе?

— Ему уже лучше.

— Что?! — испуганно воскликнул Генгенбах.

— Когда разорвался снаряд, осколок задел ему голову.

— А где он сейчас?

— Обер-ефрейтор Зеехазе тут! — Из-под фуражки белел свежий бинт.

— Ну, парень, и напугал же ты меня! Ты хоть двигаться-то можешь?

— Да, господин обер-лейтенант.

Когда они спустились к реке, на небе то и дело вспыхивали осветительные ракеты. Доносилось урчание низко летящих самолетов. Бомбы взрывались прямо в реке, поднимая к небу черные фонтаны воды.

Когда на противоположном берегу раздавались взрывы, сопровождаемые яркими вспышками, можно было видеть Мюнхофа, свернувшегося калачиком возле безразличного ко всему Клазена.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил его Генгенбах.

— Уже получше.

— Нам необходимо переправиться на тот берег, но здесь довольно сильное течение.

— Я попытаюсь.

— Можешь и на этом берегу остаться. Все это продлится не более нескольких часов.

— Я приносил присягу.

— Гитлеру?

— Германии.

— Какой Германии? Той, что является концлагерем?

— Почему я должен принимать решение, когда история сама все рассудит?

— У тебя есть шансы и впредь остаться сторонником Гитлера, — пожал плечами Генгенбах.

Подобрали несколько пустых канистр, несколько досок от борта грузовика и соорудили нечто похожее на плотик, который на удивление хорошо держался на воде.

— Жаль, что у нас так мало всякого хлама.

Несмотря на темноту, каждому показалось, что он увидел ехидную усмешку на лице Зеехазе. Обер-ефрейтор стащил с себя сапоги и связал их вместе. Линдеман молча последовал его примеру. Канистры бились друг о друга на неспокойной воде.

— Ложись на плотик, Клазен. Правда, задницу тебе все же придется замочить. Нас снесет по крайней мере метров на двести, как бы мы ни старались, — заметил Генгенбах, стаскивая с себя китель и брюки, которые он закинул на автомат.

Все спустились к воде.

Быстрый поток воды подхватил плотик и понес его по течению. Доски на канистрах ходили ходуном. Клазен лежал пластом. Линдеман и Зеехазе, держась за плотик, боролись с течением. Генгенбах правил, Мюнхоф почти не шевелился.

Черная полоска противоположного берега быстро проплывала мимо. Вдруг темноту ночи разорвала ослепительная вспышка осветительной ракеты. И вмиг заговорили пулеметы. Пули шлепали по воде.

— Клазен, ныряй! — крикнул Генгенбах и с силой оттолкнул плотик от себя.

Все нырнули под воду.

«Это эсэсовцы с берега бьют из пулеметов, — подумал Генгенбах. — Наверное, приняли нас за американских разведчиков».

Ослепительный свет погас. Следующие ракеты взлетали в стороне и уже не освещали смельчаков. К тому же они успели подплыть к зарослям ив и спрятались в их густой тени. Выстрелы остались в стороне.

— Надеюсь, никого не задело?.. — Зеехазе вынырнул возле Генгенбаха.

Линдеман помогал плыть Клазену. Мюнхоф выбивал зубами дробь. Все из последних сил гребли к берегу.

Наконец обер-лейтенанту удалось достичь берега. Их снесло примерно на километр. Все дрожали от холода и нервного напряжения. С трудом натянули сапоги.

Начинало светать. Кругом стояла тишина. Не было видно ни одной живой души.

Клазен едва стоял на ногах, словно пьяный.

— Спасибо тебе, Герхард. Ты мне помог, несмотря на… Я ведь этого не заслужил…

— Я плохим за плохое не расплачиваюсь, старина. — Генгенбах пожал руку Клазену и Мюнхофу. — Возможно, мы еще с вами встретимся в лучшей обстановке. Настанет и такое время…

Он повернулся и прыгнул вниз, зажав автомат в руке. Его цель была ясна: повернуть оружие в другую сторону!

