Энн Перри

Брат мой Каин

Anne Perry

CAIN HIS BROTHER

Copyright © 1995 by Anne Perry

© Кириченко А. И., перевод на русский язык, 2015

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Э», 2016

Глава 1

– Мистер Монк? – проговорила она, тяжело вздохнув. – Мистер Уильям Монк?

Повернувшись в кресле, мужчина поднялся из-за стола. Наверное, квартирная хозяйка пропустила эту даму через переднюю.

– Да, мэм? – произнес он с вопросительной интонацией.

Посетительница приблизилась еще на шаг, не обращая внимания на то, что ее широкие кринолины зацепились при этом за стол. Покрой ее костюма показался сыщику весьма добротным и довольно модным, хотя и не слишком броским, однако она, судя по всему, одевалась второпях, не слишком обращая внимание на мелочи. Лиф платья не совсем сочетался по тону с юбкой, а ленты капора она завязала скорее узлом, чем бантом. Выражение лица этой женщины с правильным носом и волевым ртом свидетельствовало о том, что она сильно нервничает.

Однако Монк успел привыкнуть к подобным вещам. Те, кому приходилось прибегать к услугам частного детектива, почти всегда делали это в силу слишком серьезных или затруднительных обстоятельств, не позволявших им действовать другими, более приемлемыми для них способами.

– Меня зовут Женевьева Стоунфилд, – проговорила женщина с легкой дрожью в голосе. – Миссис Энгус Стоунфилд, – тут же поправилась она. – Мне необходимо посоветоваться с вами насчет моего мужа.

В таком возрасте – а ей, по мнению Уильяма, было где-то от тридцати до тридцати пяти лет – ее должны были, скорее всего, волновать проблемы с недобросовестной прислугой или какая-нибудь мелкая кража, а может быть, сложности с возвращением долга. Женщина постарше могла разыскивать сбежавшего из дому ребенка или беспокоиться о неподходящей паре для своего отпрыска. Однако Женевьева Стоунфилд выглядела весьма привлекательно, и не только благодаря цвету лица, которое, казалось, излучало какое-то внутреннее тепло, и благородным манерам, но и открытому и доброму выражению глаз, сразу заставлявшему обратить на себя внимание. Монк понимал, что большинство мужчин найдут ее довольно интересной. Именно такой, кстати, клиентка показалась с первого взгляда и ему самому. Но он поспешно отмел это впечатление, сразу вспомнив, как дорого обошлись ему предыдущие ошибочные суждения.

– Да, миссис Стоунфилд, – ответил Уильям, выходя из-за стола и направляясь на середину комнаты, интерьер которой, по его замыслу – а если точнее, то благодаря настойчивым убеждениям Эстер Лэттерли, – помогал посетителям почувствовать себя раскованно. – Пожалуйста, садитесь. – Детектив указал на одно из больших кресел со стеганой обивкой, расставленных по краю красного с голубым турецкого ковра прямо напротив кресла, с которого он только что поднялся. Январь выдался суровым, и в камине весело трещал огонь, не только согревавший комнату, но и придававший ей еще более уютный вид. – Скажите, что вас беспокоит и чем я, по вашему мнению, могу вам помочь.

Стоило посетительнице присесть, как Монк устроился на стуле напротив, подождав лишь столько, сколько того требовали правила приличий.

Миссис Стоунфилд не стала даже поправлять юбки, свободно ниспадавшие на пол, так что из-под приподнявшегося наискось подола выглянула изящная лодыжка в высоком ботинке.

После того как она заставила себя сделать решительный шаг, ей больше не требовалось дополнительных приглашений. Слегка наклонившись вперед и устремив на сыщика тяжелый взгляд, Женевьева без лишних предисловий начала излагать суть дела:

– Мистер Монк, чтобы вы поняли причину моего беспокойства, мне необходимо рассказать вам кое-что о моем муже и его занятиях. Простите, что я злоупотребляю вашим временем, однако если вы этого не узнаете, мои слова покажутся вам лишенными смысла.

Уильям с усилием заставил себя сделать вид, что он внимательно слушает посетительницу. Подобные рассказы вызывали у него ощущение нудной скуки и казались абсолютно бесполезными, но он тем не менее на основе собственных ошибок давно пришел к выводу, что клиенту не следует мешать высказаться, пока он, наконец, не раскроет, чем вызван его визит. Ко всему прочему это позволяет людям сохранять определенное уважение к себе при обстоятельствах, когда им приходится обращаться за помощью в деле, носящем чисто личный характер, и к тому же доверяться человеку, который, по мнению большинства из них, занимает гораздо более низкое положение в обществе по сравнению с ними – хотя бы из-за того, что источником его существования является работа. Причины, побуждавшие клиентов прийти к сыщику, чаще всего оказывались весьма болезненного свойства, и они наверняка предпочли бы сохранять их в тайне.

Во времена службы Уильяма в полиции подобная деликатность не имела особого значения, но теперь, не обладая прежними полномочиями, он мог рассчитывать лишь на вознаграждение, размер которого зависел от того, сколь успешными окажутся его действия в глазах клиента.

Миссис Стоунфилд заговорила тихим голосом:

– Мы с мужем поженились четырнадцать лет назад, мистер Монк, через год после того, как я с ним познакомилась. Он всегда казался мне самым нежным и деликатным из всех мужчин, человеком, которого нелегко заставить изменить принципам. Никто ни разу не посмел усомниться в его порядочности – как в чисто человеческих отношениях, так и в делах. Он никогда не стремился к выгоде за счет других и не пытался нажиться на чужих несчастьях… – Женщина внезапно замолчала, догадавшись, возможно, по выражению лица детектива, что она слишком много говорит. Его лицо всегда выдавало эмоции, которые он испытывал в тот или иной момент, особенно нетерпение, гнев или презрение. И это иногда оказывало ему плохую услугу.

– Вы подозреваете, что он в чем-то изменил этим прекрасным принципам, миссис Стоунфилд? – спросил Уильям, постаравшись, чтобы его голос звучал как можно более озабоченно. Ему уже стало казаться, что миловидное лицо посетительницы скрывает весьма заурядные умственные способности.

– Нет, мистер Монк, – ответила она немного более резким тоном, однако взгляд женщины выдавал охвативший ее страх. – Я боюсь, что его уже нет в живых. И хочу, чтобы вы это выяснили и сообщили мне. – Несмотря на столь горестные слова, она по-прежнему не поднимала глаз. – Вы ничем не сможете помочь Энгусу, – проговорила она потом все тем же тихим голосом, – но поскольку он пропал и о нем нет никаких известий, он просто бросил нас, если смотреть на это с точки зрения закона. У меня пятеро детей, мистер Монк, а без Энгуса его дело быстро придет в упадок, и нам будет не на что жить.

Теперь случай сразу показался сыщику серьезным и не терпящим отлагательств. Он больше не считал посетительницу чрезмерно болтливой женщиной, переживающей из-за какого-то выдуманного ею самой преступления. Испуг, застывший у нее в глазах, был вызван, похоже, вполне оправданными причинами.

– Вы заявили в полицию о его исчезновении? – спросил Монк.

Женевьева заглянула ему в глаза.

– О да, я разговаривала с сержантом Ивэном. Он был очень добр со мной, но не смог ничем помочь, потому что у меня нет доказательств, что Энгус ушел не по своей воле. Кстати, к вам меня направил как раз сержант Ивэн.

