Кен Фоллетт

Скандал с Модильяни

Бумажные деньги

© Ken Follett, 1976, 1977

© Перевод. И.Л. Моничев, 2015

© Издание на русском языке AST Publishers, 2016

Скандал с Модильяни

Предисловие автора

В современном остросюжетном романе герой, как правило, спасает мир. В традиционных приключенческих историях все куда скромнее: основной персонаж спасает собственную жизнь и, возможно, жизнь верного друга или отважной девушки. В еще менее сенсационных произведениях – незамысловатых, но добротно написанных повествованиях, которые составляли основу читательской диеты более чем столетие, – ставки могут быть даже ниже, хотя все равно только собственные усилия героя, его борьба, его решения самым драматическим образом определяют в итоге судьбу этого человека.

Я же никогда не верил, что подлинная жизнь устроена именно так. В реальности совершенно неподконтрольные обстоятельства определяют, жить нам или умереть, станем мы счастливее или несчастнее, приобретем богатство или ввергнемся в нищету. Простые примеры: большинство состоятельных людей попросту унаследовали большие деньги. Большинству из тех, кто хорошо питается, всего лишь повезло родиться в развитой стране. Большинство счастливых воспитывались в любящих семьях, а большинству горемык достались не вполне нормальные родители.

При этом я не отношусь к числу фаталистов, не верю, что все в жизни зависит от слепого случая. Мы не контролируем свои судьбы, как шахматист по собственной воле передвигает фигуры на доске, но жизнь и не игра в рулетку. Реальность сложнее. Механизмы, управление которыми для нас недостижимо – а зачастую и непостижимо, – руководят судьбой личности, хотя и наши решения, конечно же, имеют последствия, пусть не всегда именно те, каких мы ожидали.

Создавая «Скандал с Модильяни», я предпринял попытку написать новый тип романа, где сумел бы отразить нюансы подчинения индивидуальной свободы более мощным процессам. Этот амбициозный проект мне не удался. Вероятно, такой роман и не может быть написан: если Жизнь не зависит от личного выбора, то, по всей видимости, Литература зависит от него.

В итоге из-под моего пера вышел вполне жизнерадостный детектив, где разнообразные персонажи, в основном молодые люди, совершают проделки, ни одна из которых не приводит к предсказуемому итогу. Критики хвалили его, называя сюжет живым, энергичным, легким, ясным, занимательным, легким (еще раз), захватывающим. Меня разочаровало, что они не заметили изначальную серьезность моих намерений.

Но я больше не считаю книгу своей неудачей. Она захватывающе легка, но это не делает ее хуже. А тот факт, что она настолько отличается от задуманного мной произведения, не должен удивлять меня. В конце концов, он лишь доказывает правоту моей точки зрения.

Кен Фоллетт, 1985 г.

Часть первая

Грунтовка холста

искусстве не женятся. Им овладевают насильно.

На Эдгар Дега, художник-импрессионист

Глава первая

Пекарь провел по черным усам покрытым слоем муки пальцем, сделав их седыми, и невзначай внешне состарил себя лет на десять. Полки и стеллажи вокруг него были заняты удлиненными батонами свежего хрустящего хлеба, наполняя ноздри знакомым запахом, а грудь – тихой гордостью и удовлетворением. Этим утром он выпек уже вторую партию. Дела шли бойко, поскольку держалась хорошая погода. Немного солнца, и ты всегда можешь рассчитывать, что оно выманит парижских домохозяек из своих гнездышек на улицы города для покупки добротно испеченного хлеба.

Он посмотрел через витрину булочной, прищурив глаза от яркого света, бившего в стекло. Улицу пересекала хорошенькая девушка. Хозяин прислушался и уловил звук голоса жены в задней части дома, на повышенных тонах спорившей с их наемным работником. Ссора продлится несколько минут, так получалось всегда. Удостоверившись в безопасности, булочник позволил себе похотливо рассмотреть девушку.

На ней было легкое летнее платье без рукавов. По мнению пекаря, оно выглядело дорогим, хотя он не считал себя докой по этой части. Нижняя кромка расклешенного подола грациозно покачивалась выше коленей, подчеркивая стройность ее ничем не прикрытых ножек, обещая мимолетный взгляд на соблазнительное женское нижнее белье, но никогда не позволяя надеждам сбыться.

Слишком худощава, решил булочник, когда она приблизилась. И груди маловаты – они даже не подпрыгивали в такт ее широким и уверенным шагам. Двадцать лет совместной жизни с Жанной-Мари не отбили у хозяина булочной пристрастия к пышным, пусть и чуть обвисшим формам.

Девушка вошла в магазин, и булочник разглядел теперь, что она далеко не красавица. Лицо чересчур удлиненное и тонкое, ротик маленький и лишенный пикантности, со слегка выступающими вперед верхними зубами. У нее были русые волосы, немного выгоревшие на солнце.

Она выбрала на полке батон, проверила хруст корочки чуткими пальцами и удовлетворенно кивнула. Не красотка, но определенно вызывает вожделение, подумал пекарь.

Ее кожа казалась мягкой и нежной. Но именно манера держать себя приковывала внимание мужчин, заставляла оборачиваться вслед. Уверенная и хладнокровная, она сообщала миру: эта девушка делает только то, чего хочет сама, и ничего другого. Хозяин булочной сказал себе, что не стоит искать другого определения. Девушка была сексуально привлекательна. Вот это в самую точку.

Он поиграл плечами, чтобы освободить рубашку, прилипшую к пропотевшей спине.

– Тепло сегодня, не правда ли? – произнес он.

Девушка достала из кошелька монеты и заплатила за хлеб. В ответ на его реплику улыбнулась и вдруг оказалась действительно красивой.

– Солнце! Обожаю его, – сказала она, защелкнула кошелек и открыла дверь. – Спасибо! – бросила через плечо, выходя на улицу.

В ее французском языке звучал чуть заметный иностранный акцент. Английский, как показалось булочнику. Но, возможно, он только вообразил себе это, глядя на цвет ее лица. Он продолжал смотреть на ее попку, когда она снова пересекала улицу, завороженный движениями ягодиц, заметными даже под хлопком платья. Она, должно быть, возвращалась в квартиру какого-нибудь молодого патлатого музыканта, продолжавшего валяться в постели после бурно проведенной ночки.

Пронзительный голос Жанны-Мари раздался ближе, разбив вдребезги все фантазии мужа. Тот тяжело вздохнул и бросил полученные от девушки монеты в одно из отделений кассового аппарата.

Ди Слейн улыбалась, удаляясь от булочной по тротуару. Легенды подтверждались: французские мужчины чувственнее англичан. Взгляд пекаря почти не скрывал сладострастия, а затем глаза оценивающе впились ей пониже спины. Английский булочник лишь мельком бы посмотрел из-за стекол очков на ее грудь.

Она чуть откинула голову назад, убрав пряди волос за уши, чтобы позволить горячим солнечным лучам беспрепятственно падать на лицо. Все чудесно! Эта жизнь, это парижское лето. Никакой учебы, никаких экзаменов, никаких сочинений, никаких лекций.

Спать с Майком, поздно просыпаться, проводить дни за книгами, которые давно хотела прочитать, или среди картин, особенно ей нравившихся, а вечером встречаться с интересными, эксцентричными людьми.

Скоро все должно кончиться. Еще немного, и ей предстояло принять решение, что делать со своей будущей жизнью. А пока она находилась в состоянии неопределенности, просто наслаждалась жизнью по своему вкусу, не имея перед собой четкой цели, которая бы диктовала, как ей следует проводить каждую минуту.

Она свернула за угол и вошла в небольшой, непритязательный с виду многоквартирный жилой дом. Когда она миновала кабинку с крохотным окошком, оттуда донесся тонкий голосок консьержки:

– Мадмуазель!

Седовласая женщина отчетливо делила свое обращение по слогам, ухитряясь придать ему чуть обвинительный оттенок, как бы подчеркивая тот скандальный факт, что Ди не состояла в браке с мужчиной, снимавшим здесь квартиру. Ди снова улыбнулась. Парижский роман не был бы совершенен без фигуры не одобряющей его консьержки.

– Телеграмма, – сказала женщина.

Она положила конверт на полку под окошком и пропала в полумраке своей пропахшей кошками конуры, словно торопилась отстраниться целиком и полностью от аморальных юных девиц и получаемых ими телеграмм.

Ди схватила конверт и взбежала по ступенькам лестницы. Послание было адресовано ей, и она заранее знала его содержание.

Ди вошла в квартиру, где положила батон и телеграмму на стол в тесноватой кухне. Засыпала зерна в кофемолку и включила ее нажатием кнопки. Машина шумно заскрежетала, превращая в порошок коричнево-черные зерна.

Словно в ответ, донесся чуть завывающий звук электробритвы Майка. Порой только многообещающим запахом кофе и можно было выманить его из постели. Ди заварила полный кофейник и нарезала свежий хлеб.

Квартира Майка была малогабаритной и обставленной старой мебелью в неопределенном стиле. Если бы ему хотелось чего-то более просторного, он смог бы, несомненно, это себе позволить. Но Ди настояла, чтобы они держались подальше от отелей и фешенебельных кварталов. Ей хотелось провести лето среди французов, а не в окружении космополитической толпы вечных скитальцев на реактивных самолетах, и она добилась своего.

Жужжание бритвы оборвалось, и Ди налила кофе в две чашки.

Майк вошел в тот момент, когда она ставила чашки на круглый деревянный столик. На нем были полинявшие, все в заплатках джинсы «ливайз», а верхняя пуговица синей хлопчатобумажной рубашки была расстегнута, обнажая полоску черных волос на груди и медальон на короткой серебряной цепочке.

– Доброе утро, милая, – сказал он, обогнул стол и поцеловал ее. Она обняла его, прижавшись, и страстно ответила на поцелуй. – Ничего себе! Это было сильно для столь раннего часа, – заметил он, расплывшись в широкой калифорнийской улыбке, и сел.

Ди смотрела на мужчину, благодарно потягивавшего сваренный ею кофе, и раздумывала, хотела бы она провести с ним всю свою жизнь или нет. Их связь длилась уже год, и она начала постепенно привыкать к нему. Ей нравились его цинизм, его чувство юмора, его лихой, с намеком на пиратский, стиль поведения. Их обоих интересовало искусство, и интерес доходил почти до одержимости, хотя его больше увлекала возможность делать на этом деньги, в то время как ее поглощали сложности и детали процесса творчества. Они возбуждали друг друга – в постели и вне ее, – став прекрасной парой.

Он поднялся, налил еще кофе и раскурил сигареты для них обоих.

– Ты необычно тиха, – сказал он своим басовитым голосом с американским прононсом. – Постоянно думаешь о своих результатах? Пора бы им уже прислать их тебе.

– Они как раз пришли сегодня, – ответила она. – Я лишь оттягивала момент вскрытия телеграммы.

– Что? Так зачем медлить? Давай же, мне не терпится узнать о твоих успехах.

– Хорошо. – Она взяла конверт и снова уселась, потом развернула единственный листок тонкой бумаги, просмотрела и подняла взгляд на Майка, широко улыбнувшись.

– Боже мой, я получила круглые пятерки, – сказала она.

Он в волнении вскочил на ноги.

– Ур-ра! – вскричал он с восторгом. – Я так и знал! Ты – гениальна! – И он начал подвывать мелодию, быстро имитируя танец в стиле кантри с Дикого Запада, с воплями «Йя-ху-у!», с подражанием звукам стальных струн гитары, кружась по кухне с воображаемой партнершей.

Ди не могла сдержать смеха.

– Ты самый юный и легкомысленный тридцатидевятилетний мужчина, какого я только встречала в жизни, – выдохнула она.

Майк поклонился в ответ на воображаемые аплодисменты и сел за стол.

– Итак? – спросил он. – Что сие означает? Я имею в виду для твоего будущего?

Ди снова стала очень серьезной.

– Это значит, что пора браться за докторскую по философии.

– Как, еще одна ученая степень? Ты ведь уже бакалавр истории искусств и в придачу имеешь диплом знатока живописи. Не пора ли перестать быть профессиональной студенткой?

– А зачем? Учеба приносит мне удовольствие, и если они готовы оплачивать мне занятия до конца жизни, то почему бы не воспользоваться возможностью?

– Но тебе платят совсем немного.

– Что верно, то верно. – Ди выглядела задумчивой. – А мне, конечно, хотелось бы на чем-то сделать себе солидное состояние. Но у меня впереди очень много времени. Я всего-то двадцати пяти лет от роду.

Майк потянулся через стол и взялся за ее руку.

– Почему бы тебе не поработать на меня? Я стану платить тебе большие деньги – те, которых ты действительно стоишь.

Она помотала головой.

– Не хочу въехать в рай на твоих плечах. Мне надо всего добиться самой.

– А по-моему, ты кое-где с удовольствием на мне катаешься, – ухмыльнулся он.

Она бросила на него притворно косой взгляд, но потом согласилась:

– Я это дело еще как люблю! – сказала она, подражая его акценту, однако сразу же отняла руку. – Но все же я напишу диссертацию. А если она удостоится публикации, срублю на этом приличных деньжат.

– На какую тему?

– Ну, у меня есть пара идей. Наиболее многообещающе выглядит тема взаимосвязи творчества и наркотиков.

– Отличная дань современной моде!

– И тем не менее оригинальная. Думаю, удастся показать, что злоупотребление дурманом полезно для искусства, но губительно для художников.

– Превосходный парадокс. Где начнешь работу?

– Здесь. В Париже. Местное артистическое сообщество начало курить травку еще в первые два десятилетия XX века. Только называли они ее гашишем.

Майк кивнул.

– Не откажешься от небольшой помощи с моей стороны, чтобы было от чего оттолкнуться?

Ди потянулась к пачке сигарет и достала себе одну.

– Конечно, не откажусь, – сказала она.

Он дал ей прикурить от своей зажигалки.

– Есть один старик, с которым тебе просто необходимо пообщаться. Он дружил с добрым десятком выдающихся мастеров, живших здесь еще перед Первой мировой войной. Пару раз он наводил меня на след очень хороших картин. От его деятельности тогда слегка разило криминалом. Он, например, поставлял проституток в качестве натурщиц – хотя и для других услуг тоже, – молодым живописцам. Теперь сильно одряхлел. Ему, вероятно, уже за девяносто. Но память его не подводит.

В крошечной гостиной, одновременно служившей спальней, стоял не слишком приятный запах. Вонь из расположенной на первом этаже рыбной лавки проникала повсюду, сочась сквозь ничем не покрытые доски пола, впитываясь в побитую старую мебель, в простыни односпальной кровати в углу, в выцветшие портьеры на единственном небольшом окне. И дым трубки старика не перебивал рыбных запахов, но лишь подчеркивал унылую атмосферу комнаты, где слишком редко делали уборку.

Зато по стенам висели полотна постимпрессионистов, стоившие целого состояния.

– Все это подношения от самих художников, – небрежно пояснил старик. Ди пришлось напрягаться, чтобы понимать его тяжелый парижский диалект. – Им вечно не хватало денег, чтобы заплатить долги. И я охотно брал картины, зная, что наличных у них не будет никогда. Но в то время я еще не любил всю эту живопись. Только теперь, понимая, почему они писали именно так, мне стали нравиться их работы. К тому же каждая пробуждает воспоминания.

Этот человек был уже совершенно лыс, а кожа на лице побледнела и обвисла. Низкорослый, он передвигался с трудом, но его маленькие черные глазки порой вспыхивали искренним энтузиазмом. Ему придало сил общение с этой миленькой англичанкой, хорошо говорившей по-французски, а улыбавшейся ему так, словно он снова был молод и хорош собой.

– Вас не слишком часто беспокоят желающие приобрести ваши холсты? – спросила Ди.

– Больше не беспокоят вообще. Но я сам одалживаю картины на время за определенную плату. – В его глазах промелькнули плутовские искры. – Так я могу покупать необходимый мне табачок, – добавил он, воздевая трубку вверх, как бокал, чтобы произнести тост.

Только после этой реплики Ди поняла, какой запах ощущался наряду с обычным табачным: хозяин курил смесь с марихуаной. Она кивнула с видом знатока вопроса.

– Не желаете попробовать? У меня есть все для этого, – предложил он.

– Спасибо, не откажусь.

Он передал ей жестянку с табаком, лист сигаретной бумаги и небольшой кубик смолы. Ди принялась скручивать для себя косячок.

– Ох уж эти молодые девушки! – умиленно произнес старик. – На самом деле наркотики для вас вредны, конечно же. Не надо бы мне соблазнять неискушенных. Сам я курил это всю сознательную жизнь, и мне уже поздно что-то менять.

– И тем не менее вам наркотики не помешали прожить долго, – заметила Ди.

– Ваша правда. Мне в этом году стукнет восемьдесят девять, если не ошибаюсь. И семьдесят лет я курил свой особый табачок каждый божий день, если исключить срок в тюрьме, разумеется.

Ди облизала край пропитавшейся смолой бумаги и закончила трудиться над самокруткой. Прикурила от маленькой позолоченной зажигалки, вдохнула дым.

– Художники употребляли тогда гашиш в больших количествах? – спросила она.

– О, да. Я сколотил на нем огромные деньги. Некоторые тратили на него все до последнего гроша. Дедо[1] страдал от этого больше всех, – добавил он с отстраненной улыбкой и бросил взгляд на карандашный набросок на стене, с виду поспешно выполненную зарисовку женской головки – овал лица и удлиненный тонкий нос.

Ди разглядела подпись под скетчем.

– Модильяни?

– Да. – Глаза старика видели сейчас только прошлое, и разговаривал он будто бы с самим собой. – Он всегда носил коричневый вельветовый пиджак и большую фетровую шляпу с обвисшими полями. Любил говаривать, что искусство должно оказывать на людей воздействие, подобное гашишу: открывать им красоту, ту красоту, которую они обычно не умеют разглядеть. А еще он много пил, чтобы видеть уродливость вещей. Но любил он только гашиш. Грустно было слышать его размышления на эту тему. Насколько я знаю, его воспитывали в строгости. Кроме того, он отличался хрупким здоровьем, и его тревожило употребление наркотиков. Тревожило, но не мешало ими пользоваться до самозабвения.

Старик улыбнулся и закивал, словно хотел показать, что согласен с подсказанным памятью.

– Жил он тогда на Импасс Фальгьер. Был так беден, что довел себя до полного истощения. Помню, он однажды забрел в египетские залы Лувра и вернулся, заявив, что больше во всем музее и смотреть не на что! – Старик весело рассмеялся. – Хотя всегда был преисполнен меланхолии, – добавил он уже снова серьезным тоном. – Вечно носил с собой в кармане томик «Песен Мальдорора» и мог наизусть цитировать множество других стихов французских поэтов. Конец жизни Модильяни пришелся на расцвет кубизма. Возможно, именно кубизм и доконал его.

Ди заговорила тихо и мягко, чтобы направить ход мыслей старика в нужное русло, не нарушая плавности их течения.

– Дедо когда-нибудь творил, будучи под кайфом?

Ее собеседник чуть слышно рассмеялся.

– О, да, – ответил он. – Под воздействием наркотиков он работал очень быстро, непрерывно выкрикивая, что это станет его шедевром, его самым великим произведением, и теперь весь Париж увидит, какой должна быть настоящая живопись. Он выбирал ярчайшие из красок, буквально швыряя их на холст. Друзья внушали ему, что так работать бессмысленно, бесполезно, ужасно, а он тогда посылал их к дьяволу: они казались ему слишком невежественными для понимания, как именно создается искусство двадцатого столетия. Позже, придя в себя и успокоившись, он с ними соглашался, забрасывая полотно в угол. – Старик посасывал мундштук трубки, заметил, что она погасла, и потянулся за спичками. Чары были разрушены.

Ди склонилась вперед на жестком стуле с высокой спинкой, забыв о косяке у себя между пальцами. В ее голосе слышалось с трудом сдерживаемое возбуждение.

– И куда же делись все эти холсты? – спросила она.

Старик вновь прикурил трубку и уселся поудобнее, ритмично втягивая дым и выдыхая его. И это регулярное всасывание и шумный выдох, всасывание и снова шумный выдох постепенно вернули его в мир грез о прошлом.

– Бедняга Дедо, – сказал он. – Ему нечем стало платить за квартиру. Некуда было податься. Домовладелец дал ему двадцать четыре часа, чтобы освободить помещение. Дедо пытался продавать картины, но те немногие, кто понимал тогда, насколько они хороши, имели чуть ли не меньше денег, чем он. Ему пришлось перебраться к другому художнику. Не помню, к кому именно, но там едва хватало места для самого Дедо, не говоря уже о его произведениях. Те картины, которые все же ему нравились, он отдал на хранение близким друзьям. А остальное… – Старик захрипел, словно воспоминание вызвало приступ боли. – Как сейчас вижу: он бросает их в тачку и толкает ее вниз по улице. Находит пустырь, сваливает в центре и поджигает. «А что еще мне остается с ними делать?» – только и твердил он. Я, наверное, мог бы ссудить его деньгами, но он уже был всем должен большие суммы. Однако когда я увидел, как горят его картины, то пожалел, что не вмешался вовремя. Видите ли, я никогда не был святым. Ни в молодости, ни тем более в старости.

– И все полотна, созданные под воздействием гашиша, сгорели в том костре? – Голос Ди перешел почти в шепот.

– Да, – ответил старик. – Практически все.

– Практически? То есть что-то он пощадил?

– Нет, сам он не пощадил ничего. Но кое-что раздал разным людям. Я уже и забыл, кому, но разговор с вами возродил воспоминания. Был вот один священник в его родном городе, который коллекционировал восточные ковры. Не помню, в чем заключалась причина его интереса. То ли из-за их целебных свойств, то ли он считал их предметами высокой духовности. Что-то в этом роде. На исповеди Дедо признался ему в пагубных пристрастиях и получил отпущение грехов. А потом святой отец захотел увидеть, что у него получалось под воздействием гашиша. Дедо послал ему картину, но только одну, насколько я помню.

Самокрутка обожгла Ди пальцы, и она бросила ее в пепельницу. Старик вновь раскурил погасшую трубку, а Ди поднялась.

– Спасибо вам за согласие побеседовать со мной, – сказала она.

– М-м-м… – Сознание этого человек еще не до конца вернулось из прошлого. – Надеюсь, наш разговор поможет вам в работе над диссертацией.

– Разумеется, поможет, – отозвалась Ди. Затем под воздействием секундного порыва она склонилась над креслом хозяина и поцеловала его в лысую макушку. – Вы были очень добры.

Его тусклые глаза снова живо блеснули.

– Много воды утекло с тех пор, как хорошенькая девушка в последний раз поцеловала меня.

– Из всего, что вы мне сказали, только это кажется мне неправдоподобным. – Она еще раз улыбнулась и вышла из двери его квартиры.

Оказавшись на улице, она с трудом сдерживала радость. Какой прорыв! А ведь семестр даже еще не начался! Она сгорала от желания с кем-то поделиться всем услышанным. Но сразу вспомнила – Майка нет: он на пару дней улетел по делам в Лондон. Кому еще можно обо всем рассказать?

Ди зашла в кафе и чисто импульсивно купила почтовую открытку. Потом с бокалом вина села за столик, чтобы написать текст. На лицевой стороне открытки было изображено само кафе и вид улицы, на которой оно располагалось.

Потягивая свое vin ordinaire, она раздумывала, кому бы отправить весточку. Нужно же сообщить новости о результатах экзаменов и членам семьи. Мама, конечно, обрадуется в своей обычной сдержанной манере, потому что втайне всегда мечтала, чтобы дочь стала членом вымирающего светского общества, танцевала на балах и училась гарцевать, демонстрируя выездку лошади. Но она не в силах по-настоящему оценить блестяще пройденного испытания экзаменами. А кто же сможет?

Потом до нее дошло, кто больше остальных будет искренне рад за нее.

И написала:

«Дорогой дядя Чарльз!

Хочешь верь, хочешь – нет, но я получила отличные оценки на экзаменах!!! Но что еще более невероятно, мне удалось напасть на след пропавшего Модильяни!!!

С любовью, Д.»

Купила марку, наклеила на открытку и опустила ее в почтовый ящик на обратном пути в опустевшую на время квартиру Майка.

Глава вторая

Жизнь лишилась остатков былого блеска, размышлял Чарльз Лампет, расслабленно сидя в кресле столовой, изготовленном в стиле королевы Анны. К примеру, вот это место, дом его друга, видело когда-то приемы и балы, какие можно в наши дни увидеть только в высокобюджетных исторических кинофильмах. По меньшей мере два премьер-министра ужинали в этой самой комнате с длинным дубовым столом, где стены в тон ему отделаны такими же деревянными панелями. Но и комната, и особняк, как и их владелец лорд Кардуэлл, принадлежали к исчезавшему миру.

Лампет выбрал сигару из коробки, протянутой ему дворецким, и позволил слуге дать ему огня, чтобы раскурить ее. Глоток замечательного выдержанного бренди дополнил ощущение довольства. Еда была великолепна, жены двух мужчин по старой традиции сразу же удалились из-за стола, и теперь ничто не помешает их беседе. Дворецкий поднес зажигалку к сигаре Кардуэлла и выскользнул из комнаты. Мужчины некоторое время с удовлетворенным видом пускали струйки дыма. Они дружили так давно, что затянувшееся молчание никак не могло служить для них источником какой-либо неловкости. Затем Кардуэлл нарушил тишину.

– Как дела на художественном рынке? – поинтересовался он.

Лампет с самоуверенной улыбкой ответил:

– Бум продолжается, как происходит уже много лет.

– Никогда не понимал экономических механизмов этого, – заметил Кардуэлл. – Почему твой бизнес настолько процветает?

– Как ты сам понимаешь, здесь все довольно-таки сложно, – сказал Лампет. – Мне представляется, что начало положили американцы, внезапно осознавшие достоинства произведений искусства незадолго до Второй мировой войны. А затем сработала старая схема «спрос рождает предложение», и цены на работы мастеров прошлого взлетели до небес. Но уже скоро мастеров прошлого стало не хватать, и эти люди обратились к нынешнему столетию.

– Где ты и нашел свою нишу, – перебил его Кардуэлл.

Лампет кивнул, но скорее в знак оценки высокого качества поданного бренди.

– Когда после окончания войны я открыл свой первый салон, приходилось прилагать невероятные усилия, чтобы продать вещь, написанную после 1900 года. Но мы проявили упорство. Поначалу заинтересовались лишь некоторые, цены постепенно росли, а затем хлынул поток покупателей. Именно тогда импрессионисты стали пользоваться неслыханной популярностью.

– И очень многие хорошо нагрели на их приобретении руки, – прокомментировал Кардуэлл.

– Не столь уж многие, как тебе представляется, – возразил Лампет. Он чуть ослабил узел галстука-бабочки под двойным подбородком. – Это подобно покупке акций или ставкам на бегах. Поставь на фаворита, и обнаружишь, что все остальные поступили так же, а потому призовые не столь уж высоки. Если хочешь приобрести акции из числа «голубых фишек», приходится дорого платить за них, и потому твой выигрыш при последующей продаже окажется минимален.

Он сделал паузу.

– Это же относится к произведениям живописи. Купи Веласкеса, и тебе наверняка удастся заработать на нем. Но придется вложить так много, что нужно будет выжидать несколько лет, чтобы доход составил пятьдесят процентов. Единственные люди, кто действительно сделал себе состояние, это те, кто просто покупал картины, которые им нравились, и лишь позже открыли, что обладали хорошим вкусом, когда стоимость их коллекций резко взлетела к звездам подобно ракете. То есть такие люди, как ты сам.

Кардуэлл кивнул, и несколько прядей его седых волос шевельнулись. Он дотронулся до кончика своего длинного носа.

– Сколько, по-твоему, сейчас стоит мое собрание?

– Боже! – Лампет даже нахмурился, сдвинув черные брови над переносицей. – Прежде всего это зависит от того, каким образом ее продавать. А во-вторых, для точной оценки понадобится неделя работы эксперта.

– Меня устроит и приблизительная оценка. Ты же знаешь мои картины – большинство из них приобрел для меня ты.

– Верно, – Лампет вызвал в памяти образы двадцати или тридцати полотен, вывешенных в этом особняке, и мысленно оценил каждую. Затем, закрыв глаза, произвел в уме простое сложение сумм. – Никак не меньше миллиона фунтов, – подвел он итог вычислениям.

Кардуэлл снова кивнул.

– Результат моих собственных подсчетов оказался таким же, – сказал он. – Чарли, мне как раз необходим миллион фунтов.

– Господи всемогущий! – Лампет от удивления выпрямился в кресле. – Неужели ты собираешься продать коллекцию?

– Боюсь, это стало необходимостью, – с грустью ответил Кардуэлл. – Я надеялся передать ее в дар нации, но реальности деловой жизни определяют все. Моя компания непомерно разрослась, бюджет не выдерживает. Необходимо значительное вливание капитала в течение ближайших двенадцати месяцев, или мы пойдем ко дну. Ты же знаешь, я уже несколько лет подряд распродавал небольшие участки имения, чтобы удержаться на поверхности.

Он поднес к губам округлый бокал с бренди и отпил из него.

– Молодые наездники наконец поравнялись со мной, – продолжал он. – Новые метлы по-новому метут в мире финансов. Наши методы работы устарели. И я покину бизнес, как только компания станет достаточно надежной для передачи в другие руки. Пусть молодые и лихие всадники мчатся дальше.

Нотки усталого отчаяния в голосе друга даже слегка рассердили Лампета.

– Молодые всадники! – презрительно воскликнул он. – Их время еще придет, но не сейчас.

Кардуэлл тихо рассмеялся.

– Не горячись, Чарли. Мой отец пришел в ужас, когда я объявил о своем намерении заниматься бизнесом в Сити. Помню, как он сказал: «Но ведь ты же унаследуешь титул!», словно это само по себе исключало для меня всякую возможность делать большие деньги самостоятельно. А ты сам? Как отреагировал твой отец на открытие тобой первой художественной галереи?

Лампет признал его правоту, невольно улыбнувшись.

– Он посчитал это никчемным занятием для потомственного воина.

– Видишь, мир всегда принадлежал юным и смелым всадникам с отточенными клинками. А потому продай мои картины, Чарли.

– Но коллекцию придется раздробить на части, чтобы выручить как можно больше.

– Тебе виднее. Ты – специалист. А для меня нет смысла проявлять по этому поводу излишнюю сентиментальность.

– И все же некоторые полотна нужно пока сохранить, чтобы устроить сначала выставку. Давай прикинем: Ренуар, два Дега, несколько холстов Писарро, три Модильяни… Мне придется поломать над этим голову. Сезанн, разумеется, пойдет только с аукциона.

Кардуэлл поднялся, показав весь свой могучий рост, на дюйм или два превышавший шесть футов.

– Что ж, не станем слишком долго оплакивать покойников. Не присоединиться ли нам к нашим леди?

Художественная галерея «Белгравия» обстановкой напоминала провинциальный музей, но достаточно высокого класса. Тишина здесь ощущалась почти физически, когда Лампет в черных туфлях с лакированными носами бесшумно пересек помещение по простому оливково-зеленому ковровому покрытию. В десять часов утра галерея только что открылась, и клиентов пока не было. Тем не менее сразу три его помощника, одетые в черные с полоской костюмы, ждали покупателей в приемной, готовые к услугам.

Лампет кивком поздоровался с ними и прошел через расположенный на первом этаже главный салон, наметанным глазом окидывая по пути картины на стенах. Кто-то совершенно неуместно вывесил произведение современного абстракциониста рядом с работой старого примитивиста, и Лампет сделал зарубку в памяти, чтобы распорядиться навести здесь порядок. Экспонаты не имели ценников, что делалось вполне сознательно. Люди должны сразу почувствовать: любые разговоры о таких низменных материях, как деньги, будут встречены с неодобрением этими элегантно одетыми продавцами. Чтобы не уронить высокой самооценки, клиенту приходилось убеждать себя в собственной принадлежности к этому же миру, где деньги становились всего лишь деталью, столь же незначительной, как позже дата на выписанном ими чеке. И тогда они готовы были потратить больше. Чарльз Лампет был прежде всего деловым человеком и только потом – любителем искусства.

Он поднялся по широкой лестнице на второй этаж, обратив внимание на свое отражение в стекле под рамкой из багета. Галстук был аккуратно завязан в небольшой узел, воротничок сорочки накрахмален до хруста, костюм от лучшего портного с Сэвил-роу сидел безукоризненно. Жаль, он набрал столько лишнего веса, но все равно для своего возраста смотрелся вполне привлекательно. Чарльз инстинктивно расправил плечи.

А потом сделал еще одну отметку в памяти: эту раму следовало снабдить не бликующим стеклом. Оно прикрывало рисунок тушью, и тот, кто его так оформил, совершил очевидную оплошность. Лампет вошел в свой кабинет, где подцепил зонт к крюку вешалки для верхней одежды. Затем встал у окна и посмотрел на Риджент-стрит, прикурив первую за день сигару. Наблюдая за потоком транспорта, он мысленно составил список дел, предстоявших ему с этого момента и до первой порции джина с тоником в пять часов вечера.

Лампет повернулся, когда в кабинет вошел его младший партнер Стивен Уиллоу.

– Доброе утро, Уиллоу, – сказал он и сел за свой рабочий стол.

– Доброе утро, Лампет, – отозвался Уиллоу.

Они держались привычки обращаться друг к другу по фамилиям, хотя работали вместе уже шесть или семь лет. Лампет в свое время привлек к бизнесу Уиллоу для расширения масштабов деятельности «Белгравии»: Уиллоу удалось создать собственный небольшой салон только лишь на поддержке контактов с группой молодых художников, каждый из которых постепенно стал популярен. Как раз в тот момент Лампет стал замечать, что «Белгравия» не совсем поспевает за новыми тенденциями рынка, а Уиллоу сумел быстро найти способ угнаться за новомодными веяниями. Их партнерство складывалось успешно, несмотря на разницу в возрасте, достигавшую десяти или пятнадцати лет. Уиллоу обладал схожими с Лампетом художественными вкусами и деловой хваткой.

Уиллоу положил на стол папку и отклонил предложенную ему сигару.

– Нам надо поговорить о Питере Ашере, – сказал он.

– Ах, да! С ним что-то не так, а я пока понятия не имею, в чем проблема.

– Мы взяли его под свое крыло, когда обанкротилась галерея «Шестьдесят девять», – начал Уиллоу. – У них он примерно год приносил прибыль. Один холст ушел за тысячу. Цены на большинство остальных превышали пятьсот фунтов. Но после перехода к нам продались только две его картины.

– Быть может, мы неверно оцениваем его вещи?

– В тех же пределах, в каких он оценивался, продаваясь через «Шестьдесят девять».

– Ты же знаешь, они способны на мелкие пакости, верно?

– Думаю, к ним они и прибегли. Подозрительно большое число его работ снова появилось на рынке вскоре после продажи.

Лампет кивнул. Шила в мешке не утаишь. Чуть ли не всему миру был уже известен трюк, использовавшийся некоторыми торговцами, покупавшими картины сами у себя, чтобы искусственно поднять спрос на молодого живописца.

Лампет продолжал:

– И потом, я остаюсь при своем прежнем мнении, что мы не самая подходящая галерея для Ашера. – Он заметил помрачневшее лицо партнера и добавил: – Я вовсе не критикую его, Уиллоу. В свое время он стал сенсацией. Но Ашер принадлежит к авангардистскому течению, и ему, быть может, не пошла на пользу связь со столь респектабельной галереей, как наша. Хотя это уже в прошлом. Я все еще считаю его замечательным молодым художником, для которого мы должны не пожалеть усилий.

Уиллоу передумал по поводу сигары и взял одну из коробки, стоявшей на инкрустированной поверхности стола Лампета.

– Да, я придерживаюсь такой же точки зрения. Обсудил с ним возможность персональной выставки. Он говорит, что наберет достаточно работ для нее.

– Хорошо. Тогда, вероятно, в Новом зале?

Помещение основной галереи было слишком велико, чтобы целиком отдавать его под экспозицию одного и к тому же еще ныне здравствующего современного живописца, а потому подобные персональные выставки устраивались в маленьких салонах или же в отдельной части здания на Риджент-стрит.

– Идеально.

Но Лампет не удержался от задумчивого замечания:

– И все же, не окажем ли мы ему гораздо большую услугу, позволив перейти к кому-то другому?

– Вероятно, но только подумайте, достойно ли это будет выглядеть со стороны? Как воспримет его уход художественная общественность?

– Здесь вы совершенно правы.

– Значит, я могу ему сказать, чтобы готовился?

– Нет, не сейчас. Не исключено, у нас в планах появится нечто более грандиозное. Вчера меня пригласил к ужину лорд Кардуэлл. Он хочет продать свою коллекцию.

– Бог ты мой, бедняга. Но для нас это сложнейшая работа.

– Вот именно, и проделать ее нужно крайне осторожно. Я все еще обдумываю вопрос со всех сторон. Так что давайте пока оставим вопрос с Ашером открытым на какое-то время.

Уиллоу искоса стал всматриваться в сторону окна. Знакомый Лампету признак, что партнер силится напрячь свою память.

– В собрании Кардуэлла есть два или три Модильяни, если не ошибаюсь? – спросил он после паузы.

– Да, есть.

Лампету не приходилось удивляться, что Уиллоу известно об этом: в силу профессиональных обязанностей торговец произведениями искусства обязан был знать, где именно находились сотни и сотни картин, кто являлся их собственником и во что они оценивались.

– Любопытно, – продолжал Уиллоу. – Вчера, когда вы уже уехали, я получил известия из Бонна. Там на рынке появилась коллекция набросков Модильяни.

– Что за наброски?

– Карандашные эскизы для скульптур. Они, конечно же, пока не выставлены в открытую продажу. Можем при желании приобрести.

– Отлично. Купим их в любом случае. Я предполагаю, что стоимость работ Модильяни обязательно будет еще расти. Какое-то время его недооценивали, знаете ли, поскольку он не вписывается четко ни в одно из направлений.

Уиллоу поднялся.

– Тогда я свяжусь со своим человеком в Германии и отдам распоряжение покупать. А если Ашер начнет приставать с вопросами, придется чуть охладить его пыл.

– Да. Но будьте максимально тактичны.

Уиллоу вышел, а Лампет подтянул к себе лоток с утренней корреспонденцией. Взялся сначала за конверт, предусмотрительно уже вскрытый для удобства, но потом его взгляд упал на лежавшую под ним открытку. Отложив конверт, он достал открытку из лотка. Посмотрел на лицевую сторону, узнав в изображении парижскую улицу. Потом перевернул и прочитал текст. Сначала он вызвал только улыбку: телеграфный стиль и лес из восклицательных знаков.

Но затем Лампет откинулся в кресле и задумался. Его племянница умела напускать на себя вид немного ветреной особы, но обладала острым умом и хладнокровной целеустремленностью. Она обычно говорила именно то, что имела в виду, пусть порой ее слова звучали старомодной болтовней «свободной женщины» в стиле 20-х годов.

Лампет оставил прочие письма в лотке, сунул открытку в карман, прихватил зонтик и вышел из галереи.

Все в этом агентстве было обустроено с крайней сдержанностью и осторожностью. Даже вход. Его расположение так тщательно продумали, что посетителя никто не смог бы разглядеть с улицы, когда он выходил из такси, расплачивался с шофером, а затем скрывался за дверью в боковой части колоннады над крыльцом.

Сотрудники, всегда готовые к услугам, в чем-то походили на продавцов из художественного салона, хотя и по совершенно иным причинам. Если бы их вынудили в точности сказать, чем конкретно занимается их агентство, они бы пробормотали: мы делаем определенные запросы по поручению клиентов. Подобно тому, как персонал «Белгравии» никогда сам не заводил речи о деньгах, в агентстве было наложено табу на любое упоминание о частном сыске или детективах.

И если вдуматься, Лампет, насколько ему запомнилось, никогда не встречал там ни одного сыщика. А детективы агентства «Липсиз» не называли имен и фамилий своих клиентов по той простой причине, что зачастую сами их не знали. Скрытность действий значила даже больше, чем успешное завершение порученного дела.

Лампета узнали, хотя он бывал в агентстве прежде лишь два или три раза. У него приняли из рук зонт и провели прямо в кабинет мистера Липси – невысокого, подвижного мужчины с прямыми черными волосами и слегка траурной и тактичной манерой говорить, какая часто свойственна судебным медикам, сообщающим о результатах вскрытия.

Он пожал Лампету руку и жестом пригласил сесть в кресло. Его рабочее место скорее подошло бы адвокату, нежели детективу. Комната была обставлена мебелью темного дерева, где обычные выдвижные ящики служили заменой металлическим шкафам для досье, а в стену вмонтировали сейф. Всю поверхность письменного стола занимали документы, но секретарь аккуратно разложила бумаги ровными пачками, а остро заточенные карандаши выстроились в образцовую шеренгу рядом с карманным электронным калькулятором.

Калькулятор напомнил Лампету, что агентству чаще всего приходилось расследовать случаи финансовых махинаций, – потому и располагалось оно в сердце Сити. Но занимались здесь и поисками людей, а для Лампета – картин. Стоили подобные услуги очень дорого, что для Лампета служило источником спокойствия и уверенности.

– Бокал хереса? – предложил Липси.

– Спасибо, с удовольствием. – И пока хозяин наливал вино из графина, Лампет достал из кармана открытку. Взяв бокал, протянул взамен открытку. Липси сел, поставил нетронутый бокал на стол и изучил почтовое отправление.

Спустя минуту он спросил:

– Как я понимаю, вы хотите, чтобы мы разыскали упомянутую здесь картину?

– Да.

– Гм-м. У вас есть адрес племянницы в Париже?

– Нет, но моя сестра – ее мать – наверняка знает. Я его вам сообщу. Однако, насколько я знаю характер Дилии, к этому моменту она уже вполне могла покинуть Париж и отправиться на поиски Модильяни. Если только произведение не находится в самом Париже.

– Стало быть, нам остается пока полагаться только на ее друзей в столице Франции. И на эту открытку. Как вы считаете, возможно ли, чтобы она, так сказать, почуяла запах шанса сделать столь ценную находку, находясь где-то поблизости от данного кафе?

– Весьма вероятно, – ответил Лампет. – Превосходная догадка. Она очень импульсивная девушка.

– Мне тоже так показалось, судя… э-э-э… по стилю сообщения. А теперь скажите мне, каковы шансы, что это не превратится в охоту за чем-то призрачным?

Лампет пожал плечами.

– Такая возможность всегда существует, когда ведешь поиски неизвестной или потерянной картины. Но пусть вас не вводит в заблуждение стиль Дилии. Она получила стипендию для написания докторской диссертации на тему изобразительного искусства. Это очень умная и проницательная личность, хотя ей всего двадцать пять лет. Если бы она согласилась на меня работать, я бы ее немедленно нанял, пусть лишь ради того, чтобы ее знаниями не воспользовались мои конкуренты.

– И все же, как вы оцениваете шансы?

– Пятьдесят на пятьдесят. Нет, лучше. Семьдесят на тридцать в ее пользу.

– Превосходно. В таком случае как раз сейчас у меня есть свободный сотрудник, чтобы взять на себя эту работу. Мы можем начать незамедлительно.

Лампет поднялся, но несколько замялся и даже нахмурился, словно не мог подобрать нужной фразы, чтобы выразить свою мысль. Липси терпеливо ждал.

– Кстати… Важно, чтобы девушка ничего не узнала о затеянном мной поиске, понимаете?

– Само собой разумеется, – легко отозвался на это Липси. – Подобное предупреждение излишне. Все ясно без слов.

Помещение галереи полнилось людьми, болтавшими, звеневшими бокалами и ронявшими пепел сигар на ковер. Прием был устроен в целях рекламы небольшой коллекции нескольких немецких экспрессионистов, приобретенной Лампетом в Дании. Сам он подобной живописи не любил, но они стали хорошим товаром для продажи. Среди собравшихся преобладали клиенты, художники, критики и историки живописи. Некоторые явились просто для того, чтобы отметиться, быть замеченными на мероприятии в «Белгравии», заявить миру, в каких кругах они вращаются, но в результате они непременно что-нибудь купят, именно доказывая, что пришли не пустого тщеславия ради. Большинство критиков обязательно напишут о выставке, поскольку они не могли себе позволить игнорировать что-либо из происходившего в «Белгравии». Художников заманили канапе и вино – бесплатная выпивка и закуска, причем кое-кто из них крайне в этом нуждался. Вероятно, единственными, кого искренне интересовали сами картины, были историки искусства и несколько серьезных коллекционеров.

Лампет вздохнул и украдкой посмотрел на часы. Нужно продержаться еще час, прежде чем, соблюдя все приличия, он сможет спокойно уйти отсюда. Его жена уже давно перестала посещать приемы в галерее. По ее справедливому мнению, эти вечеринки наводили тоску. Лампету самому хотелось бы сейчас оказаться дома с бокалом портвейна в одной руке и с книгой – в другой, сидя в своем излюбленном кресле – старом, кожаном, с жесткой набивкой из конского волоса и с отметиной, прожженной в одном из подлокотников там, куда он всегда клал трубку. Чтобы напротив расположилась жена, а Сиддонс как раз подбросил дров в камин.

– Соскучились по дому, Чарли? – Голос раздался рядом и разрушил грезы наяву. – Наверное, предпочли бы сидеть перед телевизором и смотреть шоу с участием Барлоу?

Лампет выдавил из себя улыбку. Он редко вообще включал телевизор и терпеть не мог, когда его называл Чарли кто-либо, помимо нескольких самых давних друзей. А улыбавшийся ему мужчина вообще не относился даже к числу обычных приятелей: это был критик из еженедельного журнала, достаточно хорошо разбиравшийся в искусстве – особенно скульптуре, – но жуткий зануда.

– Привет, Джек, рад, что вы смогли прийти, – отозвался Лампет. – Я действительно немного устал для подобного рода увеселений.

– Представляю ваши ощущения, – сказал критик. – Трудный денек выдался? Должно быть, тяжкая работа – сбивать цену на картину какого-нибудь нищего художника еще на сотню-другую?

Лампет снова принужденно улыбнулся, но не снизошел до ответа на скрытое в шутливой форме оскорбление. Журнал относился к числу левацких, напомнил он себе, и в его редакции чувствовали необходимость не одобрять деятельность тех, кто умел делать деньги на культуре.

Он заметил, как Уиллоу пробирается к ним сквозь толпу, и почувствовал прилив благодарности к младшему партнеру. Журналист все же понял, что он станет лишним при их разговоре, и под благовидным предлогом отошел в сторону.

– Спасибо, что пришли на выручку, – обратился Лампет к Уиллоу, понизив голос.

– Не проблема, Лампет. На самом деле я хотел сообщить, что Питер Ашер здесь. Хотите обработать его лично?

– Да. Послушайте, я решил устроить выставку Модильяни. У нас есть три картины Кардуэлла, карандашные наброски, а нынче утром наклюнулся еще один вариант. Этого будет достаточно, чтобы составить ядро экспозиции. Наведете справки, у кого есть еще его вещи?

– Конечно. Но в таком случае на персональной выставке Ашера можно поставить крест.

– Боюсь, что так. У нас нет возможности организовать нечто подобное на многие месяцы вперед. Я уведомлю его. Ему это не понравится, но и большого урона не нанесет. В перспективе его талант сам пробьет себе дорогу, что бы мы ни делали.

Уиллоу кивнул и пошел дальше, а Лампет отправился на поиски Ашера. Он обнаружил его сидевшим в дальнем углу галереи перед несколькими новыми полотнами. С ним была женщина, и они оба до краев наполнили тарелки едой со стола для фуршета.

– Позволите к вам присоединиться? – спросил Лампет.

– Разумеется. Сандвичи – просто объедение, – сказал Ашер. – Представьте, я не ел икры уже несколько дней!

Лампет с улыбкой воспринял сарказм и сам угостился небольшим бутербродом на квадратике из белого хлеба. Женщина сказала:

– Питер пытается разыгрывать из себя сердитого молодого человека, хотя слишком стар для такой роли.

– Вы ведь еще не знакомы с моей болтливой женой, верно? – поинтересовался Ашер.

Лампет кивнул женщине в знак приветствия.

– Рад нашей встрече, – сказал он. – Знаете, мы уже привыкли к Питеру, миссис Ашер, и терпимо относимся к его особому чувству юмора, потому что нам очень нравятся его произведения.

Ашер воспринял легкий упрек как должное, и Лампет понял, что облек его в наиболее удачную форму, скрыв под покровом хороших манер и обильно умаслив лестью.

Ашер запил еще один сандвич глотком вина и спросил:

– Так когда вы собираетесь открыть мою персональную выставку?

– Именно об этом я и собрался поговорить с вами, – начал Лампет. – Боюсь, что нам придется отложить ее проведение. Понимаете…

Лицо Ашера побагровело под длинными волосами и бородкой Иисуса.

– Мне не нужны ваши неискренние извинения. Вы попросту нашли что-то получше, чтобы занять зал. Кто это?

Лампет вздохнул. Именно такого оборота беседы он надеялся избежать.

– Мы устраиваем выставку Модильяни. Но это не единственная…

– На какой срок? – требовательно спросил Ашер, повысив голос. Жена сдерживавшим жестом положила ладонь на его руку. – Надолго ли вы откладываете мою экспозицию?

Лампет кожей почувствовал чужие взгляды, впившиеся в спину, и понял, что часть публики уже с интересом наблюдает за происходящим. Он улыбнулся, заговорщицки склонился ближе к Ашеру, чтобы заставить того говорить тише.

– Не могу ничего твердо обещать, – пробормотал он. – У нас очень плотный график. Надеюсь, в начале будущего года…

– Будущего года! – выкрикнул Ашер. – Боже милостивый! Модильяни может теперь как-нибудь обойтись без выставки, а мне нужно жить! Моя семья хочет есть!

– Пожалуйста, Питер…

– Нет! Вам не заткнуть мне рот! – Вся галерея затихла, и Лампет с огорчением заметил: теперь за развитием ссоры уже следили все. Ашер продолжал вопить: – Не сомневаюсь, на Модильяни вы огребете кучу денег, потому что он умер. Вы не сделаете для человечества ничего полезного, зато какая это будет бомба! Беда в том, что слишком много ожиревших дельцов, вроде вас, правят бал в этом бизнесе, Лампет. Вы хотя бы представляете, – продолжал он, – по каким ценам я продавал свои вещи, пока не связался с вашей паршивой чопорной галереей? Мне даже хватило на покупку жилья по ипотеке. А «Белгравия» умудрилась сбить стоимость моих работ и так спрятать их, что они перестали продаваться. Я передам полотна в другое место, а вы можете заткнуть свою треклятую галерею себе в задницу!

Лампет скривился, слушая эту несдержанную и вульгарную ругань. Его лицо ощутимо покрылось яркой краской, но он ничего не мог с собой поделать.

Ашер театрально развернулся и бросился вон из помещения. Толпа расступалась перед ним, когда он быстро шел мимо с высоко поднятой головой. Жена семенила позади. Ей приходилось почти бежать, чтобы не отстать от широко шагавшего супруга, хотя она избегала встречаться взглядами с другими гостями. Затем все обратили взоры на Лампета, ожидая, как он поведет себя, чтобы воспринять это руководством к действиям.

– Примите мои извинения за… за это, – сказал он. – Прошу всех продолжать получать удовольствие и забыть о случившемся. Всего лишь мелкая размолвка. – Он выдавил из себя очередную улыбку. – Лично я выпью еще бокал вина и призываю всех последовать моему примеру.

В разных углах галереи возобновились прерванные разговоры, и постепенно неумолчный гомон вновь заполнил ее целиком, а кризис оказался позади. Непростительной ошибкой было сообщать Ашеру неприятные новости в разгар приема: теперь это выглядело очевидным. Лампет принял решение в конце долгого и напряженного дня. В будущем следует пораньше отправляться домой или начинать работать немного позже, сделал вывод он. В его возрасте нельзя себя так загонять.

Он нашел бокал вина и быстро осушил. Напиток придал твердости чуть дрожавшим коленям и помог перестать обильно потеть. Господи, как неловко! Эти чертовы художники!

Глава третья

Питер Ашер прислонил велосипед к витрине из зеркального стекла, принадлежавшей галерее «Диксон энд Диксон» на Бонд-стрит. Потом снял с брючин велосипедные прищепки и попытался расправить образовавшиеся складки на брюках, оглядев свое отражение в стекле: его дешевый в меловую светлую полоску костюм казался слегка помятым, но жилетка, белая рубашка и широкий галстук придавали ему некоторой элегантности. Под одеждой он изрядно взмок. Ехать, крутя педали, из Клэпэма было долго, жара измучила, но он не мог себе позволить билет подземки.

Он заранее приглушил свою гордость, исполнился решимости вести себя вежливо, скромно, показать добродушие и смиренный нрав, когда переступил порог галереи.

Хорошенькая девушка в очках и мини-юбке встретила его в вестибюле, заменявшем и приемную. Она наверняка зарабатывает в неделю больше, чем я, посетила Питера мрачная мысль, но он тут же напомнил себе о принятом решении и отогнал уныние прочь.

– Чем могу вам помочь, сэр? – спросила девушка с милой улыбкой.

– Я желал бы встретиться с мистером Диксоном, если это возможно. Меня зовут Питер Ашер.

– Присядьте пока, пожалуйста, а я проверю, у себя ли мистер Диксон.

– Благодарю вас.

Питер развалился в кресле, обитом зеленым кожзаменителем, и наблюдал, как девушка села за свой стол и взялась за телефонную трубку. Под столом между тумбами с ящиками для бумаг ему были видны коленки девушки. Она чуть подвинулась на стуле, ее ноги раздвинулись, и перед ним теперь обнажилось затянутое в чулок бедро. А что, если… Не будь идиотом, сразу одернул он себя. Она будет заказывать в баре дорогие коктейли, захочет сидеть на лучших местах в театрах. Натуральные бифштексы «Диана» под хороший кларет. А он мог предложить ей только фильмы направления андерграунд в «Депо»[2], чтобы потом напроситься к ней же на квартиру с бутылкой дешевого рислинга из супермаркета «Сэйнсбери». Нет, ему никогда не добраться до того, что расположено выше этих коленок.

– Не хотите ли, чтобы я проводила вас в кабинет? – спросила девушка.

– Я знаю, куда идти, – ответил Ашер, поднимаясь.

Он открыл дверь и по длинному, покрытому ковровой дорожкой коридору добрался до другой двери. За ней его встретила еще одна секретарша. Все эти никчемные помощницы, черт бы их побрал! – подумал Ашер. Они могли вполне сносно существовать только за счет художников. Эта оказалась чуть постарше, но была не менее соблазнительна, а выглядела уже совершенно недоступной. Она сказала:

– Мистер Диксон этим утром ужасно занят. Если вы присядете на какое-то время, я дам вам знать, когда он освободится.

Питер вновь сел, стараясь не слишком пялиться на женщину. Принялся рассматривать развешанные на стенах произведения искусства: преимущественно акварели с пейзажами, ничем не примечательные. Подобные работы наводили на него тоску. Обширную грудь секретарши не могли скрыть ни чуть заостренные чашечки бюстгальтера, ни просторный, но тонкий свитер. Что, если она сейчас встанет и медленно снимет свитер через голову… О боже, угомонись, воображение! Однажды он перенесет такие фантазии на холсты, просто чтобы выбросить навсегда из головы. Разумеется, никто их не купит. Питер, вероятно, даже не захочет их сохранить для себя. Но они станут источником ощутимого облегчения.

Он посмотрел на свои часы. Диксон заставлял себя ждать уже долго. Я мог бы заняться порнографическими рисунками для грязных журнальчиков, причем заработал бы неплохие деньги, но это значило бы проституировать свой богоданный талант, подумал он.

Раздался мягкий звук зуммера, и секретарь сняла трубку телефона.

– Спасибо, сэр, – сказала она, давая отбой.

Потом встала, обошла вокруг стола.

– Заходите, пожалуйста, – и с этими словами она открыла перед Ашером дверь.

Когда Питер вошел, Диксон поднялся. Это был высокий, сухопарый мужчина в очках с полукруглыми линзами и с манерами семейного доктора. Он без улыбки пожал посетителю руку и отрывисто предложил Питеру сесть.

Затем оперся локтями на поверхность антикварного рабочего стола и спросил:

– Итак, чем могу быть полезен?

Питер репетировал речь всю дорогу, пока ехал на велосипеде. Он не сомневался, что Диксон примет его к себе, но постарался выбрать выражения, чтобы ни в коем случае не задеть самолюбие этого типа. И он сказал:

– Я уже давно не слишком доволен тем, как со мной поступают в «Белгравии». И подумал, не пожелаете ли вы взять в экспозицию мои работы.

Диксон вздернул брови.

– Это несколько неожиданное предложение, вам не кажется?

– Быть может, внешне все выглядит спонтанным, но, как я упомянул, недовольство накапливалось уже некоторое время.

– Что ж, такое случается. Расскажите, как шли ваши дела в последнее время.

Питер несколько секунд в замешательстве гадал, слышал ли Диксон вообще о вчерашней ссоре. Если слышал, то не подавал вида и ни словом не обмолвился о ней.

– «Коричневая линия» продалась не так давно за шестьсот фунтов, – сказал он. – «Две коробки» ушли за пятьсот пятьдесят. – Звучало неплохо, но суть заключалась в том, что это были всего две картины, купленные у него за полтора года.

– Прекрасно, – прокомментировал Диксон. – Тогда в чем же заключались ваши проблемы с «Белгравией»?

– Не могу точно сказать, – предельно честно ответил Питер. – Я художник, а не торговец картинами. Но, как мне показалось, они не делали ничего, чтобы популяризировать мое творчество.

– Гм-м… – Диксон погрузился в раздумья. Хочет, чтобы все выглядело сложнее, чем самом деле, мелькнула мысль у Питера. Но потом владелец галереи сказал: – Боюсь, мистер Ашер, что, по моему мнению, мы не сможем включить вас в наш реестр. Хотя мне очень жаль.

Питер уставился на него как громом пораженный.

– Что значит, не сможете включить в свой реестр? Всего два года назад меня стремилась заполучить каждая лондонская галерея! – Он откинул с лица пряди длинных волос. – Боже милостивый! Вы не можете так просто отвергнуть меня!

Диксон занервничал, словно его напугала неистовая одержимость молодого живописца.

– Я считаю, – сказал он, впрочем, достаточно резко, – что вас поначалу значительно переоценивали. Вот почему мы, скорее всего, так же разочаруем вас, как и «Белгравия», потому что корень проблемы не в галереях, а в ваших работах. Со временем их стоимость снова возрастет, но на данный момент лишь немногие из ваших холстов можно оценить больше, чем в триста двадцать пять фунтов. Простите, но таково мое решение.

Ашер весь напрягся, его тон стал почти умоляющим:

– Послушайте, если вы отвернетесь от меня, мне придется податься в маляры и красить стены домов. Разве вы не понимаете? Мне насущно необходима галерея!

– Вы не пропадете, мистер Ашер. Наоборот, вы более чем преуспеете. Через десять лет вас станут величать лучшим художником в Англии.

– Так почему бы не заняться мной прямо сейчас?

Диксон нетерпеливо вздохнул. Ему уже встало поперек горла всякое продолжение этого разговора.

– Сейчас мы совершенно не та галерея, какая вам нужна. Как вам известно, мы продаем главным образом живопись и скульптуру конца XIX столетия. У нас заключены контракты всего лишь с двумя ныне здравствующими художниками, и они оба знамениты. Кроме того, вы нам совершенно не подходите по стилю.

– Что, черт вас побери, это значит?

Диксон поднялся на ноги.

– Мистер Ашер, я пытался вам отказать максимально вежливо, объяснил свою позицию с точки зрения здравого смысла, не прибегая к грубым словам или излишней и обидной для вас откровенности. Но, как я вижу, вы не ответили на мою вежливость взаимностью. И потому вынудили выложить вам все как есть, без обиняков. Вчера вечером вы закатили совершенно безобразную сцену в «Белгравии». Оскорбили хозяина галереи, поставили в неловкое положение его гостей. И мне совершенно не хочется, чтобы нечто подобное повторилось в «Диксоне». А теперь всего вам хорошего, приятного дня. Я вас больше не смею задерживать.

Питер тоже встал, агрессивно наклонив вперед голову. Начал было что-то говорить, но осекся, развернулся и вышел за дверь.

Широкими шагами он быстро миновал коридор, вестибюль и оказался на улице. Уже из седла велосипеда, нажимая на педали, он посмотрел на окна вверху.

– И вы все тоже пошли на хрен! – выкрикнул он и укатил прочь.

Свой гнев он срывал теперь на педалях велосипеда, вращая их с озлобленной мощью, набирая и набирая скорость. На светофоры, улицы с односторонним движением и полосы, зарезервированные только для автобусов, он не обращал ни малейшего внимания. На перекрестках он выезжал на тротуары, распугивая прохожих, определенно похожий на маньяка в деловом костюме, но с длинными волосами, развевавшимися от ветра.

Через какое-то время Питер пришел в себя, оказавшись на набережной Темзы в районе вокзала Виктория, где его ярость окончательно улетучилась. С самого начала было ошибкой связываться с консервативными воротилами из числа торговцев произведениями искусства, решил он. Диксон прав: его стиль им не подходит. Поначалу перспектива выглядела соблазнительной: контракт с одной из старых и более чем респектабельных галерей, как казалось, гарантировал постоянное ощущение уверенности в завтрашнем дне. А это очень плохо для молодого художника. Вероятно, он еще почувствует последствия, пагубно сказавшиеся на его работе.

Надо было держаться маргинальных салонов, компании молодых бунтарей, таких, как в «Шестьдесят девять», где года два собирались огромные силы революционного искусства, пока заведение не разорилось.

Подсознание направляло его в сторону Кингз-роуд, и внезапно Питер понял, почему это происходило. До него дошел слух, что Джулиан Блэк, немного знакомый ему по совместной учебе в художественной школе, собирался открыть новый салон и назвать его «Черной галереей»[3]. Джулиан был личностью яркой: иконоборец, презиравший мировые художественные традиции, страстно влюбленный в живопись, хотя сам как художник ничего собой не представлял.

Питер затормозил у входа в будущий салон. Его витрины были пока густо замазаны известкой, а на тротуаре поблизости громоздился штабель из досок. На лестнице стоял мастер по оформлению вывесок и выводил под фронтоном название. Пока у него получилось только: «Черная га…»

Питер пристроил свой велосипед в сторонке. «Джулиан подходит мне идеально, – подумал он. – Он начнет поиски художников и придет в восторг, заручившись уже столь звучным именем, как Питер Ашер».

Дверь оказалась не заперта, и Питер вошел внутрь, переступив через перепачканный краской рулон брезента. Стены в просторном помещении сделали совершенно белыми, и электрик крепил к потолку яркие светильники, напоминавшие софиты. В дальнем углу рабочий настилал на бетонный пол ковровое покрытие.

Джулиана Питер заметил сразу же. Он стоял неподалеку от входа и разговаривал с женщиной, чье лицо показалось смутно знакомым. На нем был черный бархатный костюм и галстук-бабочка. Его аккуратно постриженные волосы едва доставали до мочек ушей, и он выглядел привлекательным, хотя и похожим на старшеклассника из общественной школы.

Услышав, как вошел Питер, Джулиан повернулся с выражением благожелательного гостеприимства на лице, словно хотел спросить: «Чем могу служить?» Но это выражение мгновенно уступило место узнаванию, и он воскликнул:

– Бог ты мой, Питер Ашер! Вот это сюрприз! Добро пожаловать в «Черную галерею»!

Они обменялись рукопожатиями.

– Выглядишь процветающим, – заметил Питер.

– Создаю необходимую иллюзию. Зато ты вот действительно преуспеваешь. Подумать только! Собственный дом, жена, ребенок. Ты хоть понимаешь, что на самом деле должен был бы сейчас прозябать в нищете на одном из чердаков, которые некоторые чудаки называют мансардами?

Он сам рассмеялся над собственной шуткой.

Питер бросил любопытствующий взгляд в сторону женщины.

– Ах, извини, – сказал Джулиан. – Познакомься с Самантой. Ты должен был узнать ее.

– Привет, – небрежно бросила женщина.

– Ну конечно! – воскликнул Питер. – Вы же актриса! Счастлив познакомиться, – он пожал ей руку. Потом снова обратился к Джулиану: – Послушай, не могли бы мы с тобой пару минут потолковать о делах?

Джулиан слегка удивился и как будто встревожился, но сказал:

– Разумеется.

– Мне все равно пора идти, – заявила Саманта. – Скоро увидимся.

Джулиан проводил ее до двери, потом вернулся и сел на упаковочный ящик.

– Хорошо, старина, выкладывай, что у тебя на уме.

– Я ушел из «Белгравии», – сказал Питер. – И теперь ищу новое место, где бы смог вывесить свою мазню. Думаю, я такое место нашел. Помнишь, как здорово нам было работать вместе над организацией Бала оборванцев? И мне кажется, из нас с тобой снова может получиться хорошая команда.

Джулиан помрачнел и отвел взгляд в сторону окна.

– Тебя в последнее время не очень хорошо покупали, Пит.

Питер всплеснул руками.

– Брось, Джулиан! Ты не можешь отказаться от меня! Я стану для тебя потрясающей находкой.

Джулиан положил ладони на плечи Питеру.

– Позволь мне кое-что объяснить, дружище. У меня было двадцать тысяч фунтов, чтобы открыть эту галерею. Знаешь, сколько из них я уже потратил? Девятнадцать тысяч. А сколько картин приобрел при этом? Ни одной.

– Тогда на что же ушли деньги?

– Оплата вперед аренды помещения, мебель, отделка, штат сотрудников, налог на то, залог за это. Плюс реклама. Это бизнес, в котором трудно пробиться новичку, Пит. Представим, что я взял тебя к себе. Мне придется уделить тебе достаточно много наилучшего выставочного пространства, и не только потому, что мы друзья. В противном случае пойдут слухи, что я зажимаю тебя, а это повредит моей репутации. Ты же знаешь, насколько узок и полон злопыхателей круг людей, в котором приходится вращаться.

– Да уж, мне это прекрасно известно.

– Но твои работы не покупают, Пит, и я не могу отвести самые лучшие площади под то, чего не сумею продать. Только за первые шесть месяцев этого года в Лондоне обанкротились четыре художественные галереи. И меня может запросто постигнуть та же участь.

Питер медленно кивнул. Он не мог даже разозлиться. Джулиан не принадлежал к числу ожиревших на искусстве паразитов. Он сам находился пока на дне вместе с художниками.

К сказанному нечего было добавить. Питер побрел к двери. Когда он открыл ее, Джулиан выкрикнул вслед:

– Прости, мне очень жаль!

Питер снова кивнул и вышел на улицу.

В половине восьмого Питер сидел на стуле в аудитории и ждал, пока постепенно собирались ученики. Он даже не предполагал, когда брался за работу преподавателя рисования и живописи в местной политехнической школе, насколько счастлив будет получать здесь двадцать фунтов в неделю. Преподавать оказалось невыносимо скучно, а в каждом из классов едва ли находился хотя бы один подросток с чуть заметным проблеском дарования, но деньги помогали оплачивать ипотеку и счета от бакалейщика, пусть их с трудом хватало на это.

Он молча сидел, пока они располагались за своими подрамниками, сами теперь ожидая, даст ли он им задание или начнет читать лекцию. По пути сюда Питер пропустил пару стаканчиков: стоило ли жалеть несколько шиллингов? Они казались пустяком в сравнении с катастрофой, случившейся в его карьере.

Насколько он знал, из него получился хороший преподаватель. Ученикам нравилась его очевидная любовь к искусству и откровенные, порой даже жесткие в своей прямоте оценки их произведений. И он обладал способностью улучшить их результаты. Даже у тех, кто не владел никакими способностями. Демонстрировал им приемы работы, указывал на чисто технические ляпы, причем его советы легко запоминались.

Половина из них хотела затем продолжать образование в сфере изобразительного искусства. Дурачки! Кто-то должен был их предупредить, что они только понапрасну потратят время. Живопись следовало сделать всего лишь своим хобби и прожить счастливую жизнь, работая клерками в банках и компьютерными программистами.

Да, черт возьми, кто-то обязан им об этом сказать.

Они все уже собрались. Питер поднялся со стула.

– Нынешним вечером мы с вами поговорим о мире художников, – сказал он. – Насколько я знаю, некоторые из вас надеются уже вскоре стать частью этого мира.

Последовали два-три кивка в знак согласия.

– Так вот, именно им я адресую наилучший совет, какой только могу дать. Забудьте об этом. Я вам способен многое порассказать, – продолжал он. – Пару месяцев назад в Лондоне были проданы восемь картин за общую сумму в четыреста тысяч фунтов. Двое из авторов этих полотен умерли в нищете. Понимаете, как все устроено? Пока художник жив, он вкладывает в искусство всего себя без остатка, выплескивает на холсты свои жизненные соки и кровь, что течет в его жилах. – Питер криво усмехнулся. – Звучит мелодраматично, не так ли? Но это правда. Он, видите ли, интересуется только своими картинами. Зато жирные коты, богатые дяденьки, светские львицы, дельцы и коллекционеры ищут лишь способ вложения денег и сокращения для себя налогов. На самом деле им вовсе не нравятся сами по себе его произведения. Им нужно нечто безопасное и хорошо знакомое, а кроме того, они, эти милые знатоки изящных искусств, ничегошеньки не смыслят в живописи. И они не покупают картины у художника, а он умирает молодым. Проходит несколько лет, прежде чем находится пара восприимчивых людей, начинающих постепенно понимать смысл полотен, что ими хотел сказать живописец, и покупают его работы по дешевке: у друзей, которым он дарил свои вещи, в лавчонках старьевщиков, в захудалых галереях Борнмута или Уотфорда. Цены растут, картины начинают интересовать серьезных дельцов. И внезапно холсты художника становятся, во-первых, модными, а во-вторых, хорошим вложением средств. Его полотна оцениваются теперь в астрономические суммы – пятьдесят тысяч, двести тысяч и больше. Кто зарабатывает на этом? Торговцы, пронырливые скупщики или в лучшем случае те, кто обладал достаточно хорошим вкусом, чтобы приобрести несколько работ, пока они еще не вызывали модного ажиотажа. Аукционеры, их сотрудники, хозяева галерей и салонов со своими бесчисленными секретарями. Деньги делают все, кроме самого художника, поскольку его уже нет в живых. А тем временем современные молодые таланты отчаянно борются за кусок хлеба насущного. В будущем их картины тоже начнут продаваться за астрономические суммы, но сейчас никто не видит их достоинств, они никому не нужны. Вы скажете, государство могло бы вмешаться в эти выгодные дела, заработать денег, чтобы открыть как можно больше общедоступных галерей. Но нет. Художник всегда остается в проигрыше. Всегда.

Позвольте рассказать немного о себе, – продолжал Питер. – Я стал на какое-то время исключением из правил – мои работы начали хорошо продаваться еще при жизни. Пользуясь этим, я купил в рассрочку жилье и завел ребенка. Я считался восходящей звездой английской живописи. Но потом дела пошли наперекосяк. Меня «переоценивали», как мне и было заявлено. Я вышел из моды. А мои манеры недостаточно утонченны для высшего общества. Внезапно я оказался повержен в крайнюю бедность. Меня вышвырнули на свалку. О, вы по-прежнему обладаете огромным талантом, говорят они мне. Лет через десять снова окажетесь на коне, взойдете к новым вершинам. А до тех пор я должен умирать с голода, рыть канавы или грабить банки. Им плевать, понимаете… – Он сделал паузу и только сейчас осознал, какую длинную речь произнес, насколько увлекли его собственные слова.

В аудитории воцарилась мертвая тишина под воздействием такой ярости, такой страсти, такой предельной и исповедальной откровенности.

– Зарубите себе на носу, – подвел итог он. – Последний, кто их заботит, кому они уделяют внимание, – это как раз тот человек, который использует свой полученный от бога дар создавать чудо живописи. То есть художник.

Он снова сел, упершись взглядом в стол перед собой. Это был старый учительский стол с вырезанными ножом чьими-то инициалами, чернильными пятнами, глубоко въевшимися в дерево. Всмотревшись в структуру материала, он заметил ее текучесть, подобную картине в стиле оп-арт[4].

До учеников постепенно дошло, что урок окончен. Они стали по одному вставать, собирать свои вещи и уходить. Через пять минут класс опустел. Остался только Питер, положивший голову на стол и закрывший глаза.

Уже стемнело, когда он добрался до дома – небольшого коттеджа в Клэпэме. Приобрести его в рассрочку оказалось довольно-таки трудно, несмотря на относительную дешевизну старого здания. Но они сумели сделать это.

Питер сам стал строительным рабочим и превратил весь верхний этаж в мастерскую, для чего снес внутренние перегородки и расширил окна, создав естественное освещение. Все трое ночевали в общей спальне на первом этаже, что оставляло одну комнату свободной под гостиную. Кухня, ванная и туалет разместились в пристройке со стороны заднего двора.

Питер прошел прямо в кухню и поцеловал Энн.

– Боюсь, я сорвал злость на своих учениках, – сообщил он.

– Ничего, вытерпят, – улыбнулась она. – Безумный Митч пришел приободрить тебя. Он в мастерской. Я как раз готовлю сандвичи для всех нас.

Питер поднялся по лестнице. Безумным Митчем они прозвали Артура Митчелла, учившегося вместе с Питером в колледже изящных искусств Слейд. Потом он стал преподавателем, отказавшись даже от попытки внедриться в рискованный с коммерческой точки зрения мир профессиональных художников. Он целиком разделял глубокое презрение Питера к нравам и претензиям этого мира, где правили бал деньги.

Когда Питер вошел, он как раз рассматривал только что законченную картину.

– Ну, и что ты о ней думаешь? – спросил Питер.

– Неправильная постановка вопроса, – отозвался Митч. – Она заставит меня вывалить кучу собачьего дерьма по поводу мастерства передачи движения, твоего владения кистью, композиции и эмоционального настроя. Лучше спроси, повесил бы я эту вещь на стену у себя дома.

– Ты повесил бы ее у себя дома?

– Нет. Она бы дисгармонировала с моим костюмом-тройкой.

Питер рассмеялся.

– Ты собираешься откупорить принесенную с собой бутылку виски или нет?

– Конечно, собираюсь. Надо же устроить поминки.

– Стало быть, Энн все тебе рассказала?

– Да, рассказала. Ты на собственной шкуре испытал то, о чем я тебя предупреждал несколько лет назад. Но личного опыта здесь ничто не заменит.

– Трудно спорить.

Питер снял с полки два не слишком чистых стакана, и Митч налил в них виски. Они поставили пластинку Хендрикса и какое-то время слушали фейерверк, извлекаемый из гитарных струн, в молчании. Энн принесла сандвичи с сыром, и все трое стали методично напиваться.

– Хуже всего, – сказал Митч, – что по сути своей, самая драгоценная сердцевина всего дерьма, которое мы видим…

Питер и Энн дружно рассмеялись, услышав такую причудливую смесь метафор.

– Продолжай, – сказал Питер.

– Основа самого задрипанного шедевра, его главная ценность заключается в уникальности произведения. Очень немногие полотна могут считаться уникальными в полном смысле этого слова. Если только в картине нет какого-то подвоха, некой уловки – улыбка Моны Лизы самый известный из примеров этого, – то любой сможет написать точно такую же.

– Насчет точности ты перегибаешь палку, – вставил реплику Питер.

– Точность необходима лишь там, где она важна. Несколько миллиметров расхождения в использовании пространства, едва уловимое различие в цвете не имеют значения, если взять среднюю вещь, за какие выкладывают по пятьдесят тысяч фунтов. Да боже ты мой, тот же Мане не писал идеальную копию картины, заранее сформировавшейся у него в голове. Он всего лишь клал мазки приблизительно там, где они казались ему уместными. И смешивал краски, пока оттенок не мнился ему относительно верным.

– А подумайте о «Мадонне в скалах»[5], – горячился Митч. – Одна вывешена в Лувре, другая – в лондонской Национальной галерее. Все сходятся во мнении, что какая-то из них фальшивка. Но какая именно? Подделка в Лувре, утверждают английские эксперты. Нет, в Национальной галерее, возражают французы. Истины мы не установим никогда. Но кому до этого дело? Достаточно посмотреть на эти полотна, чтобы оценить их величие. Но стоит кому-то убедительно доказать, какая представляет собой всего лишь имитацию, и на нее больше никто даже не взглянет. Полный абсурд!

Он допил содержимое своего стакана и налил еще виски. Потом Энн сказала:

– А я вот тебе не верю. Требуется почти столь же гениальный живописец, чтобы создать копию великого произведения искусства и ни в чем не отойти от оригинала, от того, как оно было написано изначально.

– Чепуха! – взорвался Митч. – Я могу подтвердить свою точку зрения. Дайте мне чистый холст, и я воспроизведу для вас пресловутого Ван Гога за двадцать минут.

– Он прав, – поддержал друга Питер. – Я тоже способен сделать это.

– Но не так быстро, как я, – сказал Митч.

– Даже быстрее.

– Отлично. – Митч поднялся. – Мы устроим состязание. Создание шедевров наперегонки.

Питер тоже вскочил.

– Вызов принят. Но только возьмем два листа бумаги. Не стоит понапрасну портить холсты.

– Вы оба рехнулись, – рассмеялась Энн.

Но Митч уже прикрепил кнопками к стене два листа ватмана, а Питер достал две палитры.

– Выбирай художника, Энн.

– Хорошо, пусть будет Ван Гог.

– Назови произведение.

– Гм-м. «Могильщик».

– Теперь произнеси: на старт, внимание, марш!

– На старт, внимание, марш!

Оба яростно взялись за дело. Питер наметил фигуру, опиравшуюся на лопату, легкими мазками обозначил траву под ногами и принялся за одежду мужчины. Митч же начал с лица: морщинистого, усталого лица немолодого уже крестьянина. Энн с изумлением наблюдала, как начали проступать ясные очертания двух картин.

Могильщик Митча первым проявил себя в действии, вонзая лопату в жесткую почву с помощью ступни, склонив грузное, лишенное всякого изящества тело. Митч провел еще несколько минут, вглядываясь в свое творение, добавляя мелкие детали и снова вглядываясь.

Питер же писал что-то мелкое черной краской в самом нижнем углу картины. Внезапно Митч завопил:

– Я закончил!

Питер посмотрел на работу Митча.

– Свинья, – выругался он, но потом посмотрел еще раз. – Нет, ты не закончил. Забыл поставить подпись художника. Ха-ха!

– Вздор! – Митч опять взялся за кисть и начал выводить подпись. Питер с этим справился чуть раньше. Энн хохотала при виде этой пары.

Оба отступили на шаг назад одновременно.

– Я победил! – вскрикнули они в унисон, а потом тоже не выдержали и рассмеялись.

Энн захлопала в ладоши.

– Что ж, – сказала она, – если мы дойдем совсем до крайности, вот способ заработать себе на корку хлеба.

Питер еще смеялся.

– Отличная идея, – сквозь смех выговорил он.

Но затем они с Митчем переглянулись. И улыбки до комичности медленно сбежали с лиц. Оба разглядывали висевшие на стене изображения.

Голос Питера вдруг стал тихим, холодным и серьезным.

– Боже всемогущий! – сказал он. – Это отличная идея.

Глава четвертая

Джулиан Блэк слегка нервничал, входя в здание, где располагалась редакция газеты. Он вообще много нервничал в последнее время: из-за галереи, из-за денег, из-за Сары и из-за ее родителей. Хотя на самом деле все это составляло одну и ту же большую проблему. Отделанный мрамором вестибюль выглядел внушительно. Высокий потолок, отполированные медные детали там и здесь, расписанные фресками стены. Он почему-то воображал себе редакцию грязноватым и заполненным народом помещением, но это место выглядело прихожей дорогого современного борделя. Табличка с позолоченными буквами, выставленная у металлической шахты лифта, информировала посетителя, что находилось на каждом из этажей, поскольку здесь разместилась не только утренняя, но и вечерняя газета, не считая нескольких журналов и других совсем мелких периодических изданий.

– Могу я чем-то быть вам полезен, сэр? – Джулиан обернулся и увидел одетого в традиционную униформу швейцара у себя за спиной.

– По всей вероятности, можете, – ответил Джулиан. – Я хотел бы встретиться с мистером Джеком Бестом.

– В таком случае соизвольте заполнить один из этих бланков, пожалуйста.

До крайности удивленный, Джулиан последовал за служащим к столу у одной из стен вестибюля. Ему подали небольшой зеленый листок, где в отдельных графах следовало указать свои имя и фамилию, должность человека, для встречи с которым он явился, и цель посещения. Вероятно, подобная предосторожность диктовалась необходимостью, миролюбиво подумал он, заполняя форму авторучкой с золотым пером, которую достал из кармана. В редакции газет частенько должны пытаться проникнуть всевозможные странные типы.

Кроме того, пройдя формальности, ты невольно чувствовал себя привилегированной персоной, допущенной до общения с журналистами, мелькнула у него еще одна мысль. Дожидаясь, пока Бесту сообщат о его приходе, Джулиан еще раз взвесил все «за» и «против» личного визита. Не лучше ли было просто послать по почте заранее подготовленное заявление для прессы? Он пригладил прическу и нервным жестом одернул на себе пиджак.

А ведь в свое время ничто не способно было вывести его из равновесия. Только с тех пор минули уже годы. Он когда-то был чемпионом школы по бегу на длинные дистанции, избирался старостой класса, возглавлял школьную команду на состязаниях в искусстве дебатов. Тогда казалось, что ему самой судьбой суждено всегда и во всем выходить победителем. А потом он занялся искусством. И уже в сотый раз нашел корень всех своих нынешних проблем в том глупом, иррациональном решении. С тех пор он всегда и во всем только проигрывал. Единственным доставшимся ему призом стала Сара, но и она оказалась чем-то вроде пирровой победы. Она и все эти ее авторучки фирмы «Паркер» с золотыми перьями. Он вдруг поймал себя на том, что импульсивно щелкает колпачком ручки, и с глубоким вздохом сунул ее обратно в карман. У нее повсюду сплошное золото, ездит она на «Мерседесе», спит в тончайших ночных рубашках и любит своего совершенно невыносимого папочку.

Пара потертых, основательно поношенных легких ботинок появилась на вершине мраморных ступеней и зашаркала вниз. Затем показались коричневые брюки из саржи, но без стрелок, а по медным перилам заскользила покрытая пятнами от никотина рука. Представший перед Джулианом мужчина оказался тощим и с виду крайне нетерпеливым. Подойдя к гостю, он бросил взгляд на зеленый листок, зажатый между пальцами.

– Мистер Блэк? – спросил он.

Джулиан выставил руку вперед.

– Он самый. Здравствуйте, мистер Бест.

Но вместо рукопожатия Бест лишь провел ладонью по своему лицу, убрав в сторону пряди лезших в глаза длинных черных волос.

– Что вам угодно? – поинтересовался он.

Джулиан осмотрелся по сторонам. Стало ясно: ему не дождаться приглашения в кабинет Беста или хотя бы предложения присесть где-то прямо здесь. А потому пришлось напустить на себя решительный вид и начать:

– Я скоро открываю на Кингз-роуд картинную галерею, – сказал он. – Естественно, как художественный критик «Лондон мэгэзин», вы получите приглашение на прием по поводу открытия, но мне показалось полезным предварительно побеседовать с вами о задачах, которые будет ставить перед собой моя галерея.

Бест с равнодушным видом кивнул. Джулиан сделал паузу, давая этому человеку еще один шанс пригласить его подняться к себе в кабинет. Но Бест хранил молчание.

– Так вот, – продолжил Джулиан, – идея заключается в том, чтобы не связывать себя с определенным направлением в живописи или с ограниченной группой художников, но открыть свои стены для всех неформальных течений в искусстве, которые не вписываются в рамки традиций, принятых в уже существующих салонах. Для молодых творцов, работающих в наиболее радикальных стилях, порождающих новые веяния.

Джулиан отчетливо видел, что Бест уже заскучал.

– Послушайте, почему бы мне не пригласить вас выпить со мной?

Бест посмотрел на часы.

– Для этого еще слишком рано. Пока нигде не наливают спиртного.

– Тогда, быть может, по чашечке кофе?

Бест снова бросил взгляд на часы.

– Знаете, мне кажется, будет лучше нам побеседовать, когда открытие уже состоится. Почему бы вам не прислать мне приглашение и все необходимые для прессы материалы о себе и о своем детище, а потом посмотрим, сумеем ли мы где-то уединиться для подробного разговора.

– Что ж, хорошо, на том и порешили, – сказал Джулиан, с трудом скрывая смущение.

На прощание Бест все же пожал ему руку.

– Спасибо, что заглянули, – сказал он.

– Не стоит благодарности, – Джулиан поспешно повернулся и вышел.

Он устремился вниз по узкому переулку в сторону Флит-стрит, гадая, почему все пошло не так, как ему хотелось. Ясно, что теперь придется пересмотреть намеченный план нанести персональные визиты всем художественным критикам Лондона. Ему, вероятно, придется написать и разослать небольшое эссе, описывающее концепцию создания «Черной галереи». На прием они явятся непременно – там их будет ожидать не только бесплатная выпивка, но и непременная встреча с приятелями и коллегами.

Боже, он от души надеялся, что они придут на открытие. Если проигнорируют прием, это станет подлинной катастрофой. Для него оставалось непостижимым, почему Бест выглядел столь пресыщенным. Ведь не каждую неделю и даже не каждый месяц в Лондоне открывался новый художественный салон. Разумеется, критикам приходилось посещать много вернисажей и выставок, а в изданиях им еженедельно предоставлялось всего несколько дюймов пространства на полосах. И все же они не могли не уделить хотя бы несколько абзацев новому начинанию. Быть может, Бест[6] как раз оказался не самым хорошим критиком, а, наоборот, худшим из них. И в этом все дело. Джулиан сначала усмехнулся, но потом осудил себя за невольный каламбур.

Ничто больше не превращалось в золото при одном лишь его прикосновении. Он мысленно вернулся к временам, когда начал утрачивать эту способность. Погруженный в глубокую задумчивость, Джулиан встал в конец очереди на автобус, скрестив на груди руки.

Он пошел учиться в художественное училище, где обнаружил, что там каждый столь же хорошо владел крутым и небрежным стилем «хип», сослужившим ему столь добрую службу в старших классах средней школы. Все обучавшиеся живописи студенты знали о Мадди Уотерсе и об Алене Гинзберге, о Кьеркегоре и об амфетаминах, были осведомлены о положении во Вьетнаме и об учении председателя Мао. Но хуже того – все они владели кистью, а Джулиан оказался никудышным живописцем.

Внезапно он стал человеком не только без собственного стиля, но и лишенным таланта. И все же проявил упорство и успешно сдал выпускные экзамены. Хотя это послужило слабым утешением. На его глазах подлинно одаренные люди вроде Питера Ашера продолжили образование в Слейде или в других университетских колледжах, а он сам начал метаться в поисках любой работы.

Очередь внезапно сдвинулась с места. Подняв глаза, Джулиан увидел, что у остановки стоит нужный ему автобус. Он вскочил на площадку и поднялся наверх.

Именно работа привела к его знакомству с Сарой. Старый школьный приятель, занявшийся издательским бизнесом, предложил ему выполнить иллюстрации к книжке для детей. Полученный аванс позволил ему пустить Саре пыль в глаза, изобразив преуспевающего художника. А к тому времени, когда она узнала правду, было уже поздно и для нее, и для ее папаши.

Успех с Сарой на какое-то время вернул ему иллюзию, что удача снова будет сопутствовать ему во всем. Но потом дела покатились под откос.

Джулиан сошел с автобуса, надеясь не застать жену.

Их дом располагался в Фулхэме, пусть Сара и твердила упрямо, что это все еще окраина Челси[7]. Хотя его купил отец Сары, Джулиан не мог не признать: старый хрыч сделал удачный выбор. Быть может, не слишком просторное – три спальни, две гостиные и кабинет – их жилье оказалось более чем современным, возведенным из железобетона и алюминия. Джулиан отпер входную дверь, вошел и поднялся по короткому пролету лестницы в главную гостиную.

Три стены здесь были стеклянными, но, увы, одно огромное окно смотрело прямо на проезжую часть улицы, а второе упиралось в кирпичную и деревянную боковую стены последнего из нескольких соседних, построенных террасами домов. Лишь из заднего окна открывался приятный вид на небольшой сад, который поддерживал в порядке нанятый на полставки садовник. Большую часть своих оплаченных двадцати рабочих часов в неделю он проводил выкуривая множество сигарет-самокруток и постригая и без того идеально ровную траву на лужайке. Но сейчас низкое предзакатное солнце весело сияло сквозь окно, придавая благородный золотистый оттенок коричневому бархату обивки мягкой мебели.

В низком широком кресле с удобством вытянула свое длинное тело Сара. Джулиан склонился и чисто механически поцеловал ее в щеку.

– Доброе утро, – сказала она.

Он с трудом сдержал желание посмотреть на часы. Он знал, что уже около пяти вечера, но она встала, только когда уже перевалило далеко за полдень.

Джулиан сел напротив нее.

– Чем ты занимаешься? – спросил он.

Она передернула плечами. Между пальцами правой руки была зажата длинная сигарета, в правой она держала бокал. Жена не занималась ровным счетом ничем. Ее способность ничего не делать вообще долгими часами все еще повергала Джулиана в изумление.

От нее не укрылся беглый взгляд на бокал.

– Выпить хочешь? – спросила она.

– Нет, – ответил он, но передумал. – Впрочем, я составлю тебе компанию.

– Сейчас налью. – Она поднялась и подошла к бару. Ноги при этом ей приходилось переставлять с видимой осторожностью. Наливая ему водку, она расплескала ее по полированной поверхности стойки бара.

– И давно ты уже начала пить? – спросил он.

– В бога душу мать твою… – произнесла она. Богохульства в ее устах почему-то всегда звучали особенно грязно. Она относилась к числу женщин, умевших ругаться выразительно и не тративших лишних слов. – Только не начинай опять, ладно?

Джулиан подавил вздох.

– Извини, – сказал он, приняв бокал из ее руки и отхлебнув глоток.

Сара уселась скрестив ноги. Полы ее халата при этом разошлись в стороны, обнажив длинные и стройные голени. Красота ног стала первым, что он оценил в ней сразу же, вспомнилось Джулиану. «Да они просто из плеч растут», – хрипло сказал он другу во время той, самой первой, совместной вечеринки. И ее рост оставался для него вечным источником восхищения. Она была на пару дюймов выше его даже без этих своих неизменно уродливых туфель на платформах.

– Как все прошло? – спросила она.

– Плохо. У меня создалось ощущение, что я – пустое место.

– О, мой милый бедняжка Джулиан. Одни только унижения выпадают на твою долю.

– Мы, кажется, уже договорились не заводить неприятных разговоров.

– Верно.

Джулиан продолжил:

– Я теперь планирую просто разослать для прессы необходимые материалы. Надеюсь, эти борзописцы явятся на прием. Надо как-то выкрутиться, чтобы все прошло гладко.

– Почему приходится выкручиваться?

– Из-за денег, почему еще? Знаешь, как мне на самом деле следовало бы поступить?

– Бросить эту затею вообще.

Джулиан сделал вид, что не слышал этой ремарки.

– Угостить их бутербродами с сыром и разливным пивом, чтобы остались хоть какие-то деньги на картины.

– Разве ты еще не купил их в достаточном количестве?

– Не купил пока ни единой, – ответил Джулиан. – Трое художников согласились позволить мне вывесить свои работы на основе комиссионных – если что-то продастся, я получу десять процентов. Но мне нужно приобретать картины в полную собственность. Тогда, случись какому-то живописцу ухватить удачу за хвост, я хорошо на нем заработаю. Так устроена вся система.

Воцарилось молчание. Сара никак не прореагировала на его слова. И Джулиан продолжил сам:

– Мне сейчас крайне необходима еще пара тысяч.

– Ты собираешься тоже попросить их у папочки? – В ее интонации звучала чуть заметная нотка презрения.

– Мне не хватит духа. – Джулиан поник в своем кресле и отпил изрядную порцию водки с тоником. – Причем противно не столько просить, сколько почти наверняка нарваться на его отказ.

– И совершенно справедливый отказ. Боже всемогущий, да я вообще не пойму, за каким чертом ему понадобилось с самого начала финансировать твою мелкую авантюру!

Джулиан отказался клюнуть на эту наживку.

– Я тоже не совсем его понимаю. – А потом, собрав волю в кулак, задал вопрос, который необходимо было задать: – Послушай, а ты сама никак не наскребешь несколько сотен?

Ее глаза злобно блеснули.

– Ах ты ж, мелкая и глупая сволочь, – сказала она. – Ты выкачал из моего отца двадцать тысяч, живешь в доме, купленном им, ешь пищу, которую покупаю я, а потом у меня же просишь еще и денег! Да мне едва удается свести концы с концами, но ты хочешь забрать последнее. Господи!

Она с отвращением отвернулась от него.

И Джулиан нырнул в омут с головой – терять ему было уже нечего.

– Но ведь ты могла бы что-то продать, – взмолился он. – За твою машину дадут столько, что я смогу открыть галерею без малейших затруднений. Ты же ею почти не пользуешься. Или что-то из своих ювелирных украшений, которые ты никогда не надеваешь.

– Меня тошнит от тебя. – Она снова посмотрела на него, скривив губы в жестокой ухмылке. – Ты сам не способен заработать ничего. Не умеешь писать картины, не умеешь управлять лавчонкой, продающей картины…

– Заткнись! – Джулиан вскочил на ноги с побелевшим от ярости лицом. – Прекрати немедленно! – выкрикнул он.

– А знаешь, чего ты еще не можешь? Знаешь, не так ли? – продолжала Сара, безжалостно проворачивая нож в старой ране, чтобы увидеть, как та снова начнет кровоточить. – Ты не можешь даже трахаться! – последние слова она тоже громко прокричала, швырнула ему в лицо, словно ударила наотмашь. Стоя перед ним, она развязала тесемку своего халата, позволив последнему покрову соскользнуть с плеч на пол. Она взяла свои полные груди в руки, лаская их пальцами и глядя при этом ему в глаза.

– Можешь сделать это для меня прямо сейчас? – спросила она уже тише. – Можешь?

От гнева и отчаяния он буквально онемел. Его обесцветившиеся губы растянулись в напряженном выражении унижения и злости.

Она же положила руку поверх своей промежности и раздвинула бедра ему навстречу.

– Попробуй же! Сделай это, Джулиан, – она подпустила соблазна в голос. – Быть может, он на меня наконец встанет?

– Сука! – наполовину прошептал, наполовину прорыдал он. – Ты сучка мерзкая, а не женщина. Сучка поганая!

Он сбежал по задней лестнице во встроенный в дом гараж. Воспоминание о ссоре обжигало изнутри нестерпимой болью. Нажал на кнопку механизма, поднимавшего ворота гаража, и сел в машину Сары. Она всегда оставляла ключ в замке зажигания.

Никогда прежде не одалживал он ее автомобиля, не желая даже просить об этом, но сейчас без колебаний занял место за рулем. Если ей это не понравится, пусть подавится своей обидой.

– Тупая корова, – произнес он вслух, минуя короткую, но крутую подъездную дорожку и сворачивая на улицу, направляясь на юг в сторону Уимблдона. Пора бы ему уже привыкнуть к подобным сварам: необходимо приобрести к ним нечто вроде иммунитета. Но с годами ставшие регулярными скандалы, казалось, ранили его все глубже и причиняли больше мучений.

И ведь ее вина была нисколько не меньше его собственной. Она получала какое-то извращенное удовольствие от его импотенции. До Сары у него случилась пара интрижек с другими девушками. Он не проявил себя с ними сексуальным гигантом, но, насколько помнил, сделал все, чего они могли от него ожидать. Проблема заключалась отчасти именно в тех достоинствах, которые изначально привлекли его в Саре: совершенство форм ее рослого тела, безукоризненность аристократических манер, состоятельность ее семьи.

Причем в ее силах было все наладить. Она знала, что ей следовало делать, и обладала всеми возможностями для этого. Немного терпения, доброты, простого, а не истерического отношения к сексуальным проблемам, и он давно бы восстановил свою потенцию. Но Сара относилась к его сложностям с презрительным равнодушием.

Вероятно, она даже предпочитала, чтобы он продолжал страдать половым бессилием. Быть может, она инстинктивно сама не желала секса, скрывая собственные недостатки. Но Джулиан отбросил эту мысль. Он сейчас пытался уйти от ответственности, свалить свою вину на нее.

Он въехал на дорожку, ведущую к огромному особняку тестя, и остановился на разровненном гравии перед портиком при входе. Дверь на звонок открыла горничная.

– Лорд Кардуэлл дома? – спросил Джулиан.

– Нет, мистер Блэк. Он в своем гольф-клубе.

– Спасибо, – Джулиан вернулся в машину и отъехал от дома. Мог бы сразу догадаться, что старый шалун отправится играть в гольф в такой погожий денек.

Он вел «Мерседес» бережно, не слишком налегая ногой на податливую педаль акселератора и сбрасывая скорость перед поворотами. Мощь автомобиля лишний раз напоминала ему о собственных слабостях.

Стоянка перед гольф-клубом оказалась почти полностью занятой. Джулиан с трудом отыскал место для парковки и зашел в основное здание клуба. В баре отца Сары он не застал.

– Вы случайно не видели здесь сегодня лорда Кардуэлла? – спросил он у бармена.

– Видел. Но он сейчас играет сам с собой. Должен быть где-то между седьмой и восьмой лунками.

Джулиан вышел наружу и двинулся по игровому полю. Лорда Кардуэлла он обнаружил при попытке совладать с девятой лункой.

Тесть был рослым мужчиной с сильно поредевшими седыми волосами. Сегодня он надел ветровку и свободного покроя спортивные брюки, а его почти лысую голову покрывала матерчатая кепка.

– Приятный вечер, – сказал Джулиан.

– Не правда ли? Хорошо, раз уж ты здесь, можешь стать моим подручным. – Кардуэлл загнал шар в лунку с достаточно большой дистанции, вынул его и отправился дальше.

– Как продвигаются дела с галереей? – спросил он, подготавливая первый удар на десятой лунке.

– В целом очень хорошо, – ответил Джулиан. – Новая отделка помещения почти завершена, и сейчас я вплотную занимаюсь рекламой.

Кардуэлл чуть согнул ноги в коленях, примерился к шару и нанес размашистый удар клюшкой. Джулиан рядом с ним пошел через полосу газона.

– Но проблемы тем не менее есть, – продолжал он. – Все стоит намного дороже, чем я ожидал.

– Понятно, – отозвался лорд Кардуэлл без особой заинтересованности в голосе.

– Чтобы сразу гарантировать высокую доходность, мне необходимо потратить пару тысяч на покупку картин. Но деньги утекают так быстро, что у меня не остается на это средств.

– Значит, придется поначалу проявить бережливость, – заявил Кардуэлл. – Тебе она пойдет только на пользу.

Джулиан про себя выругался. Он и опасался, что разговор примет именно такой оборот. Вслух же сказал:

– Вообще-то я надеялся, что вы добавите мне немного наличности. Это обеспечит сохранность ваших инвестиций в целом.

Кардуэлл обнаружил, где приземлился шар, и стоял, разглядывая его.

– Тебе нужно усвоить в бизнесе еще много уроков, Джулиан, – сказал он. – Меня считают богатым человеком, но я не могу выложить две тысячи фунтов простым мановением руки. Более того, я не смог бы позволить себе купить даже обычный костюм-тройку, если бы наличные в уплату требовались уже завтра. Но гораздо важнее для тебя самому научиться находить источники инвестиций и капитала. Ты не можешь просто так прийти к человеку и выложить: «Знаете, у меня туговато с деньжатами. Не могли бы вы мне подкинуть на бедность?» Тебе нужно объяснить, что ты затеваешь прибыльное предприятие и хотел бы привлечь его к долевому участию. Боюсь, что я не смогу дать тебе еще денег. Я уже поступил опрометчиво, ссудив тебя первоначальной суммой, но сделанного не воротишь.

А теперь, – продолжал он, – позволь мне дать тебе совет и подсказать, как выйти из положения. Сам я коллекционер, а не торговец произведениями искусства, но мне известно, что основной талант владельца картинной галереи состоит в том, чтобы выискивать на рынке выгодный товар. Найди картины, которые наверняка принесут прибыль, и я выделю тебе дополнительные инвестиции.

Он снова встал над шаром и приготовился нанести удар клюшкой, прищурившись для прикидки дистанции.

Джулиан с серьезным видом кивнул, изо всех сил стараясь не выдать в выражении лица своего разочарования.

Кардуэлл мощно приложился по шару, который взмыл высоко в воздух и упал на самом краю грина[8].

– Я сам потаскаю это на себе, – сказал Кардуэлл и забрал сумку с клюшками, перебросив через плечо. – Понятно же, что ты примчался сюда не клюшки мне подавать, – его тон стал невыносимо снисходительным. – Так что катись восвояси и помни мой совет.

– Разумеется, – ответил Джулиан. – Всего хорошего.

Он повернулся и зашагал назад к стоянке.

Джулиан сидел в машине, застряв в пробке на Уандсуорт-бридж, и размышлял, как ему избежать до конца вечера новой встречи с Сарой.

На него нашло неожиданное и тем более странное ощущение свободы. Он выполнил все неприятные обязанности, которые должен был выполнить, и почувствовал облегчение, хотя не добился ровным счетом ничего. Если честно, то он и не ожидал на самом деле, что Сара или ее отец раскошелятся, но обстоятельства вынудили совершить попытку. По поводу Сары он тоже не слишком переживал. Они поссорились, и он без спроса взял ее машину. Она будет вне себя от злости, но с этим уже ничего не поделаешь.

Он нащупал в кармане свой ежедневник, чтобы посмотреть, куда смог бы сейчас податься. Но под руку попался какой-то листок, и он сначала извлек его.

Транспортный поток сдвинулся с мертвой точки, и Джулиан вынужден был тоже привести машину в движение. Попытался прочитать написанное на листке, не останавливаясь. На нем значилось имя Саманты Уинакр вместе с адресом в Ислингтоне.

Он вспомнил: Саманта – актриса и знакомая Сары. Джулиан встречался с ней всего пару раз. Позавчера она мимоходом заглянула в будущую галерею и поинтересовалась, что он собирается выставить на продажу. Ему живо нарисовалась эта сцена: как раз в тот же момент бедняга Питер Ашер, старый приятель, тоже пришел в галерею.

Он обнаружил, что едет на север и уже миновал поворот в сторону дома. Было бы приятно нанести ей визит. Она красива, умна и талантлива как актриса.

Хотя, наверное, идея не самая лучшая. Ее, должно быть, постоянно окружают поклонники, или она каждый вечер участвует в приемах, столь частых в мире шоу-бизнеса.

С другой стороны, она не произвела на него впечатления легкомысленной, жадной до развлечений женщины. Но так или иначе, нельзя явиться без благовидного предлога. Джулиан попытался его придумать.

Он проехал по Парк-лейн, миновал «уголок ораторов» Гайд-парка и поднялся по Эджвер-роуд, свернув в итоге на Мэрилебон-роуд. Там он даже слегка прибавил скорость, уже с нетерпением ожидая, чем закончится сумасбродная попытка свалиться как снег на голову знаменитой звезде кино. Мэрилебон-роуд перешла в Юстон-роуд, а на перекрестке с Энджел-стрит он свернул налево.

Через пару минут показался нужный дом. Он выглядел ничем не примечательным: изнутри не доносилось ни громкой музыки, ни взрывов смеха, ни мерцания света. Джулиан решил испытать удачу.

Припарковал машину и постучал в дверь. Открыла сама Саманта, ее волосы были обернуты полотенцем.

– Привет! – сказала она вполне довольным тоном, даже отчасти обрадованным.

– Наш разговор позавчера прервали совершенно внезапно, – сказал Джулиан. – Я как раз проезжал мимо и подумал, не пригласить ли вас выпить со мной.

Она широко улыбнулась.

– Как же вы восхитительно спонтанны и импульсивны! – сказала со смехом. – А я-то пыталась найти способ избежать вечера перед экраном телевизора. Заходите.

Глава пятая

Туфли Аниты бодро стучали по тротуару, когда она спешила к дому Саманты Уинакр. Солнце пригревало. Было уже половина десятого утра. Если повезет, Сэмми все еще окажется в постели. Предполагалось, что рабочий день Аниты начинался в девять, но она частенько опаздывала, а Сэмми едва ли замечала это.

По пути она выкурила короткую сигаретку, глубоко затягиваясь, наслаждаясь одновременно и вкусом табака, и свежим утренним воздухом. Она успела спозаранку вымыть свои длинные светлые волосы, отнести матери в постель чашку чая, покормить нового братика из бутылочки с молочной смесью и отправить остальных детишек в школу. Причем даже не устала, потому что ей пока едва исполнилось восемнадцать. Но вот только уже через десять лет она будет выглядеть на все сорок.

Новорожденный стал для ее матери шестым ребенком, не считая еще одного, рано умершего, и нескольких выкидышей. Неужели папаша не знаком с понятием «контроль над рождаемостью»? – задавалась вопросом Анита. Или ему просто на все уже наплевать? Будь он моим мужем, уж я бы сумела его вразумить.

Гари знал о мерах предосторожности очень много, но Анита все равно не давала ему воли. До поры. Сэмми считала, что она старомодна, коль заставляет парня ждать. Быть может, и старомодна, вот только она поняла: это дело далеко не так приятно, если двое не влюблены друг в друга по-настоящему. А Сэмми городила много другой чепухи тоже.

Сэмми жила в доме с цокольным этажом. В старом, но вполне добротном и уютном доме. Многие состоятельные люди к этому времени отреставрировали старые дома в этой части Ислингтона, и квартал становился вполне фешенебельным. Анита вошла через парадную дверь и тихо закрыла ее за собой.

Бегло посмотрелась в зеркало, висевшее в прихожей. Сегодня у нее не хватило времени накраситься, но ее круглое розовое лицо неплохо выглядело и без слоя косметики. Она вообще не злоупотребляла макияжем, если только не отправлялась в Вест-Энд субботними вечерами.

В зеркальном стекле проглядывала гравировка с рекламой эля, как в любом пабе на Пентовилл-роуд. Это мешало рассмотреть в нем свое лицо целиком, но Сэмми заявляла, что это арт-деко. Еще одно ее чудачество и бессмыслица.

Для начала Анита заглянула в кухню. На стойке для завтрака стояли грязные тарелки, несколько бутылок валялось на полу, но только и всего. Вчера здесь не закатили вечеринку, слава тебе господи!

Она скинула уличные туфли и обулась в легкие мокасины, принесенные с собой в целлофановом пакете. Потом спустилась в цокольный этаж.

Его целиком занимала просторная гостиная с низким потолком. Это была любимая комната Аниты. Узкие оконца, расположенные высоко в стенах передней и задней ее части, пропускали не слишком много естественного света, но зато подлинную иллюминацию создавали яркие лампы, направленные на плакаты, на небольшие абстрактные скульптуры и на вазы с цветами. Россыпь дорогих ковриков покрывала почти весь паркетный пол, а мебель была приобретена в одном из магазинной сети «Хабитат».

Анита открыла одно из окон и быстро протерла стекло. Содержимое пепельниц высыпала в мусорную корзину, разгладила складки на диванных подушках и избавилась от некоторых цветов, уже утративших свежесть. С низкого столика, покрытого напылением из хрома, она убрала два хрустальных стакана, из которых один сохранил запах виски. Саманта пила водку. Аните оставалось только гадать, здесь ли еще этот мужчина.

Вернулась в кухню и задумалась, успеет ли навести здесь порядок до пробуждения Сэмми. Нет, решила она. У Сэмми на позднее утро назначена деловая встреча. Она приберется в кухне, пока хозяйка будет пить чай. И Анита поставила на плиту чайник.

Девушка вошла в спальню и отдернула шторы, позволив солнечным лучам ворваться в комнату подобно воде сквозь прорванную плотину. Яркий свет заставил Саманту мгновенно проснуться. Она немного полежала неподвижно, дожидаясь, пока последние легкие паутинки сонливости поглотит осознание наступления нового дня. Потом села в кровати и улыбнулась девушке.

– Доброе утро, Анита.

– Добренького утречка, Сэмми, – она подала Саманте чашку чая и присела на край постели, когда та начала прихлебывать его. Анита говорила с ощутимым, чуть гнусавым подростковым акцентом кокни, но ее энергичная, почти материнская забота о хозяйке дома делала ее с виду старше, чем на самом деле.

– Я сделала уборку внизу и протерла пыль, – сообщила она. – Подумала, что посуду помою позже. Вы куда-то уезжаете?

– М-м-м. – Саманта допила чай и поставила чашку на тумбочку рядом с кроватью. – У меня сегодня обсуждение сценария. – Она откинула одеяло и встала, пройдя через комнату в сторону ванной. Встала под душ и быстро помылась.

Когда она вернулась, Анита заправляла постель.

– Я нашла ваш сценарий, – сказала девушка. – Тот, что вы читали позапрошлым вечером.

– О, спасибо тебе, – с искренней благодарностью отозвалась Саманта. – А я-то никак не могла понять, куда его засунула.

Завернувшись в большое банное полотенце, она подошла к столу у окна и взглянула на листы.

– Да, это он самый. И как бы я только обходилась без тебя, девочка моя?

Анита хлопотала в спальне, а Саманта просушила свои короткие, постриженные «под мальчика» волосы. Потом надела бюстгальтер, трусики и уселась перед зеркалом, чтобы нанести косметику на лицо. Анита, вопреки обыкновению, не была этим утром особенно словоохотлива, и Саманту заинтересовала причина. Не сразу, но ее осенило:

– Ты уже получила результаты школьных выпускных экзаменов?

– Да. Нынче утром.

Саманта повернулась к ней:

– Ну, и как успехи?

– Я все сдала, – ответила девушка равнодушным тоном.

– Хорошие оценки?

– Пятерка по английскому.

– Но это же прекрасно! – радостно воскликнула Саманта.

– Правда?

Саманта встала и взяла руки Аниты в свои.

– В чем дело, Анита? Разве ты не довольна?

– Это ничего не меняет. Так какая разница-то? Я смогу работать в банке за двадцать фунтов в неделю или вкалывать на фабрике «Брассиз» за двадцать пять фунтов. Но для этого мне не было нужды заканчивать школу и сдавать выпускные.