«Клазен, я думаю, извлечет урок из всего этого и примет нужное решение, — размышлял обер-лейтенант. — Я думал, что Мюнхоф потянется за нами, но ошибся. А сам-то я? Чего я, собственно, хочу? Остаться в живых и сделать что-то для того, чтобы приблизить конец войны? Фриц Хельгерт понял необходимость этого год назад. Но я тогда до этого еще не дошел. Сейчас же я это понял. Пройдет некоторое время, и это поймут Клазен и Мюнхоф. А сейчас, если бы я взял их с собой, они оказались бы для меня ненужным балластом».

«Войну уже невозможно выиграть, ее и нельзя было выиграть, — думал в это время вахтмайстер Линдеман. — У меня нет ни малейшего желания воевать дальше. На Генгенбаха можно положиться. Если он ведет меня за собой, к новой жизни, я иду без колебания. Я ни секунды не сомневался в нем, когда освобождал его из-под ареста».

Зеехазе молча шел за Линдеманом и Генгенбахом, размышляя над тем, что несколько месяцев назад он и не подозревал, что цель его жизни может совпасть с целью жизни офицера вермахта. «В принципе у нас одна цель, и не только потому, что нас с ним гнали одни и те же враги. Этот наш союз оправдает себя, обязательно оправдает».

Солнце вот-вот должно было показаться из-за горизонта. Отблески его уже окрасили в золото развалины Руана.

А дальше на востоке лежала их Германия. Длинный и нелегкий путь вел к новой Германии.

Все трое зашагали быстрее.

Дверь камеры открыл негр-сержант, держа в руке скорострельную винтовку. Рядом с ним на всякий случай стоял еще один. Американский капитан встал у стены с револьвером в руке.

— Выходите, ребята! Руки вверх! — крикнул сержант гитлеровцам.

Первым на свет вышел майор Бернарс, подняв вверх почти прямые руки. За ним шел штабсцальмайстер Зомерфельд, поблескивая очками в черепаховой оправе. «Сейчас со мной уже ничего не случится, — думал он, — но горе мне, если бы я попал в плен к красным! Ведь летом сорок третьего года я был под Ярцевом, где Дернберг приказал застрелить семерых ни в чем не повинных людей. А теперь русские разыскивают военных преступников, чтобы отдать их под суд военного трибунала».

Третьим шел гауптвахтмайстер Тони Кемпен, которого беспокоила одна-единственная мысль: четыре года он выполнял обязанности фельдфебеля, не сделав за это время ни одного выстрела. Разве этим он не заслужил лучшего обращения?

За ним не спеша шел обер-ефрейтор Бернрайтер. Увидев перед собой дуло винтовки, он растерянно заморгал глазами. Ему казалось, что перед ним с пистолетом в руке стоит майор Пфайлер и целится в него.

Последним шел полковник фон Венглин. На нем была новая, с иголочки, парадная форма. Солдат-негров он, казалось, не замечал. Для него они не существовали вовсе — в лучшем случае служили фоном того исторического момента, когда он перешел на сторону противника с целью подняться еще выше.

Увидев американского капитана, полковник усмехнулся и, небрежно коснувшись рукой козырька фуражки, сказал:

— Я фюрер действующей на данном участке дивизии. Отведите меня немедленно к вашему командиру.

Капитану было приказано не оказывать помощи гитлеровским офицерам, в крайнем случае разрешалось ответить на их приветствие. Он все же козырнул правой рукой, в которой у него был пистолет. Из сказанного полковником он понял всего три слова: «фюрер», «дивизия» и «командир». Этого для него оказалось вполне достаточно. Капитан приказал обоим сержантам отвести пленных на сборный пункт, а сам повел полковника к командиру.

Морис Сеген покинул Париж в то время, когда французские танки подошли к окраинам. Его повидавший виды за время оккупации мотоцикл ехал с трудом. Вдали виднелись освещенные вечерними лучами солнца Триумфальная арка, Нотр-Дам, а когда Морис отъехал на несколько километров от Сены и оглянулся, то все равно увидел ажурную конструкцию Эйфелевой башни.