– Понятно. – Джон Ивэн сохранил дружескую верность Монку, когда тому пришлось нелегко, и он бы не отказал этой женщине, если б действительно мог ей помочь. – Когда вы в последний раз видели вашего мужа или получали о нем какие-либо известия, миссис Стоунфилд? – спросил Уильям серьезным тоном.

На лице посетительницы промелькнула тень легкой улыбки. Возможно, она прореагировала так на изменившееся выражение лица собеседника.

– Три дня назад, мистер Монк, – тихо ответила женщина. – Я понимаю, это не слишком давно, и ему приходилось уезжать и раньше – иногда он не бывал дома по целой неделе. Но сейчас дело обстоит по-другому. Раньше он всегда говорил мне, куда едет, никогда не забывал позаботиться о нас и обязательно передавал указания для мистера Арбатнота – так зовут его делового партнера. До сих пор не было ни одного случая, чтобы муж не явился на назначенную встречу или не оставил доверенности и указаний, как мистеру Арбатноту поступать во время его отсутствия. – Она подалась вперед, похоже не замечая, как соблазнительно приподнялся подол ее юбки. – Он не собирался уезжать, мистер Монк, и он никого не предупредил!

Уильям испытывал немалое сочувствие к этой женщине, однако ради того, чтобы помочь ей наилучшим образом, ему следовало получить как можно больше сведений, которые она могла сообщить.

– В какое время вы видели его в последний раз? – поинтересовался он.

– За завтраком, где-то около восьми утра, – ответила Женевьева. – Восемнадцатого января.

А было уже двадцать первое…

– Он не говорил, куда собирается уходить, миссис Стоунфилд? – продолжил расспросы сыщик.

Женщина тяжело вздохнула, и он заметил, как она еще крепче сжала лежавшие на коленях руки в чистых белых перчатках.

– Да, мистер Монк. Из дома он отправился к себе в контору. Там он сказал мистеру Арбатноту, что собирается навестить брата.

– Он часто бывал у брата? – спросил детектив; впрочем, этот факт показался ему заурядным.

– Он имел привычку навещать его время от времени, – ответила Женевьева и устремила на собеседника пристальный взгляд, посмотрев на него с таким видом, как будто это было для нее настолько важным, что она просто не представляла, как у Монка могло сложиться какое-либо иное впечатление. – С тех пор, как я его знаю, – добавила она более тихим и немного хриплым голосом. – Понимаете, они с братом – близнецы.

– В том, что братья встречаются друг с другом, нет ничего необычного, миссис Стоунфилд. – Уильям сделал это замечание лишь потому, что не понял, почему лицо женщины неожиданно побледнело, а сама она как-то странно напряглась, сидя в неудобной позе на краю стула. – Вы, конечно, связались с братом вашего супруга, миссис Стоунфилд, и выяснили, навестил ли он его в тот день и когда и при каких обстоятельствах они расстались? – Этот вопрос он задал только для очистки совести, заранее зная ответ.

– Нет… – Женщина произнесла это слово совсем тихо, едва ли не шепотом.

– Что?

– Нет, – повторила посетительница с отчаянием в голосе, в упор посмотрев на сыщика широко раскрытыми серо-голубыми глазами. – Кейлеб, брат Энгуса, – полная его противоположность. Это грубый, жестокий, опасный тип, настоящий изгой даже среди подонков, живущих рядом с ним у реки в трущобах Лаймхауса. – Дыхание ее сделалось прерывистым. – Я не раз уговаривала Энгуса прекратить с ним встречаться, но он считал себя не вправе отказаться от брата, несмотря на все то, чем тот занимается. – По лицу дамы пробежала тень. – Наверное, всех близнецов связывает какое-то особое чувство… – Она слегка покачала головой, как будто пытаясь избавиться от преследовавшей ее боли. – Скажите, мистер Монк, вы узнаете, что случилось с моим мужем? Я… – Она прикусила губу, однако взгляд ее сохранял прежнюю решимость. – Сначала назовите мне ваши условия. Мои возможности далеко не безграничны.

– Я займусь расследованием, миссис Стоунфилд, – ответил Уильям, прежде чем успел соотнести вероятные расходы с собственным финансовым положением. – А потом, когда я сообщу вам о результатах, мы сможем соответствующим образом договориться. Для начала мне нужно получить от вас некоторые сведения.

– Конечно. Я понимаю. Извините, что я не принесла вам его портрет. Он никогда не позировал художникам. – Женевьева улыбнулась неожиданно нежной и одновременно исполненной горького отчаяния улыбкой. – По-моему, это занятие казалось ему напрасной тратой времени. – Глубоко вздохнув, она заставила себя успокоиться. – Он был высок… наверное, одного роста с вами. – Миссис Стоунфилд изо всех сил старалась сосредоточиться, как будто проникнувшись горестным осознанием того, что ей уже, возможно, не придется увидеть мужа снова и черты его внешности скоро изгладятся из ее памяти. – У него были темные волосы, цвет лица у него почти такой же, как у вас, только глаза не серые, а с очень красивым зеленоватым оттенком. Правильные черты лица, прямой нос и полные губы. С людьми мой муж обходился вежливо, держался без заносчивости, однако он не принадлежал к числу тех, с кем можно позволять себе вольности.

Монк заметил, что эта дама уже говорила о супруге в прошедшем времени. Комната, казалось, наполнилась преследовавшими ее страхом и тоской. Он обдумывал, стоит ли ему расспрашивать миссис Стоунфилд о делах супруга и о том, мог ли он завести себе другую женщину, однако вероятность услышать от нее достаточно точный ответ, который окажется полезным, вызывала у сыщика сомнение. Этим он только огорчит ее без надобности. Ему, судя по всему, следует искать конкретные доказательства, основываясь на собственных выводах.

Стоило Уильяму подняться на ноги, как Женевьева тут же встала следом. На лице у нее застыло выражение напряженной тревоги, и она высоко вздернула подбородок, словно приготовилась спорить с Монком, умолять его, если потребуется.

– Я займусь расследованием, миссис Стоунфилд, – пообещал частный детектив.

Она тут же успокоилась и даже попыталась улыбнуться, насколько это было возможно при ее теперешнем настроении.

– Благодарю вас…

– Вы не могли бы оставить мне ваш адрес? – попросил сыщик.

Женевьева немного покопалась в ридикюле, а потом протянула Монку затянутую в перчатку руку с двумя небольшими карточками.

– К сожалению, я не позаботилась о доверенности… – Лицо ее сделалось смущенным. – У вас найдется бумага?

Уильям подошел к столу, отпер его и достал чистый лист белой бумаги, перо, чернила и промокашку, после чего отодвинул стул, словно приглашая посетительницу вновь присесть. Пока миссис Стоунфилд писала, сыщик пробежал глазами обе карточки. Ее дом находился на северной оконечности Оксфорд-стрит, неподалеку от Марбл-Арч – респектабельного района, где издавна жили состоятельные люди среднего класса. Контора мистера Стоунфилда располагалась на южном берегу Темзы, на Ватерлоо-роуд, рядом с районом Лэмбет.

Написав доверенность, Женевьева поставила подпись, аккуратно промокнула чернила и протянула бумагу Монку, с тревогой глядя ему в лицо, пока тот ее читал.