– Но я думала, ты хотела пойти в колледж.

Анита отвернулась.

– То все были глупости, пустые мечты. Я так же не смогу учиться в колледже, как полететь на Луну. Что вы наденете? Белое платье от «Гэтсби»? – Она открыла дверь гардероба.

Саманта вернулась к своему занятию перед зеркалом.

– Да, его, – сказала она рассеянно и добавила: – Но сейчас многие девушки учатся в колледжах, знаешь ли.

Анита положила платье поверх постели, а потом достала пару белых колготок и туфли.

– Вы же знаете, как у нас все обстоит, Сэмми. Мой старик-папаша то работает, то сидит без дела, хотя в том нельзя винить его. Мама вообще не может хоть где-то трудиться, а я у них старшая. Мне нужно оставаться дома и работать еще несколько лет, пока малыши не подрастут, чтобы приносить какие-то деньги. И я вообще-то…

Саманта положила губную помаду и посмотрела на отражение в зеркале стоявшей позади нее девушки.

– О чем ты?

– Я надеялась, что вы, быть может, оставите меня.

Саманта сразу не нашлась, как ответить. Она нанимала Аниту на роль уборщицы и горничной в одном лице только на время летних каникул. Они прекрасно ладили между собой, а Анита оказалась более чем старательной помощницей по хозяйству. Но Саманте прежде и в голову не приходила идея предоставить ей постоянную работу.

Она сказала:

– Я считаю, ты должна пойти учиться в колледж.

– Что ж, воля ваша, – кивнула Анита, забрала с тумбочки пустую чашку и вышла.

Саманта нанесла на лицо финальные штрихи, надела джинсы и джинсовую рубашку, прежде чем спуститься вниз. Когда она вошла в кухню, Анита поставила на небольшой стол вареное яйцо и подставку с поджаренным ломтиком хлеба. Саманта принялась за еду.

Анита налила кофе в две чашки и села напротив. Саманта ела молча, потом отодвинула от себя тарелку и бросила таблетку заменителя сахара в свой кофе. Анита достала из пачки короткую сигарету с фильтром и прикурила ее.

– А теперь послушай, – сказала Саманта. – Если тебе так необходима работа, я буду только рада, если ты останешься у меня. Ты – прекрасная помощница. Но тебе не следует расставаться с надеждой на учебу в колледже.

– Что проку в пустой надежде? Ничего не выйдет.

– Тогда расскажу, как собираюсь поступить. Я найму тебя постоянно и стану платить так же, как плачу сейчас. Ты отучишься семестр в колледже, а работать будешь только на каникулах, получая одни и те же деньги круглый год. Так я не потеряю тебя, а ты сможешь помогать матери материально и учиться.

Анита посмотрела на нее округлившимися глазами.

– Вы так бесконечно добры ко мне, – сказала она.

– Нет, все не так. Я получаю больше денег, чем заслуживаю, и почти ничего не трачу. Пожалуйста, соглашайся на мое предложение, Анита. Тогда у меня появится чувство, что я хоть кому-то приношу пользу.

– Мама назовет меня побирушкой.

– Тебе уже восемнадцать лет, и ты уже не обязана слушаться ее во всем.

– Верно, не обязана, – улыбнулась девушка. – Спасибо. – Она поднялась и импульсивно поцеловала Саманту. В глазах ее застыли слезы. – Ну вот, я даже расплакалась от неожиданности.

Саманта встала из-за стола в легком смущении.

– Я поручу своему адвокату составить нужную бумагу, чтобы дать тебе необходимые гарантии. А теперь мне пора бежать.

– Сейчас вызову по телефону такси, – сказала Анита.

Саманта поднялась наверх и переоделась. Надевая тончайшее белое платье, стоившее больше двухмесячной зарплаты Аниты, она ощутила непривычное чувство вины. Было нечто неправильное в ее способности изменить всю жизнь юной девушки при помощи столь незначительного поступка. Деньги, требовавшиеся на это, выглядели сущим пустяком и к тому же, как она внезапно поняла, снижали ее собственные налоги. То есть никак не меняли ее финансовой ситуации. Все, о чем Саманта сказала Аните, было правдой. Она могла бы легко себе позволить солидный загородный особняк в Суррее или виллу на юге Франции, а на самом деле не тратила почти ничего из своих огромных гонораров. Анита станет первой полноценной прислугой, какую она когда-либо нанимала. Жила Саманта в скромном доме в Ислингтоне. Не имела ни машины, ни яхты. Не покупала земельных участков, дорогой живописи или антиквариата.

Ее мысли вернулись к мужчине, заехавшему к ней вчера вечером. Как бишь его звали? Джулиан Блэк. Он стал для нее причиной легкого разочарования. Теоретически любой, кто решался нанести ей внезапный визит, должен был оказаться интересным человеком. Как обычно предполагали незнакомцы, добраться до нее можно, только преодолев окружение из могучих телохранителей. А потому люди скучные и не темпераментные даже не предпринимали таких попыток.

Общаться с Джулианом было приятно, он умел воодушевленно рассказывать о своем главном увлечении – изобразительном искусстве. Но Саманте не потребовалось много времени, чтобы понять: он несчастлив с женой и слишком обеспокоен денежными вопросами. И в данный момент, как ей показалось, именно эти два обстоятельства определяли его суть. Она сразу дала понять, что не желает быть соблазненной им, да он и не пробовал ухлестывать за ней. Они не без удовольствия пропустили по паре стаканчиков, после чего он уехал.

Причем она могла бы решить все его проблемы с такой же легкостью, с какой сейчас справлялась со сложностями в жизни Аниты. Вероятно, ей следовало предложить ему денег. Он ни о чем не просил, но было ясно без просьб, насколько он в них нуждался.

Возможно, ее долг – поддержать молодых художников. Но мир искусства представлял собой претенциозную сферу интересов для представителей высших сословий. Деньги там тратились без четкого осознания их реальной ценности для простых людей, таких, как Анита и ее семья. Нет, искусство не могло служить решением для вставшей перед Самантой дилеммы.

Раздался звонок в дверь. Саманта выглянула в окно. Такси ожидало перед входом. Схватив сценарий, она сбежала по ступенькам лестницы.

Расположившись на удобном заднем сиденье черного кеба, снова пролистала текст, который предстояло обсудить со своим агентом и продюсером фильма. Называлось это «Тринадцатая ночь». Кассовых сборов ожидать не приходилось заведомо, но кого волновали подобные мелочи? В основу положили переписанную версию «Двенадцатой ночи» Шекспира, но, вымарав все оригинальные диалоги. Зато сюжет вовсю эксплуатировал скрытые в пьесе гомосексуальные намеки. Орсино должен был влюбиться в Сезарио задолго до того, как выяснялось, что Сезарио – женщина, переодетая в мужской наряд. Из Оливии сделали латентную лесбиянку. Саманте, разумеется, досталась роль Виолы.

Такси остановилось у офиса киностудии на Уордур-стрит, и Саманта вышла из машины, предоставив портье расплатиться с водителем. Двери почтительно открывали перед ней, когда она проходила по зданию, играя уже привычную роль истинной звезды кинематографа. Ее встретил агент Джо Дэвис и провел к себе в кабинет. Она села, демонстрируя на публике полнейшую расслабленность и раскованность.

Джо закрыл дверь.

– Сэмми, позволь мне познакомить тебя с Уилли Раскином.

Высокий мужчина поднялся из кресла при появлении Саманты и теперь протянул ей руку.

– Встреча с вами для меня большая честь, мисс Уинакр, – сказал он.

Внешне эти двое настолько отличались друг от друга, что эффект создавался почти комический. Джо был низкорослым толстячком, почти полностью облысевшим. Раскин же обладал могучим ростом, пышной темной шевелюрой, закрывавшей уши, носил очки и говорил с приятным американским акцентом.

Мужчины тоже уселись, и Джо раскурил сигару. Раскин предложил Саманте сигарету из тонкого портсигара, но она отказалась.

Потом Джо начал:

– Сэмми, я объяснил Уилли, что мы пока не одобрили сценария окончательно и все еще раздумываем над ним, так сказать, рассматриваем со всех сторон.

Раскин кивнул.

– Но я подумал, что нам в любом случае неплохо было бы встретиться. Можем поговорить о любых недостатках, которые вы видите в тексте сценария. А мне, естественно, интересно выслушать ваши идеи по этому поводу.

Саманта тоже кивнула в ответ, собираясь с мыслями.

– Мне в целом все нравится, – сказала она. – Идея хорошая, а сценарий прекрасно написан. Порой даже смешно. Скажите только, почему вы убрали песни?

– Их язык не вписывается в стилистику задуманного нами фильма, – ответил Раскин.

– Положим. Но ведь вы могли заменить их, написав новые стихи и поручив известному композитору, работающему в стиле рок, создать мелодии.

– А это неплохо придумано, – отозвался Раскин, глядя на Саманту с несколько удивленным уважением.

Она продолжала:

– Почему бы не превратить шута в бесшабашного поп-солиста, по характеру похожего на Кита Муна?

Джо поспешил с пояснениями:

– Уилли, она имеет в виду ударника из известной британской группы…

– Я знаю, – перебил Раскин. – Мне по душе это предложение. И я начну работать над его осуществлением немедленно.

– Не спешите, – сказала Саманта. – Это всего лишь мелкая деталь. А для меня у фильма существует гораздо более значительная проблема. Это всего лишь хорошая комедия. И точка.

– Простите, но в чем же здесь проблема? – спросил Раскин. – Я, видимо, не до конца улавливаю смысл ваших слов.

– Как и я тоже, Сэмми, – поддакнул Джо.

Саманта нахмурилась.

– Боюсь, что мысль еще не совсем четко оформилась у меня самой. Дело, как мне кажется, в том, что фильм никому и ни о чем не говорит. В нем нет авторской точки зрения, он не содержит никакого урока, не предлагает по-иному взглянуть на жизнь – вот о чем речь, понимаете?

– А как насчет той точки зрения, что женщина может выдать себя за мужчину и успешно справиться с мужским делом? – попытался спорить Раскин.

– Это прозвучало бы революционно в шестнадцатом столетии, но сейчас далеко не ново.

– Кроме того, в фильме пропагандируется терпимость к гомосексуальности, что можно считать до известной степени вопросом образования и воспитания аудитории.

– Нет, нельзя, – с напором сказала Саманта. – В наши дни даже на телевидении считается допустимым упоминание о гомосексуализме. Не говоря уже о шутках на эту тему.

Раскин выглядел теперь несколько раздраженным.

– Давайте начистоту. Я не вижу, как высокие идеи, которых вы ищете, могут вписываться в контекст легкой коммерческой комедии, какую мы хотим снять.

Он прикурил вторую сигарету подряд.

Джо откровенно расстроился:

– Сэмми, детка, это всего лишь комедия. Ее предназначение заставить зрителей смеяться. А ты ведь давно хотела сняться в комедии, не так ли?

– Да. – Саманта посмотрела на Раскина. – Простите, что так раскритиковала ваш сценарий. Позвольте мне еще немного поразмыслить над ним.

Джо подхватил:

– Дай нам несколько дней, Уилли, хорошо? Ты же знаешь, насколько я хочу, чтобы Сэмми сыграла в твоем фильме.

– Разумеется, – сказал Раскин. – Нет никого, кто бы лучше подходил на роль Виолы, чем мисс Уинакр. Но ты же сам все понимаешь: у меня хороший сценарий, и я хочу начать работу как можно скорее.

– Предлагаю простой вариант. Почему бы нам не встретиться для нового разговора через неделю? – сказал Джо.

– Договорились.

– Джо, – обратилась Саманта к своему агенту, – есть другие проблемы, которые я бы хотела с тобой обсудить.

Раскин поднялся.

– Спасибо за то, что уделили мне время, мисс Уинакр.

Когда он удалился, Джо раскурил погасшую сигару.

– Надеюсь, ты понимаешь причины, из-за которых все это меня очень беспокоит и выводит из равновесия, Сэмми?

– Да, понимаю.

– Добротных сценариев сейчас вообще днем с огнем не сыщешь. Но ты дополнительно осложняешь мне жизнь, дав указание найти для тебя непременно комедию. И не просто комедию, а современную, которая привлечет в кинозалы молодежь. Я из кожи вон лезу и нахожу именно то, что тебе надо, с прекрасной ролью для тебя самой. Ты же начинаешь жаловаться, что в ней не хватает некой морали, призыва, адресованного человечеству.

Она встала, подошла к окну и стала смотреть на узкую улочку Сохо. Посреди нее припарковали фургон, заблокировав дорогу и создав транспортную пробку. Один из водителей вышел из своей машины и на чем свет стоит проклинал шофера фургона, но тот пропускал ругань мимо ушей, продолжая выгружать коробки с бумагой, предназначенные для какой-то конторы.

– Только не пытайся мне внушить, что какая-то идея должна присутствовать в одних лишь авангардистских пьесах, которые ставят во внебродвейских театрах, – сказала она. – В фильме тоже может содержаться некая философская мысль, и она отнюдь не помешает ему стать успешным с коммерческой точки зрения.

– Такое случается редко, – заметил Джо.

– «Кто боится Вирджинии Вульф?», «Полуночная жара», «Детектив», «Последнее танго в Париже».

– Но ни один из этих шедевров не имел такой кассы, как «Афера».

Саманта отвернулась от окна, нетерпеливо покачав головой.

– Плевать на кассу! Зато это были отличные фильмы, в которых стоило бы сняться любому актеру.

– Я скажу тебе, кому отнюдь не плевать на кассу, Сэмми. Продюсерам, сценаристам, операторам, ассистентам режиссеров, владельцам кинотеатров, прокатчикам и даже девушкам, которые показывают зрителям их места в залах.

– Ну, конечно, – устало кивнула она, вернулась к своему креслу и тяжело опустилась в него. – Ты не мог бы попросить нашего юриста кое-что для меня сделать, Джо? Мне нужно составить текст формального соглашения. Есть девушка, работающая у меня горничной. Я хочу помочь ей получить образование в колледже. В контракте должно говориться, что я обязуюсь платить ей тридцать фунтов в неделю в течение трех лет при условии ее непременного обучения и работы на меня только во время каникул.

– Задание принято, – он делал краткие пометки в блокноте, лежавшем на письменном столе. – Это весьма великодушно с твоей стороны, Сэмми.

– Дерьмо собачье! – Ругательство из ее уст заставило Джо удивленно вскинуть брови. – Она собиралась остаться дома и работать на фабрике, чтобы прокормить семью. Между тем у нее достаточно способностей для поступления в любой университет, но только родным не выжить без ее заработка. Стыдно получать такие огромные деньги, какие платят нам с тобой, пока в мире есть люди, подобные ей. Ей-то я помогу. А кто поможет тысячам других подростков, оказавшихся в схожем положении?

– Ты не сможешь решить все мировые проблемы только на свои средства, милая, – сказал Джо с оттенком легкомыслия в голосе.

– Оставь этот снисходительный тон, черт тебя побери, – взъелась Саманта. – Я кинозвезда и должна иметь возможность рассказывать всем о подобных вещах. Мне впору забраться на крышу и орать: это несправедливо, мы живем в жестоком мире неравенства! Почему же я не могу сняться в фильме, в котором прозвучала бы такая мысль?

– По многим причинам. Для начала – такой фильм никто не станет покупать для демонстрации. От нас ждут радостных и увлекательных кинокартин. Людям необходимо хотя бы на пару часов отвлечься от проблем реальной жизни. Никто не захочет пойти смотреть ленту, рассказывающую о сложностях, с которыми сталкиваются обыкновенные работяги.

– Тогда мне, быть может, не следовало вообще становиться актрисой? Надо найти себе другое занятие.

– И кем ты можешь стать? Заделаться служащей в сфере социального обеспечения и обнаружить, что не в силах помочь каждому, поскольку их слишком много, а нужно им в конечном счете только одно – все те же деньги. Или пойди в журналистику. Там тебе быстро объяснят, как излагать мысли редактора газеты, а не свои собственные. Пиши стихи и живи в нищете. Подайся в политику, чтобы скоро начать мириться с постоянными компромиссами.

– Только потому, что все столь же циничны, как ты, в мире ничего не меняется к лучшему.

Джо положил ладони на плечи Саманты и бережно сжал.

– Сэмми – ты идеалистка. И осталась идеалисткой гораздо дольше, чем большинство из нас. За это я тебя уважаю. За это я тебя люблю.

– Ладно, брось кормить меня этим еврейским вздором из арсенала штампов шоу-бизнеса! – сказала она, но нежно улыбнулась ему. – Мы же договорились, Джо. Я еще подумаю над этим сценарием. А теперь мне пора ехать.

– Вызову тебе такси.

Это была одна из очень дорогих и просторных квартир, каких немало в Найтсбридже. Обои приглушенных оттенков с неярко выраженным узором, вышитая обивка мебели, среди которой преобладала антикварная. Открытые окна от пола почти до потолка выходили на балкон, впуская внутрь свежий ночной воздух и шум транспорта. Здесь все выглядело элегантно, но скучно.

Как и сама вечеринка. Саманта пришла только потому, что хозяйка принадлежала к числу ее старых подруг. Они порой вместе совершали походы по магазинам или приезжали друг к другу на чашку чая. Но эти краткие встречи не давали возможности до конца осознать, насколько далеко жизнь развела их с Мэри с тех времен, когда обе играли в одном репертуарном театре, подумала Саманта.

Мэри вышла замуж за бизнесмена, и большинство гостей этим вечером были именно его друзьями. Некоторые мужчины даже явились в смокингах, хотя вместо полноценного ужина предлагались только канапе. Разговоры, которые они вели, звучали на удивление банально. Небольшая группа, окружавшая Саманту, ударилась, например, в утомительно долгое обсуждение ничем не примечательных гравюр, вывешенных на стене.

Саманта улыбалась, чтобы прогнать с лица тоскующее выражение, и потягивала шампанское. Но даже вино было не слишком высокого качества. Она кивала головой, словно соглашаясь с мужчиной, который сейчас говорил. Ходячие мертвецы – вот кто они в большинстве своем. За единственным исключением. Том Коппер выделялся в этой компании, как истинный джентльмен выделялся бы в африканском оркестре, играющем на пустых металлических бочках.

Он обладал мощным телосложением и выглядел бы почти ровесником Саманты, если бы не седые пряди в темных волосах. На нем была простая пролетарская клетчатая рубашка, пара синих джинсов с кожаным ремнем. Бросалась в глаза ширина его ладоней и ступней ног.

Стоило ему заметить на себе ее взгляд, как густые усы вытянулись над верхней губой в улыбку. Он что-то пробормотал паре, с которой общался прежде, и, покинув их, направился к Саманте.

Она тоже сразу отвернулась от группы, обсуждавшей гравюры. Том склонился к ее уху и прошептал:

– Пришел спасать вас от урока изобразительного искусства в начальной школе.

– Спасибо. Как раз то, что мне было нужно. – Они оба сделали полшага, и хотя по-прежнему стояли рядом с группой, уже заметно отделились от нее.

– У меня такое ощущение, что вы здесь самая звездная гостья, – сказал Том и предложил ей длинную сигарету.

– Возможно. – Она склонилась к его зажигалке. – Тогда кто здесь вы сам?

– Символический представитель рабочего класса.

– Эта зажигалка никак не говорит о вашей принадлежности к рабочему классу.

Зажигалка удлиненной формы с монограммой действительно казалась золотой.

– Скорее похож на жуликоватого дельца, верно? – он сделал нажим на свой ярко выраженный кокни. Саманта рассмеялась, а он перешел на более аристократический акцент: – Не угодно ли еще шампанского, мэм?

Они подошли к столу, накрытому для фуршета, где он наполнил ее бокал и предложил блюдце с небольшими тарталетками, в центре каждой из которых лежала капля икры. Она отрицательно помотала головой.

– Ладно, нет так нет. – И он отправил себе в рот два кружка из теста одновременно.

– Как вы познакомились с Мэри? – не без любопытства спросила Саманта.

Он усмехнулся.

– Вас должно скорее интересовать, откуда у нее знакомые из числа таких простоватых уличных парней, как я? Дело в том, что когда-то мы вместе учились в школе театрального мастерства мадам Клэр в Ромфорде. Моя мамочка потратила много усилий, чтобы я посещал еженедельные занятия, хотя все впустую. Актера из меня никогда бы не получилось.

– Так чем же вы занимаетесь?

– Разве мы уже не говорили об этом? Я – не совсем чистый на руку делец.

– Не верю. Мне кажется, вы архитектор, юрист или что-то в этом роде.

Он достал из кармана джинсов плоскую жестянку и открыл ее, выложив на ладонь две синие таблетки.

– Тогда вы не поверите, что это наркотики, не так ли?

– Нет, не поверю.

– Пробовали «спид»[9]?

Она покачала головой.

– Только гашиш.

– В таком случае вам хватит одной пилюли, – он напористо вложил таблетку в ее руку.

Затем у нее на глазах он сам принял сразу три, запив шампанским. Она положила синюю овальной формы капсулу в рот, отпила из своего бокала и с трудом проглотила. Когда таблетка перестала ощущаться тяжестью в горле, она сказала:

– Ну, вот видите? Ничего не происходит.

– Подождите несколько минут, и сами начнете срывать с себя одежду.

Она с прищуром посмотрела на него.

– Так вот зачем вы это затеяли?

Он снова пустил в ход язык кокни:

– Не виновен, начальник! Меня и близко там не было, инспектор!

Саманта начала непроизвольно двигаться на месте, притоптывая ногой в такт неслышной музыке.

– Держу пари, вы бы милю пробежали, чтобы увидеть, как я раздеваюсь, – сказала она с громким смехом.

Том ответил понимающей улыбкой.

– Начинает действовать.

Внезапно она почувствовала невероятный прилив энергии. Глаза округлились и расширились, щеки слегка раскраснелись.

– Меня тошнит от этой поганой вечеринки, – она говорила чересчур громко.

– Хочется танцевать.

Том обнял ее за талию.

– Пойдем отсюда.

Часть вторая

Пейзаж

Микки Маус не слишком похож на настоящую мышь, но ведь люди не пишут гневные письма в редакции газет, жалуясь на длину его хвоста.

Э. Х. Гомбрих, художественный критик и историк

Глава первая

Поезд медленно тащился по северной Италии. Яркое солнечное сияние скрылось за тяжелым и холодным облаком, и ландшафт за окном стал туманным, ощутимо пропитанным влагой. Фабрики мелькали, чередуясь с виноградниками, пока все не слилось в сплошное размытое пятно.

В поездке радостное возбуждение Ди постепенно улетучилось. Она поняла, что ничего еще не нашла, а лишь только почуяла след. Если след не приведет к картине, то ее открытию грош цена – оно станет не более чем примечанием к одной из страниц диссертации.

С деньгами у нее уже было туговато. Майка она никогда не просила об одолжениях и даже не давала понять, что вообще нуждается в наличности. Наоборот, неизменно пыталась создать у него иллюзию, будто ее доходы выше, чем кажутся на первый взгляд. Теперь приходилось сожалеть об этом мелком лукавстве.

Ее средств хватало лишь на несколько дней пребывания в Ливорно и на обратную дорогу. Она постаралась отбросить неприятные мысли об ограниченности финансовых ресурсов и прикурила сигарету. Среди облаков табачного дыма принялась грезить, как поступит, если найдет потерянного Модильяни. По меньшей мере это станет настоящей бомбой для вступления к ее докторской диссертации о связи наркотиков и художественного творчества.

Впрочем, ценность находки может оказаться куда значительнее. Ее можно положить в основу целой отдельной статьи, наглядно показывающей, насколько ошибочным было всеобщее восприятие величайшего итальянского живописца двадцатого столетия. Картина привлечет достаточный интерес, чтобы стать поводом для доброго десятка дискуссий в академических кругах.

Ее могут даже окрестить Модильяни Слейн – она сделает себе на этом полотне имя. И карьера будет надежно обеспечена до конца жизни.

Разумеется, не исключено, что предметом ее поисков окажется всего лишь добротный рисунок, подобный сотням других, созданных Модильяни. Но нет, едва ли такое возможно. Сказано же: картина была передана в дар как образец живописи, созданной под воздействием гашиша.

Это должно быть нечто странное, еретическое, опережающее свое время, даже революционное. Что, если полотно – вообще абстракция? Джексон Поллок, но созданный еще на рубеже веков.

Весь мировой круг историков искусства начнет названивать мисс Дилии Слейн и дружно спрашивать, как лучше добраться до Ливорно. В статье ей придется точно указать местонахождение работы. Или же она с триумфом передаст ее в городской музей. Или даже в Рим. Или она может купить картину, а потом удивить всех…

Да, конечно, она может ее купить. Какая блестящая мысль!

Она доставит шедевр в Лондон и…

– Боже мой! – произнесла она вслух. – Я получу возможность продать его.

Ливорно поверг ее в неподдельный шок. Ди ожидала увидеть небольшой рыночный городишко с полудюжиной церквей, главной улицей и каким-нибудь колоритным персонажем, знающим всех и вся, потому что прожил здесь без малого сто лет. А перед ней предстал крупный город, чем-то напоминавший Кардифф: порт, доки, фабрики, металлургический завод, не считая туристических достопримечательностей.

Она слишком поздно вспомнила, что по-английски Ливорно назывался Леггорн, считаясь крупной средиземноморской торговой гаванью и одновременно курортом. Всплыли в памяти отрывочные сведения, почерпнутые из учебников истории. Муссолини вложил миллионы в модернизацию порта, как оказалось, лишь для того, чтобы его полностью уничтожили бомбардировки авиации союзников. Город был как-то связан с семьей Медичи. В восемнадцатом веке здесь случилось ужасающее землетрясение.

Она подобрала для себя недорогой отель, стоявший на уступе, с удлиненной формы сводчатыми окнами, но без садика. Ее номер оказался пустоватым, чистым и холодным. Она распаковала чемодан, повесив два летних платья в шкаф с жалюзи вместо створок. Умылась, надела джинсы с кроссовками и вышла в город.

Туман рассеялся, вечер выдался теплый. Облака не стояли на месте, и теперь заходившее солнце показалось сквозь их нижнюю кромку, унесенную к самому морскому горизонту. Пожилые женщины в фартуках, собрав свои прямые волосы в пучки на затылках и закрепив их заколками внизу у шеи, стояли или сидели в дверных проемах, наблюдая, что происходит во внешнем мире.

Ближе к центру города фланировали привлекательные итальянские юноши, носившие джинсы в обтяжку на бедрах, но сильно расклешенные внизу и такие же плотно сидевшие на них рубашки, тщательно расчесав пышные черные шевелюры. Некоторые из них вскидывали на Ди оценивающие взгляды, но ни один не пытался на что-то решиться и приблизиться. Эти мальчики были чем-то вроде выставочных экспонатов, поняла Ди: их можно было рассматривать, но не трогать руками.

Ди бесцельно слонялась по городу, убивая время до ужина и прикидывая, с чего начать поиски картины в столь обширном месте. Совершенно очевидно, что любой, кто знал о существовании картины, не догадывался об авторстве Модильяни. И наоборот, если кто-то знал о существовании забытого полотна Модильяни, то понятия не имел, где и как его найти.

Она миновала несколько красивых, просторных площадей, уставленных статуями бывших королей из добротного местного мрамора, а затем вышла на пьяцца Витторио, откуда начинался широкий проспект с разделительной полосой, покрытой травой и деревьями. Там она присела на низенькую стенку, чтобы полюбоваться аркадами эпохи Возрождения.

Понадобились бы годы, чтобы обойти каждый городской дом, просмотреть все хранившиеся на чердаках старые картины, проверить все лавки старьевщиков. Поле деятельности необходимо было существенно сузить, пусть это означало уменьшение шансов на успех.

Наконец-то у нее появились хоть какие-то идеи. Ди встала и быстрым шагом вернулась в свой маленький отель. Она проголодалась.

Хозяин гостиницы с семьей занимал первый этаж дома. Когда Ди вошла, в фойе никого не оказалось, и ей пришлось осторожно постучать в дверь хозяйской квартиры. Оттуда проникали звуки музыки и детские голоса, но на стук никто не отозвался.

Ди открыла дверь и вошла в комнату. Это оказалась гостиная, обставленная новой, но ужасающе безвкусной мебелью. Радиола на высоких растопыренных ножках в стиле шестидесятых годов негромко работала в углу. С телевизионного экрана голова мужчины беззвучно читала новости. В центре комнаты на синтетическом оранжевом ковре располагалось нечто вроде шведского журнального столика, на котором стояли пепельницы, были разбросаны газеты и книги в мягких обложках.

Маленький мальчик, игравший в машинки рядом с дверью, не обратил на гостью никакого внимания. Она прошла мимо. Из двери в дальней стене показался владелец отеля. Его живот огромным пузырем свисал через пластиковый ремень, поддерживавший синие брюки, в углу рта торчала сигарета, пепел с которой вот-вот мог упасть на пол. Он вопросительно посмотрел на Ди.

Она заговорила на своем беглом итальянском:

– Я постучала, но мне никто не ответил.

Губы мужчины едва пошевелились, когда он спросил:

– Что вам нужно?

– Мне необходимо заказать телефонный разговор с Парижем.

Он подошел к другому кривоногому столику в форме человеческой почки, стоявшему ближе к двери, и снял трубку телефона.

– Дайте мне номер. Я вас соединю.

Ди порылась в кармане рубашки и выудила обрывок бумаги, на котором записала номер телефона квартиры Майка.

– Вы хотите поговорить с кем-то конкретным? – спросил хозяин.

Ди помотала головой. Майк едва ли еще вернулся, но в квартире могла оказаться его поденная уборщица – если их не было дома, она появлялась, когда ей было удобно.

Мужчина вынул изо рта сигарету и произнес в микрофон несколько фраз. Затем положил трубку и сказал:

– Это займет несколько минут. Не желаете пока присесть?

После долгой прогулки у Ди слегка побаливали ноги. Она с благодарностью опустилась в обитое рыжим дерматином кресло, которое вполне могло быть куплено в мебельном магазине Льюишэма.

Хозяин посчитал своим долгом побыть с ней: то ли из вежливости, то ли из опасения, что она может стащить одну из фарфоровых статуэток с каминной полки. Он спросил:

– Что привело вас в Ливорно? Знаменитые серные источники?

Она, разумеется, не хотела делиться с ним всеми подробностями.

– Приехала посмотреть на картины, – ответила она.

– Вот как! – Он оглядел стены собственной гостиной. – У нас здесь тоже красивые картинки, вам не кажется?

– Да, – сказала Ди, подавив содрогание. По всей комнате в рамках висели мрачные изображения на библейские сюжеты, среди которых преобладали мужские фигуры с нимбами.

– А в местном соборе есть какие-то ценные произведения искусства? – спросила она, вспомнив об одной из своих идей.

Он покачал головой.

– Собор разбомбили во время войны. – Казалось, его немного смущало упоминание о том факте, что его страна когда-то воевала против родины Ди.

Она поспешила сменить тему:

– Мне бы хотелось посетить место, где родился Модильяни. Вы знаете, где это?

Жена хозяина появилась в дверях, бросив в его адрес длинную и злую тираду. Она говорила на каком-то местном диалекте, а потому Ди ничего не поняла. Мужчина смиренно ответил, и супруга удалилась.

– Так что насчет места рождения Модильяни? – напомнила Ди.

– Я о нем ничего не знаю, – ответил он, снова вынул сигарету из губ и бросил в одну из уже переполненных пепельниц. – Но у нас есть для продажи путеводители для туристов. Быть может, они вам помогут?

– Конечно, мне бы очень хотелось купить один из них.

Мужчина вышел из комнаты, а Ди некоторое время наблюдала за сосредоточенной детской игрой, у которой были свои загадочные правила. Жена прошла через гостиную, не удостоив Ди даже взглядом. Мгновением позже она вернулась. Эта женщина не казалась гостеприимной хозяйкой, несмотря на дружелюбие мужа. А вероятно, именно в пику ему.

Телефон зазвонил, и Ди сняла трубку.

– Париж заказывали? – спросила телефонистка. – Соединяю.

Секунду спустя донесся женский голос:

– Алло!

Ди перешла на французский язык:

– О, привет, Клэр. Майк еще не вернулся?

– Нет.

– Запиши, пожалуйста, мой номер телефона и попроси его позвонить, как только сможет.

Она продиктовала записанный на диске номер и положила трубку.

К тому времени в комнату снова вошел хозяин. Он подал ей небольшую брошюру в глянцевой обложке с обтрепанными углами. Ди достала несколько монет, чтобы расплатиться с ним, размышляя, сколько раз уже эту книжечку продавали постояльцам отеля, которые при отъезде оставляли ее в номере.

– А теперь извините, я должен помочь жене накрыть столы к ужину, – сказал мужчина.

– Я тоже с удовольствием поем. Спасибо.

Ди прошла через фойе в подобие ресторана и заняла место за небольшим круглым столиком, застеленным клетчатой скатертью. Просмотрела путеводитель. «Лазарет Святого Леопольдо – один из лучших в Европе», – прочитала она. Перевернула страницу. «Гостям города обязательно следует взглянуть на коллекцию бронзовых изделий в Кваттро Мори». Еще страница. «Модильяни жил сначала на виа Рома, а позже – в доме 10 по виа Леонардо Камбини».

Хозяин вошел, неся тарелку супа с тонкой итальянской вермишелью, и Ди одарила его широкой, благодарной улыбкой.

Настоятель первого храма оказался очень молодым, а совсем короткая стрижка делала его и вовсе похожим на подростка. Очки в металлической оправе с трудом держались на кончике его тонкого острого носа, и он нервными движениями непрерывно протирал ладони о сутану, словно руки по какой-то причине обильно потели. Он ощущал себя неуютно в присутствии Ди, как и положено тому, кто дал обет хранить целомудрие, но в то же время горел желанием помочь.

– Да, у нас много картин, – сказал он. – В подземелье ими заполнен один из залов, но их уже многие годы никто не просматривал.

– А мне можно спуститься туда? – спросила она.

– Конечно. Хотя сомневаюсь, что вы обнаружите хоть что-то примечательное.

Пока они разговаривали в проходе, глаза священника то и дело устремлялись за плечо Ди. Он как будто опасался быть замеченным за болтовней с привлекательной девушкой.

– Следуйте за мной, – сказал он.

Потом довел ее по проходу до поперечного нефа и стал спускаться по спиральной лестнице.

– Священник, служивший тут примерно в 1910 году… Он интересовался живописью?

Святой отец бросил взгляд на Ди через плечо, но потом быстро отвел глаза.

– Понятия не имею, – ответил он. – С той поры я здесь уже третий или четвертый настоятель.

Ди пришлось подождать у подножия лестницы, пока он зажигал свечу в нише. Ее сабо звонко стучали по каменному полу, когда она шла за ним, пригнув голову в низком проеме двери, ведущей в хранилище.

– Вот мы и на месте. – Он зажег еще одну свечу. Ди огляделась по сторонам. Добрая сотня картин оказалась сложенной штабелями на полу или прислоненной к стенам этого сравнительно небольшого помещения. – Что ж, предоставлю вам возможность осмотреть все самой.

– Спасибо вам огромное. – Ди дождалась, пока он, шаркая, удалился, а потом оглядела картины, подавив тяжелый вздох.

Эта мысль пришла ей в голову накануне. Необходимо обойти церкви, расположенные поблизости от двух известных адресов Модильяни, и навести справки о хранившихся там картинах.

Она сочла обязательным надеть рубашку под легкое платье на бретельках, чтобы прикрыть руки. Строгие католики не разрешали входить в свои храмы, обнажив плоть. Но на улице ей было очень жарко. Только подземелье позволяло насладиться прохладой.

Она сняла картину с самой вершины груды и поднесла ближе к пламени свечи. Толстый слой пыли на стекле скрывал полотно. Ей понадобилась тряпка.

Ди снова осмотрелась в поисках чего-то подходящего. Но, разумеется, ничего не нашлось. А у нее даже носового платка с собой не было. С еще одним глубоким вздохом она задрала подол платья и стянула с себя трусики. Придется обойтись ими. Но теперь нужно будет соблюдать особую осторожность, не позволяя священнику подниматься по лестнице за собой. Она даже едва слышно хихикнула и стерла пыль с картины.

Это оказалась весьма посредственно написанная маслом сцена мученической гибели святого Стефана. Она посчитала, что создана вещь была лет сто двадцать назад, хотя и в более старинной манере. Рама из орнаментального багета стоила дороже, чем само произведение. Подпись художника стала совершенно неразборчивой.

Ди положила картину на пол и взялась за следующую. Пыль покрывала ее не столь густо, но и какой-либо ценности холст тоже не представлял.

Она постепенно разобрала десятки изображений учеников Христа, апостолов, святых, мучеников во имя веры, святых семейств, тайных вечерь, распятий и не менее дюжины ликов темноволосого, черноглазого Иисуса. Ее пестрые трусики-бикини стали черными от пыли. Но трудилась она методично, аккуратно складывая просмотренные полотна отдельно, разбирая одну груду пыльных картин за другой.

На это ушло все утро, и работ Модильяни здесь не обнаружилось.

Когда последнее стекло было очищено, а картина уложена, Ди позволила себе оглушительно чихнуть. Пропитавшийся пылью воздух, окружавший ее лицо, вихрем разметало в разные стороны. Она задула свечу и поднялась в церковь.

Настоятеля не оказалась на месте, а потому она бросила пожертвование в отведенный для этих целей ящик и вышла на солнцепек. Свои вконец испорченные трусики опустила в ближайшую урну: это даст любителям рыться в мусоре пищу для размышлений.

Сверившись с картой, она направилась к следующему храму. Что-то не давало ей покоя. Нечто, известное ей о Модильяни, о его юности, о семье или совсем о другом. Она напрягала память, стараясь придать мысли четкие очертания, но это было подобно тому, как пытаешься подцепить на вилку ломтик консервированного персика, лишь попусту гоняя его по тарелке. Мысль ускользала и не давалась.

Проходя мимо кафе, Ди поняла, что настало время обеда. Зашла внутрь, заказав пиццу и бокал вина. За едой гадала, позвонит ли ей Майк уже сегодня.

Она нарочно чуть дольше задержалась за чашкой кофе и сигаретой, с неохотой думая о предстоявшей встрече с еще одним священником, посещении другой церкви с грудой пыльных картин в подвале. Все это по-прежнему напоминало блуждания впотьмах, поняла она. Шансы найти забытого Модильяни представлялись теперь ничтожными. Но потом в порыве внезапной решительности она затушила сигарету и встала из-за столика.

Второй настоятель был старше и не особо стремился ей помочь. Его седые брови взлетели на целый дюйм, а глаза прищурились, когда он спросил:

– Для чего вам понадобилось просматривать картины?

– Это моя профессия, – объяснила Ди. – Я по образованию историк живописи.

Она пыталась улыбаться, но враждебность священнослужителя, казалось, только усилилась от ее потуг понравиться ему.

– Храм божий для прихожан, а не для туристов, понимаете ли, – сказал он. Ему с трудом давалась самая элементарная вежливость.

– Я буду себя вести очень тихо.

– И вообще, у нас здесь очень мало произведений искусства. Только то, что можно увидеть, обойдя церковь.

– Тогда, с вашего дозволения, я бы совершила обход.

Настоятель кивнул.

– Что ж, хорошо.

Он стоял в глубине нефа, наблюдая, как Ди поспешно проходила вдоль стен. И действительно, смотреть оказалось почти не на что. В каждом небольшом приделе были вывешены одна или две картины. Она вернулась к западному крылу церкви, кивком попрощалась со священником и вышла. Падре явно подозревал ее в намерении что-нибудь украсть, чем и объяснялось недружелюбие, сообразила она.

В плохом настроении Ди пешком дошла до гостиницы. Поднявшееся высоко солнце палило особенно нещадно, и улицы города почти совершенно опустели. Только бродячие собаки и историки искусств, подумала Ди. Но и эта шутка не улучшила настроения. Она использовала две свои наиболее перспективные возможности. Теперь, если продолжать, следовало разбить город на квадраты и прочесать все церкви.

Поднявшись в номер, она тщательно умылась, удаляя с рук и лица налет подвальной пыли. Соблюдение общепринятой здесь сиесты представлялось единственно разумным способом переждать эту часть дня. Она разделась и улеглась на узкую односпальную кровать.

Но стоило закрыть глаза, как навязчивое чувство, что она о чем-то забыла, вновь посетило ее. Она постаралась вспомнить все о Модильяни, о чем когда-либо читала или слышала, но, как выяснилось, известно ей было не так уж много. Постепенно она задремала.

Пока она спала, солнце миновало зенит и стало мощно светить в окно, заставив ее обнаженное тело покрыться потом. Она беспокойно металась во сне, время от времени хмуря лицо. Светлые волосы пришли в полнейший беспорядок и налипли на щеки.

Затем она вдруг резко проснулась и порывисто села на постели. У нее от перегрева пульсировало в голове, но она не обращала на это внимания, а сидела и смотрела прямо перед собой, подобно человеку, которому только что явилось откровение.

– Какая я законченная идиотка! – воскликнула она. – Он же был иудеем!

Раввин с самого начала понравился Ди. Он являл собой приятный контраст тем святым отцам, которые могли воспринимать ее только лишь как запретный и греховный плод. У него были приветливые карие глаза и седые пряди в черной бороде. Его заинтересовали ее поиски, а она неожиданно для самой себя выложила ему все начистоту.

– Тот старик в Париже упомянул о священнике, я решила, что речь идет о католическом пастыре, – объяснила она. – Но совершенно забыла, что Модильяни происходил из семьи евреев-сефардов[10]. И притом из истово верующей, ортодоксальной семьи.

Раввин улыбнулся.

– А я знаю, кому досталась картина! Мой предшественник был человеком эксцентричным, как многие раввины. Его интересовало буквально все – научные эксперименты, психоанализ, коммунистические идеи. Хотя он, разумеется, уже умер.

– И, как я подозреваю, никаких картин в оставленном им после смерти имуществе не оказалось?

– Мне ничего не известно об этом. Перед смертью он уже серьезно болел и потому покинул город. Перебрался в деревушку Польо на побережье Адриатики. Я, конечно, был тогда еще очень молод и помню его не так уж хорошо. Но, если не ошибаюсь, в Польо он прожил вместе с сестрой года два. До самой смерти. И если картина уцелела, то должна находиться у нее.

– Но ведь она тоже, должно быть, уже умерла.

Он рассмеялся.

– Разумеется. Вы поставили перед собой чрезвычайно трудную задачу, милая юная леди. Но ведь у них могли остаться потомки.

Ди пожала ему руку.

– Вы были очень добры ко мне, – сказала она.

– Что только доставило мне истинное удовольствие, – отозвался он и, насколько ей показалось, говорил чистую правду.

Направляясь снова к себе в отель, Ди почти не ощущала боли в натруженных ногах. Она составляла планы. Ей нужно будет взять напрокат машину и поехать в ту деревню. Отправиться решила уже на следующее утро.

Очень хотелось обо всем кому-то рассказать, поделиться добрыми новостями. Ей вспомнилось, как она поступила, когда ее в последний раз посетило такое же настроение. Она зашла в магазин и купила открытку.

Потом написала на ней:

«Милая Сэмми!

У меня сложились каникулы, о каких я всегда мечтала! Я веду самую настоящую охоту за сокровищем!!! Отбываю в Польо на поиски потерянного Модильяни!!!

С любовью Д.»

Найдя немного мелочи в карманах, потратила ее на почтовую марку и бросила открытку в ящик. И лишь потом сообразила: у нее не хватит денег, чтобы арендовать автомобиль и пересечь страну.

Безумие какое-то. Она шла по следу произведения искусства, которое стоило от пятидесяти до ста тысяч фунтов, но не могла себе позволить арендовать машину. Ди почувствовала острый приступ разочарования и раздражения.

Не попросить ли денег у Майка? Черт, нельзя. Она не сможет так уронить свое достоинство перед ним. Разве что намекнуть, когда он позвонит. Если вообще позвонит. Его зарубежные деловые турне обычно протекали по непредсказуемому графику.

Ей необходимо раздобыть денег другим путем. Мама? Вполне обеспеченная женщина, вот только Ди уже годами почти не уделяла ей ни внимания, ни своего времени. У нее нет права просить старушку об одолжениях. Дядя Чарльз?

Да, но все это требовало достаточно продолжительного ожидания. А Ди не могла унять зуда, гнавшего ее дальше по следу.

Свернув в неприметный проулок, где располагался ее отель, она увидела припаркованный у тротуара синий с металлическим отливом «Мерседес». У человека, который стоял, прислонившись к машине, была до боли знакомая голова, покрытая черными кудрями.

Ди бросилась бежать.

– Майк! – завопила она сама не своя от счастья.

Глава вторая

Джеймс Уайтвуд остановил свой «Вольво» на узкой улочке в Ислингтоне и заглушил двигатель. Полную пачку сигарет и коробок спичек он положил в один карман, а чистый блокнот и две шариковые ручки – в другой. Он ощущал привычное легкое напряжение. Застанет ли он ее в хорошем настроении? Скажет ли она хоть что-то, достойное последующего цитирования? Дала о себе знать застарелая язва, и он тихо выругался. Он же брал интервью в буквальном смысле у сотен звезд, и это ничем не будет отличаться от остальных.

Заперев машину, он постучал в дверь дома Саманты Уинакр. Ему открыла круглолицая светловолосая девушка.

– Я – Джеймс Уайтвуд из «Ивнинг стар».

– Входите, пожалуйста.

Он последовал за ней в прихожую.

– Как вас зовут? – спросил он.

– Анита. Я здесь работаю.

– Рад познакомиться с вами, Анита, – он одарил ее очаровательной улыбкой. Всегда полезно наладить теплые отношения с людьми из близкого окружения звезды кино.

Она проводила его чуть ниже, в цокольный этаж.

– К вам мистер Уайтвуд из «Стар».

– А, привет, Джимми! – Саманта сидела, поджав под себя ноги, на софе из «Хабитата», одетая в джинсы и блузку. Ступни оставались босыми. Из просторно расставленных перед ней динамиков дорогой стереосистемы фирмы «Бэнг энд Олуфсен» доносилась песня Клео Лейн.

– Сэмми… – Он пересек комнату и пожал ей руку.

– Садись, устраивайся поудобнее. Что нового на Флит-стрит?

Он положил ей на колени номер газеты, прежде чем опуститься в мягкое кресло.

– Главная новость дня: лорд Кардуэлл распродает свою коллекцию. Теперь ты поймешь, почему мы называем наступившие времена безумными. – У него был отчетливый прононс жителя южного Лондона.

– Не желаете ли чего-нибудь выпить, мистер Уайтвуд? – спросила Анита.

Он вскинул на нее взгляд.

– Не откажусь от стакана молока, – ответил он ей и похлопал себя по животу.

Анита вышла.

– Все еще мучает язва? – сочувственно поинтересовалась Саманта.

– Да, она похожа на инфляцию. В наши дни можно надеяться только на некоторое облегчение. – Он звонко рассмеялся. – Не будешь возражать, если я закурю?

Он изучал ее внешность, вскрывая пачку сигарет. Саманта всегда отличалась худобой, но сейчас лицо выглядело осунувшимся и утомленным. Глаза казались огромными, причем этот эффект не был создан с помощью косметических средств. Она обняла себя одной рукой, держа в другой сигарету. Он не сводил с нее глаз, когда она затушила окурок в переполненной пепельнице и немедленно прикурила еще одну.

Анита принесла ему стакан молока.

– Выпьете что-нибудь, Сэмми?

– Да, пожалуйста.

Джимми бросил взгляд на часы. Половина первого пополудни. Потом неодобрительно покосился на размеры стакана водки с тоником, которые смешивала Анита.

– Теперь ты расскажи мне, как обстоят дела в мире кино, – попросил он.

– Я подумываю о том, чтобы уйти из него. – Она приняла у Аниты стакан, и горничная снова вышла.

– Боже милосердный! – Джимми схватился за блокнот и снял колпачок с ручки. – Почему?

– Скажу сразу: здесь не о чем особенно разглагольствовать. У меня возникло такое чувство, словно фильмы уже дали мне все, что можно было от них взять. Работа над ними мне наскучила, а конечный результат неизменно кажется слишком тривиальным.

– В твоей жизни произошло какое-то одно важное событие, которое ты можешь назвать окончательно повлиявшим на подобное решение?

– Ты всегда умел задавать вопросы по существу, Джимми, – улыбнулась она.

Он выжидающе посмотрел на нее и заметил, что улыбается она не ему, а куда-то в сторону двери. Повернувшись, увидел мужчину мощного телосложения в джинсах и клетчатой рубашке, входившего в комнату. Он кивнул Джимми и сел рядом с Самантой.

Она сказала:

– Джимми, я хотела бы познакомить тебя с Томом Коппером. Человеком, изменившим мою жизнь.

Джо Дэвис нажал на кнопку наручных часов и посмотрел на высветившиеся на черном фоне красные цифры: 09:55. Самое время звонить в редакцию лондонской вечерней газеты.

Он снял трубку и набрал номер. После долгого ожидания ответа телефонистки с коммутатора редакции попросил соединить его с Джеймсом Уайтвудом.

– Доброе утро, Джим. Это Джо Дэвис.

– Утро на самом деле поганое, Джо. Ну, и какую кучу старого хлама ты хочешь толкнуть мне сегодня?

Джо отчетливо представил себе плохие зубы, которые ухмылка обнажила во рту журналиста, а этот притворно враждебный тон стал для обоих игрой, призванной скрыть тот факт, что один целиком пользовался услугами другого на условиях полной взаимности.

– Ничего особенно интересного, – ответил Джо. – Юная звезда получила небольшую роль, вот и все. А если серьезно: Лейла д’Або делает отличные сборы на свой бенефис в театре «Палладиум».

– Как, эта старая и всеми забытая корова? Когда у нее премьера, Джо?

Джо усмехнулся, понимая, что на этот раз вышел победителем в игре.

– Двадцать первого октября. Всего один спектакль.

– Записал. К тому времени она уже успеет закончить съемки в том второсортном фильме в… Где она снимается, Джо? На студии «Илинг»[11]?

– В Голливуде.

– Ну, разумеется. А кто еще делает кассовые сборы?

– Не знаю. Тебе придется обратиться в дирекцию «Палладиума». Заодно спроси, правда ли, что за единственный выход она получит пятьдесят тысяч фунтов, поскольку я тебе об этом не сообщал.

– Конечно, не сообщал.

– Но я дал тебе тему для статьи?

– Сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь тебе, старина.

Джо снова усмехнулся. Если тема оказывалась хороша, чтобы статья попала в газету так или иначе, Уайтвуд неизменно делал вид, что оказывает агенту большое одолжение по старой дружбе. Если же новость представлялась ему малоинтересной, критик прямо говорил об этом.

– Ты уже звонил нашим конкурентам? – спросил Уайтвуд.

– Пока нет.

– Дашь нам выйти с новостью первыми? Хотя бы в раннем выпуске?

– Да. Но только воспринимай это как услугу для тебя лично, Джим. – Джо расслабленно откинулся на спинку своего кожаного кресла, чувствуя себя триумфатором. Теперь газетчик был у него в долгу. Агент заработал зачетные очки.

– Кстати, что там происходит с твоей голубоглазой любимицей?

Джо мгновенно вытянулся в струнку. Уайтвуд все-таки прятал козырного туза в рукаве. Агент спросил с напускным равнодушием:

– О какой конкретно моей любимице речь?

– Джо, у скольких из них я брал интервью на этой неделе? Речь, само собой, о недокормленной мисс Уинакр.

Джо нахмурился над телефонной трубкой. Черт бы побрал Сэмми! Он теперь занял оборонительную позицию.

– Я чуть не забыл спросить, как прошла ваша беседа.

– Получил отличный материал. Заголовок: «Саманта Уинакр уходит из шоу-бизнеса». А она с тобой еще не делилась планами?

Боже, что Сэмми нагородила репортеру?

– Строго между нами, Джим. Она сейчас переживает трудный период.

– Более чем трудный, как мне показалось. Коли уж она отвергает такие сценарии, как «Тринадцатая ночь», ее решение уйти выглядит вполне серьезным.

– Это тот случай, когда ты окажешь услугу сам себе, если ни о чем таком не напишешь. Она обязательно передумает.

– Рад слышать. Я и сам пока собирался придержать новость.

– Тогда что станет гвоздем твоей публикации?

– «Саманта Уинакр призналась, что влюблена». Так пойдет?

– Да, спасибо, Джим. Скоро увидимся. Эй… Погоди секундочку! Она сказала тебе, в кого влюблена?

– Его зовут Том Коппер. Я даже встретился с ним. На вид – пронырливый малый. На твоем месте я бы опасался за свою роль ее агента.

– Спасибо еще раз.

– Не за что. Пока.

Джо с грохотом бросил трубку на телефонный аппарат. Они с Уайтвудом обменялись услугами и остались на равных. Но не в этом состояла главная причина его огорчения. Абсолютно неправильно со стороны Сэмми было сообщить газетчику, что она отвергла сценарий, без окончательного согласования со своим агентом.

Он встал из-за стола и подошел к окну. Посмотрел на привычный транспортный бардак на улице: машины были припаркованы, несмотря на запрещающую двойную желтую разметку, вдоль тротуара. Каждый считает себя исключением из правил, подумал Джо. Офицер дорожной полиции шествовал мимо, не обращая внимания на многочисленные нарушения.

На противоположной стороне улицы рано вышедшая на работу проститутка предлагала себя мужчине средних лет в солидном костюме. Ящики с дешевым шампанским заносили в подсобное помещение стриптиз-клуба. В проеме дверей закрытого кинотеатра восточного вида тип с короткими черными волосами и в крикливом наряде продавал нечто в маленьком пакетике изможденной и явно давно не мывшейся девице, рука которой тряслась, когда она протягивала ему деньги. Узкое лицо и прическа ежиком делали девушку чуть похожей на Сэмми. О боже, что ему делать с Сэмми? Как поступить?

Ключевой фигурой стал этот парень. Джо вернулся за стол и прочитал наспех записанное имя на листке блокнота: Том Коппер. Если она действительно влюблена, то попала под его влияние. А значит, это он хочет ее ухода из кино.

Люди нанимали Джо, чтобы он помогал им делать деньги. Люди, наделенные талантом. Джо никогда не мог разобраться, что это такое – талант. Знал лишь одно: он сам его лишен начисто. Но подобно тому, как Джо не смог бы заработать себе на жизнь актерской игрой, его клиенты ничего не смыслили в делах. Он был им нужен, чтобы читать тексты контрактов, вести переговоры об оплате, давать советы по рекламным акциям, находить хорошие сценарии у хороших режиссеров. Словом, служить одаренным, но наивным людям проводником в джунглях шоу-бизнеса.

Вот и в случае с Самантой его обязанностью было помогать ей зарабатывать. Но не здесь крылся реальный ответ на одолевавшие его вопросы.

Правда заключалась в том, что агент становился кем-то гораздо более значительным, чем просто бизнесменом. В разное время Джо приходилось становиться то мамочкой, то папочкой, то возлюбленным, то психиатром. Он с готовностью подставлял плечо, чтобы на нем поплакаться, вносил за своих клиентов залоги, выручая из-под ареста, нажимал на скрытые пружины, чтобы замять дела, связанные с наркотиками, без выдвижения обвинений, исполнял роль семейного консультанта для супружеских пар. Во фразе «я помогаю актерам зарабатывать» таился куда более глубокий смысл, чем могли слышать посторонние.

Хотя защита неопытных людей от акул составляла важнейшую часть работы. А мир Джо буквально кишел акулами. Продюсеры, дававшие актеру роль, зарабатывавшие на фильме кучу денег, а актеру предоставлявшие гадать, как оплатить аренду квартиры в следующем месяце. Самозваные гуру, проповедовавшие нелепые религии и вегетарианство, занимавшиеся медитацией или астрологией, выкачивали из звезд добрую половину их доходов. Сомнительные организации и нечистоплотные бизнесмены, соблазнявшие звезду публично поддержать их, выкачивали потом все до последнего пенни, рекламируя свою связь со знаменитым актером, используя его репутацию и образы.

Джо опасался, что Том Коппер принадлежал к числу этих акул. Все произошло подозрительно быстро. Этот тип едва успел появиться ниоткуда, но внезапно стал полностью контролировать жизнь Сэмми. И если в муже она действительно нуждалась, то в новом агенте – нисколько.

Он принял решение. Склонился над столом и нажал на кнопку зуммера вызова.

В динамике с легким хрипом позвучало:

– Слушаю вас, мистер Дэвис.

– Будьте любезны, зайдите ко мне немедленно, Энди.

Дожидаясь, он прихлебывал кофе, успевший совершенно остыть. Эндрю Фэйрхолм – сам он предпочитал произносить свою фамилию Фэрхэм – был ушлым малым. Джо он напоминал себя самого в молодости. Сын актера, снимавшегося только в эпизодах, и столь же неудачливой концертной пианистки, он рано осознал, что не обладает талантом. Но все же успел подцепить неизлечимый вирус шоу-бизнеса, стал агентом и помог паре весьма посредственных рок-групп добиться финансовых успехов. Почти сразу после этого Джо пригласил его на работу в качестве личного помощника.

Энди вошел без стука и сел напротив стола. Он выглядел привлекательным молодым человеком с длинными, но опрятными темно-русыми волосами, в костюме с широкими лацканами пиджака и в рубашке с узором из крошечных Микки Маусов. Он учился в университете и пытался культивировать прононс выходца из высших слоев общества. Агентству Джо он приносил несомненную пользу, самим присутствием придавая ему более современный имидж. Острый ум и свойственное молодым чутье на модные тенденции хорошо дополняли опыт Джо и его всем известную профессиональную ловкость, чтобы не сказать – хитрость.

– Проблема с Сэмми Уинакр, Энди, – сказал Джо. – Она заявила репортеру из газеты, что влюблена и собирается закончить карьеру актрисы.

Энди закатил глаза:

– Я всегда говорил, что эта красотка с большими странностями. Что за парень у нее завелся?

– Его зовут Том Коппер.

– Кто он такой, черт бы его взял?

– Именно это я и хочу выяснить. – Джо вырвал верхний листок из блокнота и передал его помощнику. – Причем как можно скорее.

Энди кивнул и вышел. Джо смог слегка расслабиться. Он всегда чувствовал себя намного лучше, если за решение проблемы брался Энди. При всем своем деликатном шарме и утонченных манерах, этот молодой человек сумел отрастить себе и очень острые зубы.

Выдался теплый вечер, и в неподвижном воздухе отчетливо ощущался аромат лета. Закатное солнце над крышами домов придало кроваво-красный оттенок высоким и редким облакам. Саманта отвернулась от окна гостиной в цокольном этаже и подошла к бару для приготовления коктейлей.

Том поставил на проигрыватель джазовую пластинку и вытянулся на софе. Саманта подала ему бокал и свернулась рядом. Он обвил ее хрупкие плечи своей мощной рукой, а потом поднял голову, чтобы поцеловать ее в щеку. В дверь позвонили.

– Не открывай, – сказал он и поцеловал теперь уже по-настоящему.

Она смежила веки, впившись губами в его губы, но потом поднялась.

– Мне нравится продлевать твое возбуждение.

Ей потребовалось несколько секунд, чтобы узнать невысокого мужчину в бархатном костюме, стоявшего перед входом в ее дом.

– Джулиан!

– Привет, Саманта! Я не вовремя?

– Вовсе нет. Заходите, пожалуйста.

Он переступил через порог, и она провела его вниз.

– Я к вам ненадолго, – сказал он извиняющимся тоном.

Смущение Джулиана лишь усилилось, как только он увидел на софе Тома. Саманта представила их друг другу:

– Том Коппер, Джулиан Блэк.

Том башней возвышался над Джулианом, когда они обменивались рукопожатиями. Саманта снова направилась к бару.

– Вы ведь предпочитаете виски, верно?

– Да, спасибо.

– Джулиан – владелец картинной галереи, – объявила Саманта.

– Ну, это несколько преждевременное определение. Я только собираюсь ее открыть. А чем занимаетесь вы, Том?

– Меня можно, пожалуй, назвать финансистом.

Джулиан улыбнулся.

– В таком случае у вас нет случайно желания вложить немного денег в художественный салон?

– Совершенно не моя сфера деятельности.

– А какая же ваша?

– Скажем так, я беру деньги у А и передаю их Б.

Саманта закашлялась, и у Джулиана возникло ощущение, что над ним подшучивают.

– И тем не менее именно дела галереи привели меня к вам, – сказал он.

Взяв бокал с напитком из рук Саманты, он пронаблюдал, как она уютно пристроилась в тут же обнявшей ее руке Тома.

– Мне нужен кто-то привлекательный и искренне заинтересованный для церемонии торжественного открытия моего заведения. Сара предложила попробовать пригласить вас. Вы сможете оказать нам такую услугу?

– С удовольствием, но мне необходимо сначала проверить, не должна ли я в тот день находиться в каком-то другом месте. Могу я сама позвонить вам позже?

– Конечно. – Джулиан достал из кармана визитную карточку. – Здесь все необходимые детали.

– Отлично, – сказала она, взяв визитку.

Джулиан торопливо выпил свое виски.

– Не стану обременять вас больше своим присутствием, – сказал он, почувствовав легкий укол зависти. – Вы устроились так удобно. Рад был знакомству, Том.

У дверей он задержался, заметив открытку, небрежно сунутую углом под висевший на стене термостат.

– Кто-то из вас побывал в Ливорно? – спросил он.

– Нет. Это одна моя давняя подруга. – Саманта поднялась. – Мне следует как-нибудь познакомить вас с ней. У нее ученая степень по истории искусств. Взгляните, – она сняла открытку со стены, перевернула и подала Джулиану. Он прочитал текст.

– Как увлекательно, – заметил он, возвращая открытку. – Да, мне определенно хотелось бы встретиться с этой леди. Нет-нет… Не трудитесь провожать меня. До свидания.

Когда он удалился, Том спросил:

– С чего бы тебе помогать ему открывать какую-то заштатную картинную лавочку?

– Я дружу с его женой. Достопочтенной Сарой Лакстер.

– Которая, стало быть, приходится дочерью…

– Лорду Кардуэллу.

– Распродающему свою коллекцию живописи?

Саманта кивнула.

– Порой кажется, что у членов этой семьи в венах течет масляная краска.

Но Том даже не улыбнулся.

– В таком случае, быть может, намечается одно интересное дельце.

Вечеринка достигла той почти лишенной жизни стадии, какой достигает любое подобное сборище с наступлением глубокой ночи, чтобы позже обрести второе дыхание. Любители перебрать спиртного осоловели и стали неприятны в общении. Люди более сдержанные начинали ощущать первые признаки будущего похмелья. Гости разбились на группы и вели беседы, варьировавшиеся от сугубо интеллектуальных до комически бессвязных.

Хозяином был режиссер, недавно вернувшийся в большое кино из ссылки на съемку телевизионных рекламных роликов. Его жена – высокая, худая дама, чье удлиненное платье выставляло напоказ большую часть ее скромного бюста, – приветствовала Саманту и Тома, после чего провела их к бару. Бармен-филиппинец, у которого уже начали слегка стекленеть глаза, налил виски для Саманты и опорожнил две бутылочки пива во вмещавший пинту стакан Тома. Саманта бросила на Тома пристальный взгляд: он не часто пил пиво, особенно по вечерам. Оставалось надеяться, что до конца вечеринки он не напустит на себя агрессивно пролетарскую манеру поведения.

Хозяйка завела с ними пустой светский разговор. Но как раз в этот момент Джо Дэвис отделился от группы, стоявшей у дальней стены гостиной, и подошел к ним. Хозяйка с заметным облегчением тут же поспешила вернуться в общество мужа.

Джо сказал:

– Сэмми, тебе просто необходимо познакомиться с мистером Иши. Сегодня он – гвоздь программы, и мы только ради него собрались на этот тоскливый прием.

– Кто он такой?

– Японский банкир, известный своим стремлением вложить деньги в британскую индустрию кино. Он, должно быть, рехнулся, но это только распаляет всеобщее стремление понравиться ему. Пойдем со мной.

Он взял ее за руку, кивнул Тому и подвел к лысому мужчине в очках, который что-то вещал вполне трезвым голосом полудюжине крайне внимательных слушателей.

Том наблюдал за процедурой знакомства от бара, потом сдул пену со стакана и отпил половину содержимого сразу. Филиппинец рассеянным движением протер за ним стойку. С Тома он не сводил взгляда.

Тогда Том сказал:

– Валяй, выпей еще немного. Я никому не скажу.

Бармен просиял в ответ улыбкой, вынул из-под стойки уже далеко не полный стакан и сделал смачный глоток.

Донесся женский голос:

– Жаль, мне не хватает смелости носить джинсы. В них было бы намного удобнее.

Том повернулся и увидел невысокую девушку лет двадцати с небольшим. На ней отменно сидел очень дорогой наряд в стиле, имитирующем моду пятидесятых годов. Остроносые туфли на тонких, как два стилета, каблуках, сшитая клиньями юбка и двубортный жакет. Аккуратно зачесанные короткие волосы сзади чуть завивались вверх утиным хвостиком, а на лоб падала челка.

– К тому же джинсы дешевле, – сказал Том. – А у себя в Ислингтоне мы нечасто устраиваем приемы с коктейлями.

Она широко распахнула густо накрашенные глаза.

– Вы, значит, там живете? Я слышала, что мужчины из числа рабочих избивают своих жен.

– Боже милосердный, – пробормотал Том.

Девушка невозмутимо продолжала:

– Мне кажется, это просто ужасно… То есть я бы никогда не потерпела побоев от мужчины. Если только он не оказался бы очень-очень милым. Тогда мне, возможно, могло бы даже понравиться. Как вы думаете, вы бы получили удовольствие, избивая леди? Меня, например?

– Мне хватает куда как более достойных занятий, – ответил Том, но девушка не расслышала презрительных ноток в его реплике. – Будь вы обременены какими-то реальными проблемами, то не стали бы строить из себя дурочку в присутствии незнакомого мужчины. Привилегии порождают скуку, а от скуки люди превращаются в пустышек вроде вас.

Ему наконец удалось уязвить девицу.

– Если вы и вправду так считаете, то чтоб вам подавиться своим привилегированным пивом! И вообще, что вы здесь делаете?

– Я и сам уже задумался об этом. – Он осушил стакан и поднялся. – Подобные глупейшие разговоры мне уж точно ни к чему.

Он стал глазами искать Сэмми, но услышал голос раньше, чем увидел ее. Она кричала на Джо Дэвиса. Секундой позже за этой сценой наблюдали все собравшиеся.

Лицо раскраснелось, Том никогда прежде не видел ее в такой ярости.

– Да как ты смеешь затевать расследования против моих друзей! – вопила она. – Не воображай себя моим ангелом-хранителем. Ты всего лишь мой хренов агент. То есть бывший агент, потому что ты уволен, Джо Дэвис!

Она нанесла ему одну, но звонкую пощечину и развернулась.

Агент побагровел от пережитого унижения. Он двинулся на Саманту, воздев в воздух сжатый кулак. Том двумя невероятно широкими шагами пересек гостиную. Он оттолкнул Джо, вложив в толчок осторожную силу, и агент с трудом удержался на ногах. Затем Том тоже повернулся и вслед за Самантой вышел из комнаты.

Оказавшись на тротуаре, она бросилась бежать.

– Сэмми! – окликнул ее Том и побежал, чтобы догнать. Поравнявшись, ухватил за руку, заставил остановиться.

– В чем дело? Из-за чего весь сыр-бор? – спросил он.

Саманта посмотрела на него глазами, в которых читались растерянность и злость.

– Джо провел расследование твоего прошлого, – ответила она. – Утверждает, что у тебя есть жена, четверо детей, а в полиции заведено дело.

– О, и только-то? – Он пристально посмотрел на нее. – И что ты думаешь по этому поводу?

– А откуда мне, черт возьми, знать, что я должна думать?

– Верно. У меня в прошлом развалившийся брак, и процедура развода еще не доведена до конца. А десять лет назад я по глупости подделал подпись на чеке. Разве это что-то меняет для нас с тобой?

Некоторое время она всматривалась в его лицо. Потом положила голову ему на плечо.

– Нет, Том, конечно, нет.

Он долго держал ее в объятиях. Когда она немного успокоилась, Том сказал:

– Все равно это была паршивая вечеринка. Давай поймаем такси.

Они дошли до Парк-лейн и обнаружили свободную машину, дежурившую у одного из отелей. Водитель повез их через Пиккадилли, Стрэнд и Флит-стрит. Том попросил его остановиться у газетного киоска, где уже продавались самые ранние выпуски утренних газет. Почти рассвело, когда такси миновало виадук в Холборне.

– Ты только посмотри на это, – сказал Том. – Ожидается, что за коллекцию лорда Кардуэлла будет заплачен миллион фунтов. – Он сложил газету и отвернулся к окну автомобиля. – А знаешь, как он заполучил все эти картины?

– Нет. Расскажи мне.

– В семнадцатом веке тысячи моряков шли на верную гибель, чтобы доставить лордам золото из Южной Америки. В восемнадцатом столетии фермеры голодали, лишь бы суметь заплатить за аренду их земельных участков. В девятнадцатом дети умирали за фабричными станками и в городских трущобах, доводя их прибыли до максимума. В наше время он стал банкиром, чтобы помочь другим делать то, чем сам занимался уже триста лет, – обогащаться за счет горя бедняков. Господи, да на миллион фунтов можно построить целый квартал добротного и дешевого жилья в том же Ислингтоне!

– И как же восстановить справедливость? – спросила Сэмми, выглядевшая безутешной.

– Понятия не имею.

– Если другие люди не отнимут у него своих денег, то придется это сделать нам.

– Запросто.

– Том, будь серьезен! Почему бы и нет?

Он обнял ее за талию.

– В самом деле, почему бы и нет? Мы украдем его картины, продадим за миллион монет и построим дешевое жилье. Детали обсудим утром. А теперь поцелуй меня.

Она потянулась к нему губами, но сразу же отпрянула.

– Я ведь действительно собираюсь пойти на это, Том.

Он всмотрелся в ее лицо.

– Будь я проклят, если не верю тебе! – воскликнул он.

Глава третья

Джулиан лежал и не мог заснуть. Ночи к концу августа стали невыносимо душными. Окна спальни они оставили распахнутыми и скинули с постели все покрывала, но он все равно сильно потел. Сара спала спиной к нему на дальнем краю необъятных размеров кровати, расставив ноги, словно в беге. Ее тело излучало бледное сияние при слабом свете едва наступившего рассвета, а темная впадина между ягодицами обманчиво манила, звала к себе. Жена не шелохнулась, когда он встал с постели.

Из ящика гардероба он достал трусы и надел их. Неслышно закрыв за собой дверь, вышел в холл второго этажа, спустился на половину лестничного пролета и через гостиную попал в кухню. Наполнил электрический чайник и включил его.

Слова с открытки, прочитанные им прошлым вечером в доме Саманты, снова и снова крутились в голове, как навязчивая популярная песенка, от которой никак не можешь избавиться. «Отбываю в Польо на поиски потерянного Модильяни». Строчка кислотой разъедала ему мозг. И не столько жара, сколько эти мысли не давали ему всю ночь заснуть. Ему самому следовало отправиться на поиски неизвестной картины Модильяни. Это именно то, что сейчас нужно, – настоящее открытие. Его репутация как фигуры на рынке произведений искусства сразу же укрепится, к «Черной галерее» будет привлечено внимание многочисленной публики. Не совсем в духе заявленной концепции салона? Но едва ли она была бы в таком случае особенно важна.

Джулиан опустил в кружку пакетик с чаем и залил крутым кипятком. Он нервно крутил ложкой мешочек с заваркой, то погружая его на дно, то наблюдая, как он снова медленно всплывает вверх. Модильяни выглядел многообещающей золотой жилой, но Джулиан пока не видел возможности добраться до нее.

Если он сможет найти полотно, лорд Кардуэлл раскошелится, чтобы купить его. Отец Сары дал ему обещание, а старый хрыч при всех своих недостатках всегда держал слово. Но из него не вытянешь ни гроша, рассказав всего лишь об открытке от взбалмошной девицы. У самого Джулиана денег на поездку в Италию не осталось.

Чай приобрел насыщенный коричневый цвет, а на поверхности образовался чуть заметный налет от кипятка. Он перенес кружку к стойке для завтрака и сел на высокий стульчик. Джулиан оглядел кухню, где стояли стиральная и посудомоечная машины, двухуровневая плита, на которой обычно только варили яйца, морозильник и валялось множество других, более мелких электрических хозяйственных игрушек. Можно было сойти с ума, зная о возможности завладеть сокровищем, но не имея для этого пустяковых средств.

Потягивая чай, он обдумывал возможные варианты. Он мог, например, потихоньку взять часть ювелирных украшений Сары и заложить их в ломбард. Но из-за этого наверняка возникнут проблемы с полицией. Он не знал, требовались ли в ломбарде чеки или другие доказательства, что он является владельцем вещей. Вероятно, в самых надежных требовали предъявить нечто подобное. Нет, здесь он вступал на неизведанную и скользкую дорожку. Подделка чеков больше в его стиле, но жена обо всем узнает даже раньше. Причем в обоих случаях было рискованно пытаться добыть всю необходимую ему сумму сразу.

Надо суметь найти что-то, чего она не сразу хватится. Нечто простое для продажи и стоящее больших денег.

А ведь можно просто поехать в Италию на машине. Он нашел Польо по карте. Деревня располагалась на Адриатическом побережье в северной части страны. Спать он будет на сиденье автомобиля.

Но тогда ему едва ли удастся сохранить презентабельный вид, если понадобится вступить в сложные переговоры. А деньги все равно необходимы на бензин, еду и вероятные взятки.

Он мог сказать ей, что отправляется на машине в Италию, а потом продать ее. Тогда обман вскроется, как только он вернется. Именно в тот момент, когда ему понадобятся щедроты папаши. Но он заявит, что автомобиль попросту угнали.

Точно. Он продаст машину, сообщив о ее мнимом похищении. Жена захочет обратиться в полицию и в страховую компанию. Но он успокоит ее. Скажет, что уже все сделал сам.

Так он выиграет время, пока полиция будет якобы вести розыск. Страховые компании вообще задерживали выплаты месяцами. К моменту, когда Сара узнает об обмане, его репутация окажется уже прочно устоявшейся.

Он решительно настроился предпринять такую попытку. Он поедет и найдет подходящего торговца автомобилями. Посмотрел на часы. Половина девятого утра. После чего вернулся в спальню, чтобы одеться.

Сервисную книжку и регистрационное удостоверение он нашел в ящике кухонного стола, а ключи там же, где оставил их сам прошлым вечером.

Нужно было обставить все убедительно. На клочке бумаги он написал подвернувшимся под руку карандашом записку для Сары: «Взял твою машину. Вернусь только вечером. Возникли срочные дела. Дж.».

Свое послание он оставил в кухне рядом с кофеваркой, а сам спустился в гараж.

У него ушло больше часа, чтобы проехать через Вест-Энд, Сити и по Майл-Энд-роуд доехать до Стратфорда. Поток транспорта был плотным, и ширина улиц ему совершенно не соответствовала. Добравшись до Лейтонстон-Хай-роуд, он обнаружил вдоль нее целую цепочку магазинов, торговавших подержанными машинами. Они стояли в витринах, на заправочных станциях, иногда прямо на тротуарах.

Джулиан выбрал салон покрупнее, расположенный чуть в стороне. Ему бросился в глаза достаточно новый с виду «Ягуар», выставленный для обозрения, как и еще несколько дорогих машин последних моделей во дворе заведения. Он заехал на территорию.

Мужчина средних лет мыл лобовое стекло громадного «Форда». Он носил кожаную шляпу и короткий рабочий халат, распахнутый спереди. К Джулиану он подошел, не выпуская из рук тряпки и ведерка с водой.

– А вы ранняя пташка, – заметил он добродушно с заметным акцентом жителя Ист-Энда.

– Хозяин уже на месте? – спросил Джулиан.

– Он, собственно, перед вами. – В манерах мужчины проскользнуло заметное охлаждение к посетителю.

Джулиан взмахом руки показал на свою машину.

– Сколько вы могли бы за нее предложить?

– С обменом на другую?

– Нет, продаю полностью за наличные.

Мужчина снова оглядел автомобиль, скорчил кислую гримасу и помотал головой из стороны в сторону.

– Такую трудновато будет потом сбыть с рук, – сказал он.

– Но это очень красивый автомобиль, – протестующее возразил Джулиан.

Скептическое выражение сохранялось на лице торговца.

– Сколько ему? Года два?

– Полтора.

Мужчина медленно обошел вокруг машины, тщательно осматривая корпус. Провел пальцем по царапине на двери, присел перед бамперами, проверил покрышки.

– Очень красивый автомобиль, – повторил Джулиан.

– Так-то оно так, но это не значит, что я смогу продать его, – отозвался мужчина. Он открыл водительскую дверь и сел за руль.

Джулиан чувствовал нараставшее раздражение. Это звучало просто смехотворно. Он прекрасно знал, что делец легко либо продаст «Мерседес» через свой салон, либо уступит одному из коллег. Вопрос заключался лишь в том, сколько он готов сейчас за него выложить.

– Мне нужны только наличные, – на всякий случай предупредил он.

– Я вам, приятель, еще оторванной пуговицы от рубашки не предложил, – небрежно бросил торговец. Он повернул ключ в замке зажигания, и мотор взревел. Заглушил двигатель, но сразу же завел снова. Так повторялось несколько раз подряд.

– Пробег очень небольшой, – подсказал Джулиан.

– Но соответствует ли это действительности?

– Конечно, соответствует.

Мужчина выбрался из машины и захлопнул дверь.

– Даже не знаю, – снова покачал головой он.

– Не хотите на ней прокатиться?

– Не-а.

– Как же вы можете определить, чего на самом деле стоит автомобиль, не попробовав его на дороге? – Джулиан начал чуть горячиться.

Мужчина же оставался совершенно невозмутим.

– Вы сами-то чем занимаетесь?

– Владею картинной галереей.

– Так вот. Предоставьте моторы мне, а сами разбирайтесь со своими никчемными картинками.

Джулиан сдержал вспышку злости.

– Так вы мне сделаете предложение или нет?

– Вероятно, я мог бы дать вам за нее тысячи полторы, оказав при этом большую услугу.

– Но это же курам на смех! Она новая стоит от пяти до шести тысяч!

Когда делец услышал это, в его глазах промелькнули огоньки триумфа. До Джулиана дошло: он ясно дал понять, что не знает в точности первоначальной стоимости автомобиля.

– А у вас есть право продавать эту машину?

– Разумеется.

– Где же документы?

Джулиан выудил их из внутреннего кармана и подал хозяину салона.

– Забавное имя для парня – Сара, – заметил торговец.

– Это моя жена. – Джулиан достал визитную карточку. – А вот как зовут меня самого.

Мужчина сунул карточку в карман халата.

– Прошу прощения за такой вопрос, но жена знает, что вы продаете машину?

Джулиан про себя проклял проницательность этого человека. Как он мог догадаться? Впрочем, несомненно, тот факт, что владелец художественной галереи прикатил в глухой угол Ист-Энда, чтобы за наличные продать почти новенький «Мерседес», красноречиво говорил сам за себя. Тут не все обстояло чисто.

– Моя жена не так давно умерла, – соврал он.

– Что ж, умерла так умерла, – торговец явно не повелся на выдумку. – Но я вам уже назвал свою оценку товара.

– Я не могу уступить машину меньше, чем за три тысячи. – Джулиан напустил на себя решительный вид.

– Допустим, получите тысячу шестьсот, но это мое последнее слово.

Джулиан считал, что в подобных местах принято торговаться.

– Две с половиной, – сказал он.

Хозяин развернулся и пошел прочь.

Джулиан запаниковал.

– Хорошо, – выкрикнул он. – Две тысячи.

– Тысяча шестьсот пятьдесят. Соглашайтесь или уезжайте отсюда.

– Наличными?

– А то чем же?

– Ладно, идет, – глубоко вздохнув, сказал Джулиан.

– Заходите ко мне в контору.

Джулиан последовал за мужчиной через двор внутрь главного здания салона, фасадом выходившего на улицу. Он уселся за старый исцарапанный рабочий стол и подписал бланк согласия на продажу, а торговец открыл древний стальной сейф и отсчитал 1 650 фунтов потрепанными пятифунтовыми купюрами.

Когда он уходил, хозяин протянул ему на прощание руку, но Джулиан по-хамски намеренно не пожал ее и удалился. Им владело твердое убеждение, что его только что нагло ограбили.

Он двинулся в западном направлении, высматривая свободное такси. Усилием воли отогнал неприятные ощущения, которые сменились радостным возбуждением. По крайней мере, теперь у него были деньги – 1 650 фунтов пятерками! Более чем достаточно для путешествия. Ему стало казаться, что он уже отправился в путь.

Принялся репетировать сказку, которую расскажет Саре. Он мог объяснить, что отправился на встречу с декораторами… Нет, это должен быть кто-то, с кем она незнакома. Художник, живущий, предположим, в Степни. Как его назвать? Хотя Джон Смит вполне подойдет – в Лондоне полно реальных людей, которые носят такие имя и фамилию[12]. Он заглянул к нему в гости, а когда через час вышел, машину угнали.

Из-за спины Джулиана вынырнуло такси, причем свободное. Он размахивал руками, свистел вслед, но шофер не остановился. Нужно быть внимательнее, решил Джулиан.

Ему вдруг пришло в голову, что Сара могла обратиться в полицию еще до его возвращения. Тогда, фигурально выражаясь, кот окажется уже выпущенным из мешка. Ему тоже придется назвать ей номер несуществующего полицейского участка. В этот момент показалось еще одно такси, и он занял его.

Сидя на заднем сиденье, вытянул ноги и пошевелил пальцами внутри ботинок, чтобы снять усталость от продолжительной прогулки пешком. Хорошо, предположим, Сара позвонит в Скотленд-Ярд, обнаружив, что такого участка нет в природе. И тогда узнает, что никто вообще пока не заявлял об угоне ее автомобиля.

По мере приближения к дому вся его затея все более выглядела чистейшей авантюрой. Сара может обвинить его в похищении машины. Есть ли основания выдвигать обвинения в краже чего-либо у собственной жены? А как же тогда все эти свадебные клятвы? Типа: «Все, чем владею на этой земле, передаю тебе…» Или что-то в этом роде. А ведь существует и статья, по которой привлекают за ложный вызов полицейских.

Такси проехало по набережной Виктории и миновало Вестминстер. Полиция не станет вмешиваться в семейную ссору, решил Джулиан. Но урон все равно окажется чувствительным, если Сара узнает, что он задумал. Она сразу же обо всем сообщит папочке. И тогда Джулиан попадет в немилость к лорду Кардуэллу в самый ответственный момент, когда понадобятся деньги на приобретение Модильяни.

Он уже начал жалеть о своей идее продать машину. То, что еще утром казалось блестящей мыслью, теперь могло пустить под откос все его предприятие.

Такси остановилось перед домом с окнами во всю стену. Джулиан расплатился с шофером верхней купюрой из толстенной пачки, полученной от хозяина автосалона. Подходя к двери, он все еще мучительно силился придумать более удачную версию случившегося для жены. Но ничего не получилось.

Он тихо вошел внутрь. Было всего лишь начало двенадцатого – она в такое время еще обычно валялась в постели. Без лишнего шума он добрался до гостиной, сел, скинул ботинки и расслабился.

Быть может, лучше всего было бы отправиться в Италию без промедления. Он оставит записку: мол, должен уехать на несколько дней. Сара поймет, что он воспользовался автомобилем. А уже вернувшись, можно наплести ей любых небылиц.

Внезапно его лицо омрачилось. С самого первого момента прихода домой какой-то чуть слышный шум словно бы дергал его за воображаемый рукав, стараясь привлечь к себе внимание. Теперь он сконцентрировался на нем и нахмурился еще сильнее. Звук напоминал какую-то странную возню.

Он разбил его на отдельные компоненты. Вот шуршание простыней, вот приглушенный скрип пружины матраца, чье-то учащенное дыхание. Все это доносилось из спальни. Наверное, Саре привиделся во сне кошмар, предположил он. Хотел было крикнуть, чтобы разбудить, но передумал, вспомнив, как читал что-то о вреде внезапного пробуждения для погруженных в страшные сны людей. А если она еще и страдает лунатизмом?

Джулиан медленно поднялся по нескольким ступенькам лестницы. Дверь в спальню оказалась распахнутой. Он заглянул внутрь.

Увиденное заставило его замереть на месте – челюсть от удивления отвисла. Сердцебиение от шока резко ускорилось, а в ушах раздался настоящий гул.

Сара лежала на боку поверх простыни. Она выгнула шею, закинув голову назад, а ее столь дорого постриженные волосы сейчас налипли на взмокшее лицо. Глаза были закрыты, рот же, наоборот, полуоткрыт – из него вырывались низкие животные стоны и хрипы.

Прижавшись к ней вплотную, лежал мужчина, и его таз ритмично двигался в такт с ее тазом, медленно, словно содрогаясь. Мускулистые конечности мужчины густо заросли черными волосами. Зато мышцы совершенно белых ягодиц то напрягались, то расслаблялись все в том же ритме. Сара забросила ему ногу через колено, образовав треугольник, а партнер с силой загоняя свою плоть ей внутрь, приподнимал бедро, бормоча при этом тихие, но вполне разборчивые грязные ругательства.

За спиной Сары в постели лежал второй мужчина. У него были светлые волосы и бледное, местами прыщавое лицо. Его бедра и попка Сары слились, как сливаются две ложки, положенные одна на другую в шкафу для посуды. Одной рукой он обвил Сару и поочередно сжимал пальцами ее груди.

До Джулиана даже не сразу дошло, что жена занимается сексом с двумя мужчинами одновременно. Именно этим объяснялись до странности замедленные движения всех трех тел. Он смотрел, совершенно ошеломленный.

Блондин первым заметил его и захихикал.

– У нас появились зрители, – объявил он громко.

Второй мужчина быстро повернул голову, и оба перестали дергаться.

– Это всего лишь мой муж, – сказала Сара. – Не останавливайтесь, милые мерзавцы. Продолжайте, прошу вас. Пожалуйста.

Черноволосый ухватился за ее бедра и начал двигать тазом еще более мощно, чем прежде. Все они, казалось, полностью потеряли интерес к Джулиану.

– Да! О, да! – раз за разом повторяла Сара.

Джулиан отвернулся. Он почувствовал приступ слабости и дурноты, но посетило его и другое чувство. Уже очень давно он не видел на лице Сары этого откровенно похотливого выражения. Помимо воли он сам возбудился. Но легкие признаки сексуального влечения лишь причинили ему неудобства и неловкость.

Он вернулся в гостиную и снова рухнул в кресло. Теперь звуки сверху стали доноситься еще более отчетливо. Они как будто дразнили его, выставляли на посмешище. Его уважение к себе лежало в руинах.

Значит, вот что ей было нужно, чтобы заниматься любовью, презрительно подумал он. Никакой моей вины в наших неудачах нет. Сука, сука поганая. Унижение стало перерастать в стремление отомстить, воздать жене по заслугам.

Ему хотелось так же унизить ее, как она поступила с ним. Он всему миру расскажет о сексуальных наклонностях этой тупой коровы, он…

Боже!

Джулиан вдруг стал мыслить с пронзительной ясностью. В голове возникло ощущение, какое бывает после выпитого большого бокала хорошо охлажденного шампанского. Он некоторое время просидел совершенно неподвижно, погруженный в размышления. Времени оставалось в обрез.

Он открыл тонированное стекло двери стенного шкафа и достал фотоаппарат фирмы «Полароид». Камера оказалась заряжена сменной кассетой. Нужно было лишь прикрепить внешнюю вспышку, убедившись, что в ней есть неиспользованные лампочки. После чего он настроил механизм фокусировки и выставил нужную величину диафрагмы.

Голоса в спальне перешли в восклицания, когда он в три прыжка взлетел по лестнице. При входе он ненадолго задержался, пока им невидимый, и выждал. Сара издала сначала глубокий горловой стон, который постепенно становился все более тонким и визгливым, долгим, как детский плач. Джулиану был знаком этот стон с тех времен, когда он еще сам был способен исторгнуть его из груди Сары.

Как только стон перешел в ничем не сдерживаемый крик, Джулиан шагнул внутрь комнаты и поднес камеру к лицу. Сквозь видоискатель он мог видеть три раскачивавшихся в унисон тела. Лица исказили гримасы наслаждения и экстаза, пальцы жадно сжимали любую попадавшуюся под них плоть. Джулиан взялся за съемку, и на мгновение спальню озарила яркая вспышка света. Любовники, казалось, даже не заметили этого.

Он сделал два шага вперед, на ходу перематывая пленку. Снова поднял камеру и снял второй кадр. Потом переместился в сторону и в третий раз нажал на кнопку.

Затем поспешно вернулся из спальни в гостиную. Порывшись в ящике стола, нашел конверт. Целый блок почтовых марок лежал там же. Он оторвал полосу марок стоимостью в двадцать или тридцать пенсов и наклеил на конверт. Достал из кармана пиджака авторучку.

Да, но кому все отправить? Какой-то клочок бумаги мягко спланировал на пол. Он вынул его случайно, когда доставал ручку. Джулиан узнал в тексте на обрывке адрес Саманты и поднял его с пола.

Сначала написал на конверте свою фамилию, потом заполнил адресную строчку данными места, где располагался дом Саманты. Суетливым движением буквально вырвал кассету с обернутой в бумагу пленкой из камеры. Этот фотоаппарат Джулиан купил, чтобы снимать картины. Им можно было производить съемку на негативы, одновременно делая моментальные фото, но только негативы следовало погрузить в воду не позже, чем через восемь минут после экспонирования. Джулиан метнулся в кухню и наполнил водой пластмассовую миску.

Его пальцы отбивали по столу нервную дробь от нетерпеливого ожидания, пока на целлулоиде не обрисовались четкие контуры.

Наконец он смог вернуться в гостиную, держа в руке еще чуть влажную пленку. Черноволосый мужчина возник на пороге комнаты.

Времени, чтобы вложить негативы в конверт, уже не было. Джулиан бросился к входной двери и распахнул ее как раз в ту секунду, когда его настиг брюнет. Он со злобной яростью нанес мужчине удар фотоаппаратом по лицу и выскочил на улицу.

Побежал вдоль тротуара. Остававшийся совершенно голым чернявый любовник не осмелился преследовать его. Джулиан упаковал негативы, запечатал конверт и опустил в ближайшую почтовую тумбу на углу.

Затем позволил себе роскошь спокойно рассмотреть моментальные отпечатки. Они получились очень четкими. На них отобразились все три лица, и не могло быть никаких сомнений, чем эти люди в тот момент занимались.

Медленно и в глубокой задумчивости Джулиан вернулся к дому и вошел. Судя по тону голосов из спальни, там теперь разгорелась ссора. Джулиан громко хлопнул дверью, чтобы они знали о его приходе. Расположившись в гостиной, он принялся с удовольствием разглядывать фотографии во всех деталях.

Из спальни опять показался черноволосый мужчина, все еще полностью обнаженный. За ним следовала успевшая запахнуться в халат Сара, а замыкал шествие прыщавый юнец в одних лишь до неприличия узких трусах.

Жгучий брюнет утер под носом кровь тыльной стороной ладони. Осмотрел красные пятна на пальцах и заявил:

– Я мог тебя запросто убить.

Джулиан помахал ему снимками.

– Вы очень фотогеничны, – с издевкой сказал он.

Темно-карие глаза мужчины сверкнули ненавистью. Он взял фотографии и принялся их рассматривать.

– Ты… Плюгавый грязный извращенец! – выпалил он.

Джулиан не смог сдержать смеха.

– Чего ты хочешь? – спросил брюнет.

Джулиан оборвал смех и изобразил на лице жесткий и злобный оскал. Потом выкрикнул:

– Во-первых, чтобы вы, черт вас побери, не расхаживали в чем мать родила по моему дому!

Мужчина сначала колебался: его кулаки спазматически то сжимались, то разжимались. Но потом повернулся и ушел в спальню.

Второй герой-любовник уселся в свободное кресло, поджав под себя ноги. Сара взяла из коробки длинную сигарету и прикурила от тяжелой настольной зажигалки. Она подняла фото с пола, куда их швырнул брюнет, бросила беглый взгляд и внезапно порвала на мелкие кусочки, отправив все в корзину для бумаг.

– Напрасный труд. Негативы уже в безопасности, – заметил на это Джулиан.

Они замолчали. Молодой блондин, казалось, только получал удовольствие от скандальной ситуации. Наконец вернулся чернявый, одетый теперь в коричневую охотничью куртку и белую водолазку.

Джулиан сказал, обращаясь к обоим мужчинам:

– Я против вас ничего не имею. Не знаю, кто вы такие, и знать не хочу. Вам не стоит опасаться сделанных мной фотографий. Никогда больше не появляйтесь в этом доме, и инцидент исчерпан. А теперь выметайтесь отсюда.

Брюнет ушел сразу. Джулиану пришлось подождать, чтобы светловолосый тоже заглянул в спальню и через минуту появился вновь в элегантных широких оксфордских брюках и короткой курточке в обтяжку.

Когда и он исчез, Сара прикурила еще одну сигарету. Потом прервала долгую паузу:

– Полагаю, ты потребуешь денег?

Он помотал головой.

– Денег я уже взял, – ответил он, вызвав удивленный взгляд Сары.

– Еще до того, как… все это… – недоуменно пробормотала она.

– Я продал твою машину, – сообщил он.

Она ничем не выдала своей злости. Ее глаза немного странно заблестели. Джулиану осталась непонятна причина этого блеска, как и улыбка, скривившая уголки губ.

– Ты украл у меня машину, – сказала она без всякого выражения в голосе.

– Вероятно, это так. Но чисто формально. Не уверен, что заимствование имущества у собственной жены можно расценивать как кражу.

– А если я что-то предприму по этому поводу?

– Что, например?

– Могу нажаловаться отцу.

– В таком случае мне придется показать ему некоторые веселые фотографии нашей счастливой семейной жизни.

Она медленно кивнула, хотя выражение ее лица по-прежнему не читалось с полной ясностью.

– Твоя записка… Ты предупреждал, что уезжаешь на весь день. А на самом деле все спланировал, верно? Ты знал, что здесь застанешь, если вернешься раньше времени?

– Нет, – небрежно ответил он. – Это стало, как говорится, удачным поворотом колеса фортуны.

Она еще раз кивнула и пошла в спальню. Джулиан вскоре последовал за ней.

– Я на несколько дней уезжаю в Италию, – сказал он.

– Зачем? – Она сбросила халат и уселась перед зеркалом. Взяла щетку для волос и начала причесываться.

– По делам. – Джулиан не сводил глаз с крупных и горделиво выпяченных полушарий ее груди. Ему непрошено вновь явилась сцена, когда она лежала в постели с двумя мужчинами: ее выгнутая шея, ее закрытые глаза, ее сладострастные стоны. Взгляд скользил по широким плечам, по спине, круто сужавшейся у талии, по ложбинке в самом ее низу, по мясистым ягодицам, сплющенным сиденьем стула. Он почувствовал, как его плоть отозвалась на ее наготу.

Он подошел и встал за спиной, положив руки ей на плечи, все еще глядя в зеркале на грудь. Темные окружности вокруг сосков набрякли и отвердели, как это было в постели. Он дал рукам соскользнуть вниз и дотронулся до ее груди.

Сзади он крепко прижался телом к ее спине, давая почувствовать мощь своей эрекции, подавая самый вульгарный сигнал вожделения. Она встала и повернулась к нему. Он грубо взял ее за руку и повел к постели, заставив сесть. Потом толкнул в плечи.

Безмолвно, покорно она откинулась на простыни и закрыла глаза.

Глава четвертая

Дансфорд Липси уже не спал, когда огромных размеров черный телефон, стоявший на прикроватной тумбочке, начал издавать звонки. Он снял трубку, выслушал утренние приветствия ночного портье, которого на всякий случай попросил накануне разбудить себя, и дал отбой. Потом встал и открыл окно.

Оно выходило в огороженный кирпичной стеной двор с несколькими запертыми на подвесные замки гаражами. Липси повернулся и осмотрел свой номер. Ковровое покрытие местами протерлось, мебель выглядела далеко не новой, хотя в комнате царила образцовая чистота. Отель не принадлежал к числу дорогих. Чарльз Лампет, оплачивавший расследование, ни словом не упрекнул бы Липси, пожелай он выбрать лучший отель в Париже, но не таков был стиль самого Липси.

Дансфорд снял верхнюю часть пижамы, сложил ее на подушке и пошел в ванную. Он умывался и брился, одновременно предаваясь размышлениям о Чарльзе Лампете. Как и все клиенты, тот полагал, что на агентство работает целая армия частных сыщиков. На самом же деле детективов едва насчитывалось полдюжины, и ни один из них не оказался свободен для выполнения этого задания. Отчасти поэтому Липси взялся за работу сам.

Но только отчасти. Были и другие причины. Например, тот изрядный интерес, который питал к искусству и Липси тоже. А еще от дела исходил пикантный запашок. Он заранее знал, что оно обещает стать крайне интересным. В нем уже присутствовали бесшабашная девица, потерянный шедевр, напускавший на себя таинственности торговец живописью – а будет еще больше занятного, намного больше. Липси получит удовольствие, распутывая завязавшийся клубок. О людях, замешанных в этом деле, об их амбициях, об их алчности, о маленьких взаимных предательствах – он уже скоро выяснит об этом все до последней детали. Причем никак не воспользуется полученной информацией. Просто найдет картину, и все. Но уже очень давно он отказался от прямолинейного и утилитарного метода ведения расследования. Ему необходимо было превратить его в забаву.

Липси вытер лицо, сполоснул под краном бритву и уложил ее в футляр. Затем втер каплю бриолина в короткие черные волосы и зачесал их назад, сделав ровный пробор.

Надел он обычную белую сорочку, темно-синий галстук и очень старый, но отменно сшитый на Сэвил-роу костюм: приталенный двубортный пиджак с широкими лацканами. Под этот пиджак Липси специально заказал две пары брюк, чтобы костюм мог служить бесконечно долго, и он полностью оправдывал ожидания. Липси прекрасно знал, насколько безнадежно вышедшим из моды казался наряд, но этот факт его нисколько не волновал.

В 7:45 он спустился к завтраку. Единственный официант сразу же принес ему большую чашку крепкого и густого кофе. Липси решил, что диета позволяет ему к завтраку кусочек хлеба, но решительно отказался от джема.

– Не могли бы вы принести мне сыра, пожалуйста? – попросил он.

– Конечно, мсье.

И официант отправился за сыром. Хотя Липси говорил по-французски медленно и с сильным акцентом, его превосходно понимали. Он сломал пополам круглую булочку и намазал одну половинку тонким слоем масла. За едой он задумался над тем, как распланировать день. В его распоряжении имелись пока только три наводки: почтовая открытка, адрес и фотография Ди Слейн. Он достал фото из бумажника и положил на белую скатерть рядом с тарелкой.

Любительский снимок, сделанный, по всей видимости, во время какого-то общесемейного сборища, – на лужайке были накрыты многочисленные столы с яствами и напитками. Обстановка напоминала летнюю свадьбу. Покрой платья девушки позволял предположить, что сняли ее четыре или пять лет назад. Она смеялась и непринужденным жестом отбрасывала волосы себе за правое плечо. У нее, казалось, был не совсем правильный прикус, и рот выглядел не слишком привлекательным. Но в других чертах проглядывала жизнерадостная и интеллектуально развитая личность. Глаза ближе к внешним уголкам немного расширялись, и их разрез был противоположностью восточному.

Липси достал открытку и положил поверх фотографии. На ней была запечатлена узкая улочка с высокими домами, окна на которых прикрывали жалюзи. Первые этажи почти половины домов превратили в торговые заведения. Улица не отличалась никакими достопримечательностями. Очевидно, что такой сувенир можно приобрести, только побывав непосредственно в этом месте. Он перевернул открытку. Содержание послания и манера писать выдавали примерно те же черты характера девушки, что и снимок. В левом верхнем углу он прочитал название улицы.

Последним Липси извлек на свет божий блокнот в оранжевой обложке. Его страницы не были пока заполнены, за исключением записи на самой первой, куда он своим мелким почерком занес адрес девушки в Париже.

Нет, отправляться на встречу с ней немедленно не стоило, подумал Липси. Допив кофе, он раскурил небольшую сигару. Сначала предстояло отработать несколько иную линию расследования.

Он даже позволил себе бесшумный вздох. Самая утомительная часть профессии сыщика. Ему придется постучать на улице с открытки в каждую дверь, надеясь разобраться, кто или что навело Ди на след картины. Вероятно, заглянет он и в боковые проулки. Если его оценка натуры девушки верна, она едва ли могла выдержать более пяти минут, чтобы не поделиться с кем-то новостью о своем открытии.

Но даже если он прав, догадка строилась на зыбком фундаменте. Важную информацию она способна была почерпнуть из обычной газеты. Ее мог сообщить некто, случайно встреченный на улице. Или же ее попросту осенило, какая-то мысль пришла в голову, когда она проходила мимо кафе. А вот тот факт, что девушка жила в совершенно другом районе Парижа и поблизости не было ничего настолько интересного, чтобы привести ее на эту улицу с иной целью, подтверждал изначальную версию Липси. Хотя велика оставалась вероятность провести здесь целый день или даже два, натереть мозоли на ногах, но не узнать ничего полезного.

Но он проделает свою работу так или иначе. Он был человеком скрупулезным.

Еще один вздох. Что ж, для начала надо докурить сигару.

Липси наморщил нос от резкого запаха, когда вошел в старомодно обставленную рыбную лавку. Холодные черные глаза рыбин злобно смотрели на него с прилавка и казались живыми, потому что парадоксальным образом выглядели совершенно безжизненными, пока рыбы плескались в воде.

Торговец приветливо улыбнулся потенциальному покупателю:

– Что угодно, мсье?

Липси показал ему фотографию Ди Слейн и на своем осторожном французском спросил:

– Вы видели эту девушку?

Мужчина прищурился, и его улыбка застыла ритуальной гримасой. На лице читалось опасливое отношение к возможному вмешательству полиции. Он вытер руки о фартук, взял снимок, повернулся к Липси спиной и поднес фото ближе к свету.

Потом снова развернулся лицом к визитеру, отдал фотографию владельцу и пожал плечами.

– Извините, но мне она незнакома, – сказал он.

Липси поблагодарил его и вышел из лавки. Но сразу же свернул в соседнюю дверь того же дома, где узкая лестница вела на второй этаж. Боль в пояснице дала о себе знать; он уже провел на ногах несколько часов подряд. Скоро пора сделать перерыв на обед, подумал он. Но никакого вина к еде! Это сделает дальнейшие поиски совершенно невыносимыми.

Мужчина, открывший дверь второго этажа на стук, оказался очень старым и совершенно облысевшим. На пороге он появился с широкой улыбкой, словно заведомо рад был увидеть любого постучавшегося к нему человека, независимо от личности гостя.

За спиной старика Липси мгновенно разглядел картины, висевшие на одной из стен. Сердце приятно екнуло. Полотна явно принадлежали к числу весьма ценных оригиналов. Вероятно, он обнаружил того, кого искал.

– Простите за беспокойство, мсье, – сказал Липси, – но не видели ли вы случайно вот эту девушку? – и показал фотографию.

Старец взял фотографию, вернулся к себе в квартиру и поднес снимок к свету, как это только что сделал торговец рыбой.

– Заходите, раз уж пришли, – бросил он через плечо.

Липси переступил порог и закрыл за собой дверь. Комната, в которую он попал, была маленькой, захламленной и вонючей.

– Присаживайтесь, раз уж зашли, – пригласил старикан.

Липси сел, а престарелый француз занял кресло напротив него. Снимок он положил на грубую поверхность разделявшего их деревянного стола.

– Я ничего не могу с уверенностью утверждать, – сказал хозяин. – Зачем вы разыскиваете эту девушку?

Морщинистое и пожелтевшее лицо старика оставалось совершенно бесстрастным, но Липси уже не сомневался, что именно он навел Ди на след картины.

– А разве причина имеет значение? – спросил сыщик.

Старец беззвучно и беззаботно рассмеялся.

– Вы не в том возрасте, чтобы быть обманутым любовником, как мне представляется, – заметил он. – Совершенно на нее не похожи и едва ли приходитесь ей отцом. Думаю, вы – полицейский.

Липси тут же распознал ум, столь же острый и аналитический, как его собственный.

– С чего вы так решили? Она что-то натворила?

– Понятия не имею. Но даже если натворила, я не наведу на нее полицейских ищеек. А если нет, то не существует и особого повода преследовать ее.

– Я частный детектив, – признал Липси. – У девушки умерла мать, а дочка пропала в неизвестном направлении. Меня наняла семья, чтобы разыскать ее и сообщить печальную новость.

Черные глаза хитровато блеснули.

– Хорошо, допустим, вы говорите правду, – сказал хозяин.

Липси тут же отметил про себя: старик невольно выдал тот факт, что не поддерживает постоянного контакта с девушкой. В противном случае он бы знал – она никуда не пропадала.

Если только не пропала на самом деле, в шоке подумал детектив. Господи! Его слишком утомила долгая ходьба, и он утратил ясность мышления.

– Когда вы с ней виделись?

– Я решил не рассказывать вам об этом.

– Но подобная информация крайне важна для меня.

– Ясное дело.

Липси вздохнул. Приходилось прибегнуть к мало-мальски жестким методам. В первые же несколько минут пребывания в этой комнате он уловил отчетливый запах марихуаны.

– Что ж, будь по-вашему. Но только если вы ничего не расскажете, мне придется поставить в известность полицию, что ваша квартира используется как притон для употребления наркотиков.

Старик рассмеялся с нескрываемым удовольствием.

– Неужели вы полагаете, будто им уже не известно обо всем? – спросил он, и его похожий на хруст бумаги смех перешел в приступ кашля. Но глаза его больше не блестели, когда он снова заговорил: – Было бы глупостью поддаться на обман и ненароком настучать полицейским. Но дать информацию, уступив шантажисту, попросту бесчестно. Пожалуйста, уходите отсюда.

Липси молча признал свое поражение в этой дуэли. Им овладело разочарование с легкой примесью стыда. Он вышел и закрыл за собой дверь под нескончаемый хриплый кашель престарелого и несговорчивого француза.

По крайней мере, больше не придется столько ходить пешком, подумал Липси. Он сидел в небольшом ресторанчике после первоклассного обеда всего за 12 франков и курил вторую за день сигару. Отменный натуральный бифштекс под бокал красного вина сделал окружающую действительность относительно сносной, не наводившей больше тоски. Оглянувшись назад, он понял, что утро далось ему ценой слишком большого напряжения, и уже в который раз стал сомневаться в своей пригодности к оперативной работе. Годы брали свое.

Вот только нужно уметь философски относиться к подобным неудачам, стал он внушать затем сам себе. Фортуна неизменно поворачивалась к тебе лицом, если хватало терпения дождаться этого момента. Но пока он зашел в тупик. В его распоряжении осталась лишь одна линия ведения расследования вместо прежних двух. И ничего не поделаешь.

Придется начать поиски девушки, а не картины сразу.

Он бросил недокуренную сигару в пепельницу, расплатился по счету и покинул ресторан.

Прямо перед ним у тротуара остановилось такси, и из машины вышел молодой человек. Липси поспешил занять место на сиденье, даже не дав еще бывшему пассажиру рассчитаться с шофером. Он бросил еще один взгляд на лицо молодого мужчины и понял, что видел его прежде.

Назвав водителю адрес, по которому мисс Слейн проживала с июня, он озаботился загадкой знакомого лица. Запоминать имена и лица стало для Липси чем-то вроде одержимости. Если он не мог вспомнить фамилию человека, чье лицо попадалось ему порой просто в толпе, им овладевало профессиональное беспокойство. Словно его талант сыщика оказывался под сомнением.

Он мучительно напрягал память, пока необходимые данные не всплыли на поверхность: Питер Ашер. Преуспевающий художник, неким образом связанный с Чарльзом Лампетом. Ну конечно! В галерее Лампета выставлялись на продажу его работы. Прямого отношения к делу это иметь не могло, и Липси поспешил выкинуть из головы мысли о молодом живописце.

Таксист высадил его у небольшого многоквартирного дома, построенного лет десять назад и не слишком впечатлявшего с виду. Липси вошел и склонился к окошку консьержки.

– Дома ли жильцы квартиры номер десять? – спросил он с улыбкой.

– Они уехали, – ответила женщина с явной неохотой.

– Очень хорошо, – продолжал Липси. – Я мастер по отделке квартир из Англии. Они просили меня сделать предварительную оценку ремонта их жилья. Сказали, что я смогу получить у вас ключ и осмотреть помещение в их отсутствие. Вот только я не знал, уехали они уже или нет.

– Я не могу дать вам ключ. И, кроме того, они не имеют права заново отделывать квартиру без разрешения.

– Разумеется! – Липси снова ей улыбнулся, вложив весь шарм зрелого мужчины, каким еще до некоторой степени обладал. – Мисс Слейн особо подчеркнула, чтобы я ничего не предпринимал без предварительной консультации с вами, не выслушав вашего мнения и советов.

Не прекращая говорить, он выудил из бумажника несколько купюр и вложил в конверт.

– Она велела передать вот это вам лично в руки, чтобы вознаградить за хлопоты и за причиненное беспокойство, – он протянул конверт в окошко, постаравшись сделать так, чтобы внутри захрустели новенькие банкноты.

Консьержка приняла взятку глазом не моргнув.

– Но только времени у вас будет немного, потому что мне придется неотлучно находиться там с вами, – сказала она.

– Я все понял. – Он еще раз одарил женщину улыбкой.

Она выбралась из каморки и провела его вверх по лестнице, тяжело дыша и отдуваясь, поминутно хватаясь за спину и делая остановки для краткого отдыха.

Квартира оказалась не слишком просторной, а часть мебели выглядела явно подержанной. Липси внимательно осмотрел гостиную.

– Они хотят нанести на стены эмульсионную краску, – сказал он.

Консьержка без особого смысла пожала плечами.