Он получил приказ самым кратчайшим путем через район, занятый полуразбитыми гитлеровскими дивизиями, выехать в Руан, чтобы установить там связь с группой немецких патриотов, которые перешли на сторону маки. Задание это было очень важным, но опасным.

В ноябре сорок третьего года Морис находился в Париже, где как раз организовался комитет «Свободная Германия» — для немцев, находящихся в западных странах. В эту организацию вошли патриоты, бывшие сотрудники организации Тодта, и солдаты, которые решили воевать против Гитлера, встав в ряды участников французского движения Сопротивления. С тех пор Морис Сеген осуществлял связь с Фрицем Фаренкрогом, которого комитет направил работать в Нормандию.

Сейчас Морис думал о том, как он встретится с Фрицем.

Сегену казалось, что эта ночь — самая темная и опасная в его жизни. Всюду полуразбитые разрозненные подразделения вермахта.

Чем ближе становился Руан, тем сильнее доносился со стороны города шум боя. Гитлеровские танки пытались сдержать натиск американских танков. Новый мешок в течение двух суток оставался незатянутым, и гитлеровские войска могли из него выйти, но только приходилось бросать тяжелое вооружение. За одиннадцать недель гитлеровцы потеряли в Нормандии две тысячи триста различных боевых машин. На противоположный берег Сены удалось переправить всего лишь какую-то сотню танков и самоходок.

А на советском фронте только за одну неделю, с 11 по 22 августа, гитлеровские войска потеряли тысячу пятьсот семь танков.

Перед восходом солнца Сеген подъехал к Руану. Остановился, спрятал мотоцикл в кустах. Морис очень устал, продрог, проголодался. Ему нужно было добраться до городского собора, построенного в стиле поздней готики. Город представлял собой сплошные развалины. В уцелевших домах и подвалах засели эсэсовцы, вооруженные пулеметами. Местных жителей нигде не было видно. То тут, то там постоянно рвались снаряды.

Морис осторожно стал пробираться к собору. Гитлеровцев поблизости не было. Двери собора оказались закрытыми. Наконец он нашел небольшую дверь сбоку и вошел. В соборе стояла такая тишина, будто и не было войны. Пройдя по узенькому коридорчику, Морис увидел впереди слабый свет. Через секунду он оказался перед старым аббатом в поношенной сутане, с лампой в руке.

— Что вам угодно, сын мой? — спросил аббат голосом, который отнюдь не соответствовал его преклонным годам.

— Собор всегда был местом убежища для тех, кого преследуют, — резко сказал Морис, не спуская изучающего взгляда с неподвижного лица аббата.

— Я и мой дом в вашем распоряжении, — ответил священник после небольшой паузы.

У Мориса словно гора с плеч свалилась.

— В доме святого отца много комнат, — быстро добавил Морис.

Глаза священника оживились, и он ответил:

— Во враче нуждаются не сильные, а больные. — Он протянул Морису руку. — Проходите, проходите, ваш товарищ уже двое суток ждет вас.

— Я с трудом запомнил такой длинный пароль, — признался Сеген.

Аббат усмехнулся:

— Пусть слово господа помогает патриотам.

Подняв лампу вверх, он пошел по коридору. Подойдя к какой-то двери, остановился, прислушался и постучал условным стуком.

Когда дверь открыли, священник с Морисом вошли в келью. Первое, что бросилось Морису в глаза, это Фриц Фаренкрог, стоявший у стены с пистолетом в руке.

— Морис? Тебя я ждал меньше всего! — удивился Фриц, обнимая товарища. — Мы с тобой уже месяца три как не встречались!

— Тебе привет от Фабиана и хорошо знакомого тебе товарища.

— Если понадоблюсь, я всегда к вашим услугам. — Аббат слегка поклонился и вышел. Его шаги гулко зазвучали в коридоре.

— У меня для вас целая куча новостей. Последний раз я радировал из фалезского мешка десять дней назад.

Морис усмехнулся и сказал:

— Знаю. Но сейчас есть вещи и поважнее. Наши связи в настоящее время несколько нарушены, и мы не можем руководить работой некоторых групп.