– Прекрасно, благодарю вас. – Сыщик сложил доверенность и спрятал ее в конверт, чтобы она не испачкалась, когда ему придется носить ее в кармане.

Дама снова поднялась.

– Когда вы собираетесь начать? – спросила она.

– Немедленно, – ответил сыщик. – Время не терпит. Возможно, мистеру Стоунфилду угрожает опасность или он оказался в тяжелом положении и его еще можно спасти.

– Вы так считаете? – В глазах женщины промелькнул проблеск надежды, но потом действительность вновь заявила о себе новой болью. Она отвернулась, стараясь скрыть от собеседника собственные чувства, так чтобы им обоим не пришлось испытывать неловкость. – Спасибо, мистер Монк. Я понимаю, вы хотите меня успокоить. – Затем Женевьева направилась к двери, и детектив едва успел распахнуть ее перед ней. – Я буду ждать известий от вас.

Спустившись по лестнице, она вышла на улицу и зашагала в сторону ее северной оконечности, больше не оборачиваясь назад.

Закрыв дверь, Уильям вернулся в комнату. Подбросив в камин угля, он устроился в кресле и принялся обдумывать стоящую перед ним задачу и сведения, которыми он располагал.

Мужчины довольно часто уходят от жен с детьми. Монк мог представить бесконечное множество вариантов, даже не взяв в расчет то, что с мистером Стоунфилдом действительно случилось несчастье, не говоря уже о столь нелепом и трагическом предположении, как гибель от руки родного брата. Миссис Стоунфилд, кстати, явно хотелось верить в последнее. Про себя сыщик заметил, что такую развязку она восприняла бы наименее болезненно. Не отвергая до конца подобный вариант, Уильям тем не менее относил его к числу наименее возможных. По его мнению, мистер Стоунфилд просто счел семейные обязанности слишком обременительными и либо сбежал из дома, либо полюбил другую женщину, с которой решил связать дальнейшую жизнь. Следующей по степени вероятности Монк предположил возможность разорения – либо уже случившегося, либо ожидавшего Энгуса в ближайшем будущем. Пропавший мог увлекаться азартными играми, и, скажем, очередной проигрыш оказался для него слишком велик. Он также мог одолжить деньги у ростовщика и теперь оказался не в состоянии выплачивать увеличивающиеся с каждым днем проценты… Уильяму не раз приходилось иметь дело с жертвами подобной практики, и он ненавидел ростовщиков холодной и неослабевающей злобой.

Также у Стоунфилда мог появиться враг, которого ему следовало опасаться в силу каких-либо серьезных причин. Он мог сделаться жертвой шантажа в результате собственной оплошности или даже преступления. Возможно, ему приходится скрываться от наказания, угрожающего ему из-за незаконного присвоения чужого имущества, о котором пока ничего не известно, или из-за какого-либо другого преступления, а может быть, рокового стечения обстоятельств, заставивших его совершить насильственные действия, до сих пор остающиеся тайной.

Наконец, с Энгусом мог произойти несчастный случай, и он теперь лежит где-нибудь в больнице или в работном доме, будучи не в состоянии сообщить о себе близким.

Это представлялось Монку вполне вероятным, поскольку он сам получил однажды удар по голове, после которого у него начисто пропала память. От воспоминания о том, как два года назад он очнулся в работном доме, не имея ни малейшего представления, кто он такой и где находится, сыщика бросило в жаркий пот, тут же сменившийся ледяным ознобом. Его прошлое казалось ему тогда абсолютно неведомым; он даже не узнавал собственного лица, глядя в зеркало.

Мало-помалу ему удалось сложить воедино обрывки воспоминаний о сценах собственной юности и эпизодах путешествия из Нортумберленда на юг, в Лондон, которое он совершил приблизительно в возрасте девятнадцати или двадцати лет – примерно в то время, когда на престол взошла королева Виктория, хотя Монк и не помнил этого с абсолютной точностью. Коронацию он представлял только по картинам и чужим рассказам.

Даже этот вывод сыщик сделал лишь на основе собственных предположений, рассчитав, что теперь, в январе 1859 года, ему было немногим более сорока лет.

Конечно, нелепо предполагать, что Энгус Стоунфилд очутился в подобном положении. Такое случается чрезвычайно редко. Однако убивают людей, к счастью, тоже не так уж часто. Так что речь, скорее всего, идет о каких-либо печальных, но тем не менее обычных семейных обстоятельствах или разорении.

Уильям всегда испытывал неудовольствие, сообщая женщинам о подобных вещах. И на этот раз ему будет еще труднее, потому что он уже успел проникнуться определенным уважением к миссис Стоунфилд. В ее облике очаровательная женственность сочеталась с вызывающей смелостью, а в ее словах детектив не заметил даже намека на жалость к самой себе, несмотря на обрушившееся на нее горе и едва скрываемое отчаяние. Она обратилась к нему за помощью лишь как к профессионалу, абсолютно не рассчитывая на сострадание. И если Энгус Стоунфилд бросил ее ради другой жещины, Монк просто не мог его понять или разделить его вкус.

Продолжая обдумывать порученное ему дело, сыщик поднялся с кресла, подбросил в камин еще угля и закрыл его решеткой. Потом, надев пальто и шляпу, остановил двухколесный кеб и приказал кучеру ехать от Фитцрой-стрит, где он жил, к югу по Тоттенхэм-роуд, потом по Чаринг-Кросс-роуд, а дальше по Стрэнду, через мост Ватерлоо к конторе, адрес которой сообщила ему миссис Стоунфилд. Выбравшись из экипажа, Монк расплатился с кучером, отпустил его и, обернувшись, окинул взглядом ближайшее здание. Внешне дом выглядел вполне респектабельным, хотя и довольно скромным, что могло свидетельствовать либо о давнем достатке, хорошо известном и поэтому не нуждающемся в рекламе, либо о недавно заработанных деньгах, которыми здесь, однако, не собирались хвалиться по соображениям такта.

Распахнув парадную дверь, открытую для посетителей, Уильям прошел в помещение, где его приветствовал симпатичный молодой клерк в визитке со стоячим воротником и до блеска начищенных ботинках.

– Что вам угодно, сэр? – поинтересовался он, заключив по костюму посетителя, что перед ним стоит джентльмен. – Чем могу вам помочь?

Чувство гордости не позволило Монку представиться агентом частного сыска, что неминуемо поставило бы его на один уровень с полицейским. Он ведь и сам служил в полиции до той стычки с начальством, обернувшейся для него непоправимыми последствиями. Разница заключалась лишь в том, что теперь сыщик не обладал прежними полномочиями.

– Доброе утро, – ответил он. – Миссис Стоунфилд попросила меня помочь ей связаться с мужем, после того как они расстались в прошлый вторник утром. – На лице Монка на мгновение появилась едва заметная улыбка. – Надеюсь, ее опасения напрасны, однако она беспокоится, что с ним могло произойти несчастье. – С этими словами он извлек из кармана доверенность.

Быстро пробежав бумагу глазами, клерк вернул ее Уильяму. Тревога, которую он до сих пор старательно скрывал, теперь прямо-таки затопила его лицо, и выражение его взгляда сделалось почти умоляющим.