– Вы совершенно правы! – словно уловив ее идею, воскликнул Липси. – Сюда лучше подойдут приятного оттенка обои в цветочек и, вероятно, простое темно-зеленое ковровое покрытие. – Он задержался рядом с особо уродливым сервантом и постучал по нему костяшками пальцев. – Отличное качество. Не чета всей этой современной рухляди.

Достав блокнот, сделал в нем несколько совершенно неразборчивых записей.

– Между прочим, – спросил он затем как бы мимоходом, – они вам не сказали, куда отправились? Должно быть, на юг, не так ли?

– В Италию. – Лицо женщины оставалось привычно хмурым, но ей нравилось демонстрировать свою осведомленность.

– Ах, вот как! Наверное, прямо в Рим.

На эту наживку консьержка не клюнула, и Липси понял, что она больше ничего не знает. Он обошел всю квартиру, острым глазом подмечая каждую мелочь, но и не прекращая пустой болтовни с пожилой привратницей.

В спальне на низком прикроватном столике они увидели телефонный аппарат. Липси же заинтересовал только тонкий блокнот, лежавший рядом. Поперек пустой верхней страницы бросили шариковую ручку. Было заметно, что на странице остались следы от записи, сделанной на предыдущем, теперь уже вырванном листке. Липси встал так, чтобы заслонить от консьержки столик, и незаметно завладел блокнотом.

Затем еще минуту отпускал совершенно бессвязные комментарии по поводу отделки, прежде чем сказать:

– Вы проявили чрезвычайную любезность, мадам. А потому я не смею больше отрывать вас от ответственных обязанностей хранительницы этого дома.

Она проводила гостя до выхода на улицу. Липси сразу же бросился на поиски магазина канцелярских принадлежностей, нашел его и купил карандаш с очень мягким грифелем. Занял столик в кафе на открытом воздухе, заказал чашку кофе и достал похищенный блокнот.

Далее ему потребовалось только аккуратно заштриховать верхний листок. Когда он закончил, четко выявились написанные ранее слова. Это был адрес отеля в итальянском городе Ливорно.

Липси прибыл в этот отель вечером следующего дня, в маленькую и дешевую гостиницу всего на дюжину номеров. Как догадался Липси, прежде этот дом принадлежал большой семье представителей среднего класса, но район постепенно пришел в упадок, и особняк превратили в своего рода ночлежку для небогатых коммивояжеров.

Он дожидался там, где когда-то располагалась большая гостиная, пока жена хозяина разыскивала мужа где-то наверху. Поездка утомила его. Разболелась голова. Ему сейчас хотелось только наскоро поужинать и улечься в мягкую постель. Подумал, не выкурить ли сигару, но из чистой вежливости решил пока воздержаться. Время от времени он посматривал на экран телевизора. Показывали старый английский фильм, который он уже очень давно смотрел в Чиппенхэме. Звук был отключен.

Женщина вернулась вместе с владельцем отеля. Из угла губ у него торчала дымившаяся сигарета. Из кармана виднелась рукоятка молотка, а в руке он нес упаковку с гвоздями.

Он не скрывал раздражения, что его оторвали от плотницкой работы. Липси тут же сунул ему щедрую взятку и завел разговор на своем постоянно спотыкавшемся итальянском языке.

Смысл его слов сводился к следующему:

– Я разыскиваю одну молодую леди, которая недавно останавливалась в вашем отеле. – Он достал фотографию Ди Слейн и показал хозяину. – Вот эта девушка. Вы ее запомнили?

Мужчина лишь мельком взглянул на снимок и утвердительно кивнул.

– Она была здесь одна, – сказал он, вложив в реплику все неодобрение, с которым истинный католик и достойный отец мог относиться к юной девице, поселившейся в гостинице без присмотра.

– Одна? – переспросил удивленный Липси.

Консьержка в Париже дала ему понять, что парочка уехала вместе. И он рискнул продолжить так:

– Понимаете, я английский частный детектив, нанятый отцом девушки, чтобы найти ее и убедить вернуться домой. Она еще моложе, чем выглядит, – добавил он для усиления эффекта.

Хозяин одобрительно закивал в ответ.

– Мужчина у нас не ночевал, – сказал он так, словно оправдывал свою излишнюю терпимость. – Он только зашел, оплатил счет и забрал девушку с собой.

– Она говорила вам, чем здесь занималась?

– Хотела посмотреть картины. Я предупредил ее, что значительная часть наших художественных ценностей погибла во время бомбардировок города. – Он сделал паузу, сморщив лоб в старании что-то вспомнить. – Она купила туристический путеводитель. Ей нужно было узнать, где родился Модильяни.

– Ах, вот как! – Липси издал негромкий обрадованный возглас.

– И во время пребывания у нас она заказывала телефонный звонок в Париж. Кажется, это все, что я могу вам сообщить.

– Вы не знаете, какие места в городе она посетила?

– Нет.

– Сколько дней она здесь провела?

– Всего один.

– Она ни словом не обмолвилась, куда отправится потом?

– Да, конечно! – сказал мужчина, сделав паузу, чтобы затянуться почти погасшей сигаретой, выпустил облако дыма и сам скривился от вкуса табака. – Они оба зашли перед отъездом и попросили разрешения посмотреть на карту.

Липси склонился к хозяину. Похоже, удача снова сопутствовала сыщику, причем она повернулась к нему лицом так скоро, как он и ожидать не смел.

– Продолжайте, пожалуйста.

– Дайте припомнить. Они собирались выехать на автостраду в сторону Флоренции, потом пересечь страну до побережья Адриатического моря. Где-то у Римини. Они упомянули и название деревни. О! Теперь все вспомнил. Она называется Польо.

Липси немедленно схватился за блокнот.

– Продиктуйте мне, как название пишется по-итальянски.

Хозяин отеля помог ему и с этим.

– Весьма вам благодарен, – сказал Липси и поднялся.

Выйдя на улицу, он немного постоял на краю тротуара, вдыхая теплый вечерний воздух. Как просто! Как быстро! – подумал он. И чтобы отметить такое событие, позволил себе закурить короткую сигару.

Глава пятая

Жгучая необходимость писать была подобна тоске заядлого курильщика по сигарете. Питер Ашер остро почувствовал это на себе, стоило ему попытаться все бросить. В нем нарастало неуловимое раздражение, определенно физического свойства, но не связанное с какой-то отдельной частью тела. По опыту прошлого ему была понятна причина: он не работал несколько дней подряд. И только запахи мастерской, легкая дрожь в пальцах, когда он кистью накладывал мазки краски на холст, и вид нового произведения, рождавшегося при этом, могли унять навязчивый зуд. Он плохо себя чувствовал, потому что не писал уже некоторое время.

Но, кроме того, ему было страшновато.

Идея, пришедшая им с Митчем в головы одновременно тем очень пьяным и темным вечером в Клэпэме, теперь виделась в ослепительной яркости и величии словно бы тропического рассвета. Все казалось предельно просто: они изготовят несколько фальшивок, продадут за астрономические суммы, а потом во всеуслышание объявят о своей проделке.

Это будет поистине равнозначно взрыву мощной бомбы в артистическом мире, где царствуют надутые от важности индюки в накрахмаленных сорочках. А какую они создадут себе рекламу! Поистине произведут исторический, радикальный переворот в умах.

Однако протрезвев на следующий день, разрабатывая задуманное в деталях, они осознали, что все далеко не так легко. Тем не менее стоило вникнуть в механизмы создания фальшивых шедевров, как идея стала представляться вполне осуществимой.

И все же он не мог не сознавать, что готовится совершить первый в жизни бесчестный поступок, взявшись за мошенничество века, и невольно размышлял, где пролегает граница между протестом и преступлением, которую ему, возможно, предстояло перейти. Он нервно обдумывал это, оказавшись один в Париже и сидя в приемной художественной фирмы «Менье», где курил сигарету за сигаретой, хотя они не приносили никакого облегчения.

Само по себе изящество старинного особняка только усиливало владевшее им тягостное чувство. С колоннами из мрамора, с покрытыми фресками потолками, этот дом слишком очевидно принадлежал самоуверенным и высокомерным высшим кругам мира искусства, допускавшим к себе Чарльза Лампета, но отвергавшим Питера Ашера. Члены семьи Менье являлись агентами для половины ведущих французских художников уже более полутора веков. Ни один из их клиентов не прозябал в безвестности.

Невысокий человек в довольно-таки поношенном темном костюме целеустремленно пересек холл и через распахнутую дверь вошел в комнату, где сидел Питер. Он напустил на себя намеренно озабоченный и торопливый вид, как делают те, кто хочет, чтобы все знали, насколько много у них работы.

– Моя фамилия Дюран, – сказал мужчина.

Питер поднялся ему навстречу.

– Питер Ашер. Я – художник из Лондона. Ищу временную работу. Не могли бы вы помочь мне?

Он говорил на примитивном школьном французском языке, но с хорошо поставленным произношением.

На лице Дюрана читалось отчетливое выражение неудовольствия.

– Вы должны прекрасно понимать, мсье Ашер, сколько молодых студентов, обучающихся живописи в Париже, одолевают нас подобными просьбами.

– Но я не студент. Я выпускник художественного колледжа Слейд…

– Как бы то ни было, – Дюран перебил его, нетерпеливым жестом воздев руку вверх, – политика фирмы состоит в том, чтобы помогать каждому при наличии возможности. – Причем было совершенно ясно, что лично он глубоко не одобряет такую политику. – Это зависит от того, имеются ли у нас на данный момент вакансии. А поскольку почти все наши сотрудники должны пройти тщательную и длительную проверку на благонадежность, вам должно стать ясно, почему у нас так мало работы для случайных людей. Тем не менее, если вы соизволите пройти со мной, я попробую выяснить, найдется ли для вас применение.

Питер последовал за Дюраном, который торопливыми шажками снова пересек холл, направился к старому лифту и вызвал его. Поскрипывая и постанывая, кабина сначала опустилась, после чего доставила их на третий этаж.

Они зашли в небольшой офис в задней части здания, где за столом сидел грузный розовощекий мужчина. Дюран обратился к нему на очень быстром разговорном французском, который Питер не успевал понимать. Толстячок, как показалось, внес какое-то предложение, но Дюран его тут же отверг. Потом он повернулся к Питеру.

– Боюсь, должен вас разочаровать, – сказал он. – У нас действительно есть вакансия, но работа открывает доступ к картинам, и вам в таком случае не обойтись без хороших рекомендаций.

– Быть может, вас удовлетворят рекомендации по телефону, если не сочтете за труд позвонить в Лондон? – бездумно выпалил Питер.

Дюран улыбнулся и покачал головой:

– Рекомендации должны исходить от того, кто нам хорошо знаком, мсье Ашер.

– Я имею в виду Чарльза Лампета. Он известный торговец живописью и…

– Мы, разумеется, знаем мсье Лампета, – вмешался в разговор полный мужчина. – Он даст о вас положительный отзыв?

– Он, безусловно, подтвердит, что я художник и порядочный человек. Его галерея какое-то время занималась продажей моих картин.

Мужчина за письменным столом улыбнулся.

– В таком случае, уверен, мы сможем предоставить вам работу. Если вы вернетесь завтра утром, а мы к тому времени свяжемся по телефону с Лондоном…

– Стоимость звонка придется вычесть из вашего будущего жалования, – влез с репликой Дюран.

– Ничего не имею против, – отозвался Питер.

Полный мужчина кивнул, показывая, что разговор окончен.

– Я провожу вас к выходу, – сказал Дюран, даже не пытаясь скрыть своего неодобрения.

Питер немедленно нашел ближайший бар и заказал двойную порцию очень дорогого виски. Он сослался на Лампета под воздействием глупейшего импульса. Причем опасался даже не того, что делец откажется сказать о нем доброе слово: быть может, наоборот, угрызения совести заставят его смягчиться. Но теперь Лампет будет знать: Питер как раз в этот период работал на фирму «Менье» в Париже. А подобная информация могла нанести их плану непоправимый вред. Такой поворот событий выглядел маловероятным, но все же отныне приходилось считаться и с новым риском.

Питер одним глотком выпил виски, негромко выругался и заказал еще.

На следующий день Питер приступил к работе в отделе доставки и упаковки. Его начальником стал пожилой согбенный парижанин, посвятивший всю жизнь заботам о картинах. Утро они провели, вскрывая ящики с новыми поступлениями, а после обеда готовили полотна, предназначенные к отправке, заворачивая их в слои ваты, полистирола, обкладывая листами картона и кипами соломы. Питер взял на себя более тяжелый физический труд: вытаскивал клещами гвозди из дерева, ворочал особенно громоздкие рамы, пока старик занимался мягкими ложами для картин, вкладывая в это дело столько заботы, словно застилал колыбель новорожденного младенца.

Они пользовались большой тележкой на четырех колесах с пневматическими покрышками и на гидравлической подвеске. Она вся сверкала алюминием и служила для старика предметом гордости. На ней картины перевозили из одного помещения внутри здания в другое. Они вдвоем бережно ставили картину в отведенную для нее ячейку, а потом Питер толкал тележку. Старик шел впереди, заранее распахивая двери.

В углу комнаты, где производилась упаковка, стоял небольшой письменный стол. Ближе к вечеру, когда престарелый напарник отлучился в уборную, Питер быстро просмотрел ящики стола. Там обнаружилось не слишком многое: сопроводительные листки, которые старик заполнял для каждой картины, несколько шариковых ручек, горстка скрепок и пустые пачки из-под сигарет.

Поскольку работали они очень медленно, партнер успевал рассказывать Питеру истории о своей жизни и о картинах. Как заявил он, ему не нравилась в массе своей современная живопись, исключая работы примитивистов и, как ни странно, суперреалистов[13]. Это были взгляды человека необразованного, но не глупого и не наивного. Питер находил их необычными и свежими. Старик сразу понравился ему, и перспектива обмана его доверия окончательно утратила привлекательность.

Во время постоянных перемещений по офисам Питер часто замечал чистые бланки с грифом фирмы на столах секретарей. К несчастью, секретари неизменно сидели на своих рабочих местах, и рядом неотлучно находился старик. Кроме того, одного лишь официального бланка было недостаточно.

Только ближе к концу второго рабочего дня Питер увидел то, что стремился похитить.

Уже приближался вечер, когда прибыла картина работы Йана Репа, пожилого голландского живописца, постоянно жившего в Париже, агентом которого была фирма «Менье». За работы Репа платили огромные деньги, и он мог себе позволить писать каждую вещь очень долго. Старика по телефону предупредили о доставке произведения, и почти тут же он получил распоряжение незамедлительно доставить его в кабинет М. Алена Менье, старшего из трех братьев, владевших компанией.

Когда они извлекли картину из ящика, старик оглядел ее с улыбкой.

– Красиво, не правда ли? – спросил он потом.

– Не в моем вкусе, – ответил Питер сдержанно.

Партнер кивнул.

– Думаю, все дело в том, что Реп – живописец для людей моего поколения. То есть для стариков.

Они водрузили полотно на тележку и покатили через весь особняк к лифту, подняв затем наверх в рабочий кабинет М. Менье. Там они поставили картину на стальной мольберт и отошли в сторону.

Ален Менье был седым мужчиной с двойным подбородком, одетый в темный костюм. Питеру померещилось, будто его маленькие голубые глазки буквально светятся алчностью. Он рассмотрел новое приобретение сначала издали, а потом подошел вплотную, чтобы оценить мастерство владения кистью художником, его особую манеру класть каждый мазок, после чего бросил взгляд на оборотную сторону холста.

Питер словно невзначай встал поближе к огромному, отделанному сверху кожей письменному столу Менье. На нем он увидел три телефонных аппарата, хрустальную пепельницу, коробку с сигарами, изящную подставку для авторучек из красной пластмассы (подарок от детей?), фотографию женщины и… небольшую, вырезанную из резины печать.

Питер не сводил теперь с печати глаз. Ее резиновое основание было окрашено красными чернилами, а ручка выполнена из отполированного дерева. Он попробовал прочитать изображенные задом наперед слова на печати, но смог разобрать только название фирмы.

Это было именно то, что ему столь отчаянно хотелось заиметь.

Руки чесались схватить печать и сунуть в карман, но его действия не остались бы незамеченными. Даже если бы он сделал это, пока другие двое стояли к нему спиной, печати хватились бы почти сразу же. Нужно было найти способ получше.

Погруженный в размышления, Питер даже чуть виновато вздрогнул, услышав голос Менье.

– Можете оставить картину здесь, – сказал хозяин кабинета и кивком показал, что им следует удалиться.

Питер выкатил тележку в раскрытые двери, и они вдвоем вернулись в свой небольшой упаковочный цех.

Следующие два дня он непрерывно пытался найти возможность завладеть печатью со стола Менье. А затем ему случайно представился совершенно неожиданный и простейший из шансов.

Старик сидел за столом, заполняя очередной сопроводительный листок, пока Питер потягивал из чашки кофе. Оторвав взгляд от работы, престарелый начальник спросил:

– Знаешь, где хранятся запасы канцелярских принадлежностей?

Питер сориентировался мгновенно.

– Да, знаю, – солгал он.

Старик вручил ему небольшой ключ.

– Принеси мне еще этих бланков. У меня их почти не осталось.

Питер взял ключ и вышел в коридор. У проходившего мимо мальчика-посыльного спросил, где находится склад канцтоваров. Тот послал его этажом ниже.

Необходимое помещение относилось, как он обнаружил, к чему-то вроде машинописного бюро. Одна из машинисток указала на дверь в углу, которая вела в стенной шкаф совершенно необъятных размеров – величиной с хорошую комнату. Питер отпер замок, включил свет и вошел внутрь.

Кипу необходимых ему сопроводительных листков он обнаружил сразу же. Потом принялся внимательно осматривать полки, и его глаза загорелись при виде упаковок с фирменными бланками. Он вскрыл одну из пачек, вытащив тридцать или сорок чистых гербовых бумаг.

Печатей ему не попадалось.

В дальнем углу кладовой стоял зеленый стальной шкафчик. Питер подергал дверцу, но она не поддавалась, запертая на свой замок. Тогда он взял из коробки обычную металлическую скрепку и согнул ее. Ввел крючковатый кончик в замочную скважину, принялся вращать в разные стороны. Его прошиб пот. Еще минута, и одна из машинисток могла заинтересоваться, почему он торчал в кладовке так долго.

Со щелчком, показавшимся Питеру оглушительным, как раскат грома, дверца вдруг открылась. И первым, что он увидел внутри, оказалась открытая картонная коробка с шестью печатями. Перевернув одну из них, он прочитал вырезанный по резине текст.

В переводе он выглядел так:

«Подлинность установлена фирмой «Менье», Париж».

Он с трудом подавил неистовую вспышку радости. Но как ему вынести все это из здания?

Печать с большой ручкой и пачка бланков станут подозрительно объемистым пакетом, чтобы просто так проносить его мимо охранника на выходе по дороге домой. А еще нужно было куда-то до конца дня спрятать украденное от старика.

И тут на него снизошло вдохновение. Достав из кармана перочинный ножик, он сунул его лезвие под слой резины печати, а потом принялся работать ножом, чтобы отделить резину от дерева, к которому она была приклеена. Его скользкие от пота руки с трудом удерживали гладкую деревянную поверхность ручки.

– Вы не можете найти то, что вам нужно? – внезапно донесся откуда-то сзади девичий голос.

Он окаменел.

– Спасибо, как раз только что нашел, – ответил он, не оборачиваясь. Послышался звук удалявшихся от двери шагов.

Резиновая часть отделилась от деревянной. На одной из полок Питер обнаружил большой конверт. Вложил в него гербовые бланки и ставшую теперь совсем тонкой печать. Запечатал конверт. Вынув из другого кармана ручку, написал адрес Митча, его имя и фамилию. Потом аккуратно защелкнул дверь стального шкафчика, забрал сопроводительные бланки и вышел из кладовки.

В самый последний момент вспомнил о согнутой скрепке. Пришлось вернуться, отыскать ее на полу и спрятать в карман.

Широко улыбаясь девушкам, он прошел через помещение машбюро. Но к старику вернулся не сразу. Задержался в коридоре, пока мимо не прошел еще один подросток-курьер.

– Не подскажете ли мне, юноша, откуда лучше отправить это письмо? – спросил он. – Предпочтительнее авиапочтой.

– Позвольте мне сделать это для вас, – посыльный оказался услужлив. Он осмотрел конверт. – Но тогда здесь следует написать слово «авиа», – заметил он.

– О боже, совсем забыл.

– Не волнуйтесь, я позабочусь обо всем, – заверил мальчишка.

– Спасибо.

И Питер вернулся к себе в отдел.

– Долго же тебя не было, – упрекнул его старик.

– Я просто заблудился, – объяснил он длительную отлучку.

Через три дня вечером в дешевой съемной парижской квартире раздался звонок из Лондона.

– Письмо пришло, – раздался в трубке голос Митча.

– Да будет благословен господь за это, – ответил Питер. – Я вернусь домой завтра.

Безумный Митч сидел на полу в его мастерской, когда прибыл Питер. У противоположной стены стояли в ряд три картины работы Питера. Митч изучал их нахмурившись, держа в руке жестяную банку с пивом «Лонг лайф».

Питер бросил дорожную сумку и встал рядом с Митчем.

– Знаешь, дружище, если кто-то и заслуживает хороших заработков за свою живопись, то это ты, – сказал Митч.

– Спасибо. А где Энн?

– Ушла по магазинам. – Митч тяжело поднялся на ноги и прошел к перепачканному красками столу. Он взял в руки хорошо знакомый Питеру конверт. – Прекрасная мысль отделить резиновый штамп от деревяшки, – сказал он, – но почему ты отправил его по почте?

– Не было другого способа безопасно вынести все это из здания.

– Ты хочешь сказать, что фирма сама отправила твое письмо?

Питер кивнул.

– Бог ты мой! Надеюсь, никто не запомнил имени на конверте. Ты там, часом, еще как-нибудь не наследил?

– Наследил. – Питер забрал банку из рук Митча и сделал большой глоток пива. Вытер рот тыльной стороной ладони и вернул банку. – Мне пришлось назвать имя Чарльза Лампета как поручителя.

– Они проверяли информацию?

– Думаю, что проверяли. Они жестко настаивали на рекомендации знакомого им человека, с которым могли связаться по телефону.

Митч уселся на край стола и пальцами поскреб живот.

– Ты хоть сам понимаешь, что оставил за собой след шириной с треклятое шоссе М1?

– Все не так мрачно. Да, они, по всей вероятности, смогут вычислить нас, но на это потребуется время. И в любом случае у них нет никаких доказательств. Самое главное, они ничего не предпримут до того, как все будет кончено. В конце концов, нам и нужно-то всего несколько дней.

– При условии, что все пойдет по плану.

Питер отвернулся и присел на низкий стульчик.

– А как обстоят дела здесь?

– Отлично! – Митч внезапно просиял. – Я ударил по рукам с Арнасом. Он согласился финансировать нас.

– А для него-то какой в этом интерес? – с любопытством спросил Питер.

– Делает все смеха ради. У него великолепное чувство юмора.

– Расскажи мне о нем.

Митч допил остатки пива и метко попал пустой банкой в мусорную корзину.

– Ему уже за тридцать, наполовину ирландец, наполовину мексиканец, выросший в Штатах. Начал торговать оригиналами картин прямо через борт своего грузовика на Среднем Западе еще лет в девятнадцать. На этом сколотил первоначальный капитал и открыл галерею, сам постепенно научился разбираться в живописи и ценить ее. Приехал в Европу закупать товар, но ему здесь понравилось, вот и задержался на годы.

– Но сейчас он уже продал все свои салоны, – продолжал рассказ Митч, – и заделался кем-то вроде международного художественного антрепренера. Покупает, сбывает с рук, зарабатывает кучу денег и только посмеивается над простофилями, когда умножает свои доходы. В меру беспринципный тип, но он полностью разделяет наше с тобой отношение к миру официоза в искусстве.

– Сколько он готов выложить?

– Тысячу монет. Но мы можем взять у него больше, если потребуется.

Питер присвистнул.

– Он щедрый малый. Что еще ты успел?

– Открыл для нас с тобой счета в банке. Использовал подставные имена.

– Какие?

– Джордж Холлоуз и Филип Кокс. Это двое моих коллег. Преподаватели в колледже. На случай возможной проверки дал координаты директора и секретаря колледжа.

– Это не опасно?

– Нисколько. Там работают более пятидесяти учителей, так что нащупать связь со мной едва ли удастся. Если банк пришлет письмо с запросом, действительно ли Холлоуз и Кокс являются почтенными преподавателями и живут по указанным адресам, то ответ придет положительный.

– А вдруг секретарь упомянет о запросе в разговоре с Холлоузом или с Коксом?

– Они не скоро увидятся. До начала семестра еще четыре недели, а мне прекрасно известно, что вне пределов колледжа эти люди между собой не общаются.

Питер улыбнулся.

– Ты потрудился на славу.

Он услышал, как хлопнула входная дверь, а потом донесся голос Энн.

– Мы наверху! – выкрикнул он.

Она вошла и поцеловала его.

– Как я поняла, все прошло удачно, – сказала она. В ее глазах загорелись озорные огоньки.

– Да, вполне удачно, – ответил Питер и посмотрел на Митча. – Теперь на очереди большой обход, верно?

– Точно, но это целиком твоя задача, как я полагаю.

– Если я пока вам не нужна, то необходима ребенку. – Энн вышла, оставив мужчин наедине.

– Почему это моя задача? – спросил Питер.

– Нас с Энн не должны видеть в галереях до самого дня доставки.

Питер кивнул.

– Резонно. Тогда давай обсудим детали.

– Во-первых, я составил список десяти ведущих галерей. Ты сможешь обойти их все за день. Первое, на что обращаешь внимание: чего у них в избытке и чего не хватает. Если мы собираемся предложить кому-то картину, лучше быть уверенными – именно такое полотно ему и нужно.

– Во-вторых, – продолжал Митч, – надо подбирать художников, которых не слишком сложно подделать. Идеален уже умерший живописец, оставивший после себя большое количество работ, причем важно, чтобы нигде не существовало полного каталога его произведений. Мы не собираемся копировать шедевры. Нам предстоит создать новые. Ты подберешь одного такого художника для очередной галереи, возьмешь это себе на заметку и отправишься в следующую. И, конечно, нам необходимо сразу отказаться от любого мастера, который использовал в своем творчестве специфические краски и другие необычные материалы. Как мне представляется, было бы намного проще, если бы мы ограничились акварелями и рисунками. Но тогда мы не заработаем достаточно много для крупного скандала, впечатляющей шумихи.

– А сколько всего ты рассчитываешь получить в итоге?

– Буду сильно разочарован, если мы не наварим полмиллиона фунтов.

В обширной мастерской воцарилась атмосфера полной концентрации внимания. Через открытые окна теплый августовский ветерок доносил отдаленный гул транспорта. Долгое время трое людей работали в абсолютном молчании, нарушаемом порой только радостным лепетом ребенка, пристроенного в манеже посреди комнаты.

Малышку, которой только исполнился годик, звали Вибеке. В обычное время она потребовала бы внимания от окружавших ее взрослых, но сегодня девочка получила новую игрушку – коробку из пластмассы. Иногда крышку коробки удавалось открыть, но чаще с этим возникали затруднения, и дитя пыталось разобраться, в чем здесь подвох. Внимание малышки оказалось полностью сконцентрированным.

Ее мама сидела рядом за исцарапанным столом и писала авторучкой, тщательно имитируя каллиграфический почерк, тексты на бланках «Менье». Стол был завален открытыми книгами: дорогими альбомами с репродукциями, тяжелыми томами справочников и тоненькими учеными трактатами в бумажных обложках. Порой от усердия Энн, сама того не замечая, даже высовывала изо рта кончик языка.

Митч сделал шаг назад от своего мольберта и издал глубокий вздох. Он трудился над достаточно крупных размеров вещью в стиле Пикассо с изображением корриды в кубистском стиле – одной из серии картин, приведших позже к созданию «Герники». Рядом на полу лежал предварительный набросок. Сейчас он сверился с ним, и глубокие морщины прорезали нахмуренный лоб. Подняв правую руку, сделал несколько пассов у самого холста, проводя линию в воздухе до тех пор, пока не почувствовал уверенности, а потом решительно мазнул кистью по полотну.

Услышав вздох, Энн подняла взгляд сначала на Митча, потом на его работу. На ее лице отобразилось выражение изумленного восхищения.

– Это просто блестяще, Митч, – сказала она.

Он благодарно улыбнулся.

– Неужели действительно любой живописец на такое способен? – не удержалась она от вопроса.

– Нет, – ответил он не сразу. – Нужен особый дар. Умение подделывать чужие работы для художника – это аналог актерского мастерства имитации. Некоторые из наиболее выдающихся актеров никудышные имитаторы. Это трюк, на который способны лишь немногие.

– Как у тебя самой идут дела с написанием «биографий» наших подделок? – спросил Питер.

– Я уже закончила с Браком и с Мунком. Скоро будет готов Пикассо, – ответила Энн. – А какую историю мне придумать для твоего Ван Гога?

Питер воссоздавал картину, изначально написанную во время «гонки шедевров». Рядом с ним лежал альбом с цветными иллюстрациями, и он то и дело листал его. Цветовая гамма на холсте была преимущественно темной, линии – грубыми и тяжелыми. Тело могильщика выглядело мощным, но предельно усталым.

– Подобное полотно могло у него родиться примерно между 1880-м и 1886 годом, – пояснил Питер. – В так называемый голландский период. Тогда его картины еще никто не покупал, насколько мне известно. Предположим, оно несколько лет хранилось у него самого или, что даже лучше, – у брата Тео. Затем все же было приобретено каким-нибудь фиктивным коллекционером из Брюсселя. И всплыло у торговца в салоне только к 1960-м годам. Остальное нафантазируй сама.

– Мне использовать фамилию реального торговца?

– Было бы неплохо, только найди кого-нибудь помельче. Например, в Германии.

– М-м-м…

В комнате вновь повисла тишина, когда все трое вернулись к работе. Через какое-то время Митч снял с мольберта полотно и начал писать другое. Теперь Мунка. Первым делом он положил по всему холсту тонкий слой бледно-серой, сильно разбавленной краски, чтобы создать эффект прозрачной прохлады норвежского воздуха, которой пронизаны столь многие произведения Мунка. Время от времени он закрывал глаза в попытке избавить свое сознание от теплого английского солнца, заливавшего мастерскую. Ему хотелось заставить себя почувствовать холод, и это ему удалось до такой степени, что он даже начал чуть дрожать.

Три звучных удара кулаком во входную дверь разрушили тишину.

Питер, Митч и Энн недоуменно переглянулись. Энн встала из-за стола и подошла к окну. Когда она снова повернулась к мужчинам, ее лицо заметно побледнело.

– Это полисмен, – сказала она.

Все трое еще раз обменялись непонимающими взглядами. Митч первым пришел в себя.

– Пойди и открой дверь, Питер, – распорядился он. – Энн, спрячь готовые и чистые бланки вместе с печатью. Я же успею развернуть картины лицевой стороной к стене. За дело, быстро!

Питер неспешно спустился по лестнице, хотя сердце, казалось, готово было выпрыгнуть из груди. Это выглядело совершенно невероятным. Полиция еще никак не могла узнать об их намерениях. Он открыл дверь.

Полицейским оказался рослый молодой констебль с короткой стрижкой и реденькими усиками.

– Это ваша машина припаркована снаружи, сэр? – спросил он.

– Да… То есть нет, – промямлил Питер. – Какая машина?

– Синий «мини», у которого все крылья чем-то разрисованы.

– Ах, эта! Она принадлежит моему другу. Он как раз гостит у меня сейчас.

– Тогда вам лучше поставить его в известность, что он забыл выключить подфарники, – сказал «бобби». – Всего хорошего, сэр.

И он пошел прочь.

– Спасибо за заботу! – бросил ему вслед Питер.

Он вернулся наверх, где его ждали перепуганные, вопрошающие взгляды Энн и Митча.

– Ты забыл выключить габаритные огни, Митч. Других претензий к нам нет, – сказал Питер.

Сначала ответом ему стало недоуменное молчание. Потом все трое разразились оглушительным, почти истерическим смехом.

Вибеке в своем манеже подняла головку, услышав внезапный шум. Удивление на ее личике сменилось улыбкой, и уже через секунду она влилась в общее веселье, словно прекрасно понимала всю забавную нелепость ситуации.

Часть третья

Фигуры на переднем плане

Вам следует задуматься над той ролью, которую играют изображения, подобные картинам художников, в нашей жизни. Эта роль далеко не однозначна.

Людвиг Витгенштейн, философ

Глава первая

В многоэтажном здании построенного из прочного железобетона отеля в Римини предлагали английский завтрак: бекон, яичницу, крепкий чай. Проходя через ресторан, Липси бросил взгляд на порцию, лежавшую в чужой тарелке. Яйца явно пережарили, а бекон имел подозрительный зеленоватый отлив. А потому, сев за столик, он заказал себе булочку и чашку кофе.

Он прибыл вчера слишком поздно вечером, почему и остановил свой выбор на столь неудачной гостинице. Утром он все еще ощущал усталость. В фойе купил бульварную «Сан» – единственную доступную английскую газету. Пролистал ее, дожидаясь заказа, и разочарованно вздохнул: это был совершенно не его тип издания.

Кофе немного снял утомление, хотя настоящий завтрак, тот, который он готовил сам для себя дома, оказался бы намного предпочтительнее. Намазывая булочку маслом, он прислушивался к звучавшим вокруг голосам, улавливая акценты жителей Йоркшира, Ливерпуля и Лондона. Еще кто-то говорил по-немецки. Но французской или итальянской речи не звучало совсем. Оно и понятно. Итальянцам хватало здравого смысла не селиться в отели, которые они сами строили для туристов. А ни один француз, имеющий голову на плечах, не вздумал бы отправиться отдыхать в Италию.

Доев булочку и допив кофе, он решил отложить пока сигару и спросил у портье, немного понимавшего по-английски, как найти ближайший пункт проката автомобилей.

Итальянцы словно лихорадочно стремились превратить Римини в копию Саутэнда. Повсюду встречались ресторанчики, подававшие рыбу с жареной картошкой, заведения с претензией на то, чтобы считаться английскими пабами, бары с гамбургерами и сувенирные лавки. Каждый свободный клочок земли стал строительной площадкой. Улицы уже полнились толпой курортников. Мужчины постарше предпочитали рубашки с открытым воротом, их жены ходили в пестрых цветастых платьях, а молодые, еще не успевшие пожениться пары дружно натянули расклешенные джинсы, с шиком дымя купленными по дороге в магазинах беспошлинной торговли удлиненными сигаретами марки «Эмбасси».

Свою первую сигару он с некоторым запозданием выкурил в конторе прокатной фирмы, дожидаясь, пока сразу двое озабоченных служащих заполняли невероятных размеров бланки, проверяли его паспорт и международное водительское удостоверение. К их величайшему сожалению, единственной машиной, которой они располагали без предварительной записи, был большой «Фиат» светло-зеленого цвета с металлическим отливом. Прокат обошелся дорого, но Липси, стоило ему сесть за руль, сразу оценил комфорт автомобиля и мощь его двигателя.

Он вернулся в отель и поднялся в номер. Изучил свое отражение в зеркале. В строгом английском костюме и тяжелых ботинках на шнуровке он, как ему теперь показалось, действительно напоминал переодетого в штатское полицейского. Достав из чемодана свой 35-миллиметровый фотоаппарат в кожаном футляре, он перебросил его ремешок через шею. Потом прикрепил затемняющие стекла поверх линз очков. Снова посмотрелся в зеркало. Вот теперь он уже больше походил на немецкого туриста.

Прежде чем отправиться в путь, он сверился с картой, которую прокатчики предусмотрительно положили в «бардачок» машины. Населенный пункт под названием Польо располагался примерно в двадцати милях вдоль по берегу, а потом еще в паре миль в стороне от моря.

Он выехал из города и оказался на узкой, в две полосы, сельской дороге. Стараясь не превышать необременительного ограничения скорости 50 миль в час, он опустил окно, наслаждаясь свежим воздухом и видом на плоскую, поросшую скудной растительностью равнину.

На подъезде к Польо дорога стала еще уже, и ему даже пришлось выехать на обочину и остановиться, чтобы пропустить встречный трактор. Второй раз он притормозил у развилки без всяких указателей и окликнул работника с местной фермы в полинявшей кепке и футболке, чьи брюки поддерживал не ремень, а простая веревка. Слов крестьянина Липси не разобрал, но запомнил порядок жестов и решил следовать им.

Когда он добрался до деревни, ничто не подтверждало, что он попал именно в Польо. Небольшие, беленные известью домики были беспорядочно разбросаны по округе – некоторые в двадцати ярдах от главной улицы, другие вылезали углами прямо на проезжую часть, словно их построили еще до того, как проложили первую ясноразличимую дорогу. В том месте, где Липси рассчитывал найти самый центр деревни, дорога с двух сторон огибала целую группу зданий, подпиравших друг друга, чтобы не рухнуть. Реклама «Кока-колы» указывала, что в одном из них находился деревенский бар.

Он проехал еще совсем немного и, сам не поняв, каким образом, снова очутился на сельском шоссе. Ему пришлось дважды сдавать назад, чтобы развернуться. Возвращаясь, заметил еще одну дорогу, которая уходила на запад. Крохотная деревушка, куда ведут три дороги, с удивлением подумал он.

Ему снова пришлось остановиться, поравнявшись с пожилой женщиной, которая несла корзину. Она была одета в черное с ног до головы, хотя морщинистое лицо отличалось поразительной белизной, словно она провела всю жизнь, стараясь не попадать под лучи солнца.

– Это Польо? – спросил Липси.

Она сдернула капюшон с головы, окинула его подозрительным взглядом и ответила:

– Да.

После чего снова двинулась вдоль улицы.

Липси припарковался возле бара. Едва минуло десять часов, а утро уже становилось жарким. На ступеньках при входе в бар сидел старик в соломенной шляпе, положив свою трость поперек коленей и радуясь найденному уголку тени.

Липси улыбнулся, пожелал ему доброго утра, поднялся мимо него и вошел внутрь бара. Там было темно и пахло трубочным табаком. Всего два столика, несколько стульев и стойка с еще одним высоким стульчиком перед ней. В помещении не было сейчас вообще никого.

Липси взобрался на стульчик и окликнул:

– Здесь есть кто-нибудь?

Из задней части дома, где явно обитала семья хозяина, донесся неясный шум. Он раскурил сигару и приготовился ждать.

Через некоторое время из-за занавески позади стойки вышел молодой человек в рубашке нараспашку. Он быстрым и проницательным взглядом оглядел костюм Липси, его фотоаппарат, солнцезащитные накладки на очках. Потом улыбнулся.

– Доброе утро, сэр.

– Мне бы хотелось холодного пива, если вас это не затруднит.

Бармен открыл самый обычный бытовой холодильник и достал из него бутылку. Бокал, в который он налил напиток, моментально покрылся конденсатом.

Липси достал бумажник, чтобы расплатиться. Изнутри при этом выпала фотография Ди Слейн и, скользнув по стойке, оказалась на полу. Бармен сам поднял ее.

В лице не промелькнуло ни намека на то, что он узнал девушку, когда молодой человек подавал снимок владельцу.

– Красивая, – лишь отпустил он краткую ремарку.

Липси улыбнулся и протянул ему купюру, бармен отсчитал сдачу, а потом снова скрылся на задах дома. Липси потягивал пиво.

Складывалось впечатление, что мисс Слейн со своим дружком или без него пока еще не прибыла в Польо, и это не казалось странным. Липси спешил, а парочка никуда не торопилась. Ведь они понятия не имели о ком-то еще, кто мог тоже идти по следам неизвестной картины Модильяни.

Он снова подумал, насколько предпочтительнее для него разыскивать картину, а не девушку. Вот только ему не было известно, зачем ей понадобилось приезжать в Польо. Ди могли сказать, что картина находится именно здесь, или назвать местного жителя, знавшего нынешнего владельца полотна. Впрочем, не исключалась и куда более сложная причина.

Он допил пиво и решил осмотреть деревню. Выходя из бара, он застал старика сидевшим в той же позе на ступенях. Больше не было видно никого.

Осматривать в деревне оказалось особенно нечего. Единственным магазином служила лавка, торговавшая всем подряд. Единственным общественным зданием была крошечная церковь эпохи Возрождения, построенная, как предположил Липси, во время краткого периода расцвета благосостояния, пришедшегося на середину семнадцатого столетия. Ему не попались на глаза ни полицейский участок, ни мэрия, ни зал для общих собраний. Липси медленно плелся по жаре, развлекая себя размышлениями о том, на чем держалась деревенская экономика, если судить по общему виду и состоянию отдельных домов.

Через час, уже утомленный этой забавой, он все еще не решил, как поступить. Однако, вернувшись в бар, обнаружил, что само развитие событий в очередной раз вырвало инициативу из его рук.

Перед входом, совсем близко к ступеням, откуда упрямо не уходил из своего закутка тени старик, стоял светло-синий полуспортивный «Мерседес» с открытым лючком в крыше.

Липси немного постоял, разглядывая машину и гадая, чем это обернется. На «Мерседесе», несомненно, приехала мисс Слейн, или ее приятель, или они оба, поскольку никто в деревне не мог владеть подобным роскошным автомобилем, а больше ни у одной живой души не имелось причин заезжать в такую глушь. С другой стороны, у него сложилось впечатление, что ни у нее самой, ни у ее возлюбленного больших денег не водилось. Прежде всего на это указывала их скромная квартирка в Париже. Впрочем, им мог нравиться подобный стиль жизни.

Единственным способом все выяснить было войти в бар. Липси не мог дольше торчать на улице с непринужденным видом. Дорогой костюм и начищенные до блеска ботинки не позволяли выдать себя за простого деревенского лодыря. Он поднялся по ступеням и толчком открыл дверь.

За одним из двух столиков теперь расположилась парочка, попивая аперитивы со льдом из высоких бокалов. Они одевались почти одинаково. На обоих были просторные синие брюки, чуть потерявшие первоначальный цвет, и ярко-красные жилетки. Девушка выглядела просто привлекательной, зато мужчина показался Липси настоящим красавцем, хотя и старше, чем ожидал сыщик. Ему глубоко за тридцать – ближе к сорока, решил он.

Они пристально смотрели на вошедшего, словно дожидались здесь именно этого человека. Он же лишь чуть заметно поклонился в их сторону и прошел к стойке бара.

– Еще одно пиво, сэр? – спросил бармен.

– Да, пожалуйста.

Затем бармен обратился к мисс Слейн.

– Это тот джентльмен, о котором я упоминал, – сказал он.

Липси огляделся по сторонам, вздернув брови с выражением обеспокоенности и любопытства на лице.

– Так это вы держите в бумажнике мою фотографию? – обратилась к нему с вопросом девушка.

Липси непринужденно рассмеялся.

– Ох уж эти итальянские молодые люди! – заговорил он по-английски. – Для них все девушки из Англии на одно лицо. Хотя вы действительно немного похожи на мою дочь, сходство лишь самое поверхностное, уверяю вас.

Вмешался ее приятель:

– Не могли бы мы взглянуть на снимок? – У него был низкий голос с заметным североамериканским акцентом.

– Разумеется. – Липси достал бумажник и принялся рыться в нем. – О! Наверное, оставил фото в своей машине. – Он заплатил бармену за пиво и предложил: – Позвольте мне угостить вас обоих.

– Спасибо, – отозвалась мисс Слейн. – Мы пьем кампари.

Липси дождался, чтобы бармен налил напитки и поставил бокалы на столик. Потом сказал:

– Немного странно повстречать двух других английских туристов в столь отдаленном месте. Вы из Лондона?

– Мы живем в Париже, – ответила девушка. Из них двоих только она была не прочь поболтать.

– Действительно странно, – все же вступил в беседу ее спутник. – Что вам самому здесь понадобилось?

Липси улыбнулся.

– Я из числа любителей одиночества, – сказал он, подпуская в реплику доверительные и даже исповедальные нотки. – Отправляясь в отпуск, неизменно стараюсь держаться подальше от курортов, где встречаешь толпы других отдыхающих. Просто сажусь в машину и еду, куда приведет дорога, пока не появится желание остановиться.

– А где же вы поселились?

– В Римини. Но расскажите мне о себе. Вы тоже любители нехоженых троп?

Девушка хотела что-то ответить, но мужчина перебил ее.

– Мы занимаемся в некотором смысле охотой за сокровищем, – сказал он.

Липси готов был благодарить небо за наивность этого уже вполне зрелого человека.

– Как интересно! – воскликнул он. – И что же это? Драгоценные камни?

– Мы надеемся, наградой за труды для нас станет очень дорогая картина.

– Она прямо здесь? В Польо?

– Не совсем, но близко. В пяти милях выше по дороге расположен старинный особняк, нечто вроде шато, – он сделал жест рукой в южном направлении. – Мы думаем, картина находится там. Скоро собираемся отправиться с визитом.

Липси отозвался на это доброй, но несколько снисходительной улыбкой.

– Интересная выдумка! Она сделает ваши каникулы увлекательными, даже если вы в итоге ничего не найдете.

– Держу пари, найдем.

Липси поспешил допить пиво.

– Что ж, я успел осмотреть все достопримечательности Польо. Пора двигаться дальше.

– Позвольте мне хотя бы угостить вас еще бутылочкой пива.

– Нет, спасибо. Я все-таки за рулем, а впереди долгий и очень знойный день. – Он поднялся на ноги. – Рад нашему с вами знакомству. Всего хорошего.

Внутри «Фиата» теперь было невыносимо жарко, и Липси пожалел, что не нашел места для стоянки где-нибудь в тени. Он опустил стекла в окнах и быстро отъехал от бара, позволив обвевать себя чуть более свежему ветерку. Им овладело чувство полнейшего удовлетворения и самодовольства. Парочка дала ему путеводную нить, позволив ухватиться за нее первым. С тех пор, как он взялся за это дело, ему только сейчас удалось взять его под полный и единоличный контроль.

Он вел машину по дороге на юг, куда указал американец. Она перешла в проселок и вдруг стала пыльной. Он поднял стекла и включил на полную мощность кондиционер. Когда внутри автомобиля вновь воцарилась прохлада, сделал остановку, чтобы взглянуть на атлас Италии.

Крупномасштабная карта показывала, что в южном направлении от деревни действительно располагалось шато. До него было больше пяти миль – скорее, все десять, – но это не исключало возможности для владельцев иметь в качестве почтового адреса Польо. Дом стоял чуть в стороне от главной дороги (если она заслуживала такого определения), и Липси запомнил, как до него добраться.

Поездка заняла полчаса из-за ухабов на проселке и отсутствия каких-либо указателей. Но когда он прибыл на место, сомнений не оставалось. Перед ним стоял внушительных размеров особняк, возведенный примерно в одно время с церковью в Польо. В три этажа и со сказочно красивыми башенками по углам фасада. Каменная облицовка местами потрескалась, а окна давно не мыли. Отдельно стоявшую конюшню превратили в гараж, сквозь открытые двери которого виднелась бензиновая газонокосилка и очень старый «Ситроен»-универсал.

Липси оставил свою машину у ворот и пешком прошел по короткой подъездной дорожке. Сквозь гравий на ней пучками проросла трава, и чем ближе он подходил к особняку, тем более запущенным тот выглядел.

Пока он стоял, разглядывая дом, дверь открылась и навстречу вышла уже преклонных лет женщина. С какой стороны к ней лучше искать подход? – сразу задумался он.

– Доброе утро, – сказала она по-итальянски.

Ее седые волосы были аккуратно уложены, одевалась она элегантно, а черты лица указывали, что в молодости ее, вероятно, отличала необыкновенная красота. Липси с достоинством ей поклонился.

– Прошу простить меня за столь внезапное вторжение, – сказал он.

– Не нужно извинений, – перешла она сразу на английский. – Чем могу вам помочь?

Липси успел в достаточной степени изучить ее внешность, чтобы решить, как нужно с ней разговаривать.

– Я лишь хотел узнать, можно ли получить дозволение осмотреть окружение столь красивого особняка.

– Разумеется, – женщина улыбнулась. – Приятно, что он снова кого-то заинтересовал. Я – контесса[14] ди Ланца.

Она протянула руку, и, пожимая ее, Липси мысленно поднял оценку своих шансов на успех до приблизительно девяноста процентов.

– Меня зовут Дансфорд Липси, контесса.

Она провела его вдоль боковой стены дома.

– Особняк построен в первой четверти семнадцатого века, когда вся окрестная земля была дарована нашей семье за заслуги в какой-то очередной войне. К тому времени архитектура Ренессанса постепенно добралась и до сельской местности.

– Ах, вот как! Стало быть, время постройки примерно совпадает с возведением церкви в Польо.

Она утвердительно кивнула.

– Вы интересуетесь архитектурой, мистер Липси?

– Я интересуюсь красотой, контесса.

Он заметил, как она подавила улыбку, думая, должно быть, что этот чопорный англичанин не лишен своеобразного, эксцентричного шарма. Именно такое впечатление он и стремился на нее произвести.

Она рассказывала ему о доме, словно неоднократно повторяла свою историю прежде, показав место, где у строителей кончилась одна разновидность камня и им пришлось перейти на другую, обратила его внимание на окна, появившиеся только в восемнадцатом столетии, и на небольшой западный флигель, пристроенный в девятнадцатом.

– Разумеется, вся округа нам больше не принадлежит, а оставшаяся в наших владениях земля почти неплодородна. Как вы заметите, здесь многое нуждается в ремонте, который приходится пока откладывать. – Она повернулась к гостю лицом и грустно ему улыбнулась. – В наше время титул ничего не значит в Италии, мистер Липси. Мы – нищая аристократия.

– Да, но не у всех благородных семейств такая древняя история, как у вашего.

– Конечно. Новая аристократия – это дельцы и промышленники. Их семьи еще не успели утратить деловой хватки, лишь проживая унаследованные деньги.

Они закончили обход дома по периметру и остановились в тени, отбрасываемой одной из башенок. Липси сказал:

– Я понимаю, как расслабляет жизнь за счет честно заслуженного наследственного состояния, контесса. Боюсь, что и сам не прикладываю слишком больших усилий, чтобы зарабатывать деньги.

– Могу я поинтересоваться родом ваших занятий?

– У меня антикварный магазин в Лондоне. Он расположен на Кромвель-роуд, и вы просто обязаны заглянуть в него во время следующей поездки в Англию. Хотя сам я там бываю очень редко.

– Не хотите ли осмотреть дом изнутри тоже?

– Если только не причиню вам излишнего беспокойства…

– Не волнуйтесь по этому поводу. – И хозяйка провела его через парадную дверь.

Липси ощутил легкое пощипывание в мышцах шеи, что неизменно происходило, когда расследование близилось к завершению. Он все проделал тонко и правильно: мягко намекнул контессе о своей возможной заинтересованности что-нибудь у нее купить. Она слишком явно нуждалась в деньгах.

И пока она вела его по комнатам особняка, острый взгляд детектива быстро скользил по стенам. Недостатка в старинной живописи не ощущалось, но все это были либо выполненные маслом портреты предков хозяйки, либо акварели с пейзажами. Мебель выглядела старой, но далеко не антикварной. В некоторых помещениях, которые давно не использовались, застоялся удушливый воздух, в котором преобладала странная смесь запахов нафталина и гнили.

Она провела его вверх по лестнице, и он понял, что площадка между этажами являла посетителю лучшее, чем мог похвалиться дом. В центре стояла скульптура с налетом эротики: мраморный кентавр слился в чувственных объятиях с юной девой. Ковры на тщательно отполированных полах не выглядели потертыми. А все стены покрывали картины.

– Это можно назвать нашей скромной коллекцией произведений искусства, – сказала контесса. – Нужно было бы давно все продать, но мой покойный муж упрямо не желал ни с чем расставаться. Да и я сама по возможности все откладываю подобные дела.

Такого рода фраза стала наиболее откровенным приглашением к покупке, на какое была вообще способна пожилая аристократка, решил Липси. Он окончательно отбросил претензию на мимолетный интерес и взялся за изучение картин.

Сначала Липси смотрел на каждую с некоторой дистанции, прищурив глаза, выискивая приметы стиля Модильяни: удлиненное лицо, характерная форма носа, которую он подсознательно придавал всем женским портретам, влияние африканской скульптуры, странная асимметрия. Затем он приближался и приглядывался к подписи художника. Ощупывал рамы в поисках переоформленных полотен. Из внутреннего кармана извлек очень мощный, хотя тонкий, как карандаш, фонарик и направлял луч на красочный слой, пытаясь различить приметы наложения нового изображения поверх прежнего.

Для некоторых картин достаточно было лишь беглого взгляда, другие требовали более тщательного ознакомления. Контесса терпеливо ждала, пока Липси изучал полотна на всех стенах лестничной площадки. Наконец он повернулся к ней.

– Здесь есть очень хорошие произведения, контесса, – сказал он.

Она так быстро показала ему остальную часть дома, словно оба уже понимали, что это простая формальность. Когда они вернулись к лестнице, она остановилась и спросила:

– Могу я предложить вам чашку кофе?

– Спасибо, не откажусь.

Они спустились в гостиную, хозяйка с извинениями оставила его, чтобы пойти на кухню и отдать распоряжение насчет кофе. Липси ждал, кусая губы. Но вывод оказывался неутешительным: ни одна из картин не стоила дороже нескольких сотен фунтов, и Модильяни в этом доме не обнаружилось.

Контесса вернулась.

– Можете закурить, если хотите, – сказала она.

– Спасибо, я воспользуюсь разрешением. – И Липси раскурил сигару.

Он достал визитную карточку, на которой значились только его фамилия, адрес и номер телефона, но не упоминалось о профессии.

– Позвольте снабдить вас своими координатами, – сказал он. – Когда вы решите продать свою коллекцию, моих знакомых в Лондоне это может заинтересовать.

На лице контессы мелькнуло выражение разочарования, как только она окончательно поняла, что сам Липси ничего у нее не купит.

– Насколько я понял, вы мне показали всю коллекцию? – спросил он.

– Да.

– И никаких других картин не может храниться, например, на чердаке или в подвале?

– Боюсь, что нет.

Вошла служанка с кофейником на подносе, и хозяйка сама разлила напиток по чашкам. Потом принялась расспрашивать Липси о Лондоне, о моде, о новых магазинах и ресторанах. Он, как умел, удовлетворял ее любопытство.

Но ровно через десять минут светской болтовни опустошил свою чашку и поднялся.

– Вы проявили исключительную любезность, контесса. Пожалуйста, дайте мне знать, когда в следующий раз посетите Лондон.

– Мне доставил удовольствие ваш визит, мистер Липси.

Она проводила его до выхода из дома.

Липси поспешно прошел по дорожке и сел в машину. Сдав назад в сторону особняка, заметил, что хозяйка все еще стоит на пороге, провожая взглядом отъезжающий автомобиль.

Липси до крайности расстроился. Как оказалось, его усилия пропали даром. Если потерянный Модильяни когда-то и находился в шато, сейчас его там уже не было.

Разумеется, существовала другая вероятность, и он совершенно напрасно не подумал о ней раньше. Этот американец, дружок мисс Слейн, мог намеренно пустить его по ложному следу.

Неужели он в чем-то заподозрил Липси? Что ж, не исключено, а Липси всегда считал необходимым принимать во внимание любые вероятности. Со вздохом он принял решение: ему придется следить за сладкой парочкой, пока не убедится, что они тоже поставили крест на своих поисках.

Проблема состояла в том, как именно сесть им на хвост. Он едва ли мог держаться за ними постоянно, как сделал бы в городских условиях. Теперь же придется то и дело наводить справки об их передвижениях.

В Польо он вернулся другим путем, воспользовавшись третьей из дорог – той самой, что вела к деревне с запада. Не доехав до Польо примерно милю, он заметил при дороге дом с рекламой пива в окне. Снаружи стоял единственный круглый металлический столик. Похоже на бар.

Липси чувствовал голод и жажду. Поэтому он свернул на потрескавшуюся от зноя землю стоянки перед заведением и заглушил мотор.

Глава вторая

– Насколько же ты умело врешь, Майк! – воскликнула Ди. Ее глаза округлились в притворном ужасе.

Его пухлые губы скривились в усмешке, но глаза оставались серьезными.

– Лишняя щепетильность ни к чему, когда имеешь дело с подобными типами.

– Какими типами? Мне этот человек показался довольно приятным. Хотя немного скучноватым.

Майк потягивал уже пятый кампари и сунул в губы очередную сигарету. Он курил длинные «Пэлл Мэлл» без фильтра и, как догадывалась Ди, именно так приобрел свой низкий, с хрипотцой голос. Выпустив струйку дыма, он объяснил:

– Само по себе его появление здесь одновременно с нами – слишком маловероятно для случайного совпадения. Пойми, сюда не заезжает вообще никто. Даже любители одиночества. Но фотография послужила последним штрихом. Россказни про дочь стали быстрой импровизацией с его стороны. Он разыскивал именно тебя.

– Я опасалась, что так ты и подумаешь. – Она взяла его сигарету, затянулась и вернула.

– Он прежде не попадался тебе на глаза? Ты уверена?

– Абсолютно.

– Хорошо. Теперь подумай: кто еще может знать о Модильяни?

– Ты считаешь, причина в этом? Кто-то другой охотится за картиной? Выглядит несколько надуманно и мелодраматично.

– Ни черта подобного! Послушай, милая, в мире искусства такие новости распространяются быстрее, чем венерические заболевания в районе Таймс-сквер. Вспомни, кому ты рассказала об этом?

– Клэр слышала, как я полагаю. По крайне мере, я упоминала о картине, когда она была у нас дома.

– Клэр не в счет. Ты писала кому-то в Лондоне?

– О боже, да, конечно! Я написала Сэмми.

– Кто он такой?

– Она. Актриса Саманта Уинакр.

– Я слышал о ней, но не знал, что вы знакомы.

– Мы встречаемся редко, но прекрасно ладим друг с другом. Мы вместе учились в школе. Она чуть постарше, но и в школу пошла позже. По-моему, из-за того, что отец любил путешествовать и повсюду возил ее с собой. Или из-за чего-то в этом роде.

– Она поклонница изобразительного искусства?

– Насколько я знаю, нет. Но у нее, вероятно, есть друзья из числа любителей живописи.

– Ты писала кому-нибудь еще?

– Да, – ответила Ди после небольшой заминки.

– Выкладывай.

– Дяде Чарльзу.

– Владельцу художественных галерей и салонов?

Ди безмолвно кивнула.

– Боже милостивый, – вздохнул Майк. – Вот тебе и ответ на все вопросы в подарочной упаковке!

Ди его слова повергли в шок.

– Ты считаешь, что дядя Чарльз мог в самом деле попытаться раньше меня найти мою картину?

– Он прежде всего делец, не так ли? И потому маму родную продаст за подобную находку.

– Вот ведь старый хрыч! Но теперь все в порядке. Ты ловко пустил того типа по следу, ведущему в никуда.

– Да, на некоторое время это даст ему чем заняться. Отвлечет ненадолго.

Ди ухмыльнулась:

– В пяти милях к югу отсюда в самом деле есть шато?

– Какого лешего мне знать? Но рано или поздно он там найдет что-то подобное. Потом потеряет время в попытках подобрать предлог, чтобы проникнуть туда. Еще больше уйдет на поиски Модильяни. – Майк поднялся. – А это дает нам шанс опередить его.

Он расплатился по счету, и они вышли под ослепительное солнце.

– По-моему, лучше всего начать с церкви, – предложила Ди. – Викарии всегда все про всех знают.

– В Италии их называют священниками, – поправил ее Майк. Он сам воспитывался в католической вере.

Взявшись за руки, они пошли по главной улице. Жестокая жара, казалось, привила и им неспешный образ деревенской жизни. Они двигались медленно, говорили мало, подсознательно приспосабливаясь к диктату климата.

Так они добрались до привлекательной маленькой церквушки и несколько минут постояли в тени, наслаждаясь хотя бы некоторой прохладой.

– Ты уже думала о том, как поступишь с картиной, если найдешь ее? – спросил Майк.

– Да. Я много размышляла над этим, – ответила она, наморщив нос в характерной только для нее гримасе. – Прежде всего я бы хотела внимательно изучить ее. Из этого можно было бы почерпнуть мыслей, которых хватит на добрую половину диссертации. А остальное – лишь дополнения и примечания для солидности. Но…

– Но что?

– Сам мне скажи.

– Но вопрос еще и в деньгах.

– Верно, мать твою! О, черт! – Она выругалась непроизвольно и сразу оглядела церковный двор, не слышал ли кто.

– Причем речь идет о крупном деле.

– В смысле денег? Я знаю. – Она поправила волосы. – Я не занимаюсь самообманом, хотя деньги меня интересуют меньше всего. Мы могли бы продать картину тому, кто пообещает давать мне к ней доступ в любое время. Ну, какому-то из музеев.

Майк осторожно сказал:

– Я заметил, что ты употребила местоимение «мы».

– А то как же! Ты же занимаешься поисками вместе со мной, верно?

Он обнял ее за плечи.

– Хотя формально ты признала это только что. – Он быстро поцеловал ее в губы. – Таким образом, ты наняла для себя агента. И, как я считаю, сделала весьма удачный выбор.

Ди рассмеялась.

– И что же думает мой агент? Как мне лучше продать свое сокровище?

– Пока не знаю. У меня в голове зреют несколько смутных идей, но ничего определенного. И вообще, не лучше ли сначала найти картину?

Они вошли в церковь и осмотрелись. Ди скинула сандалии и с удовольствием ощутила ступнями холод каменного пола. В противоположном конце нефа священник в сутане вершил какую-то единоличную церемонию. Ди и Майк молча дожидались ее окончания.

Наконец он подошел к ним с радушной улыбкой на по-крестьянски широком лице.

– Я подумала, что мы сможем рассчитывать на вашу помощь, святой отец, – тихо сказала Ди.

Когда он приблизился, они заметили: этот человек далеко не так молод, как показалось издали при виде его мальчишеской короткой стрижки.

– Надеюсь на это, – отозвался священник. Он говорил обычным голосом, но его слова громко отдавались под сводами пустой церкви. – Но, подозреваю, помощь вам нужна в сугубо мирских делах, как бы мне ни хотелось другого. Я прав?

Ди кивнула.

– Тогда давайте покинем храм Божий. – Он взял их обоих под локти и с мягким напором заставил выйти. Снаружи он посмотрел на небо. – Да будет благословен Господь, ниспославший нам это чудесное солнечное сияние. Хотя с вашим цветом лица, моя дорогая леди, следует быть осторожной. Итак, чем могу быть вам полезен?

– Мы пытаемся найти следы одного человека, – начала Ди. – Его фамилия Даниелли. Он был раввином в Ливорно и, насколько нам известно, переехал в Польо примерно в 1920 году. Он серьезно болел, находился уже в преклонном возрасте, а потому, вероятно, вскоре умер.

Священник нахмурил лоб и покачал головой:

– Никогда не слышал такой фамилии. Все это происходило задолго до моего появления здесь. Я, собственно, даже еще не родился в 1920 году. А если он был евреем, то церковь не участвовала в его погребении, и никаких архивных записей остаться не могло.

– И при вас никто даже не упоминал о нем?

– Нет. Могу вас заверить, что в Польо нет семьи по фамилии Даниелли. Однако в деревне найдутся старожилы, кто помнит более давние времена, чем я. А в таком маленьком месте от людей ничего не утаишь. – Он посмотрел на них в смущении, как будто не сразу решившись спросить: – Кто вам сказал, что он переехал сюда?

– Другой раввин из Ливорно. – Ди только сейчас поняла, что священник отчаянно пытался не выдать своего суетного любопытства относительно причин их интереса к этому человеку.

Он снова замялся и задал еще вопрос:

– Вы его родственники?

– Нет. – Ди бросила взгляд на Майка, ответившего ей чуть заметным кивком. – На самом деле мы разыскиваем одну картину, которой, как мы думаем, он владел в то время.

– Вот оно что. – Любопытство священника казалось теперь удовлетворенным. – Могу сказать сразу: Польо не то место, где можно найти шедевры живописи. Но желаю вам удачи.

Затем он пожал им руки и скрылся внутри церкви.

Парочка вернулась в центр деревни.

– Хороший человек, – лениво заметила Ди, думая о святом отце.

– И церковь у него прекрасная. Ди, мы ведь с тобой обвенчаемся в церкви, когда поженимся?

Она остановилась и повернулась к нему.

– Поженимся?

– А разве ты не хочешь выйти за меня замуж?

– Ты только что впервые формально это предложил, но, как я считаю, ты сделал весьма удачный выбор.

Майк рассмеялся и в смятении развел руками.

– Как-то само собой вырвалось, – сказал он.

Ди нежно поцеловала его.

– Вот почему в этом проявилось столько твоего мальчишеского обаяния.

– Ну, так если уж я сделал тебе предложение…

– Майк, мой выбор обязательно остановится прежде всего на тебе. Но сейчас я не уверена, что вообще хочу выходить замуж.

– В чем проявляется столько твоего девичьего обаяния, – съязвил он. – Счет стал один – один.

Она снова взяла его за руку, и они побрели дальше.

– Почему бы тебе не предложить мне что-то менее амбициозное?

– Что, например?

– Например, пожить пару лет вместе и проверить, как у нас все сложится.

– Чтобы ты смогла использовать свои чары мне во зло, а потом бросить без всяких средств к существованию?

– Точно.

На этот раз он заставил ее остановиться.

– Ди, мы с тобой все и всегда обращаем в шутки. Это позволяет нам сохранять наши отношения, не давая им достигать излишнего эмоционального накала. Вот почему мы можем вдруг начать обсуждать совместное будущее в совершенно неподходящее время. Как вот сейчас. Но я люблю тебя и хочу, чтобы ты жила со мной.

– Это все из-за моей картины, скажешь нет? – она улыбнулась.

– Брось, не надо так больше.

Ее лицо приняло очень серьезное выражение.

– Мой ответ: да, Майк. Мне бы тоже очень хотелось жить с тобой.

Он обвил ее своими длинными руками и поцеловал в губы, и этот поцелуй длился долго. Проходившая мимо деревенская жительница отвела взгляд в сторону от скандальной сцены. А Ди сумела прошептать:

– Нас здесь не арестуют за непристойное поведение?

Они снова пошли, но еще медленнее. Он обнимал ее за плечи, она его – за талию.

– Где мы будем жить? – спросила Ди.

– А что тебе не нравится на Саут-стрит? – удивленно спросил Майк.

– Там всего лишь холостяцкая берлога, вот что.

– Чепуха. Там просторно, и это самый центр Мэйфэйр.

Она улыбнулась.

– Я могла бы догадаться. Ты пока даже не задумывался ни о чем, Майк. Я же хочу устроить для нас с тобой настоящий дом, а не просто переехать к тебе.

– М-м-м, – задумчиво протянул он.

– В твоей квартире мусора по колено. Ее нужно заново отделывать. А кухня такая маленькая, что и повернуться негде, как в тюремной камере. Мебель с бору по сосенке…

– А чего бы тебе хотелось? Половину дома с тремя спальнями в Фулэме? Коттедж в Илинге? Усадьбу в Суррее?

– Мне нужно место, где много света и пространства, с видом на парк, но поблизости от центра.

– У меня такое чувство, словно ты имеешь в виду нечто вполне конкретное.

– Риджентс-парк.

Майк рассмеялся.

– Ничего себе! И давно у тебя появились такие планы?

– А ты не знал, что я охотница на богатых мужчин? – Она улыбнулась, глядя ему в глаза, а он склонился, чтобы снова поцеловать ее.

– Ты все получишь, – сказал он. – Новое жилье, которое сможешь отделать и обставить по своему вкусу, как только вернемся в Лондон…

– Не горячись! Мы ведь не знаем, отыщется ли там свободная квартира.

– Мы ее непременно найдем.

Они остановились рядом с машиной и прислонились к раскаленному металлу. Ди подставила лицо под лучи солнца.

– А когда ты сам все для себя решил… по поводу нас с тобой?

– У меня такое чувство, что я вообще ничего не решал. Эта идея просто сама подспудно созрела у меня – мысль о том, чтобы связать жизнь с тобой. К тому времени, когда я ее сознательно стал обдумывать, она уже слишком крепко укоренилась во мне.

– Забавно.

– Почему?

– Потому что со мной все было совершенно иначе.

– Когда же ты все решила?

– Только увидев твой автомобиль у гостиницы в Ливорно. И занятно, что ты сделал мне предложение так скоро после этого. – Она открыла глаза, хотя опустила взгляд. – Но я очень рада этому.

Они несколько минут молча смотрели друг на друга.

Потом Майк сказал:

– Это безумие какое-то. Мы с тобой должны сейчас идти по горячим следам ценной художественной находки, а вместо этого лишь обмениваемся влюбленными взглядами, как двое подростков.

Ди хихикнула.

– Верно. Давай попробуем поговорить вон с тем стариком.

Престарелый мужчина в соломенной шляпе с тростью передвинулся вместе с тенью со ступеней лестницы бара к порогу двери за углом. Но выглядел при этом по-прежнему настолько неподвижным, что Ди даже вообразила, будто он переместился с места на место путем магической левитации, не пошевельнув и мускулом. Но стоило им приблизиться, как они заметили, что глаза изобличают фальшь его безжизненной позы: маленькие, всевидящие, необычного зеленого оттенка, они так и стреляли по сторонам.

– Доброе утро, сэр, – обратилась к нему Ди. – Не могли бы вы сказать, живет ли в Польо семья по фамилии Даниелли?

Старик помотал головой. Ди не поняла значения этого движения. Говорило оно о том, что такой семьи здесь не было, или было всего лишь признанием неосведомленности. Майк со значением сжал ее локоть, а потом ушел за угол к двери бара.

Ди присела перед стариком на корточки и просияла улыбкой.

– Вы, должно быть, о многом помните, – сказала она.

Он словно слегка оттаял и кивнул.

– Вы уже приехали сюда в 1920 году?

Он коротко рассмеялся.

– Задолго до этого. Гораздо раньше.

Майк поспешно вернулся с рюмкой в руке.

– Бармен говорит, он предпочитает абсент, – объяснил он по-английски и подал рюмку старику, который взял ее и залпом осушил.

Ди тоже перешла на английский.

– Это довольно-таки грубая попытка наладить отношения. Похоже на подкуп, – сказала она с неудовольствием.

– Чушь. Если верить бармену, он здесь сидит все утро, чтобы какой-нибудь турист угостил его выпивкой. Другой причины торчать в этом месте у него нет.

Ди снова перешла на итальянский:

– Вы хорошо помните 1920 год?

– Да, хорошо, – медленно ответил старик.

– В то время здесь не жила семья по фамилии Даниелли? – нетерпеливо спросил Майк.

– Нет.

– Не помните, в то время в деревне появилось много чужаков?

– Много. Была же война, если вы не забыли.

Майк смотрел на Ди уже в полном отчаянии. И задал последний вопрос:

– А евреи живут в деревне?

У него истощался запас итальянских слов.

– Да, но не в самой деревне. Они держат бар на западной дороге отсюда. Там Даниелли и поселился, пока был жив.

Оба уставились на старца в совершеннейшем изумлении.

Майк повернулся к Ди и спросил по-английски:

– Почему же, черт возьми, он не сказал нам об этом с самого начала?

– Потому что вы задавали мне не те вопросы, хреновы молокососы! – отчетливо произнес старик на хорошем английском языке и разразился кудахтающим смехом, довольный своей шуткой. Он не без труда поднялся и заковылял по улице, все еще смеясь и кудахча. Время от времени останавливался и тростью стучал по мостовой, а смех тогда доносился громче.

На лице Майка застыло столь комичное выражение, что Ди тоже прыснула. Смех оказался заразительным, и вот уже Майк тоже хохотал над собой.

– А ведь действительно обвел вокруг пальца, как сосунка! – покачал он головой.

– Нам необходимо найти этот бар на западной дороге из деревни, – заметила Ди.

– Жарко. Давай сначала еще выпьем.

– Охотно.

Они вернулись в прохладу бара. Молодой бармен ждал за стойкой. Когда он их увидел, лицо расплылось в лукавой улыбке.

– Вы все знали! – бросила ему в лицо обвинение Ди.

– Теперь могу признаться, – ответил молодой человек. – Он вовсе не ждал дармовой выпивки. Ему отчаянно хотелось проделать этот свой трюк и посмеяться над вами. К нам туристы заглядывают не чаще чем раз в год, и у него сегодня выдался праздник. Вечером он вернется сюда и будет рассказывать о своей проделке каждому, кто захочет слушать.

– Еще два кампари, пожалуйста, – попросил Майк.

Глава третья

Священник остановился на каменной дорожке церковного двора и склонился, чтобы подобрать мусор: оброненный кем-то конфетный фантик. Он смял его в кулаке и медленно распрямился, стараясь не раздразнить застарелый ревматизм в колене, тут же напомнивший о себе. Он знал, что эту боль породили одинокие ночи в старом и неотапливаемом доме посреди сырых и промозглых итальянских зим. Но ведь священнику полагалась бедность. Как мог человек быть пастырем в деревне, если там жил хотя бы кто-то беднее его самого? Эта мысль стала для него правилом, придуманным им самим, и пока он заново обдумывал его, боль отступила.

Он покинул двор, чтобы пересечь улицу в сторону дома. Но как раз посреди проезжей части ревматизм нанес новый удар: мерзкая, злая и острая боль, заставившая его чуть пошатнуться. Он добрался до дома и прислонился к стене, перенеся вес тела целиком на здоровую ногу.

Взглянув вдоль улицы в направлении центра деревни, увидел молодую пару, с которой беседовал чуть раньше. Они шли очень медленно, обнявшись, глядя друг на друга и улыбаясь. Их взаимная любовь казалась очевидной и даже более сильной, чем бросалось в глаза всего полчаса назад. Проницательность, приобретенная священником за долгие годы, когда он слушал исповеди людей, подсказала ему, что какая-то зримая перемена в отношениях наступила в последние несколько минут. Быть может, сыграло свою роль их посещение Божьего храма. Или даже он сам сумел исподволь дать им духовную поддержку.

Он, конечно же, почти наверняка согрешил, солгав им о Даниелли. Но ложь сорвалась с губ автоматически, в силу привычки, выработанной во время войны. Тогда он понимал настоятельную необходимость скрывать информацию о еврейских семьях от всех, кто начинал задавать вопросы. Он всю свою деревенскую паству благословил на святую ложь. Грехом стало бы говорить правду.

И сегодня, когда парочка совершеннейших чужаков и чужестранцев явилась невесть откуда с расспросами, называя фамилию Даниелли, она затронула старый, но все еще трепещущий нерв, вызвав у святого отца желание снова защищать евреев. Хотя причина наведения справок могла быть самой невинной: фашисты ушли в прошлое уже тридцать пять лет назад, и больше не существовало никакой причины грешить ложью. Но у него не было времени даже задуматься, что становилось причиной многих греховных поступков, хотя и слабым для них оправданием.

Он размышлял теперь, не пойти ли им вслед, чтобы извиниться, объяснить, сказать правду. Так он мог немного загладить свою вину. Но какой смысл? Кто-нибудь другой в деревне отправит их в бар на задворках Польо, где евреи с трудом зарабатывали хлеб свой насущный.

Боль снова отступила. Он вошел в свой маленький домишко, поднявшись по кривым каменным ступенькам, решив продолжить размеренную жизнь, состоявшую из мелочей вроде ревматизма и одних и тех же покаяний в грехах, которые он выслушивал из недели в неделю от паршивых овец в небольшом стаде своей паствы. Он по-отечески понимающе, хотя и с грустью, кивал в ответ, даруя отпущение.

В кухне он достал буханку хлеба и отрезал ломоть хорошо наточенным ножом. Потом нашел сыр, соскреб с него слой плесени, принявшись за свой обед. Сыр показался очень вкусным – плесень шла ему только на пользу. И это было нечто, чего бы он никогда не узнал, если бы был богат.

Покончив с трапезой, он протер тарелку полотенцем и поставил на место в деревянном буфере. Неожиданный стук в дверь удивил его.

Люди обычно не стучались к нему, а просто открывали дверь сами, входили и окликали хозяина. Стук означал формальный визит, но в Польо ты обычно заранее знал, что кто-то явится к тебе по официальному вопросу. Он пошел открывать с приятным волнением и любопытством.

На пороге стоял невысокий молодой человек, которому еще не исполнилось и тридцати, с прямыми волосами, отросшими так, что закрывали уши. Одет он был странно, насколько в этом разбирался священник, – в деловой костюм при галстуке-бабочке. На скверном итальянском языке он сказал:

– Доброе утро, святой отец.

Опять чужой, отметил священник. Вот и объяснение стука в дверь. Необычно было появление в деревне стольких чужаков одновременно.

– Не мог бы я недолго поговорить с вами? – спросил молодой мужчина.

– Конечно. – Священник провел незнакомца в свою скудно обставленную кухню и предложил ему жесткий деревянный стул.

– Вы говорите по-английски?

Священник сокрушенно помотал головой.

– Что ж, хорошо. Я – торговец произведениями искусства из Лондона. – Мужчина сумел произнести эту фразу, отчаянно запинаясь. – И разыскиваю одну старую картину.

На это священник кивнул, скрыв свой внезапный интерес. Стало ясно, что этот визитер и парочка, заходившая в церковь, прибыли сюда с одной и той же целью. Тот факт, что совершенно разные люди явились в Польо в один день в поисках картины, никак не мог быть простым совпадением.

Он ответил:

– У меня никаких картин нет.

И жестом руки обвел голые стены своего дома, как бы намекая, что прежде всего купил бы более необходимые вещи, имей он деньги.

– Тогда, вероятно, в церкви…

– В церкви тоже нет картин.

Мужчина ненадолго задумался, подбирая нужные слова.

– Быть может, у вас здесь есть деревенский музей? Или у одного из жителей дома имеется небольшая коллекция?

Священник рассмеялся.

– Сын мой, это очень бедная деревня. Никто не покупает картин. В лучшие времена, когда появлялись несколько лишних монет, их тратили на мясо или на вино. Коллекционеров здесь вы не найдете.

Незнакомец выглядел откровенно разочарованным. Священник задумался, не стоит ли рассказать ему о конкурентах. Но в таком случае ему поневоле придется упомянуть о Даниелли, то есть дать этому человеку информацию, которую утаил от других.

Это выглядело вопиющей несправедливостью. Однако и врать он больше не станет. Расскажет о Даниелли, если гость спросит о нем, но добровольно ничего не выдаст.

Но следующий вопрос просто поразил его:

– А не живет ли здесь семья по фамилии Модильяни?

У святого отца брови сами поползли вверх. Незнакомец моментально отреагировал на это:

– Почему мой вопрос так вас шокировал?

– Молодой человек, неужели вы думаете, что в Польо можно найти Модильяни? Я не знаток подобных материй, но даже мне известно: Модильяни был величайшим итальянским художником столетия. Так что едва ли хотя бы одна из его работ лежит никем не замеченная где-нибудь во всем мире, не говоря уже о нашей захолустной Польо.

– И никакие родственники семьи Модильяни здесь тоже не живут?

– Нет.

Мужчина вздохнул. Он еще какое-то время сидел, разглядывая носы своих ботинок и наморщив в задумчивости лоб. Потом поднялся.

– Спасибо за вашу помощь, – сказал он.

Священник проводил его до двери.

– Извините, если дал не те ответы, какие вы ожидали услышать. Благослови вас Бог, – произнес он на прощание.

Когда дверь у него за спиной закрылась, Джулиан немного постоял рядом с домом священника, привыкая к солнечному свету и вдыхая свежий воздух. Господи, как же провоняла эта кухня в деревенском доме! Бедный старик, по всей видимости, так и не научился содержать дом в порядке и следить за собой. Итальянские мужчины с детства привыкли, чтобы за них все делали мамочки или жены. Он вспомнил, как где-то читал об этом.

Удивительно, что при этом в Италии хватало священников, если принять во внимание еще и целибат… Он усмехнулся. Ему пришел на память недавний неожиданный конец собственного долгого воздержания. Ожило радостное чувство, охватившее его, когда он понял, что потенция вовсе не покинула его навсегда. Он доказал: во всем была целиком и полностью виновата сама Сара. Сучка пыталась поначалу делать вид, словно не получает никакого удовольствия, но ее притворства хватило ненадолго. Он взял верх над ней, продал ее машину, теперь охотился на Модильяни. Неужели былая удача вернулась к нему?

Да, но ему пока не удалось завладеть картиной. Эта последняя улыбка фортуны оказалась бы самой важной, достойно увенчав возрождение его личности. Почтовая открытка от девушки, подписавшейся одной буквой Д, стала шатким фундаментом для надежды на успех – он понимал это. Но ведь именно самые ненадежные и противоречивые сведения приводили порой к величайшим открытиям.

Перспективы найти Модильяни стали выглядеть совсем ничтожными после беседы со священнослужителем. Если вещь все-таки находилась в Польо, разыскать ее будет трудно. Утешало только одно: по всей вероятности, Джулиан успел прибыть сюда первым. Потому что если бы картину уже успели купить, в такой крохотной деревушке об этом буквально через час знал бы каждый ее обитатель.

Он стоял рядом со своим арендованным маленьким «Фиатом», гадая, каким должен стать его следующий шаг. В деревню он въехал с южной стороны, и церковь стала первым заметным зданием на его пути. Он огляделся в поисках других общественных построек: мэрии или, быть может, полицейского участка. Святой отец сказал, что музея здесь не было.

Решившись на быструю разведку местности, Джулиан сел за руль «фиатика». Его двигатель лишь негромко заурчал, когда он завел его и медленно покатил вдоль главной улицы деревни. Уже через пять минут он успел осмотреть почти все дома. Ни один не выглядел многообещающе. Синий полуспортивный «Мерседес», припаркованный у бара, должен был принадлежать состоятельному человеку, и его хозяин явно жил не в самой деревне.

Он вернулся к тому месту, где в первый раз останавливался, и снова вышел из машины. Другого пути он не видел: приходилось пробовать стучать в каждую дверь. Даже если придется обойти все дома, на это не уйдет и половины дня.

Он еще раз пригляделся к небольшим беленым домикам. Некоторые стояли в стороне позади собственных огородов, другие теснее лепились друг к другу, выстроившись вдоль дороги. С какого начать? – подумал он. Но поскольку все они казались совершенно невероятными местами для хранения шедевра Модильяни, он остановил свой выбор на ближайшем и направился к входной двери.

Молоточка для того, чтобы постучать, не обнаружилось, и потому он просто пару раз ударил кулаком в дверь и стал ждать.

На согнутой в локте руке открывшей ему женщины сидел малолетний ребенок, вцепившись в давно не мытую темно-русую шевелюру матери. У той были глазки, близко посаженные к удлиненному и острому носу, что придавало лицу чуть плутоватое выражение.

– Я торговец картинами из Англии, – представился Джулиан. – Ищу старые полотна. Нет ли в вашем доме картин, на которые я мог бы взглянуть?

Она молча смотрела на него не меньше минуты с выражением тревоги и недоумения. А потом помотала головой и, не вымолвив ни слова, захлопнула дверь.

Джулиан повернул назад, упав духом. Ему бы очень хотелось отказаться от стратегии тотального обхода домов. Слишком уж он напоминал сейчас сам себе навязчивого торгового агента. Но перед ним уже возник следующий, наводивший некоторую робость дом. Маленькие окошки по обе стороны от узкой двери напоминали лицо женщины с ребенком.

Он усилием воли заставил ноги нести себя вперед. На этой двери висел молоточек, причем не простой, а в форме львиной морды. Стены выглядели недавно покрашенными, а окна тщательно вымытыми.

На стук вышел мужчина в рубашке с длинными рукавами и в распахнутой жилетке. Он курил трубку с уже сильно изжеванным зубами мундштуком. На вид ему было лет около пятидесяти. Джулиан повторил для него свою вступительную речь.

Мужчина сначала хмурился, но затем его лицо просветлело, как только он вник в суть фраз, произнесенных гостем на очень плохом итальянском языке.

– Заходите, – сказал он с улыбкой.

Внутри дом тоже выглядел чистым, со вкусом обставленным: полы отмыли до блеска, все вокруг сверкало недавно положенными слоями краски. Хозяин усадил Джулиана в кресло.

– Вы хотите посмотреть семейные реликвии? – Мужчина нарочно говорил медленно и громко, как будто его собеседником был дряхлый и тугой на ухо старец. Джулиан понял, что причиной этого стал его ужасающий акцент. В ответ он лишь молча кивнул.

Хозяин дома поднял вверх палец жестом, имевшим только одно возможное значение: «Подождите!» – и вышел из комнаты. Через несколько минут он вернулся с пачкой оформленных в рамки фотографий, побуревших от времени и с покрытыми пылью стеклами.

Джулиан покачал головой.

– Я имел в виду картины, – сказал он, мимикой показывая, как художник кисточкой кладет краски на холст.

На лице мужчины отобразились недоумение и даже легкое раздражение. Он принялся пощипывать кончики усов. Потом снял с гвоздя в гостиной дешевую репродукцию изображения Иисуса Христа и протянул гостю.

Джулиан взял ее, сделал вид, что внимательно рассматривает, но снова покачал головой, возвращая страничку из иллюстрированного журнала хозяину.

– А больше ничего нет?

– Ничего.

Джулиан поднялся. Свою улыбку он постарался сделать по возможности благодарной.

– Извините за беспокойство, – сказал он. – Вы были очень любезны.

Мужчина пожал плечами и открыл входную дверь.

Нежелание продолжать лишь окрепло у Джулиана после этого визита. Подавленный и растерянный, он стоял на улице, плавившейся от жары. Как бы не сгореть на солнце, подумал он совершенно некстати.

Можно было чего-нибудь выпить. Бар располагался всего в сотне ярдов дальше по улице, где по-прежнему стоял синий «Мерседес». Вот только выпивка не поможет сдвинуть дело с мертвой точки.

Из бара вышла девушка и открыла дверцу автомобиля. Джулиан оглядел ее. Неужели такая же сучка, как и Сара? Любая богатая молодая женщина, у которой хватало денег на подобную машину, как ему казалось, неизбежно была мерзавкой. Садясь внутрь, она откинула волосы за плечо. Избалованная дочка папаши-толстосума, сделал вывод Джулиан.

В этот момент из бара вышел мужчина и сел в машину с другой стороны, слушая, что ему говорит девушка. Ее звонкий голос разносился вдоль улицы.

Внезапно словно переключили передачу в мозгу самого Джулиана. Он начал соображать быстрее.

Ему показалось, что машину поведет девушка, но теперь, приглядевшись внимательнее, он заметил, что руль в автомобиле располагался справа.

А слова, которые он сумел расслышать на расстоянии, были явно произнесены по-английски.

Да и на «Мерседесе» стояли британские регистрационные номера.

Мощный мотор ожил, громко взревев под капотом. Джулиан тут же развернулся и бросился туда, где оставил свой «Фиат». Синий автомобиль проехал мимо, пока Джулиан тыкал ключом, ища отверстие замка зажигания. Наконец он завел двигатель и быстро тронулся с места.

Богатая молодая англичанка на британской машине в Польо. Это могла быть только та самая девушка, которая прислала открытку!

Джулиан сейчас даже не принимал в расчет мизерной возможности ошибки.

Он помчался следом за «Мерседесом», насилуя слабенький мотор «Фиата» на пониженных передачах. Синий полуспортивный красавец повернул вправо на дорогу, которая вела на запад от деревни. Джулиан проделал такой же маневр.

Водитель «Мерседеса» разогнался во весь опор, управляя могучим автомобилем с завидным мастерством опытного автомобилиста. Уже скоро Джулиан потерял конкурента из вида за одним из многочисленных поворотов дороги, хотя выжимал из своей малолитражки все, на что она была способна.

Он так спешил, что чуть не проскочил мимо остановившегося «Мерседеса». Ему пришлось резко затормозить на следующем перекрестке и вернуться задним ходом.

«Мерседес» съехал с дороги на обочину. Дом, у которого он припарковался, сначала показался Джулиану обычной фермой, пока он не разглядел в одном из окон рекламный плакат известной марки пива.

Молодая пара как раз входила в дверь бара. Джулиан поставил свою машину рядом с «Мерседесом». По противоположную сторону виднелся третий автомобиль, тоже «Фиат», но более крупных габаритов и престижной модели, окрашенный в отталкивающий «металлик» зеленого цвета. Это еще кто? – мелькнула недоуменная мысль у Джулиана.

Он выбрался наружу и последовал за остальными в помещение бара.

Глава четвертая

Питер Ашер отложил в сторону безопасную бритву, смочил махровую салфетку в горячей воде и снял со щек остатки мыльной пены. Потом изучил свое отражение в зеркале.

Взял расческу и зачесал длинные волосы назад, чтобы они ровно легли над ушами и поверх головы. Слишком отросшие пряди, упавшие на шею, он заправил под воротник рубашки.

Без бородки и усов его лицо выглядело совершенно по-другому. Крючковатый нос и узкий, немного выпяченный вперед подбородок придавали ему слегка жуликоватый вид, особенно в сочетании с гладко уложенными волосами.

Он вернул расческу на место и снял с вешалки пиджак. Сойдет. В любом случае это была всего лишь небольшая мера предосторожности. Вероятно, излишняя.

Из ванной он прошел в кухню небольшого дома. Десять полотен находились там. Завернутые в оберточную бумагу, обвязанные веревками, они стояли косой шеренгой, прислоненной к стене. Он обогнул их ряд, чтобы попасть к задней двери кухни. Микроавтобус Митча был припаркован на дорожке в самом конце сада. Питер открыл задние двери и подпер их парой деревянных клиньев. Потом приступил к погрузке картин.

Ощущалась утренняя свежесть, хотя солнце уже сияло ярко и день обещал тепло. Принимая повышенные меры безопасности, они даже немного перегнули палку, думал Питер, пока нес очередную тяжелую раму по растрескавшейся плитке на дорожке сада. И все же план был хорош: десятки возможных препятствий заранее предусмотрены и устранены. Никаких неожиданностей не предвиделось. Каждый из них слегка изменил внешность. Разумеется, если проведут настоящее опознание в полицейском участке, такая маскировка не сработает, но до этого дойти никак не могло.

Уложив последний холст, он захлопнул двери фургона, запер дом и двинулся в путь. Ему пришлось терпеливо тащиться в густом транспортном потоке, но с тяготами поездки в Вест-Энд можно было только смириться.

Так он доехал до территории студенческого городка колледжа в Блумсбери. Они с Митчем подобрали это место пару дней назад. Учебные корпуса и общежития раскинулись на пространстве в двести ярдов шириной и почти в полмили длиной. В основном это были перестроенные викторианские дома, куда вели несколько входов.

Питер припарковался у сплошной двойной желтой разметки вдоль тротуара в коротком проезде, который вел к одним из ворот колледжа. Охранник – а они обычно любопытны – решит, что он доставил груз в корпус, располагавшийся за воротами, но поскольку фургон формально находился вне пределов колледжа, он не сможет потребовать ответа, зачем сюда прибыла машина. Любому другому наблюдателю со стороны должно было показаться, что молодой человек, вероятно студент, выгружал из старенького микроавтобуса какую-то рухлядь.

Он открыл задние двери и принялся по одной доставать картины, прислоняя их к металлическому ограждению. Покончив с работой, запер фургон.

Прямо рядом с воротами стояла будка телефона-автомата – одна из причин, почему они остановили свой выбор именно на этом месте. Питер зашел в нее и набрал номер фирмы, предоставлявшей такси по вызову. Он дал им точные координаты своего местонахождения, и ему была обещана машина через пять минут.

Она прибыла даже раньше. Шофер помог Питеру перегрузить полотна в такси. Они заняли почти все пространство в пассажирском салоне кеба. Питер назвал водителю адрес: «Отель «Хилтон», мистеру Эрику Клэптону[15]». Фальшивое имя стало шуткой, показавшейся очень смешной Митчу. Питер дал таксисту 50 пенсов за помощь с погрузкой, а потом помахал на прощание рукой.

Как только такси скрылось из вида, он снова сел за руль микроавтобуса, развернулся и направился домой. Теперь фальшивки никак нельзя было связать с небольшим домом в Клэпэме.

Осмотрев апартаменты в «Хилтоне», Энн почувствовала себя хозяйкой мира, витая на седьмом небе от счастья. Ее прической занимался Сассун, а ее платье, плащ и туфли приобрели в неслыханно дорогом бутике на Слоун-стрит. Вокруг нее витал легкий аромат французских духов.

Она развела руки в стороны и описала пируэт, как маленькая девочка, показывающая всем наряд, купленный к празднику.

– Даже если мне дадут потом пожизненный срок, оно того стоило, – сказала она.

– Наслаждайся всласть, пока можешь. Завтра все эти модные тряпки придется сжечь, – заметил Митч.

Он сидел напротив нее в бархатном кресле. Его плотно стиснутые руки, которым он не находил места, выдавали напряжение, прятавшееся за напускной расслабленной улыбкой. На нем были расклешенные джинсы, свитер и вязаная шапочка с помпоном, которая, как выразился он сам, делала его похожим на педика, решившего прикинуться работягой. Волосы он тщательно спрятал под шапочкой, чтобы скрыть их длину, а на нос нацепил дешевые очки в пластмассовой оправе с простыми стеклами вместо линз.

В дверь робко постучали. Официант из группы обслуживания в номерах вошел с кофейником и тарелкой сливочных пирожных на подносе.

– Ваш кофе, мэм, – сказал он и поставил поднос на низкий журнальный столик. – Внизу ждет такси, доставившее какие-то посылки для вас, мистер Клэптон, – добавил он, обратившись к Митчу.

– О, Эрик, это должны быть картины. Пойди же и займись ими, пожалуйста. – Энн говорила, прекрасно имитируя английский язык представителей высших слоев общества с чуть заметным французским акцентом, и Митчу стоило некоторого труда скрыть удивление, услышав это.

Он воспользовался лифтом, чтобы спуститься на первый этаж, пересек вестибюль и вышел к стоявшему у входа такси.

– Не выключай счетчик, шеф, – сказал он водителю. – Мадам может себе это позволить.

Потом повернулся к швейцару и сунул ему в руку две фунтовые бумажки.

– Найди для меня багажную тележку, приятель, и кого-нибудь в помощь, – попросил он.

Швейцар мгновенно скрылся внутри отеля, чтобы через пару минут вернуться в сопровождении коридорного, толкавшего перед собой тележку. Митч мог только гадать, досталась ли коридорному хотя бы часть чаевых.

Вдвоем они погрузили на тележку пять картин, и коридорный укатил ее. Митч сам вынул из машины остальные полотна и расплатился с таксистом. Вернулась пустая тележка. Митч лично доставил последние картины в апартаменты, хотя коридорному тоже дал фунт на чай – неизбежные накладные расходы.

Заперев дверь, Митч сел и взялся за кофе. Сейчас до него дошло, что первая стадия плана оказалась успешно завершенной, но с осознанием этого вернулось напряжение, от которого сводило мышцы, нервы превращались в туго натянутые струны. Теперь пути назад не было. Он прикурил короткую сигарету из пачки, лежавшей в кармане рубашки, надеясь, что это поможет немного расслабиться. Не помогло. Как не помогало никогда, но он не переставал рассчитывать на успокоительный эффект. Попробовал кофе. Слишком горячий, а ему не хватало терпения даже на то, чтобы дать ему немного остыть.

– Что это у тебя? – спросил он Энн.

Она подняла взгляд от листков на подложке с пружинной застежкой, где делала какие-то записи.

– Наш список. Название картины, автор, галерея или торговец, кому она предназначена, номер телефона и фамилия владельца или его помощника.

Она внесла новую запись и стала листать лежавший на коленях телефонный справочник.

– Впечатляющая эффективность. – Митч проглотил свой кофе все еще горячим, чуть не обжигая горло.

Потом, зажав в губах сигарету, взялся распаковывать картины.

Снятую оберточную бумагу и веревки сваливал кучей в углу. У них были два кожаных футляра – один большой, другой чуть поменьше, – чтобы доставлять полотна в галереи. Купить десять футляров сразу они не решились – это могло кому-то показаться странным приобретением.

Когда он закончил, то уселся вместе с Энн за рабочий стол, установленный в центре гостиной. По их просьбе для них организовали две телефонные линии и принесли дополнительный аппарат. Энн положила список рядом, и они начали делать необходимые звонки.

Энн набрала номер и подождала.

– «Клэйпоул энд компани», доброе утро, – девушка на другом конце провода произнесла это без пауз на одном дыхании.

– Доброе утро, – сказала Энн. – Мистера Клэйпоула, пожалуйста.

Ее французский акцент исчез.

– Момент, – раздался легкий шум, щелчок, а потом голос другой девушки:

– Приемная мистера Клэйпоула.

– Доброе утро, соедините меня с мистером Клэйпоулом, будьте добры, – повторила Энн.

– Боюсь, у него сейчас совещание. А кто его спрашивает?

– Я звоню по поручению мсье Реналя из художественного агентства в Нанси. Быть может, мистер де Линкур свободен, чтобы поговорить со мной?

– Не вешайте трубку. Я проверю.

Наступила пауза, а затем послышался уже голос мужчины:

– Де Линкур у телефона.

– Доброе утро, мистер де Линкур. Меня попросил связать его с вами мсье Реналь из художественного агентства в Нанси. – Энн кивнула в сторону Митча, и пока она клала свою трубку, он снял ее со второго телефона.

– Мистер де Линкур? – переспросил он.

– Доброе утро, мсье Реналь.

– И вам доброе утро. Сожалею, что не смог предварительно уведомить вас письмом, мистер де Линкур, но моя компания представляет интересы одного почившего в бозе коллекционера, и дело весьма срочное.

Митч произносил «тэ», прижав язык к нёбу, «ка» извлекал из глубин горла, а «эр» делал раскатистым во всех словах, где этот звук встречался.

– Чем могу вам помочь? – вежливо осведомился торговец.

– У меня есть картина, которая должна вас заинтересовать. Это довольно-таки ранний Ван Гог. Полотно размерами семьдесят пять на шестьдесят девять сантиметров. Называется «Могильщик». В прекрасном состоянии.

– Великолепно! Когда мы смогли бы увидеть вещь?

– Я сейчас нахожусь в Лондоне. Отель «Хилтон». Возможно, моя ассистентка могла бы нанести вам визит сегодня после обеда или завтра утром?

– Сегодня меня устроит больше. Скажем, в два тридцать?

– Bien – очень хорошо. У меня есть ваш адрес.

– Вы уже готовы назначить цену, мсье Реналь?

– Мы оценили эту работу приблизительно в девяносто тысяч фунтов.

– Что ж, к этому вопросу мы можем вернуться позже.

– Разумеется. Моя помощница уполномочена сама заключать сделки.

– В таком случае с нетерпением жду ее в половине третьего.

– Всего наилучшего, мистер де Линкур.

Митч положил трубку и тяжко вздохнул.

– Боже, да ты весь взмок! – сказала Энн.

Он утер лоб рукавом.

– Думал, разговор никогда не кончится. Боялся сорваться. Проклятый акцент! Мне следовало репетировать тщательнее.

– Ты все провел на высочайшем уровне. Интересно, о чем сейчас размышляет этот скользкий тип – мистер де Линкур?

Митч закурил сигарету.

– Я догадываюсь. Он счастлив иметь дело с провинциальным агентом из Франции, которому неизвестны реальные цены на Ван Гога в Лондоне.

– А история о том, что мы распродаем наследство скоропостижно скончавшегося коллекционера – просто блестящий ход. Поэтому выглядит правдоподобным участие в его делах мелкой фирмы из Нанси.

– И он поспешит ударить с нами по рукам из опасения, что кто-то из конкурентов узнает о таких простаках и опередит его. – Митч мрачно усмехнулся. – Ладно, давай пойдем дальше по списку.

Энн сняла трубку и начала набирать номер.

Такси остановилось перед тонированными витринами галереи «Кроуфорт» на Пиккадилли. Энн расплатилась с водителем, пока Митч заносил картину в тяжелом кожаном футляре в роскошное помещение компании.

Широкая и светлая лестница из скандинавской сосны вела с первого этажа, где находились выставочные залы, к кабинетам и офисам на втором. Энн решительно пошла вперед и постучалась в одну из дверей.

Рамзи Кроуфорт оказался худощавым, седовласым уроженцем Глазго лет примерно шестидесяти. Он внимательно вгляделся в Энн и Митча через очки, пожал руку и предложил Энн сесть. Митч остался на ногах, крепко прижимая к себе футляр.

Стены кабинета хозяина были отделаны тем же материалом, что и лестница, а на полу лежал ковер в оранжевых и коричневых тонах.

Он встал перед своим рабочим столом, перенеся вес всего тела на одну ногу. Рука, положенная на бедро, откинула пиджак, обнажив подтяжки с люрексом. Он считался знатоком немецких экспрессионистов, но в целом обладал скверным вкусом, как считала Энн.

– Значит, это вы – мадемуазель Реналь? – спросил он с заметным шотландским акцентом. – А мсье Реналь, с которым я имел удовольствие общаться утром…

– Мой отец, – быстро вставила реплику Энн, избегая встречаться глазами с Митчем.

– Хорошо. Давайте же посмотрим, с чем вы ко мне пожаловали.

Энн жестом отдала распоряжение Митчу. Тот достал картину из футляра и поставил в кресло. Кроуфорт сложил на груди руки и принялся рассматривать ее.

– Что-то из его ранних работ, – негромко произнес он, обращаясь больше сам к себе, нежели к собеседнице. – Написано еще до того, как Мунком всерьез овладел психоз. Достаточно типичное произведение… – Он поднял взгляд от полотна. – Не желаете ли бокал хереса?

Энн кивнула.

– А ваш… э-э-э… помощник?

Митч отказался от угощения, энергично помотав головой.

Наливая вино, хозяин спросил:

– Насколько я понял, вам поручено распорядиться наследием некоего коллекционера, не так ли?

– Верно. – Энн отметила про себя: он затевает легкую беседу, чтобы понять и переварить свое впечатление от картины, а потом принять решение. – Его звали Роже Дюбуа. Он был бизнесменом. Его компания производила сельскохозяйственное оборудование. Коллекцию он оставил небольшую, но тщательно подобранную.

– Заметно, заметно. – Кроуфорт подал ей бокал и снова оперся на стол, изучая картину. – Это, знаете ли, не совсем мой период. Я специализируюсь на экспрессионистах вообще, а не на Мунке в особенности. Как вам известно, его ранние вещи к экспрессионизму явно не относились, – он указал в сторону холста рукой, в которой держал свой бокал. – Мне картина нравится, но хотелось бы выслушать еще чье-то мнение о ней.

Энн почувствовала, как от напряжения у нее появился спазм где-то между лопатками, и ей пришлось приложить усилие, чтобы не дать излишнему румянцу выступить на щеках.

– Я могу оставить вам картину до завтра, если пожелаете, – сказала она. – Однако вы еще не видели сертификата происхождения и подлинности.

Она открыла свой портфель и достала папку с документом, который сама подделала в мастерской. Он был написан на бланке «Менье» и заверен печатью. Энн протянула бумагу Кроуфорту.

– Ах, вот как! – воскликнул он. – Это, разумеется, совершенно меняет дело. Я могу сразу же сделать вам деловое предложение. – Он еще некоторое время изучал полотно. – Какую цифру вы упомянули сегодня утром?

Энн сдержала вспышку радостных эмоций.

– Тридцать тысяч.

Кроуфорт улыбнулся, и Энн уже не понимала, кому из них двоих труднее не выдать ощущение триумфа.

– Думаю, нам по силам заплатить вам сумму, которую вы запрашиваете.

К полнейшему изумлению Энн, он тут же достал из ящика стола чековую книжку и принялся заполнять бланк. Так просто! – подумала она, но вслух поспешила сказать:

– Не могли бы вы выписать чек на Холлоуза и Кокса, наших представителей в Лондоне? – А поскольку Кроуфорт показался слегка озадаченным, добавила: – Они просто бухгалтерская фирма, которая берет на себя формальности, связанные с переводом денег во Францию.

Объяснение его удовлетворило. Он вырвал чек из книжки и подал ей.

– Вы надолго задержитесь в Лондоне? – поинтересовался он уже из чистой вежливости.

– Всего на несколько дней. – Энн отчаянно хотелось поскорее унести отсюда ноги, но нельзя было давать повода для подозрений. Приходилось поддерживать пустую светскую беседу, чтобы все выглядело естественно.

– Тогда надеюсь вновь увидеться с вами в следующий приезд. – И Кроуфорт протянул ей на прощание руку.

Они покинули галерею и быстро пошли вдоль улицы. Митч нес пустой теперь футляр.

– Он не узнал меня! – взволнованно прошептала Энн.

– Ничего удивительного. Прежде он видел тебя только издали. Да и воспринимал всего лишь как серую мышку – жену колоритного и модного художника. А сейчас ты стала эффектной блондинкой-француженкой.

Они почти сразу поймали такси и попросили шофера отвезти их в «Хилтон». Энн откинулась на сиденье и еще раз рассмотрела полученный от Кроуфорта чек.

– Бог ты мой, мы добились своего, – тихо сказала она.

А потом начала всхлипывать.

– Давай выметаться отсюда как можно скорее, – резко бросил Митч.

Это было в час дня спустя сутки после того, как они поселились в «Хилтоне». Последний поддельный шедевр только что доставили в одну из галерей Челси, а в сумочке Энн из самой натуральной кожи ящериц лежали десять чеков.

Они упаковали свои небольшие чемоданы, очистив апартаменты от ручек, бумаг и личных вещей, валявшихся повсюду. Митч не поленился принести из ванной полотенце, чтобы протереть телефоны и полированную поверхность мебели.

– Остальное не имеет значения, – сказал он. – Отдельные отпечатки на стенах или на стекле окна ничем не помогут полиции. – Он швырнул скомканное полотенце в раковину. – Здесь столько отпечатков пальцев других людей, что им придется до конца дней своих пытаться их хотя бы рассортировать.

Через пять минут они уже выписывались из гостиницы. Митч расплатился за проживание в роскошном отеле чеком из банка, где он открыл счета на фамилии Холлоуз и Кокс.

Потом взяли такси до «Хэрродса». Внутри огромного универмага они разделились. Энн нашла дамский туалет и закрылась в кабинке. Положив чемодан на унитаз, она открыла замки и достала плащ с клеенчатой шляпой в стиле зюйдвестки. Облачившись в них, заперла чемодан и вышла из кабинки.

Энн посмотрела на себя в зеркало. Плащ теперь полностью скрывал ее дорогое платье, а нелепая шляпа отвлекала внимание от роскошных светлых волос. Волна облегчения охватила ее, когда она поняла, что сейчас уже можно перестать опасаться быть кем-то узнанной.

Эта вероятность до крайности нервировала ее на протяжении всей операции. Конечно, она не состояла в близких отношениях ни с кем из узкого художественного мирка. Питер знал всех по понятным причинам, но она неизменно сторонилась его приятелей и деловых партнеров. Она лишь изредка появлялась в галереях на вернисажах, где никому не было интересно разговаривать с ней. И все же ее лицо кому-то могло показаться смутно знакомым.

Она вздохнула и принялась снимать с себя слой косметики бумажной салфеткой. Ровно полтора дня она побыла блестящей светской дамой, гражданкой мира. Мужчины оборачивались вслед, когда она переходила через улицу. Уже даже не слишком молодые джентльмены теряли часть своего чувства собственного достоинства в ее присутствии, отпуская банальные комплименты и спеша открыть перед ней любые двери. Женщины с завистью засматривались на ее наряды.

А теперь она вновь стала… Как Митч назвал ее? Маленькой серой мышкой, всего лишь женой колоритного и модного художника.

Но ей уже никогда не стать прежней скромницей, внезапно поняла она. В прошлом ее совершенно не интересовали ни одежда, ни макияж, ни парфюмерия. Она неизменно воспринимала себя самой заурядной женщиной, довольствуясь ролью жены и матери. И вот она вкусила стильного образа жизни. Превратилась в успешную и красивую злодейку, и что-то, подспудно таившееся в глубинах ее натуры, охотно отозвалось на подобную перемену. Некий призрак вырвался из заточения в ее душе, и он никогда добровольно не вернется в эту тюрьму.

Интересно, подумала она, как отреагирует на ее новую личность Питер.

Она бросила испачканную губной помадой салфетку в корзину для мусора и вышла из женской уборной. Потом покинула универмаг, воспользовавшись одной из боковых дверей. У тротуара дожидался микроавтобус, за рулем которого сидел Питер. Митч успел расположиться сзади.

Энн забралась на пассажирское сиденье и поцеловала Питера.

– Привет, милая, – сказал он, завел двигатель и отъехал от прославленного магазина.

Его лицо уже покрывала темная щетина. Она знала: всего через неделю он снова будет носить свою респектабельную бородку. Длинные волосы опять свободно падали ему на лоб и на плечи. Так, как ей особенно нравилось.

Она закрыла глаза и обмякла на сиденье, пока они медленно ехали домой. Избавление от нервного напряжения доставляло поистине физическое наслаждение.

Питер сначала сделал остановку у большого особняка в Белхэме. Он подошел к дверям и постучал. Дверь открыла женщина с ребенком на руках. Питер забрал у нее девочку и вернулся по дорожке мимо вывески «Детский сад и ясли Гринхилл», после чего запрыгнул в микроавтобус. Вибеке он сразу же усадил на колени Энн.

Она крепко обняла свою малышку.

– Ты скучала по мамочке прошлым вечером, солнышко?

– Привет, – ответила Вибеке.

– Мы прекрасно провели время без вас, скажи им, Вибеке, – улыбнулся Питер. – Нам дали овсяную кашу к чаю, а утром накормили сладкими пирожными.

Энн почувствовала, как слезы наворачиваются на глаза, но сумела сдержаться.

Когда они оказались дома, Питер сразу же вынул из холодильника бутылку шампанского и объявил, что они сейчас устроят себе праздник. Сев вокруг стола в мастерской, стали втроем пить шипучее вино и смеяться, вспоминая некоторые тревожные моменты, возникшие по ходу предпринятой ими авантюры.

Митч принялся заполнять депозитную заявку на чеки. Когда он подвел итог, сообщил:

– Всего пятьсот сорок одна тысяча фунтов, друзья мои.

От его слов вся необузданная радость Энн мгновенно улетучилась. Теперь она почувствовала себя уставшей.

– Пойду и снова покрашу волосы в мышиный цвет, – сказала она, поднимаясь из-за стола. – Увидимся позже.