— Садись, Морис, и рассказывай. Оба сели.

— Фельдмаршал Модель сосредоточивает свои механизированные соединения в районе Суассон, Реймс, Шалон, по-видимому, с целью нанесения флангового удара. Над этим сейчас ломают себе голову другие. На Сомме, особенно возле Амьена, срочно возводится отсечная линия обороны. Это касается и нас.

— Под Амьеном в августе восемнадцатого года французы и англичане осуществили решающий прорыв, не так ли?

— Точно так. Там через Сомму имеется четыре моста, которые мы должны захватить в целости и сохранности.

— Мне все понятно.

— Кроме того, нам известно, что командующий 7-й армией обергруппенфюрер Дитрих собирается устроить, если уже не устроил, в том районе свою штаб-квартиру. Следовательно, нам нужно спешить.

— А где я найду товарищей?

— Я тебя к ним отведу.

29 августа 1944 года СССР высказал готовность принять капитуляцию Финляндии, которую она сама предложила. В июле и августе Советская Армия освободила не только Белоруссию, но и большую часть Литвы, Эстонии и Польши, уничтожив полностью семнадцать гитлеровских дивизий и три бригады. На южном участке Восточного фронта части Советской Армии освободили Украину и Молдавскую ССР. Советские войска вышли к Бухаресту и на границу с Болгарией. Война на Восточном фронте быстро приближалась к развязке.

29 августа части 7-го корпуса США из района Мелена, что юго-восточнее Парижа, предприняли наступление в северном направлении на Суассон, а 30-й британский корпус из района Вернона, что северо-западнее столицы, продвигался на Амьен.

Когда 30 августа пал Руан, танки 11-й британской танковой дивизии, преодолев незначительное сопротивление противника, к полудню находились в семидесяти километрах от многострадального Амьена, который был безжалостно разрушен еще в годы первой мировой войны, да и сейчас довольно сильно пострадал.

Морис Сеген чувствовал себя несколько неудобно в форме обер-ефрейтора вермахта. Он улыбнулся Фрицу Фаренкрогу, который надел мундир майора. За два дня не без помощи аббата Фриц достал несколько пропусков, солдатских книжек и прочих справок. В ночь на 29-е они сердечно распрощались со священником и тронулись в путь. Фаренкрог выбирал только полевые дороги. Перед ним и рядом с ним по дорогам и без дорог текли по направлению к Сомме остатки 7-й армии. Позади образовалась своеобразная пустота, в которую рвались английские танки. Город, занятый немногочисленными частями вермахта, отнюдь не походил на центр хорошо организованной обороны.

— Морис, нам придется расстаться часа на два. Я попытаюсь разыскать штаб Дитриха, а ты ищи руководство нашей организации. В два часа дня встречаемся в восточном крыле собора. Если кто-нибудь из нас запоздает, встреча переносится на час позже.

Морис довольно быстро разыскал руководителя группы Сопротивления и обменялся с ним информацией. Выяснилось, что все четыре моста через Сомму были подготовлены гитлеровцами к взрыву и охраняются денно и нощно. Гитлеровское командование рассчитывало взорвать эти мосты и тем самым приостановить продвижение английских и американских войск к границам рейха. О том, где располагается штаб Дитриха, узнать не удалось.

— У нас слишком мало людей, чтобы мы могли силой помешать взрыву мостов, — высказал свое предположение командир группы.

— А сколько вас всего?

— Около тридцати человек.

— А как же можно воспрепятствовать взрыву без применения силы? Выкопать взрывчатку? Перерезать бикфордовы шнуры? — спросил Морис.

— Не думаю, чтобы нам удалось подойти к мостам.

— А если в гитлеровской форме?

— Но ведь никто из нас не говорит хорошо по-немецки.

— А наши немецкие друзья? — нетерпеливо спросил Морис.

— Они находятся на другом участке.

— Ты захватил карту, на которой нанесены гитлеровские посты, места заложения взрывчатки и тому подобное?