– Если б мы только могли вам помочь, сэр… Я искренне сожалею о том, что мы не знаем, где он. Без него мы не можем заниматься делами. Его присутствие здесь просто необходимо. – Голос клерка зазвучал громче, и тон его сделался серьезнее. – Требуется принять несколько решений, на которые мы с мистером Арбатнотом не имеем юридических полномочий, к тому же нам для этого не хватает профессиональных знаний. – Оглядевшись по сторонам и убедившись, что рядом нет никого из трех младших клерков, записывавших что-то в гроссбухах, молодой человек приблизился к Монку еще на шаг. – Мы просто ума не приложим, что нам делать дальше и как скрывать от партнеров, что у нас серьезные неприятности. Бизнес немыслим без конкуренции, сэр. Другие ни за что не упустят случая нажиться за счет нашей нерешительности. – Лицо служащего порозовело, и он прикусил губу. – Как вы думаете, его не могли похитить, сэр?

Такая возможность в голову сыщику не приходила.

– Это было бы самым крайним шагом, – ответил он, посмотрев молодому человеку в лицо, выражавшее лишь испуг и сочувствие. Если клерк знал что-нибудь еще, он обладал актерским талантом, способным составить конкуренцию самому Генри Ирвингу, и ему явно следовало подумать о сценической карьере.

– Тогда его наверняка подобрали больным где-то на улице, – предположил клерк обеспокоенным голосом, – и он сейчас лежит в какой-нибудь больнице и не может связаться с нами. Он бы никогда не расстался с нами таким образом, будь он в здравом рассудке. – Лицо клерка еще больше порозовело. – И с семьей, конечно, тоже! Об этом вообще не может быть речи. – Судя по выражению лица юноши, он считал, что ему следовало начать разговор именно с этих слов.

– У него есть конкуренты, которые могли бы рассчитывать на выигрыш, убрав его с дороги таким путем? – поинтересовался Монк, исподволь окинув взглядом аккуратную, хорошо обставленную контору с несколькими письменными столами и полками, на которых стояли ряды книг и гроссбухов. В узкие окна пробивался свет зимнего солнца. Детективу по-прежнему казалось, что разгадка исчезновения хозяина этой конторы скорее всего связана с какими-либо семейными обстоятельствами.

– О да, сэр, – ответил молодой служащий уверенным тоном, – мистер Стоунфилд – один из самых удачливых бизнесменов, сэр. Он обладает редким даром точно определять, что можно продать и по какой цене. Ему удавалось получить прибыль там, где другие наверняка бы разорились… что, кстати, не раз случалось! – В голосе клерка зазвучали гордые нотки, а потом он посмотрел на Монка с неожиданным беспокойством в глазах. – Но он всегда оставался абсолютно честен! – добавил юноша, устремив в сторону сыщика пристальный взгляд, словно желая убедиться, что тот понял его слова. – Насчет него никогда не возникало никаких дурных слухов! Нигде, ни в Сити, ни на бирже.

– На фондовой бирже? – уточнил Уильям.

– Нет, сэр, на зерновой.

Монку следовало выяснить это, прежде чем заводить такой разговор.

– Эти соперники мистера Стоунфилда, – поспешно проговорил он более твердым голосом, – кому именно он помешал в делах в последнее время или кто мог этого опасаться?

– Ну… – Клерк замялся, и лицо его сразу приняло горестный вид.

На какой-то момент в комнате стало совсем тихо – слышался только скрип перьев и шарканье ног.

– Мне бы не хотелось говорить о людях плохо… – начал, наконец, молодой человек.

– Если мистера Стоунфилда действительно могли похитить, вы окажете ему плохую услугу, если предпочтете хранить молчание, – бросил в ответ Монк.

Клерк густо покраснел.

– Да, я понимаю. Простите меня, сэр. В прошлом месяце из-за него понес немалые убытки мистер Марчмонт из «Марчмонт и Сквайерс», но у них достаточно крупная компания, и они сумеют поправить дела. – Юноша крепко задумался. – Мистеру Пибоди из «Гуденаф и Джонс» пришлось весьма нелегко, когда мы перехватили у них товар по очень хорошей цене около шести недель назад. Однако, насколько мне известно, единственный человек, который по-настоящему пострадал, – это бедный мистер Нивен. Мне горько об этом говорить, но ему пришлось оставить бизнес. Этот человек принял удар, как подобает джентльмену, но удар этот был для него очень тяжел, тем более что они с мистером Стоунфилдом – давние знакомые. Очень печально. – Клерк едва заметно покачал головой. – Но, несмотря на все, что я сейчас сказал, мне кажется просто невозможным, чтобы мистер Нивен желал мистеру Стоунфилду зла. Это на него не похоже. Он очень порядочный джентльмен, только не такой опытный, как мистер Стоунфилд. Наверное, мне не следовало ничего вам рассказывать. Это… Очень трудно узнать, как нужно поступать ради добродетели. – Служащий смотрел на Монка жалкими глазами, словно надеясь получить от него подсказку.

– Вы поступили вполне правильно, – поспешил успокоить клерка сыщик. – Не обладая какими-либо сведениями, мы не сможем ничего предположить, не говоря уже о том, чтобы избрать наилучший способ расследования. – Разговаривая с юношей, он продолжал изучать взглядом обстановку конторы, где каждая мелочь свидетельствовала о процветающем бизнесе. Несколько клерков трудились над гроссбухами и счетами, занимались с деловой корреспонденцией, адресованной в другие торговые дома, а возможно, и в зарубежные страны. Все сотрудники отличались опрятной одеждой, белые воротнички у них были туго накрахмалены, а волосы – тщательно причесаны. Сами они казались старательными и вполне удовлетворенными порученной им работой. Кроме того, Монк не заметил ни одного старого или побывавшего в ремонте предмета. В царящей в конторе атмосфере не чувствовалось отчаяния, и лишь взгляды, которыми исподволь обменивались сотрудники, говорили об охватившей их тревоге.

Детектив вновь сосредоточил внимание на собеседнике.

– Когда мистер Стоунфилд в последний раз появлялся в конторе? – уточнил он.

– Три дня назад, сэр. Утром в тот день, когда его в последний раз… – Клерк слегка прикусил губу. – Когда его в последний раз видели. – Он ослабил воротничок, крепко сжимавший ему шею. – Но вам придется спросить у мистера Арбатнота, что случилось потом, а его сейчас нет на месте. Я действительно больше ничего не могу вам сообщить. Это… понимаете, это касается дел компании, сэр. – Теперь служащий пытался оправдаться и явно испытывал неловкость, переминаясь с ноги на ногу.

Монк сомневался в том, что он сумеет получить какие-либо еще важные сведения, и, вполне удовлетворенный полученной информацией, собрался покинуть контору. Однако, прежде чем уйти, он записал адрес мистера Тайтуса Нивена, оказавшегося не у дел благодаря профессиональной хватке Энгуса Стоунфилда.

Выйдя из офиса, сыщик быстрым шагом направился назад по Ватерлоо-роуд навстречу пронзительному ветру.

Вероятность того, что причину исчезновения Энгуса следовало искать среди обстоятельств его личной жизни, по-прежнему оставалась очень большой, и поэтому Уильяму следовало познакомиться с нею как можно более подробно. Однако он не имел возможности посетить соседей пропавшего и тем более расспрашивать их о привычках Стоунфилда, о том, когда он уходил из дома и возвращался обратно. Это вряд ли пойдет на пользу клиенту. Монку меньше всего хотелось, чтобы среди соседей поползли слухи об исчезновении мужа миссис Стоунфилд и о том, что она наняла человека для его розысков.