Митч тоже встал.

– А я отправлюсь в банк, пока он не закрылся. Чем скорее мы предъявим эти чеки, тем лучше.

– Что будем делать с футлярами? – спросил Питер. – Не лучше ли нам избавиться от них?

– Выкинем сегодня ночью в канал, – ответил Митч.

Спустившись вниз, он снял свой свитер-водолазку, сменив его на костюм и рубашку с галстуком.

К нему присоединился Питер.

– Возьмешь микроавтобус?

– Нет. Вдруг найдутся какие-нибудь маленькие мальчики, которые играют в запоминание номеров машин. Поеду подземкой. – Он открыл входную дверь. – До встречи.

У него ушло всего сорок минут, чтобы добраться до банка в Сити. Внушительная общая сумма заявки на депозит не вызвала у кассира ни малейшего удивления. Он лишь проверил правильность подсчетов, проштамповал корешки чеков и вернул чековую книжку Митчу.

– Мне бы хотелось переговорить с управляющим, если это возможно, – сказал он.

Кассир на несколько минут отлучился. Появившись снова через пару минут, он отпер замок двери и пригласил Митча войти. Как же легко проникнуть за их пуленепробиваемую стойку для клиентов, подумал Митч. Он про себя даже усмехнулся, когда понял, что начал невольно мыслить как преступник. Однажды он битых три часа провел в споре с группой марксистов, утверждая, что именно мошенники представляют собой наиболее активную часть рабочего класса.

Управляющий отделением банка был невысоким, круглолицым и добродушным мужчиной. Перед ним лежал лист бумаги с фамилией и столбиком цифр.

– Меня искренне радует, что вы прибегли к услугам нашего финансового учреждения, мистер Холлоуз, – приветствовал он Митча с порога. – Как я вижу, вы перевели к нам более полумиллиона фунтов.

– Удачная деловая операция, – пояснил Митч. – В современном мире искусства люди оперируют огромными сум-мами.

– Но вы и мистер Кокс преподаете в университете, если память мне не изменяет.

– Да, и наш опыт оказался высоко оценен на рынке. Как видите, очень высоко.

– Прекрасно. Что еще мы могли бы для вас сделать?

– Теперь, когда деньги с поступивших чеков занесены на наш счет, я просил бы вас организовать приобретение для нас ценных бумаг, находящихся в свободном обращении.

– Нет проблем, хотя, конечно, с вас будут причитаться некоторые комиссионные.

– Разумеется. Потратьте пятьсот тысяч на акции, а остальное оставьте на счету, чтобы покрыть комиссионные и те чеки на мелкие расходы, которые мы уже выписали с моим партнером.

Менеджер делал пометки на своем листке.

– Есть еще кое-что, – продолжал Митч. – Мне бы хотелось открыть депозитную ячейку в сейфе вашего банка.

– Прекрасно. Не желаете ли взглянуть на устройство нашего хранилища?

Господи, они сами облегчают грабителям задачу, снова подумал Митч.

– Не надо. В этом нет необходимости. Я бы только хотел получить ключ от ячейки сейчас, чтобы взять его с собой.

Управляющий снял трубку телефона на своем столе и начал разговор. Митч уставился в окно.

– Ключ уже несут, – сказал менеджер.

– Хорошо. Как только закончите покупку пакета ценных бумаг, поместите их в ячейку.

Вошел молодой человек и передал управляющему ключ. Тот вручил его Митчу, который сразу поднялся для прощального рукопожатия.

– Спасибо за вашу помощь.

– Всегда вам рады, мистер Холлоуз.

Через неделю Митч позвонил в банк и получил подтверждение, что акции приобретены и вложены в сейф. Захватив с собой пустой чемодан, он снова отправился в банк на метро.

Он спустился в бронированное хранилище, открыл ячейку и переложил ценные бумаги в чемодан. Потом поспешно удалился.

Дошел пешком до расположенного за углом отделения другого банка, где заказал себе новую ячейку. Расплатился за нее собственным чеком и зарегистрировал на свое имя. После чего спрятал в ячейку чемодан с акциями.

По дороге домой Митч остановился у телефона-автомата и позвонил в редакцию воскресной газеты.

Глава пятая

Саманта вошла в «Черную галерею» и удивленно оглянулась вокруг. Место заметно изменилось. В прошлый раз, когда она побывала здесь, повсюду возились многочисленные рабочие, валялся разбросанный мусор, стояли банки с краской и листы пластика для стеновых покрытий. Теперь салон походил на элегантно обставленную квартиру: с дорогими коврами, с прекрасной отделкой, с интересно подобранной футуристической мебелью и с множеством ярких алюминиевых светильников, свисавших с низкого потолка.

Джулиан сидел за рабочим столом из стекла и хромированного металла, стоявшим почти рядом с входом. Заметив ее, он встал и пожал ей руку, ограничившись чуть заметным кивком в сторону Тома.

– Я просто в восторге, что вы согласились участвовать в моей церемонии открытия, – сказал он, обращаясь к Сэмми. – Хотите, я проведу для вас небольшую экскурсию?

– Если только мы не отрываем вас от более важных дел, – вежливо согласилась Саманта.

Он сделал жест, слово отметая рукой все в сторону.

– Просто просматриваю счета и пытаюсь заставить их исчезнуть телепатическим путем. Пойдемте.

Джулиан тоже заметно изменился, подумала Саманта. Она исподволь изучала его, пока он показывал картины и говорил о художниках. Достигавшие мочек ушей волосы были теперь аккуратно пострижены и уложены, что лишило его прежнего небрежного стиля вчерашнего школьника, придав вид более респектабельный для человека его возраста. Манера произносить фразы стала более уверенной и властной, даже походка приобрела энергию и некоторую агрессивность. Саманта размышляла, какая из давивших на него прежде проблем оказалась решена: нелады с женой или нехватка денег. Быть может, обе сразу?

Ей по душе его вкус в изобразительном искусстве, поняла Саманта. Среди выставленных произведений не встречалось ничего потрясающе оригинального, если не считать массивной скульптуры из гнутого стеклопластика, водруженной в отдельную нишу. Но все работы были современными и выполненными на очень высоком уровне мастерства. Нечто подобное я бы сама охотно повесила дома на стену, мелькнула у нее мысль, и она поняла, что подобная формулировка прекрасно отражает ее ощущение от увиденного.

Он действительно устроил им очень короткую экскурсию, словно опасаясь надоесть. И Саманта почувствовала благодарность за это: все прекрасно, но она переживала период, когда ей больше всего хотелось либо принять наркотик и довести себя до состояния блаженства, либо попросту лечь спать. Том даже начал по временам отказываться снабжать ее таблетками – особенно по утрам. А без дозы ее настроение могло меняться быстро и непредсказуемо.

Они описали полный круг и вернулись к двери.

– Хотела просить вас об одном одолжении, Джулиан, – сказала Саманта.

– Слушаю и повинуюсь, мэм.

– Не могли бы вы раздобыть для нас приглашение на ужин в доме своего тестя?

Он изумленно вздернул брови.

– Зачем вам встречаться с этим старым хрычом?

– Мне он интересен. Человек создает коллекцию на миллион фунтов, чтобы затем запросто продать ее… Видимо, его характер в чем-то близок к моему собственному. – Она невинно захлопала ресницами.

Джулиан пожал плечами:

– Если вам этого действительно хочется, нет ничего проще. Я возьму вас с собой. Мы с Сарой, так или иначе, ужинаем у него пару раз в неделю. Тогда не приходится ничего готовить самим. Я вам позвоню.

– Спасибо.

– Дата открытия галереи уже определена. Был бы признателен, если бы вы приехали сюда примерно в половине седьмого.

– Джулиан, рада помочь вам, но я всегда и везде появляюсь последней, вы же знаете.

Он рассмеялся.

– Ну конечно! Простите, я как-то порой забываю, что вы подлинная звезда. Официальная церемония начнется в половине восьмого или даже в восемь. Так что восемь часов будет для вас в самый раз, я надеюсь?

– Договорились. Но прежде состоится ужин у лорда Кардуэлла, не так ли?

– Разумеется.

Они снова обменялись рукопожатиями. И Джулиан, проводив гостей, вернулся за стол к своим счетам.

Том сторонкой пробирался сквозь плотную толпу на уличном блошином рынке. Такие места никогда не бывают лишь отчасти многолюдны: они выглядят пустыми, если только не забиты народом под завязку. Уличные рынки обязаны собирать толпы. Это нравится покупателям, это нравится владельцам лотков и прочим торговцам. Не говоря уже о карманниках.

Тем не менее знакомая до боли рыночная атмосфера вызвала у Тома чувство дискомфорта. Лоток с посудой, палатка с поношенной одеждой, шум, говор с сотней разных акцентов – все это являло собой тот мир, который он счастлив был оставить в прошлом. В тех кругах, где он вращался сейчас, ему удавалось с успехом эксплуатировать свое происхождение из низов – оно как раз вошло в моду, – но никаких теплых воспоминаний о нем Том не сохранил. Он смотрел на красивых азиаток в сари, на толстух из Вест-Индии, на греческих юнцов с гладкой оливкового оттенка кожей, на старых кокни в матерчатых кепках, на молодых, но усталых женщин с детьми, на безработных парней в краденых расклешенных джинсах и как мог отгонял от себя ощущение, что здесь ему как раз самое место.

Том медленно продвигался вперед, направляясь к пабу в дальнем конце улицы. Он слышал звонкий голос мужчины, продававшего ювелирные украшения с перевернутого ящика из-под апельсинов:

– Торгую краденым. Только никому ни слова…

И чуть заметно усмехнулся. Некоторые вещи на этом рынке были действительно крадеными, но в основном здесь по дешевке сбывали товары, забракованные на фабриках. Слишком плохого качества, чтобы реализовать их через настоящие магазины. Зато наивные покупатели считали, что если вещь краденая, то она уж точно отличается высоким качеством.

Наконец Том выбрался из толпы и вошел в «Петуха». Это был типичнейший пролетарский паб: скудно освещенный, прокуренный, чем-то насквозь провонявший, с бетонным полом и с жесткими скамьями вдоль стен. Он сразу направился к стойке бара.

– Виски с содовой, пожалуйста. А Билл Райт здесь?

– Старый Глазастик Райт? – переспросил бармен и указал в угол: – Он там. Накачивается «Гиннессом».

– В таком случае налей ему еще.

Он расплатился и отнес напитки к трехногому столику в самом темном закутке паба.

– Доброе утро, старшина.

Райт окинул его взглядом поверх кружки, вмещавшей пинту.

– А, привет, щенок несмышленый. Надеюсь, ты купил мне выпивку?

– Само собой. – Том уселся рядом.

Как это часто принято у кокни, кличка Глазастика Райта имела сразу два объяснения. Во-первых, он когда-то служил в разведке, где, разумеется, наблюдал за противником во все глаза. А во-вторых, глаза эти были сильно навыкате, отличаясь необычным оранжевым цветом. Его вполне могли величать и Лупоглазым Райтом.

Том потягивал виски и вглядывался в собеседника. Голова Райта почти совершенно поседела, исключая круг жирных темно-русых волос на самой макушке. Еще его отличал глубокий загар, потому что он проводил по шесть недель зимой и летом на Карибских островах. А деньги на столь дорогие каникулы добывал взломом сейфов – именно карьеру медвежатника он предпочел избрать, уволившись из вооруженных сил. У него была репутация опытного и искусного преступника. Поймали его лишь однажды, да и то из-за невероятного в своей нелепости стечения обстоятельств – воришка-домушник проник в особняк, где в тот момент работал над сейфом Райт. Сработала сигнализация…

– А что, неплохой сегодня денек для недобрых дел, мистер Райт, – сказал Том.

Райт допил свое пиво и взялся за принесенную Томом кружку.

– Знаешь, что сказано в Библии? «Господь ниспосылает свет солнца и проливает дождь на головы не только праведников, но и грешников». Эта строка всегда служила мне источником большого утешения. – Он сделал еще глоток. – А ты не такой уж дрянной малый, сынок, если угощаешь немощного старика.

Том поднял свой стакан.

– За удачу!

Потом протянул руку и пощупал лацкан пиджака Райта.

– Хороший костюмчик. Неужто с самой Сэвил-роу?

– Да, приятель. Ибо о чем еще сказано в Библии? «Избегайте вида зловещего»[16]. Мудрый совет. Сам подумай, какая полицейская крыса осмелится арестовать бывшего старшину почтенных лет с отличным причесоном и в классном прикиде?

– Не говоря уже о том, что вы завалите его цитатами из Библии.

– Гм-м-м. – Райт еще несколько раз приложился к темному пиву. – Ладно, малыш Томас, пора тебе перестать ходить вокруг да около. Зачем пожаловал?

Том понизил голос:

– Есть работа для вас.

Райт прищурился:

– Что за работа?

– Картины.

– Порнушка? Я не стану…

– Нет, – перебил его Том. – Произведения искусства, знаете ли. Редкие штучки.

Райт помотал головой:

– Не мой цех. Что я с ними буду потом делать?

Том сделал нетерпеливый жест.

– Я берусь за дело не один. Мне по-любому нужны на это деньжата.

– Кто с тобой?

– А это вторая причина, приведшая меня к вам. Как насчет Мандинго?

Райт в задумчивости кивнул.

– Получается, придется делить куш на целую толпу. Сколько собираешься сорвать?

– Миллион за все про все.

Светлые брови Райта приподнялись.

– Скажу тебе так: если Мандинго в игре, то и я тоже.

– Блеск! Поедем и потолкуем с ним.

Они вышли из паба и пересекли улицу, где новенький горчичного цвета «Ситроен» был припаркован в неположенном месте. Когда Райт открыл дверь, из машины вышел бородатый мужчина в неопрятном плаще. Райт дал ему немного денег и сел за руль.

– Он присматривает, чтобы ко мне не привязались дорожные копы, штрафующие за неправильную стоянку, – объяснил Райт, отъезжая. – Сказано же в Библии: «Не заграждай рта у вола молотящего». А эти парковочные контролеры суть самые настоящие волы.

Том пытался понять смысл приведенной цитаты и ее связь с реальностью, пока Райт вел свой автомобиль. Но бросил это занятие, когда они остановились в районе многочисленных театров поблизости от Трафальгарской площади.

– Он живет здесь? – удивленно спросил Том.

– Ему ли не процветать? «Узри, как порок превозвышен!» Он должен быть богат, судя по процентам, которые берет.

Райт вышел из машины.

Узким переулком они дошли до невзрачного с виду подъезда. Лифт доставил их на последний этаж. Райт постучал в дверь с врезанным в нее глазком.

Открыл им темнокожий молодой человек в панталонах матадора, в крикливой расцветки рубашке и с бусами на шее.

– Доброе утро, Мандинго, – приветствовал его Райт.

– Привет, дружище. Давайте, заваливайте, – ответил Мандинго, приглашающим жестом взмахнув рукой, в которой держал длинную сигарету.

Квартира была роскошно отделана в красных и черных тонах и обставлена дорогой мебелью. Повсюду виднелись не менее дорогие электрические игрушки человека, у которого больше денег, чем понимания, как их с толком потратить: сферической формы транзисторный приемник, огромный цветной телевизор и второй – портативный, цифровые часы, множество приспособлений для качественного прослушивания музыки. И посреди этого неуместно торчал антикварный телефонный аппарат. Бледная блондинка в солнцезащитных очках развалилась в глубоком кресле с бокалом в одной руке и сигаретой в другой. Она кивнула Райту и Тому, небрежно стряхнув пепел прямо на ковер с длинным ворсом.

– Ну, что привело вас ко мне? – спросил Мандинго, когда все уселись.

Райт начал первым:

– Да вот, Том хочет, чтобы ты профинансировал небольшой наскок.

Том в этот момент не мог избавиться от мысли, как разительно отличались эти двое друг от друга, но все же непостижимым образом могли работать в паре.

Мандинго окинул его взглядом.

– Так, значит, это ты – Том Коппер?[17] Теперь вообразил себя крупным воротилой. А я слышал, что ты прежде занимался только проказами с бумажной мелочовкой.

– На этот раз намечается большое дело, Мандинго, – Том старался не выдать обиды. Он не любил напоминаний о временах, когда действительно был мелким фальсификатором чеков.

– Ну-ну, давай подробности.

– Читал в газетах о художественной коллекции лорда Кардуэлла?

Мандинго кивнул.

– У меня есть к ней подход.

Мандинго бесцеремонно ткнул в него пальцем.

– Ты меня поражаешь. Видать, ты ушел далеко вперед, Том. Где она находится?

– У него в особняке в Уимблдоне.

– Даже не знаю, смогу ли договориться с полицией в тех краях.

– Нет надобности, – сказал Том. – Речь всего о тридцати картинах. Я подготовлю почву заранее. Билл согласился работать со мной. Нам потребуется минут пятнадцать, не больше.

Мандинго напустил на себя задумчивый вид.

– Миллион навара за четверть часа. Мне это нравится. – Он рассеянно погладил бедро блондинки. – Так что тебе требуется? Хочешь, чтобы я дал тебе фургон и пару своих людей для погрузки. Потом нужно будет припрятать опасный товар и найти, кому его сбыть, – он говорил сам с собой, словно размышлял вслух. – Придется все переправить в Штаты. Выручить я смогу примерно полмиллиона, если стану действовать без спешки. Вероятно, потребуется пара лет, чтобы сбыть с рук такие вещи, – он поднял взгляд. – О’кей. Я возьму себе пятьдесят процентов. Вы поделите между собой другую половину. Но имей в виду, деньги начнут поступать не сразу.

– Пятьдесят процентов? – готов был возмутиться Том, но Райт предупреждающим жестом положил ладонь ему на руку.

– Не горячись, Том. Мандинго берет на себя основной риск – хранение похищенного.

Мандинго продолжал, словно ничего не слышал:

– Скажу тебе еще кое-что. Ты просишь, чтобы я рискнул своими людьми, выложил деньги, нашел хранилище. Да уже за один только этот разговор с тобой я подставляюсь под обвинение в преступном сговоре. А потому не берись за дело, если не уверен в нем на все сто процентов. Облажаешься… Тогда лучше тебе бежать из страны, пока я не доберусь до тебя. Провалы плохо сказываются на моей репутации.

Райт поднялся, Том последовал его примеру. Мандинго проводил их до двери.

– Скажи мне, Том, как ты проникнешь в тот особняк? – спросил он.

– Меня пригласили туда к ужину. До скорого.

Мандинго оглушительно расхохотался, захлопнув за ними дверь.

Часть четвертая

Лакировка

Думаю, что знаю, каково это – быть Богом.

Пабло Пикассо.

Глава первая

Репортер Луис Брум сидел за столом в отделе новостей, думая о своей карьере. Больше ему нечем оказалось себя занять, потому что была среда, а все решения, принятые руководством в среду, пересматривались уже утром в четверг. И потому он давно взял себе за правило стараться по средам не работать вообще. А кроме того, его карьера давала обильную пищу для размышлений.

Она выглядела быстрой и впечатляющей, но под блестящей видимостью скрывалась почти полная пустота. Окончив образование в Оксфорде, он сначала поработал в небольшом еженедельнике, выходившем в Южном Лондоне, потом перешел в новостное агентство, но уже очень скоро получил приглашение в качественную общенациональную воскресную газету. На все ушло менее пяти лет.

В этом заключалась позитивная сторона его профессионального роста, но ему она не принесла никакого удовлетворения, казалась ничтожной и тщетной. Он всегда мечтал стать художественным критиком. Во имя своей мечты он проскучал в еженедельнике, чтобы освоить азы ремесла, и терпел текучку агентства, доказывая всем свою компетентность. Но теперь, когда он уже три месяца проработал в уважаемой воскресной газете, выяснилось, что ему досталось место в самом конце длинной очереди к уютному креслу ведущего критика издания. И обойти ее не представлялось возможным.

На этой неделе ему поручили написать о загрязнении водохранилища в южном Уэльсе. И сегодня, если бы кто-то поинтересовался, чем он занят, ответ был готов заранее: предварительной подготовкой. Уже завтра репортаж о загрязнении распорядятся связать с побережьем в Суссексе или с чем-то другим. Но в любом случае тема не будет иметь к искусству даже отдаленного отношения.

Пухлая папка с газетными вырезками, лежавшая перед ним, носила наименование «Вода – Загрязнение – Водохранилища». Он как раз собирался открыть ее, когда зазвонил телефон. Он снял трубку.

– Отдел новостей.

– У вас карандаш наготове?

Луис Брум нахмурился. За пять лет в журналистике он часто принимал звонки от полоумных читателей, но подобный вопрос в лоб услышал впервые. Выдвинув ящик стола, он достал шариковую ручку и блокнот.

– Да. Что вы хотели нам сообщить?

Вместо ответа прозвучал новый вопрос:

– Вы хотя бы немного разбираетесь в изобразительном искусстве?

Луис снова наморщил лоб. Голос звонившего мужчины не выдавал никакого отклонения от нормы. Этот человек говорил спокойно, без истеричных интонаций и без навязчивой горячности, какой обычно отличались звонки психов.

– Да, разбираюсь.

– Хорошо. Тогда слушайте внимательно, потому что повторять историю дважды я не стану. На прошлой неделе в Лондоне было совершено величайшее мошенничество с поддельными картинами в истории искусства.

О боже, подумал Луис. Все-таки сумасшедший.

– Как вас зовут, сэр? – спросил он вежливо.

– Заткнитесь и записывайте. «Клэйпоул» приобрела полотно Ван Гога под названием «Могильщик» за восемьдесят девять тысяч фунтов. Галерея «Кроуфорт» купила холст Мунка «Стул с высокой спинкой» за тридцать тысяч.

Луис едва успевал записывать диктуемый список из десяти шедевров и галерей.

Наконец звонивший подвел итог сказанному:

– Общая сумма составила более полумиллиона фунтов. Я не прошу верить мне на слово. Вы сможете все проверить лично. А после того, как опубликуете первую статью, мы расскажем, с какой целью это проделали.

– Минуточку…

Но в ухе Луиса лишь раздались щелчок и короткие гудки. Он положил трубку.

Откинувшись в кресле, закурил сигарету, раздумывая, как поступить в связи с этим странным звонком. Игнорировать его было никак нельзя. На девяносто девять процентов Луис считал позвонившего сумасшедшим, но, именно следуя ничтожной вероятности в один процент, журналисты часто добывали сенсационные и эксклюзивные материалы.

Луис подумал, не поставить ли в известность редактора новостного отдела. Но в таком случае ему наверняка велят передать экстравагантную наводку художественному критику. Гораздо лучше начать разбираться во всем самому, чтобы по крайней мере застолбить тему за собой.

Он отыскал в справочнике номер телефона галереи «Клэйпоул» и набрал его.

– У вас выставлена на продажу картина Ван Гога «Могильщик»?

– Секундочку, сэр, я сейчас уточню.

Луис воспользовался паузой, чтобы закурить еще одну сигарету.

– Алло, вы слушаете? Да, у нас имеется это произведение.

– Назовите, пожалуйста, его стоимость.

– Сто шесть тысяч гиней[18].

– Благодарю вас.

Затем Луис связался с «Кроуфорт», где ему сообщили, что готовы предложить полотно Мунка «Стул с высокой спинкой» за 39 тысяч гиней.

Все это заставило призадуматься. Информация подтверждалась, хотя говорить о том, что ее было достаточно для статьи, пока не приходилось.

Он снял трубку и набрал еще один номер.

Профессор Петер Шмидт проковылял в помещение бара, опираясь на костыль. Это был крупный, энергичный мужчина со светлыми волосами и красноватой кожей лица. Легкий дефект речи и ужасающий немецкий акцент не мешали ему быть одним из лучших преподавателей, читавших лекции по изобразительному искусству в Оксфорде. И хотя основной специальностью Луиса была английская филология, он посещал все лекции Шмидта, получая несказанное удовольствие от глубочайших познаний этого человека в области истории живописи, как и от его смелых, часто граничивших с ересью теорий. Они порой встречались потом вне пределов аудитории, отправлялись чего-нибудь выпить и яростно спорили по поводу столь любимой ими обоими науки.

Шмидт знал о Ван Гоге больше, чем кто-либо другой в мире.

Он заметил Луиса за столиком, помахал рукой и направился к нему.

– Пружина вашего костыля все так же невыносимо скрипит, – сказал Луис.

– Так смажьте ее доброй порцией виски, – отозвался Шмидт. – Как поживаете, Луис? В чем причина всей этой конспирации и секретности?

Луис заказал для профессора двойное шотландское виски.

– Мне повезло застать вас в Лондоне.

– Верно. На будущей неделе отправляюсь в Берлин. Все приходится делать в вечной спешке. Хаос какой-то, а не жизнь.

– Было любезно с вашей стороны согласиться на встречу со мной.

– Не стану спорить пустой вежливости ради. Но в чем все-таки дело?

– Мне бы хотелось, чтобы вы взглянули на одну картину.

– Надеюсь, она действительно хороша, чтобы оправдать беспокойство. – Шмидт залпом опорожнил стакан.

– Именно это я и хочу от вас услышать: хороша она или нет. Пойдемте.

Они покинули бар и пешком направились в сторону галереи «Клэйпоул». Толпившиеся на улицах Вест-Энда посетители бесчисленных магазинов оборачивались вслед странной паре: молодому человеку в коричневом с белой полоской костюме и в ботинках на высоких каблуках, шедшему рядом с рослым инвалидом, одетым не совсем по возрасту в синюю рубашку с открытым воротником и джинсовую куртку. Они прошли вдоль Пикадилли и свернули на юг к парку Сент-Джеймс. Между очень дорогим бутиком, торговавшим шляпами, и французским рестораном располагались эркеры с тонированными стеклами выставочного зала фирмы «Клэйпоул».

Оказавшись внутри, они пересекли относительно небольшое внутреннее пространство салона. У дальней стены, подсвеченный отдельным софитом, был вывешен «Могильщик».

Для Луиса авторство Ван Гога казалось не подлежавшим сомнению. Все характерные особенности налицо. Тяжелые конечности и усталое крестьянское лицо, плоский голландский пейзаж на заднем плане с низко нависшим небом. К тому же имелась и знакомая знатокам подпись художника.

– Профессор Шмидт! Какая приятная неожиданность!

Луис повернулся и увидел худощавого, элегантного мужчину с чуть поседевшей бородкой в стиле Ван Дейка. На нем был черный костюм.

– А, привет, Клэйпоул, – ответил на приветствие Шмидт.

Клэйпоул встал между ними, любуясь полотном.

– Для нас эта вещь стала подлинной находкой, знаете ли, – сказал он. – Чудесное произведение, но совершенно неизвестное прежде на рынке.

– Где же вы раздобыли его, Клэйпоул? – поинтересовался Шмидт.

– Не уверен, что мне стоит разглашать подобную информацию. Профессиональные секреты, понимаете ли.

– Давайте так. Вы расскажете, где взяли картину, а я назову вам ее реальную стоимость.

– Что ж, будь по-вашему. На самом деле нам невероятно повезло. Сюда на прошлой неделе приезжал некто Реналь из небольшого художественного агентства в Нанси. Он остановился в «Хилтоне» и занялся распродажей достаточно солидной коллекции какого-то недавно умершего французского промышленника. И я стал первым, кому он предложил эту вещь.

– И сколько же вы теперь за нее просите?

– Сто шесть тысяч гиней. Мне это кажется вполне справедливой оценкой.

Шмидт ухмыльнулся и тяжело оперся на костыль, вглядываясь в холст.

– А в какую сумму оценили бы ее вы? – спросил Клэйпоул.

Шмидт ответил:

– Примерно в сотню фунтов. Да и то лишь потому, что это лучшая подделка из всех, мне попадавшихся.

Главный редактор газеты, под началом которого работал Луис, коротышка с клювообразным носом и с сильным северным акцентом, обожал слово «мерзавец». Сейчас он потянул себя за кончик носа и сказал:

– Таким образом, нам известно, что все картины оказались приобретены именно теми людьми, которых нам указал анонимный мерзавец по телефону. Он также точно назвал выплаченные за них суммы. Кроме того, мы установили то, о чем он не сообщал: все полотна были куплены у одного и того же человека, который называл себя Реналем и останавливался в «Хилтоне». Наконец, нам доподлинно известно, что по меньшей мере один из шедевров – подделка.

Луис кивнул.

– А еще звонивший обронил фразу вроде: «Мы объясним, зачем это сделали». Поэтому звонил, похоже, сам Реналь.

Редактор помрачнел.

– Мне это кажется каким-то невероятным трюком.

– Даже если так, факт остается фактом. Колоссальная мошенническая операция была проделана за счет ведущих лондонских торговцев художественными ценностями.

Редактор поднял на Луиса взгляд.

– Не волнуйся, я не собираюсь поставить на этой истории крест, – сказал он. Потом на минуту задумался. – Хорошо. Вот как мы поступим. – Он повернулся к Эдди Макинтошу, художественному критику издания: – Мне необходимо, чтобы ты связался с Дисли из Национальной галереи или с кем-то, обладающим столь же непререкаемым авторитетом. Это должен быть человек, которого мы с полным правом сможем называть ведущим знатоком живописи в Великобритании. Пусть он вместе с тобой обойдет все эти галереи и либо подтвердит подлинность картин, либо объявит их фальсифицированными. Предложи гонорар за консультации, если возникнет необходимость.

– Но ни при каких обстоятельствах, – продолжал он, – не ставь хозяев салонов в известность, что они купили подделки. Как только они узнают об этом, тут же обратятся в полицию. А стоит Скотленд-Ярду вмешаться, как все пронырливые криминальные репортеры из ежедневных газет испортят нам тему. Тебя, Луис, я попрошу подойти к делу с другого конца. Не переживай, материал твой, какую бы информацию ни добыл Эдди. Одной подделки уже вполне достаточно. Попробуй выследить этого мерзавца Реналя. Выясни, в каком номере отеля он останавливался, сколько других людей его сопровождали, и так далее. Понятно?

Его тон не допускал возражений, и два журналиста в спешке покинули кабинет главного редактора.

Луис сунул сотруднику службы размещения пять фунтов за возможность ознакомиться с книгой регистрации постояльцев. Никакого Реналя среди гостей «Хилтона» на прошлой неделе не числилось. Он проверил список дважды. Единственной странностью, привлекшей его внимание, стала запись об Эрике Клэптоне. Луис указал на нее клерку.

– Да, я его помню. С ним еще была красивая девушка из Франции. По фамилии Рено или что-то в этом роде. Мне он запал в память, потому что к нему приехало такси, буквально набитое тяжеленными картинами. Зато и на чай давать он не скупился.

Луис записал номер апартаментов и спросил:

– Когда постояльцы расплачиваются чеками, вы ведете учет, каким банком обеспечен чек?

– Конечно.

Луис всучил ему еще две пятерки.

– Дадите мне адрес банка этого мистера Клэптона?

– Сразу не получится. Вы сможете вернуться через полчаса?

– Я позвоню вам из редакции.

И Луис вернулся к себе в кабинет, чтобы убить полчаса. Когда он позвонил, у сотрудника отеля имелась для него необходимая информация.

– Чековая книжка была выдана на фамилии Холлоуз и Кокс, а подписал его мистер Холлоуз.

Луис взял такси, чтобы поскорее добраться до банка.

Управляющий заявил:

– Боюсь, не в наших правилах давать адреса своих клиентов.

– Но эти клиенты вовлечены в крупное мошенничество, – попытался настаивать Луис. – Если вы не дадите мне адресов сейчас, очень скоро придется дать их полиции.

– Вот когда полиция затребует их, если затребует, она их получит при наличии соответствующего ордера.

– Скажите, вы чем-нибудь рискуете, если сами позвоните клиентам? Вернее, одному из них. И попросите разрешения дать о нем данные.

– Зачем мне это делать?

– А затем, что я могу вспомнить, как вы помогли мне, когда буду писать статью. Вам же не хочется, чтобы банк был выставлен в ней в дурном свете?

Управляющий всерьез задумался. Но минуту спустя снял трубку телефона и набрал номер. Луис сделал все, чтобы запомнить его.

– Никто не отвечает, – сказал менеджер.

Луис оставил его в покое и вышел на улицу. По телефону-автомату он связался с местным коммутатором по номеру, набранному управляющим, получил адрес. Пришлось снова брать такси.

На подъездной дорожке к дому стоял универсал, набитый багажом. Мистер Холлоуз с семьей только что вернулся после отпуска, проведенного в шотландском летнем лагере. Он едва принялся развязывать веревки, крепившие чемоданы к багажнику на крыше.

Его страшно обеспокоило известие, что кто-то открыл счет в банке, воспользовавшись его фамилией и именем. Нет, он понятия не имел о происшедшем. Да, он мог одолжить Луису свою фотографию, и очень кстати у него нашелся снимок, на котором он был запечатлен со своим другом мистером Коксом.

Луис вернулся в банк, чтобы показать фотографии.

– Ни один из этих двоих не является человеком, открывшим у нас счет, – уверенно заявил управляющий.

Теперь и банковский менеджер был встревожен до крайности. Он тоже уже позвонил мистеру Холлоузу, от чего его волнение только усилилось. Банкир даже не стал скрывать от Луиса тот факт, что на счет поступила очень крупная сумма, уже с него снятая. Она была обращена в ценные бумаги и хранилась в сейфовой ячейке.

Вместе с Луисом он спустился в бронированное хранилище и вскрыл ячейку, арендованную мистером Холлоузом. Она оказалась пуста.

Луис и менеджер переглянулись.

– Здесь след и обрывается, – констатировал журналист.

– Послушай, что пишут: «Ведущий британский эксперт в области изобразительного искусства мистер Джонатан Рэнд считает, что поддельные картины – дело рук самого выдающегося мастера фальсификаций нынешнего столетия». О ком это он, Митч? О тебе или обо мне?

Питер и Митч сидели в мастерской дома в Клэпэме и пили по второй, после завтрака, чашке кофе. Перед ними лежали экземпляры всех воскресных газет, и они читали про себя со смешанными чувствами трепета и ликования.

– Эти ловкие репортеры сработали чертовски быстро, согласен? – спросил Митч. – Узнали все про счет в банке, о сейфовой ячейке и успели взять интервью у бедняги Холлоуза.

– Верно, но как насчет такого пассажа: «Фальсификатор очень умело замел за собой следы, и в Скотленд-Ярде считают, что ему должен был помогать очень опытный преступник». Как мне кажется, «выдающийся мастер фальсификации» – это я, а ты – «опытный преступник». Митч отложил газету и подул на свой кофе, чтобы остудить его.

– Просто все оказалось слишком легко провернуть, а это мы и поставили своей задачей доказать.

– Вот еще хорошая цитата: «Мастерским ходом фальсификатора стали сертификаты подлинности и истории происхождения картин, что для произведения искусства является эквивалентом родословной и при нормальных обстоятельствах считается гарантией его аутентичности. Сертификаты выписаны на официальных бланках фирмы «Менье» – парижского художественного агентства – и снабжены печатями компании. Как бланки, так и печать были, по всей видимости, украдены». Мне нравится это определение – «мастерский ход».

Питер свернул газету и бросил ее через всю комнату.

Митч потянулся за гитарой Энн и принялся наигрывать ритм незамысловатого блюза.

– Надеюсь, Арнас сейчас тоже веселится. Ведь это он оплатил весь розыгрыш, – сказал Питер.

– Мне кажется, он так и не смог поверить, что нам это удастся.

– У меня сложилось такое же впечатление, – рассмеялся Питер.

Митч внезапно так резко положил гитару на место, что инструмент издал гулкий деревянный звук.

– Мы еще не сделали самой важной части работы. Давай приступим к этой стадии.

Питер поспешно допил кофе и поднялся. Оба надели пиджаки, попрощались с Энн и вышли наружу.

В дальнем конце улицы на углу стоял телефон-автомат. Они втиснулись в кабинку вдвоем.

– Меня кое-что тревожит, – сказал Питер, снимая трубку.

– Участие Скотленд-Ярда в расследовании?

– Именно.

– Мне это тоже причиняет беспокойство, – сказал Митч. – Они могли уже все подготовить, чтобы отследить наш второй звонок в воскресную газету. Им по силам проверить здесь все до последнего киоска, оцепить целый район, допросить всех, пока не установят людей, связанных с живописью.

– Так что нам делать?

– Мы неожиданно позвоним в другую газету. К этому моменту об истории уже известно им всем.

– Хорошо. – Питер пролистал справочник до буквы Р, под которой перечислялись номера редакций.

– В какую звонить?

Митч зажмурился и наугад ткнул пальцем в страницу. Питер набрал номер и попросил соединить его с одним из репортеров.

Когда журналист ответил, он спросил:

– Вы владеете стенографией?

Несколько недоуменный голос произнес:

– Конечно.

– Тогда записывайте. Моя фамилия Реналь. Я тот самый мастер фальсификации и готов рассказать, зачем пошел на подделку картин. Моей целью было показать всем пустоту и лицемерие коммерческих заправил лондонского рынка произведений искусства с их первостепенным вниманием к так называемым шедеврам и работам уже умерших живописцев. Десять лучших торговцев Лондона не умеют отличить подлинник от подделки, которую им подсовывают. Ими двигают только алчность и снобизм, а вовсе не любовь к искусству. Из-за них деньги, которые вкладываются в произведения живописи, направляются не туда, куда необходимо, и не доходят до современных художников, действительно в них нуждающихся.

– Нельзя ли помедленнее? – взмолился репортер.

Питер проигнорировал его реплику.

– Теперь я хочу предложить владельцам галерей вернуть им деньги за вычетом накладных расходов, составивших одну тысячу фунтов. Но мое условие таково: одну десятую суммы – то есть примерно пятьдесят тысяч фунтов – они выделят на приобретение здания в центре Лондона, где молодые и пока никому не известные художники смогут арендовать мастерские по доступным ценам. Торговцы будут обязаны собраться вместе и создать общий фонд для покупки такого здания и поддержания его в должном порядке. Второе условие: начатое полицией расследование должно быть прекращено. Ответ на свое предложение я ожидаю увидеть в публикациях вашей газеты.

– Вы сами тоже молодой художник? – быстро спросил журналист.

Только Питер уже повесил трубку.

– Ты напрочь забыл о своем французском акценте, – упрекнул его Митч.

– О, черт! – воскликнул Питер в сердцах.

Они вышли из будки и направились обратно к дому.

– А, впрочем, какая теперь на хрен разница? – сказал Митч. – Они все равно уже поняли, что французы тут ни при чем. Это сужает область поисков до пределов только лишь Соединенного Королевства. Так что плевать. Зачем расстраиваться?

Но Питер прикусил губу.

– Становится ясно, что мы теряем бдительность, вот зачем. Нам лучше проявлять осторожность. Не надо делить шкуру непойманного медведя.

– Неубитого.

– К дьяволу поговорки!

Они застали Энн игравшей на солнышке в саду с Вибеке.

– День такой погожий. Давайте отправимся на прогулку, – предложила она.

Питер посмотрел на Митча.

– Почему бы и нет?

Но в этот момент низкий голос с американским акцентом донесся с тротуара перед домом:

– Как поживают преуспевающие фальсификаторы?

Питер побледнел и повернулся, но сразу расслабился, увидев рослую фигуру и белозубую улыбку Арнаса. Под мышкой тот держал увесистый плоский сверток.

– Ты напугал меня до смерти, – сказал Питер.

Все еще улыбаясь, Арнас открыл чуть подгнившую деревянную калитку и вошел в сад.

– Проходи сразу в дом, – пригласил его Питер.

Трое мужчин поднялись в мастерскую. Когда они сели, Арнас взмахнул принесенной с собой газетой.

– Должен вас обоих поздравить, – сказал он. – Я бы и сам не справился с этим делом лучше. Утром я так смеялся в постели, что надорвал живот.

Митч приподнялся и сделал вид, что с беспокойством осматривает живот Арнаса.

– Но операция на животе, вижу, прошла успешно.

Питер рассмеялся.

– Завязывай с дурацкими шутками, Митч!

– Вы все провернули блестяще, – продолжал Арнас. – И подделки получились превосходными. На прошлой неделе я случайно увидел Ван Гога в «Клэйпоуле» и чуть сам не купил его.

– Надеюсь, для тебя не опасно появляться здесь? – задумчиво спросил Питер.

– Едва ли. К тому же визит был необходим, если я собираюсь получить прибыль от нашей сделки.

– Прибыль? Я думал, ты принял в ней участие из чистого удовольствия, чтобы позабавиться, – в голосе Митча прозвучали неприязненные нотки.

– И из-за этого тоже, разумеется. – Арнас снова улыбнулся. – Но главным образом мне хотелось посмотреть, насколько хороши в своем деле вы двое.

– К чему ты, черт побери, клонишь, Арнас? – Питер сразу почувствовал острый укол тревоги.

– Как я уже упомянул, хотелось бы получить прибыль со своей инвестиции в вас. А потому попрошу каждого выполнить еще по одной подделке. Уже для меня лично.

– Так дело не пойдет, Арнас, – сказал Питер. – Мы осуществили все в декларативных целях, а не для того, чтобы нажиться. И мы почти закончили. Никаких больше фальсификаций.

– Боюсь, у нас нет выбора, – неожиданно тихо произнес Митч.

Арнас одобрительно кивнул в его сторону. А потом сложил руки в почти просительном жесте.

– Послушайте, парни. Никакого риска нет. Никто не узнает о всего лишь двух новых подделках. Люди, которые их купят, никому не расскажут, как их обвели вокруг пальца, поскольку сами окажутся замешаны в не совсем благовидном деле, уже приобретая картины. И никто не будет знать, что подделки – ваша работа, за исключением меня самого.

– Я в этом не заинтересован, – отреагировал Питер.

Но Арнас тут же возразил:

– Но ведь Митч понял, почему вам все же придется взяться за мой заказ, верно, Митч?

– Да, скотина. Я все понял.

– Так вразуми Питера.

– Арнас крепко ухватил нас за яйца, Питер, – сказал Митч. – Он один может навести на нас с тобой полицию. Ему и потребуется только сделать анонимный звонок. А ведь мы еще не пришли к соглашению с владельцами галерей.

– И что с того? Если он настучит на нас, мы подставим его тоже, так?

– Нет, – ответил Митч. – Против него нет никаких улик. Он не участвовал в операции прямо. Его никто не видел, а вот я мелькал на глазах у слишком многих людей. Нас могут подвергнуть процедуре опознания, заставить отчитаться о своих перемещениях в определенный день, и одному богу известно, о чем еще. А он только лишь снабдил нас деньгами. Причем наличными, если ты забыл. Он сможет все отрицать.

Питер повернулся к Арнасу:

– Когда тебе нужны подделки?

– Вот слова разумного парня. Я хочу, чтобы вы их выполнили прямо сейчас. В моем присутствии.

В дверь заглянула Энн с ребенком на руках.

– Эй, так вы собираетесь на прогулку в парк или нет?

– Прости, милая, – ответил ей Питер. – Сейчас никак не сможем. У нас появились другие дела.

С непроницаемым выражением лица Энн спустилась вниз.

– Какие картины тебе требуются, Арнас? – спросил Митч.

Гость показал на прямоугольный сверток, который держал все это время в руках.

– Мне нужны две копии вот этого, – он подал сверток Митчу.

Митч снял бумажную обертку с оформленной в раму картины. Он смотрел на нее с нескрываемым удивлением. Потом разглядел подпись художника и присвистнул.

– Что б мне провалиться! – не сдержал возгласа он. – Откуда это у тебя?

Глава вторая

Саманта поигрывала своей фарфоровой кофейной чашкой и наблюдала, как лорд Кардуэлл с изяществом поглощает кусочек крекера, густо намазанный сыром стилтон с голубой плесенью. Помимо воли ей нравился этот человек: высокий, седовласый, с удлиненной формы носом и с морщинками, словно оставленными в уголках глаз улыбками. За ужином он то и дело задавал ей вполне разумные вопросы о сути работы актрисы и казался искренне заинтересованным, хотя порой и шокированным теми историями, которые она рассказывала в ответ.

Том сидел напротив нее. Джулиан расположился в дальнем конце стола. Они оставались вчетвером, если не считать дворецкого, и Саманта мельком подумала, где Сара и почему не приехала. Джулиан хранил по этому поводу молчание. Зато с огромным энтузиазмом рассказывал о приобретенной им картине. Его глаза просто сияли, а руки порхали в воздухе. Вероятно, именно эта картина и послужила причиной происшедшей с ним трансформации.

– Модильяни просто подарил свою работу! – говорил он. – Передал ее раввину в Ливорно. А когда тот удалился на покой в заброшенную итальянскую деревушку, то взял полотно с собой. Там оно и пробыло все это время. Провисело на стене простой крестьянской хижины.

– Вы уверены в ее подлинности? – спросила Саманта.

– Абсолютно. Узнаваема характерная манера класть мазки, картина подписана автором, а ее история доподлинно установлена. Невозможно требовать большего. Кроме того, по моей просьбе ее скоро осмотрит один из ведущих экспертов.

– Уж лучше бы ей оказаться подлинником, – вмешался лорд Кардуэлл. Он отправил последний кусочек крекера с сыром в рот и откинулся на высокую спинку кресла в столовой. Саманта наблюдала, как дворецкий беззвучно скользнул к хозяину и убрал его тарелку. – Картина обошлась нам в крупную сумму.

– Нам? – с любопытством переспросила Саманта.

– Мой уважаемый тесть профинансировал сделку, – поспешно пояснил Джулиан.

– Занятно. Одна из моих подруг тоже говорила о потерянной картине Модильяни, – сказала Саманта. Она наморщила лоб в усилии вернуть воспоминание – в последнее время память стала порой подводить ее. – Кажется, она что-то писала мне об этом. Ее зовут Ди Слейн.

– Должно быть, речь шла о другом произведении, – сказал Джулиан.

Лорд Кардуэлл потягивал кофе.

– А знаете, Джулиану ни за что не удалось бы добиться подобного успеха без моего своевременного и мудрого совета. Ты же не будешь возражать, Джулиан, если я расскажу, как все было?

По выражению лица Джулиана Саманта поняла, что он как раз возражал бы против этого, но Кардуэлл продолжал, не дождавшись его ответа:

– Он пришел ко мне просить денег на покупку картин. Я же заявил ему, что исповедую деловой подход ко всему, и если он хочет получить мои деньги, ему придется сначала показать, какую выгоду я смогу извлечь из своих инвестиций. Иди, сказал я ему, и сделай подлинное открытие. Тогда я, быть может, рискну вложить в него свои средства. И он сделал именно это.

Улыбка Джулиана, адресованная Саманте, как бы говорила: «Пусть старый дурень мелет языком и дальше».

– Как получилось, что вы стали крупным бизнесменом? – спросил Том.

Кардуэлл улыбнулся.

– Эта история восходит к эпохе моей бурной юности. К тому времени, когда мне исполнился двадцать один год, я уже попробовал почти все: совершил кругосветное путешествие, был изгнан из колледжа, участвовал в скачках и в гонках на аэропланах. Не говоря уже об обычных увлечениях молодости – вино, женщины, музыка.

Он ненадолго прервался, устремив невидящий взор внутрь своей кофейной чашки, а потом продолжил рассказ:

– Когда же мне стукнул двадцать один год, я унаследовал семейное состояние, а кроме того, женился. Не успел оглянуться, как у меня уже должен был появиться первый ребенок – не Сара, конечно. Она родилась значительно позже. И внезапно я осознал, что с баловством и забавами пора заканчивать, поскольку они не могут принести зрелому мужчине подлинного удовлетворения. Но в то же время у меня не было желания управлять имениями, как и работать в фирме под началом отца. И я явился со своими деньгами в Сити, где скоро обнаружил, насколько там мало людей, которые бы разбирались в финансовых вопросах лучше меня. Как раз в тот момент случился крупный обвал биржевых котировок, в мире ценных бумаг воцарился хаос. Биржевые дельцы находились в шоковом состоянии. Я же сумел скупить несколько компаний, на которые, насколько я мог судить, биржевой кризис не должен был сильно повлиять. И оказался прав. Когда мир вновь встал с головы на ноги, я оказался в четыре раза богаче, чем в начальный период. Разумеется, потом прогресс в моих делах стал более замедленным и постепенным.

Саманта кивнула. Она примерно догадывалась, как добился успеха хозяин дома.

– А сейчас вы довольны, что в свое время занялись бизнесом? – спросила она.

– Не могу с уверенностью ничего утверждать, – в голосе старика зазвучали печальные нотки. – Знаете, ведь когда-то я мечтал изменить весь мир подобно многим из вас – молодых людей. Я считал, что смогу с помощью своего богатства принести людям много добра. Но вот только так получается, что, как только погружаешься в мир бизнеса, где все время стоит вопрос о выживании, о способности удержать свои компании, удовлетворяя аппетиты владельцев акций, то незаметно теряешь интерес к великим прожектам и былым великодушным устремлениям.

Воцарилось молчание.

– И вообще, так ли плох этот мир, пока в нем есть мои прекрасные сигары? – закончил он с усталой улыбкой.

– А еще картины, подобные тем, что вы собрали, – вставила реплику Саманта.

– Вы покажете Сэмми и Тому свою коллекцию? – обратился к тестю Джулиан.

– Разумеется. – Пожилой аристократ поднялся из-за стола. – Воспользуюсь шансом похвалиться, пока вещи еще здесь.

Дворецкий услужливо отодвинул кресло Саманты, чтобы ей легче было встать. Она последовала за Кардуэллом сначала из столовой в холл, а потом по двум пролетам широкой лестницы на второй этаж.

На верхней площадке Кардуэлл приподнял большую китайскую вазу, из-под которой достал ключ. Саманта искоса бросила взгляд на Тома и заметила, как жадно он запоминает все детали – его глаза непрерывно блуждали по сторонам. Его особое внимание привлекло нечто, расположенное в нижней части дверного косяка.

Между тем Кардуэлл открыл массивную дверь и пригласил их войти. Картинная галерея занимала угловую комнату, служившую, вероятно, прежде гостиной, подумала Саманта. Стекла в окнах были укреплены вплавленной в них проволочной сеткой.

Кардуэлл получал явное удовольствие, проводя актрису мимо ряда полотен, кратко рассказывая историю приобретения каждого.

– Вы всегда были любителем живописи? – спросила она.

Он кивнул.

– Эту любовь прививает человеку классическое образование. Хотя оно многое обходит вниманием – например, искусство кинематографа.

Они остановились перед картиной Модильяни. На ней была изображена обнаженная женщина, преклонившая колени на полу. Очень реально написанная женщина, как показалось Саманте, с простоватым лицом, с неопрятно встрепанной прической, с угловато выпиравшими костями и с небезупречной кожей. Ей все это очень нравилось.

Кардуэлл оказался настолько обходительным, милым и полным своеобразного шарма человеком, что план ограбить его вызывал у нее теперь чувство вины. Но ведь он, так или иначе, собирался расстаться со своей коллекцией, а страховка покроет все возможные убытки. А кроме того, шериф Ноттингемский[19] тоже, возможно, обладал незаурядным обаянием.

Порой она задумывалась: уж не сошли ли они с Томом с ума? Быть может, Том заразил ее своим безумием как инфекцией, передававшейся через сексуальные контакты? Она подавила ухмылку. Боже, она не чувствовала такого прилива сил уже много лет.

На выходе из галереи она сказала:

– Не могу не выразить удивления вашей готовностью продать картины. Вы кажетесь настолько влюбленным в них.

Кардуэлл печально улыбнулся.

– Верно. Но против горькой необходимости нет иного средства. Приходится идти на жертвы.

– Мне понятны ваши чувства, – кивнула Саманта.

Глава третья

– Это на редкость дерьмовое решение с вашей стороны, Уиллоу, – сказал Чарльз Лампет.

Он посчитал употребление бранных слов в данный момент вполне оправданным. В понедельник утром он вернулся в свой кабинет после выходных дней, проведенных в загородном доме без телефона и без всяких забот, чтобы застать галерею в разгар неслыханного скандала.

Уиллоу стоял, вытянувшись в струнку, напротив письменного стола Лампета. Только что он достал из внутреннего кармана пиджака конверт и буквально уронил его на край стола.

– Мое заявление об уходе.

– В этом нет совершенно никакой необходимости, – решительно заявил Лампет. – Одураченными оказались все крупнейшие салоны Лондона. Господи! Да я сам видел картину и тоже повелся на обман.

– Репутации галереи может пойти на пользу моя добровольная отставка, – упорствовал Уиллоу.

– Нонсенс! А теперь считайте, что сделали благородный жест, но я вашего заявления не принял. И забудем об этом. Садитесь. Вот так, отлично! А теперь расскажите мне в точности о том, что произошло.

– Там есть все подробности, – сказал Уиллоу, указывая в сторону газет, лежавших на столе Лампета. – Статья о подделках во вчерашнем номере, а выдвинутые условия – в сегодняшнем.

Присев, он сразу закурил тонкую сигару.

– Расскажите своими словами.

– Это случилось, пока вы находились в Корнуолле. Мне позвонил этот тип по фамилии Реналь, сказав, что остановился в «Хилтоне». Сообщил о картине Писарро, которая могла бы нас заинтересовать. Я, разумеется, знал, что Писсаро у нас никогда прежде не продавался, и потому предложение показалось мне заманчивым. После обеда он привез картину.

– Но, как я думал, все холсты доставляла в галереи какая-то женщина, – вмешался Лампет.

– У нас получилось иначе. Он приехал сам.

– Занятно… Быть может, на то имелась особая причина? – задумчиво спросил как бы сам себя Лампет. – Но продолжайте, прошу вас.

– Что еще добавить? Вещь выглядела прекрасно. Типичный Писарро вплоть до подписи. И сертификат, заверенный «Менье». Я сразу оценил его в восемьдесят пять тысяч фунтов. Продавец просил всего шестьдесят девять. Как было не ухватиться за такую возможность? Он сказал, что представляет художественное агентство в Нанси, а потому недооценка им стоимости произведения выглядела естественной. Он просто не привык иметь дело с действительно великими картинами – подумал я. Через пару дней вернулись вы и одобрили приобретение, а мы выставили полотно в демонстрационном зале.

– Хвала всевышнему, мы не успели его продать, – с горячностью сказал Лампет. – Вы, конечно, уже убрали картину с глаз долой?

– Как только пришел на работу сегодня утром.

– А что с продолжением этой истории?

– Вы имеете в виду выкуп? Мы получили возможность вернуть большую часть потраченных денег. Это унизительно, но ничто в сравнении с позором оказаться в роли обманутых экспертов. А их идея с дешевыми мастерскими для молодых художников выглядит весьма похвальной инициативой.

– Какова ваша точка зрения? Что нам следует предпринять?

– Думаю, в качестве первого шага надо организовать встречу всех владельцев крупнейших галерей.

– Хорошо.

– Мы могли бы провести ее у нас?

– Не вижу, почему бы и нет. Только проделайте все как можно быстрее. Шумиха в прессе наносит большой урон.

– Она станет еще громче, прежде чем утихнуть. Полиция прибудет к нам позже утром.

– Тогда нам лучше успеть заняться работой до их приезда. – Лампет протянул руку, снял трубку телефона и сказал: – Принесите, пожалуйста, кофе, Мэвис, – потом расстегнул пуговицы пиджака и сунул в зубы сигару. – У нас все готово для выставки Модильяни?

– Да. Думаю, она пройдет с успехом.

– Что конкретно мы покажем?

– Три вещи лорда Кардуэлла, разумеется.

– Конечно! Причем их купят уже через несколько дней.

– Еще есть рисунки, которые я купил. Мы их с вами обсуждали. Они уже благополучно доставлены.

– Как насчет картин от других торговцев?

– Здесь у нас тоже полный порядок. Диксон одолжит нам два портрета, у Маги есть несколько скульптур. Кроме того, я заручился у «Десайдз» парой ню, выполненных карандашами и маслом.

– Какую комиссию потребовал Диксон?

– Он просил двадцать пять процентов, но я сбил его комиссионные до двадцати.

– Меня вообще удивляет, что он тратит на нас время, – проворчал Лампет. – Теперь нас будут считать лавчонкой в Челси, а не ведущей галереей Лондона.

Уиллоу улыбнулся.

– Не надо преувеличивать. Мы всегда удачно сотрудничали с ним.

– Это верно.

– Вы говорили, у вас есть на примете что-то еще.

– Ах, да! – Лампет посмотрел на часы. – Неизвестная работа. Мне придется отправиться и заняться ею тоже этим утром. Но любые дела подождут, пока я выпью свой кофе.

Такси медленно прокладывало себе путь через Вест-Энд в сторону Сити, а Лампет предавался размышлениям о неизвестном фальсификаторе. Этот человек был, безусловно, чокнутым, но руководствовался альтруистическими мотивами. Впрочем, легко быть филантропом за чужой счет.

Несомненно, разумнее всего было уступить его требованиям. Просто Лампет ненавидел, когда его шантажировали.

Кеб заехал под портик агентства, и Лампет вошел в здание. Секретарь помог ему снять плащ, который пришлось надеть из-за пронизывавшего ветра, обычного для начала сентября.

Липси встретил его в кабинете: привычный бокал хереса уже ждал на столе. Лампет поместил свое грузное тело в кресло и отпил крепленого вина, чтобы согреться.

– Итак, вы его раздобыли?

Липси кивнул. Он повернулся к стене и отодвинул в сторону секцию книжных полок, за которой скрывался сейф. Ключом, прикрепленным к брючному ремню тонкой цепочкой, он отпер стальную дверь.

– Хорошо, что мой сейф достаточно вместителен, – сказал он.

Вытянув обе руки, он достал оформленное в раму полотно размерами примерно четыре фута на три и поставил на стол, чтобы Лампет смог рассмотреть его, а сам встал позади, удерживая картину на месте.

Лампет с минуту вглядывался издали, потом отодвинул бокал, поднялся и подошел ближе. Достал из кармана увеличительное стекло и принялся изучать каждый мазок в отдельности. Снова сделав шаг назад, бросил еще один взгляд на картину.

– Сколько вам пришлось заплатить? – спросил он.

– Я раскошелился на пятьдесят тысяч фунтов.

– Хорошо. Она стоит вдвое дороже.

Липси переместил полотно на пол и смог снова сесть.

– Мне эта вещь кажется отвратительной, – сказал он.

– Я придерживаюсь того же мнения. Но она абсолютно уникальна. Это потрясающе. Нет сомнений, что это Модильяни, но никто и никогда прежде не видел его работ, выполненных в таком стиле.

– Рад, что вы удовлетворены, – сказал Липси. Его тон явно подразумевал желание перевести разговор на более деловые рельсы.

– Вы, должно быть, поручили это задание очень опытному человеку? – предположил Лампет.

– Лучшему из лучших, – Липси подавил усмешку. – Ему пришлось посетить Париж, Ливорно, Римини…

– И опередить мою племянницу в гонке.

– Не совсем так. На самом деле…

– Мне ни к чему знать все подробности, – отрезал Лампет. – Вы подготовили для меня счет? Я хотел бы расплатиться с вами незамедлительно.

– Разумеется. – Липси вышел в приемную и поговорил с секретарем. Вернулся он с листком в руке.

Лампет ознакомился со счетом. Помимо 50 тысяч, уплаченных за картину, с него причиталось еще 1 904 фунта. Он достал персональную чековую книжку и выписал чек на необходимую сумму.

– Вы сможете выделить бронированный грузовик для доставки?

– Непременно, – сказал Липси. – Эта услуга заранее включена в счет. Всем остальным вы остались довольны?

Лампет вырвал чек из книжки и протянул детективу.

– Доволен ли я? Думаю, что провернул очень выгодную сделку.

Новый зал закрыли для доступа публики, а в центре установили длинный стол для заседаний.

По всем четырем стенам были вывешены темные и мрачные пейзажи Викторианской эпохи. Они как нельзя лучше соответствовали безрадостному настроению собравшихся здесь мужчин.

Присутствовали представители еще девяти художественных галерей. Они заняли места за столом, а их помощники, советники и юристы разместились на стоявших вразброс стульях чуть в стороне. Во главе стола сидел Уиллоу с Лампетом по правую руку от себя. Дождь упрямо барабанил в стекла высоких и узких окон в одной из стен. В воздухе витал густой дым от сигар.

– Джентльмены, – начал Уиллоу, – мы потеряли крупные суммы и были выставлены в достаточно глупом виде. Урон, нанесенный репутации, непоправим, а потому цель нашего совещания – обсудить возможности возврата денег.

– Всегда опасно платить выкуп шантажистам, – высокий голос с шотландским акцентом принадлежал Рамзи Кроуфорту. Он оттянул свои подтяжки и посмотрел поверх оправы очков на Уиллоу. – Если мы пойдем на поводу у этих людей, то они – или же кто-то другой – могут попытаться повторить свой трюк.

Ему ответил мягким и ровным тоном Джон Диксон:

– Мне так не кажется, Рамзи. Мы теперь станем гораздо более осторожны и бдительны. Особенно в том, что касается сертификатов подлинности и описаний происхождения картин. Это мошенническая проделка, которую нельзя провернуть снова.

– Я согласен с Диксоном, – раздался третий голос. Уиллоу посмотрел в конец стола, где сидел Пол Робертс, самый старый из участников встречи, который говорил, не выпуская изо рта мундштука трубки. Он продолжил: – Не думаю, что фальсификатор хоть чем-то рискует. Судя по сообщениям в прессе, он так надежно замел за собой следы, что у полиции почти или вовсе нет надежды найти его, независимо от того, попросим мы прекратить расследование или нет. Если мы откажемся сотрудничать с ним, то злодей попросту присвоит себе полмиллиона фунтов.

Уиллоу кивнул. Робертс считался наиболее уважаемым торговцем живописью в Лондоне. Его мнение имело немалое значение.

– Джентльмены, – снова взял слово Уиллоу, – я позволил себе набросать примерный план действий на тот случай, если мы решим принять условия вымогателя. Чтобы все проделать в кратчайшие сроки, – он вынул из портфеля, стоявшего рядом с ним на полу, кипу картонных папок для бумаг, – я поручил нашему юристу, присутствующему здесь мистеру Дженкерсу, составить предварительные документы для создания трастового фонда.

Он взял себе верхнюю папку из стопки, а остальные передал вдоль стола всем участникам совещания.

– Вам будет, как я надеюсь, интересно ознакомиться с этим. Важнейший параграф вы найдете на третьей странице. Он гласит, что средства фонда не начнут расходоваться до тех пор, пока на его счета не поступят от мсье Реналя приблизительно пятьсот тысяч фунтов. По получении средств девяносто процентов из них будут переведены десяти галереям в качестве компенсации и в соответствии с заявленными суммами убытков от приобретения подделок. Полагаю, вы сочтете указанные здесь цифры соответствующими положению дел.

– Кто-то должен возглавить деятельность фонда, – заметил Кроуфорт.

– Я взял на себя смелость предпринять некоторые шаги и в этом направлении, – сказал Уиллоу. – Но, естественно, они нуждаются прежде всего в вашем одобрении. Могу сообщить, что директор художественного колледжа Западного Лондона мистер Ричард Пинкман дал согласие стать председателем фонда, если мы обратимся к нему с подобной просьбой. Как я считаю, вице-председателем должен стать один из нас. Вероятно, наиболее подходящая кандидатура – мистер Робертс.

– Каждый из нас, – продолжал Уиллоу, – подпишет формальный отказ от других претензий на денежную компенсацию, помимо той, что будет получена через трастовый фонд. И по общей договоренности мы обратимся в полицию, отзывая нашу жалобу на действия мсье Реналя и его сообщников.

Кроуфорт сказал:

– Я хочу, чтобы мой юридический советник изучил эти документы, прежде чем я что-либо подпишу.

– Разумеется, это ваше право, – кивнул Уиллоу.

Вмешался Робертс:

– Мне понятна осторожность, но все же нам всем хотелось бы покончить с этим делом как можно скорее. Не могли бы мы достичь принципиальной договоренности уже сегодня? Остальные формальности наши юристы завершат в течение ближайшего дня или двух, если только не возникнет непредвиденных препятствий.

– Отличная идея, – поддержал его Уиллоу. – Я предлагаю, чтобы работу адвокатов координировал мистер Дженкерс.

Дженкерс наклоном головы подтвердил свою готовность к работе.

– Можно считать, что мы принимаем предварительный проект? – Уиллоу оглядел присутствующих на предмет возможных возражений. Но никто не пожелал больше высказаться. – Очень хорошо. Тогда нам осталось только составить заявление для прессы. Вы готовы предоставить эту работу мне? – Он снова выждал, не последует ли других предложений. – Что ж, превосходно. В таком случае я распространю такое заявление без промедления. А теперь прошу прощения и передаю вас попечению мистера Лампета. Насколько я понимаю, он организовал все необходимое для чаепития.

Уиллоу поднялся и покинул зал. В своем кабинете он сразу же взялся за трубку телефона. Но не стал сразу набирать номер, а немного помедлил, украдкой улыбнувшись.

– Кажется, ты только что спас свою карьеру, Уиллоу, – тихо сказал он сам себе.

Уиллоу вошел в кабинет Лампета с номером вечерней газеты в руке.

– Как мне представляется, теперь все кончено, Лампет, – сказал он. – Дженкерс заявил репортерам, что все документы согласованы и подписаны.

Лампет посмотрел на часы.

– Самое время для порции джина, – сказал он. – Вам налить?

– Да, пожалуйста.

Лампет открыл дверцу буфета и налил джин в два стакана.

– Что касается завершения дела, то я в этом пока не уверен. Мы еще не вернули своих денег. – Он откупорил бутылочку с тоником и вылил по половине ее содержимого в каждый из стаканов.

– О, деньги мы получим. Мошенники едва ли затеяли бы такую сложную игру только ради того, чтобы причинить нам дополнительные неприятности. А кроме того, чем скорее они вернут нам деньги, тем раньше полиция прекратит расследование.

– Суть здесь не только в деньгах. – Лампет грузно опустился в кресло и сделал большой глоток из своего стакана. – Потребуются годы, чтобы мир художественных ценностей оправился от столь жестокого удара. Публика теперь считает, что мы все чуть ли не проходимцы, на самом деле неспособные отличить шедевра от открытки с приморского курорта.

– Должен заметить… э-э-э… – Уиллоу колебался.

– Что? Продолжайте.

– Просто меня не оставляет ощущение, что преступники своими действиями сумели подтвердить некий тезис, свою точку зрения. Не могу сформулировать, в чем именно она заключается. Но нечто весьма глубокое по своему смыслу.

– Напротив, здесь нет ни глубины, ни особой сложности для понимания. Они наглядно показали, что огромные деньги, которые расходуются на так называемые великие произведения искусства, скорее являются следствием снобизма, нежели реального понимания ценности и красоты работы художников. Мы с вами всегда это знали. Они доказали, что настоящий Писарро реально не стоит больше, чем мастерски выполненная копия. Что ж, правда ведь и то, что цены взвинчивают покупатели, а не продавцы.

Уиллоу улыбнулся и сделал вид, что смотрит в окно.

– Понятно, но и мы неплохо используем себе на пользу рост цен, имея свои проценты.

– А чего от нас еще можно ждать? Мы не заработаем себе на жизнь, торгуя картинами по пятьдесят фунтов штука.

– А вот «Вулворт»[20] зарабатывает.

– Да. Но посмотрите на отвратительное качество их товара. Нет, Уиллоу. Наш фальсификатор, быть может, и мыслит правильно, но ему не под силу ничего изменить. Нашему престижу будет нанесен урон, и, как предполагаю, достаточно серьезный, но уже вскоре все вернется на круги своя, придет в норму, потому что только так и должно быть.

– Не сомневаюсь в вашей правоте, – сказал Уиллоу. Он допил свой джин. – Внизу уже закрывают. Вы готовы идти?

– Да, – Лампет поднялся, и Уиллоу помог ему влезть в рукава плаща. – Между прочим, что пишут в газетах о полицейском расследовании?

– Полиция заявила, что в связи с отзывом жалобы у них не остается другого выхода, кроме как прекратить поиски преступников, оставив дело нераскрытым. Но в Скотленд-Ярде ясно дали понять: им все еще неймется добраться до этого мсье Реналя.

Лампет вышел из дверей кабинета, и Уиллоу последовал за ним.

– Не думаю, что мы теперь вообще когда-нибудь услышим о Ренале, – сказал Лампет. Двое мужчин затем молча спустились по лестнице и пересекли вестибюль опустевшей галереи. Лампет посмотрел сквозь стекло витрины. – Машина за мной еще не прибыла. А посмотрите, как льет на улице.

– Ничего, я не спеша доберусь до дома.

– Не стоит, подождите немного. Я вас подвезу. Нам все равно необходимо обсудить выставку Модильяни. У нас ведь не хватило на это времени.

Внезапно Уиллоу указал в дальний конец зала галереи.

– Смотрите, кто-то забыл у нас свои покупки, – сказал он.

Лампет пригляделся. В самом деле, в одном из углов под не слишком интересным рисунком, выполненным углем, лежали две бумажных сумки с эмблемой супермаркета «Сэйнсбери». Из одной торчала верхушка пачки стирального порошка. Уиллоу подошел ближе, чтобы изучить находку.

– Вероятно, – заметил он, – в наши дни следует опасаться бомб, оставленных в сумках. Как думаете, ИРА[21] могла избрать нас своей мишенью?

Лампет рассмеялся.

– Едва ли они упаковывают взрывчатку в пачки «Белоснежки».

Он тоже пересек зал и попытался приподнять одну из сумок. Размокшая бумага порвалась, и содержимое рассыпалось по полу. Уиллоу издал удивленный возглас и склонился ниже.

Под стиральным порошком и листовым салатом лежало нечто большое, завернутое в старую газету. Внутри свертка обнаружились целые кипы каких-то документов, отпечатанных на плотной бумаге. Уиллоу принялся перебирать их, внимательно вчитываясь в каждую.

– Это акции и облигации на предъявителя, – сказал он потом. – Векселя, где не хватает только подписи. Дарственные на право собственности, куда можно вписать любую фамилию. Я никогда в жизни не видел ценных бумаг на такую огромную сумму. Не говоря уже о наличных.

Лампет улыбнулся.

– Вот наш мошенник и расплатился, – констатировал он. – Теперь все действительно кончено. Наверное, нам стоит немедленно оповестить об этом прессу. – Он какое-то время молча разглядывал бумаги. – Полмиллиона фунтов, – произнес затем тихо. – Вы хоть понимаете, Уиллоу, что если бы сейчас подхватили все это и сбежали, то смогли бы прожить припеваючи остаток своих дней где-нибудь в Южной Америке?

Уиллоу только собрался что-то ответить, но в этот момент входная дверь открылась.

– Боюсь, галерея уже сегодня не работает! – выкрикнул ее хозяин.

– Я знаю, мистер Лампет, – отозвался вошедший. – Меня зовут Луис Брум. Мы с вами недавно встречались. Дело в том, что мне в редакцию позвонили и сообщили о возврате полумиллиона фунтов. Это так?

Лампет посмотрел на Уиллоу, и оба улыбнулись.

– Прощай, Южная Америка, – сказал Лампет.

А Уиллоу восхищенно помотал головой.

– Надо отдать должное нашему другу Реналю. Он предусмотрел все.

Глава четвертая

Джулиан медленно ехал через тихую деревню в Дорсете, осторожно ведя «Форд Кортину», взятый напрокат, по узкой улице. У него были только имя и приблизительный адрес. Гастон Мур, Крэмфорд, усадьба «Приют странника». «Приют странника»! Оставалось только ломать голову, почему один из ведущих в стране экспертов в области изобразительного искусства поселился на старости лет в доме с таким банальным названием. Вероятно, таково было его чувство юмора.

Впрочем, Мур и был личностью более чем эксцентричной. Он отказывался приезжать в Лондон, не имел телефона и никогда не отвечал на письма. А потому даже самые крупные воротилы художественного бизнеса, если им требовались его услуги, совершали утомительное путешествие в глухую деревеньку и стучались в дверь. И расплачиваться им приходилось только хрустящими банкнотами достоинством не больше фунта. Мур других не признавал. Банковского счета у него отродясь не водилось.

Почему в этих деревнях никогда не видно ни души? – подумал Джулиан. Но за следующим поворотом ему пришлось резко затормозить и остановиться. Дорогу пересекало стадо коров. Он заглушил двигатель и вышел из машины. Хотя бы у пастуха можно было узнать, верно ли он едет.

Он ожидал увидеть молодого деревенского парня, постриженного «под горшок» и жующего нечто вроде стебля хлебного колоска. Пастух действительно оказался очень молод, но носил модную стрижку, розовый свитер и пурпурного цвета брюки, заправленные в высокие резиновые сапоги.

– Вы разыскиваете тутошнего художника?

Северный акцент радовал ухо.

– Как вы догадались? – удивленно спросил Джулиан.

– А у нас тут почти што кажный чужак выспрашивает про него.

Пастух сделал указующий жест.

– Вертайтесь чуток назад, потом возьмите правее на дорогу у белого домика. А там и до евойного бунгалы рукой подать.

– Спасибо, – сказал Джулиан, сел в машину и задним ходом сдал до указанного ему беленного известью дома. Оттуда в самом деле начинался ухабистый проселок. По нему он ехал, пока не достиг широких ворот. «Приют странника» – было выведено выцветшими готическими буквами по облупившейся белой вывеске.

Джулиан похлопал себя по карману, чтобы убедиться, на месте ли толстая пачка фунтовых купюр. Потом взял с заднего сиденья очень тщательно упакованную картину и осторожно вместе с ней выбрался наружу. Открыл ворота и по короткой тропинке дошел до двери.

Жилище Мура состояло из двух старых, крытых соломой крестьянских домов, перестроенных в один. Крыша нависала низко, в крохотные окна были вставлены еще освинцованные стекла, раствор, крепивший камни стен, местами раскрошился. Едва ли все это заслуживало громкого названия «бунгало», подумал Джулиан.

На его стук через весьма продолжительное время отозвался сгорбленный старик с тростью. У него была густая шапка седых волос, очки с очень толстыми линзами и по-птичьи чуть подергивавшаяся голова.

– Мистер Мур? – спросил Джулиан.

– А что, если и так? – произнес мужчина с тем же йоркширским говором.

– Я – Джулиан Блэк, владелец «Черной галереи». Мне бы хотелось попросить вас установить подлинность одной картины.

– Деньги привез? – Мур все еще придерживал дверь ногой, словно готовый в любой момент захлопнуть ее.

– Привез.

– Тогда заходи. – И он провел визитера внутрь.

– Осторожней, береги голову! – предупредил хозяин без особой надобности, потому что рост Джулиана позволял ему не опасаться низких потолочных балок.

Основную часть одного из смежных коттеджей занимала гостиная. Она была буквально забита очень старой мебелью, среди которой новенький и очень дорогой телевизор торчал как воспаленный большой палец на руке. Здесь пахло кошками и лаком.

– Ну, давай поглядим, что там у тебя.

Джулиан принялся распаковывать картину, сняв кожаные ремни, потом листы полистирола и слой ваты.

– Не сомневаюсь, что это еще одна подделка, – сказал Мур. – В наши дни только и видишь сплошные фальшаки. Их развелось хоть пруд пруди. Смотрел по «ящику», как какой-то проныра пару недель назад поставил весь Лондон на уши. То-то я посмеялся.

Джулиан передал ему полотно.

– Думаю, вы обнаружите, что это подлинная вещь, – сказал он. – Мне лишь необходимо ваше мнение для окончательного подтверждения.

Мур взял картину, но сначала даже не взглянул на нее.

– Пойми простую штуку, – сказал он. – Я не могу доказать подлинность картины. Единственная возможность быть уверенным в этом – находиться рядом с художником, когда он пишет, от начала до конца работы, а потом забрать холст с собой и запереть в надежный сейф. Вот тогда не останется никаких сомнений. Я же способен только разоблачить подделку. Фальшивка может выдать себя множеством примет, и почти все они мне известны. Но даже если я не найду, к чему придраться, завтра к тебе может явиться сам автор и заявить, что никогда не писал ничего подобного, а крыть будет нечем. Это ясно?

– Безусловно, – ответил Джулиан.

Мур продолжал смотреть на него, держа картину перевернутой лицевой стороной у себя на коленях.

– Так вы начнете изучать полотно?

– Ты мне еще не заплатил.

– Простите. – Джулиан полез в карман за деньгами.

– Двести фунтов.

– Правильно.

Джулиан подал хозяину две толстые пачки купюр. Мур принялся пересчитывать деньги.

Наблюдая за ним, Джулиан подумал, как разумно старик выбрал способ жить на пенсии. Поселился один в мире и покое с гордым осознанием, что превосходно справился с делом, которое стало для него призванием. И легко отбросил все соблазны Лондона с его вечным снобизмом, бережно расходуя свое дарование, заставляя самых знатных принцев из мира торговли живописью совершать далекие паломничества к его дому, чтобы удостоиться аудиенции. Он же сохранил чувство собственного достоинства и независимость. Джулиан готов был ему позавидовать.

Мур закончил подсчет полученных денег и небрежно сунул их в один из ящиков стола. Наконец он взялся за осмотр картины.

– Что ж, если перед нами подделка, то дьявольски умелая, – мгновенно сказал он.

– Как вы смогли определить это столь быстро?

– Подпись такая, какой ей и положено быть – не слишком четко выведенная. Подобную ошибку совершают многие фальсификаторы. Они так точно воспроизводят подпись, что она начинает сразу же выдавать имитацию. А здесь мы видим свободное и текучее движение кисти. – Он внимательнее вгляделся в полотно. – Необычно. Мне нравится. Вы хотите, чтобы я провел химический анализ?

– Почему нет?

– Потому что на холсте останется след. Мне придется снять скребок. Конечно, это можно сделать в том месте, где холст обычно скрыт под рамой, но я все равно всегда спрашиваю разрешения у владельца.

– Выполняйте все, что необходимо.

Мур поднялся.

– Иди со мной, – и он провел Джулиана через коридор во второй коттедж. Запах лака усилился. – Здесь у меня лаборатория, – сказал Мур.

Это была квадратная комната с длинным деревянным верстаком. Окна оказались значительно шире, а стены выкрашены в белый цвет. Большой флуоресцентный светильник висел под потолком. На верстаке стояли несколько старых банок из-под красок, содержавших странные на первый взгляд жидкости.

Мур проворным движением вынул вставную челюсть и сунул ее в стакан из небьющегося стекла.

– Не могу с ней работать, – пояснил он свой необычный поступок.

Потом уселся за верстак и положил картину перед собой.

Начал снимать раму, вступив по ходу работы в разговор:

– Мне кажется, я что-то начал понимать о тебе, парень. Ты в известной степени похож на меня. Они не хотят принимать тебя в свой круг и считать ровней самим себе, верно?

Джулиан нахмурился, пораженный проницательностью старика.

– Да, похоже, так и есть.

– Знаешь, я ведь всегда знал о живописи гораздо больше, чем люди, на которых работал. Они использовали мои знания и опыт, но никогда по-настоящему не уважали меня. Вот почему я так неприязненно отношусь к ним сейчас. Мы уподобляемся дворецким – вот тебе хорошее сравнение. Большинство хороших дворецких лучше понимают вкус еды и вин, чем их хозяева. Но на них все равно смотрят свысока. Это называется классовыми различиями. Я потратил жизнь в попытках стать одним из них. Мне мнилось, что, став подлинным экспертом в изобразительном искусстве, я проложу себе путь в их круг, но горько ошибался. Такого пути не существует!

– А если пробиться в их среду посредством женитьбы?

– Видать, так поступил ты сам? Что ж, твое положение даже хуже моего. Ты не можешь легко отказаться от участия в этой безумной гонке. Мне, право, жаль тебя, сынок.

Боковая часть рамы была теперь снята, и Мур смог осторожно убрать стекло. С полки перед собой он взял острый ножик, похожий на скальпель. Еще раз внимательно вгляделся в полотно, чтобы затем деликатно провести лезвием буквально по миллиметру красочного слоя на краю холста.

– Ого! – издал он хриплый возглас.

– В чем дело?

– Когда умер Модильяни?

– В 1920 году.

– Вот оно как!

– Так в чем проблема?

– Краска мягковата, вот пока и все. Ничего еще не значит. Подожди.

С другой полки он снял сосуд с прозрачной жидкостью, налил немного в пробирку и опустил внутрь нож. Несколько минут ничего не происходило. Джулиану они показались вечностью. Потом краска на острие ножа начала растворяться и смешиваться с жидкостью.

Мур посмотрел на Джулиана.

– Вот теперь все ясно, – сказал он.

– Что вам удалось установить?

– Эта краска произведена всего месяца три назад, молодой человек. Вам подсунули фальшивку. Сколько вы за нее заплатили?

Джулиан не мог оторвать глаз от краски, постепенно полностью исчезавшей в жидкости.

– Я вложил в картину почти все, что имел, – тихо ответил он.

Джулиан ехал обратно в Лондон, испытывая легкое головокружение. Он не мог объяснить себе, как такое могло произойти. И пытался придумать выход из положения.

К Муру он отправился с единственной целью – придать дополнительной ценности картине. Это был неожиданный для него самого порыв: он и близко не допускал мысли, что подлинность вещи сомнительна. Теперь оставалось лишь сожалеть о том минутном и случайном импульсе. Но вопрос, который вертелся сейчас в его сознании, подобно тому, как игральная кость в руках завсегдатая казино, состоял в том, не лучше ли ему скрыть свое посещение Мура.

Он все еще мог вывесить холст в галерее. И никто не распознает подделки. Мур больше никогда не увидит картины, не узнает, что ее пустили в продажу.

Но что, если Мур однажды проговорится? Пусть даже через несколько лет упомянет невзначай о визите Джулиана. И тогда все узнают правду: Джулиан Блэк продал заведомо фальшивое произведение искусства. Его карьере придет бесславный конец.

Такой вариант представлялся маловероятным. Господи, да Муру и жить-то осталось всего ничего! Старику перевалило за семьдесят. Но кто мог предсказать, когда именно уйдет Мур в лучший мир?

Внезапно до Джулиана дошло, что он впервые в жизни всерьез задумался об убийстве. Он помотал головой, чтобы отбросить эту идею. Она выглядела абсурдной. Но на фоне такой крайней меры риск выставить картину уже не виделся столь очевидным. Джулиану уже нечего было терять. Без Модильяни его карьера не имела хоть какого-то шанса. Тесть денег больше не даст, а галерея, вероятно, потерпит финансовый крах.

Значит, решено. Он забудет о поездке к Муру. Картину же выставит на продажу.

Теперь важно было вести себя так, словно ничего не случилось. Его ждали к ужину в доме лорда Кардуэлла. Приедет Сара, собиравшаяся провести там ночь. Джулиан будет спать этой ночью в одной постели с женой. Что может выглядеть более естественным? И он свернул в сторону Уимблдона.

Когда он прибыл, на дорожке перед домом рядом с «Роллс-Ройсом» хозяина стоял знакомый темно-синий «Даймлер». Прежде чем войти, Джулиан переложил фальшивого Модильяни в багажник прокатного «Форда».

– Добрый вечер, Симс, – приветствовал он открывшего дверь дворецкого. – Уж не лимузин ли мистера Лампета я заметил у особняка?

– Именно так, сэр. Они все собрались сейчас в галерее.

Джулиан подал слуге свой короткий плащ и поднялся по лестнице. Из комнаты наверху доносился голос Сары.

Войдя в галерею, он застыл от неожиданности. Ее стены стали теперь совершенно голыми.

Кардуэлл воскликнул:

– Заходи, Джулиан, и присоединяйся к группе скорбящих по утрате. Чарльз, который сегодня тоже с нами, увез все мои картины, чтобы продать.

Джулиан подошел к ним, пожал руки мужчинам и поцеловал Сару.

– Для меня это своего рода шок, – признал он. – Комната выглядит совершенно опустевшей.

– Да, верное впечатление, – добродушно согласился Кардуэлл. – Зато мы сейчас закатим чертовски хороший ужин и забудем на хрен все свои печали. Извини за такое грубое выражение, Сара.

– Ты же знаешь, папа, что при мне тебе нет нужды особенно следить за своим языком, – отозвалась дочь.

– О, мой бог! – вдруг непроизвольно вырвалось восклицание у Джулиана, который смотрел на единственную картину, все еще висевшую на стене.

– В чем дело? – спросил Лампет. – У тебя такое лицо, словно тебе померещился призрак. А это всего лишь мое небольшое новое приобретение, которое я привез, чтобы показать вам. И потом, не хотелось пока оставлять галерею вообще без единого экспоната.

Джулиан отвернулся и подошел к окну. Мысли его окончательно смешались. Купленная Лампетом картина была точной копией его поддельного Модильяни.

Этот скот приобрел подлинник, а Джулиану подсунули фальшак. Он чуть не задохнулся от ненависти.

Но внезапно совершенно дикий, авантюрный план зародился у него в голове. Он резко развернулся от окна.

Они смотрели на него с выражением легкой озабоченности и любопытства на лицах.

Первым нарушил молчание Кардуэлл:

– Я только что рассказал Чарльзу, что ты, Джулиан, тоже недавно обзавелся новым Модильяни.

Джулиан выдавил из себя улыбку.

– Вот почему для меня это так странно. Картина – абсолютная копия моей.

– Господь всемогущий! Ты проверил вещь на подлинность? – спросил Лампет.

– Нет, – солгал Джулиан. – А вы?

– Боюсь, что тоже не проверял. Боже, я думал, что это полотно не может вызывать никаких сомнений.

– В таком случае один из вас купил фальшивку, – сказал Кардуэлл. – Такое ощущение, что в наши дни встречается больше подделок, чем подлинных шедевров. Лично мне остается надеяться, что настоящий Модильяни у Джулиана. Я ведь вложил в него свои деньги.

И он легкомысленно рассмеялся.

– Есть надежда, что обе вещи подлинные, – заметила Сара. – Многие живописцы повторялись в своем творчестве.

– Где вы взяли свое полотно? – обратился Джулиан к Лампету.

– Купил у одного человека, юноша, – последовал холодный ответ, и Джулиан понял, что вторгся на запретную территорию, нарушив профессиональную этику.

– Извините, – промямлил он.

В этот момент дворецкий дал звонок, приглашавший к ужину.

Саманта в этот вечер просто улетала куда-то. Том вручил ей свою забавную тонкую жестяную коробочку, и она приняла сразу шесть голубых таблеток. В голове воцарилась необычайная легкость, нервы трепетали, и она вся кипела от возбуждения.

Она устроилась на переднем сиденье фургона, зажатая между Томом и Глазастиком-Райтом. Том вел машину. Позади расположились еще двое мужчин.

– Помните, – сказал Том, – что если проделаем все тихо, то никого не потревожим. Но если нас кто-то все же попытается взять за задницу, направьте на него ствол и свяжите. Никакого насилия и кровопролития. А теперь всем молчать, мы прибыли на место.

Он заглушил двигатель и позволил фургону проехать еще несколько ярдов по инерции. Остановился он прямо перед воротами усадьбы лорда Кардуэлла. Том через плечо бросил сидевшим сзади мужчинам:

– Ждите сигнала.

Потом они втроем выбрались наружу. Маски из чулок заранее были натянуты вокруг лбов, чтобы мгновенно скрыть лица, если кто-то из обитателей дома их заметит.

Бесшумно и крайне осторожно прошли по подъездной дорожке. Том остановился у небольшого лючка в нижней части стены и прошептал Райту:

– Это сигнализация против несанкционированного проникновения.

Райт наклонился и поддел крышку люка каким-то инструментом. Легко открыв ее, он направил внутрь луч своего тонкого фонарика.

– Пара пустяков, – заключил он.

Саманта с любопытством наблюдала, как Райт стал перебирать своими затянутыми в перчатки руками хитросплетение проводов. Он сразу же обратил внимание на два белых проводка.

Из портативного чемоданчика Райт достал отрезок медной проволоки с зубчатыми зажимами на обоих концах. Белые провода выходили из одной стенки люка и скрывались в противоположной. Он подсоединил свою проволоку зажимами к клеммам с той стороны, что находилась чуть дальше от дома, а потом отсоединил белые проводки с другой стороны. И встал во весь рост.

– Прямая линия к местному логову копов, – прошептал он. – Но теперь я закоротил ее.

Втроем они приблизились к угловой стене особняка. Райт осветил фонариком оконную раму.

– То, что доктор прописал, – прошептал он, порылся в чемоданчике и достал стеклорез.

Легкими движениями он вырезал сначала только три стороны прямоугольника в стекле рядом с защелкой внутри дома. Затем в его руках появился моток изоляционной ленты. Зубами оторвал от нее кусок. Один конец ленты намотал на свой большой палец, а другой плотно прилепил к стеклу. Вырезал четвертую сторону прямоугольника и беззвучно вынул кусок стекла, прикрепленный к клейкой ленте, осторожно положив его в траву.

Том просунул руку в образовавшееся отверстие и нажал на шпингалет. Распахнул окно настежь и забрался в дом.

Райт взял Саманту за руку и подвел ее к парадной двери. Буквально через секунду она мягко открылась изнутри, и на пороге возникла фигура Тома.

Трое пересекли вестибюль и поднялись по лестнице. При входе в галерею Том тронул Райта за рукав, указав на что-то в нижней части косяка.

Райт поставил на пол чемоданчик и открыл его. Вынув инфракрасную лампу, он включил ее и направил луч на крошечный фотоэлектрический элемент, заглубленный в поверхность дерева. Свободной рукой достал штатив, подвел его под лампу и отрегулировал высоту. Лампа теперь стояла на прочной опоре. Райт выпрямился.

Том достал из-под вазы ключ и отпер дверь галереи.

Джулиан лежал без сна, слушая размеренное дыхание Сары. После ужина они все-таки решили остаться на ночь в доме лорда Кардуэлла. Сара уже давно крепко спала. Он посмотрел на светящиеся стрелки наручных часов. Половина третьего ночи.

Настало время действовать. Он откинул простынку и медленно сел в постели, свесив ноги с ее края. В желудке возникло ощущение, словно кто-то связал внутренности в плотный узел.

План был предельно прост. Он спустится в галерею, заберет оттуда Модильяни Лампета и отнесет в багажник своего «Форда». Затем повесит в галерее фальшивку и спокойно вернется в постель.

Лампет ни о чем и никогда не догадается. Картины выглядели почти абсолютно одинаковыми. Когда Лампет обнаружит, что его полотно поддельное, то неизбежно решит, что подлинник с самого начала принадлежал Джулиану.

Надев халат и сунув ноги в мягкие тапочки, которыми его снабдил Симс, он открыл дверь спальни.

Красться по дому посреди ночи казалось легко только в теории. Нельзя же предусмотреть, что кому-то еще взбредет в голову делать то же самое. Но теперь опасности мерещились на каждом шагу. А вдруг одному из стариков захочется в туалет? Что, если обо что-нибудь споткнешься?

Пробираясь на цыпочках через лестничную клетку, Джулиан размышлял, как будет выкручиваться, если неожиданно с кем-нибудь встретится. Ему захотелось сравнить Модильяни Лампета со своей картиной – вполне правдоподобное объяснение.

Добравшись до двери галереи, он застыл на месте. Дверь оказалась открыта.

Джулиан нахмурился. Кардуэлл неизменно запирал комнату. Вот и минувшим вечером все гости видели, как хозяин провернул ключ в замке и спрятал его в укромном месте.

Значит, посреди ночи в галерею проник кто-то другой.

До него донесся сдавленный шепот:

– Проклятье!

Послышался и другой голос:

– Похоже, что чертову коллекцию успели увезти именно вчера днем.

Джулиан напрягал в темноте зрение. Голоса могли принадлежать только грабителям. Но они остались в дураках: картин уже не было на месте.

Раздался скрип половицы, и он вжался в стену позади массивных дедовских часов. Из двери галереи показались три фигуры. Один из троих нес картину.

Они уносили с собой подлинник Модильяни!

Джулиан уже набрал в легкие воздуха, чтобы громко закричать, но в этот момент одна из фигур попала в луч лунного света, падавший через окно. И он узнал знаменитое на весь мир лицо Саманты Уинакр. От изумления у него перехватило горло. Стало уже не до криков.

Как могла здесь оказаться Сэмми? Неужели… Выходит, она напросилась сюда на ужин, чтобы изучить обстановку! Но что общего у нее с шайкой грабителей? Джулиан помотал головой. Едва ли это было важно. Вот только его собственный план теперь полностью провалился.

Джулиан лихорадочно размышлял, как справиться с новыми и совершенно неожиданными обстоятельствами. Отпала необходимость задерживать воров на месте преступления – ему было прекрасно известно, куда отправится похищенный Модильяни. Но все же от первоначальных намерений невольно приходилось отказаться.

А потом он вдруг начал в темноте во весь рот улыбаться. Ничего страшного не случилось, понял он. Наоборот, ему очень помогли.

Легкий порыв прохладного сквозняка подсказал, что грабители уже открыли входную дверь. Он дал им минуту, чтобы убраться подальше.

Бедняжка Сэмми, подумал Джулиан.

Тихо спустился вниз и вышел наружу через незапертую дверь. Столь же бесшумно открыл багажник «Форда Кортины» и достал фальшивого Модильяни.

Повернувшись к дому, заметил прямоугольник стекла, вырезанный из окна столовой. Так преступники проникли внутрь, причем и окно тоже за собой не прикрыли.

Он захлопнул багажник своей машины и вернулся, бросив дверь в том же положении, в каком ее оставили грабители. Поднялся в галерею и повесил поддельного Модильяни туда, где только что находился подлинник.

Затем отправился в спальню и лег в постель.

Проснулся Джулиан очень рано, хотя спал всего лишь пару часов. Быстро принял душ, оделся и направился в кухню. Симс был уже там, наскоро поедая свой завтрак, пока повариха готовила утренние блюда для хозяина дома и его гостей.

– Не беспокойтесь обо мне, – сказал Джулиан, заметив, что Симс сразу же поднялся с места. – Мне нужно скоро уезжать, и я просто хотел угоститься кофе, если позволите. Кухарка займется остальными.

Симс нацепил на вилку кусок яичницы, бекона и колбасы, одним движением очистив свою тарелку.

– По опыту знаю, мистер Блэк, стоит одному гостю пробудиться чуть свет, другие не заставят себя долго ждать, – возразил он. – Мне лучше пойти и накрыть на стол.

Джулиан сел и принялся за кофе, когда дворецкий удалился. Но уже минуту спустя донесся его удивленный крик. Джулиан догадывался, что так и произойдет.

Симс почти бегом вернулся в кухню.

– Думаю, в доме побывали грабители, сэр, – доложил он.

Джулиан изобразил изумление.

– Что?! – воскликнул он, вскочив из-за стола.

– В стекле окна столовой вырезали дыру, и окно сейчас открыто. Я еще раньше заметил, что не заперта входная дверь, но подумал на кухарку. Она часто забывает захлопнуть ее, когда приходит на работу. Дверь галереи тоже стоит нараспашку, но картина мистера Лампета на месте.

– Дайте мне взглянуть на окно, – сказал Джулиан.

Симс последовал за ним через холл в столовую.

Джулиан некоторое время рассматривал отверстие.

– Могу предположить, что грабители явились за картинами, но их постигло разочарование. А Модильяни они посчитали ничего не стоящим. Полотно написано необычно, и они, возможно, даже не определили автора. Прежде всего, Симс, необходимо позвонить в полицию, разбудить лорда Кардуэлла, а потом начать проверять дом, все ли вещи целы.

– Хорошо, сэр.

Джулиан посмотрел на часы.

– С одной стороны, я чувствую, что мне было бы полезно задержаться здесь, но с другой – у меня назначена очень важная встреча. Думаю, придется поехать. Если судить на первый взгляд, то ничто не украдено. Миссис Блэк передайте, что позже я ей позвоню.

Симс кивнул в ответ, и Джулиан поспешил прочь из особняка.

В столь ранний час ему удалось пересечь Лондон достаточно быстро. Погода стояла ветреная, но сухая, и дороги не были скользкими от влаги. Джулиан не сомневался, что Сэмми и ее сообщники, среди которых явно присутствовал и тот возлюбленный, с кем он успел познакомиться, сохранят картину у себя, по крайней мере, на сегодня.

Джулиан остановился перед домом в Ислинтоне и выскочил из машины, оставив ключ в замке зажигания. Новый план строился на слишком многих шатких догадках и предположениях, но молодого человека снедало жгучее нетерпение.

Он громко стукнул в дверь подвесным молоточком и подождал. Когда прошло две минуты, но никто не отозвался, он постучал снова с еще большей силой.

В конце концов дверь открыла Саманта. В ее глазах читался плохо скрытый страх.

– Слава богу, вы дома, – сказал Джулиан и протиснулся мимо нее в прихожую.

В противоположном конце холла уже маячила фигура Тома, который успел только обмотать вокруг пояса полотенце.

– Что, черт возьми, ты себе позволяешь? Врываешься в чужой…

– Помолчите, – резко оборвал его Джулиан. – И не лучше ли нам продолжить разговор внизу?

Том и Саманта переглянулись. Саманта едва заметно кивнула, и Том открыл дверь, которая вела на цокольный этаж. Джулиан спустился первым.

Он сел на диван и заявил:

– Я хочу, чтобы мне вернули мою картину.

– Понятия не имею, о чем вы…

– Прекратите, Сэмми, – снова бесцеремонно перебил Джулиан. – Мне все известно. Прошлой ночью вы тайно проникли в дом лорда Кардуэлла, чтобы похитить его картины. Но их уже не оказалось на месте, и тогда вы украли единственную, еще остававшуюся на стене. К несчастью, она принадлежала не ему, а мне. Если вы вернете полотно, обещаю не обращаться в полицию.

Саманта молча поднялась, подошла к стенному шкафу, открыла дверь, достала картину и протянула ее Джулиану.

Он всмотрелся в ее лицо. Оно выглядело совершенно изможденным, щеки запали, а глаза расширились, но причиной тому не был страх или тревога. Вместо прически на голове беспорядочными лохмами лежали волосы. Потом он забрал у нее картину.

Джулиан одновременно ощутил и слабость, и огромное облегчение.

Том с Самантой больше не разговаривал. Он просидел в кресле три или четыре часа подряд, выкуривая одну сигарету за другой и глядя в пустоту. Она принесла ему чашку сваренного Анитой кофе, но он к нему даже не притронулся, оставив остывать на низком журнальном столике.

Саманта попыталась снова заговорить с ним:

– Том, в чем причина такой уж большой трагедии? Нас не поймают. Он обещал не подавать заявления в полицию. Мы ничего не потеряли. Все это было забавой от начала и до конца, верно?

Ответа не последовало.

Саманта откинула голову на спинку дивана и закрыла глаза. Она была совершенно опустошена и утомлена той нервной усталостью, которая даже не позволяет расслабиться. Ей хотелось еще таблеток, но их запас иссяк. Том мог бы отправиться на улицу и добыть еще, если бы только вышел из своего транса.

Во входную дверь снова постучали. Только теперь Том пошевелился. Он посмотрел в сторону двери затравленным взглядом. Саманта слышала шаги Аниты в прихожей. Затем приглушенные голоса.

Внезапно сразу несколько пар ног затопали по ступенькам вниз. Том поднялся.

Трое мужчин не удостоили Саманту даже взглядом.

Двое из них отличались мощным телосложением, но двигались с легкостью и изяществом спортсменов. Третий казался на их фоне коротышкой, носившим пальто с бархатным воротником.

Но именно низкорослый заговорил первым:

– Ты подвел босса, Том. Он недоволен, и это еще мягко сказано. Хочет поговорить с тобой.

Том двигался стремительно, но двое здоровяков опередили его. Когда он метнулся к двери, один выставил ногу, а второй толкнул Тома в спину, чтобы он, споткнувшись, опрокинулся на пол.

Потом они подняли его, держа за одну руку каждый. На лице коротышки появилось выражение, похожее на нечто сравнимое с сексуальным удовлетворением. Он несколько раз ударил Тома в живот обоими кулаками поочередно и продолжал избиение до тех пор, когда Том обмяк всем телом и с закрытыми глазами повис на руках у атлетов.

Саманта широко открыла рот, но поняла, что не способна даже закричать.

Низкорослый громила стал наносить Тому пощечины, заставив открыть глаза. Потом все четверо покинули гостиную.

Саманта слышала, как захлопнулась входная дверь. Зазвонил телефон. Она механическим движением сняла трубку и вслушалась.

– О, это ты, Джо! – сказала она. – Какое счастье, что ты позвонил!

И разразилась неудержимыми рыданиями.

Во второй раз за два дня Джулиан постучал в дверь «Приюта странника». Открыв ее, Мур не смог скрыть изумления.

– Теперь я точно привез оригинал, – заявил Джулиан с порога.

Мур улыбнулся.

– Надеюсь, что так, – сказал он. – Заходи, мой юный друг.

Они без всякой преамбулы проследовали сразу в лабораторию.

– Давай холст сюда.

Джулиан передал ему картину.

– Мне в результате все-таки повезло.

– Держу пари, ты удачливый малый. Но лучше тебе не делиться со мной подробностями. – Мур извлек вставную челюсть и снял с картины часть рамы. – Выглядит в точности как вчерашняя.

– Вчерашняя была копией.

– А тебе все-таки необходимо подтверждение подлинности от Гастона Мура, – с этими словами хозяин дома кончиком ножа снял едва заметное количество краски с полотна. Налил в пробирку все той же жидкости и опустил в нее нож.

Потом они стали в молчании ждать результата.

– Похоже, на этот раз все в порядке, – не выдержал Джулиан две минуты спустя.

– Не торопи события.

Они подождали еще немного.

– О, нет! – выкрикнул затем Джулиан.

Краска начала растворяться в жидкости, как случилось и вчера.

– Еще одно разочарование. Прости, приятель. Снова облом.

Джулиан в ярости грохнул кулаком по верстаку.

– Но как это возможно? – злобно прошипел он. – Я ничего не понимаю!

Мур вставил зубы на место.

– Послушай меня, дружище. Подделка – всегда подделка. Но никому и в голову не взбредет копировать фальшак. А тут явно были сделаны две копии. Как я догадываюсь, где-то должен существовать и оригинал. Быть может, тебе все же удастся найти его? Ты сумеешь предпринять еще попытку?

Джулиан стоял прямо и совершенно неподвижно. Все эмоции словно стерло с его лица. Он выглядел побежденным, но старался принять удар с достоинством. Результаты сражения больше не имели значения, стоило ему сообразить, как именно ему нанесли поражение.

– Я в точности знаю, где находится оригинал, – сказал он. – Вот только сделать что-то уже не в моих силах.

Глава пятая

Ди лежала на матерчатом диване совершенно нагая, когда Майк вошел в их квартиру с видом на Риджентс-парк и сбросил с себя плащ.

– Это очень сексуально, – заметила она.

– Брось. Всего лишь модный плащ, – ответил он.

– Вы страдаете неизлечимым нарциссизмом, Майк Арнас, – рассмеялась Ди. – Я имела в виду картину.

Так и оставив плащ валяться на ковре, он подошел и сел на пол рядом с ней. Оба стали любоваться полотном, висевшим на стене.

Женщины, изображенные на нем, были безошибочно женщинами Модильяни: удлиненные узкие лица, характерные носы, непроницаемые выражения глаз. Но этим сходство с другими работами мастера и исчерпывалось.

Фигуры были будто свалены в груду, в которой смешались разные лица, торсы, конечности, а на заднем плане в таком же хаотичном беспорядке виднелись вещи: какие-то полотенца, цветы, столы. В известной степени полотно выглядело похожим на то, чем прославился позже Пикассо, но Модильяни сохранил свой секрет до последних дней жизни. Поразительнее всего оказалась цветовая гамма, подобранная тоже совершенно не в привычном стиле итальянского живописца. Ее можно было бы определить как психоделическую. Он использовал ярко-розовую краску, оранжевую, пурпурную, зеленую, причем в чистом виде, смело и без примесей – то есть опять-таки опередив свое время. Причем цвет никак не соответствовал естественной окраске изображаемого: нога могла быть зеленой, яблоко синим, а волосы одной из женщин бирюзовыми.

– Меня подобные вещи не возбуждают, – изрек через какое-то время Майк. – По крайней мере, не так сильно, как вот это, – и, отвернувшись от картины, он положил голову на обнаженное бедро Ди.

Она взъерошила пальцами его прическу.

– Ты много думаешь о том, что произошло, Майк?

– Не-а.

– А я вот думаю. И чем чаще думаю, тем больше считаю нас с тобой самой ужасающей, отвратительной, но блистательной парой мошенников. Посмотри, что мы ухитрились заиметь. Великолепное произведение искусства досталось нам практически даром. Я собрала материал для диссертации. Плюс каждый из нас получил по пятьдесят тысяч фунтов.

Она хихикнула.

Майк закрыл глаза.

– В самом деле, все очень здорово, милая, – сказал он.

Ди тоже закрыла глаза, и они оба стали вспоминать уютный бар на окраине маленькой итальянской деревушки.

Ди вошла в бар первой и испытала легкий шок, заметив, что низкорослый темноволосый щеголь, которого они утром отправили по ложному следу, уже находился в зале.

Майк, как всегда, соображал быстрее. Он чуть слышно шепнул ей на ухо:

– Если я вдруг исчезну, постарайся занять его разговором.

Ди мгновенно оправилась от изумления и подошла к столику нового знакомого.

– Странно, что вы здесь задержались, – сказала она как можно более дружелюбным тоном.

– Я тоже, признаться, удивлен. – Мужчина поднялся им навстречу. – Не желаете присоединиться ко мне?

Теперь они сидели за столиком втроем.

– Что будете пить? – спросил мужчина.

– Думаю, теперь моя очередь, – вмешался Майк и повернулся к стойке бара. – Два виски и пиво, пожалуйста.

– Между прочим, меня зовут Липси.

– Я Майкл Арнас, а это – Ди Слейн.

– Рад нашему формальному знакомству. – В глазах Липси мелькнули странные огоньки при упоминании фамилии Арнас.

В это время в бар вошел молодой мужчина и сразу посмотрел в сторону их столика. После небольшого замешательства он сказал:

– Я заметил английские номера на машине у бара. Позволите подсесть к вам?

Когда опять последовала церемония взаимных представлений, вновь прибывший назвал себя:

– Я Джулиан Блэк. Как необычно встретить стольких англичан сразу в столь небольшом и уединенном месте!

Липси улыбнулся:

– Двое моих друзей разыскивают тут некий потерянный шедевр живописи, – со снисходительной интонацией произнес он.

– Значит, вы – Ди Слейн, – сказал Блэк, обращаясь к девушке. – Я веду поиски той же картины.

У Майка лопнуло терпение, и он вмешался в разговор:

– Уважаемый мистер Липси тоже здесь из-за картины, хотя он единственный, кто не хочет в этом признаться. – Липси открыл рот, чтобы возразить, но Майк не дал ему такой возможности. – Однако вы оба опоздали. Картина уже у меня. Лежит в багажнике моей машины. Не желаете ли взглянуть на нее?

Не дожидаясь ответа, он встал из-за стола и вышел из бара. Ди с трудом скрыла, насколько его слова ошеломили ее, но вспомнила полученные инструкции.

– Вот так дела! – воскликнул Липси.

– Но скажите же мне одно, – недоуменно спросила Ди. – Я лишь по чистой случайности напала на след этой картины. Каким же образом узнали о ней вы оба?

– Буду с вами честен до конца, – ответил Блэк. – Вы отправили открытку нашей общей знакомой Сэмми Уинакр, и я видел ее. Как раз сейчас я собираюсь открыть собственную художественную галерею, а потому не смог справиться с искушением попытаться отыскать шедевр.

Ди повернулась к Липси.

– Тогда, стало быть, это вас отправил на поиски мой дядюшка?

– Уверяю вас, – возразил тот, – что вы ошибаетесь. Я всего лишь по воле случая встретил в Париже одного старика, рассказавшего мне о картине. Думаю, вам тоже поведал о ней именно он.

Из глубины дома донесся зов, и бармен пошел узнать, что могло понадобиться его жене.

Ди мучительно гадала, чем сейчас был занят Майк и каков его план, но старалась не дать разговору за столом угаснуть.

– Но старик отправил меня всего лишь в Ливорно, – сказала она после продолжительной паузы.

– Меня тоже, – кивнул Липси. – А потому все, что мне оставалось делать потом, это следовать за вами в надежде опередить в последний момент. Но, как видно, я все же опоздал.

– Воистину.

На пороге открывшейся двери стоял Майк. Ди снова оказалась повергнута в полнейшее недоумение, увидев, что он вернулся, держа под мышкой картину.

Он водрузил полотно на стол.

– Вот этот холст, джентльмены, – сказал Майк. – Тот потерянный шедевр, за которым вы проделали столь долгий путь.

Все присутствующие в немом изумлении разглядывали картину.

Молчание нарушил Липси:

– И как вы планируете поступить, мистер Арнас?

– Я продам картину одному из вас, – ответил Майк. – А поскольку вы едва не увели ее у меня из-под носа, то вам будет сделано более чем выгодное предложение.

– Продолжайте, – попросил Блэк.

– Проблема в том, что картину необходимо еще скрытно вывезти из страны. Власти Италии не разрешают несанкционированный экспорт художественных ценностей, а если мы за таким разрешением обратимся, столь ценную вещь попытаются у нас конфисковать. Я берусь доставить картину в Лондон. Это будет означать с моей стороны нарушение законов сразу двух государств, поскольку ввоз в Великобританию тоже окажется нелегальным. Чтобы иметь потом на руках хоть какой-то оправдательный документ, я попрошу того из вас, кто предложит большую сумму, выдать расписку, что деньги были уплачены мне в погашение карточного долга.

– А почему бы вам не продать картину прямо здесь? – спросил Блэк.

– Цены на произведения искусства в Лондоне намного выше, – с широкой улыбкой объяснил Майк и снял полотно со стола. – Мой телефон вы найдете в любом справочнике. До встречи в Лондоне, джентльмены.

Когда синий «Мерседес» отъехал от бара и направился в сторону Римини, Ди спросила:

– Как, черт возьми, тебе удалось это провернуть?

– Я просто зашел в дом с черного хода и поговорил с женой хозяина, – рассказал Майк. – Прямо спросил ее, не здесь ли жил в свое время Даниелли, и она ответила утвердительно. Тогда я поинтересовался, не оставил ли он каких-нибудь картин, и жена показала мне эту. «За сколько вы готовы продать ее?» – спросил я. Именно в тот момент она позвала мужа, чтобы посоветоваться с ним. Он запросил примерный эквивалент ста фунтов.