Командир группы вытащил листок, испещренный какими-то значками и надписями. Морис стал внимательно изучать листок, делая у себя в блокноте небольшие заметки. Затем все вместе обсудили план действия, уточнили место встречи и время.

— А Гастон вовремя появится на мосту?

Командир кивнул. Попрощавшись, Морис направился в собор.

Фаренкрог вернулся только в 3 часа. Оба выехали из города и направились в сторону Пуа. Время от времени они уточняли свой маршрут по карте.

— Морис, я знаю, где засел Дитрих. Отсюда до него километра три. Я весь город исходил вдоль и поперек, пока не повстречал одного полицейского, который и навел меня на верный путь.

— Одного знания места штаб-квартиры Дитриха нам мало, людей-то у нас не хватает. Так что нечего и пытаться.

— А если это сделают англичане?

— Они об этом ничего не знают.

— Значит, нужно будет проинформировать их, — заметил Фаренкрог.

— Это должен сделать француз, который проберется через линию фронта к англичанам. Ну, чего мы еще тянем?

— Мосты для нас сейчас намного важнее, чем любой эсэсовский генерал. Ты, Морис, должен остаться здесь.

Морису пришлось еще раз встретиться с руководителем местной организации ФФИ. Еще до темноты два опытных французских партизана тронулись в путь, и в полночь они уже оказались в штабе английской дивизии.

Ночью Морис и Гастон по трубе газопровода пролезли к основной опоре моста и обезвредили заряд.

— Ну, Морис, вы это виртуозно сделали! — похвалил их Фаренкрог, когда они снова встретились. — Хорошо, если бы ребята из другой группы тоже так отличились!

Сделав большой крюк, они проехали по городу и примкнули к хвосту колонны отступающих гитлеровских частей. Однако некоторые роты не отступали, а выдвигались на позицию, расположенную по берегу реки. По дороге Фаренкрог нацепил себе еще одну звездочку и превратился, таким образом, в обер-лейтенанта. Морис еще раз проверил немецкие автоматы, которыми они вооружились.

— Надеюсь, они нас не подведут в бою, — сказал он.

Остановились неподалеку от пулеметного гнезда, в котором размещалась охрана второго моста.

Колонна, идущая вдоль берега реки, свернула на мост. Машины ехали с соблюдением правил светомаскировки, освещая себе путь лишь одними затемненными подфарниками.

— Нам лишние свидетели не нужны, — сказал Морис и предложил переждать, пока колонна проедет.

Время тянулось мучительно медленно, но вот и последние машины исчезли среди городских развалин. Последним через мост проехал танк. Прогрохотав по мостовой, он остановился где-то в темноте.

— Теперь пошли, — предложил Морис. Он шел первым, остальные за ним.

Подошли к часовому, который хотел было отдать рапорт, но Фаренкрог махнул ему рукой и отворил дверь в опорный пункт. В помещении было полутемно от табачного дыма. На нарах лежали фельдфебель и ефрейтор. Заметив вошедшего офицера, оба проворно вскочили.

— Пост по охране моста… — начал было фельдфебель.

— Спасибо. Когда вы в последний раз проверяли минирование моста?

— Вчера утром, господин обер-лейтенант.

— Ну и…

— Все в полном порядке.

— Вы знакомы с инструкцией?

— Так точно, господин обер-лейтенант.

— Я хочу посмотреть заряды. Поторапливайтесь! — приказал Фаренкрог.

Фельдфебель и ефрейтор застегнули портупеи и надели каски.

— Я не намерен ждать, пока вы тут будете прихорашиваться!

Подрывная машинка стояла возле стены.

— Как проложены провода?

Фельдфебель показал рукой в сторону берега.

— Вон оттуда протянуты к опорам моста. — Фельдфебель успел сделать всего несколько шагов, как за его спиной раздался негромкий, но решительный окрик:

— Руки вверх!

Трое гитлеровцев замерли как парализованные. Морис стоял с автоматом наготове, а Фаренкрог сорвал у часового карабин с плеча.