И все же вероятность того, что в данном случае не было совершено преступления и за всем этим не скрывалось никакой проблемы, представлялась Монку весьма ограниченной. Однако он мог попытаться выяснить, что произошло на самом деле, лишь разузнав, о чем говорит между собой прислуга из ближайших домов. Слугам иногда известно гораздо больше, чем кажется их хозяевам или хозяйкам, которые зачастую относятся к ним как к любимым предметам мебели, без которых человек не сможет жить, но которые не требуют соблюдения тайны в их присутствии.

Детектив понемногу приближался к реке. Бледное зимнее небо отражалось в слабо поблескивающей воде, от которой поднимался туман, сглаживающий острые края крыш и наполненный запахом городских нечистот, уносимых отливом в море. Вверх и вниз по течению двигались темные баржи и паромы. Сезон прогулочных пароходиков давно закончился.

Монк сожалел, что сейчас рядом с ним нет Джона Ивэна, с которым он служил, вновь вернувшись в полицию после несчастного случая, до тех пор пока окончательно и бесповоротно не поссорился со своим начальником Ранкорном. Уильям не смог тогда удержаться от скандала с ним, после чего Ранкорн его уволил. А Ивэн с его необычной привлекательностью и благородными манерами как никто другой умел располагать людей к себе, так что они начинали говорить без утайки и делились с ним самыми сокровенными мыслями.

Но Джон по-прежнему оставался полицейским, поэтому Монк не мог обратиться к нему за помощью, за исключением тех случаев, когда они оба занимались расследованием одного и того же дела – если б Ивэн с немалым риском для себя согласился поделиться с ним сведениями. Ранкорн ни за что бы не простил подобного проступка, посчитав его актом измены, как ему лично, так и служебному долгу.

Уильям нередко ловил себя на мысли, что после того, как он заработает достаточно денег, чтобы позволить себе нанять помощника, ему хотелось бы видеть на этом месте именно Ивэна. Однако это пока оставалось лишь мечтой, и, возможно, довольно глупой. Сейчас сыщику не всегда удавалось содержать даже себя самого. Ему не раз приходилось в течение нескольких недель жить на средства покровительствующей ему дамы, испытывая к ней искреннюю благодарность. Леди Калландра Дэвьет помогала ему сводить концы с концами. Взамен она просила лишь посвящать ее в те дела, которые могли представлять для нее определенный интерес… и такие дела, кстати, попадались ему весьма часто. Эта женщина отличалась немалым умом и любознательностью, а также решительностью в суждениях и всеобъемлющим, хотя и довольно терпимым интересом к человеческой личности в различных ее проявлениях. Раньше Монк занимался расследованием исключительно по ее требованию, если ей казалось, что кто-то совершил несправедливый поступок или мог от него пострадать.

Для начала детектив решил нанять кеб и отправиться домой к миссис Стоунфилд, как он ей и обещал. Это позволило бы ему получить более точное представление о положении ее семьи как в материальном, так и в личном плане, а заодно, если он окажется в достаточной степени проницательным, и о ее истинных отношениях с мужем, о которых она упомянула в разговоре с ним.

Дом Женевьевы находился на Джордж-стрит, на углу Сеймур-плейс, немного восточнее Эджвер-роуд. Монку потребовался почти целый час, чтобы добраться туда с Фитцрой-стрит в Блумсбери, проехав под проливным дождем по забитым экипажами Юстон-роуд и Мэрилебон-роуд. Наконец он выбрался из кеба и расплатился с кучером. Стрелки часов приближались к четырем, и в сгущающихся сумерках на улицах уже показались фонарщики.

Подняв воротник пальто, Монк перешел через тротуар и постучал в парадную дверь. К этому часу все посетители уже наверняка ушли, если хозяйка вообще принимала посетителей.

Почувствовав легкий озноб, сыщик оглянулся назад. Улица показалась ему тихой и весьма респектабельной. Из похожих друг на друга окон, расположенных ровными рядами, открывался вид на небольшие палисадники. Внутренние дворики были чисто выметены. За запертыми задними воротами, вероятно, находились ведущие в хранилища для угля желоба, мусорные ящики и тщательно вымытые лестницы перед дверями буфетной и черного хода, которым пользовались торговцы и поставщики продуктов.

Являлось ли все это именно той обстановкой, в окружении которой хотелось жить Энгусу Стоунфилду? Или диктуемые ею определенные правила и однообразная скромность действовали на него угнетающе? Возможно, в глубине души он жаждал чего-то более живого, более радостного, бросавшего вызов разуму и пробуждавшего тревогу в сердце. Мог ли он ради этого пожертвовать спокойствием и теплом семейной жизни? Или он постепенно возненавидел знавших его соседей, тех, кто находился в зависимости от него, всю ту атмосферу, в которой ему предстояло прожить еще долгие годы, пока его не настигнет достойная, но в то же время скучная старость?

Монк понимал, что такое вполне могло произойти, и мысль об этом вызвала у него острый приступ тоски. Похоже, Стоунфилд, подобно многим другим мужчинам, бежал от настоящей любви и связанной с ней ответственности, променяв их на созданные им самим иллюзии, предавшись похоти и устремившись за призрачной свободой, которая в будущем неминуемо обернется одиночеством.

Ливень обрушился на детектива с новой силой как раз в тот момент, когда он, вновь обернувшись к распахнувшейся перед ним двери, встретился с вопросительным взглядом светловолосой горничной.

– Меня зовут Уильям Монк, и я хочу увидеться с миссис Стоунфилд, – представился он, положив визитную карточку на протянутый служанкой поднос. – Она, наверное, ждет меня.

– Да, сэр. Подождите, пожалуйста, в комнате для посетителей, я сейчас узнаю, сможет ли миссис Стоунфилд вас принять, – ответила горничная, отступив на шаг и пропустив гостя в дверь.

Сыщик прошел вслед за нею через опрятный холл, чтобы подождать хозяйку там, куда проводит его девушка. Сейчас ему представилась возможность оглядеться по сторонам и сделать некоторые выводы, касающиеся характера мистера Стоунфилда и окружавшей его обстановки. Впрочем, если хозяин дома испытывал какие-либо затруднения, это вряд ли можно было бы узнать по интерьеру комнат, предназначенных для приема гостей. Монк знал семьи, в которых обходились без отопления и питались едва ли не одним хлебом и жидкой овсяной кашей – и в то же время, приглашая в дом гостей, умели изобразить видимость процветания. Чтобы усилить произведенное впечатление, эти люди старательно разыгрывали роль щедрых, подчас даже расточительных хозяев. Иногда подобные смешные потуги вызывали у Уильяма презрение, а порой он испытывал какое-то странное болезненное сожаление к людям, считавшим это необходимым и убежденным, что лишь таким путем можно поднять собственный авторитет в глазах знакомых.

Стоя посреди небольшой аккуратной комнаты, куда провела его служанка, Монк окинул ее неторопливым взглядом. Обстановка помещения сразу наводила стороннего наблюдателя на мысль об удобстве и хорошем вкусе. Комната казалась немного тесной из-за обилия мебели, которая, впрочем, выглядела довольно модной, а камин, несмотря на холодную погоду, оставался незатопленным.