– Бог ты мой! – воскликнула Ди.

– Не тревожься за мое материальное положение, – усмехнулся Майк. – Я сбил цену до восьмидесяти.

Ди открыла глаза.

– А все дальнейшее оказалось легко, – произнесла она. – Никаких проблем на таможнях. Фальсификаторы быстро изготовили для нас две точные копии картины, а Липси и Блэк оба выложили по пятьдесят тысяч фунтов. Якобы задолжав нам за игорным столом. Причем меня нисколько не грызет совесть по поводу обмана этих скользких типов. Они бы поступили с нами точно так же, не раздумывая. Особенно это касается Липси. Я все еще убеждена: его нанял мой дядя Чарльз.

– М-м-м, – Майк наслаждался ароматом духов Ди. – Занималась сегодня диссертацией?

– Нет. И знаешь, не думаю, что вообще когда-нибудь напишу ее.

Он поднял голову, чтобы удивленно посмотреть на Ди.

– Но почему?

– После всего, что произошло, остальное кажется таким мелочным.

– Тогда чем же ты собираешься заниматься?

– Кажется, ты как-то предлагал мне работу.

– А ты отказалась.

– Теперь ситуация изменилась. Я доказала, что ничем не хуже тебя. И мы с тобой отличная пара: как в бизнесе, так и в постели.

– Не настал ли подходящий для меня момент вновь сделать тебе предложение руки и сердца?

– Нет. Но ты можешь прямо сейчас сделать для меня кое-что другое.

– Знаю. – Он встал на колени и поцеловал ее в живот, нежно коснувшись языком ее кожи.

– Но послушай, есть кое-что, чего я так и не поняла!

– Господи! Ты не можешь ненадолго отключить голову и сосредоточиться на сексе?

– Не сразу. Дело вот в чем. Ты профинансировал трюк тех фальсификаторов, верно? Ашера и Митчелла.

– Да.

– Когда?

– Во время поездки из Парижа в Лондон.

– И ты изначально хотел поставить их в положение, чтобы им пришлось потом изготовить для нас две копии Модильяни?

– Все так. Поцелуй меня.

– Минуточку. – Она мягко заставила его оторвать губы от своей груди. – Но в Лондоне ты же еще не мог даже знать, что я напала на след картины.

– Опять в точку.

– Так зачем же ты загодя готовил ловушку для фальсификаторов?

– Скажем так: я очень верил в твои способности, детка.

И в комнате воцарилось молчание, пока за окнами на город опускался вечер.

Бумажные деньги

Предисловие автора

Эта книга была написана в 1976 году непосредственно перед «Игольным ушком»[22], и я считаю ее лучшим из моих романов, не снискавших особого успеха. Он был опубликован под псевдонимом Закари Стоун, как и «Скандал с Модильяни», поскольку эти две вещи схожи между собой: в них нет какого-то одного главного героя, а выведены несколько групп персонажей, чьи истории переплетаются между собой и заканчиваются общей кульминацией.

Причем в «Бумажных деньгах» связи действующих лиц между собой значительно менее легковесны, поскольку в книге я пытался показать, насколько тесно коррупция сблизила между собой преступный мир, высшие финансовые круги и журналистов. Поэтому концовка гораздо серьезнее, чем в «Скандале с Модильяни», – если разобраться, она почти трагична. Однако более поучительны различия и сходства между «Бумажными деньгами» и «Игольным ушком». (Читатели, которые желают только съесть торт, не интересуясь рецептом его приготовления, могут сразу переходить к первой главе.) Сюжет «Бумажных денег» – самый умный из всех, придуманных мной, а тот факт, что книга плохо продавалась, привил мне убеждение: слишком умные сюжеты больше нравятся авторам, нежели читателям. Ведь сюжет «Игольного ушка», в сущности, предельно прост. При желании его можно целиком изложить в трех абзацах, что я и сделал, когда только задумал роман. В «Игольном ушке» всего три или четыре основных персонажа, в то время как в «Бумажных деньгах» их десятки. Но при всей сложности фабулы и при большом числе действующих лиц «Бумажные деньги» вполовину короче «Игольного ушка». Как писатель, я неизменно должен был бороться с чрезмерной краткостью повествования, и роман «Бумажные деньги» наглядно покажет вам мое поражение в этой борьбе. Множественность персонажей поневоле вынуждала меня рисовать их портреты скупыми, пусть и смелыми мазками, а потому книге недостает ощущения глубокого проникновения писателя в личные жизни героев, чего ждет аудитория от подлинного шедевра беллетристики.

Одной из сильных сторон романа можно считать его структурное построение. Действие происходит в течение всего лишь одного дня в редакции лондонской вечерней газеты (я сам работал в таком издании в 1973-м и в 1974 годах), а каждая часть представляет собой хронику одного часа этого дня, в трех или четырех эпизодах описывая одновременно то, что происходит в отделе новостей, и реальные события, которые газета освещает (или же упускает из вида). В основу «Игольного ушка» я положил даже более жесткую структуру, хотя, насколько мне известно, никто не обратил на нее ни малейшего внимания. В той книге шесть частей. В каждой части шесть глав (за исключением последней, в которой их семь). Первая глава каждой части посвящена шпиону, вторая – тем, кто на него охотится, и так продолжается поочередно до шестой главы, где обязательно показываются международные и военные последствия описанного ранее. Читатели подобных тонкостей не замечают – да им это и ни к чему, верно? – но я все же подозреваю, что регулярность построения и даже, если угодно, симметрия важна для того, чтобы они считали книгу хорошо написанной.

Еще одна черта, сближающая «Бумажные деньги» и «Игольное ушко», – это присутствие мелких, как бы случайных, но ярко описанных фигур заднего плана: проституток, воров, слабоумных детей, женщин из семей рабочих и одиноких стариков. В более поздних произведениях я стал обходиться без них, считая, что они только отвлекают читательское внимание от главных героев. Но меня и сейчас порой посещает мысль, не перехитрил ли я здесь сам себя, слишком далеко зайдя в своих умствованиях.

Ныне я уже далеко не так непоколебимо уверен, как был в 1976 году, что нити, связывающие преступников, финансовых воротил и журналистов, настолько уж прочны. Но, по моему мнению, книга остается глубоко правдивой в другом. Это подробная картина Лондона, каким я знал его в семидесятые годы, с его полисменами и мошенниками, с банкирами и девочками по вызову, с репортерами и политиками, с магазинами и трущобами, с его улицами и главной рекой. Я любил тот город, и надеюсь, что вы его полюбите тоже.

Кен Фоллетт, 1987 г.

Шесть часов утра

Глава первая

Это была самая счастливая ночь в жизни Тима Фицпитерсона.

Именно об этом он подумал в тот момент, когда открыл глаза и увидел в постели рядом с собой девушку, которая все еще оставалась погружена в крепкий сон. Он не двигался, опасаясь разбудить, но смотрел на нее, смотрел почти украдкой в холодном свете наступавшего лондонского утра. Она спала, вытянувшись на спине, в полной расслабленности, свойственной обычно детям. Тиму это напомнило его Эйдриенн, когда она была еще маленькой. Но он сразу же отогнал непрошеное воспоминание.

У рыжеволосой девушки, лежавшей рядом, прическа напоминала небольшую шапочку, из-под которой торчали миниатюрные ушки. Все ее черты выглядели уменьшенными: нос, подбородок, скулы, ровные и белые зубки. Один раз в темноте той ночи он накрыл ее лицо своей широкой неуклюжей ладонью, мягко прижав пальцы к углублениям глазниц, к ее щекам, заставив приоткрыть нежные губы, словно мог кожей ощутить ее красоту, как ощущают жар от огня.

Ее левая рука безжизненно лежала поверх одеяла, чуть откинутого, обнажившего узкие хрупкие плечи и одну не слишком выпуклую грудь, сосок которой во сне обмяк.

Они были совсем рядом, но почти не касались друг друга, хотя он даже чувствовал тепло, исходившее от ее бедра. Он отвел взгляд, упершись им в потолок, и на мгновение позволил чистой радости от совершенного прелюбодеяния наполнить все свое существо подобием нового физического удовлетворения. Потом поднялся с кровати.

Он встал рядом с постелью и еще раз посмотрел на нее. Ее сон ничто не потревожило. Яркий утренний свет не сделал ее внешность менее привлекательной. Она оставалась очень хорошенькой, несмотря на спутавшиеся волосы и не слишком опрятно размазанные остатки того, что вечером было тщательно наложенным макияжем. Зато дневное освещение не проявило милосердия к нему самому, как знал Тим Фицпитерсон. Поэтому он и постарался не разбудить ее: хотел взглянуть на себя в зеркало, прежде чем она увидит его.

Все еще нагишом он прошлепал по тускло-зеленому ковровому покрытию гостиной в ванную. На несколько мгновений он словно увидел комнату впервые, и она показалась ему безнадежно унылой. Софа была обита в тон полу еще более тусклой зеленой тканью, а на ней лежали выцветшие подушки в цветочек. Простой деревянный письменный стол, какой можно увидеть в миллионах офисов, старенький черно-белый телевизор, шкафчик с выдвижными ящиками для хранения папок и прочих бумаг, книжная полка с учебниками по юриспруденции и экономике да несколько выпусков «Хэнсарда»[23]. А ведь он когда-то считал, что очень круто иметь собственное временное пристанище в Лондоне.

В ванной висело зеркало в полный рост, купленное не Тимом, а его женой еще до тех дней, когда она полностью и окончательно рассталась с городской жизнью. Он смотрелся в него, пока ванна наполнялась водой, гадая, что было такого особенного в теле мужчины среднего возраста, вызвавшего у красивой девушки – лет, вероятно, двадцати пяти – необузданный порыв похоти. Он выглядел здоровым, но далеко не в форме: в том смысле этого определения, когда оно употребляется для описания людей, которые регулярно занимаются физическими упражнениями и посещают спортзалы. При невысоком росте и плотном телосложении, его еще полнили небольшие излишки жира, особенно на груди, на талии и на ягодицах. Впрочем, он обладал вполне нормальным телом для мужчины сорока одного года от роду, но в то же время едва ли мог так уж сильно возбудить даже самую охочую до секса молодую женщину.

Зеркало скоро совершенно запотело, и Тим лег в ванну. Он удобно пристроил голову и закрыл глаза. До него только сейчас дошло, что спал он менее двух часов, но чувствовал себя при этом вполне отдохнувшим и полным сил. Его воспитание всегда заставляло верить, что боли и дискомфорт в организме, и даже реальные недуги становились последствиями нехватки сна, танцев до глубокой ночи, измен жене и горячительных напитков. Все эти грехи в совокупности неизбежно должны были навлечь на него гнев божий.

Но нет: плодом неправедного образа жизни становилось одно лишь ничем не замутненное наслаждение им. Он принялся лениво намыливаться. Все началось во время одного из этих ужасающих званых ужинов: грейпфрутовые коктейли, пережаренные бифштексы и десерты с сюрпризами, никаких сюрпризов не содержавшие, для трехсот членов совершенно бесполезной организации. Речь Тима стала еще одной презентацией текущей правительственной стратегии, преподнесенной достаточно эмоционально, чтобы вызвать симпатии аудитории. Потом он согласился отправиться куда-то еще, чтобы выпить с одним из своих коллег – блестящим молодым экономистом – и двумя другими гостями приема, представлявшими для него лишь незначительный интерес.

Они оказались в шикарном ночном клубе, который при других обстоятельствах оказался бы Тиму не по карману, но за вход заплатил кто-то другой. Попав внутрь, он начал предаваться удовольствиям до такой степени, что купил бутылку шампанского, сняв деньги с кредитной карточки. Их группа разрасталась. К ним присоединился один из руководителей кинокомпании, о ком Тим что-то слышал прежде, драматург, совершенно ему незнакомый, экономист левацких взглядов, пожимавший всем руки с насмешливой улыбкой и избегавший разговоров на профессиональные темы. И, конечно, девушки.

Шампанское и шоу со стриптизом слегка возбудили его. В прежние времена именно в такой момент он бы утащил Джулию домой и занялся бы с ней грубым сексом – ей это нравилось, если не повторялось слишком часто. Но теперь она больше совсем не появлялась в городе, а он не посещал ночных клубов. Как правило.

Девушек никто не потрудился даже представить. Тим завел разговор с той из них, что сидела ближе всех к нему, плоскогрудой и рыжеволосой, в длинном платье неопределенного бледного цвета. Она выглядела как фотомодель, хотя назвалась актрисой. Он ожидал, что ему она покажется скучной, и это чувство будет взаимным. Но вдруг совершенно неожиданно понял: сегодняшний вечер получит необычное продолжение – она явно считала его потрясающе интересной личностью.

Они так погрузились в беседу, что совершенно отделились от остальных своих собутыльников, пока кто-то не предложил переместиться в другой клуб. Тим немедленно заявил, что уезжает домой, но рыжеволосая девушка вцепилась ему в руку и попросила остаться, а Тим, проявивший галантность к красивой женщине впервые за последние двадцать лет, согласился продолжить веселье.

Выбираясь из ванны, он мог только гадать, о чем же они разговаривали так долго. Работа младшим министром, иначе выражаясь, парламентским секретарем министерства энергетики, едва ли давала темы для легкой болтовни за коктейлем на вечеринке. То, что не было технически слишком сложным, неизменно оказывалось не подлежащим разглашению. Возможно, они обсуждали политические вопросы. Он, должно быть, рассказывал ей уморительные анекдоты о крупных партийных деятелях тем мрачным и серьезным тоном, который служил ему единственным и основным приемом проявления чувства юмора. Так? Но он ничего не помнил. Припоминалась только ее манера сидеть, чтобы каждая часть тела казалась стремящейся находиться как можно ближе к нему: голова, плечи, колени, голени. Ее поза одновременно была вызывающе интимной и дразнящей.

Тим стер слой испарений с зеркальца для бритья и в задумчивости потер подбородок, оценивая себя. У него были очень темные волосы, и вздумай он отпустить бороду, она отросла бы густой и окладистой. В остальном же лицо выглядело, мягко выражаясь, вполне заурядным. Далеко не волевые черты. Острый нос с двумя чуть заметными отметинами по обе стороны переносицы, оставленными очками за тридцать пять лет. Рот не то чтобы маловат, но какой-то унылый, уши слишком крупные, высокий и открытый лоб интеллектуала. Этому лицу недоставало отчетливо различимого характера. Оно принадлежало человеку, приученному скрывать свои истинные мысли, а не выражать эмоции открыто.

Он включил электробритву и даже скорчил недовольную гримасу, когда в зеркале отразилась целиком его левая щека. Ведь он не был даже достаточно уродлив. Он слышал, что некоторые девушки западали на очень некрасивых мужчин. Ему не подворачивалось возможности проверить эту теорию на практике, потому что Тим Фицпитерсон, увы, не попадал даже в такую сомнительную категорию дамских любимцев.

Но не пришло ли время снова задуматься, в какую категорию он все же вписывается? Второй клуб, куда они направились, принадлежал к числу тех, куда он по собственной воле не зашел бы никогда. Во-первых, он не любил музыку в принципе, но даже если бы и был меломаном, ему едва ли пришлись по вкусу грохочущие оглушительные ритмы, в которых тонули любые разговоры посетителей «Черной дыры». Тем не менее он танцевал под этот рев из динамиков, проделывал дергающиеся, откровенно сексуальные движения, казавшиеся единственно уместными в таком злачном заведении. К своему удивлению, он даже получал удовольствие и отнюдь не выглядел белой вороной. На него не бросали украдкой странных взглядов другие клиенты, чего он поначалу опасался. Впрочем, многие здесь оказались примерно его ровесниками.

Диск-жокей – бородатый молодой человек в футболке с совершенно неуместной надписью «Гарвардская школа бизнеса» – позволил себе в виде каприза поставить пластинку с медленной балладой в исполнении американки, судя по голосу, явно страдавшей сильной простудой. Они как раз стояли посреди небольшой танцплощадки. Девушка прижалась к нему и завела руки за его плечи. Тогда он понял, что у нее на уме, и пришлось решать, разделяет ли он ее серьезные намерения. Он чувствовал, как ее горячее, гибкое тело прилипло к нему так же плотно, как влажное банное полотенце, а потому решение далось без труда и быстро. Он склонился (она была немного ниже ростом) и промурлыкал ей на ухо:

– Поедем и выпьем чего-нибудь в моей квартире.

В такси он поцеловал ее. Вот чего он уж точно не делал много лет! Поцелуй получился таким сладким и сочным, какие снятся только во снах, и он стал гладить ее груди, восхитительно маленькие, но крепкие, под покровом свободного платья, после чего они с трудом дотерпели до приезда к нему домой.

Об обещанном напитке оба начисто забыли. «Мы оказались в постели меньше чем за минуту», – самодовольно подумал Тим. Закончив бриться, стал искать одеколон. В шкафчике на стене давно стоял почти забытый пузырек.

Тим вернулся в спальню. Она все еще спала. Он нашел свой халат, сигареты и уселся на стул с высокой спинкой рядом с окном. «Я проявил себя чертовски хорошо в сексе», – подумал он, хотя знал, что занимается самообманом: хороша и активна в постели была только она. Умела поистине творчески заниматься любовью. Лишь по ее инициативе они проделывали штуки, которых Тим так и не осмелился предложить попробовать Джулии даже после пятнадцати лет супружества.

Кстати, о Джулии… Никем не видимый, он смотрел в окно второго этажа через узкую улицу на викторианское здание школы из красного кирпича с ее тесной спортивной площадкой, расчерченной почти полностью стертыми желтыми линиями разметки для разных игр с мячом через сетку. Его чувства к Джулии ничуть не изменились. Если он любил ее прежде, то любил и сейчас. Эта девушка – нечто совсем другое. Но разве не эти же слова непрестанно твердили себе многочисленные дураки, ввязываясь в серьезные амурные интрижки?

Не надо торопить события, решил он. Быть может, для этой девушки все станет не более чем приключением на одну ночь? Он не мог заранее знать, захочет ли она снова с ним встретиться. И все же ему хотелось определиться с собственными целями, прежде чем поинтересоваться ее намерениями: работа в правительстве приучила его основательно готовиться к каждой встрече и беседе.

Он даже сформулировал четкую схему подхода к сложным вопросам. Прежде всего следовало понять, чем он рисковал.

И снова возникал образ Джулии. Пухленькой, умной, всем довольной. Ее жизненные горизонты и кругозор делались все уже с каждым прошедшим годом материнства. А ведь было время, когда он жил исключительно ради нее. Покупал одежду, которая ей нравилась, читал романы, потому что она увлекалась изящной словесностью, и успехи в политике только больше радовали его самого, поскольку делали счастливее и ее тоже. Но центр тяжести его жизни с некоторых пор сместился. Джулия теперь всерьез тревожилась только по пустякам. Она захотела жить в Гэмпшире, а ему было все равно. Там она и поселилась. Ей нравилось, когда он носил клетчатые пиджаки, но стиль Вестминстера требовал более строгих костюмов, и он отдавал предпочтение одежде в темных тонах – серой или синей в тонкую полоску.

Когда он анализировал свои нынешние чувства, то обнаруживал, что с Джулией его почти ничто не связывает. Возможно, некоторые нежные воспоминания, ностальгическая картинка, как она танцует джайв в расклешенной юбке с развевающимся «конским хвостиком» волос за спиной. Была ли то любовь или нечто другое? Он не знал и не мог сам разрешить своих сомнений.

Их дочурки? Вот это уже важнее. Кэти, Пенни и Эйдриенн. Впрочем, из них только Кэти была достаточно взрослой, чтобы суметь все осмыслить и хоть что-то понять в вопросах любви и супружеской жизни. Девочки не часто видели его, но он придерживался мнения, что немного отцовской любви вполне достаточно и уж точно лучше, чем безотцовщина. Здесь никаких внутренних дебатов и копаний в себе не допускалось: его убежденность была непоколебима.

Но необходимо помнить и о профессиональной карьере. Развод, наверное, не мог никак повредить парламентскому секретарю, но стал бы сокрушительным ударом для более высокопоставленного политика. В стране никогда еще не было разведенного премьер-министра. А Тим Фицпитерсон стремился им однажды стать.

Выходит, потерять он рисковал очень многое. Если разобраться – все, чем дорожил в жизни. Он оторвал взгляд от окна и посмотрел в сторону постели. Девушка перевернулась на бок спиной к нему. Она правильно делала, что стриглась коротко – так она умело подчеркивала тонкую изящную шейку, красивые и хрупкие плечи. Ее спина переходила в осиную талию, а остальное сейчас скрывалось под смятой простыней и одеялом. На ее коже оставался заметен легкий загар.

Приобрести он мог тоже немало. Слово «радость», почти напрочь отсутствовавшее в лексиконе Тима, пришло на ум сейчас. Если ему доводилось испытывать чувство такой бурной радости прежде, то он уже не помнил, когда это с ним случилось в последний раз. Удовлетворение? О да. Его давал разумно и аргументированно написанный доклад, победа в каждой из бесчисленных мелких битв в парламентских комитетах и в палате общин, хорошая и умная книга, вкусное и качественное вино. Но вот эта почти дикарская алхимия радости и наслаждения, пережитая с девушкой, стала чем-то совершенно новым.

Таким образом, имелись свои доводы «за» и «против». Схема велела теперь все положить на разные чаши весов и посмотреть, что перетянет. Но на этот раз схема отказывалась срабатывать. У некоторых знакомых Тима, по их признанию, она не срабатывала никогда и не могла сработать. Быть может, они правы? Ошибочно пытаться подсчитывать аргументы «за» и «против», как подсчитываешь деньги в бумажнике. При этом ему странным образом вспомнилась фраза из лекции по философии в колледже: «ложное обаяние словоупотребления, обманывающее наш ум». Подмена смысла, попытка сочетать не поддающееся сочетанию. Что длиннее: самолет или одноактная пьеса? Что для меня предпочтительнее: удовлетворение или радость? Мыслительный процесс становился невнятным и вязким. В недовольстве собой он громко фыркнул и сразу метнул взгляд в сторону постели – не потревожил ли ее. Но она продолжала спать. Хорошо.

На улице в ста ярдах от его дома у тротуара остановился серый «Роллс-Ройс». Из лимузина никто не вышел. Тим присмотрелся пристальнее и заметил, как человек за рулем развернул перед собой газету. Чей-то частный шофер, заехавший за хозяином в половине седьмого? Или в автомобиле привезли бизнесмена, только что прилетевшего в страну, но прибывшего на встречу слишком рано? Тим не мог с такой дистанции различить номерной знак. Но ему бросилось в глаза, что водитель обладал крупным телосложением. Настолько крупным, что делал интерьер большой машины тесным, как салон «мини».

Тим заставил свои мысли вернуться к стоявшей перед ним дилемме. Как мы поступаем в политике, размышлял он, когда приходится делать выбор между двумя противоречащими друг другу решениями? Ответ не заставил себя ждать. Мы избираем тот образ действий, который реально или хотя бы с большой вероятностью помогает снять оба вопроса одновременно. Параллель представлялась наглядной. Он по-прежнему останется женатым на Джулии и заведет роман с этой девушкой. Подобный выход представлялся ему шагом человека, умеющего оперировать политическими категориями, и он был крайне доволен собой.

Тим прикурил еще сигарету и задумался о будущем. Занятие оказалось приятным. Они проведут много столь же горячих ночей в этой квартирке, а в выходные можно иногда отправиться в небольшой сельский отель. Вероятно (а почему нет?) удастся на пару недель выбраться под жаркое солнце какого-нибудь уединенного пляжа в Северной Африке или в Вест-Индии[24]. Она наверняка будет выглядеть сногсшибательно в бикини.

Все остальные надежды блекли на фоне этих. Соблазнительно было бы теперь посчитать всю свою прежнюю жизнь впустую растраченным временем, но он знал, что это нелепая мысль. Нет, ни одно усилие не пропало зря. Просто он уподобился тому, кто потратил молодость, упорно работая над делением огромных чисел друг на друга, но так и не узнал о существовании дифференциального исчисления.

Тим решил поговорить с ней о проблеме и найденном им решении. Она заявит, что подобное невозможно, а он объяснит, в какой степени наделен особым талантом придумывать вполне жизнеспособные компромиссы.

Как ему лучше начать? «Милая, я хочу, чтобы у нас это было снова и повторялось часто». Звучит неплохо. Что она скажет в ответ? «Я тоже». Или: «Позвони мне вот по этому номеру». Или: «Прости, Тимми, но я из тех девушек, которые не остаются с мужчиной больше чем на одну ночь».

Нет, такого не случится. Это невозможно. Прошедшая ночь принесла ей удовольствие тоже. Он стал для нее особенным. Так она и выразилась сама.

Он поднялся и затушил сигарету. «Я сейчас подойду к постели, – думал он, – осторожно откину покрывало и немного полюбуюсь ее наготой. Потом лягу рядом, поцелую животик, бедра, грудь, а когда она проснется, снова займусь с ней любовью».

Он на секунду отвел взгляд от кровати и посмотрел в окно, наслаждаясь каждой секундой предвкушения. «Роллс» все еще стоял на улице, похожий на серого слизняка в сточной канаве. По непонятной причине он вызывал у Тима смутное беспокойство. Но он отбросил все посторонние мысли и направился к постели, чтобы разбудить девушку.

Глава вторая

Хотя Феликс Ласки был очень богат, наличных денег он имел совсем немного. Его состояние было обращено в ценные бумаги, земельные участки, здания, а порой и в более причудливые формы инвестиций. Он, например, мог владеть половиной прав на киносценарий или третью патента на изобретение машинки, позволяющей мгновенно изготавливать хрустящий картофель. Газетчики любили писать, что, если бы всю его собственность обратить в наличные, он стал бы обладателем многих миллионов фунтов, а Ласки не меньше любил отвечать репортерам: конвертировать его богатства в обычные деньги представлялось делом почти невозможным.

От вокзала Ватерлоо до Сити он шел пешком, поскольку считал именно леность мужчин в его возрасте причиной сердечных приступов. Подобная забота о здоровье была с его стороны чудачеством, поскольку на всей Квадратной Миле[25] едва ли нашелся бы более физически крепкий пятидесятилетний мужчина. Чуть ниже шести футов ростом, с грудью, напоминавшей корму боевого корабля, – такому человеку проблемы с сердцем грозили не больше, чем молодому бычку.

Пересекая мост Блэкфрайерс под яркими лучами утреннего солнца, он со стороны выглядел фигурой поистине внушительной. Прежде всего он был очень дорого одет – от голубой шелковой рубашки до сработанных на заказ по специальной мерке ботинок. Даже на фоне высоких стандартов Сити он считался денди и щеголем. А все потому, что мужчины в деревне, где родился Ласки, поголовно ходили в грубых хлопчатобумажных рабочих комбинезонах и в тряпичных кепках. Качественный костюм служил теперь ему счастливым напоминанием о том, какую жизнь он навсегда оставил в далеком прошлом.

Кроме того, одежда составляла необходимую часть его делового имиджа, авантюрного и несколько отдающего пиратством стиля ведения дел. Его операции обычно отличались высокой степенью риска или надеждой на чистую удачу, зачастую сочетая в себе оба этих фактора, а он делал все, чтобы для непосвященных это выглядело даже более рискованно, чем было на самом деле. Репутация человека, магическим образом умевшего привлечь благосклонность фортуны на свою сторону, стоила дороже, чем какой-нибудь коммерческий банк в собственности.

Именно подобный образ ввел в соблазн Питерса. Ласки размышлял о личности Питерса, пока быстрым шагом огибал собор Святого Павла, направляясь к месту их встречи. Маленький человечек, не отличавшийся большим умом, он был экспертом в вопросах денежных потоков: не кредитов, а реальных фондов, настоящих бумажных денег. Он служил в Банке Англии – главнейшем финансовом учреждении страны. Его функция заключалась в наблюдении за выпуском новых и уничтожением старых купюр и монет. Разумеется, не он определял политику – это происходило на гораздо более высоком уровне, было прерогативой кабинета министров, – но зато узнавал, сколько пятифунтовых банкнот понадобится банку «Барклайс», раньше, чем управляющий директор самого этого банка.

Ласки познакомился с Питерсом на торжественном приеме, устроенном по случаю открытия нового офисного здания, возведенного на средства одной из компаний коммерческих кредитов. Ласки, собственно, и посещал такие мероприятия с единственной целью – завести связи с людьми, которые могли оказаться полезными в будущем. Такими, как Питерс. Пять лет спустя Питерс стал полезен. Ласки позвонил ему в банк и попросил рекомендовать нумизмата, способного дать дельный совет относительно покупки несуществующей коллекции старинных монет. Питерс объяснил, что тоже увлекался нумизматикой, пусть его коллекция и была не слишком велика, и если Ласки ничего не имел против, он мог бы сам дать оценку предложенным монетам. «Превосходно», – ответил Ласки и срочно бросился добывать монеты для показа. Питерс посоветовал их купить. Так они совершенно неожиданно стали друзьями.

(То приобретение стало основой для коллекции, которая стоила теперь вдвое больше, чем за нее заплатил Ласки. Всего лишь побочный и случайный эффект, сопутствовавший главной цели, но для Ласки и это стало предметом чрезвычайной гордости.)

Выяснилось, что Питерс принадлежал к числу «ранних пташек». Отчасти потому, что ему нравилось вставать пораньше, но основной причиной являлась все же служебная необходимость – деньги наиболее активно перемещались именно по утрам, и основную часть работы Питерсу приходилось завершать уже к девяти часам. Ласки узнал о старой привычке Питерса выпивать чашку кофе в одном и том же кафе каждое утро в половине седьмого и начал присоединяться к нему: сначала изредка, а потом регулярно. Ласки сделал вид, что сам обожает выбираться из постели пораньше, и в один голос с Питерсом нахваливал царившее в такой час спокойствие на улицах и свежесть рассветного воздуха. На самом деле он любил поспать подольше, но был готов на гораздо более крупные жертвы, чтобы повысить шансы на успех своего масштабного и долговременного плана.

В кафе он зашел, тяжело дыша и чуть отдуваясь. В его возрасте даже вполне здоровый человек имел право показать, как он спешил завершить длительную прогулку. Внутри пахло кофе и только что испеченным хлебом. На стенах висели гроздья пластмассовых помидоров и акварели с пейзажами родного города владельца кафе в Италии. Позади стойки женщина в халате и длинноволосый юнец готовили целые горы сандвичей для сотен служащих, которые в обеденное время перекусят ими прямо на рабочих местах. Где-то работало радио, но не излишне громко. Питерс уже сидел на привычном месте рядом с витриной.

Ласки заказал кофе, сандвич с ливерной колбасой и пристроился за столиком напротив Питерса, с аппетитом поедавшего пончики, – он принадлежал к той категории людей, которые, казалось, никогда не набирали лишнего веса. Ласки сказал:

– День обещает быть погожим.

У него был сильный и звучный голос актера с едва заметным восточноевропейским акцентом.

– Великолепно! – отозвался Питерс. – Значит, в половине пятого я уже приступлю к работе в своем садике.

Ласки попивал кофе и смотрел на своего собеседника. Питерс носил короткую стрижку, небольшие усики, а его лицо выглядело изможденным. Он даже еще не приступил к делам, но уже с нетерпением предвкушал возвращение домой. Ласки это казалось подлинной трагедией. Он на мгновение даже ощутил приступ сочувствия к Питерсу и всем остальным мелким людишкам, для которых работа была лишь средством добычи хлеба насущного, а не целью жизни.

– Мне нравится моя работа, – сказал Питерс, словно прочитал мысли Ласки. Тот с трудом скрыл удивление.

– Но все же свой сад ты любишь больше.

– В такую погоду – несомненно. А у тебя есть сад… Феликс?

– Моя экономка разводит цветы в ящиках на окнах. Но сам я не склонен к подобным хобби.

Ласки невольно отметил, с каким трудом далось Питерсу обращение к нему просто по имени. «Этот человек слегка робеет передо мной, – заключил он. – Хорошо».

– Не хватает времени, как я догадываюсь. Ты, должно быть, трудишься в поте лица.

– Обо мне ходит такое мнение. Но на самом деле я, например, просто предпочитаю провести с пользой время с шести часов вечера до полуночи, заработав пятьдесят тысяч долларов, вместо того чтобы смотреть, как в телевизоре актеры изображают убийства друг друга.

Питерс рассмеялся.

– Человек с самыми изобретательными мозгами в Сити, оказывается, начисто лишен воображения, любви к фантазии.

– Не понял, что ты имеешь в виду.

– Ты ведь романов тоже не читаешь и в кино не ходишь, верно?

– Верно.

– Вот видишь? И в твоей жизни есть пробел. Ты не воспринимаешь красоты вымысла. Здесь ты похож на многих предприимчивых и хватких бизнесменов. И эта неспособность тем сильнее, чем более ловок и проницателен человек в делах, как у слепых до невероятных пределов развивается слух.

Ласки нахмурился. Ему не нравились попытки анализировать себя. Они ставили его в невыгодное положение.

– Быть может, ты прав, – сказал он.

Питерс чутко ощутил неловкость ситуации.

– Меня неизменно интересовали жизненные пути и карьеры крупных предпринимателей, – сменил он тему.

– Мне они тоже интересны, – кивнул Ласки. – Очень хочется порой суметь настроиться на волну мыслей других деловых людей, понять их логику.

– А как ты сам сорвал первый большой куш, Феликс?

Ласки расслабился. Он вступал на более прочную и хорошо знакомую почву.

– Думаю, это была сделка с «Вулидж кемикалз», – начал он. – С небольшим производителем фармацевтических препаратов. После войны они организовали собственную сеть мелких аптек в центральных районах городов, чтобы застолбить за собой долю рынка. Проблема состояла в том, что они прекрасно разбирались в химии и фармакологии, но ничего не смыслили в розничной торговле, и аптеки съедали почти всю прибыль, какую приносила фабрика.

– Я тогда трудился на одного биржевого маклера, – продолжил Ласки, – немного подрабатывая игрой на котировках акций. И вот я пошел к боссу и предложил ему половину будущего дохода, если он согласится профинансировать операцию. Мы купили компанию и тут же продали фабрику такому гиганту, как Ай-си-ай, почти сразу вернув свои вложения. Потом мы закрыли сеть аптек и распродали их по отдельности – ведь они все имели очень выгодное расположение.

– Именно таких вещей я никогда и не мог понять, – сказал Питерс. – Если фабрика вместе с аптеками стоила так дорого, то почему акции компании вы купили по дешевке?

– Потому что компания несла убытки. Они не платили дивидендов акционерам несколько лет подряд. А у руководства не хватало решимости избавиться от бремени и наварить на продаже своей доли, понимаешь ли. Зато решимости хватило нам. В бизнесе без храбрости не обойтись.

Он принялся поедать свой сандвич.

– Удивительно поучительная история, – сказал Питерс и посмотрел на часы, – но мне пора идти.

– Важный день? – как бы вскользь поинтересовался Ласки.

– Да, сегодня один из самых важных дней, а для меня – источник головной боли.

– Ты решил ту проблему?

– Какую?

– С маршрутами, – Ласки чуть понизил голос. – Ваша служба безопасности требовала, чтобы ты каждый раз отправлял конвой с грузом другим путем.

– Нет, не решил, – Питерс почувствовал себя не в своей тарелке. Ему не следовало нарушать конфиденциальность и делиться с Ласки такими подробностями. – Дело в том, что туда можно попасть только одним более или менее рациональным маршрутом. Но хватит об этом…

Он поднялся из-за стола.

Ласки улыбнулся и постарался сохранять как можно более небрежный тон:

– Стало быть, сегодня большой груз отправится прежним прямым путем?

Питерс приложил палец к губам.

– Поосторожнее с этой информацией, – сказал он.

– Разумеется.

– До встречи, – Питерс облачился в свой плащ.

– Увидимся завтра, – с широкой улыбкой ответил ему Ласки.

Глава третья

Артур Коул поднялся со станции по ступенькам, страдая от тяжелой одышки. Волна теплого воздуха хлынула вверх откуда-то из недр подземки, ненадолго окутала его, а потом ее понесло дальше. Вот почему, уже оказавшись на улице, он слегка поежился.

Солнечный свет стал для него почти неожиданностью – когда он садился в поезд, до рассвета казалось еще очень далеко. Но все же здесь было прохладно и пахло чем-то сладким. К концу дня атмосфера в городе станет настолько ядовитой, что даже патрульные полицейские могут терять от нее сознание. Коул вспомнил: о первом таком случае его «Ивнинг пост» сумела узнать раньше всех и опубликовала эксклюзивный репортаж.

Он нарочно шел очень медленно, чтобы восстановить нормальное дыхание. Двадцать пять лет газетного труда угробили его здоровье, подумал он. На самом деле любое другое занятие принесло бы те же плоды, поскольку он имел склонность к повышенной возбудимости, тревожился по пустякам и питал слабость к спиртному, хотя с детства не отличался крепким телосложением. Но его утешала возможность все сваливать на профессию.

По крайней мере, удалось бросить курить. Он числил себя некурящим – взгляд на часы – вот уже сто двадцать восемь минут, если не считать ночи: тогда срок составлял целых восемь часов. Он сумел благополучно избежать нескольких моментов риска и соблазна. Сначала после того, как в половине пятого прозвонил будильник (обычно он сразу же выкуривал сигарету в туалете). Потом, когда отъезжал от дома и включил повышенную передачу одновременно с радиоприемником, чтобы прослушать пятичасовой выпуск новостей. Затем уже на шоссе А12, как только его большой «Форд» набрал привычную скорость. И еще раз, пока дожидался самого раннего поезда на продуваемой всеми ветрами открытой платформе станции подземки на восточной окраине Лондона.

Пятичасовые новости на волне Би-би-си ничем его не порадовали. Хотя слушал он очень внимательно. Отвлекаться на дорогу не приходилось. Путь ему был настолько хорошо знаком, что он выполнял любые маневры и повороты чисто автоматически, полагаясь только на память. Наиважнейшее сообщение пришло из Вестминстера. Новый закон об отношениях в промышленности был принят парламентом, но очень незначительным большинством голосов. Коул узнал обо всем еще вчера ближе к ночи по телевизору. Это значило, что статьи, несомненно, появятся во всех утренних газетах, а вечерняя «Пост» ничего не сможет опубликовать, если только события не получат развития в течение дня.

Была у него на примете тема – рост индекса розничных цен в стране. Но источником служило правительственное статистическое бюро, наложившее на предание своих цифр гласности эмбарго до полуночи, и утренние издания снова получали преимущество. Они дадут материалы первыми.

Продолжение забастовки работников автомобильных заводов не стало сюрпризом – никто и не ожидал, что трудовой спор разрешится в течение одной ночи.

Турнир по крикету в Австралии помогал репортерам спортивных отделов заполнить свое место в газетах, но результаты не были сенсационными в достаточной степени, чтобы выносить их в заголовки первой полосы.

Коулом начало овладевать чувство тревоги.

Войдя в здание, где располагалась редакция «Ивнинг пост», он уже поднялся не по лестнице, а на лифте. Отдел новостей занимал весь второй этаж целиком. Это был огромный и совершенно открытый зал в форме римской цифры I. Коул сначала оказался в ее нижней перекладине. Слева находились пишущие машинки и телефоны секретарш, готовых в любой момент принять и отпечатать материал, переданный по прямому проводу. Справа разместились шкафы с досье и книжные полки с литературой, принадлежавшие корреспондентам определенных направлений: политического, индустриального, криминального, военного и так далее. Коул направился дальше мимо бесчисленных письменных столов рядовых репортеров к особо длинному столу, делившему помещение на две части. За ним располагалось рабочее место шефа отдела новостей, предпочитавшего стол U-образной формы, а еще дальше помещалось спортивное подразделение – фактически независимое королевство со своим редактором, заместителем и штатом журналистов. Коул иногда устраивал экскурсии для своих любопытных родственников и обязательно объяснял: «Предполагается, что работа здесь устроена по принципу промышленного конвейера. Однако, как правило, это больше напоминает совершенно неуправляемый бардак». Он, разумеется, преувеличивал, но шутка безотказно вызывала смех.

Зал сейчас был ярко освещен, но почти пустовал. Как заместитель редактора отдела новостей, Коул по праву занимал значительную часть самого длинного из столов. Он выдвинул ящик, достал монету и подошел к торговому автомату на территории «спортсменов», чтобы купить стакан чая с молоком и сахаром. Внезапно тишину нарушил стук ожившего ненадолго телетайпа.

Когда Коул возвращался на рабочее место с бумажным стаканом в руке, дальняя дверь с шумом распахнулась. В зал ворвался низкорослый седовласый мужчина в бесформенной парке и с велосипедными прищепками на брючинах. Коул помахал вошедшему рукой и выкрикнул:

– Доброе утро, Джордж!

– Привет, Артур! Как тебе здесь, не слишком холодно? – и Джордж начал расстегивать верхнюю одежду, скрывавшую худосочную фигуру.

Несмотря на свой почтенный возраст, Джордж носил малопочетную кличку Старший Мальчик, поскольку возглавлял группу курьеров. Жил он в районе Поттерс Бар, но неизменно добирался до редакции на велосипеде. В глазах Артура это выглядело настоящим подвигом.

Артур поставил стакан на стол, скинул плащ, включил радио и уселся. Из приемника донеслось невнятное бормотание. Он стал прихлебывать чай, уставившись прямо перед собой. В новостном зале царил обычный беспорядок. Все выглядело неряшливо. Стулья стояли где попало, столы были завалены старыми номерами газет и листами с черновиками статей. Давно ожидавшийся ремонт в прошлом году отложили, ссылаясь на нехватку средств и необходимость экономии. Но все это до такой степени примелькалось Коулу, что он ни на что не обращал внимания. Размышлял он о первом выпуске[26] «Пост», которому предстояло поступить в уличную продажу всего через три часа.

Сегодня газета выходила на шестнадцати полосах. Четырнадцать из них уже существовали в виде полуцилиндрических металлических пластин, заряженных в барабаны печатных машин расположенной внизу типографии. Их заполнили рекламой, очерками, телевизионной программой и новостями, написанными так ловко, что читатели могли не заметить, насколько они устарели. По крайней мере, на это надеялись журналисты. Оставались последняя полоса для спортивного редактора и самая главная – первая, за которую отвечал он, Артур Коул.

Парламент, забастовка и рост инфляции – все это уже были вчерашние события. С такими темами новостной каши не сваришь. Он не мог снова пустить их в ход в прежнем виде. Конечно, каждую можно замаскировать, переписав иначе начало. Например: «Сегодня кабинет министров обсудил итоги вчерашнего голосования, при котором перевес оказался…» Примитивный прием годился почти в любой ситуации. Давешняя катастрофа превращалась в сегодняшнюю новость с помощью всего нескольких строк: «Только наступивший рассвет открыл во всей душераздирающей полноте страшную картину…» Вчерашнее убийство приобретало новые краски с вступлением: «Сегодня полицейские мобилизовали все силы для поисков мужчины, который…» Вечная проблема, стоявшая перед Артуром, невольно породила множество подобных клише. В подлинно цивилизованном обществе, подумал он, при отсутствии новостей газеты не должны были выходить. Эта идея часто посещала его, и он в который раз нетерпеливо отогнал навязчивую мысль прочь.

Все признавали и принимали тот факт, что первый, ранний выпуск вечерней газеты неизбежно становился забитым чепухой три дня в неделю из шести. Но всеобщее понимание мало успокаивало, потому что именно по этой причине Артур Коул все еще вынужден был заниматься подготовкой именно раннего выпуска. Он уже пять лет оставался заместителем редактора отдела новостей. Дважды в течение пяти лет открывалась вакансия редактора отдела, но оба раза повышение получал человек, который был моложе Коула. Кто-то решил, что обязанности второго номера в отделе – предел его возможностей. Он сам, естественно, категорически не соглашался с подобным заключением.

Но единственный способ наглядно продемонстрировать свои таланты заключался в том, чтобы выпускать блестящие первые выпуски. К сожалению, самый способный заместитель в его положении зависел не столько от своего дарования газетчика, сколько от чистой удачи. Стратегия Коула поневоле сводилась к стремлению постоянно делать первый выпуск своего издания хотя бы немного лучше, чем первые выпуски конкурентов. Как ему казалось, в этом он преуспевал, не ведая только, замечает ли кто-либо наверху его старания и успехи. А потому прилагал все усилия, чтобы не позволять себе беспокоиться о реакции руководства.

Джордж подошел и встал у него за спиной, бросив на стол пачку газет.

– Молодой нахал Стивенс снова сказался больным, – проворчал он.

Артур улыбнулся:

– Что у него? Насморк или тяжелое похмелье?

– Помнишь, как наставляли нас? «Если можешь ходить, то можешь и работать». Мы были не чета нынешним.

Артур кивнул.

– Я прав, скажешь нет? – настаивал Джордж.

– Конечно, ты прав.

Они оба начинали мальчиками на побегушках в «Пост». Но после войны Артур получил членский билет Национального союза журналистов, а Джордж, которого не призвали на военную службу, так и остался в посыльных.

Джордж не унимался:

– Мы буквально горели на работе, потому что действительно хотели работать.

Артур взялся за верхнюю газету из пачки. Не впервые Джордж жаловался ему на своих юных подчиненных, не впервые Артур высказывал ему понимание и сочувствие. Но Артур прекрасно понимал, в чем заключалась проблема с нынешними курьерами. Тридцать лет назад сметливый мальчик для мелких поручений мог со временем стать репортером. Сегодня этот путь оказался почти наглухо закрыт. Новая система имела двойной эффект. Мало-мальски способные юнцы продолжали образование, не желая служить посыльными. А те, кому приходилось становиться курьерами, понимали, что не имеют никаких перспектив, и потому старались по мере возможности отлынивать от работы, балансируя на грани увольнения. Но этими мыслями Артур не спешил делиться с Джорджем, потому что мог тем самым лишь подчеркнуть, насколько его собственная карьера сложилась успешнее, чем у бывшего товарища по работе. И ему приходилось соглашаться, что нынешняя молодежь была вконец испорчена.

Джорджу явно хотелось продолжить делиться своими печалями, но Артур остановил его вопросом:

– За ночь что-нибудь пришло по телетайпу?

– Сейчас все принесу. Хотя мне теперь придется делать вырезки из всех газет одному…

– Но мне все же хотелось бы просмотреть сначала телетайпную ленту, – Артур отвел глаза. Он терпеть не мог командовать людьми, показывать, кто здесь босс. Начальственный тон не давался ему потому, вероятно, что он не получал от него никакого удовольствия. Он бросил взгляд на первую полосу «Морнинг стар» – главный заголовок там, естественно, посвятили промышленному закону.

Представлялось маловероятным, что телетайп принесет какие-то новости о событиях внутри страны. Слишком рано. Зато международная информация зачастую поступала именно ночью. И нередко среди нее попадался материал, который можно было раздуть в небольшую сенсацию. Каждую ночь где-то в мире случался крупный пожар, происходило массовое убийство, вспыхивал бунт, совершался государственный переворот. «Пост», конечно, была прежде всего лондонской городской газетой и выносила на первую полосу международные новости, только если они были по-настоящему сенсационными или хотя бы интересными. Ведь и это выглядело гораздо лучше, чем: «Сегодня кабинет министров обсудил итоги вчерашнего голосования…»

Джордж бросил ему на стол бумажную полосу в несколько футов длиной. Нежелание потрудиться и разделить ленту на отдельные материалы служило для него способом продемонстрировать свое недовольство. Ему очень хотелось, видимо, чтобы Артур пожаловался на это, и тогда он смог бы еще раз отметить, какой большой объем работы свалился на него при отсутствии занемогшего посыльного из первой смены. Но Артур только достал из ящика стола собственные ножницы и взялся за чтение.

Он пробежал глазами политический репортаж из Вашингтона, отчет о турнире по крикету и обзор событий на Ближнем Востоке. Когда же он добрался до середины материала о разводе двух мелкотравчатых голливудских звезд, зазвонил телефон. Он снял трубку.

– Отдел новостей.

– У меня есть лакомый кусочек для вашей колонки светских сплетен. – Голос принадлежал мужчине с заметным просторечным прононсом типичного лондонского кокни.

Коулом сразу же овладел скептицизм. Подобный человек не мог располагать информацией о секретах личной жизни и амурных интрижках аристократии.

Но он тем не менее сказал:

– Хорошо. Будьте добры, назовите свое имя и фамилию.

– А вот энто ни к чему. Знаете, что за птица Тим Фицпитерсон?

– Разумеется.

– Так вот. Он валяет дурака с одной рыжеволосой чувихой. Она годков на двадцать моложе. Дать номер его телефона?

– Да, пожалуйста, – Коул записал номер.

Теперь история заинтересовала его. Если у младшего министра распалась семья, это уже тянуло на добрую статью, а не просто на заметку в колонке светских слухов.

– Что это за девушка?

– Строит из себя начинающую актрису. Но на самом деле она элитная шлюха. Звякните ему прям щас и спросите про Дизи Дисней.

На линии установилась тишина.

Коул хмуро наморщил лоб. Была одна странность: большинство информаторов хотели получить вознаграждение. Особенно за наводку такого рода. Он пожал плечами. Стоило проверить факты. Позже он поручит это одному из репортеров.

Но почти сразу передумал. Сколько хороших материалов оказывались безнадежно потерянными из-за нескольких минут промедления! Фицпитерсон может отправиться в палату общин или в свой кабинет на Уайтхолле. А наводчик торопил позвонить прямо сейчас.

Коул сверился с записью в своем блокноте и набрал номер.

Семь часов утра

Глава четвертая

– Ты когда-нибудь смотрелся в зеркало, занимаясь сексом? – спросила она, и когда Тим признался, что ни разу не делал этого, она настойчиво захотела попробовать немедленно. Они как раз стояли перед высоким зеркалом в ванной, когда зазвонил телефон. Тим почти подпрыгнул, услышав нежданный звук, а она жалобно воскликнула: – Ой! Ты мне сделал больно. Надо быть осторожнее!

Ему бы и хотелось не обращать на звонок внимания, но вторжение внешнего мира полностью отбило сексуальное влечение. Он оставил девушку в ванной, а сам вернулся в спальню. Телефон стоял в кресле, погребенный под грудой их одежды. Он достал его и снял трубку.

– Слушаю.

– Мистер Фицпитерсон? – Голос принадлежал мужчине средних лет с хорошо поставленным лондонским прононсом. Правда, создавалось впечатление, что у звонившего легкая форма астмы.

– Да. А кто это?

– Газета «Ивнинг пост», сэр. Простите за столь ранний звонок. Но мне необходимо уточнить у вас, верно ли, что вы разводитесь с женой?

Тим тяжело опустился на кровать. На несколько мгновений он лишился дара речи.

– Вы расслышали мой вопрос, сэр?

– Кто, черт побери, сказал вам такое?

– Мой источник упомянул о девушке по имени Дизи Дисней. Вы с ней знакомы?

– Никогда о ней не слышал, – Тим постепенно пришел в себя. – И не смейте больше будить меня в такую рань из-за вздорных сплетен.

Он швырнул трубку на рычажки аппарата.

В спальню вошла девушка.

– Ты что-то сильно побледнел, – заметила она. – В чем дело?

– Как тебя зовут?

– Дизи Дисней.

– Боже милостивый! – У него задрожали руки. Он стиснул пальцы и поднялся. – В газеты просочился слушок, что я развожусь!

– Им, должно быть, нашептывают что-то подобное об известных людях чуть ли не каждый день.

– Но было упомянуто твое имя! – Он ударил сжатым кулаком одной руки по ладони другой. – Как они могли так быстро узнать? И что мне теперь делать?

Она повернулась к нему спиной и надела трусики.

Тим посмотрел в окно. Серый «Роллс» все еще стоял там, но теперь внутри никого не было видно. «Интересно, куда делся шофер?» – подумал он. Беспорядок в мыслях раздражал его. Но особенно тревожила одна. Он попытался хладнокровно оценить ситуацию. Кто-то видел, как он вышел из ночного клуба с девушкой, и передал информацию репортеру. Причем придал истории драматический оттенок пущего эффекта ради. Но при этом Тим был уверен: никто не мог заметить, как они вместе входили в его дом.

– Послушай, – сказал он. – Вот как все обстояло. Прошлой ночью ты мне сказала, что плохо себя чувствуешь. Я вывел тебя из клуба и взял такси. Я вышел здесь, а потом таксист доставил тебя домой. Поняла?

– Как скажешь, – ее голос звучал совершенно равнодушно.

Подобное отношение взбесило его:

– Не будь дурой. Тебя это тоже касается!

– Думаю, моя роль уже сыграна.

– Что ты имеешь в виду?

В дверь постучали.

– Господи, только не это! – простонал Тим.

Девушка застегнула молнию на платье.

– Мне пора уходить.

– Не корчи из себя идиотку, – он схватил ее за руку. – Тебя не должны здесь видеть, ясно? Оставайся в спальне. Я открою дверь. Даже если придется пригласить их войти, сиди тихо, пока они не уйдут.

Он натянул на себя спортивные трусы и поспешно запахнулся в халат, уже пересекая гостиную. Далее располагалась тесная прихожая и входная дверь с глазком. Тим отодвинул металлическую заслонку в сторону и приложил глаз к окуляру.

Стоявший снаружи мужчина показался смутно знакомым. Широкоплечий и плотно сложенный, он напоминал боксера-тяжеловеса. На нем было серое пальто с бархатным воротником. Тим навскидку дал ему лет двадцать восемь или чуть больше. Он вовсе не напоминал своим видом газетчика.

Тим отодвинул засов и открыл дверь.

– Что вам угодно? – спросил он.

Ни слова не говоря, мужчина отпихнул хозяина в сторону, вошел и запер за собой дверь. Потом направился в гостиную.

Тим сделал глубокий вдох, стараясь не поддаться панике. И пошел вслед за мужчиной.

– Я сейчас вызову полицию, – заявил он.

Мужчина тем временем уселся.

– Ты здесь, Дизи? – окликнул он.

Девушка показалась на пороге спальни.

– Завари-ка нам по чашке чая, милая, – велел ей мужчина.

– Так ты знаешь его? – изумленно спросил Тим.

Гость громко рассмеялся.

– Знает ли она меня? Да она на меня работает.

Тим тоже сел.

– Что здесь происходит? – еле слышным голосом поинтересовался он.

– Всему свое время, – мужчина огляделся по сторонам. – Не могу даже назвать твою квартиру уютной, потому что это не так. Я ожидал чего-то более роскошного, если ты понимаешь, что имеется в виду. Между прочим, на тот случай, если ты меня не узнал, представлюсь: я – Тони Кокс, – протянул ладонь, но Тим проигнорировал предложенное рукопожатие. – Что ж, будь по-твоему, – пожал плечами Кокс.

Теперь Тим действительно начал что-то припоминать. И лицо и фамилия были ему известны. Он знал, что Кокс считался весьма состоятельным бизнесменом, но ему не был в точности известен род занятий этого человека. Кажется, он видел его фотографию в газете – там еще писали о сборе средств на создание спортивного клуба для мальчиков из бедных семей Ист-Энда.

Кокс головой указал в сторону кухни.

– Как она тебе? Понравилось? Получил наслаждение?

– О, ради всего святого! – воскликнул Тим.

Девушка вернулась, держа на подносе две керамические кружки. Теперь Кокс спросил у нее:

– Ему с тобой понравилось?

– А сам-то как думаешь? – с кислой улыбкой ответила она вопросом на вопрос.

Кокс достал бумажник и отсчитал несколько купюр.

– Вот, возьми, – сказал он ей. – Ты хорошо поработала, а теперь исчезни, мать твою.

Она взяла деньги, положила в сумочку и сказала:

– Знаешь, Тони, что мне нравится в тебе больше всего? Твои манеры истинного джентльмена.

И вышла, не удостоив Тима даже последним взглядом.

А у Тима мелькнула мысль: он совершил самую большую ошибку в жизни.

Девушка ушла, громко хлопнув дверью.

Кокс подмигнул.

– А ведь хороша девочка!

– Она – представительница низшей формы человеческого существа из всех, имеющихся в природе, – процедил сквозь зубы Тим.

– Ну-ну, не надо о ней так. Она действительно неплохая актриса. Могла бы даже играть в кино, если бы я не взял ее в оборот первым.

– А вы, стало быть, ее сутенер?

Злоба сверкнула в глазах Кокса, но он сумел сдержаться.

– Ты еще пожалеешь об этой своей шуточке, – сказал он мягко. – Все, что тебе надо знать о моих отношениях с Дизи: она исполняет любые мои приказы. Если я велю: «Держи пасть на замке», она будет молчать. А распоряжусь: «Расскажи этому славному малому из газеты «Ньюс оф зе уорлд», как мистер Фицпитерсон соблазнил тебя – невинную девчушку», и она расскажет. Понял, как все обстоит?

– Так, выходит, это вы позвонили в «Ивнинг пост»? – спросил Тим.

– Об этом не беспокойся! Без подтверждения информации они и пальцем не смогут пошевельнуть. А только три человека могут подтвердить правдивость этой истории: ты, Дизи и я. Ты, ясное дело, никому ничего не скажешь, Дизи не смеет поступать по своей воле, а я умею хранить секреты.

Тим прикурил сигарету. К нему постепенно начала возвращаться уверенность в себе. Несмотря на «Роллс-Ройс» и бархатный воротник, Кокс оставался мелким бандитом из низов общества. У Тима появилось ощущение, что он сумеет совладать с этим типом.

– Если это шантаж, то вы избрали не того человека. У меня нет денег, – сказал он.

– Тут у тебя жарковато, не находишь? – Кокс поднялся с места и снял пальто. – Что ж, – продолжил он, – если у тебя нет денег, придется подумать, чем еще ты сможешь со мной расплатиться.

Тим насупился. Его снова охватила полнейшая растерянность.

Кокс оставался невозмутим:

– За последние несколько месяцев с полдюжины компаний подали заявки на права добычи нефти из месторождения под названием «Щит», верно?

Тима его слова повергли в шок. Неужели этот мошенник мог быть связан с одной из тех вполне респектабельных компаний?

– Да, но для меня слишком поздно пытаться влиять на результаты тендера. Решение уже принято. Его огласят сегодня ближе к вечеру, – ответил он.

– Не спеши с догадками. Я знаю, что изменить ничего нельзя. Зато ты вполне способен сообщить мне, кому именно досталась лицензия.

Тим снова удивленно уставился на него. И это все, чего он хочет? Слишком хорошо, чтобы быть правдой!

– Но какую пользу вы сможете извлечь для себя из подобной информации?

– Никакой реальной. Я всего лишь обменяю ее на другую информацию. Понимаешь, у меня уговор с одним джентльменом. Он не знает, как я добываю сугубо внутренние данные, и даже не пытается выяснять, что я делаю с той херней, которую сообщает мне в обмен он сам. Так он ухитряется оставаться чистеньким. Понял, о чем я? А теперь скажи: кто получил лицензию?

Все так легко, подумал Тим. Только два слова, и весь этот кошмар закончится. Конечно, подобное нарушение конфиденциальности может плохо повлиять на его карьеру, но, с другой стороны, если он не согласится, на карьере уж точно можно ставить крест.

Кокс подзуживал:

– Если не знаешь, как быть, просто вообрази себе заголовки в бульварных газетах. «Министр и актриса. Так с честными девушками не поступают, – плача, сказала нашему корреспонденту будущая звезда шоу-бизнеса». Помнишь старого бедолагу Тони Лэмтона?

– Замолчите! – не выдержал Тим. – Это «Хэмилтон холдингз».

Кокс улыбнулся.

– Мой друг будет очень рад это услышать, – сказал он. – Где у тебя телефон?

Тим дернул большим пальцем себе за спину.

– В спальне, – устало выдавил из себя он.

Кокс вышел в соседнюю комнату, а Тим закрыл глаза. Как же наивен он был, когда всерьез поверил, что такая юная красотка, как Дизи, может по уши влюбиться в подобного ему мужчину! Его вовлекли в тщательно разработанную мошенническую схему, куда более серьезную, чем обычный шантаж.

До него доносился голос Кокса:

– Ласки? Это я. «Хэмилтон холдингз». Понял? Объявят уже нынче ближе к вечеру. Так, а что ты приготовил для меня? – В их разговоре наступила пауза. – Сегодня? Превосходно! Ты обеспечил мне удачный день, приятель. А маршрут? – Новая пауза. – Что значит, ты думаешь, он останется прежним? Ты обязан был… Ладно, ладно, хорошо. До скорого.

Тим знал Ласки – постаревшего вундеркинда из Сити, умевшего магическим образом делать деньги из воздуха, но сейчас правительственный чиновник чувствовал себя слишком эмоционально выхолощенным, чтобы еще чему-то удивляться. В такой момент он поверил бы чему угодно и о ком угодно.

Кокс вернулся. Тим поднялся навстречу.

– Отличное и сулящее успех в делах утро выдалось сегодня, будь я проклят! – сказал Кокс. – И не стоит так расстраиваться. В конце концов, держу пари, тебе никогда еще не доводилось так сладко перепихнуться.

– А теперь вы уйдете, наконец? Пожалуйста, оставьте меня в покое! – взмолился Тим.

– Уйду. Вот только у нас осталось еще одно маленькое дельце, не доведенное до конца. Давай сюда свой халат.

– Зачем?

– Я тебе все покажу. Давай же!

У Тима уже не хватало сил спорить. Он снял свой махровый халат и подал его визитеру. Остался стоять в одних трусах и ждал.

Кокс сразу же отшвырнул халат в угол комнаты.

– Я обещал, что ты раскаешься за свое словечко – «сутенер»? – с улыбкой спросил он, а потом жестоко ударил Тима кулаком в живот.

Он невольно развернулся на месте и перегнулся пополам, но Кокс протянул одну из своих огромных лапищ, ухватил Тима за гениталии и сжал. Тиму хотелось кричать, но не хватало воздуха в легких. Его рот открывался и закрывался в беззвучном вопле, в попытке хотя бы вдохнуть.

Кокс отпустил его и оттолкнул. Тим распластался по полу. Он тут же свернулся калачиком, глаза застилали слезы. У него не осталось ни грана гордости, никакого чувства собственного достоинства. Его хватило только на жалкую просьбу:

– Пожалуйста, не делайте мне больше больно.

Кокс снова улыбнулся и надел пальто.

– С тебя хватит. На сегодня, – сказал он и удалился.

Глава пятая

Достопочтенный Дерек Хэмилтон проснулся от острых болевых ощущений. Он продолжал лежать в постели с закрытыми глазами, определяя источник боли в области желудка, анализируя ее и квалифицируя как сильную, но не лишавшую способности двигаться. Потом ему припомнился вчерашний ужин. Мусс из спаржи не мог повредить. От блинов с морепродуктами он отказался. Бифштекс для него специально хорошо прожарили. А на десерт он предпочел сыр яблочному пирогу. Легкое белое вино, кофе со сливками, бренди…

Бренди, черт бы его побрал! Ему следовало остановить свой выбор на портвейне.

Теперь он уже мог предсказать, как сложится день. Придется обойтись без завтрака, но уже к позднему утру голод начнет мучить его сильнее, чем боль язвы, и он непременно что-нибудь съест. К обеду голод вернется, а язвенная боль станет еще хуже. Поэтому после обеда любой пустяк окажется для него поводом выйти из себя, наорать на своих служащих, поскольку в желудке завяжется такой болезненный узел, что он окончательно утратит способность мыслить рационально. Вернувшись домой, он примет чрезмерную дозу болеутоляющих таблеток. Он поспит, проснется с мигренью, поужинает, выпьет снотворное и снова уляжется в постель.

По крайней мере, ему будет о чем мечтать целый день: чтобы поскорее наступил вечер и время отхода ко сну.

А пока он перевернулся на другой бок, выдвинул ящик прикроватной тумбочки, нашел пилюлю и положил в рот. Потом сел в кровати и взялся за подготовленную для него чашку чая. Запил одним большим глотком пилюлю и только тогда произнес:

– С добрым утром, дорогая.

– С добрым утром, – Эллен Хэмилтон сидела на краю своей постели, стоявшей параллельно его ложу, в шелковой ночной рубашке, непостижимым образом пристроив чашку чая на худощавом колене. Она уже успела расчесать волосы. Ее одежда для сна выглядела так же элегантно, как и весь остальной обширный гардероб, хотя видеть ее такой мог только муж, не проявлявший к ночной сорочке никакого интереса. Он давно догадался: для нее это и не было важно. Она не стремилась к вожделению со стороны мужчин, но ей хотелось самой ощущать себя красивой и все еще желанной.

Он допил чай и свесил ноги на пол. Язва воспротивилась столь внезапному движению и заставила скривиться от боли.

– Опять? – спросила Эллен.

Он кивнул.

– Зачем-то выпил вчера после ужина бренди. Ошибка, которая послужит мне примерным уроком.

– Надеюсь, это никак не связано с вчерашним объявлением итогов работы фирмы за первое полугодие? – спросила она с совершенно бесстрастным выражением лица.

Он с усилием встал и медленно прошел через просторную спальню с ковровым покрытием в тон расцветке раковины устрицы туда, где располагалась ванная. Лицо, которое он увидел в зеркале, было круглым и красным, голова почти облысела, под подбородком образовались жировые складки. Он изучил отросшую к этому времени щетину, оттягивая обвислую кожу на щеках, чтобы отчетливее рассмотреть волоски. Потом взялся за бритву. Он брился каждое утро вот уже сорок лет, но все равно находил этот процесс нудным и утомительным.

Да, итоги за полгода оказались неутешительными. У «Хэмилтон холдингз» возникли крупные проблемы.

Когда он унаследовал компанию «Хэмилтон принтинг» после смерти отца, это было эффективное, успешное и прибыльное предприятие. Для Джаспера Хэмилтона издательское дело стало подлинным призванием – ему нравился вид типографских шрифтов, он стремился постоянно применять новые технологии и обожал запах машинного масла, исходивший от печатных станков. Его сын стал не более чем бизнесменом. Он начал изымать часть прибылей издательства и вкладывать деньги в другие отрасли: в импорт вин, в розничную торговлю, в публикацию периодических изданий, в фабрики, производившие целлюлозу и бумагу, в коммерческие радиостанции. Таким образом он добивался основной поставленной цели, превращая чистый доход в новые инвестиции и избегая значительной части налогового бремени. Дерека Хэмилтона интересовал не выпуск библий, книг в мягких обложках и плакатов, а только ликвидность и дивиденды. Он покупал все больше фирм и открывал заводы, постепенно создавая целую империю.

Долговременный и стабильный успех унаследованного предприятия в течение многих лет маскировал шаткость возведенной над ним надстройки. Но стоило печатному комплексу дать сбой, как Хэмилтон обнаружил, что большинство остальных его начинаний оставались всего лишь вторичными. Он недооценил размеров вложений капитала, требовавшихся для того, чтобы крепко поставить их на ноги, а некоторые фирмы превратились в слишком долгосрочные инвестиции. Тогда он продал сорок девять процентов своих собственных акций каждой из компаний, перевел фонды в новый крупный холдинг, а потом продал сорок девять процентов и его тоже. Так он сумел выручить немалые средства и договорился с банком о кредите, причем сумма его исчислялась семизначной цифрой. Заем удержал империю на плаву, но проценты по кредиту, быстро выросшие за следующие десять лет, съедали теперь даже ту небольшую прибыль, которую удавалось получать.

Тем временем у Дерека Хэмилтона развилась жестокая язва желудка.

Почти год назад он разработал программу выхода из кризиса. Часть кредита погасили, чтобы сократить его и выплаты процентов банку. Накладные расходы урезали где только возможно, начав с отказа от масштабных рекламных кампаний и закончив вторичной переработкой бумажных отходов для использования при печати конвертов и бланков. Капитан Хэмилтон стоял ныне у штурвала сильно накренившегося корабля, сотрясаемого волнами инфляции и общего экономического спада. Он надеялся, что итоги последних шести месяцев покажут: корпорация «Хэмилтон холдингз» преодолела черную полосу и в конце туннеля появился свет. Но на деле они продемонстрировали тенденцию к дальнейшему ухудшению ситуации.

Он высушил лицо, похлопывая по нему теплым полотенцем, побрызгался одеколоном и вернулся в спальню. Эллен уже оделась и сидела перед зеркалом, накладывая косметику. Ей всегда удавалось успеть одеться или раздеться, пока мужа не было в спальне. До него внезапно дошло, что он не видел ее обнаженной по меньшей мере несколько лет. «Интересно, почему она стремилась к этому?» – задумался он. Неужели она настолько постарела, кожа женщины пятидесяти пяти лет от роду стала морщинистой, а прежде такая упругая плоть обвисла? Вероятно, нагота при муже уничтожила бы для нее иллюзию своей привлекательности и желанности? Да, вероятно, хотя он подозревал за ее манерой поведения нечто более сложное. Здесь просматривалась явная связь с тем, как состарилось его собственное тело, размышлял он, надевая необъятных размеров трусы. Она всегда представала перед ним полностью одетой и потому не вызывала у него сексуального вожделения, а это значило, что ее ничто не вынуждало выдавать правды: насколько нежеланным стал для нее он сам. Подобное сочетание изворотливости и чувствительности было вполне в ее характере.

– И как же ты собираешься выйти из положения? – спросила она.

Вопрос на мгновение ошеломил его. Он сначала даже испугался, что она прочитала его мысли, спрашивала именно об этом, но тут же сообразил – она всего лишь продолжала начатый ранее разговор о делах его компании. Нацепив подтяжки, он сделал паузу и только потом ответил:

– Пока ни в чем не уверен.

Она склонила лицо ближе к зеркалу, колдуя над своими ресницами.

– Порой я недоумеваю, чего на самом деле ты хочешь добиться в жизни.

Он в изумлении уставился на жену. Само ее воспитание приучило ее к околичностям, никогда не позволяло задавать вопросы в лоб, потому что именно излишняя прямота и эмоциональность иной раз могли испортить прием или званый ужин, повергнув в смущение остальных присутствовавших дам. Ей требовалось сделать над собой изрядное усилие, чтобы без обиняков поинтересоваться смыслом существования другого человека.

Он снова сел на край кровати и ответил не совсем по существу:

– Мне надо для начала всего лишь полностью отказаться от бренди, вот и все.

– Убеждена, ты сам понимаешь, что твои проблемы никак не связаны с выбором пищи и напитков, – она наложила помаду и сжала губы, чтобы она распределилась равномерно. – Все началось девять лет назад, а со дня смерти твоего отца прошло десять.

– Но типографская краска у меня в крови, – его слова прозвучали формально, как цитата из катехизиса.

Их разговор показался бы несколько бессвязным любому, кто мог случайно подслушать его, но сами они понимали его внутреннюю логику. Подразумевалось, что смерть отца означала переход предприятия под контроль Дерека, а его истинной язвой стали проблемы с бизнесом, как и причиной физического заболевания.

– У тебя нет в крови ни капли типографской краски, – сказала она. – У отца была, но ты сам не выносишь даже запаха печатного цеха.

– Я унаследовал крепко стоявшее на ногах дело и собираюсь передать своим сыновьям еще более успешную корпорацию. Разве не к этому сводится смысл жизни людей нашего с тобой круга?

– Наших сыновей совершенно не интересует, какое наследство мы им оставим. Майкл строит собственную компанию с нуля, а все, чего желает Эндрю, это сделать прививки от оспы населению Африканского континента поголовно.

Он не мог сейчас понять, насколько серьезно говорит жена. То, что она творила в данный момент со своим лицом, не позволяло прочитать его подлинного выражения. И не приходилось сомневаться: она делает это намеренно. Почти все и всегда она совершала не без умысла.

– Но у меня есть долг перед обществом, – напомнил он. – Я даю работу более чем двум тысячам человек, хотя на самом деле гораздо большее количество рабочих мест прямо зависит от благосостояния моих компаний.

– Мне кажется, ты отдал свой долг обществу сполна. Ты провел свою империю через кризисные времена, позволив ей уцелеть, а с этим справились далеко не все. Ты пожертвовал здоровьем ради этого, отдал десять лет жизни и… бог знает, что еще ты принес в жертву, – к концу фразы ее голос стал заметно тише, словно в последний момент она пожалела о сказанном.

– И ты хочешь, чтобы я еще и поступился своей гордостью? – спросил он, продолжая одеваться и стараясь завязать на галстуке тугой и аккуратный маленький узел. – Я превратил рядовую типографию в одну из первой тысячи крупнейших корпораций страны. Моя империя стоит в пять раз больше, чем оценивалась фирма отца. Я создал это величественное сооружение и должен сделать все для его процветания.

– Тебе непременно хотелось превзойти деловые достижения отца?

– А ты считаешь, что это не важная цель?

– Да, я так считаю! – Ее внезапная вспышка страсти стала для него почти шоком. – На самом деле ты должен был стремиться к крепкому здоровью, долгой жизни и… К тому, чтобы сделать счастливой меня.

– Если бы дела в корпорации шли успешно, я смог бы ее продать. Но при сложившихся обстоятельствах я не получу за нее мало-мальски реальной цены, – он посмотрел на часы. – Мне пора идти.

Он спустился по широкой лестнице. В пространстве вестибюля доминировал портрет его отца. Некоторые гости думали, что на полотне был изображен сам Дерек в пятидесятилетнем возрасте. На самом деле Джасперу на картине уже исполнилось шестьдесят пять. Когда Дерек проходил мимо, на стойке в холле затрезвонил телефон. Хозяин дома и бровью не повел: давно взял себе за правило никогда не отвечать лично на утренние звонки.

Он направился в малую столовую – большая предназначалась для званых обедов и ужинов, которые в последнее время стали редкими событиями. На круглом столе уже лежали серебряные приборы. Пожилая женщина в фартуке принесла половину грейпфрута на блюдце из костяного фарфора.

– Не сегодня, миссис Тремлет, – сказал он. – Дайте мне только чашку чая, пожалуйста, – и он развернул свежий номер «Файнэншл таймс».

Женщина после некоторого колебания поставила блюдце перед креслом Эллен. Хэмилтон вскинул взгляд.

– Просто унесите это, будьте любезны, – раздраженно сказал он. – И подавайте миссис Хэмилтон ее завтрак, когда она спустится, но не раньше.

– Хорошо, – пробормотала миссис Тремлет и убрала грейпфрут со стола.

Когда появилась Эллен, она возобновила разговор с того места, на котором он оборвался:

– Мне не кажется настолько уж важным, получишь ты за свою корпорацию пять миллионов или пятьсот тысяч. В любом случае денег у нас станет больше, чем мы имеем на сегодняшний день. Поскольку мы не пожинаем плодов богатства, но живем в надлежащем комфорте, то какой смысл всего лишь слыть богатым семейством?

Он отложил газету и посмотрел на нее. К завтраку она вышла в специально сшитом по заказу костюме из ткани кремового оттенка с блузкой из тисненого шелка и в туфлях ручной работы. Поэтому он сказал:

– Странно. У тебя прекрасный дом с небольшим штатом прислуги. Есть друзья здесь и обширный круг знакомств в Лондоне, если у тебя возникает желание посетить его. Этим утром ты облачилась в наряд, стоивший мне несколько сотен фунтов, хотя едва ли выйдешь сегодня за пределы ближайшей деревни. Поэтому порой я тоже гадаю, чего хочешь от жизни ты сама.

Она покраснела, что с ней случалось крайне редко.

– Хорошо, я скажу тебе, – начала она.

Но в дверь постучали, и вошел привлекательный мужчина в плаще, державший в руке кепку.

– Доброе утро, сэр, миссис, – произнес он. – Если мы хотим успеть к поезду в семь сорок пять, сэр…

– Прекрасно, Притчард, – сказал Хэмилтон. – Прошу вас подождать меня в вестибюле.

– Понял, сэр. Могу я только поинтересоваться у миссис, нужна ли ей будет сегодня машина?

Хэмилтон вновь перевел взгляд на Эллен. Она опустила голову и смотрела на свою тарелку, когда ответила:

– Да, думаю, что автомобиль мне понадобится.

Притчард кивнул и вышел.

– Ты собиралась сообщить мне, чего ты ждешь от жизни, – напомнил жене Хэмилтон.

– Не думаю, что это тема для беседы за завтраком. Особенно если ты рискуешь опоздать к своему поезду.

– Ладно, будь по-твоему, – он поднялся из-за стола. – Наслаждайся автомобильной прогулкой. Но не гони слишком быстро.

– Что?

– Я говорю: поосторожнее за рулем.

– О, это не проблема. Меня всегда возит Притчард.

Он склонился, чтобы поцеловать ее в щеку, но она порывисто повернулась к нему и сама поцеловала в губы. Когда же он отстранился, ее лицо раскраснелось еще заметнее. Она взяла его за руку и сказала:

– Мне нужен только ты, Дерек.

Он удивленно посмотрел на нее.

– Все, чего я хочу от жизни, это прожить с тобой в мире и довольстве до глубокой старости, – продолжала она поспешно. – Я хочу, чтобы ты смог расслабиться, питаться исключительно полезными для тебя продуктами, стал опять здоровым, стройным и полным сил. Я снова хочу видеть того мужчину, который приезжал ухаживать за мной на спортивном кабриолете «Райли»[27], героя, вернувшегося с войны, увенчанного наградами и женившегося на мне, а потом державшего меня за руку, когда я рожала детей. Я хочу любить тебя.

Он стоял в полнейшей растерянности. Она никогда не была с ним такой, как сейчас. Никогда. И он чувствовал себя безнадежно неспособным правильно отреагировать на ее порыв. Не знал, что сказать, что сделать, даже куда смотреть. И потому промямлил только:

– Я… Мне пора к поезду.

Она же почти сразу вновь обрела спокойствие.

– Да. Тогда тебе лучше поторопиться.

Он в последний раз попытался заглянуть ей в глаза, но она упорно отводила их в сторону.

– Что ж, – сказал он. – До свидания.

Она лишь молча кивнула.

И Дерек вышел из столовой. В холле он надел шляпу, позволив Притчарду открыть перед собой входную дверь. Темно-синий «Мерседес» стоял на покрытой гравием дорожке, весь сверкая под лучами солнца. «Должно быть, Притчард моет машину каждое утро, пока я еще сплю», – подумал он.

Необычный у них вышел разговор с Эллен, решил он по пути до станции. Глядя сквозь окно, как солнце играет в уже слегка пожелтевших листьях деревьев, он перебирал в уме ключевые моменты. «Я хочу любить тебя», – сказала она с особым упором на слове «тебя». А перечисляя все, чем он пожертвовал ради процветания бизнеса, употребила фразу «бог знает, что еще…».

Я хочу любить тебя, а не кого-то другого. Не такой ли смысл вложила она в свою реплику? Уж не потерял ли он вместе со здоровьем и верность собственной жены? Впрочем, возможно, она просто хотела заставить его задуматься, что она вполне способна завести роман на стороне. Вот это было бы гораздо больше в характере Эллен. Она неизменно ограничивалась тонкими намеками. Прямой призыв о помощи не в ее стиле.

После оглашения полугодовых итогов проблемы еще и дома стали бы для него хуже, чем встреча с кредиторами.

Но было кое-что еще. Она покраснела, когда Притчард спросил, понадобится ли ей машина. И потом та поспешность, с которой объяснила: «Меня всегда возит Притчард».

– Куда вы обычно отвозите миссис Хэмилтон, Притчард? – спросил он.

– Она водит автомобиль сама, сэр. У меня же всегда находится много работы по дому – что-то постоянно необходимо…

– Да, да, я понял, – перебил его Хэмилтон. – Я вовсе не ставлю под сомнение ваше усердие. Так, простое любопытство.

– Всегда к вашим услугам, сэр.

В этот момент язва нанесла очередной удар. Чай, – подумал он. По утрам мне следует пить только молоко.

Глава шестая

Герберт Чизман включил свет, заглушил звон будильника, сделал погромче звук радио, работавшего всю ночь, и нажал на кнопку обратной перемотки ленты катушечного магнитофона. Только после этого он встал с постели.

Поставил на плиту чайник и уставился в окно своей студии, дожидаясь, пока рассчитанная на семь часов записи лента прокрутится к началу. Утро выдалось ясное и яркое. Солнце основательно пригреет чуть позже, но сейчас было еще чуть холодновато. Он надел брюки и свитер поверх нижнего белья, в котором спал, сунул ноги в тапочки.

Его квартира представляла собой единственную просторную комнату и помещалась на севере Лондона в викторианской постройки доме, знававшем прежде лучшие времена. Мебель, водонагреватель фирмы «Аскот» и старенькая газовая плита – все это принадлежало домовладельцу. Но вот радиоприемник был собственностью Герберта. По условиям аренды, ему разрешалось пользоваться общей ванной в коридоре, но – самое главное – в его исключительном и полном распоряжении оказался чердак.

Радио составляло основную часть обстановки в комнате. Это был УКВ-приемник уникальной мощности, собранный из отдельных частей, которые он с особой тщательностью сам подобрал в десятке торговых точек вдоль Тоттнэм-Корт-роуд[28]. Антенну он вытянул на чердак под самую крышу. Магнитофон тоже был его собственной ручной сборки.

Он налил чай в чашку, добавил из жестянки концентрированного молока и уселся за рабочий стол. Помимо электронных приборов, на столе располагался только телефонный аппарат и линованная школьная общая тетрадь с шариковой ручкой. Открыв тетрадь на чистой странице, он наверху вывел сегодняшнюю дату крупными округлыми буквами и цифрами. Потом приглушил звук приемника и начал на ускоренном воспроизведении прослушивать сделанную за ночь запись. Как только резкий писк указывал на то, что записался чей-то голос, Герберт замедлял вращение бобины, пользуясь собственным пальцем, чтобы суметь разобрать слова.

«…Патрульной машине проследовать до Холлоуэй-роуд к дальнему концу, где требуется помощь констеблю…»

«…Ладлоу-роуд, индекс Вест-Пять, миссис Шафтсбери… Похоже на домашнее насилие… Двадцать первый принял…»

«…Инспектор говорит, что если у китайцев еще открыто, то он будет цыпленка с жареным рисом и хрустящими хлопьями…»

«…Патруль до Холлоуэй-роуд, поторопитесь. У констебля там возникли крупные неприятности…»

Герберт остановил пленку и сделал пометку в тетради.

«…Сообщение об ограблении дома. Это рядом с Уимблдон-Коммон, Джек…»

«…Восемнадцатый, вы меня слышите?»

«…Все свободные машина в районе Ли… Окажите содействие пожарной бригаде на Фезер-стрит, дом двадцать два…»

Герберт снова сделал запись в тетради.

«…Восемнадцатый, вы меня слышите?»

«…Не знаю. Дайте ей таблетку аспирина…»

«…Нападение с применением холодного оружия, но ничего серьезного…»

«…Где вас черти носили, восемнадцатый? Я уже…»

Внимание Герберта отвлекла фотография на каминной полке поверх заколоченного досками очага. Снимок чрезмерно льстил ее внешности: Герберт знал это двадцать лет назад, когда она ему его подарила, но теперь почти забыл обо всем. Странно, но он уже не мог вспомнить, какой она была на самом деле. В нынешних воспоминаниях она рисовалась ему женщиной с безупречно гладкой кожей и с чуть подрумяненными щеками, позировавшей на фоне какого-то выцветшего пейзажа в ателье фотографа.

«…Кража цветного телевизора с повреждением тонированного оконного стекла…»

Он стал первым в узком кругу своих друзей, «потерявшим жену», как они предпочитали это называть. Двое или трое сами потом пережили такие же трагедии. Один, понеся утрату, превратился в довольного жизнью безнадежного алкоголика. Другой быстро вновь женился на первой попавшейся вдове. Герберт же с головой погрузился в свое хобби – радио. И пристрастился к прослушиванию переговоров полицейских по рациям в те дни, когда слишком плохо себя чувствовал, чтобы отправляться на работу, а такое происходило часто.

«…Район Голдерз-Грин, Грей-авеню. Сообщение о вооруженном нападении…»

И вот однажды, услышав, как полицейские обсуждали налет на банк, Герберт позвонил в редакцию «Ивнинг пост». Репортер поблагодарил его за наводку, записав фамилию и адрес. Ограбление наделало шума: похитили четверть миллиона фунтов, – и репортаж появился в тот же день на первой полосе «Пост». Герберт очень гордился, что именно он дал газетчикам информацию, рассказав об этом вечером сразу в трех разных пабах. А потом начисто забыл обо всем. Три месяца спустя он получил от газеты чек на пятьдесят фунтов. К чеку прилагалась вырезка с заголовком «Двое погибших при похищении 250 тысяч» с указанием даты публикации.

«…Оставь ее, Чарли. Ты же понял, она не станет подавать жалобы…»

На следующий день Герберт остался дома и названивал в «Пост» каждый раз, как только принимал сообщение на полицейской волне. После обеда ему самому позвонил мужчина, назвавшийся заместителем редактора отдела новостей, который четко объяснил, что требовалось его газете от людей, подобных Герберту. Не надо сообщать о вооруженном нападении, сказал он, если оружие не пустили в ход и никто не пострадал. Не стоило обращать внимание на ограбления домов в обычных пролетарских районах города – интересовали исключительно фешенебельные Белгравия, Челси или Кенсингтон. Что касается налетов на банки и ювелирные магазины, то докладывать следовало только о тех, где возникали перестрелки или речь шла об очень крупных суммах.

«…Следуйте до дома двадцать три по Нэрроу-роуд и ждите дальнейших…»

Он быстро уловил суть, потому что сам был далеко не глуп, да и новости, особенно ценимые газетой, не отличались интеллектуальной утонченностью. Он скоро стал зарабатывать больше в свои дни отсутствия по болезни, нежели при регулярной явке на фабрику. К тому же слушать радио было куда интереснее, чем изготавливать футляры для фотоаппаратов. Он подал заявление об уходе и стал одним из тех, кого в газетах окрестили «слухачами» или «радарами».

«…Тебе лучше сразу продиктовать мне его словесный портрет…»

После того как он полностью сосредоточился на прослушивании радио, заместитель редактора отдела новостей лично навестил его дома – это случилось еще до переезда в студию, – чтобы познакомиться. Газетчик объяснил Герберту, как полезна его работа, и спросил, не пожелает ли он трудиться на его издание эксклюзивно. Такое соглашение означало, что Герберт отныне будет сообщать добытую информацию только в редакцию «Пост», не связываясь с другими газетами, а возможную потерю дохода ему компенсируют еженедельными фиксированными выплатами гонорара. У Герберта, который, собственно, даже не пытался звонить в другие газеты, хватило ума не проболтаться об этом и с радостью принять предложение.

«…Сидите тихо, и через несколько минут мы пришлем вам кого-то на помощь…»

За прошедшие с тех пор годы он не только усовершенствовал оборудование, но и стал еще лучше разбираться в потребностях газеты. Он понял, например, что рано утром они с благодарностью принимали почти все, но с течением дня становились все более разборчивы, а после трех часов пополудни их могло заинтересовать только нечто вроде уличного убийства или крупного вооруженного ограбления. Заметил он и другую тенденцию: подобно самой полиции, репортеров мало волновали преступления, совершенные темнокожими и прочими эмигрантами в районах, населенных преимущественно этническими меньшинствами. Герберт считал это разумным подходом. К примеру, он сам был подписчиком «Пост», и его не слишком волновало, что творят черномазые и узкоглазые в своих гетто, из чего сделал совершенно правильный вывод, что «Пост» не публиковала репортажей оттуда просто потому, что большинство читателей газеты имели вкусы, схожие с пристрастиями Герберта. Кроме того, он научился слышать скрытый подтекст в полицейском жаргоне. Он знал, когда нападение случалось мелкое или сводилось к распространенному семейному насилию, улавливал нотки подлинной тревоги в голосе дежурного сержанта, если зов о помощи оказывался действительно серьезным, умел теперь отключаться и давать мозгу отдых, пока в эфире зачитывали необъятный список угнанных за ночь автомобилей.

Наконец из динамика донесся в ускоренном воспроизведении звук его собственного будильника, и он выключил магнитофон. Прибавил громкости радио и набрал по телефону «Пост». Дожидаясь ответа, попивал чай.

– Редакция «Пост», доброе утро, – это был мужской голос.

– Переключите меня на стенографисток, пожалуйста.

– Пауза.

– Стенографическое бюро.

– Привет. Это Чизман. Контрольный звонок. Время: семь часов пятьдесят девять минут.

На заднем плане стучали пишущие машинки.

– Привет, Берти. Чем порадуешь?

– Кажется, эта ночь прошла очень спокойно, – ответил он.

Восемь часов утра

Глава седьмая

Тони Кокс стоял в будке телефона-автомата на углу Куилл-стрит в районе Бетнал-Грин, держа трубку у уха. Он сильно потел в теплом пальто с бархатным воротником. В руке он держал цепочку, другой конец которой крепился к ошейнику оставшейся снаружи собаки. Пес тоже взмок.

На противоположном конце линии раздался ответ, и Тони опустил монету в прорезь автомата.

– Да? – отозвался человек, который словно еще не привык к новомодным телефонным аппаратам.

Тони был предельно краток:

– Это произойдет сегодня. Подготовьте все необходимое.

И повесил трубку, не представившись и не дождавшись реакции собеседника.

Затем пошел вдоль узкого тротуара, таща собаку за собой. Породистый бульдог с мускулистым телом упирался, и Тони постоянно приходилось дергать за цепочку, чтобы заставлять пса поспевать за собой. Собака была сильна, но ее хозяин обладал значительно большей силой.

Окна построенных террасами домов выходили прямо на улицу. Тони остановился перед тем из них, рядом с которым у тротуара припарковал серый «Роллс-Ройс». Он толкнул дверь и вошел. Двери этого дома никогда не запирались, потому что его обитатели не опасались воров.

По всему сравнительно небольшому жилищу разносился запах стряпни. Втянув собаку за собой, Тони направился в кухню и сел на стул. Отсоединил цепочку от ошейника и плотным шлепком под зад отправил собаку бегать по дому. Затем привстал и снял пальто.

Чайник уже закипал на газовой плите, а на листке вощеной бумаги был выложен нарезанный на ломтики бекон. Тони выдвинул ящик, вынул кухонный нож с лезвием в добрые десять дюймов длиной, проверил режущую часть большим пальцем и заключил, что нож не помешает подточить. Он вышел на задний двор.

В пристроенном к дому сарае стояло старое наждачное колесо. Тони взгромоздился на стульчик рядом с ним и нажал на ножную педаль, как много лет назад делал его старик. Тони всегда получал удовольствие, делая что-то в подражание покойному отцу. Он накрепко сохранил в памяти его образ: рослый и красивый мужчина с вьющимися волосами и живым блеском в глазах, который высекал из механического точила снопы искр к восторгу своих смеющихся детей. Отец держал лоток на уличном рынке, торгуя фарфоровой посудой и сковородками, зазывая покупателей своим зычным, но приятным голосом. А еще он устраивал целые представления, когда в шутку принимался подначивать соседа-зеленщика, окликая того: «Эй, послушай сюда! Я только что сбыл с рук всего лишь один горшок за целых полфунта. Сколько гнилой картошки тебе придется сбагрить, чтобы заработать хотя бы десять шиллингов?» Потенциальную покупательницу он замечал в толпе заранее и без зазрения совести пускал в ход свое неотразимое мужское обаяние. «Скажу вам сразу, милочка… – это адресовалось даме средних лет с сеткой на волосах, – … у нас тут на рынке нечасто встретишь такую молодую красотку, а потому я готов продать вам товар себе в убыток, только бы вы пришли ко мне снова. Да вы просто взгляните: крепкое медное дно, как попка у девушки, уж простите за такое сравнение. И у меня осталась только одна сковорода такого качества. На остальных я неплохо наварил и потому уступлю ее вам всего за два фунта. Сам заплатил вдвое больше. Но чего не сделаешь ради леди, заставившей мое израненное сердце так учащенно биться? Хватайте ее скорее, пока я не передумал!»

Тони пережил настоящий шок, видя, как быстро постарел отец, когда лишился одного из легких. Волосы мгновенно поседели, щеки глубоко ввалились, а прекрасный голос стал тонким, скрипучим, неприятным для слуха. Лоток перешел по наследству к Тони, но у него к тому времени появились иные источники доходов, и торговая точка досталась Гарри, его глухонемому младшему брату, который тем не менее женился на хорошенькой девушке из Уайтчепела, достаточно терпеливой, чтобы освоить язык жестов. Понадобилась немалая сила характера для торговли с рыночного лотка, если тебе приходилось писать мелом на доске, общаясь с покупателями, а в кармане держать карточку с крупно выведенным печатными буквами словом «СПАСИБО!», показывая ее всякий раз, когда у тебя что-то покупали. Но брат управлялся с лотком так хорошо, что Тони одолжил ему денег на переезд в настоящий магазин и наем продавца. Гарри и здесь вполне преуспел. Все-таки деловая хватка была их общей семейной чертой.

Теперь кухонный нож приобрел должную остроту. Пробуя лезвие, он даже порезал палец. Прижал ранку к губам и вернулся в кухню.

Там уже хозяйничала мать. Лиллиан Кокс была низкорослой и полноватой женщиной – ее сын унаследовал склонность к набору лишнего веса, но, слава богу, немалый рост, – и обладала такой незаурядной энергией, какую трудно ожидать от типичной матроны шестидесяти трех лет от роду.

– Я готовлю тебе тосты к завтраку, – сказала она.

– Прекрасно, – он положил нож на место и нашел бинт. – Будь поосторожнее с этим резаком. Я немного переточил его.

Она тут же переполошилась из-за его пустякового пореза, заставила сунуть палец под холодную воду и досчитать до ста, после чего наложила антисептическую мазь, ватный тампон, а сверху намотала бинт, скрепив его безопасной булавкой. Он стоял смирно, позволив ей делать, что она считала нужным.

– Какой у меня хороший мальчик, – разохалась она. – Всегда поточит для матери ножи. Такой заботливый. Но зачем ты поднялся в такую рань?

– Вывел собаку погулять в парк. И мне нужно было кое-кому позвонить.

Она недоуменно спросила:

– А чем тебе плох телефон в гостиной?

Он склонился над плитой, со смаком вдыхая аромат от уже жарившегося на сковородке бекона.

– Ты же сама все знаешь, мама. Старина Билл[29] прослушивает нашу линию.

Она сунула ему в руки чайник.

– Ладно. Отнеси это в комнату и разлей по чашкам.

Он взял горячий чайник, перешел в гостиную и поставил его на специальную подставку. На квадратном столе, накрытом вышитой скатертью, уже лежали два столовых прибора, были приготовлены солонка, перечница и бутылочки с соусами.

Тони сел ближе к камину, где обычно сидел отец. Не вставая со стула, дотянулся до серванта и достал две чашки и два блюдца. Он снова вспомнил отца. Как тот надзирал за семейными трапезами, пуская в ход свой сленг кокни: «А ну-ка, убрать грабли на место!» – командовал он, стоило кому-то поставить на стол локти. Одного Тони не мог простить отцу – его отношения к матери. При своей привлекательной внешности он имел много женщин на стороне и частенько покупал джин для них, но не приносил домой. Тогда Тони и его брат еще промышляли тем, что ходили на рынок в Смитфилде и украдкой собирали под столами и лотками всевозможные отходы, которые можно было за несколько медяков продать на мыловаренную фабрику. Кроме того, отец не служил в армии. Но во время войны от призыва уклонились многие из уличной шпаны.

– Ты нальешь нам наконец чая или опять заснул на ходу? Если так, то лучше отправляйся обратно в кровать. – Лиллиан поставила перед ним тарелку с едой и уселась напротив. – Ладно, теперь уж я сама.

Тони взял в руку вилку, держа ее так, словно это был карандаш, и начал завтракать: яичница, бекон, колбаски, подливка из консервированных помидоров и несколько ломтиков поджаренного хлеба. Он уже набил рот, когда догадался взяться за коричневый китайский соус, – после утренней прогулки у него разыгрался зверский аппетит.

Мать подала ему чашку с чаем.

– Даже не знаю. Мы всегда звонили из дома без опаски, пока был жив твой отец, да упокоит господь его душу. Он все делал так осторожно, что Старина Билл ни о чем не догадывался.

Тони хотел ей напомнить, что при отце у них еще не установили телефон, но предпочел промолчать. Хотя не удержался от другого замечания:

– Да уж, он был таким осторожным, что умер рванью подзаборной, остался нищим. – Но зато честным малым.

– Неужели? Прямо-таки честным?

– Ты, черт побери, отлично знаешь это. И никогда не смей мне перечить, когда мы толкуем о твоем папаше.

– Мне не нравится, когда ты чертыхаешься, мамочка.

– Тогда не вынуждай меня.

Тони стал есть молча и быстро расправился с остатками. Допил чай и начал снимать упаковку с сигары.

– Еще чаю? – спросила мать, забирая чашку.

Он посмотрел на часы.

– Нет, спасибо. Мне нужно еще закончить пару дел, – он раскурил сигару и поднялся.

Она с прищуром посмотрела на него.

– Ты что-то снова затеял?

Подобные вопросы только раздражали его. Он выпустил в воздух струйку дыма.

– А зачем кому-то знать об этом?

– Что ж, ты живешь по-своему. Валяй, отправляйся на дело. Но только не лезь на рожон понапрасну, прошу тебя.

Он еще раз внимательно пригляделся к ней. Хотя она всегда ему уступала, мать оставалась очень сильной женщиной. Именно ей выпало стать главой семьи после смерти старика-отца. Она решала споры между братьями и их женами, одалживала денег у одного, чтобы дать другому, и использовала свое одобрение или осуждение как мощный инструмент в решении прочих вопросов. Мать решительно противилась неоднократным попыткам переселить ее с Куилл-стрит в уютное маленькое бунгало в окрестностях Борнмута, подозревая (и совершенно справедливо), что старый дом с его духом памяти о прошлом был важнейшим символом ее власти в семье. Когда-то она с королевским апломбом и достоинством держала нос с горбинкой и узкий подбородок, но теперь уже царствовала, но не управляла, как английские монархи, мудро и вовремя поняв, что пора передать бразды правления другим, хотя сделала это все же не без сожаления. Тони понимал: именно поэтому ей был сейчас особенно нужен он. Новый истинный король. И жить с ним под одной крышей значило оставаться приближенной к трону. Он любил ее за то, что она в нем нуждалась. Больше он никому не был до такой степени необходим.

Она тоже встала из-за стола.

– Так ты уезжаешь или нет?

– Да, уезжаю, – он поймал себя на том, что замер в глубокой задумчивости.

Потом обнял ее и на мгновение прижал к себе. Они никогда не целовали друг друга.

– Пока, мамуля.

Он захватил пальто, потрепал загривок пса и вышел из дома.

Внутри «Роллс» сильно нагрелся на солнце. Он нажал на кнопку, опускавшую стекло, прежде чем сесть на кожаное сиденье и отъехать.

Ему доставляло удовольствие вести такую машину по узким переулкам Ист-Энда. Ее бесстыдная роскошь, контрастировавшая с грязноватыми улочками и старыми неопрятными домами, словно рассказывала историю жизни Тони Кокса. Местные обитатели – домохозяйки, мальчишки, продававшие газеты, работяги и воры – видели автомобиль и говорили друг другу: «Вот катит Тони Кокс. Он сумел выбиться в большие люди».

Тони стряхнул в открытое окно пепел с кончика сигары. Он воистину преуспел, добился успеха. Свою первую машину он купил за шесть долларов, когда ему только стукнуло шестнадцать. Пустой бланк техпаспорта с печатью министерства транспорта обошелся ему на черном рынке в тридцать шиллингов. Он заполнил его фальшивыми данными и перепродал тачку за восемьдесят фунтов.

Уже скоро он стал регулярно торговать подержанными автомобилями, постепенно легализовав свой бизнес. Затем он избавился от него со всеми потрохами за пять тысяч фунтов и решил пуститься в долгосрочную аферу.

Он открыл с помощью полученных денег счет в банке, указав в качестве поручителя фамилию человека, купившего у него салон подержанных машин. Управляющему банка он назвался подлинным именем, но снабдил несуществующим домашним адресом – тем же, который дал и новому владельцу своего прежнего бизнеса.

Потом арендовал склад, заплатив вперед за три месяца, и стал покупать в небольших количествах радиоприемники, телевизоры и музыкальные центры непосредственно у производителей, чтобы перепродавать в лондонские магазины. С поставщиками он расплачивался незамедлительно и исправно – его счет в банке работал с полной нагрузкой. За два месяца он потерял на этих сделках некоторую сумму, но зато создал себе репутацию надежного заемщика с хорошей кредитной историей.

И когда момент назрел, заказал несколько очень крупных партий товара. Сравнительно небольшие производители, чьи счета в пять сотен фунтов он прежде так оперативно оплачивал, были только счастливы отпустить ему продукции на несколько тысяч фунтов в кредит – он казался им более чем надежным деловым партнером.

Как только склад оказался под завязку забит всевозможной дорогой электроникой, за которую Тони не заплатил ни гроша, он сначала снял свои деньги со счета, а потом устроил грандиозную распродажу. Проигрыватели, магнитофоны, усилители, радиоприемники, цветные телевизоры, цифровые часы легко разошлись по сильно сниженным ценам, порой всего за половину реальной рыночной стоимости. Два дня спустя склад окончательно опустел, а Тони Кокс уложил в два чемодана три тысячи фунтов наличными, запер лавочку и отправился домой.

Он сейчас даже поежился внутри своей теплой машины, стоило вспомнить об этом. Никогда больше он не рисковал так сильно. Что, если бы один из поставщиков случайно узнал о распродаже? Вдруг Тони натолкнулся бы на управляющего банком в одном из пабов через пару дней после своего трюка?

Впрочем, он и сейчас еще ввязывался в подобные махинации, но прибегал к услугам посредников, а себе устраивал долгие каникулы в Испании, если начинали грозить неприятности. Но при этом никто не мог узнать Тони в лицо.

Одновременно его деловые интересы значительно расширились и стали разнообразнее. Ему принадлежали жилые дома в центре Лондона, которые он сдавал молодым леди за чрезвычайно высокую плату. Он владел ночными клубами и даже вложил деньги в раскрутку двух поп-групп. Одни его проекты были вполне законными, кое-какие – откровенно преступными, другие являли собой смесь легального бизнеса с подпольными операциями, часто находясь на очень тонкой грани, где четкие законы не прописаны, а потому в те сферы не суются респектабельные бизнесмены, дорожащие своей репутацией.

Старина Билл, разумеется, многое о нем знал. В наши дни повсюду развелось столько стукачей, что невозможно было оставаться теневым дельцом, чтобы твоя фамилия не значилась на одной из папок в Скотленд-Ярде. Но вот добыть улики для полицейских стало большой проблемой, не в последнюю очередь потому, что всегда находились сыщики, готовые вовремя предупредить Тони об опасности. Денег на такие цели жалеть не стоило. А потому в августе каждого года три или четыре семьи полицейских проводили отпуск в Бенидорме за счет Тони.

При этом он не слишком доверял своим помощникам в мундирах. Они были полезны, но, как он догадывался, не уставали думать о том, что однажды искупят свои служебные провинности, усадив его за решетку. Коррумпированный коп все равно оставался в душе копом. А потому расчеты производились только наличными, никаких записей не велось, а цифры надежно хранились в голове Тони. Подручные выполняли приказы, отданные с глазу на глаз и в устной форме.

И все чаще он вообще избегал всякого риска, выступая всего лишь в роли финансиста. Какой-нибудь оборотистый малый добывал уникальную информацию и разрабатывал план. Затем он связывался со знакомым уголовником, вербовавшим группу и находившим нужное оборудование. После чего они вдвоем приходили к Тони с изложением плана. Если Тони схема нравилась, он снабжал их деньгами на взятки, оружие, автомобили, взрывчатку и на все остальное, что могло потребоваться. Успешно провернув дело, они возвращали заем в пяти – или шестикратном размере, исходя из размеров полученной выручки.

Однако сегодня все обстояло гораздо сложнее. В этой операции он сам выступал и разработчиком плана, и негласным банкиром. А значит, следовало принять особые меры предосторожности.

Он остановился на одной из узких улочек и вышел из машины. Дома здесь стояли более солидные. Их построили для людей уровня квалифицированных рабочих и мастеров, а не для уборщиков цехов и портовых грузчиков, хотя они мало чем отличались от не слишком респектабельного жилья на Куилл-стрит. По штукатурке фасадов пробегали трещины, оконные рамы местами подгнили, а садики перед входом размерами не превышали багажника автомобиля Тони. Но только половина зданий в этом районе была обитаемой. В остальных располагались складские помещения, разного рода конторы и магазины.

Тони постучал в дверь под вывеской «Бильярдная», на которой часть букв уже почти не читалась. Ему немедленно открыли, и он вошел внутрь.

Пожал руку Уолтеру Бердену и последовал за ним наверх. Несчастный случай на дороге оставил на память Уолтеру хромоту и заикание, лишив неплохой должности, которую он прежде занимал в порту. Тони сделал его заведующим бильярдным залом, прекрасно понимая, что подобный жест – ничего не стоивший – только усилит уважение к нему обитателей Ист-Энда и сделает Уолтера бесконечно благодарным и преданным помощником.

– Хочешь чашку чая, Тони? – спросил Уолтер.

– Нет, спасибо, Уолтер. Я только что позавтракал. – Он окинул игровой зал на втором этаже хозяйским взглядом. Столы были зачехлены, покрытый линолеумом пол сверкал чистотой, каждый кий ровно стоял на отведенной ему стойке.

– Ты поддерживаешь здесь полный порядок.

– Всего лишь делаю порученную мне работу, Тони. Т-ты же обо мне позаботился, верно?

– Верно.

Кокс подошел к окну и выглянул на улицу. Синий «Моррис-1100» был припаркован в нескольких ярдах дальше вдоль противоположного тротуара. В машине сидели двое. Удивительно, но Тони даже ощутил удовлетворение: он поступил правильно, приняв дополнительные меры предосторожности.

– Где здесь телефон, Уолтер?

– У меня в кабинете. – Уолтер открыл дверь и пригласил Тони войти, а сам остался снаружи.

Кабинет тоже выглядел ухоженным и опрятным. Тони сел за письменный стол и набрал номер.

– Слушаю, – ответил голос.

– Заезжай за мной, – сказал Тони.

– Ровно через пять минут.

Тони повесил трубку. У него погасла сигара. Когда он немного нервничал, забывал периодически затягиваться. Снова раскурил ее от пламени позолоченной зажигалки фирмы «Данхилл» и вышел из кабинета.

Он снова помаячил перед окном.

– Значит, так, приятель. Я сейчас отлучусь, – объяснил он Уолтеру. – Если одному из этих молодых сыщиков в синей машине взбредет в голову постучать, просто не открывай дверь. Я вернусь через полчаса.

– Не бе-беспокойся. Ты же знаешь, что можешь на меня положиться, – Уолтер по-птичьи дернул головой, что заменяло ему кивок.

– Да, знаю, – Тони дружески тронул пожилого мужчину за плечо и направился к задней части зала.

Открыл дверь и проворно спустился по пожарной лестнице.

Потом пробрался мимо ржавой детской коляски, насквозь промокшего старого матраца и останков бывшего автомобиля. Стебли травы упрямо пробивались сквозь трещины в бетонном покрытии двора. Облезлый кот неожиданно выскочил буквально у него из-под ног. Тони слегка испачкал свои дорогие итальянские ботинки.

Из захламленного двора ворота в заборе выходили в совсем узкий проулок. Тони дошел до его конца, и как только оказался там, небольшой красный «Фиат» с тремя мужчинами внутри затормозил рядом. Тони занял свободное место на заднем сиденье. И машина тут же вновь тронулась с места.

За рулем сидел Джэко – главный помощник Тони, его правая рука. Рядом расположился Глухарь Уилли, знавший сейчас о взрывчатке гораздо больше, чем двадцать лет назад, когда лишился левой барабанной перепонки. Позади вместе с Тони сидел Питер Джесс Джеймс, человек, одержимый огнестрельным оружием и толстозадыми девицами. Все это были проверенные и надежные кадры, постоянные сотрудники «фирмы», которой командовал Тони.

– Как дела у твоего парня, Уилли? – спросил Тони.

– Что? – Глухарь Уилли развернулся к боссу здоровым ухом.

– Я спросил, как поживает юный Билли.

– Ему как раз сегодня сравняется восемнадцать, – ответил Глухарь. – Все та же беда, Тони. Он все еще не научился сам ухаживать за собой. Работница социальной службы талдычит, что нам, дескать, надо отдать его в лечебницу.

Тони сочувственно зацокал языком. Он всегда проявлял особую заботу о слабоумном сыне Глухаря Уилли – душевные болезни по непонятным причинам пугали его.

– Но ты же не пойдешь на это?

– Вот и я капал на мозги жене, – сказал Уилли. – Мол, что может понимать эта дуреха из социальной службы? Она сама от горшка два вершка – ей лет двадцать. Но поди ж ты, уже закончила колледж. Хотя моя женушка сама не горит желанием сбагрить сына с рук.

В этот момент его нетерпеливо оборвал Джэко:

– Мы готовы, Тони. Парни на месте, моторы прогреты.

– Хорошо, – Тони посмотрел на Джесса Джеймса. – Что со стрелками?

– У нас два ружья и «узи».

– Что-что?

– «Узи», – Джесс гордо осклабился. – Новейший девятимиллиметровый пистолет-пулемет. Сделано в Израиле.

– Тогда давайте начинать представление, – пробормотал Тони.

– Мы как раз прибыли, – сказал Джэко.

Тони достал из кармана тряпичную кепку и натянул на голову.

– Ты ведь запустил ребят внутрь, я правильно понял?

– Да, а что? – спросил Джэко.

– Я не против. Пусть знают: это дело организовал Тони Кокс, но вот только ни один не должен иметь возможности утверждать потом, будто видел меня.

– Знаю.

Машина заехала во двор склада металлолома и прочего вторичного сырья. Двор содержался в образцовом порядке. Кузова старых автомобилей водрузили один на другой по три и выстроили ровными рядами. Отдельные части столь же педантично сложили по углам: целые колонны из покрышек, пирамиды из задних осей, кубы из блоков цилиндров двигателей.

Неподалеку от въезда стояли подъемный кран и огромный грузовик с полуприцепом для перевозки автомобилей. Чуть дальше был припаркован синий микроавтобус-фургон «Форд» с двумя парами задних колес. За ним виднелось мощное оборудование для газовой резки металла.