— Вперед! — Морис автоматом ткнул в сторону берега.

Фельдфебель послушно пошел к берегу.

Фаренкрог хотел разрезать провод, бежавший к заминированным опорам моста, но ему не удалось. Тогда он швырнул далеко в воду подрывную машинку. Вбежав в помещение для охраны, он забрал два пистолета и вышел на берег.

И вдруг словно из-под земли перед ним выросла фигура Гастона, а за ним еще одного товарища. Взяв в руки провод, оба стали спускаться к воде.

Прошло несколько тревожных минут, прежде чем Морис и Гастон вернулись.

— Эти гитлеровцы теперь нам уже не помешают, — заметил Морис.

— А ты уверен, что здесь ничего не произойдет?

— Произойти здесь многое произойдет, но этот мост ни в коем случае на воздух не взлетит.

— Мы еще встретимся! — И, улыбнувшись, Гастон исчез в темноте.

Месяц прочертил на темной воде золотую полоску.

— Скоро совсем стемнеет, — заметил Фаренкрог, словно разочарованный тем, что все идет так гладко и только потому, что на плечах у него серебряные офицерские погоны, которые заставляют всех, кто рангом ниже, беспрекословно подчиняться ему.

Руководитель группы казался раздраженным.

— Мы потеряли целый час дорогого времени, — проворчал он. — А с южного моста все еще нет никаких вестей. Боюсь, как бы там не случилось чего.

— А как обстоят дела с главным мостом? — поинтересовался Морис.

— Возле него совершенно неожиданно оборудуют позицию для противотанковых пушек. Пехотинцы отрывают гнезда для пулеметных расчетов и укрытия для артиллеристов.

— А где твои люди?

— Я их разослал во все стороны.

Патриоты сверили часы. Фаренкрог сел за руль.

— Как тихо! — Фаренкрог прислушался. — Мне кажется, что я слышу лязг гусениц.

— Это эсэсовцы выводят танки на позиции, — объяснил ему Морис. — У меня какое-то нехорошее предчувствие.

— Ты думаешь, что охрана моста не так уж глупа, как бы нам хотелось?

— Это во-первых, а во-вторых, скоро начнет светать, и, в-третьих, наши товарищи не имеют никакого опыта в ведении открытого боя.

Впереди показался мост.

— Я думаю, что тебе лучше остаться у машины, Морис, — предложил Фаренкрог.

— Я предпочел бы сопровождать тебя.

— Дай-ка мне автомат.

Недалеко от патриотов прошло несколько гитлеровцев. Один из них, капитан по званию, увидев Фаренкрога, сказал:

— Осторожно, господин обер-лейтенант, справа от дороги противотанковые пушки.

— Благодарю вас, господин капитан, я уже видел.

Фаренкрог осторожно объехал позицию артиллеристов и остановился метрах в двухстах от нее. Выйдя из машины, он оглянулся: артиллеристы, по-видимому, заканчивали оборудовать свои ОП.

Краешек неба на востоке чуть заметно начал алеть.

Фаренкрог как ни в чем не бывало сделал знак Морису и стал спускаться к берегу реки. Недалеко от моста он увидел какое-то светлое пятно. Видимо, это была палатка минеров. Берег был занят гитлеровскими солдатами. Фаренкрог снова остановился и прислушался: не было сомнения, что он ясно слышит грохот танков с противоположного берега. И это должны быть английские танки. Фриц понимал, что через какие-нибудь несколько минут это станет ясно немцам и они в тот же миг взорвут мост.

Фаренкрог остановился возле указателя, на котором было написано: «Рота Папендика». Снять охрану моста здесь нечего было и думать. Достаточно было одного крика или одного-единственного выстрела, как их сразу же схватили бы. Вот когда Фриц пожалел, что не послушался Мориса и оставил его возле машины.

Рассвело настолько, что хорошо было видно шагов на пятнадцать. Нужно было что-то срочно решать.