Мебель показалась сыщику массивной, с добротной и, как он успел заметить, не слишком изношенной обивкой. Пристально присмотревшись к салфеткам на спинках стульев, он не заметил среди них ни одной несвежей, мятой или выцветшей. На стеклах газовых рожков, укрепленных на стенах, не виднелось ни единого пятнышка, а складки гардин не выглядели выгоревшими от солнца. Лежащий на полу турецкий ковер красного и кремового цветов казался лишь немного вытертым там, где по нему чаще ходили, направляясь от двери к камину. На обоях Монк не заметил темных пятен, оставшихся на месте снятых картин, а на красивых фарфоровых и стеклянных безделушках – ни одного отколотого кусочка или тонкой, как волос, трещины, свидетельствовавшей о том, что эту вещь кто-то аккуратно склеил. Каждый предмет обстановки выглядел добротно и говорил в пользу хорошего вкуса хозяев. Это заставило детектива укрепиться во впечатлении, которое произвела на него Женевьева Стоунфилд во время их первой встречи.

Он уже собрался изучать названия стоящих в дубовом шкафу книг, когда в комнате вновь появилась горничная, предложившая ему пройти в гостиную.

Монк приготовился исподволь оценить обстановку и этой комнаты тоже, но стоило ему переступить порог, как все его внимание разом устремилось на саму Женевьеву Стоунфилд. Она надела пепельно-голубое платье с нашитыми на юбку полосками из темного бархата. Возможно, этот наряд украсил бы любую женщину с таким же теплым оттенком кожи и роскошными волосами, однако детектив все равно почувствовал себя безмерно польщенным. Ее нельзя было назвать красавицей в классическом смысле слова, и она не отличалась бледностью и похожей на детскую худобой, вызывавшими восхищение у многих людей. Нет, Женевьева казалась более земной, реальной женщиной, которая при других обстоятельствах могла бы весело смеяться, предаваться мечтам и даже страсти. Судя по всему, она принадлежала к числу жен, душой и телом принадлежащих мужу, каким бы он ни был. Монк просто не понимал, что представлял собой Энгус Стоунфилд, если ему удалось сначала завоевать любовь этой дамы, а потом оставить ее по собственной воле. У сыщика стало складываться впечатление о нем либо как о трусе, либо как о человеке, пожелавшем уйти от реальностей жизни.

Гостиная и ее обстановка теперь отошли для Уильяма на задний план.

– Мистер Монк, – проговорила миссис Стоунфилд с нетерпением в голосе, – прошу вас, садитесь. Спасибо, Дженет. – Она чуть приподняла руку, позволив горничной удалиться. – Если придет кто-нибудь еще, меня нет дома.

– Да, мадам. – Услышав распоряжение хозяйки, Дженет вышла, закрыв за собой дверь.

Оставшись наедине с Уильямом, Женевьева сразу обернулась к нему. Однако она тут же поняла, что он не мог что-либо выяснить за столь короткое время, и попыталась скрыть разочарование и собственную глупость, пробудившую в ней столь нелепую надежду.

Сыщику хотелось заявить, что его первоначальные подозрения кажутся ему все менее обоснованными, но в этом случае ему пришлось бы объяснить, что именно он подозревал, а сейчас он не чувствовал себя готовым к этому.

– Я побывал в конторе мистера Стоунфилда, – начал Монк. – Заглянул туда ненадолго, однако не заметил там ничего необычного. Я зайду туда еще раз, чтобы встретиться с мистером Арбатнотом и выяснить, какие новые сведения он может сообщить.

– Сомневаюсь, что вы узнаете что-нибудь еще, – печально заметила хозяйка дома. – Бедный мистер Арбатнот недоумевает не меньше меня. Он, конечно, не знает того, что известно мне о Кейлебе. – Линии ее рта сделались жесткими, и она, повернув голову вполоборота, устремила взгляд в едва теплившийся в камине огонь. – Я предпочитаю не распространяться об этом, за исключением тех случаев, когда у меня не остается другого выбора. Никто не любит афишировать трагедии собственной семьи. Бедный Энгус старался хранить тайну, насколько это возможно, и, по-моему, его друзьям или партнерам по бизнесу вряд ли что-нибудь известно. – Миссис Стоунфилд чуть приподняла плечо, выражая этим жестом охватившее ее отчаяние. – Ведь это так неудобно, когда близкие родственники оказываются… преступниками.

Женщина вновь посмотрела на гостя с таким видом, словно испытывала облегчение, рассказывая ему правду. Возможно, она обратила внимание на промелькнувшую в глазах сыщика тень недоверия.

– Я не упрекаю вас, мистер Монк, за то, что вам кажется маловероятным, что двое братьев могут оказаться столь разными людьми. Я сама поверила этому с трудом. Раньше я опасалась, что Энгус видит брата таким из-за какой-то непонятной ревности или придуманного им самим порока, но стоит вам познакомиться с ним поближе, как вы убедитесь, что я вовсе не пытаюсь очернить Кейлеба, и Энгус, если можно так выразиться, был еще слишком мягок в суждениях.

Не сомневаясь в искренности ее слов, Уильям все же не спешил с выводами насчет того, что на самом деле мог представлять собой Кейлеб Стоунфилд… Возможно, он был просто обычным распутником или азартным игроком, человеком, которого Энгусу Стоунфилду не хотелось видеть в своем очаровательном уютном доме, тем более оставлять в обществе жены. Если Кейлеб увлекался женщинами, он бы ни за что не удержался от того, чтобы не попытаться разбудить в ней огонь, едва тлевший под прикрытием внешнего приличия. Чувственный рот, смелый и независимый взгляд, гордая осанка Женевьевы, с которой она держала голову, вызывали подобное искушение и у самого Монка.

– Почему вы считаете, что ваш деверь мог причинить зло вашему супругу, миссис Стоунфилд? – громким голосом спросил детектив. – Если они в течение столь долгих лет поддерживали отношения и ваш муж все это время хорошо относился к брату, зачем ему понадобилось прибегать к насилию по отношению к нему? Что могло измениться?

– Ничего, насколько мне известно, – печально ответила дама, вновь устремив взгляд на огонь. В ее голосе не чувствовалось сомнения и не звучало даже намека на попытку сдержать эмоции.

– Может, ваш муж ему чем-либо угрожал, в материальном или профессиональном плане? – продолжал задавать вопросы Монк. – Не кажется ли вам вероятным, что он мог узнать о каком-нибудь проступке или даже преступлении, в котором замешан Кейлеб? И если да, мог ли он сообщить об этом властям?

Миссис Стоунфилд поспешно обернулась, и в глазах у нее появился неожиданный блеск.

– Не знаю, мистер Монк. Наверное, мои суждения кажутся вам весьма неопределенными, а саму меня вы упрекаете в жестоком отношении к человеку, с которым я даже не знакома… Конечно, ваше предположение может оказаться вполне справедливым. Кейлеб ведет такую жизнь, что он запросто мог участвовать сразу в нескольких преступлениях. Как раз это и заставляет меня переживать.

Услышав из ее уст что-нибудь другое, детектив догадался бы, что она лжет. Заглянув собеседнице в глаза, он убедился, что она осознала смысл его слов, и заметил промелькнувшее в них сомнение.

– Что вы имеете в виду? – спросил Уильям с необычной для него мягкостью.