«Фиат» остановился, и Тони поспешил выбраться из него. Пока он был всем доволен. Ему нравилась аккуратность в любом ее проявлении. Остальные трое встали рядом, дожидаясь приказов. Джэко закурил сигарету.

– С владельцем склада все улажено? – спросил Тони.

Джэко кивнул.

– Он сделал так, чтобы кран, грузовик и газорезка были для нас доступны. Но не знает, для чего нам это понадобилось, и мы для видимости связали его.

Он закашлялся.

Тони вынул сигарету из его губ и брезгливо швырнул на землю.

– Из-за всякой дряни ты кашляешь, – сказал он и достал из кармана сигару. – Кури вот это и доживешь до глубокой старости.

Затем Тони вернулся к воротам склада. Трое мужчин последовали за ним. Тони двигался осторожно, обходя лужи и грязь, огибая высокие ряды истекающих кислотой аккумуляторов, ржавые рулевые колонки и коробки передач, направившись к подъемному крану. Он был из серии устройств малой грузоподъемности, смонтированный на гусеничном тракторе, способный отрывать от земли и переносить с места на место только легковые машины, микроавтобусы и пикапы. Расстегнув на себе пальто, Тони по лесенке взобрался в высоко расположенную кабину.

Уселся на место крановщика. Панорамное окно позволяло ему видеть все пространство складского двора, имевшего, как оказалось, форму треугольника. Одну сторону образовывал заброшенный железнодорожный виадук, кирпичные ниши которого тоже использовались под складские помещения. Примыкавшая к нему высокая стена отделяла двор от игровой площадки и пустыря, образовавшегося здесь еще при падении бомбы во время войны. Перед главным въездом на склад проходила дорога, слегка изгибавшаяся вместе с руслом протекавшей чуть дальше реки. Улица была широкая, но ею мало кто пользовался.

Под прикрытием виадука стояла самодельная хижина, целиком сколоченная из старых дверей, поддерживавших крышу из простых листов толя. Парни сейчас находились там, теснясь вокруг электрического обогревателя, попивая чай, нервно покуривая.

Все было в полном порядке. И Тони почувствовал, как все его существо охватывает радостное предчувствие, когда инстинкт подсказал: все пройдет отлично. Он спустился из кабины крана.

И заговорил намеренно негромко, спокойно, даже с налетом безразличия в голосе:

– Этот фургон не всегда следует одним и тем же маршрутом. От Сити до Лоутона можно добраться несколькими разными путями. Но большинство из них так или иначе проходят мимо этого места, поняли? Им придется проехать здесь, если только не вздумается тащиться через Бирмингем или Уотфорд. И все же они порой откалывают непредвиденные номера. Такое может случиться и сегодня. Если ничего не получится, раздайте ребятам премиальные и отправьте по домам до следующего раза.

– Расклад им всем известен, – заметил Джэко.

– Очень хорошо. Другие вопросы есть?

Все трое промолчали. Тони дал последние инструкции:

– Все надевают маски. Все работают в перчатках. Никто не произносит ни слова.

Он поочередно оглядел собеседников, убеждаясь, что они усвоили указания, а потом сказал:

– На этом пока все. Доставьте меня обратно.

В красном «Фиате» царило полное молчание, пока он крутил по узким улочкам, чтобы незаметно подобраться к заднему двору бильярдного зала.

Тони вышел из машины, но затем склонился к открытому окну пассажирской двери и произнес свое напутствие:

– Это очень хороший план, и если сделаете все правильно, он сработает как часы. Есть пара мелочей, о которых мы не все знаем: сколько охранников, чем они вооружены. Сохраняйте хладнокровие, действуйте по обстановке, и мы справимся с любым сопротивлением. – Он сделал паузу. – Но только, бога ради, не пристрелите никого из этого вашего ручного пулемета, или как он там называется, будь он трижды неладен.

Он прошел по проулку и вернулся в бильярдную через заднюю дверь. Уолтер от нечего делать катал шары по одному из столов. Услышав шаги, он выпрямился.

– Все в ажуре, Тон?

Тони подошел к окну.

– Наши приятели не дергались? – Он мог видеть синий «Моррис» на прежнем месте.

– Нет. Но они точно сведут себя курением в могилу.

Как удачно, подумал Тони, что у сил правопорядка не хватает людей, чтобы наблюдать за ним не только днем, но и ночью. Слежка с девяти до пяти оказывалась даже полезна. Она позволяла ему всегда иметь алиби, не слишком серьезно ограничивая возможности перемещений. Но следовало ожидать, что скоро к нему приставят круглосуточный «хвост». Вот только его предупредят обо всем заранее.

Уолтер жестом указал на бильярдный стол.

– Не хочешь сгонять партию?

– Нет, – Тони отошел от окна. – У меня будет тяжелый день. – Он спустился по главной лестнице, и старик с трудом поспевал за ним, припадая на искалеченную ногу.

– До скорого, Уолтер, – сказал Тони и вышел на улицу.

– До свидания, Тони, – отозвался Уолтер. – И да благословит тебя господь.

Глава восьмая

Внезапно в зале отдела новостей начала бурлить жизнь. Еще в восемь утра здесь стояла тишина, как в морге, нарушаемая временами только звуками, издаваемыми неодушевленными предметами – стуком телетайпа или хрустом страниц газет, которые читал Коул. Теперь же сразу три машинистки отбивали ритм по клавишам, прибывший курьер насвистывал популярный мотив, фотограф в кожаном пальто спорил с заместителем редактора спортивного отдела о каком-то футбольном матче. Постепенно на работу съезжались репортеры. У большинства из них, как давно заметил Коул, имелись свои утренние привычки. Один покупал себе стакан чая, другой сразу закуривал, третий немедленно хватался за свежий номер «Сан», чтобы взглянуть на очередную грудастую девицу[30]. Каждый нуждался в какой-то подпорке, чтобы начать очередной трудовой день.

Коул считал полезным дать людям ненадолго расслабиться, прежде чем взяться за дело. Так в редакции создавалась спокойная и упорядоченная обстановка. Зато редактор отдела новостей Клифф Поулсон придерживался совершенно иного подхода. Поулсон, обладавший по-лягушачьи зелеными глазами и йоркширским акцентом, любил повторять: «У вас нет времени, парни, чтобы хотя бы снять плащи». Ему нравились поспешно принятые решения, постоянное движение, а внешне добродушное подзуживание вносило элемент хаоса в редакционную жизнь. Поулсон был помешан на гонке за новостями. А вот Коул прекрасно знал, что еще ни одна статья не опоздала попасть в газету, потому что ее автор дал себе минуту, чтобы подумать над ней.

Кевин Харт уже минут пять как находился в зале. Он читал «Дейли миррор», опершись на край стола и чуть задрав брючину своего элегантного костюма в тонкую полоску. Коул окликнул его:

– Будь любезен, Кевин, позвони в Ярд.

Молодой человек взялся за телефонную трубку.

Но стол Коулу положили сообщения от Берти Чизмана – плотную пачку листков. Коул осмотрелся по сторонам. Теперь уже здесь собрались почти все журналисты. Настала пора дать задание каждому из них. Он стал разбирать сообщения. Некоторые просто нанизывал на металлический штырек у себя на столе, другие раздавал репортерам с краткими инструкциями.

– Анна, какой-то констебль влип в неприятности на Холлоуэй-роуд. Позвони в ближайший участок, узнай, что там стряслось. Если драка с пьяницами, забудь об этом. Джо, есть информация о пожаре в Ист-Энде. Выясни подробности в противопожарной службе. Ограбление в Челси, Филлип. Уточни адрес по телефонному справочнику, не живет ли там какая-нибудь знаменитость. А это для тебя, Барни: «Полиция после долгого преследования арестовала не названного по фамилии ирландца, ворвавшись в дом на Куинстаун-стрит в Кемдене». Позвони в Ярд и спроси, не связано ли это как-то с ИРА.

Запищал аппарат внутренней телефонной связи, и он снял трубку.

– Артур Коул слушает.

– Что тебе сегодня потребуется от нас, Артур?

Коул узнал голос редактора отдела фотоиллюстраций.

– Пока все идет к тому, что на первую полосу мы вынесем историю о вчерашнем голосовании в палате общин.

– Но об этом уже давно раструбили по телевидению!

– Ты позвонил, чтобы задать вопрос или прочитать мне нотацию?

– Тогда, наверное, мне лучше послать кого-то на Даунинг-стрит и сделать новый снимок премьер-министра. Что-нибудь еще?

– Ничего. Остальное уже попало в утренние газеты.

– Спасибо, Артур.

Коул положил трубку. Кто бы спорил! Нет ничего хуже, чем открывать номер своей газеты протухшим материалом. Он и так делал все возможное в попытках освежить его – двое репортеров обзванивали известных людей, записывая их мнения и реакции по поводу голосования. Впрочем, на вопросы газеты соглашались отвечать только малозначительные члены парламента, но не министры.

Журналист средних лет, куривший трубку, крикнул из другого угла зала:

– Только что позвонил мистер Поулсон. Клифф сегодня не выйдет на работу. У него живот раздуло, как у индуса из Дели[31].

Коул ухмыльнулся:

– Интересно, где он умудрился подцепить себе эту заразу в Орпингтоне?

– Поел курочку в соусе карри на ужин.

– Вот как…

Умно, ничего не скажешь. В день, обещавший стать самым тоскливым за последний месяц, Поулсон решил притвориться больным. А если учесть, что второй заместитель редактора новостного отдела ушел в отпуск, Коулу предстояло отдуваться за всех одному.

К нему приблизился Кевин Харт.

– В Ярде не сообщили ничего интересного, – сказал он. – Ночь прошла на редкость спокойно.

Коул поднял взгляд. Харту было примерно двадцать три года. Высокорослый, он отпустил длинные кудрявые волосы по нынешней моде. Коул подавил резкий приступ раздражения.

– Это просто смешно! – воскликнул он. – У Скотленд-Ярда не бывает совершенно спокойных ночей. Что они там себе думают в своем отделе по связям с прессой?

– Тогда у нас есть тема для сенсационной статьи, – криво усмехнулся Харт. – Заголовок: «Первая ночь без преступлений в Лондоне за тысячу лет истории».

Его легкомысленный юмор рассердил Коула по-настоящему.

– Заруби себе на носу. Никогда не удовлетворяйся подобными ответами из Ярда, – сказал он с ледяным холодом в голосе.

Харт покраснел. Ему явно не понравилось выслушивать наставления для начинающих репортеров.

– Так мне позвонить им еще раз, что ли?

– Не надо, – сказал Коул, видя, что его урок усвоен. – Мне нужно, чтобы ты написал другой материал. Ты слышал о новом месторождении нефти в Северном море?

– Да, – кивнул Харт. – Ему присвоили наименование «Щит».

– Точно. Позже сегодня министр энергетики объявит, кто получил лицензию на его разработку. Напиши вставную статью, чтобы нам продержаться до объявления. Предыстория, что будет означать получение лицензии для компаний, которые претендуют на нее, из чего должен исходить министр, принимая решение. А ближе к вечеру мы твою писанину снимем, чтобы поставить на ее место настоящую новость.

– Хорошо, – Харт повернулся и направился в сторону библиотеки.

Харт, конечно, понимал, что ему поручили простейшую работу как своего рода наказание, но, промелькнула мысль у Коула, парень проглотил горькую пилюлю с достоинством. Он несколько секунд смотрел вслед молодому человеку. Да, тот действовал Коулу на нервы своими длинными лохмами и франтоватыми костюмами. К тому же нагловатой самоуверенности ему было тоже не занимать, но хорошему репортеру это еще никогда не вредило.

Коул встал и подошел к столу помощника редактора отдела, на столе которого лежали сводки информационных агентств о принятии нового индустриального закона и заметки, которые уже успели подготовить журналисты по поручению Коула. Он глянул через плечо помощника. Перед ним лежал блокнот с выведенным большими буквами заголовком:

НЕ СОГЛАСНЫМ С ЗАКОНОМ ДЕПУТАТАМ ВЕЛЕНО

ПОЙТИ НА СМЫЧКУ С ЛИБЕРАЛАМИ

Помощник почесал бороду и поднял взгляд.

– Как тебе такая «шапка»?

– Смычка слишком похожа на случку, – сказал Коул. – Не подходит. Мне не нравится.

– Мне тоже.

Помощник вырвал из блокнота страницу, скомкал и бросил в корзину.

– Какие у нас еще новости?

– Пока никаких. Я только что раздал возможные темы и наводки.

Бородатый мужчина кивнул и задумчиво посмотрел на свисавшие с потолка часы.

– Будем надеяться, что ко второму выпуску поспеет что-то более достойное.

Коул склонился рядом с ним и написал в блокноте:

НЕ СОГЛАСНЫМ С ЗАКОНОМ ДЕПУТАТАМ ВЕЛЕНО

ОБЪЕДИНИТЬСЯ С ЛИБЕРАЛАМИ

– Так будет получше, – сказал он, – хотя ничего не меняет в принципе.

Помощник осклабился.

– Не хочешь поменяться должностями?

Коул вернулся за свой стол. Анна (а если точнее – Аннела) Симс подошла и рапортовала:

– Инцидент на Холлоуэй-роуд оказался пустяковым. Буянили уличные хулиганы, но никто даже не арестован.

– Ладно, – отозвался Коул.

Потом Джо Бернард положил трубку телефона и сообщил:

– Пожар был незначительным, Артур. Без пострадавших.

– Сколько людей живут в том доме? – спросил Коул почти автоматически.

– Двое взрослых и трое детей.

– Тогда у нас получается, что семья из пяти человек чудом избежала гибели. Садись и пиши.

Настала очередь Филлипа Джонса:

– Ограбленная квартира принадлежит Николасу Кросту, достаточно известному скрипачу.

– Уже неплохо, – сказал Коул. – Свяжись с сыщиками в Челси и узнай, что похитили.

– Сделано, – усмехнулся Филлип. – Унесли скрипку работы Страдивари.

Теперь Коул улыбнулся:

– Отлично сработано, парень. Напиши материал и попробуй взять интервью у маэстро с разбитым сердцем.

Зазвонил телефон, и Коул ответил на звонок.

Хотя сам он ни за что не признался бы в этом, работа доставляла ему все-таки неизъяснимое удовольствие.

Девять часов утра

Глава девятая

Тим Фицпитерсон все глаза выплакал, но вот только слезы мало ему помогли. Он лежал на кровати, зарывшись лицом в намокшую подушку. Любое движение давалось мучительно. Он старался вообще ни о чем не думать, его мозг гнал от себя все мысли, как часто бывает с людьми, попавшими в безвыходное положение. В какой-то момент его сознание действительно полностью отключилось, и Тим даже задремал, но побег от боли и отчаяния оказался кратким – он почти сразу снова очнулся.

Он не поднимался с постели, потому что ничего не мог сейчас делать, ему некуда было идти, ни с кем не хотелось встречаться. А если его преследовала мысль, то только одна: о заманчивой радости жизни, оказавшейся настолько циничной ложью. Кокс оказался прав, когда сформулировал это в столь грубой форме: «Держу пари, тебе никогда еще не доводилось так сладко перепихнуться». Тим пытался, но никак не мог до конца избавиться от вспышек воспоминаний о ее стройном, гибком теле, но теперь все это приобрело ужасающе неприятный привкус. Она показала ему, что такое рай, а потом перед самым носом захлопнула дверь в него. Ее экстаз был, разумеется, искусной имитацией, но вот сам Тим пережил ни с чем не сравнимое и подлинное наслаждение. Всего несколько часов назад он всерьез мечтал о новой жизни, наполненной всеми радостями чувственной любви, того секса, о самом существовании которого он, казалось, напрочь забыл. А теперь даже простой взгляд в завтрашний день представлялся лишенным смысла.

С игровой площадки за окном доносились голоса детей, кричавших, визжавших, ссорившихся между собой, и он готов был позавидовать полнейшей тривиальности их существования. Перед ним встал воображаемый образ самого себя еще школьником, который в черном блейзере и коротковатых серых брюках пешком проходил три мили по сельским дорогам Дорсета, чтобы добраться до маленькой начальной школы, где и был-то всего один класс. Там он стал самым умным учеником за всю историю, что, впрочем, почти ничего не значило. Но его обучили арифметике и обеспечили место в общественной средней школе, а больше ничего и не требовалось.

Зато он отлично помнил, как поначалу поистине расцвел в средней школе. Стал непререкаемым лидером собственной «банды» учеников, организатором всех игр и проказ, маленьких бунтов против учителей. Но так продолжалось лишь до тех пор, пока он не стал носить очки.

Вот! Он как раз силился припомнить, когда еще в своей жизни ощущал себя таким же несчастным и отчаявшимся. Теперь он это знал твердо. При первом появлении в школе с очками на носу. Члены его детской «банды» сначала забеспокоились, потом стали посмеиваться, а закончили полнейшим к нему презрением. К началу большой перемены за ним уже ходила толпа, улюлюкавшая и оравшая: «Четырехглазый!» После обеда он по привычке захотел организовать футбольный матч, но Джон Уиллкотт заявил: «Теперь такие игры не для тебя». Тим уложил очки в футляр и ударил Уиллкотта по лицу, но только Уиллкотт был крупным и сильным, а из Тима бойца не получилось – он обычно добивался превосходства над всеми исключительно с помощью воли и характера. Кончилось тем, что он сидел в раздевалке, стараясь остановить кровотечение из носа, а команды тем временем подбирал по своему вкусу ненавистный Уиллкотт.

Отомстить он решил на уроке истории, обстреливая Уиллкотта пропитанными чернилами шариками из промокашки прямо на глазах у миссис Персиваль по кличке Старуха Перси. Обычно спокойная и терпеливая Перси почему-то на этот раз решила навести порядок, и Тима отправили к директору, где он получил шесть положенных ему ударов розгами по мягкому месту. По дороге домой он снова ввязался в драку, опять был бит и безнадежно порвал при этом школьный блейзер. Деньги на новый мама изъяла из копилки в форме яйца, куда бережливый Тим складывал монеты, чтобы купить радио. Осуществление мечты пришлось отложить на целых шесть месяцев. Таким получился самый черный день в жизни совсем еще юного Тима, а его лидерские качества не находили применения до тех пор, пока он не пошел учиться в колледж, где вступил в партию.

Поражение в драке, разорванный пиджак и шесть «горячих» лозой по заднице – как бы ему хотелось, чтобы и сейчас все его проблемы сводились к чему-то подобному! На площадке за окнами квартиры прозвучал свисток, шум детворы резко оборвался. Я мог бы покончить со своими проблемами так же быстро, подумал Тим, и идея запала ему в душу.

Ради чего он жил еще вчера? – задался вопросом Тим. Ради хорошей работы, собственной репутации, успешной деятельности правительства. Сегодня все это потеряло для него всякое значение. Свисток в школьном дворе означал, что уже пошел десятый час утра. Тим как раз сейчас должен был сидеть в председательском кресле совещания комитета, обсуждавшего производительность разного вида электростанций. Как он мог прежде всерьез интересоваться подобной бессмыслицей? Он вспомнил о своем давно вынашиваемом, излюбленном проекте: докладе с прогнозом потребностей британской промышленности в энергетических ресурсах вплоть до 2000 года. Больше он не вызывал у него ни малейшего энтузиазма. Подумал о дочерях и понял, что его ужасает перспектива встречи с ними. Сейчас все на глазах рушилось и обращалось в прах. Какая разница, кто победит на следующих выборах? Ведь судьбы Британии вершили силы, неподконтрольные ее политическим лидерам. Он всегда знал, что это всего лишь игра, но теперь ему больше не хотелось получать в ней призы.

И не было никого, с кем он мог бы откровенно поговорить. Никого! Ему представилась беседа с женой: «Дорогая, я тут наделал глупостей и изменил тебе. Меня соблазнила шлюха, красивая и молодая девица, а потом я подвергся грубому шантажу…» Джулия окончательно охладеет к нему. Он так и видел, как ее лицо приобретает каменное выражение с застывшим отвращением в глазах, но прежде всего она будет стремиться избежать любой эмоциональной вовлеченности в его трудности. Он протянет к ней руки, а она скажет: «Не смей даже думать о том, чтобы прикасаться ко мне!» Нет, с Джулией он не смог бы ничем поделиться. По крайней мере до тех пор, пока не заживут его собственные раны, а ему так долго не протянуть, заранее решил он.

Кто-нибудь другой? Коллега из аппарата кабинета министров скажет: «Бог ты мой, Тим! Старина! Мне так жаль…», а сам немедленно примется просчитывать, как ему оказаться в стороне от неудачника, когда все станет достоянием гласности. Товарищи по работе начнут уклоняться от участия в любых его проектах, сделают все, чтобы не быть замеченными в его обществе, а кое-кто поведет морализаторские разговоры, чтобы загодя утвердить за собой право на пуританские взгляды. Причем он даже не сможет их возненавидеть за то, как они с ним поступят, поскольку он сам на их месте поступил бы точно так же в подобной ситуации (вот почему так легко предсказуемым было для него их поведение). Его юрист пару раз проявил себя почти как настоящий друг. Но он все еще слишком молод, чтобы знать, как важна верность в супружеской жизни, продлившейся уже двадцать два года. Скорее всего он цинично рекомендует ему тщательно все скрыть и замести следы, не понимая, какой ущерб уже нанесен человеческой душе своего клиента и приятеля.

Быть может, сестра? Простая женщина, вышедшая замуж за плотника, всегда немного завидовала Тиму. Она с удовольствием искупается во всем этом. Нет, Тиму не следовало даже рассматривать ее кандидатуру.

Отец умер, мать слишком одряхлела. Неужели у него совсем не осталось близких друзей? Как же он ухитрился прожить жизнь так, что на свете не существовало никого, кто любил бы его бескорыстно и слепо – правого или виноватого? Впрочем, вероятно, подобного рода отношения строились только на двусторонней, взаимной основе, а он всегда тщательно делал так, чтобы рядом не оказалось людей, которых он не смог бы с легкостью бросить, стань они обузой или источником неприятностей.

Помощи извне ждать не приходилось. Он мог рассчитывать на одни лишь собственные внутренние ресурсы. Как мы поступаем, устало размышлял он, когда терпим на выборах сокрушительное поражение? Мы перестраиваем ряды, готовим планы на годы пребывания в оппозиции, атакуем сами основы политики оппонентов, используя свой гнев и разочарование от проигранной битвы как топливо для новой схватки. Но, заглянув в себя в поисках смелости, ненависти и озлобления, чтобы отобрать победу у Тони Кокса, он обнаружил только трусость и мелкую неприязнь. Бывало, что и раньше он переживал неудачи и унижения, но вел себя как настоящий мужчина, а у настоящих мужчин всегда хватает сил, чтобы продолжать борьбу, не так ли?

Он неизменно черпал силу в своем самоощущении, в образе стойкого, правдивого, преданного делу и отважного человека, умеющего как гордо нести знамя победителя, так и с достоинством проигрывать. Тони Кокс заставил его увидеть себя в совершенно ином свете: наивным дурачком, соблазненным пустоголовой девчонкой, слабаком, предавшим своих при первом же намеке на шантаж, испуганным до готовности ползать на коленях и молить о пощаде.

Он крепко зажмурил глаза, но эта сцена не хотела покидать сознания. Она останется с ним до конца жизни.

Но не обязательно так уже долго.

Наконец он нашел в себе силы начать двигаться. Сначала сел на краю постели, потом встал с нее. На простыне осталась кровь. Его кровь. Позорное напоминание. Солнце переместилось на небе и теперь ярко светило в окно. Тиму и хотелось бы задернуть штору, но требовавшееся усилие казалось чрезмерным. Он протащился из спальни через гостиную в кухню. Чайник и коробка с заваркой остались там же, где она их оставила, заварив чай. Она небрежно разлила часть его по пластиковой поверхности стойки и не потрудилась поставить бутылку с молоком обратно в маленький холодильник. Аптечка для оказания первой помощи находилась в самом верхнем, недоступном для детей и надежно запертом ящике буфета. Тим перетащил стул по кафельной плитке пола и влез на него. Ключ он прятал поверх буфета. Он отпер дверцу ящика и достал старую жестянку из-под печенья с изображением собора в Дарэме на крышке.

Спустившись вниз, он поставил жестянку на стол. Внутри он нашел ватные тампоны, рулон бинта, ножницы, антисептическую мазь, лекарство от желудочных колик у малолетних детишек, забытый французский солнцезащитный крем и большой, полный таблеток пузырек снотворного. Он высыпал таблетки и завинтил крышку. Потом из другого шкафа достал чистый стакан.

При этом он упрямо старался не делать ничего лишнего. Не убрал молоко, не вытер разлитую заварку, не поставил на место жестянку с аптечкой и не закрыл ящик буфета. В этом нет никакой необходимости, напоминал он сам себе.

Стакан и таблетки он принес в гостиную и поставил на письменный стол. Его поверхность была пуста, если не считать телефонного аппарата: он всегда наводил идеальный порядок, закончив работать.

Потом открыл тумбочку под телевизором. Там стояли напитки, которые он с самого начала хотел предложить ей. В его распоряжении было виски, джин, сухой херес, хорошее бренди и непочатая бутылка eau de vie prunes[32], которую кто-то привез ему в подарок из Дордони. Тим остановил свой выбор на джине, хотя не любил его вкуса.

Налив немного в стакан, он уселся на стул с высокой спинкой. У него бы никогда не хватило силы воли дожидаться (быть может, несколько лет) возможности взять реванш и восстановить чувство самоуважения. Но сейчас он не мог нанести Коксу серьезного вреда, не причинив гораздо более крупных неприятностей себе. Подставить Кокса означало подставить и себя тоже.

Но мертвым уже нечего стыдиться.

Он мог уничтожить Кокса, а потом умереть.

В сложившихся обстоятельствах это казалось единственно правильным поступком.

Глава десятая

У вокзала Ватерлоо Дерека Хэмилтона дожидался другой шофер. На этот раз на «Ягуаре». Председатель правления корпорации пожертвовал «Роллс-Ройсом» в целях экономии, но, увы, профсоюзные лидеры не оценили этого жеста. Водитель приложил руку к козырьку форменной фуражки, почтительно открыл дверь, и Хэмилтон сел в машину, не вымолвив ни слова.

Как только автомобиль тронулся, Дерек принял решение. Он не сразу поедет в свой офис.

– Доставьте меня сначала к Натаниэлю Фетту, – сказал он. – Знаете его адрес?

– Так точно, сэр, – отозвался шофер.

Они пересекли мост Ватерлоо и свернули на Олдвич, направляясь в сторону Сити. Хэмилтон и Фетт вместе учились в школе Вестминстер[33]. Натаниэль Фетт-старший знал, что его сын не будет испытывать там мучений из-за своего еврейского происхождения, а лорд Хэмилтон послал своего отпрыска туда, чтобы из него не сделали великосветского оболтуса – именно так и выразился достопочтенный лорд.

Семейные истории двух мальчиков оказались отчасти схожими. У обоих были богатые, энергичные отцы и красивые матери, оба семейства принадлежали к интеллектуальным кругам, и отужинать у них с удовольствием принимали приглашения видные политики, оба юноши выросли в окружении хорошей живописи и огромного количества книг. Потом они продолжили образование в Оксфорде: Хэмилтон в колледже Магдалины, Фетт – в Баллиоле. Но по мере того, как крепла их дружба, Хэмилтон все острее стал осознавать, что его семейство во многом уступает Феттам. С годами Дерек стал замечать черты поверхностности в складе ума отца. Старый Фетт с охотой и терпимостью мог обсуждать абстрактную живопись, коммунистические взгляды и новомодный джаз, препарируя их и уничтожая с точностью и тонкостью хирурга. Лорд Хэмилтон, придерживаясь, по сути, тех же взглядов, излагал их, прибегая к громогласным, но неубедительным штампам, из каких состояли в большинстве своем речи членов палаты лордов парламента.

На заднем сиденье Дерек сейчас чуть заметно улыбнулся. Он все же был слишком строг к своему отцу. Наверное, таковы все сыновья. На самом деле не многие знали больше о подоплеке политических баталий, а могучий ум старика открыл ему доступ к истинной власти, в то время как отцу Натаниэля мудрость подсказала не пытаться всерьез влиять на ход государственных дел.

Натаниэль-младший унаследовал эту мудрость и именно с ее помощью построил свою карьеру в деловом мире. Фирму биржевых маклеров, которой владели шесть поколений старших сыновей, неизменно носивших имя Натаниэль Фетт, представитель седьмого поколения превратил в коммерческий банк. Люди всегда тянулись к Натаниэлю за житейскими советами – еще со школьных времен. Теперь же он давал консультации по поводу эмиссий акций, слияний и поглощений целых корпораций.

Машина остановилась.

– Подождите меня, пожалуйста, – сказал Хэмилтон водителю.

Здание, где располагалось заведение Натаниэля Фетта, не производило особого впечатления. Его фирма не нуждалась во внешних проявлениях своего богатства. Рядом с дверью дома, находившегося неподалеку от Банка Англии, висела скромная табличка с названием. Вход в офис был зажат между магазинчиком сандвичей с одной стороны и табачной лавкой с другой. Непосвященный наблюдатель мог легко принять банк за мелкую и не слишком преуспевающую страховую или судоходную компанию, но он даже не заподозрил бы, насколько обширную внутреннюю территорию занимала единственная фирма со столь невзрачным входом.

Интерьер отличался не столько роскошью, сколько комфортом: с кондиционированным воздухом, скрытыми источниками освещения и дорогими коврами, старинными, но хорошо сохранившимися, хотя местами не покрывавшими всего пола от стены до стены. Тот же самый непосвященный наблюдатель мог бы отметить, что на стенах висели очень ценные картины. При этом он оказался бы и прав, и не совсем: картины действительно представляли огромную ценность, но они вовсе не висели, а были вставлены в специальные ниши под пуленепробиваемыми стеклами. А поверх обоев на стенах располагались лишь золоченые рамы.

Хэмилтона сразу же провели в кабинет Фетта, находившийся на первом этаже. Натаниэль сидел в удобном гостевом кресле и читал «Файнэншл таймс». Он поднялся для обмена рукопожатиями.

Хэмилтон заметил:

– Я еще ни разу не заставал тебя за рабочим столом. Он у тебя стоит просто для красоты?

– Присаживайся, Дерек. Чай, кофе, херес?

– Стакан молока, если не трудно.

– Потрудитесь найти стакан молока, Валери, – Фетт кивнул своей секретарше, которая сразу вышла. – А что до стола, то ты верно подметил: я им почти не пользуюсь. Я сам не пишу. Только диктую. И не читаю ничего слишком тяжелого, чтобы просто не держать в руках. Так с чего мне просиживать штаны за столом, как клерки у Диккенса?

– Значит, он просто элемент декора.

– Этот стол занимает свое место гораздо дольше, чем я сам. Он слишком велик, чтобы вынести в двери, и слишком дорогой, чтобы распиливать его на части. Такое впечатление, что все здание возвели вокруг него.

Хэмилтон улыбнулся. Валери принесла молоко и снова удалилась. Он стал отхлебывать из стакана и присматриваться к своему другу. Фетт и его офис подходили друг другу: небольших габаритов, но не чрезмерно маленькие; в темных тонах, но не мрачные; не слишком серьезные, но и без налета фривольности. Хозяин носил очки в тяжелой оправе, а волосы смазывал бриолином. На нем был клубный галстук – примета социальной принадлежности, как насмешливо отметил про себя Хэмилтон, только это выдавало в нем еврея.

Поставив стакан, он спросил:

– Ты уже читал про меня?

– Только что бегло просмотрел публикацию. Предсказуемая реакция. Еще десять лет назад подобные итоги деятельности такой компании, как твоя, вызвали бы бурю, сказавшись на всем: от стоимости акций радиозаводов до цены на цинк. А ныне это всего лишь еще одна корпорация, у которой возникли трудности. Для таких вещей давно придумали определение: рецессия, экономический спад.

– Зачем мы все это делаем, Натаниэль? – спросил Хэмилтон с глубоким вздохом.

– Прости, не понял. Что ты имеешь в виду? – Фетт действительно выглядел озадаченным.

Приятель пожал плечами:

– Для чего мы изнуряем себя работой, недосыпаем, рискуем всем своим состоянием?

– И получаем язву в награду за труды, – добавил Фетт с улыбкой, но в его поведении произошла едва заметная перемена.

Глаза под толстыми стеклами очков слегка прищурились, и он откинул свои и без того опрятно лежавшие волосы назад тем жестом, который Хэмилтон давно воспринимал как защитный. Фетт брал на себя обычную роль осторожного советчика, готового по-дружески помочь, но высказать объективную точку зрения. Однако его ответ оказался в меру небрежным:

– Мы делаем деньги. Зачем же еще?

Хэмилтон покачал головой. Друга всегда приходилось чуть подтолкнуть, чтобы заставить пойти на более глубокие размышления.

– Это из курса экономики для шестого класса, – сказал он немного пренебрежительно. – Я бы получил гораздо больше денег, если бы обратил унаследованное предприятие в наличные, а потом вложил в надежные акции. Большинство владельцев крупных компаний могли бы жить в богатстве до конца дней своих, поступив подобным образом. Зачем же мы тщимся не только сохранить корпорации, но и стремимся к их постоянному разрастанию? Что это: алчность, стремление к власти или чистый авантюризм? Быть может, мы просто подсознательно азартные игроки?

– Чувствую, Эллен нашептала тебе подобные мысли, – сказал Фетт.

Хэмилтон рассмеялся:

– Так и есть, но мне неприятно думать, что ты считаешь меня неспособным самостоятельно прийти к таким умозаключениям.

– О, я нисколько не сомневаюсь в серьезности твоих собственных намерений. Вот только Эллен обычно громко говорит то, о чем ты только еще размышляешь про себя. И ты бы не стал повторять этого вслух мне, если бы ее слова не задели в тебе некую чувствительную струну. – Он сделал паузу. – Дерек, будь бережен с Эллен. Не потеряй ее.

Они какое-то время смотрели прямо в глаза друг другу, а потом оба отвели взгляды в сторону. Воцарилось молчание. Они достигли предела интимности разговора, который был допустим даже между лучшими друзьями.

Фетт возобновил беседу:

– Будь готов в течение ближайших дней получить от кого-нибудь до дерзости наглое предложение.

– Почему ты так настроен? – спросил удивленный Хэмилтон.

– Кое-кому может показаться, что он сможет завладеть твоим холдингом по дешевке, пока ты находишься в депрессии и паникуешь из-за промежуточных результатов.

– И что ты мне в таком случае посоветуешь? – задумчиво поинтересовался Хэмилтон.

– Надо сначала взглянуть на предложение. Но я бы в любом случае сказал тебе: «Подожди». Уже сегодня мы узнаем, выиграл ли ты тендер на разработку того нефтяного месторождения.

– «Щита».

– Да. Получи лицензию, и твои акции значительно возрастут в цене.

– Но наши перспективы стать прибыльной корпорацией все равно будут крайне шаткими.

– Зато ты станешь очень привлекателен для охотников за недооцененными активами.

– Интересно, – пробормотал Хэмилтон. – Азартный игрок выступил бы с предложением немедленно, еще до объявления министерством результатов конкурса. Оппортунист сделал бы это завтра, если лицензия достанется нам. Подлинный инвестор выждал бы еще неделю.

– А мудрый владелец отказал бы им всем.

Хэмилтон улыбнулся:

– Смысл жизни далеко не только в деньгах, Натаниэль.

– Боже милостивый! Ты это серьезно?

– Неужели моя мысль представляется тебе такой уж еретической?

– Вовсе нет, – но Фетт был явно поражен, и в его глазах под стеклами очков промелькнули веселые искры. – Я знаю тебя много лет. И удивляет меня только одно: что я слышу это именно от тебя.

– Меня самого удивляет то же самое, – Хэмилтон в задумчивости помедлил. – Спрашиваю из чистого любопытства. Как ты думаешь, мы получим лицензию?

– Не могу ничего сказать, – внезапно лицо банкира снова стало непроницаемым. – Все зависит от подхода министра. Считает ли он, что лицензию следует отдать надежной и уже прибыльной корпорации в качестве премии за успех или швырнуть как спасательный круг терпящим бедствие.

– Гм. Как я подозреваю, ни один из этих подходов к нам не применим. Помни, что мы только возглавляем крупный синдикат, а в счет должны идти все предприятия. «Хэмилтон холдингз» как таковая – это корпорация, обеспечивающая связи с Сити и управленческий опыт. Мы соберем деньги на разработку месторождения у других, а не выложим их из своего кармана. Прочие члены нашей группы обладают необходимым инженерным потенциалом, знакомы с методами добычи нефти, с рынками сбыта и так далее.

– Тем выше ваши шансы добиться успеха.

Хэмилтон снова улыбнулся:

– Сократ.

– При чем здесь Сократ?

– Он всегда вынуждал людей самих отвечать на собственные вопросы, – Хэмилтон тяжело поднял из кресла свое грузное тело. – Мне пора.

Фетт проводил его до выхода.

– Дерек, по поводу Эллен… Надеюсь, ты не обиделся на мои слова…

– Ни в коем случае, – они пожали друг другу руки. – Я ценю твое мнение обо всем.

Фетт кивнул и распахнул перед ним дверь.

– И что бы ты ни делал, главное – не паникуй.

– Будь спок!

И только выйдя на улицу, Хэмилтон вдруг осознал, что не употреблял этого глуповатого студенческого выражения уже лет тридцать, если не больше.

Глава одиннадцатая

Двое полицейских на мотоциклах припарковались по обе стороны от задних ворот банка. Один из них достал удостоверение личности и приложил его к небольшому окошку рядом с воротами. Дежурный внутри тщательно изучил документ, а потом снял трубку с красного телефонного аппарата и что-то сказал.

Черный фургон без всякой маркировки проехал между мотоциклами и почти уперся передним бампером в ворота. Боковые окна кабины фургона были изнутри снабжены металлическими решетками, а двое мужчин в мундирах охранной фирмы, сидевшие в кабине, прикрыли головы защитными шлемами с прозрачными прорезями для глаз. В корпусе фургона никаких других окон не имелось, хотя внутри находился третий сопровождающий.

Еще два полицейских мотоцикла подкатили к фургону сзади, и конвой оказался сформирован полностью.

Стальные ворота здания мягко и бесшумно поднялись. Фургон въехал на территорию банка и оказался в коротком туннеле, ярко освещенном флуоресцентными лампами. У него на пути оказались еще одни стальные ворота – точная копия первых. Фургон остановился, и ворота, оставшиеся позади, закрылись. Полицейские мотоциклисты остались ждать на улице.

Водитель фургона опустил стекло со своей стороны и сквозь металлическую решетку заговорил в установленный на штативе микрофон.

– Доброе утро, – сказал он приветливо.

Одна из стен туннеля была снабжена большим окном с тонированным и пуленепробиваемым стеклом. За ним сидел мужчина в рубашке с короткими рукавами, перед которым стоял другой микрофон. Его голос, усиленный динамиками, резонировал в ограниченном пространстве.

– Назовите пароль, пожалуйста.

Водитель Рон Биггинз произнес заветное слово, оказавшееся именем собственным:

– Авдий[34].

Управляющий, составлявший план сегодняшней перевозки, был по совместительству дьяконом в баптистской церкви.

Охранник в летней рубашке нажал на большую красную кнопку в белой стене у себя за спиной, и вторые стальные ворота заскользили вверх.

– Кретин несчастный, – пробормотал про себя Рон Биггинз и направил фургон дальше.

И опять ворота моментально закрылись.

Теперь машина оказалась в лишенном окон зале внутри огромного здания. Значительную часть пола в центре зала занимал поворотный круг. Больше здесь не было вообще ничего. Рон тщательно установил фургон на круг, чтобы колеса встали точно на размеченных для них точках, и заглушил двигатель. Круг дернулся и начал вращаться, а вместе с ним и фургон развернуло на сто восемьдесят градусов, прежде чем движение прекратилось.

Задние двери оказались прямо напротив заглубленного в стену лифта. Рон в боковое зеркало мог видеть, как лифт открылся и из него вышел мужчина в черном пиджаке и полосатых брюках. Он нес ключ, держа его перед собой на вытянутой руке, словно факел или пистолет. С помощью ключа мужчина отпер задние двери фургона, чтобы затем их отомкнули изнутри тоже. Третий охранник выбрался наружу.

Еще двое мужчин показались из лифта и вынесли внушавший почтение металлический ящик размерами с дорожный чемодан. Поставив его внутрь машины, они вернулись за следующим ящиком.

Рон осмотрелся по сторонам. Вокруг было действительно совершенно пусто. Ворота, лифт, три параллельных ряда флуоресцентных ламп и люк кондиционера под потолком – вот и все. Да и сам по себе зал выглядел тесноватым, имея форму не совсем правильного прямоугольника. Как догадывался Рон, даже из тех, кто работал в банке, лишь немногие знали о существовании этого помещения. Лифт явно обслуживал только подземное хранилище, а стальные ворота на въезде не имели никакой видимой связи с главным входом в банк, находившимся за углом.

Сидевший прежде внутри офицер, которого звали Стивен Янгер, обошел фургон слева, и напарник Рона, Макс Фитч, опустил стекло своего окна.

– Особо крупная партия сегодня, – сказал Стивен.

– Нам без разницы, – кисло отозвался Рон.

Он снова посмотрел в боковое зеркало. Погрузка завершилась.

– Между прочим, здешняя шестерка обожает американские вестерны, – сообщил им Стивен.

– Неужели? – Максу это показалось занятным. Он никогда не бывал здесь прежде, а банковский клерк в полосатых брюках совсем не походил на поклонника Джона Уэйна. – Откуда ты знаешь?

– Погоди, сейчас сам поймешь. Вот он идет сюда.

– Ну! Давай, только не загони своих лошадей, – сказал банкир, обращаясь к Рону.

Макс прыснул, но сумел не расхохотаться. Стивен вернулся назад и забрался в фургон. Клерк запер двери своим ключом.

Потом все трое банковских служащих скрылись в лифте. Две или три минуты больше ничего не происходило, пока не начали открываться стальные ворота. Рон запустил мотор и въехал в туннель. Они дождались, чтобы внутренние ворота опустились, а внешние поднялись. Прежде чем они рванули с места, Макс сказал в микрофон:

– До свидания, Смеющийся Мальчик[35]!

И фургон выкатился на улицу.

Эскорт мотоциклистов находился в полной готовности. Они сразу заняли отведенные им позиции: двое впереди, двое сзади. И конвой направился на восток.

На крупной развилке, ближе к восточной окраине Лондона, фургон выехал на шоссе А11. За этим наблюдал крупный мужчина в сером пальто с бархатным воротником, который затем сразу же вошел в будку телефона-автомата.

– Догадайся, кого я только что видел, – сказал Макс Фитч.

– Понятия не имею.

– Тони Кокса.

На лице Рона и мускул не дрогнул.

– А кто это такой, чтобы я его знал, мать его?

– Был прежде известным боксером. Лучшим в своей весовой категории. Я лично видел, как он отправил в нокаут Кида Витторио в Бетнал-Грине. Должно быть, лет десять прошло. Умел биться всерьез.

Макс лелеял когда-то мечту стать сыщиком в полиции, но провалил экзамен для поступавших на службу. Вот и подался в охранную фирму. Он жадно поглощал детективные романы и питал иллюзию, что главным орудием сотрудника уголовного розыска была способность к дедукции и логическим умозаключениям. Упражнялся он главным образом дома. Например, обнаружив в пепельнице окурок с испачканным губной помадой фильтром, он гордо объявлял: «У меня есть все основания полагать, что у нас в гостях побывала соседка – миссис Эшфорд». Вот и сейчас он беспокойно заерзал на своем сиденье.

– В этих ящиках ведь перевозят ветхие банкноты, верно?

– Да, – ответил Рон.

– А это значит, что мы направляемся на завод по уничтожению старых денег в Эссексе, – торжествующе сделал вывод Макс. – Так ведь, Рон?

Рон молчал, хмуро посматривая на ехавших впереди мотоциклистов. Как старший группы, он один в точности знал, куда они едут. Но думал он сейчас не о работе, не о маршруте и, уж конечно, не о бывшем боксере Тони Коксе. Его больше всего занимала мысль, как его старшая дочка умудрилась влюбиться в хиппи.

Глава двенадцатая

На здании, где располагалась фирма Феликса Ласки, его имя не значилось нигде. Это был старый дом, стоявший, можно сказать, плечом к плечу с двумя другими, несколько иной планировки, тоже принадлежавшими ему. Если бы Ласки удалось добыть разрешение комиссии по градостроительству и архитектуре снести здесь все к чертовой бабушке и возвести новый офисный небоскреб, он бы заработал миллионы. А на практике дома торчали наглядным примером того, как трудно обратить немалую недвижимую собственность в наличные деньги.

Впрочем, он предвидел, что в долгосрочной перспективе клапан всех ограничений на новое строительство сорвет само по себе давление нужд города, а Ласки неизменно проявлял чрезвычайное терпение в вопросах, прямо касавшихся его бизнеса.

Почти все помещения в трех зданиях сдавались внаем. Большинство арендаторов были филиалами небольших иностранных банков, которые нуждались в престижном лондонском адресе поблизости от Тредниддл-стрит[36], почему их вывески и красовались гордо на самых заметных местах. Многие ошибочно считали, что Ласки имеет долю в капиталах и самих банков тоже, а он поддерживал подобную иллюзию всеми способами, избегая только откровенной лжи. Если уж на то пошло, один из банков действительно принадлежал ему.

Обстановка внутри конторы его фирмы выглядела вполне оптимальной для работы, но до крайности дешевой. Древние пишущие машинки, купленные по распродажам, шкафы для бумаг, подержанные письменные столы. Даже потертые ковры лежали далеко не везде, обеспечивая минимум респектабельности. Подобно многим добившимся делового успеха людям средних лет, Ласки обожал объяснять причины своих достижений афоризмами собственного сочинения. Его излюбленным был: «Я никогда не трачу деньги просто так. Я инвестирую». И в этих словах заключалось больше правды, чем в большинстве подобного рода изречений. Он давно жил в одном и том же доме – небольшом особняке в Кенте, который значительно поднялся в цене с тех пор, как он купил его вскоре после войны. Обедал и ужинал он по большей части за счет накладных расходов фирмы, непременно проводя при этом полезные для дела встречи, открывая перспективы и приобретая новые связи. И даже картины – не висевшие на стенах, а хранившиеся в сейфе, – он купил только потому, что его советник посулил быстрый рост их рыночной стоимости. Деньги он воспринимал как раскрашенные бумажки из «Монополии»: они требовались ему не для того, чтобы делать приобретения, а для самого процесса участия в увлекательной игре.

Но при этом он позволял себе жить в достаточном комфорте. Школьный учитель или жена фермера посчитали бы такой образ жизни более чем роскошным и непростительно расточительным.

Хотя его личный кабинет на работе отличался небольшими размерами и простотой. Письменный стол с тремя телефонами, его собственное вращающееся кресло, еще два кресла для возможных посетителей и длинный зачехленный диван у одной из стен. На книжной полке рядом с вмонтированным в другую стену сейфом стояли увесистые тома справочников по налогообложению и корпоративной юриспруденции. В этой комнате ничто не отражало характера или личности хозяина. Никаких семейных фото на столе, никаких глупых письменных приборов из пластмассы, подаренных любящими внуками, никаких сувенирных пепельниц, привезенных с курортов или украденных в «Хилтоне».

Секретарем Ласки работала чрезвычайно трудолюбивая и эффективная, но излишне полная девушка, носившая слишком короткие для своей комплекции юбки. Он часто повторял своим гостям: «Когда бог раздавал женщинам сексуальность, Кэрол отлучилась туда, где получали дополнительную порцию мозгов». Это была хорошая шутка в добром английском стиле, какими обмениваются между собой в ресторане боссы, хорошо относящиеся к своим подчиненным. Кэрол приехала в офис в девять двадцать пять и обнаружила, что ящик для исходящих бумаг начальника уже полон, хотя она опустошила его накануне вечером. Предстояло попотеть. Ласки любил работать подобным образом: это производило на сотрудников должное впечатление и помогало внушить им, что положение руководителя вовсе не так завидно, как им могло бы показаться. Но Кэрол не притронулась к бумагам, пока не сварила для него чашку кофе. Это ему тоже нравилось.

Он как раз сидел на диване, читая широко развернутую перед собой «Таймс» и попивая кофе, чашку с которым пристроил на подлокотник ближайшего кресла, когда вошла Эллен Хэмилтон.

Она мягко закрыла дверь и прошла на цыпочках по ковру так, что он заметил гостью, только когда она дернула за край газеты и опустила ее, глядя на него сверху вниз. От неожиданности он буквально подпрыгнул на месте.

– Мистер Ласки, – сказала она.

– Миссис Хэмилтон! – воскликнул он.

Она задрала подол юбки до самой талии и томно попросила:

– С добрым утром, поцелуй меня скорей.

Под юбкой она носила только старомодные чулки, но никакого нижнего белья. Ласки склонился вперед и потерся лицом о жестковатые, но сладко пахнувшие лобковые волосы. У него участилось сердцебиение, и он почувствовал приятное ощущение собственной порочности, как это было, когда он впервые поцеловал женщину в промежность.

Потом он откинулся на спинку дивана и оглядел Эллен.

– Знаешь, что мне особенно нравится в тебе? Секс с тобой всегда становится немного грязным, – сказал он.

Он сложил газету и бросил на пол.

Она же опустила юбку и призналась:

– Иногда мной овладевает просто нестерпимая похоть.

Он понимающе улыбнулся, его глаза скользнули по ее телу.

Ей было уже около пятидесяти, но она сохранила стройность фигуры с небольшой, но крепкой и выступающей вперед грудью. Цвет стареющего лица спасал глубокий загар, который она всю зиму поддерживала в салоне красоты под ультрафиолетовыми лампами. Особенно тщательно она ухаживала за своими черными прямыми волосами, делая прически в самой престижной парикмахерской на Найтсбридже, где мгновенно маскировали седые пряди, стоило им появиться. На ней был кремового цвета костюм: очень элегантный, очень дорогой и очень по-английски сшитый. Он пробежал пальцами по ее бедрам, запустив руки глубоко под юбку – настоящее произведение портновского искусства. С интимной наглостью он ощупал ее ягодицы, забравшись даже в щелочку между ними. Интересно, размышлял он, поверил бы кто-нибудь, что неприступно холодная жена достопочтенного Дерека Хэмилтона ходила без трусиков только для того, чтобы он, Феликс Ласки, мог ухватить ее за обнаженный зад, как только ему того захочется?

Она вся по-кошачьи изогнулась от удовольствия, но потом отстранилась и села рядом с ним на диван, где за последние несколько месяцев сумела исполнить его самые изощренные сексуальные фантазии.

Поначалу он отводил миссис Хэмилтон лишь эпизодическую роль в обширном и разнообразном сценарии своей жизни, но она оказалась очень важной и приносившей наслаждение его частью. Нежданной наградой за труды.

Они познакомились на обычном приеме в саду, который устраивали друзья Хэмилтонов. Ласки получил приглашение совершенно случайно, проявив мимолетный интерес к компании хозяина дома, производившей осветительные приборы, хотя обычно не бывал вхож в столь высокие круги общества. Тогда выдался жаркий июльский день. Женщины надели легкие летние платья, а мужчины пиджаки из льняных тканей. На Ласки был белый костюм. Будучи мужчиной рослым и видным, с чуть заметным иностранным происхождением в облике, он привлекал внимание дам и осознавал это.

Для гостей постарше организовали игру в крокет, молодежь развлекалась на теннисном корте, детишки резвились в бассейне. Официанты то и дело приносили подносы с бокалами шампанского и клубникой со сливками. Ласки заранее сделал домашнее задание и многое знал о хозяине дома (даже о случайных знакомых он наводил справки), а потому понимал, что тот едва ли может себе позволить жить на широкую ногу. Но и при этом его пригласили сюда не слишком радушно: он почти напросился в гости. С какой стати супружеской паре, испытывавшей финансовые затруднения, устраивать бессмысленные увеселения для людей, которые были им совершенно не нужны? Английские светские нравы до сих пор озадачивали Ласки. Нет, он, разумеется, знал правила игры и понимал своеобразную логику происходившего, но для него все же оставалось непостижимым, зачем люди затевали такие бесполезные игры.

Зато в физиологических потребностях женщин среднего возраста он разбирался значительно лучше. Он пожал руку Эллен Хэмилтон лишь с легким намеком на поклон, но сразу заметил, как сверкнули ее глаза. Этот блеск в глазах, как и тот факт, что ее муж не в меру располнел, а она сумела сохранить красоту, достаточно красноречиво говорили: подобная женщина расположена к флирту и отзовется на ухаживания. Такого рода леди наверняка проводили немало времени, размышляя, способны ли они все еще вызывать вожделение со стороны мужчин. И еще: ее должны были снедать сомнения, познает ли она вновь всю полноту наслаждения сексом.

И Ласки бросился разыгрывать из себя европейского чаровника с напором старого сердцееда, граничившим с вульгарностью. Он отодвигал для нее стул за столом, подзывал официанта, чтобы пополнить ее бокал вином, прикасаясь к ней украдкой, но зато очень часто: к плечу, к руке, к пальцам, к бедру. Ему сразу стало понятно, что особая утонченность приемов не требовалась. Если она хотела, чтобы ее соблазнили, он был не прочь предельно ясно продемонстрировать свою готовность и решимость. Если же она не желала впадать в соблазн, то не помогли бы никакие самые изощренные ухищрения с его стороны.

Когда она закончила есть клубнику – Ласки к ягодам не прикоснулся, считая отказ от возбуждавшей аппетит пищи признаком класса, – он стал постепенно уводить ее в сторону от дома. Они перемещались от одной группы гостей к другой, задерживаясь там, где шла интересная беседа, и быстро покидая обычных сплетников. Она представила его нескольким своим друзьям, а он сумел отыскать среди присутствовавших пару биржевых маклеров, с которыми был поверхностно знаком, чтобы представить им ее. Потом они наблюдали, как плещутся в воде дети, и Ласки шепнул ей на ухо: «Вы захватили с собой бикини?» Она захихикала в ответ. Они сидели в тени старого раскидистого дуба и смотрели на игру теннисистов, но их почти профессиональный уровень не давал пищи для шуток. Затем побрели по выложенной гравием дорожке, вившейся через небольшой парк, усилиями садовников превращенный в подобие настоящего леска. Когда же они оказались вне поля зрения остальных, он зажал ее лицо между своими ладонями и поцеловал. Она ответила на поцелуй, приоткрыв губы, и запустила руки ему под пиджак, впившись кончиками пальцев ему в грудь с удивившей его силой. Но почти тут же Эллен отстранилась и бросила быстрые взгляды в обе стороны тропинки.

– Поужинаешь со мной? Я хочу, чтобы это произошло как можно скорее, – поспешно прошептал он.

– Я тоже хочу этого.

Они вернулись к гостям и расстались. Она уехала, даже не попрощавшись с ним. Но уже на следующий день он снял апартаменты в одном из дорогих отелей на Парк-лейн, где устроил ужин с шампанским, после чего уложил ее в свою постель. Именно в спальне он понял, насколько ошибался в своем мнении о ней. Ему представлялось, что она окажется стосковавшейся по чувственной любви, но ее голод легко будет насытить. В реальности же ее сексуальные наклонности оказались еще более прихотливыми и изобретательными, чем его собственные. В течение следующих нескольких недель они проделали все, что двое людей могут проделать друг с другом, а когда запас новых идей иссяк, Ласки позвонил по телефону, и к ним присоединилась другая женщина, после чего стала возможной еще целая серия разнообразных сексуальных забав. Эллен наслаждалась всем этим с радостной тщательностью ребенка, который попал на детскую площадку и вдруг обнаружил, что все аттракционы свободны.

Он смотрел на нее сейчас, сидевшую рядом с ним на диване в его кабинете, вспоминал и ощущал, как его охватывает чувство, которое, по его мнению, люди и называли любовью.

– Что тебе особенно нравится во мне? – спросил он.

– На редкость эгоцентричный вопрос!

– Но я же сказал, что сам ценю в тебе. Давай же, удовлетвори мой эгоизм. Что именно?

Она опустила взгляд на известное место пониже его живота.

– Угадай с трех раз!

Он рассмеялся.

– Кофе выпьешь?

– Нет, спасибо. Я отправляюсь по магазинам. Заскочила на секунду, чтобы твои желания не иссякали.

– Ах ты, бесстыжая развратница!

– Не смеши меня.

– Как поживает твой Дерек?

– Еще один повод для смеха. У него, оказывается, может случиться депрессия. А почему ты спросил?

Ласки пожал плечами:

– Мне интересен твой муж. И знаешь чем? Как он мог держать в руках такую драгоценность, как Эллен Хэмилтон, и бездарно потерять ее?

Она отвела взгляд:

– Давай сменим тему.

– Хорошо. Ты счастлива?

Она улыбнулась:

– Да. Мне только остается надеяться, что это продлится как можно дольше.

– А почему бы и нет? – небрежно спросил он.

– Не знаю. Я встречаюсь с тобой и трахаюсь как… Как…

– Как крольчиха.

– Что?

– Они трахаются как кролики. Это совершенно правильное, распространенное в Англии выражение.

Она не удержалась от смеха.

– Старый дуралей! Я так люблю тебя, когда ты стараешься быть по-немецки правильным и корректным, словно только что из Пруссии. Впрочем, я догадываюсь, что ты всего лишь хочешь позабавить меня.

– Лучше вернемся к нашему разговору. Мы встречаемся, трахаемся как кролики, но ты почему-то считаешь, что это не продлится долго.

– Но ты же не будешь отрицать наличие в наших отношениях непременного элемента случайности и непостоянства?

– А ты хотела бы все изменить? – спросил он уже гораздо более осторожно.

– Даже не знаю.

Он понял, что только так она и могла ответить на его вопрос.

– А ты сам? – теперь уже поинтересовалась она.

Феликс тщательно подбирал слова:

– Знаешь, а ведь я впервые задумался о постоянстве наших отношений. О том, как долго они могут продолжаться.

– Перестань разговаривать со мной, словно зачитываешь ежегодный доклад председателя совета директоров.

– Только если ты перестанешь использовать язык героинь романтических новелл. Кстати, о докладах председателя совета директоров. Как я полагаю, именно нечто подобное стало причиной депрессии Дерека?

– Да. Сам он считает всему виной свою язву желудка, но мне-то виднее.

– Как ты думаешь, он пойдет на продажу своей корпорации?

– Мне бы очень хотелось этого, – она вдруг пристально посмотрела на Ласки. – А ты бы купил ее?

– Мог бы.

Эллен долго вглядывалась в него. Он знал, что она обдумывает его слова, оценивает возможности, пытается разобраться в мотивах, которыми он руководствуется. Она была исключительно умной женщиной.

Но на этот раз решила дать разговору на этом иссякнуть.

– Мне нужно ехать, – сказала она. – Хочу вернуться к обеду домой.

Они поднялись с дивана. Он поцеловал ее в губы и снова пробежал руками по ее телу с чувственной фамильярностью. Она положила палец ему в рот, и он охотно принялся сосать его.

– До встречи, – сказала она.

– Я тебе позвоню, – кивнул Ласки.

Потом она исчезла. Ласки подошел к книжной полке и уставил невидящий взгляд в корешок толстенного тома справочника «Директора предприятий и компаний». Она сказала: «Мне только остается надеяться, что это продлится как можно дольше», и он ощущал потребность обдумать ее фразу. Она часто говорила вещи, повергавшие его в состояние задумчивости. Утонченная женщина. Чего же она все-таки хотела? Выйти за него замуж? Но, по ее словам, она сама не знала, что ей требовалось, и хотя от нее едва ли стоило ожидать чего-то другого, у Ласки возникло ощущение полной искренности с ее стороны. А чего хочет он сам? Стремится ли он к тому, чтобы сделать ее своей женой?

Он сел за письменный стол. Сегодня предстояло основательно поработать. Он нажал на кнопку системы внутренней связи и сказал Кэрол:

– Позвони от моего имени в министерство энергетики и узнай точно – я имею в виду конкретное время, – когда они планируют объявить название компании, которая получит лицензию на разработку нефтяного месторождения «Щит».

– Сделаю, – отозвалась секретарша.

– Потом свяжись с «Феттом и компанией». Мне нужно переговорить с Натаниэлем Феттом, их боссом.

– Хорошо.

Он отпустил кнопку. И снова подумал: хочет ли он жениться на Эллен Хэмилтон?

И внезапно понял, что знает ответ на этот вопрос. Ответ, совершенно ошеломивший его.

Десять часов утра

Глава тринадцатая

Главный редактор «Ивнинг пост» питал иллюзию, что принадлежит к правящему классу общества. Сын простого железнодорожного служащего, он очень быстро взобрался по социальной лестнице за двадцать лет после окончания школы. И когда его уверенность в себе нуждалась в подпитке, мысленно перечислял несомненные факты: он являлся одним из директоров компании «Ивнинг пост лимитед», формировал общественное мнение, а заработная плата включала его имя в список девяти процентов наиболее обеспеченных людей страны. До него как-то не доходило, что он никогда не стал бы формировать общественное мнение, если бы его собственные взгляды не совпадали в точности с точкой зрения владельца газеты, его символическое место в совете директоров стало подарком от того же хозяина, а материальная принадлежность к правящему классу определялась размерами состояния, но никак не суммой еженедельного жалованья. И он понятия не имел, что готовые костюмы от Кардена, не слишком уверенное произношение, свойственное представителям высшего света, и служебный дом на четыре спальни в Чизлхерсте рисовали его в глазах таких желчных циников, как Артур Коул, добившимся скромного успеха мальчиком из бедной семьи. Причем выдавали его истинную классовую принадлежность даже отчетливее, чем если бы он носил матерчатую кепку и велосипедные прищепки на брюках.

Коул прибыл в кабинет главного редактора ровно в десять часов с аккуратно повязанным галстуком, собравшись с мыслями и заранее отпечатав на листке список своих предложений. Совершенная им ошибка стала очевидна мгновенно. Ему бы ворваться в кабинет редактора с двухминутным опозданием в рубашке с закатанными рукавами, всем своим видом показывая, с какой огромной неохотой он оторвался от напряженной работы в горячем цеху отдела новостей ради того, чтобы выслушать информацию глав других, менее значительных отделов, пустяковую и никчемную. Однако подобные мысли всегда приходили ему в голову слишком поздно – он был никудышным актером в том, что касалось правильной линии поведения в редакции. Что ж, тем интереснее будет пронаблюдать, как обставят свое появление на утренней летучке другие руководители подразделений газеты.

Святилище главного редактора было обставлено по последнему слову офисной моды. Белый письменный стол и удобные кресла из магазина фирмы «Хабитат». Вертикальные венецианские жалюзи укрывали синий ковер от прямых лучей солнечного света, а книжные шкафы из пластика и алюминия были снабжены дымчатыми стеклами. На столике в стороне лежали номера всех сегодняшних утренних газет и кипа вчерашних выпусков «Ивнинг пост».

Шеф сидел за столом, курил тонкую сигару и читал «Дейли миррор». Заметив это, Коул тоже ощутил жгучее желание закурить. Чтобы заглушить его, пришлось срочно сунуть в рот пластинку мятной жевательной резинки.

Остальные явились одной большой группой. Редактор отдела иллюстраций в обтягивающей грудь рубашке и с роскошными волосами до плеч, каким могли бы позавидовать многие женщины. Глава спортивного отдела в твидовом пиджаке и в лиловой сорочке. Его коллега из отдела очерков и репортажей с трубкой во рту и со своей извечной язвительной ухмылкой. Менеджер по тиражу и продажам – молодой человек в безукоризненно сидевшем на нем сером костюме, который начал с уличной торговли энциклопедиями и добрался до своей нынешней должности с поразительной быстротой – всего за пять лет. Зато наиболее драматично оказался обставлен приход в самую последнюю минуту ответственного секретаря, отвечавшего за верстку газеты, низкорослого мужчины в подтяжках и с короткой стрижкой. За ухом у него торчал карандаш.

Когда все сели по местам, главный редактор бросил «Миррор» на столик с другими изданиями и придвинул свое кресло ближе к столу.

– Первое издание еще не готово? – спросил он.

– Нет, – ответственный секретарь посмотрел на часы. – Мы потеряли восемь минут из-за обрыва ленты.

Шеф перевел взгляд на менеджера по продажам.

– Как это скажется на твоих делах?

Тот тоже изучал циферблат часов.

– Если речь только о восьми минутах, а второе издание выйдет вовремя, то мы справимся.

– Мы страдаем от обрывов каждый божий день, черт бы все побрал! – сказал главный.

– А все из-за паршивой бумаги, на которой нам приходится печатать газету, – попытался оправдаться ответственный секретарь.

– Ты же знаешь: нам придется мириться с качеством бумаги, пока мы снова не начнем приносить хоть какую-то прибыль. – Шеф взял со стола список новостей, положенный перед ним Коулом. – А я не вижу здесь ничего, чтобы наш тираж начал резко расти, Артур.

– На редкость тихое утро. Но если повезет, к середине дня может создаться кризисная ситуация в кабинете министров.

– Эти кризисы гроша ломаного не стоят. При нынешнем правительстве они вспыхивают чуть ли не каждый день, – главный продолжал просматривать список. – Но вот история со Страдивари мне нравится.

Коул огласил список для всех, бегло описывая подробности каждой из новостей. Когда он закончил, главный подвел итог:

– И ни хрена, чтобы «шапкой» вынести на первую полосу! Мне не нравится, когда мы открываем газету политическими новостями в течение всего дня. Предполагается, что «Ивнинг пост» освещает «все грани жизни граждан Лондона», если верить нашей же рекламе. Никак нельзя оценить похищенную пиликалку Страдивари в миллион фунтов?

– Это был бы прекрасный ход, – ответил Коул, – но, увы, скрипка и близко не стоит таких денег. Но мы все равно постараемся раздуть сенсацию.

– Если не получается в фунтах, попробуй назвать ее скрипкой на миллион долларов, – посоветовал ответственный секретарь. – Звучит даже лучше: «Ограбление на миллион долларов».

– Мыслишь в правильном направлении, – одобрил шеф. – Давайте найдем в фототеке снимок аналогичного инструмента, а рядом дадим интервью с тремя ведущими скрипачами. Как бы они себя чувствовали, лишившись столь дорогой для них вещи? – Он сделал паузу. – Мне также хочется, чтобы как можно сильнее прозвучала тема лицензии на нефтяное месторождение. Народ интересуют богатства недр Северного моря – в них видят путь к выходу из экономического спада в стране.

– Решение будет оглашено в половине первого, – сообщил Коул. – Мы пока поставили на полосу временную публикацию, чтобы застолбить место для новости.

– Поосторожнее со своей писаниной. Головная компания, которой принадлежит наша газета, тоже подала заявку, если вы еще не слышали об этом. Помните, что нефтяная скважина не приносит мгновенного обогащения. Сначала потребуется несколько лет делать в разработку месторождения крупные вложения капитала.

– Разумеется, это нам ясно, – кивнул Коул.

Менеджер по распространению обратился к ответственному секретарю.

– Для уличных рекламных стендов изберем пока заголовки истории со скрипкой и про этот пожар в Ист-Энде…

Дверь кабинета открылась почти бесшумно, но менеджеру пришлось прерваться. Все повернулись и увидели на пороге Кевина Харта, который выглядел разгоряченным и взволнованным.

– Прошу прощения за вторжение, – сказал Харт, – но мне кажется, что я напал на след крупного скандала.

– В чем там суть? – без особого раздражения спросил главный редактор.

– Мне только что позвонил Тимоти Фицпитерсон, младший министр из…

– Я знаю, кто он такой, – сказал главный. – Что он тебе рассказал?

– Он заявил, что его шантажируют двое людей. Их фамилии Ласки и Кокс. Судя по тону, он на грани нервного срыва. Сказал, что…

Но шеф прервал его снова:

– Тебе хорошо знаком его голос?

Молодой репортер густо покраснел. Он ожидал, вероятно, что все тут же переполошатся, но не был готов к перекрестному допросу.

– Нет, я никогда прежде не разговаривал с Фицпитерсоном, – признал он.

Тут вставил свое слово Коул:

– Мне тоже поступил по его поводу довольно-таки мерзкий звонок с грязными намеками этим утром. Я связался с ним, но он все отрицал.

Редактор скорчил гримасу.

– От этого дурно попахивает, – сказал он.

Ответственный секретарь кивнул в знак согласия. Харт мгновенно поник.

– Хорошо, Кевин, – обратился к нему Коул. – Мы все обсудим, когда я здесь закончу дела.

Харт вышел, закрыв за собой дверь.

– Слишком возбудимый малый, – бросил замечание главный редактор.

– Он далеко не глуп, – вступился за подчиненного Коул, – но ему еще многому надо научиться.

– Вот ты и обучи его, – сказал шеф. – Так, что нам предлагает сегодня отдел иллюстраций?

Глава четырнадцатая

Рон Биггинз думал о своей дочери. С его стороны это было грубым нарушением служебной дисциплины. Ему следовало сейчас думать только о фургоне, за рулем которого он сидел, и о грузе стоимостью в несколько сотен тысяч фунтов. Об огромном количестве бумажных денег в купюрах, слишком засаленных, порванных, потершихся, исписанных чернилами, а потому пригодных только для доставки на принадлежавший Банку Англии завод по уничтожению банкнот в Лоутоне, графство Эссекс. Впрочем, посторонние мысли в данном случае можно было считать отчасти простительными, потому что для мужчины дочь всегда важнее каких-то бумажных денег. Если это единственная дочь, она для него значительнее самой королевы. А будучи вообще единственным ребенком в семье, становится поистине смыслом жизни нормального человека.

В конце концов, размышлял Рон, мужчина и живет только ради того, чтобы хорошо воспитать дочку в надежде, когда придет срок, передать ее руку и сердце достойному и надежному супругу, который станет заботиться о ней не хуже, чем это делал родной отец. А не какому-то сильно пьющему и покуривавшему травку, замызганному волосатику, безработному бездельнику, мать его в рыло…

– Что? – спросил Макс.

Рон, словно проснувшись, вернулся к реальности:

– Я разве открывал рот?

– Просто бормотал про себя, – сказал Макс. – Тебя явно что-то грызет, приятель. Ты обдумываешь какие-то свои проблемы, и очень серьезно.

– Быть может, так оно и есть, сынок, – кивнул Рон.

«Я, быть может, обдумываю план убийства», – мелькнула у него мысль, хотя он заранее знал, что никогда не пойдет на это. Он слегка прибавил скорость, чтобы держать установленную инструкцией дистанцию между фургоном и мотоциклистами. А он ведь чуть не вцепился этой молодой свинье в глотку, когда парень заявил: «Мы с Джуди подумываем о том, чтобы пожить вместе. Типа посмотреть, как оно получится, сечешь?» И это было сказано таким небрежным тоном, будто он приглашал дочь на детский утренник. Ему было двадцать два – на пять лет больше, чем Джуди. Слава богу, она еще не достигла совершеннолетия и не могла просто так ослушаться отца. Дружок по имени Лу сидел тогда у них в гостиной и, если честно, немного нервничал. На нем была типично неряшливая рубаха, дешевые джинсы с таким странным кожаным ремнем, украшенным тяжелой бляхой, что это напоминало орудие средневековых пыток, и в сандалиях без носков, в которых виднелись его вонючие, сто лет не мытые ступни. Рон спросил, чем молодой человек зарабатывает на жизнь, и нахал ответил, что он свободный поэт, в данный момент безработный. Тут-то Рону и показалось, что юнец к тому же под кайфом.

После намека на совместную жизнь Рон вышвырнул ухажера из своего дома, и с тех пор ссоры с дочкой не прекращались. Для начала он объяснил Джуди, что она не должна ни с кем жить, а призвана беречь себя для будущего супруга. Она расхохоталась ему в лицо. По ее словам, они уже успели переспать несколько раз. Провели вместе добрый десяток ночей, когда она якобы оставалась у подруги в Финчли. «В таком случае дождешься, – сказал Рон, – что твой возлюбленный скоро тебя обрюхатит». «Нет, – с улыбкой заявила она: – не держи меня за дуру». Она, оказывается, начала принимать противозачаточные таблетки с шестнадцати лет, когда мама по секрету сводила ее в женскую консультацию к специалисту по семейному планированию. Услышав это, Рон едва сдержался, чтобы не врезать своей жене впервые за двадцать лет жизни в счастливом браке.

У Рона нашелся приятель в полиции, и он попросил того навести справки о некоем Луисе Терли, двадцати двух лет, безработном, проживавшем на Бэрракс-роуд в Харрингее. Проверка выявила два привода в полицию. Впервые его арестовали, обнаружив в кармане марихуану, на фестивале популярной музыки в Рединге. Во второй раз он попался на краже продуктов из универсама «Теско» в Мазуэлл-Хилл. Подобная информация, по мнению Рона, должна была положить всему конец. Она действительно произвела впечатление на его жену, но Джуди лишь отмахнулась, сказав, что ей давно все известно об этих случаях. Травка для личного потребления, как она полагала, вообще не могла считаться преступлением, а что касается мнимой кражи, то Лу с приятелями попросту уселись в супермаркете на пол и принялись поедать пирожки со свининой, пока полиция их не повязала. Они сделали это в знак протеста, потому что прониклись идеей бесплатной раздачи пищи для всех. А еще они были голодными и без гроша за душой. Она считала их поведение вполне разумным и оправданным.

Отчаявшись убедить ее в своей правоте, Рон в результате запретил ей по вечерам уходить из дома. Она восприняла запрет совершенно спокойно. Она подчинится ему, так и быть, но вот только пройдет четыре месяца, ей исполнится восемнадцать, и тогда уже никто не помешает Джуди переселиться в студию, которую Лу делил с тремя приятелями и еще какой-то сомнительного вида девицей.

Рон понял, что терпит сокрушительное поражение. Эта проблема стала для него предметом настоящей одержимости вот уже на восемь дней подряд, а он никак не находил способа спасти свою дочь от жизни в нищете – а именно это ей, вне всякого сомнения, и грозило. Рону встречались подобные семейки. Юная девушка выходила замуж за проходимца. Ей приходилось работать, пока он торчал дома и смотрел по телевизору скачки. Время от времени муженек сам добывал себе немного денег кражами, чтобы хватало на выпивку и курево. Она рожала нескольких деток, а его брали с поличным и сажали за решетку на долгий срок. И внезапно оказывалось, что бедная девочка должна одна тянуть семью на скудное пособие без всякой помощи от мужа.

Рон готов был жизнью пожертвовать ради Джуди. Он уже отдал ей почти восемнадцать лет, и чем собиралась ответить на заботу дочь? Растоптать все, во что верил отец, и плюнуть ему в лицо. Он бы и заплакал, но давно забыл, как это делается.

Подобные мысли не шли из головы, и он все еще предавался грустным размышлениям в 10.16 утра в тот день, а потому не успел заметить засаду раньше. Впрочем, его рассеянное внимание едва ли повлияло на все, что произошло в течение нескольких следующих секунд.

Он свернул под арку железнодорожного моста, откуда начиналась длинная извилистая дорога с протекавшей слева рекой и с обширным двором склада металлолома, протянувшимся по правую руку. День стоял теплый и ясный, а потому сразу за поворотом Рон без труда разглядел огромный грузовик для перевозки легковых автомобилей, заполненный кузовами разбитых или очень старых машин, который неуклюже пытался задним ходом въехать в ворота складского двора.

Поначалу показалось, что грузовик успеет освободить путь, прежде чем конвой приблизится к нему. Но водитель явно избрал неверный угол для маневра, а потому снова подал вперед, напрочь заблокировав дорогу.

Двое ехавших впереди мотоциклистов затормозили и остановились. Рону тоже пришлось встать между ними. Один из полицейских поставил свой мотоцикл на подножку, а сам подбежал к кабине грузовика, громко крича на шофера. Двигатель грузовика оглушительно ревел, из выхлопной трубы поднимались столбы черного дыма, окутывая округу подобно облаку.

– Доложи о незапланированной остановке, – сказал Рон. – Давай действовать, как в книжке прописано.

Макс взялся за микрофон рации.

– Мобильная группа вызывает контролера операции «Авдий».

Рон внимательнее присмотрелся к грузовику. Он перевозил довольно-таки странный набор бывших транспортных средств. Среди них был древний зеленый микроавтобус с надписью по борту «Мясная лавка семьи Купер», смятый в лепешку «Форд Англия» без колес, два «Фольксвагена»-«жука», установленные один поверх другого, крупный белый «Форд» австралийской сборки с полосой вдоль кузова и вполне новый с виду «Триумф». Все это нагромождение выглядело до странности шатким, особенно два «жука» в ржавых объятиях друг друга, действительно напоминавшие сцепившихся в случке насекомых. Рон снова бросил взгляд на кабину. Мотоциклист энергичными жестами приказывал шоферу немедленно освободить дорогу.

Макс повторил:

– Мобильная группа вызывает контролера операции «Авдий». Ответьте, пожалуйста.

«Мы, должно быть, находимся в глубокой впадине у самой реки, – размышлял Рон, – потому и сигнал слабый». Он еще раз присмотрелся к машинам на грузовике и внезапно заметил, что они даже не привязаны. Перевозить их так было бы крайне опасно. Откуда мог приехать автоперевозчик со столь ненадежно установленным грузом?

И тут Рон все понял.

– Подавай сигнал тревоги! – закричал он.

– Зачем? – недоуменно уставился на него Макс.

Что-то с грохотом упало на крышу их фургона. Водитель грузовика выпрыгнул из кабины и набросился на мотоциклиста. Несколько мужчин в масках из чулок спрыгнули с забора склада металлолома. Рон бросил взгляд в боковое зеркало и успел заметить, как двоих сопровождавших сзади вышибли из сидений их мотоциклов.

Фургон качнуло, а потом он непостижимым образом стал подниматься в воздух. Рон посмотрел вправо и увидел стрелу крана, направленную через забор в сторону крыши фургона. Он выхватил микрофон из рук совершенно растерявшегося Макса, заметив, как один из мужчин в масках побежал прямо к ним. Мужчина швырнул в лобовое стекло что-то небольшое и черное, формой напоминавшее мяч для игры в крикет.

Следующие несколько секунд растянулись как замедленные кадры в кино. Защитный шлем отлетел в сторону, деревянная дубинка обрушилась на голову мотоциклиста. Макс машинально ухватился за рычаг переключения передач, когда фургон качнуло. Палец Рона нажал на кнопку микрофона, и он успел произнести:

– «Авдий»! Трево…

Бомба, так похожая на мячик для крикета, ударилась в стекло и взорвалась, разнеся пуленепробиваемое стекло на тысячи осколков, дождем обрушившихся на землю. А затем ударная волна достигла двух людей в кабине фургона, потерявших сознание, погрузившихся в черноту и полный покой небытия.

Сержант Уилкинсон слышал в эфире позывной «Авдия» от каравана, перевозившего старые банкноты, но проигнорировал его. С раннего утра у него началась полная запарка. В трех местах возникли крупные транспортные заторы. Потом по всему Лондону ему пришлось координировать погоню за водителем, сбившим пешехода и скрывшимся с места происшествия. Последовали еще две серьезные аварии, вспыхнул пожар на складе, и возникла необъявленная стихийная демонстрация, устроенная группой радикальных анархистов рядом с резиденцией премьер-министра у дома номер 10 по Даунинг-стрит. Когда пришел вызов от «Авдия», он только-только смог перевести дух и выпить чашку кофе с бутербродом, принесенными молоденькой девушкой, уроженкой Вест-Индии. Уилкинсон не удержался от вопроса:

– Хотел бы я знать, о чем только думает твой муж, если разрешает тебе ходить на работу без лифчика?

Девушка, у которой был действительно выдающийся по своим размерам бюст, ответила:

– А он ничего не замечает.

И игриво хихикнула.

Констебль Джонс, сидевший по противоположную сторону рабочей консоли, ухмыльнулся.

– Ты понял намек, Дэйв? Лови момент!

– Что ты делаешь сегодня вечером? – спросил Уилкинсон у девушки.

Она рассмеялась, понимая, насколько все несерьезно.

– Работаю, как всегда.

Из передатчика донеслось: «Мобильная группа вызывает контролера операции «Авдий». Ответьте, пожалуйста».

– У тебя есть вторая работа? – не унимался Уилкинсон. – Чем же ты занимаешься?

– Танцую гоу-гоу[37] в одном пабе.

– Без лифчика-то?

– А вот приходи, и сам все увидишь. Как насчет этого, а? – сказала девушка и покатила свою тележку дальше.

Из рации донеслось: «Трево…», а потом донесся треск, похожий на сильный разряд статического электричества или на взрыв.

Улыбку как рукой сняло с молодой физиономии Уилкинсона. Он щелкнул переключателем и сказал в микрофон:

– Контролер операции «Авдий» слушает. Прием. Отзовитесь, мобильная группа!

Ответа не последовало. Уилкинсон окликнул начальника смены, вложив в голос максимальную обеспокоенность:

– Можно вас на минуточку, командир!

Инспектор «Гарри» Гаррисон подошел к рабочему месту Уилкинсона. Высокорослый мужчина, он провел пальцами по своей редеющей шевелюре и встрепал ее, чтобы выглядеть более усталым, чем был на самом деле.

– Все в порядке, сержант? – спросил инспектор.

– Мне кажется, я поймал сигнал тревоги «Авдия», шеф.

– Что значит, «мне кажется»? – усмехнулся Гаррисон.

Но Уилкинсон не дослужился бы до сержанта, если бы каждый раз признавался в совершенных ошибках.

– Искаженный прием, сэр, – находчиво объяснил он.

Гаррисон взял микрофон.

– Я контролер операции «Авдий». Вы меня слышите? Прием.

Он немного подождал и повторил вызов. Ответа не было. Инспектор обратился к Уилкинсону:

– Сначала искаженный сигнал, а потом они вообще пропали из эфира. По инструкции мы обязаны рассматривать это как возможное нападение. Только этого мне и не хватало!

У него был вид человека, к которому Судьба проявляла не просто несправедливость, но определенно мстила за что-то.

– Не могу определить их возможное местонахождение, – сказал Уилкинсон.

Оба повернулись к висевшему на стене огромному и очень подробному плану Лондона.

– Они отправились маршрутом вдоль реки, – рассуждал Уилкинсон. – В последний раз выходили на связь из Олдгейта. Транспортный поток сейчас в норме, а потому они должны были оказаться где-то в районе, скажем, Дагенхэма.

– Отменная точность, – с сарказмом отозвался на это Гаррисон. Потом ненадолго задумался. – Оповестите о сигнале тревоги все патрульные машины. Потом выделите три патруля из восточного Лондона и отправьте на поиски. Предупредите власти в Эссексе и уж постарайтесь, чтобы до этих ленивых козлов дошло, какую хренову кучу денег перевозит фургон. А теперь вперед. Действуйте!

Уилкинсон принялся звонить по телефону. Гаррисон некоторое время стоял у него за спиной, снова погруженный в глубокие раздумья.

– Нам скоро обязательно позвонят. Кто-нибудь непременно видел, что произошло, – пробормотал он и снова задумался. – Но если у грабителя хватило ума заглушить радио, прежде чем парни смогли с нами связаться, он наверняка сумел организовать налет в каком-то тихом местечке, – наступила более длительная пауза. Потом Гаррисон подвел итог своим рассуждениям: – Лично я считаю, что у нас нет никаких шансов. Ни малейших.

Все прошло так гладко, как они и не мечтали, подумал Джэко. Фургон с деньгами краном перетащили через ограду и мягко опустили рядом с оборудованием для резки металла. Четыре мотоцикла пристроили на грузовик со старыми машинами, который задним ходом въехал во двор. Полицейские лежали ровным рядком на земле с наручниками на запястьях и лодыжках, а ворота наглухо закрыли.

Двое парней, надев защитные очки прямо поверх чулочных масок, проделали большое прямоугольное отверстие в борту фургона, к которому заранее подогнали другой, совершенно неприметный синий микроавтобус. Крупный лист металла отвалился, и из фургона сразу же выпрыгнул одетый в форменный мундир охранник, держа руки над головой. Джесс надел на него наручники и заставил лечь рядом с полицейскими из эскорта. Газовые баллоны для резки моментально убрали подальше, а двое других ребят забрались в фургон, начав подавать оттуда специальные ящики. Их тут же переносили в синий микроавтобус без стекол в салоне.

Джэко оглядел пленников. Им всем крепко досталось, но никто не был ранен серьезно. Все находились в сознании. Под маской Джэко сильно потел, но все же не осмеливался снимать ее.

Внезапно донесся крик из кабины крана, где они оставили наблюдателя. Джэко поднял взгляд. И в тот же момент до него донесся звук полицейской сирены.

Он огляделся по сторонам. Это не могло случиться так скоро! Вся идея и заключалась в том, чтобы вырубить охранников, не дав им шанса вызвать по радио подмогу. Он выругался. Остальные члены команды смотрели на него, ожидая приказов.

Грузовик с битыми машинами заехал под защиту сложенных в колонны старых покрышек, и белых мотоциклов не было видно. Два фургона и кран выглядели вполне обычно, ничем особенным не бросаясь в глаза.

– Всем укрыться! – распорядился он.

Потом вспомнил о пленниках. Чтобы затащить их в помещение, требовалось слишком много времени. Но тут его взгляд упал на полотнище брезента. Он проворно натянул его поверх пяти тел, а сам нырнул за первую попавшуюся бочку.

Сирена звучала все ближе. Машина двигалась на большой скорости. Он услышал визг шин, когда она вписалась в поворот под железнодорожный мост, а затем протестующий вой мотора, пока водитель не перешел с третьей передачи на четвертую. Звук слышался теперь очень громко, но затем стал постепенно затихать, удаляясь. Джэко с облегчением вздохнул, но тут же услышал вторую сирену.

– Никому не шевелиться! Всем оставаться на местах! – успел выкрикнуть он.

Вторая машина промчалась мимо, но появилась третья. Раздался тот же визг резины под мостом, тот же рев мотора при переключении передач после преодоления виража, но на этот раз автомобиль замедлил движение у ворот склада.

Между тем во дворе царили тишина и спокойствие. Лицо Джэко просто горело под слоем нейлона. Возникало ощущение, что он задыхается. Донесся стук, словно полицейский бил в ворота носком башмака. Один из них мог в любой момент взобраться на забор, чтобы заглянуть внутрь. Внезапно Джэко вспомнил о еще двоих мужчинах, сидевших в кабине банковского фургона. Оставалось молить бога, чтобы один из них не очухался в самое неподходящее время.

Что задумали копы? Ни один пока не взобрался на ограду, но и уезжать они не собирались. Если они попытаются обыскать двор – дело плохо. Нет. Без паники, – подумал он. У нас десять человек, которые справятся с взводом легавых. Но на это уйдет драгоценное время, а они могут оставить кого-то снаружи, чтобы по рации доложить обстановку…

Джэко уже словно чувствовал, как огромные деньги уплывают из рук. Ему отчаянно хотелось рискнуть и выглянуть из-за края бочки, но он убедил себя, что в этом нет смысла. Когда они уедут, он это поймет по звуку мотора машины.

Что они там делают?

Он снова посмотрел на банковский фургон. Господи Иисусе, один из охранников в кабине двигался. Джэко взялся за свое ружье. Должно быть, дойдет до настоящей схватки.

– Дьявол! Только не это, – прошептал он.

Из кабины фургона донесся шум – хриплый вскрик. Джэко решительно поднялся и вышел из-за бочки с ружьем на изготовку.

Никого не было видно.

Затем он услышал, как полицейская машина отъехала, зашуршав колесами по асфальту. Они снова включили сирену, но теперь она слышалась все слабее и слабее, пока не затихла совсем. Глухарь Уилли появился из-за ржавого остова «Мерседеса» – бывшего такси. Вместе они подошли к фургону.

– Славно повеселились, скажешь нет? – сказал Уилли.

– Да уж, – кисло ответил Джэко. – Куда веселее, чем смотреть на такое по «ящику» для дураков.

Они заглянули в кабину фургона. Водитель стонал, но не был ранен серьезно.

– Давай вылезай, дедушка, – сказал ему Джэко через разбитое стекло. – Перерыв на чаепитие окончен.

Голос удивительным образом подействовал на Рона Биггинза успокаивающе. До этого момента он чувствовал только полную растерянность и страх. Он ничего не мог толком расслышать, зверски болела голова, а когда поднес пальцы к лицу, ощутил на них что-то липкое.

Вид человека в чулочной маске оказал до странности ободряющий эффект. Теперь все стало окончательно ясно. На них совершили очень хорошо продуманное нападение – если честно, то Рона теперь даже отчасти восхищал блестящий план проведенной кем-то операции. Им был известен маршрут и график движения фургона с деньгами. Эта мысль вызвала приступ гнева. Несомненно, какая-то часть выручки осядет теперь на секретном счету какого-нибудь продажного полисмена. Как большинство полицейских и сотрудников охранных фирм, он ненавидел коррумпированных коллег сильнее, чем самих преступников.

Мужчина, назвавший его дедушкой, открыл дверь, просунув руку сквозь проем разлетевшегося лобового стекла и отперев замок изнутри. Рон выбрался наружу. Каждое движение давалось ему с болью.

Мужчина был еще молод – даже под чулком Рон различал его длинные волосы. Одетый в простые джинсы, он держал готовое к стрельбе ружье. С небрежным презрением подтолкнув Рона в спину, он сказал:

– Ручонки вытяни вперед и сложи вместе, дедуля. Скоро сможешь добраться до больницы.

Вместе с обострением головной боли Рон почувствовал вскипавшую в нем злость. Он подавил желание что-нибудь изо всех сил пнуть ногой и вспомнил инструкции, полученные на случай ограбления: «Не оказывайте никакого сопротивления. Подчиняйтесь командам преступников. Дайте им завладеть деньгами. Груз, так или иначе, застрахован. Ваши жизни для нас гораздо дороже. Не стройте из себя героев».

Но он лишь тяжело задышал. В его потрясенном сознании слились образы этого молодого наглеца с ружьем и продажного полицейского. А потом он увидел в нем треклятого Лу Терли, распластавшего под собой на грязных простынях вонючей постели в затрапезной студии тело его невинной и наивной Джуди, непристойно двигая задницей и постанывая от наслаждения. И внезапно родилась иллюзия, что именно стоявший перед ним человек превратил в ад его жизнь. Быть может, ему, Рону, как раз и требовалось стать героем, чтобы вернуть уважение единственной дочери. А негодяи вроде этого продажного полицейского в маске, державшего ружье и завалившего в постель Джуди, всегда отравляли жизнь порядочным людям вроде Рона Биггинза. Поэтому он сделал два шага вперед и ударил застигнутого врасплох молодого человека кулаком в нос. Того качнуло, и он машинально спустил оба курка своей двустволки, но угодив зарядами не в Рона, а в другого мужчину с маской на лице, который стоял рядом, издавшего пронзительный крик и повалившегося на землю. Рон стоял и в ужасе смотрел на мгновенно разлившуюся лужу крови, пока первый мужчина не нанес ему тяжелый удар по голове металлическими стволами ружья, и Рон снова потерял сознание.

Джэко склонился над Глухарем Уилли и снял порванный дробью в клочья чулок с головы старика. Лицо Уилли превратилось в кровавое месиво. От его вида Джэко мгновенно побледнел. Привычный к поножовщине, часто происходившей среди мелких бандитов его пошиба, Джэко никогда в жизни не сталкивался еще с огнестрельным ранением. А поскольку оказание первой помощи пострадавшим не входило в программу боевой подготовки людей, работавших на Тони Кокса, Джэко понятия не имел, что нужно сейчас делать. Его спасла только способность быстро соображать.

Он поднял взгляд. Остальные столпились вокруг и не сводили глаз с жуткого зрелища.

– Займитесь своими делами, вы, болваны сонные! – заорал Джэко.

Они моментально пришли в себя и зашевелились.

Он склонился ближе к Уилли и спросил:

– Ты меня слышишь, дружище?

Лицо Уилли мучительно скривилось, но говорить он не мог.

Джесс встал на колени по другую от тела Уилли сторону.

– Нам необходимо срочно доставить его в больницу, – сказал он.

Но Джэко уже сам все понял.

– Нужно быстро угнать где-то машину, – затем указал на припаркованный чуть дальше синий седан «Вольво». – Чья это тачка?

– Владельца склада, – ответил Джесс.

– Подойдет в самый раз. Помоги мне уложить в нее Уилли.

Джэко взял старика за плечи, Джесс – за ноги. Он постанывал, когда они отнесли его к автомобилю и пристроили на заднее сиденье. Ключ торчал в замке зажигания.

Один из мужчин выкрикнул от банковского фургона:

– Мы здесь закончили, Джэко.

В другое время Джэко врезал бы козлу как следует, чтобы больше не называл его по имени, но сейчас было не до того. Он обратился к Джессу:

– Знаешь, куда тебе ехать?

– Да, но предполагалось, что ты будешь со мной.

– К черту! Я сначала доставлю Уилли к медикам, а потом встретимся на ферме. Расскажи Тони о случившемся. Все, отправляйся. Только поезжай спокойно, не моргай никому дальним светом, притормаживай у пешеходных переходов. Управляй машиной так, словно сдаешь экзамен по вождению. Усек?

– Да, – сказал Джесс.

Он бегом бросился к синему микроавтобусу и проверил задние двери: надежно ли заперты? Все оказалось в порядке. Затем снял полосы коричневой клейкой ленты с номерных знаков, прикрытых, чтобы охрана не смогла их запомнить – Тони Кокс не упускал из виду ничего, – и сел за руль.

Джэко завел двигатель «Вольво». Кто-то поспешно открыл ворота складского двора. Остальные парни уже рассаживались по своим машинам, снимая с себя маски и перчатки. Джесс вывел синий фургон за ворота и свернул направо. Джэко последовал за ним, но двинулся в противоположном направлении.

Разогнав «Вольво» вдоль улицы, посмотрел на часы: десять двадцать семь. На все дело ушло одиннадцать минут. Тони оказался прав, когда утверждал, что они уберутся с места быстрее, чем патрульная машина из полицейского участка с Вайн-стрит сможет доехать до Собачьего острова. Красиво сработано! Если не считать несчастья с беднягой Глухарем Уилли. Джэко от души надеялся, что старик выживет и сумеет с толком потратить свою долю.

Уже скоро показалось здание больницы. Он успел продумать, как все разыграет, но для этого было необходимо, чтобы Уилли не заметили раньше времени. Он спросил:

– Уилл? Сможешь сам сползти на пол машины?

Ответа не последовало. Джэко посмотрел назад. Глаза Уилли превратились в кровавые сгустки, к которым больше неприменимы были определения «открыты» или «закрыты». Невезучий старикан, вероятно, находился без сознания. Джэко протянул руки и стащил тело на пол между сиденьями. Оно упало с болезненно отозвавшимся в ушах глухим стуком. Он заехал на территорию больницы и припарковался на просторной стоянке. Выйдя из машины, пошел в сторону, обозначенную указателем «Срочная помощь пострадавшим». Прямо при входе обнаружился телефон-автомат. Он открыл справочник и нашел телефон больницы.

Набрал номер, сунул монету в прорезь и попросил соединить его с отделением срочной помощи. Аппарат на столе, почти рядом с которым он сейчас стоял, успел дважды подать сигнал, прежде чем дежурная медсестра сняла трубку.

– Одну секундочку, – сказала она и положила трубку на стол.

Это была пухлая женщина лет сорока с небольшим в накрахмаленном до хруста форменном халате, но небрежно причесанная. Она что-то записала в лежавшей перед ней тетради, прежде чем снова взяться за трубку.

– Срочная помощь, чем могу быть вам полезна?

Джэко заговорил очень тихо, непрерывно наблюдая за лицом медсестры.

– На вашей стоянке стоит синяя машина марки «Вольво». На ее заднем сиденье находится мужчина с огнестрельным ранением.

Полноватая женщина побледнела.

– Вы имеете в виду, прямо у нас на стоянке?

Джэко взъярился:

– Да, корова ты не доенная, на стоянке твоей чертовой больницы. А теперь подними толстую задницу со стула и отправляйся за ним!

У него появилось искушение с грохотом повесить трубку, но он сдержался и лишь мягко надавил на рычажок: если он видел медсестру, то и она могла заметить его. Он продолжал держать трубку телефона-автомата, наблюдая, как она положила свою, поднялась из-за стола, вызвала санитара, и они оба отправились на стоянку.

Джэко прошел длинным коридором больницы и выбрался из нее через другую дверь. От главных ворот он оглянулся и увидел, что через парковку несут носилки. Он сделал для Уилли все, что мог.

Теперь ему требовалась другая машина.

Глава пятнадцатая

Феликсу Ласки нравился кабинет Натаниэля Фетта. Удобное рабочее помещение с неброским декором, отлично приспособленное для бизнеса. И здесь не прибегали к тем маленьким хитростям, которые применил Ласки в собственном кабинете, чтобы иметь преимущества перед визитерами. К примеру, расположение письменного стола Ласки по отношению к окну оставляло его лицо в глубокой тени, для гостей предназначались слишком низкие и слегка шаткие кресла, а кофе подавался в чашках из столь дорогого и тонкого костяного фарфора, что посетитель невольно опасался случайно уронить ценную вещь. Офис Фетта скорее напоминал своей атмосферой комнату в клубе президентов компаний, и, несомненно, сделано это было тоже не без умысла. Пожимая узкую руку Фетта, Ласки обратил внимание на две детали. Во-первых, достаточно большим рабочим столом явно почти не пользовались, а во-вторых, Фетт носил клубный галстук. Выбор галстука представлялся не совсем обычным для еврея, подумал он сначала, но, по зрелом размышлении, решил, что никакой странности здесь нет. Фетт надел его по той же причине, по которой сам Ласки предпочитал прекрасно сшитые на заказ костюмы в тонкую полоску от лучших портных с Сэвил-роу. Это служило заменой плакату со словами: «Я – тоже настоящий англичанин!» Стало быть, продолжил свою мысль Ласки, даже после шести поколений лондонских биржевых маклеров по фамилии Фетт Натаниэль все еще не до конца проникся уверенностью в себе. Подобную черту характера можно легко обратить себе на пользу.

– Присаживайтесь, Ласки, – сказал Фетт. – Не желаете ли чашку кофе?

– Мне приходится пить кофе целыми днями. Слишком вредно для сердца. Так что я, пожалуй, сейчас воздержусь, спасибо.

– Тогда, быть может, немного спиртного?

Ласки покачал головой. Отказ принимать знаки гостеприимства стал для него одним из способов ставить хозяев в чуть неловкое положение.

– Я очень хорошо знал вашего отца до ухода старика в отставку, – сказал он. – Его смерть стала для всех нас подлинной потерей. Понимаю, так говорят о многих людях, но только применительно к нему это чистая правда.

– Благодарю вас. – Фетт откинулся на спинку клубного кресла напротив Ласки и закинул ногу на ногу. За очень толстыми стеклами очков разглядеть выражение его глаз не представлялось возможным. – Но это произошло уже десять лет назад, – добавил он.

– Боже, уже так давно? Он, разумеется, был намного старше меня, но знал, что, как и его предки, я тоже выходец из Варшавы.

Фетт кивнул.

– Да. Первый Натаниэль Фетт пересек всю Европу на осле с мешком золотых монет.

– А я совершил такое же путешествие на угнанном у нацистов мотоцикле с чемоданом, набитым совершенно обесценившимися рейхсмарками.

– Но при этом ваш взлет оказался значительно более стремительным.

Его мимоходом осадили, понял Ласки. Фетт четко давал понять: «Быть может, мы польские евреи-выскочки, но все же не такие наглые выскочки, как ты». Этот биржевой юрист стал для Ласки достойным противником в затеянной им игре. Чего стоили одни лишь очки… Они маскировали выражение его лица так, что он не нуждался в источнике света у себя за спиной.

Ласки улыбнулся:

– Вы очень похожи на отца. Ход его размышлений невозможно было угадать или распознать.

– А я пока не получил от вас никакой пищи для размышлений.

– Верно, – значит, с преамбулой и околичностями покончено, умозаключил Ласки. – Прошу прощения, что по телефону я выражался, вероятно, немного загадочно. Вот почему большая любезность с вашей стороны согласиться на встречу так оперативно.

– Вы намекнули, что хотели бы сделать одному из моих клиентов предложение на сумму, исчисляемую семизначной цифрой. Как же я мог отказаться от срочной встречи с вами? Не хотите ли хотя бы сигару? – Фетт приподнялся и взял коробку с низкого журнального столика.

– Пожалуй, не откажусь, – сказал Ласки, хотя понял, что слишком долго раздумывал над ответом, но, как только его рука потянулась за сигарой, выложил все прямо: – Я желал бы купить у Дерека Хэмилтона его «Хэмилтон холдингз».

Время для ключевой фразы было выбрано идеально, но на лице Фетта не промелькнуло ни проблеска удивления. Ласки почти надеялся, что от неожиданности Фетт может даже выронить коробку. Но, разумеется, Фетт оказался готов услышать подобное разрыву бомбы предложение именно в такой момент. Он, собственно, с этой целью и создал нужную ситуацию.

Фетт закрыл крышку коробки и молча дал Ласки прикурить. Затем снова сел, скрестив ноги.

– «Хэмилтон холдингз» за семизначную цифру?

– Ровно за один миллион фунтов. Когда человек продает дело, созданию которого посвятил почти всю жизнь, ему наградой должна послужить крупная и круглая сумма.

– О, мне очень понятны психологические тонкости вашего подхода к бизнесу, – невозмутимо сказал Фетт. – Это нельзя назвать такой уж большой неожиданностью для нас.

– То есть?

– Не поймите неверно, я не утверждаю, что мы ожидали именно вас. Но были готовы к появлению покупателя. Время назрело.

– Но мое предложение значительно превышает стоимость акций корпорации по их нынешней котировке.

– Да, если вести подсчеты так, то вы правы, – сказал Фетт.

Ласки только развел руки в стороны ладонями кверху жестом, взывавшим к здравому смыслу.

– Здесь не о чем спорить, – напористо заявил он. – Предложение более чем щедрое.

– Но оно значительно меньше возможной стоимости контрольного пакета акций, если синдикат Дерека получит лицензию на разработку нефтяного месторождения.

– И это подводит нас к единственному условию, которое я выдвигаю. Мое предложение имеет силу только в том случае, если соглашение будет подписано нынче же утром. Немедленно.

Фетт посмотрел на свои наручные часы.

– Уже без малого одиннадцать. Неужели вы полагаете, что сделка может быть оформлена – а мы пока даже не знаем, согласится ли на нее Дерек, – всего за час?

Ласки забарабанил пальцами по своему портфелю.

– Все необходимые документы мною уже подготовлены.

– Мы едва ли успеем даже ознакомиться с ними…

– Но у меня имеется также краткая декларация о намерениях с изложением только сути контракта. Подписание подобной декларации лично меня вполне удовлетворит.

– Мне следовало догадаться, что вы придете, основательно подготовившись. – Фетт на мгновение задумался. – Конечно, если Дерек не получит доступа к месторождению, его акции могут слегка упасть в цене. Вы это должны прекрасно понимать.

– Естественно. Но только я по натуре азартный игрок, – с улыбкой сказал Ласки.

– И в таком случае, – продолжал Фетт, – вы распродадите прибыльную часть корпорации, а ее убыточные предприятия попросту закроете.

– Вовсе нет, – солгал Ласки. – Я считаю, что корпорацию можно сделать доходной даже в нынешнем виде, сменив только высшее руководство.

– Что ж, возможно, вы правы. Предложение действительно выглядит неплохо. Оно из тех, о которых я просто обязан ставить своего клиента в известность.

– Не надо играть в прятки. Лучше подумайте о комиссионных с миллиона фунтов.

– Хорошо, – холодно отозвался на его слова Фетт. – Я позвоню Дереку. – Он снял трубку с аппарата, стоявшего на журнальном столике, и попросил: – Соедините меня с Дереком Хэмилтоном, пожалуйста.

Ласки попыхивал сигарой и старался скрыть свое волнение.

– Дерек? Это Натаниэль. У меня здесь Феликс Ласки. Он сделал предложение, – последовала пауза. – Верно, мы такой вариант обсуждали. Если округлить, то речь идет о миллионе. Ты готов… Ладно. Мы будем ждать. Что? Ах, вот как… Понимаю, – он чуть смущенно рассмеялся. – Десять минут, – и юрист положил трубку. – Отлично, Ласки, он скоро будет здесь. Давайте прочитаем подготовленные вами документы, пока придется дожидаться его.

Ласки не сдержался и спросил:

– Значит, предложение заинтересовало Хэмилтона?

– Быть может, и заинтересовало.

– Но он добавил что-то еще, не так ли?

Фетт снова рассмеялся, словно чувствовал некоторую неловкость.

– Добавил, и не будет большого вреда, если я передам вам его слова. Он сказал, что если уступит вам корпорацию к полудню, то захочет получить деньги немедленно.

Одиннадцать часов утра

Глава шестнадцатая

Кевин Харт отыскал дом по адресу, полученному в отделе новостей, и припарковал свою машину у желтой запрещающей стоянку линии. Он водил двухлетний спортивный «Ровер» с V-образным восьмицилиндровым двигателем, поскольку оставался холостяком[38], а в «Ивнинг пост» платили по высшим стандартам Флит-стрит. Вот почему Кевин мог считаться более обеспеченным, чем подавляющее большинство молодых людей двадцати двух лет от роду. Он это знал и наслаждался своим положением сполна. Причем ему пока не хватало мудрости и жизненного опыта, чтобы скрывать довольство жизнью, а именно за такие вещи недолюбливали молодежь ветераны вроде Артура Коула.

Артур вернулся с летучки в мрачном расположении духа. Он уселся на свое место и принялся, как обычно, раздавать подчиненным поручения. Когда же дошла очередь до Кевина, Артур велел ему обойти вокруг стола и присесть рядом с собой: явный признак, что молодому журналисту угрожала выволочка. Рядовой репортер после такого разговора обычно сообщал коллегам, что начальник ему «все мозги затрахал».

Но Артур удивил его, когда заговорил не о нарушении субординации и непрошеном вторжении на совещание руководства газеты, а о сути дела.

– Каким тебе показался голос? – спросил он.

– Говорил мужчина средних лет с прононсом уроженца одного из юго-восточных графств. Слова подбирал тщательно. Даже слишком осторожно, словно был пьян или очень расстроен.

– Это не тот голос, который слышал нынче утром я сам, – в задумчивости сказал Артур. – Мой собеседник был моложе и типичный кокни. Что он тебе сообщил?

Кевин взялся за свой блокнот со стенограммой.

– «Я – Тим Фицпитерсон, и меня шантажируют двое людей, чьи фамилии Ласки и Кокс. Я хочу, чтобы вы распяли мерзавцев, когда со мной будет кончено».

– И это все? – Артур недоуменно помотал головой.

– Я спросил, что они используют в качестве орудия шантажа, а он только вздохнул: «Все вы одним миром мазаны» – и бросил трубку. – Кевин сделал паузу, ожидая от босса упреков в непрофессионализме. – Я задал ему не тот вопрос, какой следовало?

Артур пожал плечами:

– Разумеется, не тот. Но только убей меня, если я знаю, о чем нужно было спросить, – он снял трубку своего телефона и после набора номера передал ее Кевину.

– Спроси, действительно ли он звонил нам за последние полчаса?

Кевин некоторое время слушал, а потом дал отбой.

– Только короткие гудки. Занято.

– Да, толку вышло мало. – Артур принялся охлопывать свои карманы в поисках сигарет.

– Вы пытаетесь бросить, – догадался Кевин по знакомым симптомам.

– Да, пытаюсь, – Артур стал яростно грызть ногти. – Понимаешь, шантажист почти всегда держит жертву в руках, угрожая публикациями в газетах. А потому он едва ли позвонил бы нам сейчас и сообщил свою историю. Для него это значило бы выложить все козыри на стол и остаться ни с чем. Но, с другой стороны, поскольку жертва шантажа как раз и опасается огласки в прессе, он тоже не стал бы пытаться связаться с нами и информировать, что подвергается шантажу. – После чего с видом человека, пришедшего к единственно верному заключению, он закончил: – Вот почему мне все это представляется каким-то странным трюком.

Кевин воспринял его фразу как сигнал, что разговор окончен, и поднялся.

– Ладно. Тогда я снова займусь публикацией о нефтяном месторождении.

– Нет, – сказал Артур. – Нам все же необходимо проверить факты. Тебе лучше отправиться к нему домой и постучать прямо в дверь.

– Хорошо, я так и поступлю.

– Но в следующий раз, если захочется прервать летучку у главного редактора, сначала сядь, досчитай до ста и уйми зуд.

Кевин не смог сдержать ухмылки.

– Разумеется.

Однако чем больше он размышлял на тему шантажа, тем менее перспективной виделась ему хорошая публикация. Уже в машине он попытался вспомнить все, что знал о Тиме Фицпитерсоне. Как политик он принадлежал к числу малоизвестных и умеренных. У него имелась ученая степень по экономике, за ним закрепилась репутация неглупого человека, но его личность представлялась слишком невзрачной и лишенной воображения, чтобы натворить нечто, дававшее в руки шантажистам по-настоящему горячий материал. Кевину припомнилась фотография Фицпитерсона с семьей, сделанная на пляже в Испании, – простоватая с виду жена и три нескладные девочки. Для съемки политический деятель надел ужасающего покроя шорты цвета хаки.

На первый взгляд здание, перед которым остановился Кевин, казалось совершенно непохожим на место для любовного гнездышка. Это был грязно-серый дом тридцатых годов постройки на самых задворках района Вестминстер. Не будь квартал расположен так близко к парламенту, он бы давно превратился в трущобы. Войдя в подъезд, Кевин заметил, что домовладелец чуть улучшил свое хозяйство, добавив лифт и портье в холле: несомненно, здешние квартирки рекламировались как «роскошные служебные апартаменты».

«Невозможно было бы сделать это жильем для жены и троих детей», – подумал он. По крайней мере, человек уровня Фицпитерсона уж точно счел бы это немыслимым. Следовательно, квартира использовалась лишь как временное городское пристанище, а значит, Фицпитерсон все же мог устраивать здесь гомосексуальные оргии или вечеринки с употреблением наркотиков.

«Перестань играть в угадайку, – велел Кевин сам себе, – ты очень скоро все точно выяснишь».