В этот момент с противоположного берега раздались два выстрела. Ветер донес грохот танков. В окопах гитлеровцев началось некоторое оживление. Прозвучал сигнал боевой тревоги. И тут же заговорили гитлеровские автоматы. Захлопали сухие выстрелы из карабинов, затараторил пулемет. С другого берега ответили огнем.

Фаренкрог бросился на землю. В голове судорожно билась мысль: «А как же мост?» С высокого берега начали ухать противотанковые пушки. Французы ворвались на позиции гитлеровцев, началась рукопашная схватка. Гитлеровский капитан-артиллерист помчался к окопчику, в котором располагалась охрана моста.

«Сейчас он прикажет взорвать мост!» — мелькнуло у Фаренкрога, и он инстинктивно схватился за автомат.

Капитан исчез в палатке минеров. Тем временем французские патриоты атаковали позицию гитлеровской артиллерии. Бой был в самом разгаре.

Не обращая внимания на стрельбу, Фаренкрог бросился к палатке минеров, с ходу стреляя по ней из автомата. До палатки было не более двухсот метров, но они казались безумно длинными. Вдруг Фриц почувствовал, как что-то слегка ударило его в предплечье. И в этот момент взрыв огромной силы потряс все вокруг. В воздух взлетели обломки кирпича, бетона, железа и целая лавина земли. Все это посыпалось на головы живых и мертвых, и гитлеровцев, и патриотов. От палатки не осталось и следа.

На том берегу показались английские танки. После не скольких выстрелов танков оставшиеся в живых гитлеровцы сломя голову бросились бежать. Первые «кромвели» по уцелевшему южному мосту ворвались в город. Оборонительный рубеж гитлеровцев на Сомме был прорван.

Штурмовой отряд англичан старался во что бы то ни стало прорваться к штабу 7-й гитлеровской армии. Обер-группенфюрер Дитрих в этот момент получил срочный приказ из ставки, в котором ему предписывалось немедленно передать командование обороной на Сомме генералу танковых войск Эбербаху.

Дитриху удалось бежать. Генерал Эбербах тоже пытался бежать на своем «фольксвагене», но был взят в плен. В другом трофейном автомобиле англичане нашли карту, на которую была нанесена вся обстановка. По трем неразрушенным мостам танковые колонны англичан въехали в город и двинулись дальше в направлении Амьена.

…Фриц Фаренкрог пришел в себя и, ощупав голову, встал. Левая рука болела.

К Фрицу подошел Морис, сказал:

— Фриц, дружище…

— А как мост?..

— Все, что от тебя зависело, ты выполнил. Больше ничего нельзя было сделать. — Морис расстегнул китель Фрица, чтобы посмотреть, куда он ранен.

— Не опасно, кость не задета, — сказал командир группы и, достав пакет, начал бинтовать Фрицу руку.

Гастон галантно протянул раненому бутылку с вином.

Фаренкрог взял бутылку и вслух прочел?

— Бургундское. Резерв командира.

Все громко засмеялись.

— А наша машина, Морис? — спросил Фриц.

— Цела.

— Мне нужно связаться с командиром.

— Это в твоем-то состоянии?

— Это очень важно. Нашу основную задачу мы еще не выполнили до конца. Нам нужно продолжать работать среди немецких солдат.

— Быстрый прорыв линии обороны на Сомме несколько приблизил конец войны, и ты, Фриц, и твои товарищи из Национального комитета «Свободная Германия» принимали в этом самое активное участие. Мы с вами еще увидимся! Желаю вам успехов в завоевании власти на собственной земле, в Германии…

Фриц осторожно поправил китель и сказал:

— Это будет задача потруднее, Морис.

Морис проводил его до машины. Сев за руль, Фаренкрог поднял правую руку с крепко сжатым кулаком вверх, приветствуя своих французских друзей:

— Мерси, камарад!

Морис тоже сжал руку в кулак и поднял ее над головой, приветствуя отважного немецкого друга:

— Рот фронт, геноссе!

Content

Мерси, камарад!

Книга первая ОПЕРАЦИЯ «ОВЕРЛОРД»

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Книга вторая ФАЛЕЗСКИЙ МЕШОК

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