– К сожалению, я не могу выразить это более определенно, – ответила дама с легкой, чуть униженной улыбкой, а потом вновь взглянула на сыщика, и выражение ее лица поразило его неожиданной сосредоточенностью. – Мой муж не принадлежал к числу робких людей, ни в моральном, ни в физическом смысле слова, мистер Монк, однако он жил в постоянном страхе перед собственным братом. Он жалел его и в течение долгих лет пытался навести мост через разделявшую их пропасть – лишь потому, что очень его боялся.

Уильям подождал, пока женщина заговорит снова.

Она посмотрела на него отсутствующим взглядом, поглощенная собственными мыслями, и продолжила рассказывать:

– Я видела, как у него изменялось лицо, стоило ему заговорить о Кейлебе; у него темнели глаза, а возле рта появлялись морщины, словно от боли. – Женевьева набрала полные легкие воздуха, и сыщик обратил внимание на охватившую ее едва заметную дрожь, как будто она с трудом справлялась с сильным внутренним потрясением. – Я не преувеличиваю, мистер Монк. Поверьте, Кейлеб – жестокий и опасный человек. Больше всего на свете я боюсь, что собственная ненависть в конце концов свела его с ума и он убил Энгуса. Конечно, я надеюсь, что он жив… и в то же время мне страшно от мысли, что сейчас уже слишком поздно что-нибудь делать. Сердце говорит мне одно, а разум подсказывает другое. – Она заглянула Уильяму в лицо, широко раскрыв глаза. – Мне необходимо это знать. Прошу вас, сделайте все, что в ваших силах, пока у меня есть средства, чтобы вас отблагодарить. Ради моих детей и меня самой, мне обязательно нужно узнать, что случилось с Энгусом.

Внезапно миссис Стоунфилд замолчала. Эта женщина не собиралась повторять собственные слова или напрашиваться на сожаление; она требовала от детектива лишь выполнения той работы, за которую была готова платить деньги. Она стояла, выпрямившись, посреди комнаты, обстановку которой Монк так и не успел рассмотреть, обратив внимание лишь на ее элегантность. Теперь же он не замечал даже оседавшей в камине сажи.

Уильям не испытывал колебаний, готовый взяться за порученное ему задание не только ради самой Женевьевы, но и ради человека, чьей женой она была, и ради ее семьи, в доме которой он сейчас находился.

– Я сделаю все, что смогу, миссис Стоунфилд, даю вам слово, – заверил ее Монк. – Вы позволите мне побеседовать с прислугой, с теми, кто, возможно, видел какие-нибудь письма или посетителей?

Лицо женщины сделалось недоуменным, а в глазах у нее на мгновение появилось разочарованное выражение.

– В этом есть какая-то польза? – спросила она.

– Возможно, никакой, – согласился детектив, – но не убедившись в том, что ответы на вопросы, которые обычно всегда задают в таких случаях, выглядят неправдоподобно, я не смогу обратиться за помощью в водную полицию, чтобы она осмотрела порт или район, где, по вашим словам, проживает Кейлеб. Если он на самом деле убил собственного брата, это будет не так легко доказать.

– Ах… – Из груди миссис Стоунфилд вырвался короткий нервный вздох. – Конечно. – Лицо ее сделалось совсем бледным. – Я об этом не подумала. Извините, мистер Монк. Я больше не буду вмешиваться. Кого вы хотите увидеть первым?

* * *

Весь остаток дня до вечера сыщик расспрашивал домашнюю прислугу, начиная с повара с дворецким и кончая помощницей горничной с мальчишкой-посыльным, от которых ему не удалось узнать ничего, что могло противоречить сложившемуся у него первоначальному впечатлению об Энгусе Стоунфилде как об усердном и процветающем бизнесмене с самыми что ни на есть обыкновенными привычками, преданном муже и отце пятерых детей в возрасте от трех до тринадцати лет.

Дворецкий слышал о брате хозяина по имени Кейлеб, ни никогда не видел его. Он знал, что мистер Стоунфилд регулярно ездил в Ист-Энд для встречи с ним. Накануне этих поездок хозяин казался встревоженным и несчастным, а вернувшись домой, выглядел печальным. Почти всякий раз он возвращался оттуда избитым и в изорванной одежде, которую иногда уже нельзя было починить. Но Энгус запрещал вызывать к нему врача, заявляя, что об этом никто не должен знать и что миссис Стоунфилд позаботится о нем сама. Из всех полученных Монком сведений ни одно не могло пролить свет на то, где сейчас находился Стоунфилд и что с ним случилось. Его личные вещи и несколько писем, найденных в верхнем ящике секретера, свидетельствовали об аккуратности и привычке к порядку. Именно такую картину Уильям и ожидал увидеть.

– Вы что-нибудь выяснили? – поинтересовалась Женевьева, когда сыщик вновь появился в гостиной, прежде чем уйти.

Ему не хотелось огорчать женщину, но лицо ее и так казалось лишенным всякой надежды.

– Нет, – честно признался он. – Просто я не мог не проверить этот путь.

Миссис Стоунфилд опустила взгляд на собственные руки, крепко сцепленные перед собой, – единственный знак, выдававший обуревавшие ее душу чувства.

– Сегодня я получила письмо от опекуна Энгуса, милорда Рэйвенсбрука; он предлагает помогать нам до тех пор, пока мы не сможем… до тех пор. Может, вы узнаете, не согласится ли он… оказать вам помощь? Я имею в виду, не сообщит ли он вам что-нибудь полезное. – Она посмотрела Монку в лицо. – Я записала для вас его адрес. Он наверняка примет вас, когда бы вы к нему ни пришли.

– Вы решили согласиться с его предложением? – поспешно поинтересовался сыщик и, заметив пробежавшую по лицу собеседницы тень, стоило ему задать этот вопрос, понял, что допустил бестактность. Она обещала заплатить, и теперь Монк задумался, не показалось ли ей, что, спрашивая у нее о таких вещах, он беспокоится лишь о собственных деньгах.

– Нет, – ответила миссис Стоунфилд, прежде чем Уильям успел извиниться и как-нибудь оправдаться за собственную невежливость. – Я бы предпочла… – она на некоторое время замялась, – …не чувствовать себя в долгу перед ним, если этого можно избежать. Но он, безусловно, порядочный человек! – торопливо добавила Женевьева. – Он воспитывал Энгуса и Кейлеба, после того как их родители умерли. Он приходится им дальним родственником и вполне мог бы этого не делать, однако он растил их как собственных детей. Его первая жена умерла совсем молодой, и сейчас он женат во второй раз. Я не сомневаюсь, он окажет вам любую посильную помощь.

– Спасибо, – согласился Уильям, мысленно благодаря ее за то, что она, по всей видимости, не слишком обиделась на его неуместный вопрос. – Как только что-нибудь узнаю, я сразу поставлю вас в известность, даю вам слово.

– Я вам очень признательна, – тихо проговорила Женевьева, похоже собираясь добавить что-то еще, но в последний момент все-таки передумав. Сыщик поинтересовался про себя, не захотелось ли ей поделиться с ним тем, как глубоко переживает она за мужа и как ей не терпится поскорее узнать ответ. – Всего доброго, мистер Монк.