Избежать контакта с портье оказалось затруднительно. Его кабинка выходила окошком на единственный лифт в конце узкого вестибюля. Тощий мужчина с мертвенно бледным цветом лица и впалыми щеками, он смотрел на весь окружавший его мирок так, словно был цепями прикован к своему столу, и ему не разрешалось хотя бы краем глаза взглянуть на яркий свет дня снаружи. Когда Кевин приблизился, портье положил перед собой книгу, называвшуюся «Как заработать второй миллион долларов», и снял очки.

– Мне бы все еще хотелось знать, как заполучить первый, – Кевин с улыбкой указал на обложку.

– Девятый, – сказал привратник привычно тоскливым тоном.

– Что?

– Вы уже девятый, кто отпускает точно такую же шутку.

– О, прошу прощения.

– Затем вы спросите, почему я ее читаю. Я отвечу: мне одолжил книжку один из жильцов. Тогда вы пожелаете познакомиться с этим жильцом. Не всерьез, разумеется. Вот. А теперь, когда мы быстро прошли все это, мне пора поинтересоваться, чем я могу быть вам полезен?

Кевин уже знал, как найти подход к подобным доморощенным умникам. Им следовало потакать во всем, напомнил он себе, но вслух только спросил:

– В какой квартире проживает мистер Фицпитерсон?

– Я позвоню ему и сообщу о вашем прибытии, – портье потянулся к телефону.

– Секундочку, – Кевин вынул бумажник и достал две купюры. – Мне бы хотелось устроить для него небольшой сюрприз.

Он подмигнул и положил деньги на стойку в окошке.

Мужчина взял банкноты и нарочито громко произнес:

– Разумеется, сэр, если уж вы приходитесь ему родным братом. Пятый этаж. Квартира номер три.

– Спасибо, – Кевин подошел к лифту и нажал на кнопку вызова.

Как он себе воображал, заговорщицкое подмигивание порой помогало больше, чем откровенная взятка. Внутри лифта он надавил на кнопку пятого этажа, но затем придержал дверь ногой. И точно: консьерж снова потянулся к аппарату внутренней телефонной связи.

– Мы же договорились, что это будет сюрприз, – напомнил ему Кевин.

Ничего не ответив, портье вернулся к чтению.

Пока лифт со скрипами и скрежетом полз вверх, Кевин почувствовал знакомое, почти физическое состояние предвкушения. Оно часто посещало его, когда он готовился постучать в дверь чьей-то квартиры в предвидении занятной истории. Ощущение было само по себе приятным, но к нему неизбежно примешивалась и доля тревоги, что он может потерпеть неудачу.

Лестничную площадку верхнего этажа украсили самым примитивным образом, постелив тонкий синтетический коврик и повесив на стены две акварели – безвкусные, но не внушавшие отвращения. Сюда выходили двери четырех квартир, каждая со своим звонком, почтовым ящиком и глазком. Кевин остановился перед третьим номером, сделал глубокий вдох и позвонил.

На звонок никто не отозвался. Через какое-то время он позвонил еще раз, а потом приложил ухо к двери и вслушался. Ни звука. Напряжение спало, сменившись легким разочарованием.

Раздумывая, что делать дальше, он пересек лестничную клетку к маленькому оконцу и выглянул в него. Через дорогу располагалось здание школы. На спортивной площадке группа девочек-старшеклассниц перебрасывала мяч через сетку. С того места, где он стоял, Кевин не мог разглядеть, достаточно ли они взрослые, чтобы вызвать у него похотливые порывы.

Он вернулся к двери квартиры Фицпитерсона и с силой надавил на кнопку звонка. Шум неожиданно прибывшего на этаж лифта заставил его вздрогнуть. Впрочем, если это сосед, его можно спросить…

Но окончательно поверг Кевина в шок вид вышедшего из лифта молодого полицейского. Им овладело такое чувство, будто он в чем-то виновен. Однако, к его удивлению, констебль вполне миролюбиво приветствовал незваного гостя, ломившегося в дверь квартиры номер три.

– Вы, должно быть, брат живущего здесь джентльмена? – спросил полисмен.

Кевин умел соображать быстро.

– Кто вам это сказал?

– Портье.

Кевин без передышки сразу задал ему еще один вопрос:

– А вы почему здесь?

– Чтобы проверить, все ли в порядке с жильцом. Этим утром он не явился на важную встречу, а его телефонная трубка не лежит на своем месте. Им по штату положены телохранители, если вы не знали, но только они ими не пользуются, эти младшие министры, – он посмотрел на дверь. – Никто не отзывается?

– Никто.

– Вам известна причина, из-за которой он мог быть… э-э-э… расстроен. Вероятно, серьезно заболел? Или его куда-то вызвали?

– Он просто позвонил мне сегодня чуть пораньше, – сказал Кевин. – И мне не понравился его голос. В нем звучала депрессия. Вот почему я и приехал.

Репортер понимал, что затеял крайне опасную игру, но он еще ни разу прямо не солгал представителю охраны правопорядка, а отступать было уже поздно.

– Наверное, нам следует попросить у портье ключ? – предположил полицейский.

Кевина это совершенно не устраивало, и он ответил:

– Лучше сразу выломать дверь. Бог ты мой, если он там сейчас лежит опасно больной…

К счастью, полисмен ему попался молодой и неопытный, а потому возможность высадить дверь показалась ему интересной.

– Вы думаете, он может быть настолько плох? – спросил он.

– Кто знает? А что до ущерба для двери… Фицпитерсоны не бедная семья.

– Верно подмечено, сэр, – полицейскому других аргументов не требовалось. Он для проверки на прочность приложился к двери плечом. – Думаю, хватит одного приличной силы удара.

Кевин встал поближе к нему, и двое мужчин врезались в дверь одновременно. Но только наделали много шума, не добившись результата.

– Да, в кино все выглядит гораздо легче, – сказал Кевин, но мгновенно пожалел о своих словах – ремарка в данных обстоятельствах прозвучала чересчур легкомысленной.

Но полисмен ни на что не обращал внимания.

– Еще раз, – собрался с силами он.

Теперь они вложили в удар всю тяжесть своего веса. Косяк двери треснул, и приемная ячейка для язычка замка отвалилась, упав на пол. Дверь с грохотом распахнулась.

Кевин позволил полицейскому войти первым. Оказавшись в холле, тот заметил:

– Газом не пахнет.

– Здесь все на электричестве, – догадался Кевин.

В тесную прихожую вели три двери. За одной оказалась небольшая ванная, где Кевин заметил сразу несколько зубных щеток и зеркало от пола до потолка. Вторая дверь стояла полураспахнутой, открывая вид в кухню, и создавалось впечатление, словно там недавно проводили обыск. Они вошли в третью дверь и сразу же увидели Фицпитерсона.

Тим сидел в кресле за своим письменным столом, положив голову на ладони, как будто заснул за работой. Но никаких бумаг перед ним не лежало: только телефон, стакан и пустой пузырек. Он был небольших размеров и из коричневого стекла с белой крышкой. На такой же белой этикетке виднелась надпись, сделанная от руки. В таких пузырьках аптекари обычно продавали снотворное.

Несмотря на свои молодые годы, полисмен действовал с похвальной стремительностью.

– Сэр! Мистер Фицпитерсон! – окликнул он хозяина квартиры очень громко, а потом без всякой паузы пересек комнату и сунул руку под халат, чтобы прощупать сердцебиение находившегося без сознания человека.

Кевин на мгновение замер на месте. Через несколько секунд страж порядка сказал:

– Он еще жив.

Констебль полностью взял инициативу на себя. Он сделал жест в сторону Кевина и распорядился:

– Попытайтесь с ним разговаривать!

После чего включил рацию, которую достал из внутреннего кармана, и начал свой рапорт.

Кевин ухватился за плечо политика. Под халатом тело казалось совершенно безжизненным.

– Проснись! Проснись же! – стал выкрикивать он.

Полицейский убрал рацию и присоединился к нему.

– «Скорая помощь» будет здесь очень скоро, – сказал он. – Давайте заставим его ходить.

Они подхватили Фицпитерсона с двух сторон и попробовали принудить лишившегося сознания мужчину двигаться.

– Так положено делать по инструкции? – спросил Кевин.

– Я, черт возьми, очень надеюсь, что так и есть.

– Жаль, я прогуливал в школе занятия по оказанию первой помощи.

– Мы в этом с вами были похожи.

Кевину не терпелось добраться до телефона. Он уже видел заголовок: КАК Я СПАС ЖИЗНЬ МИНИСТРУ. Нет, он не успел стать совершенно черствым человеком, но давно подозревал, что репортаж, который поможет ему сделать себе имя в журналистике, может для кого-то другого обернуться трагедией. И теперь, когда это произошло, нужно было сделать все, чтобы не упустить своего шанса, не растратить время попусту. Скорей бы приехала «Скорая»!

Фицпитерсон никак не реагировал на попытки реанимации с помощью ходьбы.

– Говорите с ним, – велел полицейский. – Напомните, кто вы такой.

Это уже казалось немного слишком, но Кевин с трудом сглотнул слюну и сказал:

– Тим, Тим! Это же я!

– Назовитесь по имени.

Кевину на выручку пришел звук сирены подъехавшей «Скорой помощи», донесшийся снизу.

– Давайте вынесем его на лестничную клетку и все подготовим.

Они выволокли обмякшее тело через выбитую дверь. Пока ждали лифта, констебль снова попытался взять у Фицпитерсона пульс.

– Проклятье! Я ничего не ощущаю! – воскликнул он.

Лифт прибыл. Из него вышли два санитара. Старший бросил беглый взгляд и спросил:

– Передозировка?

– Да, – ответил полицейский.

– Тогда никаких носилок, Билл. Надо держать его в вертикальном положении.

Полисмен повернулся к Кевину:

– Вы поедете с ним?

Но как раз этого Кевину сейчас хотелось меньше всего.

– Я останусь здесь. Мне нужно всех обзвонить, – ответил он.

Санитары уже вошли в лифт, поддерживая Фицпитерсона между собой.

– Мы спускаемся, – сказал старший и нажал на кнопку.

Констебль вновь взялся за рацию, Кевин поспешил вернуться в квартиру. Телефон стоял на письменном столе, но он не хотел, чтобы его слышал полицейский. Быть может, в спальне найдется второй аппарат?

Он отправился туда. На небольшом прикроватном столике стоял серый телефон. Он набрал коммутатор «Пост».

– Соедините меня со стенографистками, пожалуйста… Говорит Кевин Харт. Младший министр нынешнего правительства Тим Фицпитерсон был сегодня срочно госпитализирован в результате попытки покончить с собой. Точка. Абзац. Я обнаружил тело восходящей звезды министерства энергетики в коматозном состоянии после того, как он позвонил мне в полной истерике и сообщил, что стал жертвой шантажа. Точка. С новой строки. Министра… – Голос Кевина неожиданно изменил ему.

– Вы будете продолжать? – требовательно спросила стенографистка.

Но Кевин молчал. Он только что заметил на смятых простынях рядом с собой пятна крови, и ему стало дурно.

Глава семнадцатая

Что я получаю от всех своих тяжких трудов? Дерек Хэмилтон задавал себе этот вопрос все утро, пока действие лекарств ослабевало, а приступы язвенной болезни становились острее и чаще. Как и боль, вопрос становился особенно неприятен в моменты стресса. А у Хэмилтона день не заладился с самого начала, когда он встретился со своим финансовым директором, предложившим схему сокращения расходов, сводившуюся в итоге к сворачиванию деятельности половины предприятий корпорации. План был ни к черту. Он помогал урегулировать денежные потоки, но окончательно ставил крест на прибыльности. Вот только альтернативного проекта Хэмилтон не видел, и невозможность выбора окончательно вывела его из себя. Он наорал на своего главного финансиста:

– Я прошу тебя найти решение проблемы, мать твою! А ты мне рекомендуешь попросту взять и закрыть эту хренову лавочку, будь она трижды неладна!

Он понимал, что подобное отношение к представителю высшего руководства фирмы совершенно недопустимо. Теперь этот человек подаст заявление об уходе, и его едва ли удастся уговорить остаться. Но затем его секретарша, элегантная невозмутимая замужняя дама, владевшая тремя языками, пристала к нему со списком тривиальных вопросов, и он сорвался на ней тоже. Занимая свое положение, она, вероятно, могла считать подобные инциденты частью работы, которую следовало терпеть, но его поведения это никак не оправдывало, подумал Дерек.

И каждый раз, проклиная себя, своих сотрудников и язву желудка, он обнаруживал, что его посещает одна и та же мысль: что он вообще здесь делает?

Он перебирал в уме возможные ответы, пока его машина совершала краткую поездку между штаб-квартирой корпорации и конторой Натаниэля Фетта. Деньги как мотив для деятельности оказалось не так легко отмести, пусть он порой и порывался это сделать. Чистейшее притворство с его стороны. Да, верно, они с Эллен могли жить в полном комфорте на один лишь его капитал или даже всего лишь на проценты с капитала. Но ведь он мечтал не просто о комфортабельной жизни. Настоящий успех в бизнесе означал яхту стоимостью в миллион фунтов, виллу в Каннах, собственный лесок для охоты на тетеревов и возможность покупать картины Пикассо, которые ему нравились, а не просто разглядывать репродукции в глянцевых альбомах. Вот его мечты. Или, вернее, об этом он мечтал, пока не стало слишком поздно. Теперь ясно: корпорация «Хэмилтон холдингз» не начнет приносить баснословных прибылей при его жизни.

Молодым человеком он стремился к власти и престижу, если ему не изменяла память. Но ничего добиться не удалось. Разве могло быть источником престижа место президента компании, идущей ко дну, – пусть и очень крупной компании? А его власть жестко ограничивали сами по себе цифры в бухгалтерских книгах.

Он не до конца понимал, когда слышал, как люди рассуждают об удовольствии от своей работы. Странное выражение. Оно вызывало в воображении образы мастеровитого столяра, изготовившего из кусков дерева отличный стол, или фермера, гнавшего на продажу стадо своих тучных овец. Большой бизнес не походил ни на что подобное. Каждый раз, когда ты добивался в нем скромного успеха, тебя подстерегали новые неприятные неожиданности и появлялись поводы для огорчений. А для Хэмилтона в жизни не существовало ничего, кроме бизнеса. Даже если бы ему захотелось, он не сумел бы изготавливать мебель, взращивать скот, писать учебники или проектировать дома.

Он снова подумал о сыновьях. Эллен была права: они ни в малейшей степени не рассчитывали на наследство от него. Спроси он их мнения, они бы дружно ответили: «Деньги твои. Так потрать же их в свое удовольствие!» И тем не менее все его инстинкты восставали против ликвидации дела, сделавшего их семью богатой. Должно быть, подумал он, не стоит прислушиваться к инстинктам. Он следовал их указаниям, но это не принесло ему счастья.

И он впервые принялся размышлять, что станет делать, если ему не придется каждое утро отправляться в свой офис. Жизнь за пределами города совершенно не интересовала его. Ходить каждый день в паб с собакой на поводке, как делал сосед полковник Квинтон, быстро наскучит Хэмилтону. Чтение газет никогда его не привлекало – он давно привык лишь мельком просматривать статьи на темы бизнеса, а без собственного бизнеса потеряет смысл даже это. Ему нравился роскошный сад рядом с их домом, но он не мог себе представить, как начнет возиться в нем целыми днями, окучивая кусты и разбрасывая удобрения.

Чем они обычно занимали свое время, пока были молоды? Задним числом он вдруг понял, что они с Эллен проводили тогда целые дни в полнейшей праздности. Не делая ровным счетом ничего. Они могли отправиться в долгую поездку на двухместном спортивном автомобиле. Иногда устраивали с друзьями пикники. Зачем? В чем смысл? Ради чего садиться в машину, долго куда-то ехать, чтобы съесть пару сандвичей и вернуться обратно? Еще они посещали разного рода шоу и рестораны, но то бывало по вечерам. Но и при этом почему-то оказывалось, что они слишком мало времени проводили вместе.

Что ж, не настало ли сейчас время для них с Эллен снова начать узнавать друг друга получше? А на миллион фунтов он сможет хотя бы частично сделать былью свои мечты. Они купят виллу. Быть может, не в Каннах, но все равно где-то на юге Франции. Он заведет себе яхту, достаточно большую, чтобы бороздить на ней Средиземное море, но в меру компактную, с управлением которой справится самостоятельно без необходимости в экипаже. О собственном тетеревятнике в Шотландии пришлось бы забыть, но у него вполне могло хватить средств для покупки одного или двух шедевров живописи.

Этот скользкий тип Ласки покупал себе настоящую головную боль. Однако складывалось впечатление, что справляться с головными болями превратилось для него в истинное призвание. Хэмилтон кое-что знал о нем. У этого человека не было славного прошлого, он не завел семьи, не получил никакого образования, но тем не менее обладал сообразительностью и финансовыми возможностями, а в трудные времена они ценились выше любого, самого утонченного воспитания, стоили выше прекрасной родословной. Возможно, Ласки и «Хэмилтон холдингз» идеально подходили друг другу?

Хэмилтон действительно произнес в разговоре с Феттом странную фразу: «Скажи Ласки, что если я уступлю ему корпорацию к полудню, то захочу получить деньги немедленно». Как эксцентрично для аристократа требовать сразу положить наличные на стойку, словно ты какой-нибудь торговец виски из лавочки в Глазго. Но он знал, почему поступает именно подобным образом. Смысл заключался в том, чтобы окончательное решение перестало быть его прерогативой. Если у Ласки есть деньги, сделка будет тут же оформлена. А если нет – значит, нет. Когда не можешь понять, чего на самом деле хочешь, просто подбрось в воздух монету, и Хэмилтон ждал теперь, какой стороной она упадет.

Внезапно им овладело жгучее желание, пронзила искренняя надежда, что Ласки сумеет собрать необходимую сумму. Дерек Хэмилтон больше не желал когда-либо возвращаться в свой рабочий кабинет.

Машина остановилась перед конторой Фетта, и он выбрался наружу.

Глава восемнадцатая

Как скоро обнаружил Берти Чизман, одно из восхитительных преимуществ профессионального прослушивания заключалось в том, что ты мог настроиться на полицейскую волну, а сам в это время заниматься чем душе угодно. Печальная же сторона, с точки зрения самого Берти, состояла в ограниченности его желаний заниматься чем-либо вообще.

Этим утром он успел почистить ковер – подняв пыль лишь для того, чтобы она вскоре вновь осела на прежнее место, – пока по радио передавали тоскливые и никому не интересные сообщения о транспортных проблемах на Олд-Кент-роуд. Затем он побрился над раковиной в углу, пользуясь безопасной бритвой и горячей водой из нагревателя «Аскот», а затем поджарил единственный ломтик бекона себе на завтрак, поставив сковородку на плиту, располагавшуюся рядом. Ел он всегда очень мало.

После первого контрольного звонка в восемь часов он связался с редакцией «Ивнинг пост» только однажды, чтобы сообщить о вызове «Скорой помощи» в жилой дом на окраине Вестминстера. Фамилии пациента в эфире не назвали, но Берти рассудил, что по такому адресу могла проживать достаточно важная персона. Теперь кто-то из отдела новостей должен был позвонить в диспетчерскую «Скорой помощи» для выяснения личности, и если там уже все знали, то охотно делились сведениями. Впрочем, часто случалось, что медицинская группа не давала подробного отчета до того, как доставляла пациента в больницу. Берти порой доводилось общаться с репортерами, и он неизменно подробно расспрашивал их, как они используют его наводки, превращая их в газетные публикации. Теперь механизм работы журналистики стал ему более или менее знаком.

Кроме информации о транспортной пробке и о вызове «Скорой», звучали сообщения о кражах в магазинах, о мелком хулиганстве, о паре автомобильных аварий, о небольшой демонстрации на Даунинг-стрит. Но было и что-то не вполне понятное. Даже загадочное.

Нечто странное произошло в Восточном Лондоне, но больше Берти ничего не смог пока понять. Сначала его насторожил сигнал тревоги для всех патрульных машин, а вот после этого не последовало ожидаемого продолжения. Патрульных всего-навсего попросили отследить местонахождение обычного синего фургона-микроавтобуса. Его могли попросту угнать вместе с грузом сигарет. Или за рулем сидел человек, которого полицейские хотели допросить, но речь могла идти и об ограблении. В эфире, по неясным для Берти причинам, то и дело звучало библейское имя Авдий. Сразу же после объявления тревоги только три машины были сняты с обычных маршрутов для поисков синего фургона. Это уже представлялось чем-то совсем незначительным.

Шумиха и суета легко могли возникнуть на пустом месте. Был случай, когда чуть ли не всю полицию мобилизовали на поиски сбежавшей жены инспектора из спецподразделения, только-то и всего. Но дело имело некоторые смутные признаки важного события, а потому Берти внимательно слушал, дожидаясь дальнейших подробностей.

Пока он мыл сковородку губкой под теплой водой, явилась домовладелица. Берти вытер руки о свой свитер и достал книжку квартплаты. Миссис Кини в фартуке и в бигуди на голове завороженно уставилась на его радиоаппаратуру, хотя видела ее практически каждую неделю.

Жилец отдал ей деньги, а она расписалась в книжке. Потом подала ему письмо.

– Не понимаю, почему бы вам хотя бы иногда не послушать какую-нибудь приятную музыку, – сказала она.

Берти улыбнулся. Разумеется, он не объяснял ей, с какой целью использовал такой сложный радиоприемник, поскольку подслушивать переговоры полиции было, строго говоря, противозаконно.

– Я не очень люблю музыку, – ответил он.

Она сокрушенно помотала головой и удалилась. Берти вскрыл конверт. Внутри он нашел ежемесячный чек из бухгалтерии «Ивнинг пост». На этот раз он поработал продуктивно. Сумма составляла пятьсот фунтов. Причем налогов Берти не платил. Впрочем, ему оказывалось не на что потратить все свои деньги. Сам характер его деятельности диктовал вполне скромный образ жизни. Каждый вечер он ходил в паб, а по воскресеньям выезжал на своем автомобиле – единственном купленном предмете роскоши, – совершенно новом «Форде Капри». На нем он посещал самые разнообразные места в роли обыкновенного туриста. Так он побывал в Кентерберийском соборе, в замке Виндзор, в Бьюли, в Сент-Олбансе, в Бате, в Оксфорде. Ознакомился с сафари-парками, знаменитыми усадьбами, древними монументами, историческими городами, местами проведения скачек и ярмарочными балаганами – притом получал от всего одинаковое удовольствие. Никогда в жизни у него не было столько денег. На них он мог купить все, чего хотел, и еще немного оставить на черный день.

Положив чек в ящик стола, он закончил с мытьем сковороды. Когда он убирал ее в шкаф, радио издало треск, и какое-то шестое чувство подсказало: сейчас нужно слушать внимательно.

«Все верно, синий «Бедфорд» с тремя осями. Номерной знак Альфа, Чарли, Лондон, потом двойка или тройка и Мама. Что-что имеется? Имеются ли особые приметы? Да. Если заглянешь внутрь, то заметишь особую примету – шесть больших ящиков со старыми купюрами».

Берти наморщил лоб. Ясно, что диспетчер из полицейской штаб-квартиры пытался шутить, но вот только суть его шутки сводилась к тому, что в разыскиваемом микроавтобусе перевозили очень крупную сумму денег. Такие фургоны просто так не терялись. Его, скорее всего, угнали.

Берти уселся за стол и снял телефонную трубку.

Глава девятнадцатая

Когда Дерек Хэмилтон вошел в комнату, Феликс Ласки и Натаниэль Фетт уважительно поднялись из кресел, чтобы встретить его. Ласки, потенциальный покупатель, и Хэмилтон, продавец, обменялись краткими рукопожатиями, как боксеры перед боем. Ласки оказался повергнут в шок, заметив, что они с Хэмилтоном надели совершенно одинаковые костюмы: темно-синие в тонкую полоску. Даже двубортные пиджаки имели один покрой с шестью пуговицами без боковых разрезов. Однако грузное тело Хэмилтона лишало костюм всякой элегантности, которую подразумевал его стиль. На такой фигуре самый лучший фрак будет смотреться тряпкой, обмотанной вокруг груды желеобразной массы. Ласки не требовалось взгляда в зеркало, чтобы знать – его костюм, при всем сходстве с другим, выглядел намного более изящным и дорогостоящим.

Ему пришлось сделать над собой усилие, ничем не выдав возникшего ощущения превосходства над оппонентом. Неверная манера поведения могла испортить любые переговоры.

– Рад новой встрече с вами, Хэмилтон, – сказал он.

Хэмилтон кивнул:

– Добрый день, мистер Ласки.

Он сел, и пружины кресла застонали под ним.

Употребление обращения «мистер» не ускользнуло от внимания Ласки. Хэмилтон назвал бы просто по фамилии только человека, которого считал себе ровней.

Ласки забросил ногу на ногу и стал ждать, чтобы юрист и посредник Фетт начал положенную в таких случаях процедуру. Исподволь, краем глаза он присматривался к Хэмилтону. Вполне возможно, в молодости тот был весьма привлекательным мужчиной: высокий лоб, прямой нос, ярко-голубые глаза. Сейчас он выглядел совершенно спокойным и расслабленным, непринужденно сложив руки на животе. Ласки понял: он уже принял окончательное решение.

Фетт заговорил:

– Итак, огласим цифры для нашего общего сведения. Дереку принадлежат пятьсот десять тысяч акций «Хэмилтон холдингз», открытой компании с ограниченной ответственностью. Еще четыреста девяносто тысяч находятся во владении прочих лиц и организаций. Никаких других разрешенных к выпуску, но не выпущенных акций не существует. Мистер Ласки, вы предлагаете приобрести эти пятьсот десять тысяч акций за сумму в один миллион фунтов при условии, что сделка будет совершена сегодня и документы подписаны не позднее полудня.

– Меня устроит также, если к этому времени будет скреплен подписями и датирован протокол о намерениях.

– Это нам понятно.

Ласки отключил внимание, пока Фетт монотонно и сухо зачитывал остальные необходимые формальные пункты соглашения. Он размышлял о том, что Хэмилтон, по всей видимости, заслужил еще и потерю жены. Столь исполненная сил и сексуальной энергии женщина, как Эллен, нуждалась в достойной половой жизни, а потому ее муж не имел права совершенно запустить себя и превратиться в обрюзгшую развалину.

Но поди ж ты, продолжал думать он, я похищаю у этого человека жену, отбираю дело всей его жизни, но он тем не менее может заставить меня страдать, всего лишь назвав мистером!

– Насколько я понимаю, – подводил итог сказанному Фетт, – сделка может быть заключена по схеме, предложенной мистером Ласки. Документы составлены должным образом и выглядят удовлетворительно. Остается один, но гораздо более важный вопрос: захочет ли Дерек продать корпорацию и на каких условиях со своей стороны?

И он откинулся в кресле с видом человека, только что завершившего ритуальную церемонию.

Хэмилтон посмотрел на Ласки.

– Какие планы строите вы относительно будущего моего холдинга? – спросил он.

Ласки подавил вздох. Не было никакого смысла подвергать его допросу. Ему ничто не мешало нагородить Хэмилтону кучу лжи. Именно так он и поступил.

– Первым шагом станет крупное вливание капитала, – сказал он. – Затем внесение усовершенствований в методы управления, полная перетряска на высшем уровне менеджмента компаний, повышение эффективности убыточного сектора.

Ничто не могло быть дальше от правды, чем это заявление, но, если Хэмилтону хотелось обманываться, Ласки охотно помогал ему.

– Вы избрали критический момент, чтобы сделать свое предложение.

– Мне так не кажется, – отозвался Ласки. – Нефтяное месторождение, если дело выгорит, станет лишь довеском, если угодно, премией. На самом деле я покупаю крепкую в основе своей группу компаний, переживающую трудный период. Я сделаю ее прибыльной, не нарушая инфраструктуры в целом. У меня особый дар, когда речь идет о подобных операциях. – Он самодовольно улыбнулся. – Вопреки моей репутации, я заинтересован в развитии реальных отраслей промышленности, а не только в спекуляции ценными бумагами.

Он поймал на себе враждебный взгляд Фетта: юрист и опытный биржевик знал, что он лжет.

– Тогда для чего поставлен крайний срок: сегодня, не позднее двенадцати часов?

– Я опасаюсь, что стоимость акций Хэмилтона взлетит неоправданно высоко, если им будет получена лицензия. Это становится для меня последним шансом приобрести их по разумной цене.

– Что ж, ваше желание понятно, – вмешался Хэмилтон, забирая инициативу из рук Фетта. – Но я тоже поставил строго определенное условие, установил свой крайний срок. Как вы восприняли это?

– Меня все вполне устраивает, – снова солгал Ласки.

На самом деле он был до крайности обеспокоен. Желание Хэмилтона получить деньги немедленно по заключении сделки стало для него неожиданностью. Сегодня Ласки планировал лишь внести залоговый депозит, а полностью рассчитаться после обмена юридически оформленными документами. Но даже если условие Хэмилтона выглядело несколько эксцентричным, оно не вызывало никаких оправданных возражений. По первоначальному замыслу, как только протокол о намерениях был бы подписан, Ласки получал возможность использовать купленные акции, либо сразу избавившись от них, либо получив под их залог крупную ссуду. Именно оперируя вздувшейся за счет нефтяной лицензии стоимостью акций, он собирался собрать достаточную сумму для оплаты первоначальной сделки.

Однако он попал в яму, которую сам же и выкопал. Он поторопил Хэмилтона заключить быстрое соглашение, а тот сумел по-своему ответить на подобную спешку, отреагировав молниеносно. Ласки не знал, как будет выкручиваться, потому что миллиона фунтов у него не было – если на то пошло, ему едва хватало на внесение стотысячного депозита. Он мучительно пытался сообразить, что ему делать, но зато твердо знал, чего он делать не будет: ему никак нельзя позволить этой сделке сорваться.

– Меня все вполне устраивает, – повторил он.

– Тогда, быть может, Дерек, настало время для нас с тобой провести краткое совещание с глазу на глаз, – сказал Фетт.

– Не вижу в этом необходимости, – отрезал Хэмилтон. – Если только ты не собираешься сообщить мне, что в соглашении слишком много пунктов, которые для меня невыгодны или вызывают сомнения.

– Вовсе нет.

– В таком случае… – Хэмилтон повернулся к Ласки. – Я принимаю ваше предложение.

Ласки поднялся и пожал Хэмилтону руку. Тучного аристократа слегка удивил подобный жест, но для Ласки он представлялся крайне важным. Люди из породы Хэмилтона могли всегда найти в контракте уловки и недостатки, позволявшие оспорить его правомочность, но символическое рукопожатие было для них аналогом нерушимо данного слова.

– Мои средства размещены в «Ямайском хлопковом банке». То есть в его лондонском отделении, разумеется. Надеюсь, это не составляет ни для кого проблемы?

Он вынул из кармана чековую книжку.

Фетт насупился. Это был очень маленький банк, хотя вполне респектабельный. Он все же предпочел бы чек более солидного клирингового банка, но едва ли мог на этой стадии начать выдвигать возражения, чтобы не произвести впечатления человека, пытающегося чинить препятствия для сделки. Ласки заранее предвидел его реакцию.

Он выписал чек и передал его Хэмилтону.

– Нечасто нам всем доводится класть в карман миллион фунтов сразу, – заметил он.

Хэмилтона, как казалось, завершение церемонии привело в благостное расположение духа.

– А еще реже доводится тратить такие деньги, – с улыбкой сказал лорд.

Ласки решил, что сейчас лучше ненадолго отвлечь внимание от заключенного договора.

– Когда мне было всего десять лет, – пустился в воспоминания он, – у нас умер петух. И мы с отцом отправились на рынок, чтобы купить нового. Он стоил по ценам того времени… Э-э-э… Кажется, три фунта. Но моей семье пришлось целый год экономить, чтобы накопить такую сумму. Покупка того петуха запала мне в душу гораздо сильнее, чем любая финансовая операция, которую я совершил с тех пор, включая и наш с вами договор. – Он улыбнулся, догадываясь, что собеседникам неловко выслушивать его откровения, хотя его прошлая бедность мало их трогала. – Даже миллион фунтов может показаться ерундой в сравнении с петухом, от которого зависело выживание целой семьи, спасение ее от голода.

– Вполне справедливое замечание, – некстати промямлил Хэмилтон.

Ласки вернулся к своей обычной манере разговаривать.

– Что ж, позвольте мне сделать звонок в банк и предупредить, что чек скоро будет предъявлен к оплате.

– Разумеется. – Фетт подвел его к одной из дверей и сказал: – В этой комнате никого нет. Я попрошу Валери соединить вас с городом.

– Спасибо. А когда я вернусь, мы сможем подписать протоколы. – Ласки зашел в небольшое помещение и снял трубку телефона.

Услышав длинный гудок, выглянул наружу и убедился, что секретарша не может его подслушивать. Она стояла у шкафа с документами, погруженная в свою работу. Ласки торопливо набрал номер.

– «Ямайский хлопковый банк».

– Говорит Ласки. Дайте мне Джонса.

Наступила пауза.

– Доброе утро, мистер Ласки.

– Джонс? Я только что выписал чек на миллион фунтов.

Поначалу ответа не последовало. Потом Джонс воскликнул:

– Боже милостивый, но у вас же нет миллиона!

– И тем не менее вы подтвердите, что чек принят к оплате.

– Да, но как насчет Тредниддл-стрит? – Банкир поневоле повысил голос. – У нас нет даже на депозите таких средств!

– Давайте решать проблемы по мере их поступления.

– Но, мистер Ласки. Наше финансовое учреждение не может авторизовать перевод миллиона фунтов с одного счета в Банке Англии на другой счет в Банке Англии просто потому, что у нас нет в Банке Англии необходимой для этого суммы. Мне кажется, я изложил вам ситуацию с полнейшей ясностью.

– Скажите мне, Джонс, в таком случае, кто является владельцем «Ямайского хлопкового банка»?

Джонс громко вздохнул:

– Вы, сэр.

– Вот именно, – и Ласки повесил трубку.

Полдень

Глава двадцатая

Питер Джесс Джеймс обильно потел. Полуденное солнце было не по времени года ярким, а широкое лобовое стекло фургона только усиливало жару. Солнечные лучи буквально обжигали оголенные мясистые предплечья Джесса, нещадно раскаляли ноги под темными брюками. Невыносимая парилка!

Но страдал он не только от жары. Его преследовал нешуточный страх.

Джэко велел вести машину медленно и осторожно, но совет оказался совершенно излишним. Стоило ему отъехать милю от склада металлолома, как он попал в транспортный затор, когда автомобили ползли бампер в бампер почти через половину южной части Лондона. Он не смог бы разогнаться, даже если бы очень захотел.

Он открыл обе боковые раздвижные двери фургона, но это не принесло облегчения. Если машина почти не двигалась, то не возникало ни малейшего встречного ветерка, а когда он все-таки трогался с места, то получал в лицо не легкий бриз, а теплый поток чужих выхлопных газов.

Джесс всегда считал, что от вождения автомобиля надо получать удовольствие, превращать его каждый раз в приключение. Он влюбился в машины еще с тех пор, как двенадцатилетним парнишкой угнал первую тачку – спортивный «Зефир Зодиак» с дополнительными обтекателями и специальными закрылками. Ему нравилось первым срываться с перекрестка при переключении светофора, подрезать других водителей на виражах, пугая до смерти «чайников», садившихся за руль только по воскресеньям. Когда ему вслед осмеливались гневно сигналить, Джесс орал грязные ругательства и потрясал кулаком, представляя, с каким бы наслаждением продырявил пулей башку недовольному придурку. В своей машине он всегда держал в бардачке пистолет, хотя ни разу еще не пускал его в дело.

Но разве получишь удовольствие от езды, когда везешь у себя за спиной огромную сумму украденных денег? Нужно было разгоняться равномерно, тормозить плавно, пользоваться лампочками указателей поворотов, воздерживаться от обгонов, пропускать пешеходов на переходах. Ему пришло в голову, что должно, вероятно, существовать такое понятие, как «подозрительно аккуратное вождение». Любой сообразительный полисмен, заметив молодого и лихого с виду парня, который тащится, уподобляясь старому деду, сдающему экзамен на вождение, мог почуять здесь неладное.

Он как раз подъезжал к очередному перекрестку нескончаемой Южной окружной дороги. Светофор переключился с зеленого на желтый. Инстинкт подсказывал Джессу надавить посильнее на педаль акселератора и проскочить. Но он лишь с глубоким вздохом как последний идиот помахал из окна водителям сзади, предупреждая, что сейчас начнет тормозить, и послушно остановился.

Ему нужно постараться унять тревогу. Если нервничаешь, можешь совершить ошибку. Выбросить из головы мысли о деньгах, думать о чем-нибудь другом. Он намотал тысячи миль по ужасающе забитым машинами улицам Лондона, и его ни разу не остановила дорожная полиция. Почему именно сегодня должно случиться что-то непредвиденное? Даже Старина Билл не мог унюхать большие деньги на расстоянии и понять, что они похищены.

Светофор переключился, и он снова тронулся в путь. Проезжую часть шоссе при подъезде к крупному торговому центру существенно сузили припаркованные у тротуара грузовики, а целая серия пешеходных переходов совсем замедлила движение. Узкие тротуары заполнила толпа покупателей, потоку которых мешали к тому же палатки уличных торговцев, пытавшихся сбыть дешевую безвкусную бижутерию или пестрые чехлы для гладильных досок.

Почти все женщины были в легких летних нарядах – еще одно подтверждение внезапно воцарившейся жары. Джесс принялся разглядывать футболки в обтяжку, радовавшие глаз короткие юбчонки, не закрывавшие коленок, пока его фургон мог передвигаться за один раз не больше, чем на несколько ярдов. Ему всегда нравились девчонки с круглыми пышными задницами, и он оглядывал толпу, стараясь подобрать подходящий экземпляр, который смог бы с удовольствием раздеть глазами.

Он разглядел ее в добрых пятидесяти ярдах впереди. На ней была синяя нейлоновая блузка и туго сидевшие белые брюки. Ей самой, вероятно, казалось, что она страдает избытком веса, но Джесс никогда бы с ней не согласился. Она носила добротный, но старомодный лифчик, и в нем груди торчали вперед как две торпеды, а под высоко натянутыми брюками особенно отчетливо вырисовывались крутые бедра. Джесс не сводил с нее взгляда, дожидаясь, чтобы сиськи подпрыгнули на ходу. И дождался!

Больше всего ему хотелось бы сейчас встать у нее за спиной, медленно стащить вниз брюки, а потом…

Ехавшая впереди машина сделала рывок на двадцать ярдов, и Джесс поспешил за ней вслед. Это была новенькая «Марина»[39] с виниловой крышей. Быть может, он и сам купит себе такую же со своей доли добычи. Транспорт опять замер на месте. Джесс поставил микроавтобус на ручной тормоз и принялся искать глазами ту аппетитную «пышку».

Он обнаружил ее среди толпы, только когда пришлось снова тронуться. Сняв ручник и подавая вперед, Джесс заметил ее у витрины обувного магазина. Она стояла к нему спиной. Брюки так плотно обтягивали зад, что под ними рельефно обозначились трусики: две диагональные линии, сходившиеся где-то между внутренними поверхностями бедер. Он обожал такие виды. Они заводили его едва ли не сильнее, чем взгляд на обнаженные ягодицы. А потом он бы снял с нее и трусики тоже, продолжил мечтать он, и…

Раздался скрежет металла по металлу, последовал глухой стук. Фургон остановился так резко, что Джесса бросило грудью на руль. Боковые двери скользнули вперед и с шумом захлопнулись. Еще даже не бросив взгляда перед собой, он понял, что натворил, и от страха тошнота подкатила к горлу.

Шедшая перед ним «Марина» неожиданно затормозила, а Джесс был слишком поглощен созерцанием пышной попки в обтягивавших брюках, чтобы вовремя среагировать, и врезался в седан.

Он выбрался из фургона. Владелец «Марины» уже осматривал повреждения. Он посмотрел на Джесса, побагровев от злости.

– Полоумный ублюдок, – сквозь зубы процедил он. – Ты слепой или просто тупой от рождения?

У него был акцент жителя Ланкашира.

Джесс пока не обращал на него внимания, вглядываясь в два бампера, слившихся в железном поцелуе. Он делал над собой усилие, чтобы сохранять спокойствие.

– Извини, приятель. Целиком моя вина.

– Извини? Да таких, как ты, нельзя вообще выпускать на наши дороги!

Теперь Джесс присмотрелся к мужчине внимательнее. Низкорослый, плотно сбитый, он носил костюм. На его округлом, пунцовом сейчас лице запечатлелось праведное негодование. В нем угадывалась порывистая агрессивность, свойственная обычно людям маленького роста, и столь же характерным было эмоциональное подергивание головой назад. Джесс мгновенно возненавидел его. Он напоминал ему армейского старшину. Джессу очень хотелось врезать по этой физиономии или даже пустить заносчивому гаду пулю в лоб.

– Мы все иногда совершаем ошибки, – выдавил он из себя фразу, исполненную натужного миролюбия. – Давайте просто обменяемся фамилиями, адресами и поедем дальше. Здесь всего лишь небольшая вмятина. Не надо делать из нее национальную трагедию.

Подход он избрал явно неверный. Коротышка только еще сильнее раскраснелся.

– Нет. Так легко ты не отделаешься, – заявил он.

Транспорт впереди давно продвинулся дальше, а водители застрявших позади места аварии машин быстро теряли терпение. Некоторые уже начали сигналить. А один из них даже выскочил из-за руля.

Владелец «Марины» между тем уже записывал номер фургона в записную книжку. «Этот один из тех козлов, кто непременно держит во внутреннем кармане пиджака записную книжку и карандаш», – подумал Джесс.

Закончив писать, низкорослый громогласно произнес:

– Перед нами случай особо опасного вождения автомобиля. Я собираюсь вызвать полицию.

Шофер, покинувший свой автомобиль, спросил:

– А нельзя ли вам немного подвинуться в сторону, чтобы остальные могли проехать?

Джесс почувствовал, что может приобрести союзника.

– Я бы не против, дружище, – сказал он, – да вот только этот тип хочет сделать из легкой аварии детективный сериал. Говорит, что вызовет копов.

Коренастый коротышка помахал пальцем у него перед носом.

– Знаем мы таких лихачей. Хулиганишь на дороге, а за все расплачивается страховая компания. Но я прижму тебя к ногтю, поганец!

Джесс уже сделал шаг вперед, сжав кулаки, но вовремя осадил сам себя. Его начала охватывать паника.

– У полиции и без нас дел хватает, – сказал он почти умоляющим тоном.

Противник прищурился. Он почувствовал, что Джесс чего-то боится.

– Пусть полицейские сами решают, какое дело для них важнее. – Он осмотрелся по сторонам и заметил будку телефона-автомата. – Стой здесь и не двигайся.

Он повернулся в сторону будки, но Джесс ухватил его за плечо, перепугавшись по-настоящему.

– Не надо вмешивать сюда полицию!

Мужчина повернулся и сбросил с плеча руку Джесса.

– Не смей меня трогать, подонок недоношенный, а не то…

Джесс не выдержал. Он сгреб низкорослого скандалиста за лацканы пиджака и заставил встать на цыпочки.

– Сейчас я покажу тебе, кто из нас подонок…

Внезапно он заметил, что их успела окружить чуть ли не толпа праздных зевак, смотревших на происходящее с большим интересом, – всего человек пятнадцать. Джесс тоже теперь оглядел собравшихся. Среди них преобладали женщины с пакетами из магазинов. Обычные домохозяйки. А в самом первом ряду стояла та девушка в обтягивающих фигуру брюках. И он понял, что все делает неправильно.

Надо выбираться отсюда, решил он, причем как можно быстрее.

Он отпустил растерявшегося было мужчину и поспешно сел за руль своего фургона. Владелец «Марины» уставился на него так, словно глазам своим не верил.

Джесс завел заглохший при столкновении двигатель и сдал назад. Снова раздался треск, когда две машины отцепились друг от друга. Он успел заметить, что бампер «Марины» с одной стороны обвис и разбилось стекло левого стоп-сигнала. На пятьдесят фунтов ремонта, а за десятку сам все починит, мелькнула злая мысль.

Низкорослый крепыш встал перед микроавтобусом, загородив ему путь и размахивая рукой, как Нептун своим трезубцем.

– Стоять! Не смей трогаться с места! – орал он.

Толпа стремительно росла, поскольку спектакль становился все более увлекательным. Движение по полосе встречного движения временно прекратилось, и стоявшие сзади автомобили воспользовались моментом, чтобы объехать возникшее перед ними препятствие.

Джесс включил первую передачу и нажал на газ, заставив мотор взреветь. Мужчина продолжал непреклонно стоять перед ним. Тогда Джесс резко бросил сцепление, вывернул руль, а фургон рванулся вперед и в сторону.

Коротышка хотел уклониться и прыгнуть на тротуар, но слишком поздно. Уже оказавшись на встречной полосе, Джесс услышал глухой удар тела о корпус своего микроавтобуса. Сзади с диким скрежетом тормозов успела остановиться другая машина, объезжавшая место аварии. Джесс перешел на повышенную передачу и помчался вперед, даже не пытаясь оглядываться.

Улицы стали казаться ему слишком узкими, тесными, похожими на ловушки, пока он гнал и гнал, не обращая больше внимания на пешеходные переходы, то ускоряясь, то резко тормозя, виляя между попутными автомобилями, грузовиками, автобусами, подрезая и обгоняя всех подряд. При этом Джесс отчаянно пытался обдумать сложившуюся ситуацию. Он облажался по полной программе. Наскок прошел без сучка без задоринки, но вот он – Джесс Джеймс – умудрился попасть в аварию на машине с добычей. Фургон, буквально набитый бумажными деньгами, оказался замешан в инциденте, не тянувшем и на пятьдесят монет. Попадаются же такие уроды!

«Сохраняй хладнокровие», – не уставал твердить он сам себе. Ничего страшного не случилось, пока его не поймали. И времени хватало на все, если бы только он сумел что-то придумать.

Он сбросил скорость и свернул с главной дороги. Не стоило продолжать привлекать к себе повышенное внимание. Двигаясь лабиринтом незнакомых переулков, он оценивал свое положение.

Что произойдет теперь? Разумеется, кто-то из толпы непременно вызовет полицию. Он ведь сбил человека. Регистрационный номер был зафиксирован в записной книжке жертвы аварии, и один из зевак уж точно запомнил его тоже. Водителя синего микроавтобуса занесут в разряд скрывшихся с места происшествия, последствия которого оказались весьма серьезными. Номер фургона по рации передадут всем патрульным нарядам. Чтобы попасть на место, им потребуется от трех до пятнадцати минут, после чего полиции станут известны приметы Джесса, описание его внешности. Во что был одет преступник? В джинсы и оранжевую рубашку. Козлы вонючие!

Что сказал бы ему Тони Кокс, имей он возможность попросить совета у босса? Джесс вспомнил мясистое лицо Тони и почти услышал его голос. «Сначала в точности определи, в чем твоя проблема. Усек?»

Джесс вслух ответил:

– Полиция знает номер моей машины и имеет описание внешности.

«Потом подумай, что нужно сделать для решения проблемы. Как найти выход».

«Что, черт побери, я могу сделать, Тон? Сменить номерные знаки и свою внешность?»

«И сделай то, что требуется. Усек?»

Джесс скорчил гримасу. Сверх этого аналитическое мышление Тони ничего не могло ему дать. Где, мать твою, можно добыть другие номера и прикрутить их на свои бамперы?

Но ведь, если разобраться, нет ничего проще.

Он разыскал выезд на большое шоссе и двигался по нему, пока по пути не попалась заправочная станция с ремонтной мастерской. Он заехал во двор. Кажется, то, что ему сейчас надо, приободрился Джесс. Цех мастерской располагался позади бензоколонок. В дальнем углу автоцистерна сливала бензин в подземное хранилище.

Приблизился заправщик, протирая стекла очков грязной тряпкой.

– Залейте мне топлива на пять фунтов, – сказал Джесс. – И где тут у вас сортир?

– За углом.

Джесс отправился в указанную ему пальцем сторону. Дорожка из небрежно залитого бетона вела к мастерской. Он обнаружил сломанную дверь с надписью «Мужской», но прошел мимо.

Позади мастерской протянулось нечто вроде свалки, где новенькие машины, ожидавшие ремонта, соседствовали с ржавыми дверями, помятыми крыльями, разобранными двигателями, коробками передач и отслужившими свое станками. Здесь Джессу не попалось того, что было нужно.

Задние ворота мастерской стояли настежь открытыми, достаточно широкие, чтобы в них мог проехать автобус. Не было никакого смысла скрываться. Он вошел внутрь.

Потребовалось некоторое время, чтобы глаза привыкли к полумраку после яркого солнечного сияния. Воздух пропах машинным маслом и озоном. На смотровой яме стоял «мини» с неприлично свисавшими механическими внутренностями. Передняя часть грузового тягача уткнулась фарами в криптоновый испытательный стенд. «Ягуар» со снятыми колесами поддерживали подпорки. При этом в цехе не было ни одной живой души. Джесс посмотрел на часы: у них, видимо, обеденный перерыв. Он внимательно огляделся вокруг.

И сразу увидел то, за чем явился сюда.

Пара красно-белых временных транзитных номерных знаков стояла на бочке из-под масла у одной из стен. Он бросился туда и взял их. Потом решил позаимствовать еще две необходимые вещи: чистый рабочий комбинезон, свисавший с крюка в стене, и обрывок веревки, просто валявшейся на полу.

Внезапно донесся голос:

– Ты что-то здесь забыл, братан?

Джесс резко обернулся. Сердце от мгновенного испуга ушло в пятки. Чернокожий механик в промасленной спецовке стоял в противоположном конце ремонтного цеха, опираясь на ослепительно-белое крыло «Ягуара». У него все еще был набит едой рот. Прическа в стиле «афро» шевелилась на голове в такт движению жевавших челюстей. Джесс попытался спрятать транзитные номера под комбинезоном.

– Ищу уборную, – ответил он. – Мне нужно переодеться.

И затаил дыхание.

Но механик ничего не заподозрил.

– Отхожее место у нас снаружи. – Он сглотнул и откусил еще кусок от своего шотландского сандвича с яйцом.

– Спасибо, – пробормотал Джесс и поспешил к выходу.

– Не за что, – сказал механик ему вслед, и Джесс только сейчас заметил его ирландский акцент. «Черномазый из Ирландии? Что-то новенькое», – невольно подумал он.

Заправщик дожидался, стоя рядом с фургоном. Джесс уселся за руль, швырнув комбинезон и все прочее через второе сиденье в самый хвост микроавтобуса. Сверток привлек внимание мужчины.

– Мой комбинезон теперь грязный и никуда не годится. Сколько с меня?

– Когда нас просят залить на пять фунтов, мы обычно берем пять фунтов, но твоего комбинезона я что-то прежде не заметил.

– Я и сам ничего не замечал, пока не отмахал почти пятьдесят миль. Стало быть, пять фунтов?

– Так вы сказали, а сортир у нас бесплатный.

Джесс сунул ему мятую пятерку и поторопился уехать.

Он слегка отклонился от намеченного маршрута, но понял, что так даже лучше. Улицы в этом районе были значительно меньше забиты транспортом, чем дорога, по которой ему надлежало следовать.

По обеим сторонам чуть в отдалении от проезжей части тянулись небольшие особнячки. Вдоль тротуаров росли конские каштаны. Вскоре он заметил остановку автобуса фирмы «Грин лайн».

Ему теперь понадобился тихий уголок для смены номеров. Он снова сверился с часами. С момента аварии прошло больше пятнадцати минут. Времени на поиски чего-то идеально подходящего не оставалось.

На следующем перекрестке он свернул. Улица называлась Брук-авеню. Здесь дома были рассчитаны на две семьи. Ради всего святого! Ему нужно местечко, где его не будет видно отовсюду. Он не мог свинчивать номера с фургона на глазах у полусотни любопытных домохозяек и их детишек.

Джесс повернул еще раз, затем еще – и обнаружил служебный проезд позади короткого ряда магазинов. Он притормозил и остановился. В проезд выходили гаражи, задние двери и люки, через которые сгружали товары. Повсюду стояли баки для мусора. На лучшее надеяться уже не приходилось.

Потом он через сиденья перебрался в самый конец микроавтобуса. Там царила удушливая жара. Усевшись на один из ящиков с деньгами, стал натягивать на себя комбинезон, начав с брючин. «Господи, я почти справился. Дай мне всего лишь еще пару минут, господи!» – думал он, и это заменяло ему молитву.

Он встал, вынужденно пригнув голову, и набросил на плечи лямки комбинезона. «Я все испоганил, Тони мне глотку перережет», – пришла пугающая мысль, от которой он всем телом содрогнулся. Тони Кокс та еще сволочь. Жестокий и безжалостный. Наказание не заставит себя долго ждать.

Наконец Джесс смог полностью застегнуть молнию. Он примерно догадывался, какое описание его внешности дадут свидетели инцидента. Полиция начнет поиски рослого, крепко сбитого, зловещего с виду типа с отчаянным огнем в глазах, одетого в оранжевую рубашку и джинсы. А Джесс теперь в глазах любого стороннего наблюдателя напоминал обычного работника механической мастерской.

Он взял транзитные номера. Веревка куда-то пропала – должно быть, обронил ее на заправке. Он посмотрел себе под ноги. Проклятье! На полу в фургоне среди прочего мусора всегда непременно валялась какая-нибудь веревка! Но, открыв ящик с инструментами, он обнаружил промасленную бечевку, которой был обмотан домкрат.

Джесс выбрался наружу и подошел к передней части фургона. Работал он со всей тщательностью, опасаясь снова напортачить из-за спешки. Привязал красно-белые временные номера поверх обычных, как делали в автомастерских, перегоняя машину с места на место или выезжая на улицы для проверки работы отремонтированных узлов. Потом с расстояния в несколько шагов оценил результат своих усилий. Все выглядело превосходно.

Он повторил операцию с задним номером микроавтобуса. Закончил, и ему даже стало легче дышать.

– Стало быть, меняем номера?

Джесс вздрогнул от неожиданности и обернулся. У него оборвалось сердце. Голос принадлежал не кому иному, как полицейскому.

Для Джесса это стало последней каплей. Он не мог придумать никаких оправданий, никакой правдоподобной лжи – хитрость окончательно изменила ему. Даже инстинкты больше ничего не подсказывали. Он не в состоянии был выдавить из себя хотя бы слово.

Коп приблизился. Он оказался еще очень молод, с рыжеватыми бакенбардами и веснушками на носу.

– Проблемы?

Джесс с изумлением увидел, что полисмен улыбается. Лучик надежды сверкнул в его совершенно вроде бы окаменевшем сознании. По крайней мере, он обрел дар речи.

– Да вот, номера отвязались, – сказал он. – Пришлось остановиться, чтобы затянуть потуже.

Страж порядка кивнул.

– Я сам когда-то водил такой же фургон, – сказал он. – Удобнее, чем обычная легковушка. Отличная машина.

Джессу пришло в голову, что этот тип играл с ним в садистские кошки-мышки. Прекрасно зная, что Джесс водитель микроавтобуса, скрывшегося с места аварии, разыгрывал неведение, чтобы в последний момент ошарашить его.

– Да, эти фургоны хороши, но только если исправны, – отозвался он, ощущая холодный пот на лице.

– Что ж, как я вижу, дело сделано. Отправляйтесь дальше. Вы перегородили дорогу.

Уподобляясь лунатику, Джесс не помнил, как забрался в кабину и завел двигатель. Где этот коп оставил свою машину? Неужели у него отключена рация? Мог ли он так легко обмануться при виде рабочего комбинезона и временных номеров?

Если бы он догадался обойти фургон спереди, то заметил бы вмятину, оставленную бампером «Марины».

Джесс отпустил педаль сцепления и медленно поехал дальше по служебному проезду. У перекрестка остановился и, как положено, посмотрел в обе стороны. В боковом зеркале он мог теперь видеть, как полицейский садится в патрульный автомобиль.

Джесс свернул на более широкую улицу, и полицейская машина скрылась из вида. Он стер пот со лба. Сложнее было унять дрожь во всем теле.

– Боже! Пронесло! Кому рассказать – не поверят! – выдохнул он.

Глава двадцать первая

Впервые в жизни Эван Джонс пил виски еще до обеда. И для того существовала веская причина. Он придерживался строгого кодекса поведения, но нарушил его – тоже в первый раз. И теперь пытался объяснить все это своему другу Арни Мэтьюзу, но получалось не слишком внятно, поскольку к виски он не привык, и первая же двойная порция уже ударила ему в голову.

– Понимаешь, все дело в моем воспитании, – говорил он со своим мелодичным прононсом уроженца Уэльса. – Очень религиозная семья. Мы всегда жили в соответствии с Главной Книгой. Предположим, человек может поменять один кодекс на другой, но ему никогда не избавиться от привычки подчиняться закону божьему. Это ты понимаешь?

– Понимаю, – кивнул Арни, на самом деле не понимавший ничего. Эван служил управляющим лондонского отделения «Ямайского хлопкового банка», а Арни был старшим клерком в страховой компании, продававшей полисы на случай пожаров или несчастных случаев на море. Они жили в соседних домах псевдотюдоровского стиля в Уокинге, графство Суррей. Дружеские отношения между ними сложились крайне поверхностные, но зато встречались они постоянно.

– У банкиров тоже есть свой кодекс, – продолжал Эван. – Ты не представляешь, какая буча поднялась, когда я сообщил родителям, что собираюсь работать в банке. Выпускники средних школ в Южном Уэльсе могли становиться учителями, священниками, служащими угольных компаний, даже профсоюзными деятелями, но только не банкирами.

– А моя матушка даже не знала, что такое быть старшим клерком, – с сочувствием сказал Арни, по-прежнему ни во что не вникнув.

– Я сейчас имею в виду не основополагающие принципы правильного ведения банковских дел – никакого излишнего риска, проверка надежности покрытия займа, более высокие проценты на долгосрочные ссуды. Не это я имею в виду.

– Ну, ясное дело, – отозвался Арни, не представляя, что еще мог иметь в виду Эван.

Но он уже почуял: Эвану готова изменить обычная деловая сдержанность, а подобно всем в Сити, Арни наслаждался излишней откровенностью других.

– Будешь еще? – спросил он и взял со стола их стаканы.

Эван кивком подтвердил готовность принять новую дозу спиртного, наблюдая, как Арни направляется к стойке. Они часто заглядывали в бар «Поллардз», прежде чем вместе сесть в поезд до дома. Эвану нравились плюшевые диванчики, спокойствие и ненавязчивая услужливость бармена. И его вовсе не привлекали новомодные пабы, то и дело открывавшиеся на Квадратной Миле – стильные, заполненные вечной толпой клиентов подвальчики с громкой музыкой, которая нравилась длинноволосому молодняку, всем этим вульгарным вундеркиндам в костюмах-тройках, пестрых галстуках, пившим пиво пинтами и мешавшим его с континентальными ликерами-аперитивами.

– Я говорю о честности, – продолжил Эван, когда Арни вернулся. – Банкир может быть полным профаном, но он выживет, если останется честным. Но стоит ему потерять целостность натуры…

– Абсолютно согласен.

– Возьми, к примеру, Феликса Ласки. Вот человек, начисто лишенный честности и прямоты.

– Это тот бизнесмен, который завладел вашим банком?

– Да. К моему величайшему сожалению. А рассказать тебе, как именно он сумел взять нас под свой контроль?

Арни аж подался вперед и замер, не донеся вынутую из пачки сигарету до своих губ.

– Расскажи.

– У нас среди клиентов числилась компания под названием «Коммерческая недвижимость Южного Миддлсекса». Причем они были тесно связаны с хорошо нам знакомой фирмой, дававшей поручительство. А мы как раз искали возможность выделить крупный кредит на долгосрочных условиях. Конечно, ссуда представлялась непомерно большой для торговцев недвижимостью, но и покрытие выглядело более чем солидным. Короче, чтобы не утомлять тебя излишними подробностями: они объявили дефолт и отказались погасить задолженность.

– Но вам досталась вся их коммерческая собственность, – попытался угадать Арни. – Наверняка нужная документация хранилась в ваших сейфах.

– Все это оказалось не имеющим никакой ценности. Нам они подсунули копии, как и еще нескольким своим кредиторам.

– Это же откровенное мошенничество!

– Верно, но их адвокатам удалось выдать махинации за обычную некомпетентность. Как бы то ни было, мы оказались в глубокой яме. И тогда Ласки нас выручил в обмен на контрольный пакет.

– Ловко.

– Даже более ловко, чем ты себе представляешь. Ведь сам Ласки, по сути, и был владельцем «Недвижимости Южного Миддлсекса». Заметь, он не занимал в компании никакой руководящей должности, а служил для них неофициальным консультантом, хотя ему принадлежали их акции. А руководство компании оказалось действительно на редкость слабым…

– Получается, он приобрел «Хлопковый банк» на деньги, которые у него же и одолжил, не вернув долга?

– Похоже на то, правда?

Арни помотал головой.

– Трудно поверить, что такое возможно.

– Ты бы поверил, если бы получше узнал этого мерзавца.

Двое мужчин в костюмах, выдававших в них юристов, сидели за соседним столом, потягивая пиво, и Эван решил говорить немного тише.

– Он человек без совести и чести, – снова подчеркнул он.

– Лихо он провернул такую сложную сделку, – в голосе Арни прозвучали даже нотки восхищения. – Если все это правда, ты мог бы обратиться в прессу.

– Но кто станет печатать такое, кроме хохмачей из «Прайвит ай»[40]? Хотя я рассказал тебе чистую правду. Ласки готов на любую подлость и низость. – Эван сделал большой глоток виски. – Знаешь, какой номер он отмочил сегодня?

– Неужели что-то похуже, чем операция с компанией из Южного Миддлсекса? – поощрил его на продолжение Арни. – Не может быть!

– Не может? Ха! – Лицо Эвана теперь слегка раскраснелось, а стакан подрагивал в руке. – Он отдал распоряжение – заметь, лично приказал мне, – принять к оплате необеспеченный чек на миллион фунтов.

И он с громким стуком опустил стакан на стол.

– Но как насчет Тредниддл-стрит?

– Именно такой вопрос задал ему я сам. В точности такой же! – Двое юристов повернули головы. Эван понял, что последнюю фразу чуть ли не выкрикнул. И заговорил гораздо более приглушенно: – Ты повторил мои собственные слова. Что же он мне ответил? Это невероятно. Тебе в страшном сне не приснится. Он только спросил: «Кто владелец «Хлопкового банка»?» А потом швырнул трубку.

– Как же ты поступил?

Эван пожал плечами:

– Когда получатель денег позвонил, я подтвердил надежность и правильность выписанного чека.

Арни невольно присвистнул.

– То, что сказал ты, не играет никакой роли, – заметил он. – Перевод должен будет осуществить Банк Англии. А стоит им узнать, что у вас нет этого миллиона…

– Я обо всем предупредил Ласки. – Эван вдруг понял, что готов расплакаться, и устыдился самого себя. – Никогда за все тридцать лет банковской карьеры, начатой еще за стойкой отделения банка «Барклайс» в Кардиффе, я не принимал к оплате необеспеченного чека. До сегодняшнего дня. – Он опустошил стакан и мрачно уставился на его донышко. – Выпьем еще по одному?

– Нет. Я не буду и тебе не советую. Ты теперь подашь в отставку?

– Просто обязан. – Он помотал головой из стороны в сторону. – Тридцать лет коту под хвост. Брось, давай примем еще виски!

– Нет, – твердо ответил Арни. – Ты должен отправиться домой. – Он встал и взял Эвана под локоть.

– Хорошо.

Двое мужчин вышли из бара на улицу. Солнце стояло высоко и жарко палило. Очереди из желавших пообедать стали собираться у кафе и закусочных. Две миленькие секретарши прошли мимо, облизывая мороженое в вафельных рожках.

– Потрясающий день для этого времени года, – сказал Арни.

– Великолепный, – отозвался Эван уныло.

Арни шагнул с края тротуара, чтобы поймать такси. Черный кеб резко свернул в их сторону и с визгом тормозов остановился.

– Куда ты собрался ехать? – спросил Эван.

– Поеду не я, а ты. – Арни открыл двери и сказал водителю: – Вокзал Ватерлоо, пожалуйста.

Эван с трудом забрался внутрь и плюхнулся на заднее сиденье.

– Отправляйся домой, пока не напился до положения риз, – властным тоном велел ему Арни и захлопнул дверь машины.

Эван опустил стекло в окне.

– Спасибо, старина.

– Домой. Только домой. Сейчас лучше для тебя нет ничего.

Эван закивал в ответ.

– Даже не представляю, что скажу моей Мивануи[41].

Арни проследил, чтобы такси тронулось в путь, а сам пошел к себе в контору, раздумывая о судьбе горемычного приятеля. С Эваном как банкиром было покончено. Репутацию честного делового человека в Сити очень трудно заработать, но ничего не стоит потерять. Эван лишится своего доброго имени на сто процентов. С таким же успехом он мог бы у всех на глазах запустить руку в карман канцлеру казначейства. Ему могут дать более или менее приличную пенсию, но работы он уже не получит никогда.

У самого Арни дела обстояли относительно благополучно, пусть давалось ему процветание нелегко. В этом смысле его ситуация выглядела почти идеальной на фоне печальной участи Эвана. Арни зарабатывал очень прилично, но ему все же пришлось взять денег взаймы, чтобы сделать пристройку к дому и расширить гостиную. Причем с выплатой кредита недавно возникли затруднения. И он вдруг понял, что есть способ заработать на несчастье Эвана. «Конечно, настоящие и преданные друзья так не поступают», – виновато подумал он. А с другой стороны, страданиям Эвана следовало решительно положить конец, и как можно раньше.

Арни зашел в будку телефона-автомата и набрал номер.

Когда связь была установлена, он опустил в прорезь монету.

– Это «Ивнинг пост»?

– Да. С каким отделом вас соединить?

– Я хочу поговорить с редактором отдела бизнеса и финансов.

Наступила пауза. Потом раздался другой голос:

– Отдел бизнеса.

– Мервин?

– Да, я вас слушаю.

– Это Арнольд Мэтьюз.

– Привет, Арни! Как жизнь? Что новенького?

Арни набрал в легкие побольше воздуха и сказал:

– У «Ямайского хлопкового банка» возникли крупные неприятности.

Глава двадцать вторая

Дорин, жена Глухаря Уилли, как окаменелая сидела на пассажирском сиденье машины Джэко, прижимая к себе сумочку. Ее лицо покрывала мертвенная бледность, а губы скривились в странной ухмылке, выражавшей одновременно злость и страх. Это была широкая в кости женщина, высокая, с необъятными бедрами, склонная к полноте, что только усугублялось пристрастием Уилли к хрустящим чипсам. Одевалась она почти бедно, что усугублялось другим пристрастием Уилли, а именно – чрезмерным потреблением спиртного. Она смотрела прямо перед собой и с Джэко разговаривала сквозь зубы уголком рта.

– Кто же в таком случае доставил его в больницу?

– Понятия не имею, Дорин, – солгал Джэко. – Возможно, они пошли на дело, а потому не хотели давать лишней информации. Ты же сама понимаешь, верно? А мне только лишь позвонили: «Глухарь Уилли угодил в больницу. Сообщите его супружнице». Бац! И дали отбой.

Он сделал жест, показывающий, как с шумом кладут телефонную трубку.

– Врешь ты все, – без всякого выражения в голосе сказала Дорин.

Джэко примолк.

На заднем сиденье машины расположился сын Глухаря – Билли, пустыми глазами смотревший в окно. Его длинное и нескладное тело с трудом втиснулось в ограниченное пространство малолитражки. Обычно ему нравились поездки на машинах, но сегодня мама находилась в очень дурном настроении, и Билли понял: произошло что-то очень плохое. Он, конечно же, не знал, что именно: жизнь постоянно ставила его в тупик, все оказывалось слишком сложно и запутанно. Мамочка почему-то обозлилась на Джэко, но ведь Джэко был их другом. Джэко сказал, что папа лежит в больнице, но не с какой-то болезнью. Да и чем он мог заболеть? Утром, уезжая из дома, отец был совершенно здоров.

Больница оказалась большим кирпичным зданием с намеком на готику в архитектуре. Прежде здесь находилась резиденция мэра Саутуарка. Потом к главному корпусу пристроили несколько флигелей с плоскими крышами, а закатанная асфальтом стоянка для машин отняла последнее пространство у бывшей зеленой лужайки.

Джэко остановился у входа в приемное отделение срочной помощи пострадавшим. Никто не вымолвил ни слова, пока они выбирались из машины и шли к двери. По пути они миновали шофера «Скорой помощи», который курил трубку, прислонившись спиной к плакату о вреде курения, наклеенному на борт его микроавтобуса.

С жары на парковке они попали в больничную прохладу. Знакомый запах антисептика вызвал у Дорин тошнотворный приступ страха, скрутивший желудок. Вдоль стен ровными рядами стояли зеленые пластмассовые стулья, а стол дежурной расположился по центру прямо напротив входа. Дорин заметила маленького мальчика с глубоким порезом от стекла, молодого человека с рукой на импровизированной перевязи и девушку, обхватившую обеими руками голову. Где-то совсем рядом стонала женщина. Дорин начала овладевать паника.

Медсестра, уроженка Вест-Индии, сидела за столом и разговаривала по телефону. Они дождались, чтобы она закончила, и Дорин спросила:

– К вам доставили сегодня утром Уильяма Джонсона?

Дежурная даже не посмотрела на нее.

– Минуточку, – она сделала пометку в тетради перед собой, а потом бросила взгляд в сторону прибывшей «Скорой помощи» и сказала:

– Присядьте пока, пожалуйста, – потом обошла вокруг стола и мимо них прошествовала к двери.

Джэко сделал движение, словно собирался сесть, но Дорин вцепилась ему в рукав.

– Стой где стоишь! – скомандовала она. – Я, мать твою, не собираюсь торчать здесь часами. Пусть ответит мне.

Они видели, как в помещение внесли носилки. Беспомощная фигура на них была закутана в окровавленное одеяло. Дежурная сопроводила санитаров сквозь пару дверей на шарнирах.

Полная белая женщина в халате медсестры вышла из другого коридора, и Дорин сразу набросилась на нее.

– Почему я не могу узнать, здесь ли мой муж? – голос ее сорвался до визга.

Медсестра остановилась и одним взглядом оглядела всех троих.

– Я спросила у нее, но она ничего не говорит, – пожаловалась Дорин.

– Сестра, почему вы не занялись проблемой этих людей? – спросила белая женщина с начальственным видом.

– Я посчитала, что у человека, которому в автомобильной аварии оторвало две конечности, проблемы немного серьезнее, чем у них.

– Вы поступили правильно, вот только не надо изощряться в остроумии. Это лишнее, – полная женщина повернулась к Дорин: – Как зовут вашего мужа?

– Уильям Джонсон.

Сестра просмотрела книгу регистрации.

– Такой записи здесь нет. – Она сделала паузу. – Но к нам доставили неопознанного пациента. Белый мужчина, обычного телосложения, средних лет с огнестрельным ранением в голову.

– Это он, – вмешался Джэко.

– О господи! – воскликнула Дорин.

Сестра снова взялась за телефон.

– Вам лучше взглянуть на него и разобраться самой, это ли ваш муж, – она набрала на диске всего одну цифру и немного подождала.

– Доктор? Это сестра Роу из отделения срочной помощи. У меня здесь женщина, которая, возможно, приходится женой пациенту с огнестрельным ранением. Да, я так и сделаю… Мы встретимся с вами там.

Она положила трубку и поднялась.

– Следуйте за мной, пожалуйста.

Дорин с трудом справлялась с чувством обреченности, пока они шли по крытому линолеумом длинному больничному коридору. Она боролась с обреченностью и страхом каждый день с тех пор, как пятнадцать лет назад выяснила, что вышла замуж за бандита. Впрочем, она и раньше о чем-то догадывалась. Но Уилли сказал, что занимается бизнесом, и Дорин не стала его ни о чем расспрашивать: в те дни, если мужчина ухаживал за тобой, а ты хотела завести с ним семью, не стоило особенно давить на потенциального жениха. Но в браке секреты долго не держатся. Однажды, когда Билли еще не вылез из пеленок, в их дверь постучали. Уилли выглянул в окно и увидел полисмена. Прежде чем открыть, он проинструктировал Дорин: «Вчера мы здесь играли в карты. Я, Скотт Харри, Том Уэбстер и старик Гордон. Мы начали в десять и продолжали до четырех утра. Понятно?» Дорин, которая полночи не спала одна в пустом доме, стараясь успокоить все время плакавшего младенца, лишь тупо кивнула. И когда полицейский начал задавать ей вопросы, она отвечала в точности, как велел Уилли. Но с тех пор тревога не покидала ее уже никогда.

Пока ты только о чем-то подозреваешь, еще можно уговорить себя не волноваться. Но если точно знаешь, что твой муж сейчас грабит фабрику, магазин или даже банк, ничто не поможет: помимо воли станешь гадать, вернется ли он домой вообще?

Впрочем, сейчас она уже сама не понимала, почему ее настолько переполняли гнев и ужас. Она ведь не любила Уилли. По крайней мере, не любила в общепринятом смысле этого слова. Из него получился никудышный муж: его вечно не бывало дома по ночам, деньги в руках не держались, и постель с ним тоже не приносила радости. Маятник их семейной жизни колебался от терпимого существования до полного отчаяния. Прежде чем родился Билли, у Дорин случились два выкидыша, а потом они перестали даже пытаться завести других детей. Их до сих пор удерживал вместе только Билли, хотя она прекрасно понимала, что так случалось у многих других супружеских пар. Не то чтобы Уилли прикладывал много усилий для воспитания слабоумного сына, но его снедало достаточно сильное чувство вины, принуждавшее остаться в семье и не бросить их. А мальчик в отце души не чаял.

«Нет, Уилли, я не люблю тебя, – подумала она. – Но я нуждаюсь в тебе и хочу быть рядом. Мне нравится лежать с тобой в кровати или сидеть вместе и смотреть телевизор, готовить тебе еду. Если это называется любовью, тогда я, наверное, все же тебя люблю».

Они остановились. Медсестра сказала:

– Я вас позову, когда доктор будет готов.

И скрылась в палате, закрыв за собой дверь.

Дорин уставила взгляд в ровную стену, окрашенную в кремовый цвет, стараясь не думать, что ожидало ее по другую сторону. Она уже прошла через нечто подобное после ограбления кассы с зарплатой для рабочих фирмы «Компонипартс». Но в тот раз все сложилось иначе. Они приехали к ним домой и сказали: «Уилли попал в больницу, но с ним все в порядке. Обычная контузия». Он положил слишком много гелигнита – динамитного желатина – на дверь сейфа и в результате полностью оглох на одно ухо. Она тоже тогда поехала в больницу – в другую больницу – и ждала, но хотя бы знала, что с ним все не так уж серьезно.

После того происшествия она в первый и последний раз попыталась заставить его завязать. Он даже сначала соглашался, но лишь до тех пор, пока не вышел из больницы и не столкнулся с проблемой, как быть дальше. Несколько дней он безвылазно просидел дома, а потом у них кончились деньги, и он снова отправился на дело. Позже проговорился, что лично Тони Кокс взял его к себе в «фирму». Сам он был страшно этим горд, зато Дорин лезла на стену от злости.

С тех пор она возненавидела Тони Кокса. И Тони прекрасно знал, какие чувства она питает к нему. Он побывал у них в гостях (всего однажды) и ел хрустящие хлопья, обсуждая с Уилли какой-то боксерский поединок, как вдруг поднял на Дорин взгляд и спросил:

– Что ты так против меня окрысилась, милочка?

Уилли сразу забеспокоился:

– Только не горячись, Тон.

Дорин гордо вскинула голову и заявила:

– Ты – плохой человек. Бандит.

Тони лишь рассмеялся, открыв рот и показав полупережеванные хлопья. А потом сказал:

– Так ведь и твой муженек такой же. Или ты не догадывалась?

И они продолжили разговор о боксе.

Дорин никогда не умела сразу сообразить, как одной фразой осадить умника вроде Тони, и потому промолчала. Хотя ее отношение к Тони, ее мнение о чем-либо вообще ничего не значили, ни на что не влияли. Уилли даже в голову не приходило, что ее плохое отношение к кому-то из его подельников могло служить достаточной причиной никогда не приглашать такого человека к себе в гости. Это был дом Уилли, хотя арендную плату вносила Дорин из своего более чем скромного заработка распространительницы каталогов товаров с доставкой по почте.

Вот и сегодня Уилли отправился на дело, затеянное Тони Коксом.

Дорин нашептала это жена Джэко. Сам Уилли ни словом не обмолвился. И если Уилли умрет, подумала она, богом клянусь, я доберусь до Тони Кокса. Господи, только бы он выкарабкался…

Дверь открылась, и показалась голова медсестры.

– Теперь входите, пожалуйста.

Дорин вошла первой. Низкорослый темнокожий врач с густыми черными волосами стоял рядом с дверью. Она не обратила на него внимания и прямо направилась к койке.

Сначала Дорин ничего не могла понять. Фигура, лежавшая на высокой металлической кровати, была по шею накрыта простыней, а видневшуюся из-под нее голову целиком скрывали бинты. Она-то ожидала увидеть лицо и сразу же понять, что это ее Уилли. Несколько секунд она в растерянности не знала, как быть дальше. Но потом встала на колени и осторожно откинула простынку.

– Миссис Джонсон, это ваш муж? – спросил доктор.

Она простонала:

– О, Уилли, что же они с тобой наделали?

Ее голова медленно склонилась вперед, пока лоб не коснулся обнаженного плеча мужа.

Откуда-то издали до нее донесся голос Джэко:

– Да, это он. Уильям Джонсон.

И он продолжил, давая сведения о возрасте и месте жительства пациента. А Дорин внезапно почувствовала, что рядом с ней стоит Билли. Мгновение спустя сын положил ладонь ей на плечо. Его присутствие вынудило ее ненадолго перестать горевать, отложить свой плач на какое-то время. Она сумела придать лицу спокойное выражение и медленно поднялась с коленей.

Врач выглядел хмурым.

– Ваш муж будет жить, – сказал он.

Она обняла сына.

– Что они с ним сделали?

– Выстрел дробью из ружья. С очень близкого расстояния.

Ей пришлось с силой прижать Билли к себе. Сейчас она не могла себе позволить заплакать.

– И он полностью оправится?

– Я только сказал, что он останется в живых, миссис Джонсон. Но нам едва ли удастся спасти его зрение.

– Что?

– Он полностью ослепнет.

Дорин зажмурилась и выкрикнула:

– Нет!

Ее тут же окружили люди. Персонал был привычен и готов к любым истерикам. Она отбивалась от них. Она видела перед собой только лицо Джэко и продолжала кричать, обращаясь только к нему:

– Тони Кокс во всем виноват, сволочь! И ты тоже, мерзавец! – Она ударила Джэко. – Подонок!

Но, услышав всхлипывания Билли, немедленно взяла себя в руки. Она повернулась к мальчику, обняла его, снова прижала к себе. При этом он уже был на несколько дюймов выше нее.

– Ну-ну, не надо плакать, дорогой, – бормотала она. – Твой папа жив. Давай будем радоваться хотя бы этому.

– Вам сейчас нужно отправляться домой, – сказал врач. – У нас есть номер, по которому мы сможем вам дозвониться…

– Я позабочусь о ней, – сказал Джэко. – А номер телефона мой. Я живу поблизости от них.

Дорин взяла Билли за руку и направилась к двери. Сестра открыла ее. Снаружи стояли двое сотрудников полиции.

– Это еще зачем? – спросил Джэко изумленно и озлобленно.

– Мы обязаны информировать полицию обо всех подобных инцидентах, – ответил доктор.

Дорин сразу заметила, что одним из констеблей была женщина. Ее охватило желание немедленно сообщить: Уилли подстрелили, когда он выполнял работу для Тони Кокса. Это поставит Тони под крепкий удар. Но за пятнадцать лет замужества за вором у нее выработалась почти инстинктивная привычка лгать копам. И мысль не успела оформиться, а она уже знала, что Уилли никогда не простил бы ей сотрудничества с легавыми.

Нет, она ни о чем не могла рассказать полицейским. Зато внезапно поняла, кому все расскажет совершенно без угрызений совести.

– Мне необходимо позвонить по телефону, – обратилась она к медсестре.

Час дня

Глава двадцать третья

Кевин Харт взбежал по лестнице и ворвался в зал отдела новостей «Ивнинг пост».

Юнец из курьерской службы в рубашке фирмы «Брутус» и в ботинках на платформе проходил мимо с кипой номеров газеты – только что отпечатанным часовым выпуском. Кевин схватил газету, лежавшую поверх остальных, и уселся за свой стол.

Его материал поместили на первую полосу!

Заголовок гласил: НЕФТЯНОЙ БОСС ИЗ ПРАВИТЕЛЬСТВА В КОМЕ. Несколько секунд потом Кевин не мог отвести глаз от ласкавшей взор подписи под статьей. «Наш специальный корреспондент Кевин Харт». Потом взялся за чтение.

Младший министр и парламентский секретарь министерства энергетики мистер Тимоти Фицпитерсон был найден сегодня без сознания в квартире, которую он снимает в районе Вестминстера.

Рядом с ним обнаружили пустой пузырек из-под таблеток.

Мистер Фицпитерсон, который занимает в правительстве должность куратора политики в области добычи нефти и использования прочих энергетических ресурсов, был срочно доставлен на «Скорой помощи» в больницу.

Я как раз прибыл к нему для проведения интервью, что совпало по времени с появлением полицейского констебля Рона Боулера, отправленного для выяснения причин отсутствия младшего министра на важном совещании.

Мы застали мистера Фицпитерсона распростертым у своего рабочего стола. «Скорая помощь» была вызвана нами незамедлительно.

Представитель министерства энергетики заявил: «Как нам представляется, мистер Фицпитерсон по ошибке принял слишком большую дозу лекарства. Но мы, разумеется, проведем расследование всех обстоятельств случившегося».

Тиму Фицпитерсону 41 год. Он женат и имеет троих детей.

Позже в больнице нам сообщили: «Он находится в легкой коме, но его жизни ничто не угрожает».

Кевин еще раз перечитал заметку, не сразу поверив, что правильно понял содержание своего материала. Текст, продиктованный им по телефону, оказался переписан до полной неузнаваемости и с фактическими ошибками. Он ощутил опустошенность и злость. Это должно было стать моментом его славы, но какой-то бесхребетный редактор все испоганил.

А где же упоминание об анонимном звонке с намеком, что Фицпитерсон завел себе любовницу? Как насчет звонка от самого министра, заявившего о шантаже против себя? Предполагалось, что газеты должны сообщать читателям всю правду, или он чего-то не понимал?

Его гнев бурлил все сильнее. Он не для того избрал эту профессию, чтобы стать бездумным писакой. Другое дело – некоторое преувеличение. Кевин готов был порой превратить пьяную драку в историю про войну гангстерских банд, когда выдавался уж слишком спокойный денек. Но сокрытие важнейших фактов, особенно если речь шла о крупном политике? Нет, в таких играх он не желал принимать участие.

Если журналист не способен встать на защиту истины, то кто еще сумеет это сделать?

Он поднялся, сложил газету и направился к столу руководства отдела новостей.

Артур Коул как раз только что положил телефонную трубку и поднял взгляд на Кевина.

Тот швырнул газету прямо под нос начальнику:

– Что же это такое, Артур? Мы имели историю о подвергавшемся шантажу политике, который пытался покончить с собой, а в «Ивнинг пост» написано, что это случайный прием чрезмерной дозы лекарства.

Но Коул уже смотрел мимо него.

– Барни, – окликнул он другого репортера. – Подойди ко мне на минуточку.

– Что происходит, Артур? – не унимался Харт.

Теперь Коул посмотрел на него.

– Отвали от меня на хрен, Кевин. Не до тебя, – сказал он.

Кевин буквально вытаращил на него глаза.

Коул тем временем уже обращался к репортеру по имени Барни:

– Позвони в полицию Эссекса и проверь, действительно ли они объявили в розыск похищенный микроавтобус.

Кевин отвернулся, совершенно ошеломленный. Он приготовился к горячей дискуссии, к спору, даже к ссоре, но не к тому, что от него просто так отмахнутся, словно от назойливой мухи. Он снова уселся в дальнем конце помещения спиной к заместителю редактора отдела, упершись невидящим взором в газету. Не об этом ли предупреждали закаленные ветераны провинциальной журналистики, когда не советовали связываться с Флит-стрит? Неужели были правы чокнутые сторонники левацких взглядов в колледже, утверждавшие, что британская пресса – продажная девка империализма?

Я ведь тоже не какой-нибудь там наивный идеалист, размышлял он. Сам готов с пеной у рта доказывать правомерность нашей настырности, склонности к сенсациям и прямо скажу в лицо кому угодно: народ получает ту печать, какую заслуживает. Но я все же не окончательно превратился в циника. Бог пока миловал. А потому верю, что наша миссия – выяснять правду и предавать ее гласности.

У него даже успело зародиться сомнение, хочет ли он продолжать карьеру журналиста. Работа по большей части была откровенно скучной. Конечно, происходили и взлеты, когда все шло как по маслу, получалась отличная статья и твое имя появлялось в газете. Или вспыхивал действительно крупный скандал, и сразу шестеро или семеро твоих коллег бросались к телефонам, чтобы победить в гонке с конкурентами, в состязании друг с другом. Нечто подобное случилось, видимо, и сейчас: он что-то слышал о налете на банковский фургон с деньгами. Но вот только сам Кевин оказался ни при чем. Ведь все равно девять десятых рабочего времени неизменно тратилось на тоскливое ожидание. Ты ждал заявления полиции, вынесения вердикта присяжными, прибытия звезд кино или других знаменитостей. Ждал чего угодно, чтобы получился материал для твоего издания.

Разумеется, Кевин рассчитывал, что на Флит-стрит все окажется иначе, чем в вечерней газете в Мидлендсе, где он успел поработать после окончания университета. Еще репортером на испытательном сроке в провинции он с удовольствием брал интервью у никому не известных, но безгранично самовлюбленных членов местного совета, публиковал непомерно раздутые жалобы обитателей общественных жилых домов, сочинял хвалебные рецензии на пьесы драматургов-любителей, писал заметки о пропавших кошках и собаках, о поднимавшейся волне мелкого хулиганства в молодежной среде. Причем даже в Мидлендсе ему порой удавалось сделать что-то, чем он по праву мог гордиться. Например, из-под его пера вышла целая серия серьезных и социально значимых очерков о проблемах прибывавших в город иммигрантов из бывших колоний. Он написал вызвавшую большую шумиху статью о бессмысленной трате денег местными властями, освещал затянувшееся и сложное расследование деятельности нечистых на руку членов городского комитета по планированию. Как он с надеждой и с предвкушением ожидал, переезд на Флит-стрит будет означать, что отныне он станет заниматься только темами, обладавшими общенациональным звучанием, а с мелкими местными банальностями окажется покончено навсегда. Но, к своему разочарованию, обнаружил, что все серьезные материалы в более или менее важных сферах – в политике, в экономике, в промышленности, в искусстве – были заведомо отданы на откуп специалистам, а к рабочим местам этих специалистов выстроилась длиннющая очередь из таких же умных и талантливых молодых людей, как сам Кевин Харт.

Ему отчаянно требовалась возможность блеснуть, совершить нечто, бросающееся в глаза, заставить руководство «Пост» заметить свое существование и задуматься: «Наш новичок Кевин Харт на редкость хороший журналист. В полной ли мере мы используем его выдающиеся способности?»

Для этого и необходим был всего один, но подлинный прорыв: «горячая» новость, эксклюзивное интервью, вовремя проявленная впечатляющая инициатива.

Сегодня он посчитал, что напал на верный след к успеху, но горько ошибся. И теперь ему оставалось только гадать, а произойдет ли заветный прорыв вообще когда-нибудь.

Он поднялся и отправился в мужскую уборную. «Чем еще я мог бы заняться? – думал он. – Никогда не поздно перейти в перспективную сферу компьютеров. Или податься в рекламу, в эксперты по связям с общественностью, а быть может, даже в управленцы розничной торговли. Но вот только журналистику хотелось бы покинуть на гребне славы, а не с позорным клеймом неудачника».

Когда он мыл руки, в туалет зашел Артур Коул. Начальник заговорил с Кевином через плечо, но его слова удивили:

– Прошу прощения за свое недавнее поведение, Кевин. Ты же знаешь, какой бедлам царит порой в нашем отделе? Голова кругом идет.

Кевин вытянул из рулона полосу чистого полотенца. Он пока не знал, как ему ответить Коулу.

Коул тоже встал у раковины.

– Надеюсь, ты не слишком на меня обижен?

– Это не называется обидой, – сказал Кевин. – Я не реагирую ни на какую ругань. Мне плевать, даже если вы обзовете меня самыми последними словами. – Он замялся. Ему совсем не то сейчас хотелось выразить. Он бегло посмотрел на свое отражение в зеркале, а потом решительно продолжил: – Но когда из моей статьи в газете пропадает половина фактуры, я начинаю думать, что мне лучше уйти в компьютерные программисты.

Коул наполнил раковину холодной водой, а потом плеснул себе в лицо. Дотянулся до рулонного полотенца на стене и насухо вытерся.

– Тебе пора бы самому это понимать, но я все равно чувствую необходимость в напоминании, – начал он. – Материалы, которые публикуются в нашей газете, состоят из того, что мы знаем, только из того, что мы знаем, причем знаем наверняка. Итак, мы достоверно знаем следующее: Фицпитерсон был обнаружен без сознания и срочно доставлен в больницу. Мы знаем, что рядом с ним лежала опустошенная склянка из-под лекарств, поскольку ты видел ее своими глазами. Ты оказался в нужное время в нужном месте, а это, кстати, важная для хорошего репортера способность. Но теперь давай разберемся, знаем ли мы в действительности нечто большее? Нам поступил анонимный сигнал с сообщением, что мужчина провел ночь с какой-то шлюхой. Затем позвонил человек, выдававший себя за Фицпитерсона и заявивший: меня, мол, шантажируют Ласки и Кокс. Опубликовав эти два факта, мы неизбежно должны будем связать их с отравлением. Так и придется все изложить: он принял почти смертельную дозу снотворного, потому что его шантажировали из-за связи с проституткой.

Кевин вмешался:

– Но это же очевидно. А значит, мы введем читателей в заблуждение, если не обнародуем всю информацию!

– Тогда представь на секунду, что оба звонка – всего лишь чей-то трюк, таблетки не снотворное, а средство от несварения желудка, и мужчина в коме, поскольку страдает от диабета. Мы же разрушим карьеру и всю жизнь этого человека. Как тебе такой вариант?

– Вам самому он не кажется маловероятным?

– Еще как кажется, Кевин! Я на девяносто процентов убежден в истинности твоей первоначальной истории. Но мы не имеем права публиковать то, о чем только догадываемся, оглашать на весь мир свои подозрения, догадки и домыслы. Так что давай возвращаться к нормальной работе. И без обид.

Кевин последовал за Артуром через зал отдела новостей. Он чувствовал себя похожим на героиню романтического кинофильма, которая твердит: «О, я в полной растерянности! Ума не приложу, как мне поступить. Как жить дальше?» Ему хотелось верить в разумность доводов Артура, но он одновременно ощущал: это неправильно, все должно обстоять иначе.

На столе, за которым сейчас никто не работал, зазвонил телефон, и Кевин почти машинально мимоходом снял трубку.

– Отдел новостей.

– Вы репортер? – спросил хрипловатый и как будто заплаканный женский голос.

– Да. Меня зовут Кевин Харт. Чем могу вам помочь?

– В моего мужа стреляли, и я хочу добиться справедливости.

Кевин вздохнул. Домашнее насилие, ссора между соседями – все это сначала разбиралось в суде, а газета пока никаким образом не могла использовать информацию для публикации. Он догадывался, что женщина собирается нажаловаться ему на обидчика, стрелявшего в ее мужа, и потребует, чтобы он обнародовал его имя. Но кто в кого стрелял на самом деле, могло решить только жюри присяжных, а не редакция газеты. Тем не менее Кевин сказал:

– Представьтесь, пожалуйста.

– Я – Дорин Джонсон. Мой адрес: Йю-стрит, дом пять, индекс Восток один. Моего Уилли ранили во время налета на фургон с деньгами, – голос женщины дрогнул. – Он теперь совершенно ослеп, – но она тут же перешла чуть ли не на крик: – А организовал все Тони Кокс! Можете так и написать!

И на линии установилась тишина.

Кевин медленно положил трубку, стараясь переварить услышанное.

Это воистину был день предельно странных телефонных звонков.

Он взял свой блокнот и перешел к главному столу отдела.

– Что-то еще накопал? – спросил Артур.

– Даже не пойму, – честно ответил Кевин. – Позвонила женщина. Дала свое имя и домашний адрес. Заявила, что ее муж участвовал в нападении на перевозчиков денег. Ему стреляли в лицо, и теперь он слепой. А еще сказала, что налет организовал Тони Кокс.

Артур уставился на него.

– Кокс? – переспросил он ошеломленно. – Кокс?

– Артур! – окликнул его кто-то.

Кевин поднял глаза, раздраженный тем, что их прервали. Коула окликал Мервин Глэзьер, отвечавший в газете за освещение событий в Сити, бизнеса и финансовых проблем, тучный молодой человек в стоптанных замшевых ботинках и с пятнами пота на рубашке.

Глэзьер сам подошел к ним и сказал:

– У меня, вероятно, есть материал для ваших полос в послеобеденных выпусках. Возможен крах банка. Он называется «Ямайский хлопковый банк» и принадлежит человеку, которого зовут Феликс Ласки.

Теперь уже Артур и Кевин изумленно переглянулись.

– Ласки? – переспросил Коул. – Ласки?

– Боже, спаси и сохрани нас, – пробормотал Кевин.

Артур нахмурился, поскреб пальцами голову и, все еще не придя в себя окончательно, задал вопрос, на который ему, разумеется, никто пока не мог ответить:

– Что за дьявольщина творится сегодня?

Глава двадцать четвертая

Синий «Моррис» продолжал слежку за Тони Коксом. Он заметил его на стоянке перед пабом, когда вышел оттуда. Оставалось надеяться, что они не начнут глупых игр и не предложат ему пройти проверку на уровень алкоголя в крови: под сандвич с копченым лососем он выпил три пинты светлого пива.

Но детективы лишь отъехали от паба через несколько секунд после того, как стоянку покинул «Роллс», держась у него на хвосте. Тони не слишком тревожился по этому поводу. Он сегодня уже один раз избавился от соглядатаев и мог сделать это снова. Простейший способ: находишь длинный и прямой участок шоссе, а потом давишь посильнее на педаль газа. Предпочтительнее было бы, однако, держать их и дальше в полном неведении, что он временно ушел из-под наблюдения, как сделал нынче утром.

Но и с этим сложностей не предвиделось.

Тони пересек реку по мосту и въехал в Вест-Энд. Пробираясь сквозь густой транспортный поток, он пытался понять, зачем Старине Биллу понадобилось так упорно преследовать его. Как он догадывался, они просто не могли отказать себе в удовольствии отравлять ему жизнь. Как это называлось на юридическом языке? Необоснованное агрессивное поведение, навязчивое приставание. Они рассчитывали, что, если достаточно долго станут испытывать его терпение, он может сорваться и совершить какую-нибудь ошибку. Но это был только способ, а подлинный мотив крылся наверняка во внутренних интригах самого Скотленд-Ярда. Возможно, заместитель главного комиссара, отвечавший за борьбу с организованной преступностью, пригрозил отнять дело Кокса у уголовной полиции и передать его в подразделение особого назначения. И уголовке не осталось ничего другого, кроме как приставить к Коксу пару-другую наблюдателей, показывая, что сыщики тоже не сидят сложа руки.

Пока они не предпринимали ничего серьезного, Тони было на это плевать. А причинить ему реальные неприятности они попытались лишь однажды, несколько лет назад. В то время за «фирмой» Кокса еще следил орлиный взгляд отдела уголовного розыска центрального полицейского участка Вест-Энда. Между тем у Тони наладилось глубокое взаимопонимание со старшим инспектором, которому было поручено заниматься его делом. Но в один прекрасный день инспектор отказался взять причитавшуюся ему мзду в конверте и предупредил Тони, что игры окончены – за них брались по-настоящему. Единственным способом для Тони все уладить тогда стала необходимость пожертвовать некоторыми из рядовых солдат своей «армии». Вместе с тем же старшим инспектором они подставили пятерых средней руки бандитов, которых арестовали по обвинению в вымогательствах. Все пятеро отправились за решетку, пресса не уставала хвалить центральный уголовный розыск за успехи в борьбе с преступными группировками в Лондоне, а Тони как ни в чем не бывало смог продолжать свой противозаконный бизнес. К несчастью, друг-инспектор скоро сам «сгорел». Его совершенно случайно поймали при попытке подсунуть марихуану в качестве улики для ареста какому-то студенту. Печальный конец такой многообещающей карьеры! – сокрушался Тони.

Он свернул на многоярусную парковку в Сохо. При этом нарочно задержался при въезде, не спеша доставать из автомата свой талон и наблюдая в зеркало за синим «Моррисом». Один из детективов тут же выбрался из машины и бегом пересек улицу, чтобы прикрыть выход для оставивших внутри свои машины пешеходов. Другой нашел место для стоянки в нескольких ярдах от счетчика времени – позиция, с которой ему были видны все выезжавшие с парковки автомобили.

Тони въехал на второй ярус и остановил «Роллс» рядом с будкой охранника. В ней сидел совершенно незнакомый ему молодой человек.

– Я Тони Кокс, – сказал он. – Мне нужно, чтобы ты припарковал мою машину, а для меня нашел другую. Из тех, что оставили на достаточно длительный срок. Она никому не должна потребоваться сегодня. Я понятно все объяснил?

Молодой человек нахмурился. У него были взлохмаченные вьющиеся волосы, а носил он пару неряшливых, покрытых жирными пятнами джинсов, обтрепавшихся внизу.

– Нет, я не могу этого сделать для вас, приятель.

Тони топнул ногой:

– А я не люблю повторять свои приказы дважды, сынок. Я – Тони Кокс.

Юнец рассмеялся. Он отложил журнальчик с комиксами и встал со словами:

– Мне нет никакого дела до того, кто вы такой…

Тони нанес ему удар в живот. Его огромный кулак издал глухой стук по телу. Ощущение возникло такое, словно он бил в набитую пером подушку. Охранник перегнулся в поясе, застонал и попытался снова начать дышать.

– У меня мало времени, парень, – сказал Тони.

Дверь будки открылась.

– Что здесь происходит? – Мужчина постарше в бейсбольной кепке вошел внутрь. – А, это ты, Тони? Какие-то проблемы?

– Где тебя носило? Курил «дурь» в сортире? – зло огрызнулся Тони. – Мне нужен автомобиль, чтобы оторваться, и я очень спешу.

– Пара пустяков, – сказал мужчина. Он снял связку ключей с крючка, вбитого в асбестовую стену будки. – Есть на примете прекрасная «Гранада»[42]. Ее оставили до завтрашнего утра. Трехлитровый движок, автоматическая коробка, приятный цвет под бронзу…

– Мне насрать, какого она цвета, – Тони забрал у него ключи.

– Она вон там, – указал пожилой охранник. – А я пока пристрою твою тачку.

Тони вышел из будки и сел за руль «Гранады». Пристегнулся ремнем безопасности и тронулся с места. Рядом с собственной машиной он ненадолго притормозил.

– Как тебя зовут? – спросил он охранника.

– Я Дэви Брюстер, Тони.

– Отличная работа, Дэви Брюстер. Мне нравятся толковые парни, – Тони достал из бумажника две купюры по десять фунтов. – Только уж сделай так, чтобы этот молокосос держал язык за зубами. Понял?

– Не волнуйся об этом. Спасибо. – Дэви охотно взял протянутые ему деньги.

Тони двинулся дальше. На пути к выезду он успел надеть солнцезащитные очки и простоватую матерчатую кепку. Когда он оказался на улице, синий «Моррис» остался от него справа. Тони положил локоть правой руки в проем открытого стекла, слегка прикрыв свое лицо, а машину вел левой. Второй полисмен стоял спиной к выезду, чтобы лучше видеть выход для пешеходов. При этом он делал вид, что его крайне интересует витрина книжного магазина, специализировавшегося на религиозной литературе.

Покидая стоянку и разгоняясь вдоль проезжей части, Тони бросил взгляд в зеркало заднего вида. Ни один из двух детективов не заметил его.

– Легче легкого, – сказал Тони вслух.

И направился в южную часть города.

Временный автомобиль ему действительно пришелся по душе. Автоматическая коробка передач, гидравлический усилитель рулевого управления. Имелась и магнитола. Тони порылся в кассетах, нашел запись альбома «Битлз» и включил воспроизведение. Потом закурил сигару.

Меньше чем через час он будет уже на ферме пересчитывать деньги. Все-таки не зря он поддерживал дружбу с Феликсом Ласки, подумал Тони. Они познакомились в ресторане при одном из принадлежавших Тони ночных клубов. В заведениях Кокса готовили лучшие блюда во всем Лондоне. А как же иначе? Тони придерживался девиза: если станешь подавать к столу сплошной арахис, то и клиентами будут одни обезьяны. А поскольку каждый клуб представлял собой еще и казино, ему нужна была богатая клиентура для большой игры, а не шваль, заказывавшая разливное пиво и покупавшая фишек на «пяток пенсов». Сам он не питал особого пристрастия к изысканной пище, но в вечер знакомства с Ласки поедал огромный натуральный бифштекс с кровью на Т-образной косточке, заняв как бы случайно соседний с финансистом столик.

Шеф-повара он сманил из прославленного парижского ресторана «Прунье». Тони понятия не имел, что маэстро делал с мясом, но в результате получались поистине выдающиеся бифштексы, кулинарные сенсации. Высокий элегантный джентльмен за расположенным рядом столом встретился с ним взглядами: весьма привлекательный мужчина для своего возраста. С ним была совсем юная девица, в которой Тони наметанным глазом сразу узнал элитную проститутку.

Тони закончил с бифштексом и уже взялся за большой кусок пропитанного коньяком бисквита, когда произошел «досадный инцидент», плод выдумки изобретательного Тони Кокса. Официант как раз ставил перед Ласки аппетитное блюдо каннеллони[43], но непостижимым образом опрокинул полупустую бутылку с кларетом. Шлюшка завизжала и буквально выпрыгнула из-за стола, а несколько капель вина попали на безукоризненно белую сорочку Ласки.

Тони вмешался незамедлительно. Он поднялся, швырнув салфетку на стол, и вызвал сразу троих официантов во главе с метрдотелем. Сначала он обратился к провинившемуся официанту:

– Отправляйся переодеваться. А с пятницы ты уволен.

Затем повернулся к остальным:

– Бернардо, принесите намыленный тампон и полотенце. Джулио, подайте новую бутылку вина. Мсье Шарль, немедленно накройте другой стол и не вздумайте выставлять этому джентльмену счет за ужин.

Финальным аккордом прозвучало его обращение ко всем клиентам сразу:

– Я владелец ресторана Тони Кокс. Пожалуйста, примите мои глубочайшие извинения. Сегодня здесь с вас не возьмут денег. Все за счет заведения. Надеюсь, вы изберете для себя самые дорогие блюда в меню, начав с бутылочки шампанского «Дом Периньон».

После этого заговорил Ласки:

– Порой такие мелкие происшествия случаются. Ничего не поделаешь, – у него был низкий и приятный голос с чуть заметным иностранным акцентом. – И все же отрадно слышать извинения от великодушного хозяина в духе старых добрых времен.

Он улыбнулся.

– Чуть платье себе не испоганила, – пожаловалась шлюха.

Ее прононс подтвердил догадку Тони относительно профессии девицы: она родилась в той же части Лондона, где появился на свет он сам.

– Но, мсье Кокс, – сказал французский метрдотель, – ресторан сегодня переполнен. У нас нет ни одного свободного стола.

Тони указал на собственный столик.

– А чем плох вот этот? Накройте его свежей скатертью, и побыстрее.

– Прошу вас, не надо, – запротестовал Ласки. – Нам не хотелось бы в чем-то ущемить вас самого.

– Но я настаиваю.

– Тогда извольте присоединиться к нам.

Тони присмотрелся к ним обоим. Проститутке идея явно не понравилась. А Ласки?

Проявлял ли он формальную вежливость, или предложение было серьезным? Впрочем, в любом случае Тони почти закончил ужин и мог быстро удалиться, если на то пошло.

– Мне бы не хотелось нарушать вашу…

– Вы ничего не нарушите, – перебил Ласки. – А заодно сможете дать мне совет знатока: как выигрывать в рулетку?

– Что ж, пожалуй, – кивнул Тони.

И он пробыл в их обществе до конца вечера. Они с Ласки прекрасно поладили, дав девице сразу понять, что ее мнение никому не интересно. Тони делился занятными историями о хитростях за игорными столами в казино, а Ласки в ответ с готовностью сыпал анекдотами о сомнительных сделках, совершавшихся на бирже. Выяснилось, что сам Ласки не был азартным игроком, но ему нравилось приглашать в ночные клубы с казино своих гостей. Когда они перешли в казино Кокса, он купил фишек на пятьдесят фунтов, но отдал их все своей спутнице. Вечер завершился, когда Ласки (уже в изрядном подпитии) заявил:

– Вероятно, мне пора отвезти ее к себе домой и хорошенько трахнуть.

После этого они встречались еще несколько раз, никогда не назначая таких встреч заранее, в том же клубе, и заканчивали тем, что оба крепко напивались. Через какое-то время Тони дал новому приятелю ясно понять, что он голубой, но на отношении к нему Ласки это никак не сказалось. Тони пришел к выводу, что финансист – любитель женского пола, но проявляет терпимость к сексуальным пристрастиям других.

Тони льстило, что он сумел так близко сойтись с человеком уровня Ласки. Инцидент в ресторане дался легче всего, поскольку был тщательно отрепетирован: широкие жесты, умение вовремя отдать распоряжения, необычайная щедрость и тщательно скрываемый простонародный акцент. Но вот суметь продлить дружбу со столь умным, богатым и вращавшимся в самых аристократических кругах дельцом, как Ласки, стало поистине выдающимся успехом.

И, между прочим, именно Ласки сделал первый шаг к более тесному сближению уже на почве бизнеса. Однажды ранним воскресным утром они оба успели основательно накачаться элитным сортом виски, и Феликс завел речь о власти, которую дают большие деньги.

– При своих капиталах, – бахвалился он, – я способен добыть в Сити любую интересующую меня информацию, вплоть до комбинации шифра цифрового замка главного хранилища Банка Англии.

– Но секс все равно лучше, – сказал Тони.

– Что ты имеешь в виду?

– Секс – более мощное оружие. Я могу получить в Лондоне какую угодно информацию, используя всего лишь секс.

– Что-то плохо верится, – сказал Ласки, сам умевший отлично сдерживать свои сексуальные порывы.

Тони пожал плечами:

– Сомневаешься во мне? Так проверь мои способности.

Вот тогда Ласки и сделал свой ход.

– Меня интересует лицензия на разработку нефтяного месторождения «Щит». Узнай, кому она достанется, но только до того, как правительство обнародует решение публично.

Тони уловил хищный блеск в глазах дельца и догадался, что весь этот разговор был им продуман и спланирован заранее.

– Мог бы задать задачку и потруднее, – сказал он. – Политики и государственные служащие слишком легкая цель.

– Для начала сойдет, – улыбнулся Ласки.

– Ладно. Но тогда я проверю и твои таланты тоже. Согласен?

Ласки прищурился, сделал паузу, но затем кивнул:

– Выкладывай, что тебе нужно узнать.

И Тони брякнул первое, что пришло ему в голову:

– Выясни для меня расписание и маршрут доставки устаревших банкнот на фабрику уничтожения старых денег, принадлежащую Банку Англии.

– Мне это даже не будет ни гроша стоить, – доверительно прошептал ему на ухо Ласки.

Так все и завертелось. Тони усмехнулся, ведя «Форд Гранаду» через Южный Лондон. Он понятия не имел, как Ласки исполнил свою часть договоренности, но для самого Тони задача действительно оказалась плевым делом. Кто владел нужной ему информацией? Да хотя бы младший министр! Что он за птица? Почти девственник и верный муж. Он получает радость в постели с женой? Едва ли. Попадется ли он на самую старую и простую уловку в арсенале Тони? Как пить дать!

Запись на кассете закончилась, и он перевернул ее на другую сторону. Он размышлял, сколько денег мог сегодня перевозить инкассаторский фургон Банка Англии. Тысяч сто? А быть может, и четверть миллиона. Это оказалось бы в самый раз. Более крупная сумма создавала дополнительные трудности. Нельзя было явиться, скажем, в банк «Барклайс» с полным мешком засаленных пятерок, не вызвав подозрений. Идеальными рисовались тысяч сто пятьдесят. Пять штук получит каждый из парней, участвовавших в налете. Еще пять спишем на накладные расходы. Пятьдесят тысяч незаметно добавим в выручку вполне легально работающих заведений. Игорные клубы прекрасно подходили для отмывания незаконных доходов.

Ребята найдут, как распорядиться своей пятитысячной долей. Заплатят старые долги, купят подержанные тачки немного поновее нынешних, положат по нескольку сотен на счета в два-три разных банка, купят женам добротные пальто к зиме, одолжат чуток деньжат тещам, громко погуляют в пабах, и – бац! – тратить-то больше нечего. Но дай им по двадцать тысяч, и каждому в башку моча ударит. Начнут творить глупости. Когда безработная голь и беднота, перебивавшаяся с хлеба на воду, заводила разговоры о виллах на юге Франции, уши стражей закона мгновенно улавливали: здесь что-то нечисто.

Тони снова ухмыльнулся. Надо же, подумал он, теперь меня беспокоит, что денег может оказаться слишком много! Впрочем, мне нравится решать проблемы, которые приносит с собой порой даже успех. И к тому же не считай телку своей, пока не трахнул ее, как любил говаривать Джэко. Фургон может оказаться заполнен ящиками с медяками, отправленными на переплавку.

Вот это будет облом так облом.

Он почти добрался до нужного места и принялся весело насвистывать.

Глава двадцать пятая

Феликс Ласки сидел в своем кабинете, смотрел на экран телевизора и машинально рвал на узкие полоски большой коричневый конторский конверт. Специальная телевизионная линия была последним словом техники и служила заменой старому доброму телетайпу, но Ласки чувствовал себя встревоженным маклером, какими их часто показывали в фильмах о грандиозном крахе 1929 года. На экране то и дело появлялись последние новости с рынков, изменения котировок акций, цен на сырьевые товары и курсов валют. О нефтяной лицензии пока не было известно ничего. Акции Хэмилтона упали на пять пунктов по сравнению со вчерашним днем, а торговля ими шла умеренно вялыми темпами.

Ласки закончил уничтожать конверт и бросил обрывки в металлическую корзину для мусора. Объявление о судьбе нефтяной лицензии должны были сделать по меньшей мере час назад.

Он снял трубку с синего телефонного аппарата и набрал 1–2—3.

«С началом третьего сигнала лондонское время будет один час, сорок семь минут и пятьдесят секунд пополудни». Объявление запаздывало уже значительно больше, чем на час.

Ласки набрал номер министерства энергетики и попросил соединить его с отделом по связям с прессой. Женский голос в ответ на его вопрос произнес:

– Нашего министра задержали другие неотложные дела. Пресс-конференция начнется немедленно по его прибытии, и предполагается, что он сразу же выступит с объявлением, о котором вы запрашиваете.

«К дьяволу все ваши неотложные дела и задержки! – подумал Ласки. – У меня сейчас висит на волоске целое состояние».

Он нажал на кнопку внутренней связи.

– Кэрол?

Ответа не последовало.

– Кэрол! – истерично завопил он.

Девушка просунула голову в приоткрытую дверь кабинета.

– Извините, но я ненадолго отлучилась в хранилище документации.

– Сварите мне кофе.

– Сейчас будет сделано.

Чтобы скоротать время, он взял со стола лоток с входящими бумагами. В нем лежала папка, озаглавленная: «Компания «Тонкостенные трубы». Отчет о продажах за I квартал». Это был рутинный промышленный шпионаж. Добытые для него сведения о фирме, которую он собирался прибрать к рукам. Его теория состояла в том, что производственные мощности удерживали свою стоимость, когда ценные бумаги резко падали в цене. Но он все еще сомневался, насколько компания, выпускавшая трубы, могла иметь потенциал для расширения бизнеса.

Он просмотрел первую страницу, поморщился от неразборчивого почерка своего коммерческого директора и швырнул папку обратно в лоток. Когда он делал рискованную ставку и проигрывал, то с достоинством воспринимал потери. Его выводили из себя только ситуации, если что-то не получалось по совершенно непонятным причинам. А потому знал: он не сможет теперь ни на чем сосредоточить внимание, пока не прояснилось положение с месторождением «Щит».

Ласки провел пальцами по острым стрелкам своих брюк и подумал о Тони Коксе. Он успел в какой-то мере даже привязаться к молодому разбойнику с большой дороги, хотя тот и был откровенным гомосексуалистом, поскольку чувствовал в нем то, что англичане называли родственной душой. Как и сам Ласки, Кокс выбился из нищеты и сколотил состояние, потому что обладал решительностью, безжалостностью и не брезговал ничем. Подобно Ласки, он тоже старался по мере сил скрыть свои манеры и стиль выходца из низов общества, и если Ласки это удавалось лучше, то только потому, что было гораздо больше времени для практики. Кокс стремился стать похожим на Ласки, и ему это удастся. Годам к пятидесяти бывший бандит будет выглядеть полным чувства собственного достоинства седовласым джентльменом из Сити.

Одновременно Ласки понимал, что не имеет ни одной разумной причины доверять Коксу. Разумеется, инстинкт подсказывал, что этот молодой еще человек честен со своими хорошими знакомыми, но все же люди его пошиба в современном мире оказывались, как правило, опытными лжецами. Что, если вся история с Тимом Фицпитерсоном – выдумка от начала и до конца?

На экране снова появилась котировка акций «Хэмилтон холдингз». Они упали еще на один пункт. Ласки раздражала вся эта новая компьютерная графика, цифры между вертикальными и горизонтальными линиями. От них начинало рябить в глазах, которые приходилось перенапрягать. Он начал подсчитывать свои возможные потери, если Хэмилтон не получит лицензии.

Продай он пятьсот десять тысяч акций прямо сейчас, то недосчитался бы всего нескольких тысяч фунтов. Но сбросить сразу весь пакет по рыночной цене не представлялось возможным. А биржевая котировка продолжала падать. Допустим, он лишится сразу двадцати тысяч фунтов. Но гораздо сильнее окажется психологический удар – пострадает его репутация как неизменного победителя во всех своих операциях.

Чем еще он рисковал? Как собрался Кокс распорядиться информацией, полученной от Ласки. Несомненно, в преступных целях. Однако Ласки мог и не знать об этом, и его невозможно было привлечь к ответственности за соучастие в криминальном сговоре.

Существовал, правда, еще британский закон о сохранении государственной тайны – мягкий, если сравнить с аналогичными законами некоторых стран Восточной Европы, но все же он исполнялся неукоснительно. По этому закону считалось преступлением выманивание у государственного служащего конфиденциальных данных под любым предлогом. Доказать, что именно в таком деянии был повинен Ласки, представлялось трудной, но отнюдь не невозможной задачей.

Он спросил Питерса: «Важный день?» И тот ответил: «Да, сегодня один из самых важных дней». Потом Ласки сообщил Коксу: «Это произойдет сегодня». Что ж, если Кокса и Питерса убедят дать показания, то Ласки несдобровать. Вот только Питерс, казалось, даже не догадывался, что выдает тайну, и никому не придет в голову наводить у него справки. Предположим, Кокса арестуют. Британская полиция умела выжимать из людей показания, хотя не прибегала для этого к бейсбольным битам. Кокс может признаться, что получил наводку от Ласки. Потом полицейские проверят его перемещения сегодня и смогут установить, что утром он пил кофе с Питерсом…

Но все это выглядело крайне маловероятным. Куда больше заботило Ласки сейчас скорейшее завершение махинации с акциями Хэмилтона.

Зазвонил телефон. Ласки снял трубку.

– Алло!

– Это с Тредниддл-стрит. Мистер Лей просит соединить его с вами, – сказала Кэрол.

Ласки про себя охнул.

– Наверняка речь пойдет о «Хлопковом банке». Перенаправьте его на телефон Джонса.

– Он уже звонил в «Хлопковый банк», и ему сказали, что мистер Джонс уехал домой.

– Уехал домой? В такое время? Хорошо. Я сам отвечу.

До него донесся голос Кэрол: «Соединяю вас с мистером Ласки».

– Ласки? – Вот этот голос и тональностью и произношением сразу выдавал потомственного аристократа.

– Я вас слушаю.

– Говорит Лей из Банка Англии.

– Добрый день, мистер Лей.

– Добрый день. Послушайте, старина… – Ласки закатил глаза, услышав подобное обращение к себе. – Вы выписали чек на очень крупную сумму для «Фетта и компании».

Ласки побледнел.

– Боже мой! Неужели они уже успели предъявить его к оплате?

– Да. Мне показалось, что на нем еще не успели высохнуть чернила. Но проблема в том, что чек выписан от имени «Хлопкового банка», а это маленькое и слабое финансовое учреждение не способно обеспечить должное покрытие. Вы меня понимаете?

– Разумеется, понимаю, – великосветский поганец разговаривал с ним как с несмышленым дитятей. Это и раздражало Ласки больше всего. – Очевидно, мои указания по организации платежа не были в полной мере выполнены. Хотя вполне вероятно, сотрудники банка посчитали, что имеют в своем распоряжении некоторый период времени.

– М-м-м. Положим. Но все-таки благоразумнее иметь фонды в своем распоряжении, прежде чем выписывать подобные чеки, не правда ли? Просто для полной уверенности.

Ласки пытался быстро соображать. Проклятье! Этого бы не случилось, сделай они объявление в положенный срок. И куда, черт побери, запропастился Джонс?

– Вы, должно быть, уже поняли, что чек выписан в уплату за контрольный пакет акций корпорации «Хэмилтон холдингз». Мне представлялось, что сами по себе эти ценные бумаги смогут послужить обеспечением…

– О нет, мой дражайший, о нет! – перебил его Лей. – Так дела не делаются. Банк Англии не позволяет вовлекать себя в спекулятивные биржевые сделки.

Верно, не позволяет, подумал Ласки, но если бы объявление уже прозвучало и ты бы знал, что «Хэмилтон холдингз» получила ценнейшую нефтяную скважину, то запел бы по-другому и не стал поднимать шума. Только теперь до него дошло: в Банке Англии, скорее всего, знали о судьбе нефтяной лицензии, и досталась она не Хэмилтону. Вот в чем причина столь срочного звонка. Он почувствовал прилив озлобления.

– Послушайте, вы все же банк, пусть и государственное учреждение, – сказал он. – Я уплачу вам хороший процент за отсрочку в двадцать четыре часа…

– Банк Англии не занимается подобными денежными операциями.

Ласки не сдержался и повысил голос:

– Вы прекрасно знаете, что я легко покрою треклятый чек – мне лишь нужно немного времени! Если вы отвергнете его, на моей репутации будет поставлен крест. Неужели вы готовы уничтожить человека из-за паршивого миллиона, невозможности всего одной ночи отсрочки и своих тупых традиций?

Тон Лея стал теперь совершенно ледяным:

– Мистер Ласки, наши, как вы изволили выразиться, тупые традиции существуют именно для того, чтобы уничтожать деловые репутации людей, выписывающих необеспеченные чеки. Если фонды не поступят сегодня же, я буду вынужден просить получателя средств подать жалобу и аннулирую чек. Говоря о реальных сроках, у вас осталось примерно полтора часа, чтобы положить в банк на Тредниддл-стрит сумму ровно в один миллион фунтов стерлингов. Всего хорошего.

– Да пошел ты… – в сердцах выругался Ласки, но на линии уже установилась тишина.

Он с грохотом бросил трубку, чуть не сокрушив пластмассовый аппарат. Мысли его метались. Должен же существовать способ оперативно собрать этот хренов миллион… Или нет?

Пока он говорил по телефону, ему был подан кофе. Он даже не заметил, как Кэрол входила в кабинет. Ласки сделал глоток и скривился.

– Кэрол! – выкрикнул он.

– Да? – она приоткрыла дверь и вошла.

С багровым лицом, весь дрожа, он швырнул тонкую фарфоровую чашку в металлическую урну, где сосуд со звоном разлетелся вдребезги.

– Этот кофе совершенно холодный, что б тебе пусто было!

Девушка развернулась и выбежала из комнаты.

Два часа дня

Глава двадцать шестая

Юный Билли Джонсон хотел разыскать Тони Кокса, но все время забывал об этом.

Он ушел из дома очень скоро после того, как они все вернулись из больницы. Его мама много кричала и плакала, в доме толкались полицейские, а Джэко забрали в участок, чтобы он помог с расследованием. Постоянно навещавшие их родственники и соседи только усугубляли неразбериху. А Билли любил тишину и покой.

Никто не догадался накормить его обедом, и на него вообще не обращали внимания, а потому он съел упаковку имбирных бисквитов и вышел через заднюю дверь, сказав встретившемуся по пути мистеру Глибу, жившему в трех домах ниже по улице, что отправляется к тетушке, где будет смотреть передачи по ее новому цветному телевизору.

Он шел и пытался во всем разобраться. Когда он ходил пешком, становилось легче думать. Если что-то сильно озадачивало его, он любил смотреть на машины, на витрины магазинов и на случайных прохожих, чтобы через какое-то время беспорядок в голове улегся.

Поначалу он действительно направился в сторону дома тетки, но потом вспомнил, что на самом деле ему нужно было вовсе не туда; мистеру Глибу он сказал о ней, чтобы тот не пытался встревать и создавать ему проблемы. А потому пришлось задуматься, куда именно он собирался пойти. Он остановился, разглядывая витрину магазина грампластинок, тщательно разбирая буквы на пестрых обложках и пытаясь понять, слышал ли он эти песни по радио. У него был свой проигрыватель, но на пластинки вечно не хватало денег, а музыкальные вкусы родителей не совпадали с его собственными. Мамочке нравились слезливые мелодии, папа слушал духовые оркестры, Билли же полюбил рок-н-ролл. Он знал только еще одного человека, обожавшего рок-н-ролл. Тони Кокса. Тони…

Вот! Он отправился искать как раз Тони Кокса.

И Билли повернул туда, где, по его мнению, должен был располагаться район Бетнал-Грин. Ист-Энд он знал очень хорошо: каждую улицу, каждую лавчонку, все пустыри, оставшиеся после военных бомбардировок, все свалки мусора, каналы и парки, но не имел целостной картины окрестностей. Он прошел квартал снесенных домов и вспомнил, что здесь жила когда-то бабушка Паркер, которая упрямо продолжала сидеть в своей гостиной, пока дома по обе стороны от ее жилища разбирали по кирпичу. Но потом она заболела воспалением легких и умерла, избавив местный совет по градостроительству от заботы, как с ней поступить. Билли нравилось слушать ее историю. Это напоминало что-то из телевизионных сериалов. Вот и получалось, что он знал каждую часть пейзажа Восточного Лондона, но мысленно не мог соединить их в единое целое, в общую картину. Ему были знакомы Коммершиал-роуд и Майл-Энд-роуд, но он понятия не имел, что они ведут в Олдгейт и там сливаются. Но, несмотря на это, ему всегда удавалось найти дорогу домой, пусть порой на это уходило больше времени, чем он ожидал. А когда ему случалось иногда всерьез заблудиться, Старина Билл непременно подвозил его на заднем сиденье своей патрульной машины. Папочку знали все легавые района.

Добравшись до Уоппинга, он снова забыл, куда держал путь, и подумал, что хотел, наверное, посмотреть на корабли. Билли пролез через дыру в ограде. Ту самую дыру, которой они воспользовались с Белоснежкой и Толстяком Томсом, когда поймали крысу и приятели сказали Билли непременно отнести ее домой мамочке, которая, мол, с радостью приготовит ее на ужин. Она, разумеется, вовсе не была рада презенту. При виде крысы мама подпрыгнула чуть не до потолка, уронила пакет с сахарным песком и завизжала. А позже только плакала и повторяла, что люди не должны так жестоко подшучивать над Билли. А они над ним издевались то и дело, но он все прощал, потому что хотел иметь хоть каких-то друзей. Ему это было приятно.

Он немного побродил по округе. У него создалось впечатление, что здесь было больше кораблей в годы его малолетства. А сегодня он увидел только один. Зато судно выглядело очень большим и глубоко сидело в воде, а названия на борту он так и не сумел разобрать. Группа мужчин протягивала трубу от корабля в сторону склада.

Билли некоторое время наблюдал за ними, а потом спросил у одного из мужчин:

– Что это у вас?

Мужчина в матерчатой кепке и в жилетке посмотрел на него.

– Это вино, приятель.

Билли несказанно удивился.

– Целый корабль? Полный вина?

– Да, малец. Шато Марокко. Выдержки примерно с прошлого четверга, – все его товарищи покатились со смеху, но Билли ничего не понял, хотя тоже рассмеялся вместе с ними.

Мужчины продолжали молча трудиться, а потом один из них поинтересовался:

– А ты-то зачем здесь околачиваешься?

Билли на минуту задумался и признался:

– Я уж и сам забыл.

Мужчина внимательнее пригляделся к нему и пробормотал что-то на ухо соседу. Билли расслышал только часть ответа:

– …Чего доброго, еще свалится в трюм с этим пойлом.

Тогда первый мужчина отправился внутрь склада.

Через какое-то время оттуда появился портовый полисмен.

– Этот парнишка? – спросил он у рабочих.

Они закивали, и коп обратился к Билли:

– Ты, часом, не заблудился?

– Нет, – ответил Билли.

– Куда же ты идешь?

Билли хотел сказать, что не идет никуда в особенности, но эти слова ему самому показались неправильными. И внезапно вспомнил:

– В Бетнал-Грин.

– Хорошо, следуй за мной, и я выведу тебя на верную дорогу.

Всегда стремившийся избирать пути наименьшего сопротивления, Билли пошел рядом с полицейским к воротам пристани.

– А живешь где? – спросил коп.

– На Йю-стрит.

– Мамаша знает, где ты гуляешь?

Билли понял, что полисмен был еще одним мистером Глибом, и ему требовалось соврать.

– Да, я иду к своей тетке.

– Уверен, что знаешь, как до нее добраться?

– Конечно.

Они подошли к воротам. Коп еще раз изучающе присмотрелся к Билли, после чего принял окончательное решение:

– Ладно, отправляйся к своей тетке. Только не болтайся больше у причалов – тебе лучше держаться от них подальше.

– Спасибо, – сказал Билли.

Он всегда благодарил людей, если не знал, что еще сказать. И двинулся вдоль по улице.

Теперь почему-то все стало гораздо легче вспомнить. Папочка попал в больницу. Он теперь останется слепым, а виноват в этом был Тони Кокс. Билли знал одного слепца. Точнее, двоих, если считать Косого Тэтчера, который становился слепым, только когда отправлялся в Вест-Энд со своим аккордеоном. А по-настоящему ничего не видел только Хопкрафт, живший одиноко в своей вонючей квартире на Собачьем острове и ходивший с белой тростью. Неужели папе тоже придется носить темные очки и передвигаться очень медленно и осторожно, обстукивая тротуар перед собой такой же палкой? Эта мысль огорчила Билли.

Знавшие его люди думали, что Билли не способен огорчаться, потому что он никогда не плакал. Кстати, так они и поняли его отличие от других детей еще в младенчестве: он мог сам себя поранить, но при этом не плакал. Только мамочка иногда говорила: «Он на самом деле все чувствует, но никогда не подает вида».

На что папочка любил ответить: зато наша мама плачет за двоих сразу.

Когда случались действительно ужасные вещи, как та злая шутка с крысой Белоснежки и Толстяка, Билли только чувствовал, что у него внутри все горит и словно закипает. Тогда ему хотелось совершить нечто неожиданное. Например, заорать. Но не хватало смелости.

Крысу он убил, и это помогло. Он держал ее одной рукой за хвост, а другой долбил по голове куском кирпича, пока она не перестала даже дергаться.

Примерно так же он поступит с Тони Коксом.

Однако он сразу подумал, что Тони Кокс гораздо крупнее крысы. Он больше самого Билли, если на то пошло. Эта мысль поставила его в тупик, и он поспешил избавиться от нее.

В конце улицы он остановился. На первом этаже располагался магазин – один из старых магазинов, где торговали всем сразу. Билли был знаком с дочкой хозяина, хорошенькой девчонкой с длинными волосами по имени Шарон. Пару лет назад она как-то разрешила ему потрогать свои сиськи, но потом сразу убежала и больше ни разу с ним не разговаривала. А он несколько дней подряд не мог думать ни о чем другом, кроме округлых бугорков у нее под блузкой. И о том странном чувстве, которое охватило его, когда он к ним притронулся. Постепенно Билли пришел к убеждению, что это происшествие принадлежало к числу тех радостных событий, какие никогда не случаются дважды.

Он зашел в магазин. За прилавком стояла мать Шарон в полосатом нейлоновом рабочем халате. Билли она не узнала.

Он улыбнулся и сказал:

– Привет!

– Чем могу помочь? – Ее явно смутило фамильярное обращение к себе.

– Как дела у Шарон? – спросил Билли.

– Все хорошо, спасибо. Только ее сейчас нет. Ты с ней знаком?

– Да. – Билли осмотрел полки магазина, заполненные продуктами, посудой, книгами, какими-то безделушками, сигаретами и сладостями. Его так и подмывало заявить: «Она однажды дала мне потрогать себя за сиськи», – но ему хватило ума понять, что делать этого не стоит. – Мы раньше часто играли вместе.

Ему показалось, что такой ответ пришелся женщине по нраву: она теперь смотрела на Билли с нескрываемым облегчением. Когда она улыбнулась, он заметил, что у нее такие же пожелтевшие зубы, как у папы. Она сказала:

– Тебе что-то нужно? Я могу показать, где это найти.

Со стороны лестницы донесся звук шагов, и через дверь позади прилавка в зал магазина вошла Шарон. Ее вид удивил Билли. Она очень повзрослела, волосы остригла коротко, а сиськи у нее стали поистине огромными и даже колыхались под футболкой. Длинные ноги плотно обтягивали джинсы.

– Пока, мамуля, – и она устремилась к выходу.

– Привет, Шарон! – сказал Билли.

Она остановилась и посмотрела на него. По выражению лица стало понятно, что она узнала его.

– А, привет, Билли. Извини, мне нужно бежать.

И пропала.

Ее матушка выглядела чуть смущенной.

– Прости, как-то забыла, что она еще была наверху…

– Ничего страшного. Я сам много чего забываю.

– Ну, так чем я могу тебе помочь? – снова спросила женщина.

– Мне нужен нож.

Идея пришла в голову Билли словно ниоткуда, но он сразу понял, что она верная. Не было никакого смысла пытаться долбить такого сильного мужчину, как Тони Кокс, куском кирпича по башке. Он просто ударит тебя в ответ. Значит, нужно всадить ему нож в спину, как индейцы в кино.

– Нож нужен тебе самому или твоей маме?

– Мне.

– Зачем он понадобился?

Билли понимал, что нельзя сказать ей правду. Он наморщил лоб и ответил:

– Чтобы резать разные вещи. Ну, там, всякие веревки и прочее.

– Ах, вот как, – женщина потянулась к товарам, выставленным в витрине, и сняла с нее тесак в ножнах, какие часто носили бойскауты.

Билли достал из кармана брюк все свои деньги. С деньгами у него сложились сложные отношения, он не умел их считать и всегда позволял лавочникам самим взять сколько нужно.

Мать Шарон бросила взгляд и сказала:

– Но у тебя здесь всего восемь пенсов.

– Этого не хватит?

Она вздохнула.

– Извини, но денег слишком мало.

– Ладно. Тогда могу я хотя бы купить надувную жвачку?

Женщина вернула нож на витрину и сняла с полки пачку жевательной резинки.

– С тебя шесть пенсов.

Билли позволил хозяйке взять почти все свои монеты.

– Спасибо, – сказал он.

Выйдя на улицу, вскрыл упаковку. Ему нравилось отправлять в рот всю жвачку сразу. И он пошел дальше, с удовольствием двигая челюстями. На какое-то время он напрочь забыл, куда ему нужно идти.

Остановился он, только когда увидел, как несколько мужчин рыли на тротуаре яму. Их головы торчали примерно на уровне подошв ботинок Билли. Он с любопытством заметил, что боковина ямы меняла цвет по мере углубления. Сначала шло обычное покрытие тротуара, затем что-то черное, напоминавшее вар или деготь, потом простая бурая почва, дальше слой глины. В самом низу лежал кусок новой бетонной трубы. Зачем они прокладывали трубы под тротуаром? Билли понятия не имел. А потому наклонился и спросил:

– Для чего нужно класть трубы под тротуар?

Один из работяг посмотрел на него, подмигнул и ответил:

– Мы прячем их от русских.

– Ага, – Билли закивал, восприняв ответ всерьез.

Минуту спустя он уже двигался дальше.

Его одолевал голод, но ему что-то необходимо было сделать, прежде чем возвращаться домой обедать. Но что? Обед! Он съел пачку бисквитов, потому что папа угодил в больницу. И именно поэтому он зачем-то оказался здесь, в Бетнал-Грин. Но причина опять ускользала от него.

Он свернул за угол и посмотрел на табличку с названием улицы, прикрепленную к стене. Куилл-стрит. Вот теперь он вспомнил. Здесь жил Тони Кокс в доме номер пятнадцать. Он постучит в дверь…

Нет. Сам не зная почему, он чувствовал необходимость проникнуть в дом через черный ход. Позади построенных уступами коттеджей протянулся проулок. И Билли пошел вдоль него, пока не оказался позади дома Тони.

Жвачка успела окончательно утратить всякий вкус, а потому он вынул ее изо рта и выбросил, прежде чем тихо отодвинул засов калитки и крадучись проник в сад.

Глава двадцать седьмая

Тони Кокс медленно вел машину по глубоким и грязным колеям проселка больше собственного удобства ради, нежели щадя «одолженный» автомобиль. Дорога, не имевшая ни названия, ни номера, вела от узкого провинциального шоссе к фермерскому дому с расположенным рядом амбаром. Сарай, пустой и запущенный дом, как и акр совершенно неплодородной земли вокруг принадлежал фирме «Лэнд девелопмент лимитед», а фирмой владел чрезмерно азартный игрок, задолжавший Тони Коксу крупную сумму. Амбар по временам использовался под склад для похищенных с места пожаров вещей, купленных за бесценок, а потому появление здесь машины или фургона не выглядело со стороны чем-то необычным.

Ворота в конце проселка, грубо сколоченные из пяти досок, стояли открытыми, и Тони въехал во двор. Никаких признаков синего микроавтобуса, зато Джесс стоял, опершись на стену фермерского дома и курил сигарету. Он сразу шагнул вперед, чтобы открыть для Тони дверь автомобиля.

– Дело прошло не так гладко, как хотелось бы, Тони, – сразу же сказал он.

Тот выбрался из машины.

– Но деньги здесь?

– В фургоне, – Джесс дернул большим пальцем в сторону сарая. – Но все получилось через задницу.

– Давай поговорим внутри. Здесь слишком жарко, – Тони ногой распахнул дверь сарая и вошел.

Джесс последовал за ним.

Треть пространства пола занимали упаковочные ящики. Тони прочитал на паре из них надписи: в них лежали списанные мундиры и шинели со складов вооруженных сил. Синий микроавтобус стоял напротив ворот. Тони сразу бросились в глаза примотанные веревками поверх обычных временные номера.

– Что за игры ты затеял? – спросил он с изумлением.

– Будь я проклят, Тони, выслушай сначала, через что мне пришлось пройти.

– Так рассказывай, не тяни, черт бы тебя побрал!

– Я попал в небольшую аварию. Действительно пустяк – бампер поцарапал. Но этот козел вышел из машины и пожелал вызвать полицию. Значит, мне нужно было рвать когти, верно? Но он, как баран, встал на пути, и мне пришлось сшибить его.

Тони чуть слышно выругался.

Теперь на лице Джесса отчетливо читался страх.

– Так вот. Я, конечно, смекаю, что копы начнут меня искать. Как было не смекнуть? Тогда я, значит, делаю остановку у ремонтной мастерской, иду якобы отлить, а сам ищу, где у них стырить транзитные номера и вот этот комбинезон, – он кивнул головой, словно сам пытался показать, насколько оправданными были его действия. – А уж потом приехал сюда.

Тони уставился на него в полнейшем изумлении, а потом разразился хохотом.

– Ты совершенно долбанутый ублюдок! – прокудахтал он сквозь смех.

Джесс вздохнул с облегчением.

– Я сделал лучшее, что мог в своем положении. Скажешь, нет?

Приступ смеха у Тони прошел.

– Свихнувшийся болван! – повторил он. – У него в фургоне гора ворованных денег, а он останавливается… – он не выдержал и снова прыснул, – он останавливается у автомастерской, чтобы спереть какой-то дешевый комбинезон!

Джесс тоже заулыбался, но не весело, а просто почувствовав, как пропал охвативший его поначалу испуг. Но его лицо сразу же вновь приобрело серьезное выражение.

– Только это еще не самые плохие новости. Случилось кое-что похуже.

– Боже милостивый, что еще стряслось?

– Водитель инкассаторского фургона решил разыграть из себя героя.

– Но вы же не убили его? – спросил Тони, не на шутку встревоженный.

– Нет, просто дали по башке. Но вот только ружье у Джэко в этой сваре ненароком стряльнуло… – Он произнес это слово с типичным акцентом кокни: «стряльнуло». – И Глухарю Уилли крепко досталось. Заряд угодил в него. Прямо в лицо. Все произошло по запарке, Тони. Беда в том, что Уилли сейчас очень плох.

– Только этого не хватало, мать вашу! – Тони неожиданно тяжело опустился на трехногий табурет. – Бедняга старина Уилли. Они отправили его в больницу, так ведь?

Джесс кивнул.

– Потому Джэко и нет здесь. Он повез его к лекарям. Но довез ли живым…

– Рана настолько серьезная?

Джесс кивнул.

– Вот ведь мерзость! – Тони какое-то время сидел молча. – Он всегда был невезучим, наш Глухарь Билли. Сначала лишился слуха, женился на бабе, больше похожей на Генри Купера, сынок родился слабоумным… А теперь еще такое! – он горестно прищелкнул языком. – Мы выделим ему двойную долю, но только сделанного это не исправит.

Он поднялся.

Джесс открыл двери своего фургона, тихо радуясь, что сумел сообщить Тони дурные вести и не навлечь гнева босса на себя самого.

Тони потер руки.

– Ладно. А теперь давай взглянем, что тут у нас.

Всего в задней части фургона стояло девять серых металлических ящиков. На первый взгляд они выглядели обычными дорожными чемоданами с двумя замками каждый, но только с ручками по обе стороны и изготовленными из крепчайшей нержавеющей стали. Очень тяжелые. Двое мужчин доставали их по одному и выкладывали в ряд по центру амбара. Тони смотрел на ящики с алчным блеском в глазах. На его лице отразилось почти чувственное наслаждение.

– Это как пещера Али-Бабы и сорока разбойников, дружище, – сказал он.

Джесс тем временем доставал из холщовой сумки в углу сарая пластиковую взрывчатку, провода и детонаторы.

– Жаль, что Уилли нет с нами, чтобы погрохотать немного.

– А мне просто жаль, что Уилли нет сейчас с нами, и на этом точка, – угрюмо заметил Тони.

Джесс все приготовил, чтобы взорвать на ящиках замки. Он налепил желеобразную взрывчатку вокруг запоров, прикрепил детонаторы и подсоединил провода к одному небольшому, похожему на шприц спусковому устройству.

Наблюдая за ним, Тони заметил:

– Похоже, ты знаешь, что делаешь.

– Насмотрелся, как это получалось у Уилли. – Джесс усмехнулся. – Быть может, теперь я стану главным подрывником нашей «фирмы», как счи…

– Не гони волну. Уилли еще жив, – грубо оборвал его Тони. – По крайней мере, насколько мы знаем.

Джесс взял спусковую кнопку, потянул за собой провода и вышел наружу. Тони пошел с ним.

– Сначала выведи фургон оттуда. Вдруг бензиновые пары тоже громыхнут? Понял, о чем я? – сказал он.

– Но никакой опасности нет!

– А у тебя нет опыта подрывника. Ты никогда этим раньше не занимался, и я не желаю больше никакого риска.

– Лады. – Джесс закрыл задние двери микроавтобуса и задним ходом выехал во двор фермы. Потом открыл капот и с помощью зубчатой прищепки присоединил провод спускового устройства к аккумулятору машины.

– Теперь не дышим, – сказал он и надавил на кнопку, с виду напоминавшую тонкий поршень.

Изнутри донесся глухой грохот.

Мужчины вернулись в амбар. Ящики по-прежнему стояли в ряд, но теперь у всех под разными углами открылись крышки.

– Отлично сработано, – поощрительно сказал Тони.

Все ящики оказались аккуратно и плотно набиты содержимым. Пачки купюр уложили по двадцать штук в длину и по десять в ширину, пять пачек одна на другой. В каждой насчитывалось сто банкнот. Стало быть, на один ящик приходилось сто тысяч банковских бумажек.

Первые шесть ящиков содержали купюры достоинством в десять шиллингов, вышедшие из употребления и не имевшие теперь никакой ценности[44].

– Господи Иисусе, но это же полная херня! – разочарованно выдохнул Тони.

В следующем контейнере лежали бумажки в один фунт, но ящик оказался не совсем полным. Тони насчитал в нем восемьсот пачек. Зато предпоследний ящик был набит фунтовыми банкнотами под завязку.

– Так-то лучше, – с облегчением сказал Тони. – Примерно этого я и ожидал.

А самый последний ящик до отказа заполнили десятифунтовыми купюрами.

– Боже, спаси и сохрани нас, – пробормотал Тони, увидев это.

У Джесса от восторга округлились глаза.

– Сколько здесь всего, Тони?

– Один миллион и сто восемьдесят тысяч фунтов стерлингов, сын мой.

Джесс издал дикарский радостный вопль:

– Мы богаты! Нам все сошло с рук! И мы богаты!

Но на лицо Тони словно набежала туча.

– Думаю, все десятки придется сжечь.

– Что ты несешь? – Джесс посмотрел на него как на сумасшедшего. – Просто взять и сжечь столько денег? Ты, должно быть, не в себе от счастья?

Тони повернулся и ухватил Джесса за руку, с силой сжав ее.

– Слушай меня внимательно. Если ты начнешь шляться в «Розу и корону» за пинтой пива с мясным пирогом, расплачиваясь десятками[45], и сделаешь это каждый вечер неделю подряд, что там подумают?

– Что мне привалила удача. Обтяпал хорошее дельце. Ты делаешь мне больно, Тони.

– И много ли времени понадобится одному из грязных стукачей, которые там ошиваются, чтобы все сообразить и сообщить куда следует? Ровно пять минут. Или даже меньше? – Он отпустил Джесса. – Это чересчур, парень. Твоя проблема в том, что ты не хочешь шевелить мозгами. Такую уйму денег нужно где-то хранить, а если ты их спрячешь, Старина Билл может до них добраться.

Джессу явно оказалось затруднительно переварить столь необычный и радикальный взгляд на обращение с деньгами.

– Но ты же не можешь просто так уничтожить столько налички!

– Ты или тупой, или плохо меня слушал. У них в лапах теперь Глухарь Уилли, так? Водитель инкассаторского фургона свяжет Уилли с ограблением, так? А им прекрасно известно, что Уилли работает на мою «фирму». Стало быть, они поймут, кто организовал налет, так? А потому держу пари на что хочешь, уже нынче вечером они заявятся к тебе домой, чтобы взрезать все матрацы и подушки, перекопать картофельные грядки на огороде. Пять тысяч в купюрах по фунту еще можно выдать за сбережения всей твоей жизни. Но за пятьдесят штук десятками тебя тут же повяжут, сечешь?

– Мне такое в голову раньше не приходило, – честно ответил Джесс.

– Для подобных вещей давно придумали определение – ничем не оправданное излишество.

– Да, дураку ясно, нельзя нести такие деньги в банк «Эбби нэшнл». Конечно, тебе может повезти на собачьих бегах, но если «фанеры» у тебя слишком много, всякий сообразит, что дело нечисто. – Джесс теперь сам взялся все объяснять Тони, показывая, что идея до него дошла. – Вот как оно обстоит, верно?

– Именно, – Тони стало неинтересно продолжать лекцию.

Он уже обдумывал стопроцентно надежный способ избавиться от крупной суммы «горячих» денег.

– И в «Барклайс» тоже не явишься с миллионом. Мол, откройте мне скромный сберегательный счет, – не унимался Джесс. – Я прав?

– Да, ты, я вижу, начал наконец соображать в нужном направлении, – не без сарказма ответил Тони. А потом бросил на Джесса пристальный взгляд. – Но неужели совсем никто не может прийти в банк с кучей денег и не вызвать подозрений?

Джесс совершенно растерялся.

– Похоже, никто.

– Ты так считаешь? – Тони указал на ящики со списанными мундирами британских вооруженных сил. – Поройся-ка среди этого тряпья. Нужно, чтобы ты оделся как бравый моряк королевского военно-морского флота. Мне в голову пришел дьявольски умный план.

Глава двадцать восьмая

Совещания в кабинете главного редактора после обеда собирали крайне редко. У шефа была любимая поговорка: «Утром развлекаемся на летучках, а днем вкалываем как на галерах». И действительно, вплоть до обеда он трудился над производством газеты. Но к двум часам было поздно вносить какие-то мало-мальски значительные изменения. Содержание всех выпусков уже окончательно формировалось, да и сами выпуски находились в типографии, если не в службе распространения, и редактор мог переключить умственные усилия на то, что сам называл административными мелочами. Но ему приходилось торчать в редакции на случай, если происходило нечто неожиданное и требовавшее принятия решений на высшем уровне. Коул посчитал сегодняшнюю ситуацию именно такой.

Как заместитель главы отдела новостей, Коул сидел напротив необъятных размеров письменного стола главного редактора. Слева от него расположился репортер Кевин Харт, справа – Мервин Глэзьер, отвечавший за раздел бизнеса и финансов.

Шеф закончил подписывать целую пачку каких-то писем и поднял взгляд.

– Итак, что мы имеем?

Слово взял Коул:

– Тим Фицпитерсон будет жить, объявление по поводу нефтяного месторождения отложено, налетчики на фургон с деньгами ушли, прихватив с собой более миллиона, а в крикете Англия пытается всеми силами отыграть семьдесят девять очков.

– Ну и?..

– Если этого мало, то происходит еще нечто из ряда вон выходящее.

Главный редактор раскурил сигару. По правде говоря, ему очень нравилось, когда его отрывали от хозяйственных пустяков чем-то вроде сенсационного материала.

– Продолжайте.

– Помните, как во время летучки сюда вошел весь в возбуждении Кевин Харт, которого необычайно взволновал звонок предположительно от Тима Фицпитерсона?

Главный покровительственно улыбнулся.

– Если репортера в молодости ничто не возбуждает, то в кого он, черт возьми, превратится, когда постареет?

– Что ж, вероятно, наш юный коллега оказался прав, заявив, что напал на след скандального дела. Напомнить фамилии людей, по словам Фицпитерсона, якобы шантажировавших его? Кокс и Ласки. – Коул повернулся к Харту: – Дальше рассказывай сам, Кевин.

Харт, сидевший, закинув ногу на ногу, мгновенно принял более серьезную позу и подался вперед.

– Поступил еще один телефонный звонок. На этот раз от женщины, назвавшейся полным именем и давшей свой домашний адрес. Она заявила, что ее муж, Уильям Джонсон, участвовал в нападении на фургон с деньгами, в ходе которого получил огнестрельное ранение, полностью ослепившее его. А организатором налета был, по ее утверждению, Тони Кокс.

– Тони Кокс! – оживился главный редактор. – Вы проверили эту версию?

– Да. Некто Уильям Джонсон действительно находится в больнице с огнестрельным ранением в лицо. Причем рядом с его палатой дежурит полицейский детектив, дожидаясь, когда он придет в сознание. Я поехал и встретился с его женой, но она больше ни о чем не желает говорить.

Шеф, сам в свое время поработавший криминальным репортером, сказал:

– Тони Кокс – очень крупная рыба. Я бы поверил про него чему угодно. Мерзавец отпетый. Но продолжайте.

– Теперь очередь Мервина сделать свое сообщение, – объявил Коул.

– Большие проблемы возникли у одного банка, – начал эксперт по делам Сити. – У «Ямайского хлопкового банка». Это иностранное финансовое учреждение с отделением в Лондоне. Активно участвует в сделках на британском рынке. Но самое главное – личность владельца. Его зовут Феликс Ласки.

– Откуда у нас такие данные? – спросил главный. – Я имею в виду о возникших проблемах.

– Сначала мне дал наводку свой человек из числа моих информаторов. Я тут же позвонил на Тредниддл-стрит для проверки сведений. Разумеется, там никогда не дают прямых ответов, но, судя по их тону и манерам, все подтверждается.

– Хочу услышать в точности, что тебе было сказано.

Глэзьер достал свой блокнот. Он умел стенографировать со скоростью сто пятьдесят слов в минуту, и его записи всегда содержались в образцовом порядке.

– Я побеседовал с человеком по фамилии Лей, который, скорее всего, и занимается этим делом. Мы с ним хорошо знакомы, поскольку я…

– Не надо заниматься саморекламой, Мервин, – перебил главный редактор. – Мы все знаем, какие хорошие контакты у тебя в Сити.

Глэзьер усмехнулся:

– Прошу прощения. Так вот, прежде всего я спросил его, знает ли он о «Ямайском хлопковом банке». Он ответил: «Банк Англии располагает обширной базой данных обо всех банках в Лондоне».

Тогда я сказал: «Значит, вы знаете, насколько серьезное положение сложилось в «Хлопковом банке» сейчас?»

Он ответил: «Разумеется. Но это не значит, что я немедленно обо всем расскажу тебе».

Я спросил: «Они вот-вот пойдут ко дну – это утверждение верно или нет?»

Он ответил: «Пас».

Я сказал: «Брось, Дональд, мы с тобой не в телевизионной викторине участвуем. Речь идет о деньгах многих людей».

Он настаивал: «Ты же понимаешь, я не могу обсуждать подобные темы. Банки – наши клиенты. Мы обязаны оправдывать их доверие».

Я тоже заупрямился: «Тогда знай – я собираюсь опубликовать статью, что «Хлопковый банк» находится на грани банкротства. Ты дашь мне совет не выступать с подобной публикацией, потому что она не соответствует действительности, или нет?»

Он: «Могу только рекомендовать тебе сначала основательно проверить факты».

Вот примерно и все.

Глэзьер закрыл блокнот.

– Если бы с банком все обстояло нормально, он бы мне так и заявил.

Главный кивнул:

– Мне никогда не нравилась такого рода логика, но в этом случае ты, вероятно, прав, – он стряхнул пепел с кончика сигары в большую стеклянную пепельницу. – К чему нас все это подводит?

За всех ему ответил Коул:

– Кокс и Ласки шантажируют Фицпитерсона. Фицпитерсон пытается наложить на себя руки. Кокс устраивает налет. Ласки банкротит банк. – Он пожал плечами. – Что-то явно происходит, связывая эти события между собой.

– Что ты собираешься делать?

– Все выяснить. Разве не в этом суть нашей работы здесь?

Главный редактор поднялся и подошел к окну, словно пытался выиграть для себя время на размышления. Он чуть поправил жалюзи, и в комнате стало немного светлее. Полоски солнечного света пробежали по густому ворсу синего ковра, делая рельефнее его узор. Потом он вернулся за стол и снова сел в кресло.

– Нет, – сказал он. – Нам придется оставить все это, и я объясню, по каким причинам. Во-первых, мы не можем предсказывать крах банка, поскольку само по себе такое предсказание в нашей газете станет достаточным основанием для любого краха. Стоит только начать задавать в Сити вопросы о платежеспособности этого банка, как там тут же начнется паника.

Во-вторых, мы не должны пытаться выяснять личности налетчиков на фургон с деньгами. Это работа для полиции. И потом – что бы мы ни опубликовали, в будущем это сочтут попыткой оказать влияние на решение присяжных в суде, если процесс все же состоится. Нам может быть известно, что виновен Тони Кокс, но и полицейским тоже, а в таком случае мы осознаем, что арест подозреваемого неминуем или вероятен, и любые действия по делу становятся прерогативой органов юриспруденции. Так гласит закон.

В-третьих, Тим Фицпитерсон не находится при смерти. Начни мы рыскать по Лондону, раскапывая подробности его личной жизни, уже скоро кто-то из членов парламента поднимет вопрос о прессе вообще и «Ивнинг пост» в первую очередь, осуждая попытки журналистов рыться в грязном белье известных политиков. Эту сомнительную честь мы предоставим воскресным бульварным газетенкам.

И он положил обе руки на стол перед собой ладонями вниз.

– Простите, парни, но вот как обстоят дела.

Первым встал Коул.

– Хорошо. Тогда вернемся к повседневной работе.

Трое журналистов вышли из начальственного кабинета. Когда они вернулись в зал отдела новостей, Кевин Харт язвительно заметил:

– Если бы он был главным редактором «Вашингтон пост», Никсон выиграл бы очередные выборы как стойкий поборник закона и порядка[46].

Но никто не рассмеялся в ответ.

Три часа дня

Глава двадцать девятая

– Я связалась с фирмой «Смит и Бернштейн» по вашей просьбе, мистер Ласки.

– Спасибо, Кэрол. Соедини нас… О, привет, Джордж!

– Феликс! Как идут дела?

Ласки сделал свой голос бодрым и жизнерадостным, хотя далось ему это с трудом.

– Лучше, чем когда бы то ни было. А ты сам? Поработал над своей подачей?

Джордж Бернштейн играл в теннис.

– Да, но она нисколько не стала сильнее. Помнишь, я начал обучать игре Джорджа-младшего?

– Конечно.

– Так вот, он уже меня обыгрывает.

Ласки рассмеялся.

– А как поживает Рэйчел?

– Если тебя интересует, похудела ли она, то нисколько. Кстати, только вчера мы с ней вспоминали о тебе. Она считает, что тебе необходимо жениться. Тогда я спросил: «Как, ты разве не знаешь, что Феликс голубой?» А она: «Не понимаю, что это значит. Пусть будет хоть зеленый, лишь бы обрел счастье». Я сказал: «Ты не поняла, Рэйчел. Он голубой в том смысле, что гомосексуалист». Она аж вязание выронила из рук. Эта дуреха мне поверила, представляешь?

Ласки выдавил из себя еще немного смеха, но уже начал волноваться, что надолго его не хватит.

– Я подумаю над ее советом, Джордж.

– Насчет женитьбы? Не делай этого! Не делай! Ты позвонил, чтобы узнать мое мнение о семье и браке?

– Нет. Эта тема возникла в нашем разговоре совершенно случайно.

– Тогда чем могу быть тебе полезен?

– Есть одно небольшое дело. Мне необходим миллион фунтов ровно на двадцать четыре часа, и я подумал обратиться с этим к тебе.

Ласки затаил дыхание.

Последовала краткая пауза.

– Тебе нужен миллион? И давно ли Феликс Ласки стал оператором на рынке чистых финансов?

– С тех пор, как нашел способ получать прибыль в течение одной ночи.

– Тогда не хочешь ли и меня посвятить в свой секрет?

– Договорились, но только после того, как вы одолжите мне деньги. Кроме шуток, Джордж, вы можете сделать это?

– Разумеется, можем. Под залог чего?

– О… Но ведь вы обычно не требуете залога под суточную ссуду, верно? – Кулак Ласки с такой силой сжал трубку, что под кожей выступили белые косточки пальцев.

– Верно. Но мы обычно не одалживаем столь крупных сумм банкам вроде твоего.

– Хорошо. Мое обеспечение – пятьсот десять тысяч акций «Хэмилтон холдингз».

– Дай мне одну минуту.

На линии установилась тишина. Ласки вообразил себе Джорджа Бернштейна: грузного мужчину с крупной головой, большим носом и постоянной усмешкой на губах, сидевшего за столом в убогом кабинете с видом из окна на собор Святого Павла. Он сейчас быстро пробегал по колонкам цифр из «Файнэншл таймс», легко нажимая пухлыми пальцами по кнопкам новейшего персонального компьютера.

Бернштейн вскоре снова взял трубку.

– По сегодняшним котировкам этого далеко не достаточно, Феликс.

– Да брось! Это же пустая формальность. Ты прекрасно знаешь, что я тебя не обману. Или ты забыл? Я же Феликс – твой друг.

Он рукавом утер пот со лба.

– Лично я пошел бы на это, но у меня есть партнер по бизнесу.

– Твой партнер спит так долго, что уже ходят слухи, будто бы он умер.

– Подобная сделка заставила бы его подняться даже из могилы. Попытай счастья у Ларри Уэйкли, Феликс. Он, быть может, способен тебя выручить.

Ласки уже звонил Уэйкли, но решил не упоминать об их разговоре.

– Я так и поступлю. Сыграем в выходные?

– С удовольствием! – В голосе Бернштейна звучало нескрываемое облегчение. – Увидимся в клубе субботним утром?

– По десять фунтов гейм?

– У меня будет сердце кровью обливаться, когда выиграю у тебя.

– А я так жду с нетерпением. До встречи, Джордж.

– Бывай.

Ласки на мгновение закрыл глаза, позволив трубке выпасть из своей руки. Он ведь знал, что Бернштейн не даст ему ссуду, но теперь цеплялся за любую возможность. Он кончиками пальцев потер лицо. Нет, он еще не хотел признавать своего поражения.

Нажав на рычаг телефона и услышав длинный гудок, Феликс набрал номер карандашом, кончик которого успел нервно обгрызть.

На звонок долго никто не отвечал. Ласки уже хотел набрать номер заново, когда телефонистка с коммутатора отозвалась:

– Министерство энергетики.

– Соедините меня с вашим отделом по связям с прессой, – попросил Ласки.

– Соединяю.

– Отдел печати, – донесся другой женский голос.

– Добрый день, – сказал Ласки. – Не могли бы вы мне сказать, когда министр выступит с объявлением по поводу нефтяного…

– Министр все еще задерживается, – перебила его дама. – Ваш отдел новостей должен был получить уведомление об этом, а детальное объяснение причин вы найдете на ленте информационного агентства «Пресс ассошиэйшн».

И она положила трубку.

Ласки откинулся на спинку кресла. Ему становилось страшно, и он ненавидел это ощущение. Он привык всегда быть доминирующей стороной в такого рода ситуациях. Ему нравилось оставаться единственным, кто владел всей полнотой картины, манипулятором, заставлявшим остальных гадать, что, черт возьми, происходит. Ходить к банковским ростовщикам с протянутой рукой полностью противоречило его стилю.

Телефон снова зазвонил.

– Мистер Харт на линии, сэр.

– А я должен быть с ним знаком?

– Нет, но он говорит, что дело связано с деньгами, в которых нуждается «Хлопковый банк».

– Тогда соединяйте… Алло! Ласки слушает.

– Добрый день, мистер Ласки, – голос явно принадлежал очень молодому человеку. – Меня зовут Кевин Харт. Я из редакции «Ивнинг пост».

Ласки вздрогнул от удивления.

– Но мне сказали… Впрочем, это не важно.

– Вам сказали, что речь пойдет о деньгах для «Хлопкового банка». Что ж, проблемный банк всегда нуждается в деньгах, не так ли?

– Не уверен, что хочу продолжать разговор с вами, молодой человек, – сказал Ласки.

Но прежде чем он дал отбой, Харт произнес всего два слова:

– Тим Фицпитерсон.

– Что? – спросил Ласки, заметно побледнев.

– Проблемы «Хлопкового банка» каким-то образом связаны с попыткой самоубийства Тима Фицпитерсона?

Проклятье! Как они могли узнать об этом? Мысли Ласки метались. Быть может, на самом деле никто ничего не знал? Они лишь строили предположения? Закинуть удочку – так это у них называется. Ты притворяешься, будто тебе что-то известно, проверяя, начнет ли твой собеседник все отрицать. И Ласки спросил:

– Главный редактор поставлен в известность о вашем звонке?

– Гм… Признаться, нет. Не поставлен.

Что-то в голосе репортера выдало задетые Ласки струны испуга. И он решил дернуть за них посильнее.

– Не знаю, какую игру вы затеяли, юноша, но если я услышу еще хотя бы слово подобной чепухи, то буду знать, откуда поползла столь омерзительная сплетня.

– Что вас связывает с Тони Коксом? – спросил Харт.

– С кем? Все, молодой человек, прощайте, – и Ласки положил трубку.

Он посмотрел на наручные часы: четверть четвертого. Он уже никак не мог найти необходимого миллиона за оставшиеся пятнадцать минут. Представлялось, что теперь все кончено.

Банк пойдет ко дну, репутация Ласки будет уничтожена, и против него, вероятно, еще и возбудят уголовное дело. Он уже обдумывал возможность покинуть страну этим же вечером. Увезти что-либо с собой не удастся. Придется начинать сначала в Нью-Йорке или в Бейруте, так, что ли? Но он слишком стар для нового старта. Если он останется, ему, возможно, удастся спасти достаточную часть своей бывшей империи, чтобы дожить остаток дней. Но что это будет за жалкое существование?

Он развернулся в кресле и посмотрел в окно. Погода стала заметно прохладней, все-таки не лето уже стояло на дворе. Высокие здания Сити отбрасывали длинные тени, и в этих тенях скрылись обе стороны пролегавшей внизу улицы. Ласки наблюдал за транспортным потоком и думал о Эллен Хэмилтон.

Именно сегодня он вдруг решил жениться на ней. В такой-то день! Какая злая ирония судьбы! Двадцать лет он мог сам выбирать себе женщин, и их было много: фотомодели, актрисы, юные светские дебютантки, даже принцессы. А когда он наконец решил сделать своей избранницей единственную и настоящую, то стал банкротом. Человек суеверный воспринял бы это как знамение свыше, что ему не следует жениться вообще.

Кстати, и его возможности могли теперь радикальным образом измениться. Феликс Ласки, миллионер и плейбой, был одним человеком, а Феликс Ласки, банкрот и бывший заключенный, – совершенно другим. И он отнюдь не был уверен, что его связь с Эллен принадлежала к числу подлинных любовных уз, способных пережить столь сильные потрясения. Их отношения сводились к чувственности, удовлетворению похоти, гедонизму, не имея ничего общего с той вечной и высокой преданностью друг другу, о которой говорилось в «Своде молитв» англиканской церкви.

По крайней мере, так все у них складывалось до сих пор. Ласки в теории допускал, что пресловутая взаимная преданность придет позже, стоит им просто начать жить вместе и делиться всем, чем они обладали. Ведь ясно же: этот секс на грани истерики, ненасытное плотское влечение, невероятно быстро сблизившее их, со временем так или иначе померкнет, ослабнет или вовсе уйдет.

«Мне уже не следует теоретизировать, – подумал он. – В мои годы пора все знать наверняка».

Еще утром решение жениться на ней он смог бы принять хладнокровно, легковесно, даже цинично, высчитывая, что получит в итоге, словно речь шла об очередной смелой биржевой спекуляции. Но сейчас, когда он уже не был хозяином положения, он вдруг понял – и эта мысль стала для него почти физически ощутимым ударом, – как отчаянно он нуждался в Эллен. Он хотел именно той самой вечной преданности, желал быть хоть кому-то необходимым. Кто-то должен заботиться о его судьбе, любить находиться с ним наедине, нежно прикасаться к его плечу, проходя мимо кресла, в котором он сидел. У него в жизни как раз не хватало человека, кто всегда будет рядом, кто станет повторять «я люблю тебя», кто разделит с ним старость. Он прожил одиноко слишком долго, был сыт одиночеством по горло.

А признавшись себе самому в этом, он пошел еще дальше. Если он получит ее, то без проблем переживет крах своей империи, провал сделки с «Хэмилтон холдингз», потерю репутации в деловых кругах. Он даже с легким сердцем отправится в тюрьму вместе с Тони Коксом, ему только нужно знать, что на выходе из застенка его будет дожидаться она.

Как же он теперь жалел, что связался с Тони Коксом. Лучше бы им никогда не встречаться.

Ласки же вбил себе в голову, насколько легко сможет контролировать такого бандита с двумя извилинами, как Тони Кокс. Этот человек мог обладать огромной властью внутри своего преступного мирка, но он не смел и пальцем тронуть респектабельного бизнесмена. Все так. Вот только если бизнесмен вступал в партнерство с бандитом (причем даже самое неформальное), он переставал быть респектабельным. Именно Ласки, а не Коксу слишком дорогой ценой обойдется их деловое сотрудничество.

В этот момент дверь кабинета распахнулась, Ласки резко развернулся вместе с креслом и увидел, как вошел Тони Кокс собственной персоной.

Ласки смотрел на него с отвисшей челюстью, словно перед ним предстал призрак.

Кэрол прыгала позади Кокса, но он отмахивался от нее, как от жалкой собачонки.

– Я попросила его подождать, – пожаловалась она хозяину, – но он меня и слушать не стал… Просто взял и вошел к вам!

– Все в порядке, Кэрол. Я сам разберусь, – ответил на это Ласки.

Девушка вышла и закрыла за собой дверь.

Ласки буквально взорвался от возмущения:

– Какого лешего тебе здесь понадобилось? Ты хоть понимаешь, как это опасно? Меня уже и так осаждают газетчики, расспрашивая о Фицпитерсоне. Кстати, ты знаешь, что он пытался покончить с собой?

– Угомонись, успокойся. А то вон – волосенки аж встали дыбом, – хладнокровно сказал Кокс.

– Успокоиться? Все грозит закончиться катастрофой! Я потерял уже слишком много, а если меня застанут с тобой, то я закончу свои дни за решеткой и уже никогда…

Кокс сделал широкий шаг вперед, ухватил Ласки за горло и встряхнул его.

– Заткни пасть, – прорычал он, а потом толкнул в кресло. – Замолчи и слушай. Мне нужна твоя помощь.

– Ни за что, – промямлил Ласки.

– Я же сказал: помолчи! Мне нужная твоя помощь, и ты мне ее окажешь, а вот в противном случае действительно отправишься в тюремную камеру. Ты прекрасно знаешь, что нынче утром я провернул большое дело – ограбление инкассаторского фургона.

– Я понятия ни о чем не имею.

Но Кокс не слушал его.

– Теперь мне негде спрятать деньги, а потому я положу их в твой банк.

– Не дури, – попытался отмахнуться от него Ласки, но потом вдруг задумался и спросил: – А сколько денег?

– Чуть больше миллиона.

– Где они сейчас?

– В микроавтобусе на улице перед твоим офисом.

Ласки вскочил на ноги.

– Ты притащил похищенный миллион фунтов под мою дверь в простом микроавтобусе?

– Да.

– Ты совсем спятил. – Ласки пытался соображать как можно быстрее. – В каком виде находятся деньги?

– Старые банкноты различного номинала.

– Они лежат в тех же контейнерах?

– Не держи меня за идиота. Мы их упаковали в обычные ящики.

– Надеюсь, номера и серии не одинаковые?

– Вижу, до тебя что-то стало постепенно доходить. Правда, что-то очень медленно. Но если ты не начнешь действовать, наш микроавтобус погрузят на эвакуатор – он припаркован в неположенном месте.

Ласки поскреб себе затылок.

– Как ты пронесешь их в банковское хранилище?

– Со мной шестеро из моих парней.

– Но я не могу позволить шестерым явным громилам заносить ящики с деньгами в сейф своего банка. Сотрудники заподозрят…

– Они все одеты в мундиры – морские кители без знаков различия, галстуки, брюки. Они выглядят как сотрудники охранной фирмы, Феликс. И если тебе охота продолжать игру в вопросы и ответы, то давай отложим ее на время. Что скажешь?

Ласки принял решение.

– Ладно, начинай действовать. – Он вывел Кокса из кабинета и проводил до стола Кэрол. – Позвоните в банковское хранилище, – распорядился он, – и передайте, чтобы подготовились незамедлительно принять груз наличных денег. Оформлением нужных бумаг я займусь лично. И подключите городскую линию напрямую к моему телефону.

Затем он поспешно вернулся в кабинет, снял трубку и набрал номер Банка Англии. Бросил беглый взгляд на часы. Двадцать пять минут четвертого. Его соединили с мистером Леем.

– Ласки беспокоит, – сказал он.

– Да? Что ж, я вас слушаю. – В голосе банкира звучала предельная осторожность.

Ласки не без труда заставил себя сохранять спокойный тон:

– Я сумел решить свою маленькую проблему, Лей. Необходимая сумма находится в сейфовом хранилище моего банка. Так что я либо могу организовать ее доставку к вам сразу же, либо предъявить деньги для инспекции сегодня, а перевозку назначить на завтра.

– Гм… – Лей ненадолго задумался. – Мне кажется, что ни в том, ни в другом нет особой необходимости, Ласки. У нас слишком много других дел, чтобы пересчитывать столь крупную сумму с приближением вечера. Если вы организуете доставку рано утром, то мы примем чек к оплате завтра же.

– Спасибо, – сказал Ласки, но не удержался, чтобы не посыпать на рану щепотку соли: – Уж извините, что довел вас до такого раздражения сегодня днем.

– Вероятно, это моя собственная вина. Я повел себя не совсем сдержанно. До свидания, Ласки.

Ласки положил трубку. Он все еще продолжал лихорадочно обдумывать ситуацию. По его прикидкам, он мог заменить тысяч сто этой же ночью. Примерно столько должна была составлять выручка клубов и игорных притонов Кокса. Их вложат вместо части похищенных купюр. Это виделось необходимой предосторожностью. Если все банкноты, которые он предъявит завтра, окажутся годными только на списание в переработку, кого-то может заинтересовать странное совпадение разбойного нападения и появления примерно такой же суммы в ветхих купюрах у него в банке. Более или менее значительный процент новых бумажек поможет развеять подозрения.

Теперь, как выяснялось, он сумел выйти из положения и спастись. Можно было даже позволить себе на мгновение расслабиться. Он снова справился, он опять вышел победителем. И смех истинного триумфатора невольно потряс его грудь.

Оставалось только не допустить промашки в деталях и формальностях. Ему лучше сейчас же спуститься в хранилище банка и внушить уверенность наверняка чуть растерявшимся служащим. И он желал бы, чтобы Кокс со своими подручными убрался из его владений как можно скорее.

А потом надо непременно позвонить Эллен.

Глава тридцатая

Эллен Хэмилтон провела дома почти весь остаток дня. Поездка за покупками, о которой она сказала Феликсу, была всего лишь вымыслом: ей просто-напросто понадобился предлог для визита к нему. Она невыносимо скучала. Поездка в Лондон заняла совсем немного времени. По возвращении она переоделась, по-иному уложила волосы и гораздо дольше, чем требовалось, готовила для себя ленч, состоявший из творога, салата, фруктов и чашки черного кофе без сахара. Она сама помыла тарелки, не включая посудомоечную машину ради такого малого количества, отправив прислугу – миссис Тремлет – пылесосить ковры на втором этаже. Потом посмотрела выпуск новостей и какой-то сериал по телевизору, начала читать исторический роман, но бросила, не осилив даже пяти страниц, и стала слоняться из комнаты в комнату, наводя порядок там, где этого совершенно не требовалось. Решила было спуститься к бассейну и поплавать, но в последний момент передумала.

И вот теперь она стояла обнаженная на холодной плитке пола летнего домика, держа в одной руке купальник, а в другой свое платье, и размышляла. Если она не может даже решить, стоит ей плавать в бассейне или нет, то где она найдет в себе силу воли, чтобы уйти от мужа?

Она бросила одежду к своим ногам, плечи ее поникли. Прямо перед ней в стене располагалось зеркало от пола до потолка, но Эллен не смотрела в него. Она поддерживала себя в хорошей форме исключительно ради приподнятого самоощущения, а не для видимости и потому легко избегала соблазна разглядывать себя в зеркалах.

Она задумалась, насколько было бы приятно искупаться нагой. Подобные вещи считались неслыханными во времена ее молодости, а она всегда подчинялась диктату условностей. Она это знала, но не пыталась бороться с собой, потому что ей самой нравилась сдержанность порывов – именно это придавало ее жизненному стилю подобающую форму и постоянство, в котором она нуждалась.

От пола исходила сейчас ласковая прохлада. У нее возникло искушение лечь и начать кататься, ощущая холод кафеля всей своей разгоряченной кожей. Но при этом пришлось прикинуть вероятный риск, что Притчард или миссис Тремлет войдут и застанут ее за таким странным занятием. Решив, что он все же слишком велик, она снова оделась.

Летний домик стоял на достаточно высоком взгорке. От его дверей Эллен могла видеть все их владения – девять акров, почти полностью занятых садом. Это был восхитительный сад, разбитый еще в начале XIX столетия, прихотливо спланированный и усаженный десятками разных пород деревьев. Сад неизменно радовал ее, но сейчас и это ощущение поблекло, как все остальное.

В предвечерней прохладе сад представал во всем своем великолепии. Поднявшийся легкий ветерок колыхал подол платья Эллен из хлопка, заставляя его трепетать подобно флагу. Она прошла мимо бассейна в рощицу, где закатные лучи солнца, пробиваясь сквозь листву, рисовали на земле причудливые узоры.

Феликс назвал ее натуру необузданной, но он, конечно, ошибался. Она просто отделила уголок в своей жизни, где принесла постоянство в жертву чувственным наслаждениям. И вообще, в наши дни иметь любовника не считалось чем-то из ряда вон выходящим и вульгарным, при условии, что ты умела все сохранить в тайне, а Эллен вела себя исключительно осторожно.

Проблема возникла оттого, что ей слишком понравилось чувствовать себя свободной. Она понимала, насколько опасен ее нынешний возраст. Женские журналы, которые она просматривала (но никогда не читала по-настоящему), постоянно твердили: именно в таком возрасте женщина начинала подсчитывать, сколько лет ей осталось, в шоке обнаруживала, как мало, и решала заполнить их всем, упущенным прежде. Модные, эмансипированные, но молодые журналистки предупреждали, сколько разочарований подстерегает леди на таком пути. Но откуда им было знать? Они могли только строить теории и догадываться так же, как она сама и все остальные.

Эллен считала, что возраст здесь совершенно ни при чем. Даже когда ей исполнится семьдесят, она все равно найдет какого-нибудь девяностолетнего бодрячка, который будет вожделеть к ней, если только она сама не станет совершенно безразлична к этому. Как ни при чем оказалась менопауза, уже оставшаяся для нее в прошлом. Просто с каждым днем она находила Дерека все менее привлекательным, а Феликса все более. И ситуация достигла той точки, в которой столь разительный контраст становилось почти невозможно выносить.

И она дала им обоим понять, что с ней происходит, но сделала это в обычной для себя скрытой форме, не называя вещей своими именами. Эллен улыбнулась, вспомнив, насколько озадаченными выглядели оба после того, как она высказала каждому свой завуалированный ультиматум. Она знала своих мужчин: оба теперь начнут анализировать ее слова, через какое-то время поймут их потаенный смысл и возрадуются собственной проницательности. Но ни тот, ни другой не поймет, что ему на самом деле угрожает.

Она вышла из рощи и оперлась на ограду у края поля. Его делили как пастбище осел и старая кобыла: ослика держали для внуков, а кобыла до сих пор жила здесь, потому что была прежде любимой охотничьей лошадью Эллен. Животные чувствовали себя вольготно – они не ведали, что значит стареть.

Она пересекла поле и поднялась на насыпь давно заброшенной железной дороги. Паровозы еще пыхтели вдоль нее, когда они с Дереком были молодыми светскими людьми, не уставая танцевать под звуки джаза, выпивая непомерное количество шампанского, и устраивали у себя регулярные вечеринки, которых на самом деле не могли себе позволить. Она сначала пошла между двумя рядами ржавых рельсов, потом стала перепрыгивать со шпалы на шпалу, пока из-под гнилого дерева одной из них не выскочило нечто черное и мохнатое, до смерти перепугав ее. Она сбежала вниз и направилась к дому вдоль русла ручья, протекавшего через нетронутый садовниками лесок. Ей вовсе не хотелось снова стать молодой и легкомысленно веселой девушкой, но она по-прежнему нуждалась в любви.

Что ж, она выложила все карты на стол, показала свой расклад обоим мужчинам. Дереку было заявлено, что работа постепенно вытесняет жену из его жизни, и ему нужно многое изменить, если он стремится сохранить семью. Феликса предупредила: она не вечно будет всего лишь его игрушкой для удовлетворения сексуальных фантазий.

Оба мужчины могут подчиниться ее воле, но это не устранит главной загвоздки – проблемы выбора. Или оба решат, что смогут легко обойтись без нее, и тогда ей поневоле придется стать désoléе[47], уподобившись героиням романов Франсуазы Саган, хотя она понимала, насколько не годится для такой роли.

Хорошо, представим на миг, что оба готовы поступить по ее желанию: кого из них ей предпочесть? Обогнув угол дома, она подумала: вероятно, Феликса.

Но в этот момент пережила легкий шок, заметив перед домом автомобиль, из которого выбирался Дерек. Почему он вернулся так рано? Он помахал рукой. Ей показалась, что у него очень довольный и даже счастливый вид.

Она побежала по гравию дорожки навстречу ему и, исполненная чувства вины, горячо поцеловала.

Глава тридцать первая

Кевину Харту полагалось, вероятно, испытывать глубокую обеспокоенность, но он почему-то уже не чувствовал в себе сил даже для тревоги.

Шеф недвусмысленно велел ему не пытаться расследовать дело «Хлопкового банка». Кевин не подчинился приказу, а Ласки прямо спросил: «Главный редактор поставлен в известность о вашем звонке?» Подобный вопрос часто задавали раздраженные люди слишком настырным репортерам, и ответом почти всегда было беззаботное «нет», если только, разумеется, главный редактор не высказал прямого запрета. В данных обстоятельствах, вздумай Ласки позвонить главному или, чего доброго, председателю совета директоров газеты, и у Харта возникли бы крупные неприятности.

Так почему же его ничто не волновало?

Сам Кевин пришел к выводу, что он больше не дорожил своей работой в такой степени, в какой ценил ее еще сегодня утром. У главного редактора имелись, разумеется, веские причины поставить крест на расследовании – для всякой трусости неизменно находились внешне вполне пристойные оправдания. Все с готовностью принимали фразу «Это противоречит закону» как непробиваемый аргумент, однако истинно великие газеты прошлого всегда нарушали законы. Причем законы более суровые и неукоснительно соблюдавшиеся, чем нынешние. Кевин считал, что газета должна публиковать материалы, невзирая на угрозы судебных исков или даже арестов тиражей. Но ему легко было придерживаться такого мнения, поскольку не он занимал пост главного редактора.

Он сидел в зале отдела новостей неподалеку от стола главы отдела, попивал чай, заваренный машиной, и читал колонку светских сплетен в собственном издании, попутно сочиняя героическую речь, с которой хотел бы обратиться к главному редактору. С точки зрения газетной работы все было на сегодня уже кончено. На полосы «Ивнинг пост» в такой час мог попасть только воистину сенсационный репортаж об убийстве крупного политика или о несчастном случае с множеством жертв. Половина журналистов с нормированным рабочим днем, отбыв свои восемь часов, поспешили разъехаться по домам. Кевин формально работал по десять часов четыре дня в неделю. Специальный корреспондент по вопросам промышленности, накачавшись за обедом восемью кружками темного пива, мирно спал в уголке. Стучала одинокая пишущая машинка. Это молодая девушка-репортер в старых джинсах строчила бессрочную статью, которая могла пойти в первый выпуск завтра. Младший персонал затеял спор о футболе, а еще остававшиеся в редакции штатные сочинители заголовков и литературные редакторы состязались в остроумии, придумывая подписи к карикатурам, одобрительным смехом встречая шутки друг друга. Артур Коул не находил себе места, расхаживая взад-вперед по центральному проходу, борясь с искушением закурить и мечтая о пожаре в Букингемском дворце. При этом он то и дело останавливался у своего стола и перебирал нанизанные на шпильку бумажки с темами, словно опасался, что в горячке мог упустить нечто крайне важное: лучшую тему дня.

Через какое-то время в зале появился Мервин Глэзьер, вылезший из отведенного ему собственного закутка, тоже называвшегося кабинетом. Не замечая, что у него из брюк выпросталась пола рубашки, он сел рядом с Кевином и раскурил трубку со стальным мундштуком, поставив ногу в поношенном ботинке на край большой корзины для мусора.

– «Ямайский хлопковый банк», – сказал он, и это прозвучало как преамбула к чему-то. Говорил он, понизив голос.

Кевин усмехнулся:

– Стало быть, ты тоже начал строить из себя непослушного мальчика?

Мервин передернул плечами.

– Я просто ничего не могу с собой поделать, если люди звонят мне и сообщают интересную информацию. Как бы то ни было, но если над банком нависала угроза, то теперь ее больше нет.

– Откуда знаешь?

– Все от того же крайне сдержанного друга-информатора с Тредниддл-стрит. «После твоего последнего звонка я присмотрелся внимательно к «Хлопковому банку» и обнаружил, что он находится в очень устойчивой финансовой ситуации». Конец цитаты. Другими словами, банк кто-то втихую и непостижимым образом спас.

Кевин допил чай и с громким хрустом смял пластмассовый стаканчик.

– Вот и все с этим, – сказал он.

– Из совершенно другого источника, находящегося не так уж далеко от фондовой биржи, я также получил сообщение, что Феликс Ласки приобрел контрольный пакет акций «Хэмилтон холдингз».

– А значит, у него с деньгами тоже все обстоит не так уж плохо. У правления биржи не возникло вопросов?

– Нет. Им все известно, но возражений никто не выдвинул.

– Ты действительно считаешь, что мы раздули много шума из ничего?

Мервин медленно покачал головой:

– Ни в коем случае.

– Я придерживаюсь того же мнения.

У Мервина погасла трубка. Он выбил остатки табака в корзину. Двое журналистов какое-то время смотрели друг на друга, ощущая свою полную беспомощность. Потом Мервин поднялся и ушел.

Кевин вернулся к чтению колонки сплетен, но никак не мог на ней сосредоточиться. Перечитал один из абзацев четыре раза, но так ничего и не понял, оставив на потом все попытки разобраться в сути. Какую-то невероятных масштабов жульническую операцию провернули сегодня, и ему не давало покоя желание разобраться в ее механизме, тем более что он так близко подошел к раскрытию дела.

Его окликнул Артур:

– Посиди на моем месте, пока я схожу отлить, будь любезен.

Кевин обогнул большой стол и занял место редактора отдела новостей с множеством телефонов и кнопок внутренней связи. Это не тешило самолюбия. Он сидел здесь только потому, что в такое время не имело ни малейшего значения, кто именно оказывался в кресле начальника. Просто Кевин первым подвернулся под руку, оказавшись ничем не занятым.

«Безделье оставалось почти обязательной частью газетной работы», – размышлял он. Штата редакции должно было хватать для лихорадки дней крупных событий, а потому людей неизбежно оказывалось слишком много в обычные будни. В некоторых изданиях тебе могли дать самое идиотское поручение, только бы ты не сидел в полной праздности. И журналисты сочиняли заметки на основе рекламных листовок, раздававшихся на улицах, или сообщений для прессы, выпущенных местными властями, – то есть материалы, которые заведомо не годились для публикации. Это была деморализующая, унизительная, пустая трата времени, и только самые неуверенные в себе начальники обычно прибегали к такому приему.

Посыльный явился из телетайпного зала и принес длинный лист бумаги с очередной статьей агентства «Пресс ассошиэйшн». Кевин взял «простыню» и просмотрел ее.

Но по мере того, как он вчитывался в содержание, в нем нарастали одновременно ощущения шока и безудержной радости.

Синдикат, возглавляемый компанией «Хэмилтон холдингз», получил сегодня лицензию на разработку нефтяного месторождения «Щит» в Северном море.

Министр национальной энергетики мистер Карл Райтмент назвал победителя конкурса на обладание лицензией в ходе пресс-конференции, обстановка которой была несколько омрачена внезапным заболеванием младшего министра и парламентского секретаря мистера Тима Фицпитерсона.

Как ожидается, объявление поможет удержать от дальнейшего падения акции издательского дома Хэмилтона, чьи полугодовые результаты деятельности, опубликованные вчера, выглядели удручающе.

По оценкам экспертов, месторождение «Щит» достаточно обширно, чтобы со временем довести добычу нефти до полумиллиона баррелей в неделю.

В единую группу компаний вместе с «Хэмилтон холдингз» входит индустриальный гигант «Скан» и фирма «Бритиш органик кемиклз».

Сделав официальное объявление, мистер Райтмент добавил: «Должен с чувством глубокой озабоченности сообщить о внезапном недомогании, постигшем Тима Фицпитерсона, чей вклад в разработку нефтяной политики нашего правительства трудно переоценить».

Кевин перечитал сообщение трижды, не сразу до конца постигнув все, что оно подразумевало, его скрытый подтекст. Фицпитерсон, Кокс, Ласки, налет на инкассаторов, кризис банка, продажа крупной корпорации – все это совершало головоломный, устрашающий кульбит, и круг снова замыкался на Тиме Фицпитерсоне.

– Этого не может быть, – произнес Кевин вслух.

– Что там у тебя? – донесся из-за спины голос Артура. – Потянет на срочную публикацию? Дать команду «Остановите печать!»?

Кевин протянул ему лист и освободил кресло.

– Думаю, – сказал он очень медленно, – что подобный оборот всей этой истории заставит главного редактора передумать.

Артур уселся и взялся за чтение. Кевин смотрел на него с напряженным вниманием. Он хотел, чтобы этот немолодой уже человек отреагировал бурно, подпрыгнул на месте от возбуждения и заорал: «Немедленно на первую полосу!» или что-нибудь подобное. Но Артур оставался невозмутим.

Через какое-то время он небрежно бросил статью агентства себе на стол. Потом холодно посмотрел на Кевина.

– Ну и что с того? – спросил он.

– Разве это не очевидно? – взволнованно воскликнул Кевин.

– Нет. Просвети меня.

– Смотрите. Ласки и Кокс шантажируют Фицпитерсона, заставляя заранее сообщить им, кому достанется лицензия на «Щит». Кокс (вероятно, не без содействия Ласки) организует нападение на фургон с деньгами, похищая миллион фунтов. Затем Кокс передает награбленное Ласки, который пускает эту сумму на приобретение компании, получившей в свое распоряжение богатейшее нефтяное месторождение.

– Хорошо. Что же, по-твоему, мы должны со всем этим делать?

– Боже милостивый! Как же вы не понимаете? Мы можем намекнуть кому нужно, начать собственное расследование или просто уведомить полицию – кстати, поставить в известность полицию – это наша обязанность, самое малое, что в наших силах! Мы – единственные, кому все стало известно, и не имеем права дать этим мерзавцам уйти от ответственности!

– Как я вижу, ты кое-чего все-таки не знаешь, – с горечью сказал Артур.

– Что конкретно вы имеете в виду?

Голос Артура приобрел почти замогильную тональность.

– Корпорация «Хэмилтон холдингз» является основным владельцем «Ивнинг пост». – Он сделал паузу и очень серьезно посмотрел Кевину в глаза. – Поздравляю. Феликс Ласки – твой новый босс.

Четыре часа дня

Глава тридцать вторая

Они сидели в малой столовой напротив друг друга за небольшим круглым столиком, и он сказал:

– Я продал компанию.

Она улыбнулась и спокойно произнесла:

– Дерек, я очень рада этому.

А потом непрошеные слезы навернулись на глаза, и ледяная сдержанность изменила ей, она почти утратила контроль над собой, дала слабину впервые с того дня, когда родился Эндрю. Сквозь пелену слез Эллен видела совершенно ошеломленное выражение его лица, когда он осознал, как много для нее это значило. Она встала, открыла дверцу буфета со словами:

– Есть повод выпить.

– Мне заплатили миллион фунтов, – сказал он, хотя прекрасно знал, как мало ее интересовали такие подробности.

– Это хорошо?

– Да, при сложившихся обстоятельствах. Но важнее другое. Этого достаточно, чтобы мы прожили в комфорте и богатстве до конца своих дней.

Она смешала для себя джин и тоник.

– Что будешь пить ты сам?

– Налей мне минеральной воды, пожалуйста. Я принял решение на какое-то время отказаться от спиртного.

Она подала ему стакан и снова уселась напротив.

– Что заставило тебя продать бизнес?

– Причин несколько. Разговор с тобой, консультация с Натаниэлем, – он отхлебнул глоток воды. – Но важнее всего оказались твои слова. Все, что ты говорила о нашем образе жизни.

– Когда все будет официально оформлено и завершено?

– Уже сделано. Я больше не вернусь в свой рабочий кабинет. Никогда.

Он отвел взгляд в сторону и посмотрел через французское окно на лужайку.

– Я официально отошел от дел ровно в полдень, и моя язва с тех пор ни разу не напомнила о себе. Разве это не чудо?

– Да, это чудесно. – Она проследила за направлением его взгляда и тоже заметила, как солнце посылает свои слегка побагровевшие лучи сквозь ветви ее излюбленного дерева – шотландской сосны.

– Ты начал строить какие-то планы на будущее?

– Мне показалось, что лучше это сделать нам с тобой вместе, – он улыбнулся, глядя теперь прямо на нее. – Но я стану вставать с постели поздно, есть три раза в день понемногу, всегда в одно и то же время. И начну смотреть телевизор. А потом попытаюсь понять, не забыл ли я еще, как писать картины.

Она кивнула. Ей было немного неловко. Впрочем, неловкость ощущали они оба. Внезапно между ними начинали складываться какие-то совершенно новые отношения, и они прощупывали путь дальше, не уверенные пока, что сказать и как себя вести. Для него ситуация выглядела проще: он принес жертву по ее просьбе, отдал ей душу и желал теперь, чтобы она показала, что понимает это, приняла его дар, сделав какой-то ответный жест. Но для нее подобный жест означал необходимость полностью вычеркнуть из своей жизни Феликса. «Я не смогу пойти на это», – подумала она, и мысль отдалась в голове эхом звуков вечного проклятия.

– А чего хочешь ты сама? Чем мы теперь будем заниматься?

Он словно догадывался о вставшей перед ней дилемме и торопил, подталкивал, хотел заставить ее говорить о них двоих как о едином целом, о семье.

– Для начала я хотела бы как можно дольше обдумывать и принимать решение, – ответила она.

– Прекрасная идея, – он поднялся из-за столика. – Пойду переодеваться.

– И я с тобой. – Эллен захватила бокал со своим напитком и последовала за мужем. Он выглядел удивленным, и если честно, то она сама была слегка шокирована: прошло, должно быть, лет тридцать с тех пор, когда они еще не отвыкли наблюдать друг за другом полностью раздетыми.

Они прошли через холл и вместе поднялись по главной лестнице. Даже от столь малого усилия Дереком овладела одышка, и он счел нужным сказать:

– Вот увидишь, и шести месяцев не пройдет, как буду просто-таки взлетать по этим ступеням.

Он уже смотрел в будущее с огромной радостью и с необузданным оптимизмом. В будущее, которое пока так страшило ее саму. Для него жизнь действительно начиналась заново. Ах, если бы только он все успел сделать до того, как судьба свела ее с Феликсом!

Он придержал дверь спальни, чтобы она могла туда войти, и у нее екнуло сердце. Ведь в далекие теперь времена это было их особым ритуалом, потаенным знаком, кодом, известным только двоим влюбленным друг в друга людям. Началось все еще в дни их юности. Она скоро заметила, как он становился утонченно галантным с ней, почти комичным в своих ухаживаниях, если им овладевало желание, и она однажды отпустила шутку: «Ты открываешь передо мной двери, только охваченный похотью, когда хочешь заняться любовью». И они, конечно же, оба начинали думать о сексе, стоило ему потом открыть перед ней дверь, а для него это превратилось в способ дать ей без слов понять: «Я хочу тебя». Нужно было лишь взяться за ручку двери. В ту пору даже молодые люди еще ощущали надобность в таких безмолвных сигналах, а ныне она с легкостью могла предложить Феликсу: «Давай сделаем это прямо на полу».

Помнил ли об их ритуале Дерек? Не пытался ли он этим выразить, какого именно ответного жеста он ожидал от нее? Но прошло столько лет, а он так погрузнел. Неужели это все еще возможно?

Дерек вошел в ванную и открыл краны. Она уселась за туалетный столик и принялась расчесывать волосы. В зеркале ей было видно, как он вернулся из ванной и начал снимать с себя одежду. Он придерживался своей прежней манеры: сначала ботинки, потом брюки и только затем пиджак. Однажды муж даже прочитал ей небольшую лекцию, почему именно так следовало поступать: брюки помещались на вешалку раньше пиджака, а снять брюки мешали ботинки. На это она сообщила ему, что мужчина в сорочке, в галстуке и в носках выглядит потешно. Они оба тогда от души посмеялись.

Сейчас он снял галстук и расстегнул верхнюю пуговицу воротничка белой рубашки со вздохом невероятного облегчения. Именно воротнички всегда доставляли ему наибольшие неудобства. Что ж, вполне возможно, ему никогда больше не придется ходить застегнутым на все пуговицы, стискивая себе горло.

Он снял рубашку, затем носки, жилетку, наконец трусы. И вдруг поймал на себе ее взгляд в зеркале. Он ответил ей взглядом, в котором читался почти вызов, и сказал:

– Да, так выглядит постаревший мужчина, и тебе лучше сразу начать привыкать к этому.

Она мгновение смотрела ему прямо в глаза, а затем отвела взор в сторону. Он отправился в ванную, и донесся всплеск воды, когда он погрузил в нее свое тело.

Теперь, когда он находился вне поля зрения, Эллен почувствовала возможность думать более свободно, опасаясь прежде, что он сможет прочитать ее мысли, непостижимым образом понять их. Теперь ее дилемма предстала в своей самой грубой и примитивной форме: готова она или нет к неизбежной необходимости секса с Дереком? Еще несколько месяцев назад она могла бы… Нет, она даже с огромным желанием занялась бы с ним любовью. Но с тех пор она успела познать крепкое, мускулистое тело Феликса и заново открыть для себя красоту собственной фигуры, пусть их взаимная привязанность оставалась всего лишь на уровне физиологии.

Эллен буквально принудила себя вновь нарисовать в воображении облик обнаженного Дерека: его толстую шею, ожиревшую грудь с пучками седых волос вокруг сосков, огромный живот, тоже заросший волосами, стрела которых расширялась ближе к промежности – и хотя бы в этом они были с Феликсом похожи.

Она представила себя в постели с Дереком, подумала о том, как он станет к ней прикасаться, целовать ее, о том, что ей придется делать в ответ. И внезапно поняла: она способна на это, причем сможет даже получать наслаждение просто от того, как много любовь мужа для нее значила. Да, у Феликса были умелые и опытные руки, но руки Дерека она многие годы прежде держала в своих руках. Она могла в порыве страсти расцарапать Феликсу ногтями спину, но знала, что по-настоящему опереться в жизни может только на Дерека. Феликс привлекал броской мужской красотой, но в лице Дерека она видела бесконечную доброту, спокойствие, сопереживание и понимание.

Наверное, она все-таки любила мужа. И, скорее всего, она сама уже находилась не в том возрасте, когда можно что-то радикально менять в жизни.

Эллен услышала, как он встал в ванне, и ею овладела паника. Ей не хватило времени. Она не успела подготовиться, чтобы принять окончательное и уже необратимое решение. Прямо здесь и сейчас она не способна была пока смириться с мыслью, что уже никогда не пустит Феликса в свое лоно. Все происходило слишком стремительно.

Ей необходимо снова поговорить с Дереком. Для этого нужно сначала сменить тему, ненадолго изменить настрой их беседы. Что могла она сделать для этого? Он уже выбрался из ванны, сейчас вытирался полотенцем, и уже через минуту должен был вернуться в спальню.

– А кто купил твою компанию? – окликнула мужа Эллен.

Его ответ прозвучал неразборчиво, и в этот момент зазвонил телефон.

Пока она пересекала комнату, направляясь к аппарату, повторила свой вопрос:

– Кто купил твою компанию? – и Эллен сняла трубку.

Дерек на этот раз выкрикнул вполне отчетливо:

– Некто Феликс Ласки. Ты с ним в свое время познакомилась. Помнишь его?

Она замерла, как громом пораженная, прижав трубку к уху, но ничего не говоря. Слишком многое свалилось на нее сразу, чтобы разобраться в сути ситуации, в ее значении, полном иронии судьбы и почти осязаемого предательства.

Она слышала голос:

– Алло! Алло?

Это звонил Феликс.

– О господи, нет. Только не сейчас, – прошептала она.

– Эллен? – спросил он. – Это ты?

– Да.

– Мне необходимо о многом с тобой поговорить. Мы можем встретиться?

– Я… Д-думаю, что н-нет, – заикаясь, произнесла в трубку она.

– Что с тобой? Не будь со мной такой, – его голос, богатый обертонами и звучный, как у героев пьес Шекспира, ласкал слух подобно виолончели. – Я хочу, чтобы ты вышла за меня замуж.

– Боже милостивый!

– Эллен, ответь мне. Ты станешь моей женой?

Но она теперь совершенно внезапно поняла, чего именно хочет, и с этим пониманием к ней вернулось спокойствие. Она сделала глубокий вдох и сказала:

– Нет, я никогда не стану твоей.

Эллен положила трубку и какое-то время стояла, глядя на нее.

Затем нарочито медленно, но решительно сняла с себя одежду, аккуратной стопкой сложив на кресле.

Легла в постель и стала ждать своего мужа.

Глава тридцать третья

Тони Кокс ощущал себя счастливейшим человеком. Он даже включил радио, медленно ведя «Роллс» в сторону дома по улицам Восточного Лондона. Он думал только о том, как прекрасно все сложилось, напрочь забыв о несчастье с Глухарем Уилли. Его пальцы барабанили по рулю в такт незамысловатому ритму какой-то популярной песенки. Стало заметно прохладнее. Солнце опустилось совсем низко, а синеву неба постепенно заволокли длинные полосы белых облаков. Транспортный поток становился все гуще с приближением часа пик, но у Тони этим вечером хватило бы терпения на что угодно.

В итоге все закончилось для него исключительно хорошо. Парни получили свою долю, и Тони объяснил, как положил остальные деньги в банк и почему. Он пообещал им выплатить через пару месяцев дополнительное вознаграждение, и его команда осталась очень довольна своим боссом.

Ласки принял похищенные деньги с гораздо большей готовностью, чем ожидал Тони. Вероятно, старый плут уже задумал уловку, чтобы присвоить часть этих средств – пусть только попробует! Так или иначе, но им двоим придется разработать хитроумную схему, чтобы Тони мог постепенно снимать свои денежки, не вызывая подозрений. Это не должно стать слишком большой проблемой.

Сегодня ничто больше не представлялось большой проблемой. Он задумался, как ему провести вечер. Он мог, например, отправиться в бар, где собирались голубые, и снять себе какого-нибудь нежного молодого человека на ночь. Тони приоденется, нацепит на себя золотые побрякушки, а в карман положит толстую пачку десяток. Мальчика он подберет года на два моложе себя, обрушит на него поток щедрот, будет невероятно добр. Устроит превосходный ужин, сводит на эстрадное представление, напоит шампанским, а потом отвезет на свою тайную квартиру в Барбикане[48]. Там он немного разомнет на мальчишке кулаки, чтобы был сговорчивее, а потом…

Они чудесно проведут ночь. Утром юноша уедет с бумажником, набитым деньгами. Весь в синяках, но предельно довольный. Тони нравилось делать людей счастливыми.

Под влиянием мгновенного импульса он остановился рядом с угловым магазином и вошел внутрь. Это был скорее даже не магазин, а газетно-журнальная лавочка, но с яркой современной отделкой и с рядами новеньких полок вдоль стен для периодических изданий и книг. Но Тони попросил подыскать ему самую большую коробку шоколадных конфет, какую только можно найти на стойке для сладостей в подобном заведении.

Молодая девушка за кассой оказалась толстой, прыщавой и розовощекой. Когда она потянулась наверх за конфетами, ее синтетический рабочий халат задрался, чуть ли не обнажив жирные ягодицы. Тони отвел взгляд.

– Кто же эта счастливица? – кокетливо спросила девица.

– Моя мама.

– Рассказывай свои сказки другим дурочкам.

Тони расплатился и поспешил уйти. Не было на свете ничего отвратительнее, чем отвратительная молодая женщина.

Снова отъезжая от тротуара, он подумал: «На самом деле, став обладателем миллиона фунтов, я мог бы сделать нечто более значительное, чем провести бурную ночку в злачных местах города». И тут же обнаружил, что ему попросту не хочется ничего иного. Он в состоянии купить себе особняк в Испании, но ему всегда не нравилась тамошняя жара. Машин он уже имел в избытке. В морских круизах всегда невыносимо скучал. Его совершенно не соблазняла возможность стать обладателем поместья в английской провинции. И даже не приходило в голову начать что-то коллекционировать. Он даже сам рассмеялся, когда все представилось ему в подобном свете: человек за день превратился в миллионера, но не смог придумать ничего лучше, чем купить трехфунтовую коробку шоколадных конфет.

Но деньги прежде всего давали ощущение безопасности и гарантировали светлое будущее. Даже если в жизни наступит черная полоса, если он – не дай-то бог – на какое-то время угодит за решетку, у него будет возможность позаботиться о сохранности «фирмы», обеспечить сносное существование для своих ребят. А содержание команды порой обходилось недешево. В нее входило около двадцати парней, и каждый из них ожидал, что каждую пятницу получит из кармана Тони немного денег независимо от того, подворачивалось выгодное дело или нет. Он вздохнул. Да, определенно, груз ответственности станет теперь давить на него гораздо меньше. Только ради этого стоило сегодня рискнуть.

Он остановился перед домом своей матушки. Часы на приборной доске показывали 16.35. Мамочка уже скоро заварит традиционный чай. Приготовит ему горячий бутерброд с сыром или немного печеной фасоли, а потом подаст фруктовый пирог или даже торт «Баттенберг» с марципановой глазурью. А завершит он трапезу консервированными ломтиками груши и стаканом молока «Идеал». Быть может, мама сообразит испечь его любимые лепешки с джемом. Ничего, что позже ему предстоял обильный ужин. Он отличался здоровым аппетитом молодого спортсмена.

Он вошел в дом и закрыл за собой парадную дверь. В прихожей царил редкостный беспорядок. Пылесос почему-то бросили на ступеньках лестницы, с вешалки на кафельный пол упал плащ, и какое-то грязное пятно виднелось у самого входа в кухню. Все выглядело так, словно маму куда-то срочно вызвали. Оставалось надеяться, что его не ожидали дома дурные вести.

Он поднял плащ и повесил на крючок. Кстати, собаки тоже нигде не было видно. Не слышалось даже столь знакомого радостного лая этой мордастой суки.

Он направился в сторону кухни, но замер на пороге, так и не переступив через него.

Грязное пятно выглядело ужасным. Сначала он даже не понял, что это такое. Потом ощутил запах крови.

Она покрывала все: стены, пол, потолок, ею были измазаны холодильник, плита, сушилка для посуды. Вонь скотобойни наполнила ноздри Тони, и он почувствовал приступ тошноты. Но откуда же взялось столько крови? Где находился ее источник? Его взгляд безумно заметался в поисках ответа на этот вопрос, но он ничего другого не увидел – только кровь повсюду. Двумя длинными хлюпающими шагами он пересек кухню и распахнул заднюю дверь.

И только тогда все понял.

Его пес лежал на спине посреди маленького, покрытого бетоном дворика. В животе собаки все еще торчал нож – тот самый, который он так остро заточил сегодня утром. Тони встал на колени рядом с изуродованным трупом животного. Тело выглядело сжавшимся, как воздушный шарик с дыркой, постепенно выпускавшей воздух.

Череда отборных, богохульных и самых грязных ругательств сорвалась с губ Тони. Он не отрывал взгляда от многочисленных ножевых ран, а потом заметил лоскут ткани, зажатый в зубах мертвой суки. И он прошептал:

– Ты не сдалась без боя, девочка моя дорогая.

Он подошел к калитке сада и выглянул наружу, словно ожидал застать убийцу все еще там. Но увидел только валявшийся на земле комок использованной розовой надувной жвачки, небрежно брошенной здесь кем-то из соседских детей.

Очевидно, что мамы не было дома, когда все случилось, и следовало возблагодарить бога за подобную милость. Тони решил навести порядок к ее возвращению.

Он открыл сарай и достал оттуда старую лопату. Как раз между забетонированным двориком и садовой калиткой располагался участок ни на что не годной земли, где покойный отец годами пытался хоть что-то вырастить, но безуспешно. Там густо росли только сорняки. Тони скинул пиджак, обозначил для себя на земле небольшой квадрат и принялся копать.

Ему не потребовалось много времени, чтобы вырыть достаточно глубокую могилку. Его и без того недюжинную физическую силу удваивала бурлящая ярость. Он злобно вонзал острие лопаты в землю, размышляя о том, какую жестокую расправу учинит над убийцей собаки, если только сумеет поймать его. А он его непременно отыщет. Мерзавец совершил злодейство, движимый желанием насолить самому Тони Коксу, за что-то отомстить ему, а такие люди не могли потом не начать хвастаться повсюду, рассказывая, на что решились. Иначе они никому ничего не доказывали, кроме как самим себе, а этого мстителям всегда было мало. Он сам знавал многих подобных типов. Кто-то непременно что-нибудь услышит, а потом поспешит уведомить одного из парней Тони в надежде на благодарность и вознаграждение.

Ему даже на мгновение пришло в голову, что все это мог устроить Старина Билл. Но нет, такое слишком невероятно. Мысль пришлось отбросить как нелепую. Совершенно не в стиле легавых убивать чужих собак. Кто же тогда? У него было слишком много врагов, но ни один из них не обладал ни такой силой ненависти к нему, ни храбростью, чтобы отчаяться на подобный кровавый шаг. Когда Тони встречался на жизненном пути кто-то столь безрассудно смелый, он сразу же вербовал его в свою команду.

Он завернул труп собаки в пиджак и бережно опустил сверток на дно вырытой ямы. Потом забросал могилу землей и выровнял поверхность, похлопав по ней плоскостью лопаты. «Полагается ли читать молитвы при похоронах животного? Нет, это лишнее», – решил он.

Затем Тони вернулся в кухню. Здесь все еще царил все тот же кровавый ужас. И он никак не смог бы все это наскоро отмыть один. Мама может вернуться в любую минуту. Просто чудо, что она ушла куда-то так надолго. Настоящее чудо, черт возьми! Но сейчас ему нужна была помощь. И он решил позвонить своей невестке.

Тони прошел через кухню, стараясь не разбрызгивать кровь на полу еще больше. Крови казалось слишком много, даже при том, что сучка боксера – здоровенная псина.

Он зашел в гостиную, чтобы воспользоваться телефоном, и застал старую женщину там.

По всей видимости, она тоже пыталась в последний момент добраться до телефона. Тонкая струйка крови протянулась от двери к телу, распростертому во весь рост на ковре. Ее ударили ножом лишь однажды, но рана оказалась смертельной.

Застывшее на лице Тони выражение ужаса постепенно сменилось на другое, когда, подобно складкам на смятой подушке, его черты преобразились, исказились и приняли вид полнейшего отчаяния. Он медленно воздел руки вверх, а потом прижал ладони к щекам. Рот непроизвольно открылся.

Наконец к нему вернулся дар речи, и он взревел как буйвол:

– Мама! Мамочка! – орал он. – О боже, моя мамочка!

Он упал на колени рядом с трупом и разразился слезами, буквально сотрясая стены своими громкими, необузданными, мучительными рыданиями. Он плакал, как плачут совершенно растерянные дети.

На улице напротив окна гостиной почти сразу собралась толпа зевак, но никто не осмеливался не то что войти, но даже приблизиться к двери этого дома.

Глава тридцать четвертая

«Теннисный клуб Сити» был заведением, не имевшим ничего общего с теннисом, зато идеально подходил для того, чтобы начать уже днем накачиваться спиртным. Кевина Харта прежде нередко поражала совершеннейшая неуместность подобного названия клуба. Он находился в узком переулке, ответвлявшемся от Флит-стрит. В небольшом здании, зажатом между церковью и какой-то конторой, едва ли нашлось бы место, чтобы поставить стол для пинг-понга, не говоря уже о том, чтобы разбить настоящий теннисный корт. Если владельцам просто нужен был предлог, чтобы подавать спиртное в те часы, когда ни один паб еще не открылся, думал Кевин, они запросто могли придумать нечто более правдоподобное. Например, клуб филателистов или любителей моделей железных дорог. А на деле единственная связь этого места с обозначенным на вывеске видом спорта заключалась в игровом автомате. Если ты опускал в него монету, на экране вспыхивала картинка с изображением корта, и можно было играть, управляя своим теннисистом с помощью рычажка и кнопок.

Зато в столь тесном пространстве работали сразу три бара и ресторан. Клуб служил идеальным местом для встреч с коллегами из «Дейли мейл» или «Дейли миррор», которые – кто знает? – могли однажды предложить тебе более высокооплачиваемую работу.

Сегодня Кевин пришел туда незадолго до пяти часов вечера. Он заказал себе пинту разливного пива и уселся за столик, поддерживая вялую беседу с репортером из «Ивнинг ньюс», с которым был едва знаком. Но мысли его блуждали далеко от темы их разговора. Внутри он все еще кипел от злости. Через какое-то время репортер покинул его, но Кевин тут же заметил, как Артур Коул вошел внутрь и направился к длинной стойке одного из баров.

К величайшему изумлению журналиста, заместитель редактора отдела новостей пересек затем со своей кружкой зал к его столику и сел рядом.

– Ну и денек выдался! – сказал Артур вместо приветствия.

Кевин кивнул в ответ. Ему сейчас совсем не нужна была компания старшего и по возрасту, и по положению в газете. Он хотел побыть в одиночестве, чтобы как следует разобраться в своих чувствах, попытаться привести мысли в порядок.

Артур залпом наполовину опорожнил кружку с пивом и с удовлетворенным видом поставил ее на стол.

– Я пропустил свою дозу за обедом, – объяснил он.

Из чистой вежливости Кевин заметил:

– Да уж, вам сегодня пришлось оборонять нашу крепость в одиночку.

– Лучше не скажешь. – Коул достал из кармана пачку сигарет и зажигалку, тоже положив все это на стол. – Я весь день отказывал себе в удовольствии покурить. Самому интересно, долго ли я еще продержусь.

Кевин исподволь ухитрился посмотреть на свои часы и подумал: «Не настало ли время перебраться в бар «Эль вино».

Но тут Артур произнес нечто совсем неожиданное:

– Ты, вероятно, уже думаешь, что совершил ошибку, когда избрал для себя нашу профессию.

Кевин чуть не вздрогнул. Он никак не ожидал от столь скучного типа, как Коул, подобной проницательности.

– Так и есть. Думаю.

– Быть может, ты и прав.

– Из ваших уст это звучит не очень-то ободряюще.

Коул вздохнул:

– В этом и заключается часть твоей проблемы. Ты вечно лезешь со своими умными остротами, даже когда они ни к месту.

– Если меня заставят целовать чьи-то ботинки, то я точно ошибся с выбором профессии.

Артур все-таки потянулся за сигаретой, но передумал в самый последний момент.

– Но ведь сегодня ты получил очень важный урок, не так ли? По-моему, ты начал понимать, что к чему в журналистике, но самое важное – это наука смирения своей непомерной гордыни. Ее лучше сразу крепко усвоить.

Кевина буквально взбесил покровительственный тон собеседника.

– Знаете, от чего я испытываю безмерное удивление? – зло спросил он и сам же ответил на свой вопрос: – Почему-то после всего, происшедшего сегодня, я что-то не вижу за одним столом с собой человека, который потерпел огромное профессиональное поражение. Едва ли не самое крупное фиаско в своей жизни!

Коул с горечью рассмеялся, и Кевин понял, что попал в открытую рану. Более того, он догадался: Артур почти ежедневно ощущал себя человеком, потерпевшим жестокое поражение.

Старший коллега сказал:

– Вы – молодежь, новое поколение, и нам, наверное, без вас не обойтись. Старая система, при которой все начинали с самых низов и очень медленно взбирались по карьерной лестнице, помогала воспитать более талантливых журналистов, чем газетных управленцев. А, видит бог, сейчас мозгов не хватает именно начальству, менеджерам нашего издания. Но я искренне надеюсь, что ты выстоишь в этом испытании и останешься с нами. И дорастешь до уровня главного редактора. Будешь еще пинту?

– Да, спасибо.

Артур отправился к стойке бара. Кевин же не уставал поражаться. За все время работы он не слышал от старины Коула ничего, кроме острой критики. А теперь этот закаленный ветеран просил его не только продолжить работать в газете, но и постараться выбиться в ее руководители. Это не входило в его планы, но только лишь потому, что он никогда даже не думал на подобную тему. Разве такой карьеры он хотел для себя, разве стремился сесть в кресло шефа? Ему нравилась профессия, дававшая возможность делать что-то полезное: находить интересные факты, разгребать грязь, а потом честно писать обо всем.

Но сейчас им овладели сомнения. Ему придется поразмыслить обо всем на досуге.

Когда Артур вернулся с кружками, полными свежего пива, Кевин сказал:

– Если такое, как сегодня, будет происходить с каждой крупной и скандальной историей, то я не вижу возможности продвижения наверх, о котором вы упомянули.

Артур снова горько усмехнулся:

– А ты считаешь, что такова только твоя судьба? Ты, увы, не одинок. Вдумайся, сегодня я побыл редактором отдела новостей, быть может, в первый и в последний раз. А у тебя уж точно будет еще возможность отличиться. На твой век новых скандалов хватит.

Артур потянулся за пачкой сигарет и на этот раз закурил.

Кевин наблюдал, с каким наслаждением он сделал первую затяжку.

«Верно, – подумал он, – на мой век скандалов хватит».

Это конец. Но не для меня, только для Артура Коула.

Примечания

1

Дедо – так звали Амедео Модильяни с детства. Сначала в кругу семьи, а потом и друзья. – Здесь и далее примечания переводчика.

2

«Депо» – англ. Roundhouse – действительно бывшее паровозное депо в Лондоне, превращенное в кинотеатр и концертный зал, ставший популярным у поклонников неформального искусства особенно в 60-е и 70-е годы XX века. Существует по сей день.

3

Блэк – по-английски значит «черный».

4

Оп-арт – модернистское направление в изобразительном искусстве, зародившееся в начале второй половины XX века.

5

Известная картина Леонардо да Винчи, написанная в начале XVI столетия.

6

Фамилия Бест – англ. Best – буквально переводится как «лучший».

7

Соседние районы Лондона, из которых Челси считается гораздо более фешенебельным и престижным.

8

Грин – англ. green – на поле для гольфа лужайка с особо тщательно постриженной травой, окружающая каждую лунку.

9

«Спид» – англ. speed – просторечное название наркотического вещества из группы амфетаминов.

10

Сефарды – субэтническая группа евреев, сформировавшаяся первоначально на территории Пиренейского полуострова.

11

«Илинг» – старейшая киностудия Англии, расположенная в пригороде Лондона. В середине XX века переживала период упадка, пока не была выкуплена Би-би-си.

12

В Англии Джон Смит звучит столь же распространенным и даже несколько надуманным сочетанием, как Иван Петров в России.

13

Суперреализм, иначе называемый гиперреализмом, возник как художественное течение в США в середине XX века. Основан на принципах точного, фотографического отображения художником действительности.

14

Контесса – итал. contessa – графиня.

15

Эрик Клэптон, род. в 1945 г., – известнейший британский рок-музыкант, певец и композитор, еще не столь широко популярный в то время, когда происходит действие романа.

16

В русском переводе Священного Писания эта фраза выглядит иначе: «Удерживайтесь от всякого рода зла».

17

Фамилия Коппер на английском блатном жаргоне совпадает с презрительной кличкой для полицейского.

18

Торговцы антиквариатом до недавнего времени использовали в своем обиходе как меру стоимости давно вышедшую из употребления золотую гинею, которая стоила в свое время несколько больше фунта стерлингов.

19

Шериф Ноттингемский – один из главных злодеев в легендах о Робин Гуде.

20

«Вулворт» – обширная сеть недорогих универсальных магазинов, охватившая США, Европу, Азию и Австралию.

21

ИРА – Ирландская республиканская армия – политическая организация, борющаяся за независимость Северной Ирландии от Великобритании. Ее воинственное крыло часто и по сей день прибегает к террористическим актам.

22

Бестселлер К. Фоллетта «Игольное ушко» выпускался издательством АСТ. – Здесь и далее примечания переводчика.

23

«Хэнсард» – журнал с подробными отчетами о заседаниях английского парламента, публикующийся с 1909 г. Ныне доступен в Интернете с ежедневными обновлениями.

24

Традиционное название стран Карибского бассейна, принятое в Великобритании до сих пор.

25

Квадратная Миля – второе название Сити, делового квартала Лондона, занимающего приблизительно такую площадь.

26

В стремлении составить конкуренцию радио и телевидению ведущие британские газеты вынуждены были ежедневно выходить шестью или семью выпусками, каждый раз обновляя блок новостей и освежая первую полосу.

27

«Райли» – британская автомобильная фирма (1889–1969 гг.).

28

Тоттнэм-Корт-роуд (у нас зачастую принято название Тоттенхэм-Корт-роуд) – улица в центре Лондона, где по сей день расположены многочисленные магазины, торгующие всевозможной электроникой, компьютерами и запасными частями.

29

Еще одно иносказательное название полиции в преступном мире Лондона.

30

Лондонская газета «Сан» первой стала ежедневно публиковать снимки обнаженных девушек, отведя для этого третью полосу. Типичное издание английской желтой прессы для читателей с невысоким уровнем интеллекта.

31

Живот Дели – на английском жаргоне: желудочное вздутие, которым страдали многие из тех, кто жил в колониальной Индии.

32

Крепкая сливовая настойка, производимая во французском департаменте Дордонь.

33

Одна из самых привилегированных и дорогих частных средних школ в Англии.

34

Один из библейских пророков.

35

«Смеющийся мальчик» – популярный роман об освоении американского Дикого Запада.

36

Улица в лондонском Сити, на которой расположено главное здание Банка Англии.

37

Танец на столе или у шеста для развлечения посетителей некоторых питейных заведений и большинства ночных клубов. Получил распространение в Англии с середины 60-х годов.

38

Автомобиль этой марки двухместный и не предназначен для семейных мужчин.

39

Одна из моделей британской фирмы «Моррис», выпускавшаяся с 1971 по 1980 г.

40

Популярный английский сатирический и юмористический еженедельный журнал.

41

Достаточно редкое в наши дни валлийское женское имя.

42

Одна из моделей компании «Форд», производившаяся до 1985 г. преимущественно в ФРГ и Великобритании.

43

Популярное итальянское блюдо из пасты с мясной и овощной начинкой.

44

С переходом Великобритании в 1971 г. на десятичную систему шиллинги постепенно перестали быть общепринятой денежной единицей. Прежде стоимость монеты или купюры в десять шиллингов равнялась половине фунта стерлингов.

45

Во время описываемых событий купюры в 10 фунтов еще считались крупными и редко встречались у людей с низким уровнем доходов.

46

Журналисты американской газеты «Вашингтон пост» первыми напали на след «уотергейтского скандала». Именно их публикации привели к досрочной отставке президента США Ричарда Никсона в 1974 г.

47

Désolée (фр.) – одинокая, опечаленная, опустошенная, безутешная.

48

Элитный жилой район в центре Лондона, где прежде охотнее всего селились состоятельные представители богемы.

Content

Кен Фоллетт
Скандал с Модильяни
Бумажные деньги

Скандал с Модильяни

Предисловие автора

Часть первая Грунтовка холста

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Часть вторая Пейзаж

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Часть третья Фигуры на переднем плане

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Часть четвертая Лакировка

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Бумажные деньги

Предисловие автора

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Глава тридцать вторая

Глава тридцать третья

Глава тридцать четвертая

Примечания