* * *

Наносить визит лорду и леди Рэйвенсбрук в такой час было не слишком вежливо, однако мольба миссис Стоунфилд настолько глубоко запала детективу в душу, что ему сейчас ничего не стоило побеспокоить хозяев за ужином и, если понадобится, разлучить их с гостями, объяснив без обиняков, зачем он пришел.

В таком настроении Монк выбрался из кеба рядом с домом Рэйвенсбрука, добрался, обходя лужи, до арки с фонарем и поднялся по мраморной лестнице, приготовившись выдержать любую битву, какая бы его ни ожидала. Однако опасения его оказались напрасными. Открывший дверь ливрейный лакей взял у сыщика визитную карточку вместе с написанной Женевьевой доверенностью и проводил его в холл, прежде чем удалиться, чтобы сообщить о посетителе хозяевам.

Дом лорда Майло Рэйвенсбрука, бывшего опекуна Энгуса и Кейлеба, производил восхитительное впечатление. Уильям предположил, что его построили во времена королевы Анны[1], когда архитектура отличалась большей элегантностью в сравнении с нынешней. Здесь начисто отсутствовали излишества. Простая отделка создавала впечатление обширного пространства и безупречно рассчитанной пропорциональности. Три стены из четырех украшали портреты предков лорда Рэйвенсбрука, свидетельствующие либо об их редкостной красоте, либо о чрезмерной угодливости художников.

Монк обратил внимание на лестницу из серого мрамора, точно такого же, как и ведущие к парадной двери ступеньки. Поднимаясь наверх, лестница изгибалась в сторону правой стены и заканчивалась площадкой с балюстрадой, выполненной из того же камня. С потолка свешивался шандал, в котором горело не менее сотни свечей, а стоящие в вазах из дельфтского фаянса выращенные в теплице гиацинты наполняли воздух нежным ароматом.

Сыщику пришло в голову, что Энгус Стоунфилд, начав заниматься коммерцией, возможно, получал неплохую поддержку, как в материальном плане, так и в плане знакомства с нужными людьми. И вот теперь какая-то необычная, если не сказать суровая, гордость Женевьевы заставляла ее отказываться от помощи, что ей следовало сделать если не ради себя самой, то хотя бы ради собственных детей. Или, может быть, несмотря на все ее слова, она действительно верила, что Энгус все-таки вернется?

Лакей вскоре появился вновь. Чуть приподняв бровь, что свидетельствовало о легком изумлении, он проводил детектива в библиотеку, где его ждал лорд Рэйвенсбрук, которому, по всей видимости, пришлось прервать ужин, чтобы принять неожиданного посетителя.

Приведя туда сыщика, слуга удалился, закрыв за собой дверь.

– Приношу мои извинения, милорд, за то, что явился к вам в столь неподходящее время, – поспешно проговорил Монк.

Хозяин дома жестом избавил его от необходимости продолжать. Он был высок ростом, наверное, на дюйм или целых два выше Уильяма, и поразительно красив – с худым узким лицом, но в то же время с выразительными темными глазами, прямым носом и точеным ртом. Наряду с впечатляющей внешностью этот человек отличался живым умом, морщины по обеим сторонам его рта свидетельствовали о хорошо развитом чувстве юмора, а складка между бровей – о твердости характера. В целом он производил впечатление гордого человека, обладавшего каким-то необычным обаянием и, как показалось Монку, немалыми способностями руководителя.

Однако в настоящий момент лорд явно не стремился произвести на собеседника впечатление.

– Насколько я понял из письма миссис Стоунфилд, она обратилась к вам за помощью в надежде разузнать, что случилось. – Майло произнес эти слова тоном утверждения, а не вопроса. – Честно говоря, я сам ломаю голову над тем, что с ним произошло, и с удовольствием приму от вас любую помощь.

– Благодарю вас, милорд, – с признательностью ответил сыщик. – Я заходил к нему в контору, и там, похоже, никто ничего не знает. Правда, мне не удалось побеседовать с мистером Арбатнотом, который, как мне сказали, исполняет обязанности старшего и поэтому может разговаривать более откровенно. Однако если там даже и имеют место какие-либо материальные затруднения, я их определенно не заметил.

Черные брови Рэйвенсбрука немного приподнялись.

– Материальные затруднения? Да, вы, наверное, могли это предположить. Такое может показаться вероятным для человека, который не знаком с Энгусом. Однако… – Чуть обернувшись, он жестом предложил Монку сесть, а потом приблизился к полке над камином, по обеим сторонам которой возвышались два георгианских серебряных подсвечника необычной формы, а чуть левее от центра стояла ваза из ирландского хрусталя со сделанной из золота веткой зимнего жасмина. – Как вам, наверное, рассказала миссис Стоунфилд, – продолжал Майло, – я знаю Энгуса с детства. Ему было пять лет, когда его родители умерли. Он всегда отличался честолюбием и благоразумием, а также обладал способностью превращать мечты в действительность. Он не принадлежал к числу искателей коротких и легких путей. И он не из тех, кто любит азарт.

Он вновь обернулся к Уильяму, и взгляд его темных глаз показался тому абсолютно бесстрастным.

– Энгус по своей натуре ненавидел любой риск и отличался крайней честностью даже в самых незначительных мелочах. Я точно знаю, что его дело процветает. Конечно, если вам хочется получить полное удовлетворние в этом плане, никто не помешает вам проверить счета, но вы лишь потратите понапрасну время, если речь идет о поисках его самого.

Голос лорда Рэйвенсбрука дрожал от нервного напряжения, однако лицо его сохраняло непроницаемое выражение.

– Мистер Монк, необходимо, чтобы вы как можно скорее узнали правду, какой бы она ни оказалась. Дела требуют его присутствия, он должен принимать решения. – Хозяин дома тяжело вздохнул, и позади него загудел в трубе камина огонь. – Когда станет известно, что он пропал, а не просто уехал в какое-нибудь путешествие, его фирма потеряет доверие. Если с ним произошло что-то ужасное, в интересах семьи дело придется продать или назначить управляющего, прежде чем это сделается достоянием гласности и его престиж и репутация пошатнутся. Я уже предложил Женевьеве и детям мое покровительство, я готов взять их к себе в дом, так же как когда-то принял Энгуса, однако она пока не соглашается. Но наступит час – и это случится достаточно скоро, – когда она больше не сможет оставаться одна.

Сыщик быстро прикинул, в каких пределах ему следует проявлять искренность. Он пристально посмотрел на худое умное лицо Рэйвенсбрука и обратил внимание на обстановку библиотеки, свидетельствующую об утонченном вкусе хозяина. От него не ускользнула манера лорда растягивать слова и твердость его взгляда.

– После денежных затруднений наиболее вероятным предположением представляется связь с другой женщиной, – внятно проговорил детектив.

– Конечно, – согласился Майло, чуть опустив уголки губ. На лице у него появилось едва заметное выражение недовольства. – Вам следует иметь это в виду, но вы видели миссис Стоунфилд. Она не из тех женщин, с которой можно расстаться из-за скуки. Я скорее поверил бы во что-нибудь… извините… – У него дрогнул мускул на подбородке. – Более прозаичское. Но даже если это так, вам следует найти его, заставить одуматься и вернуться домой. Такой поворот событий оказался бы самым неприятным, но как бы то ни было, это ничего не меняет, кроме, может быть, того, как станет в дальнейшем относиться к нему жена. Однако она понимающая женщина и сможет найти выход из положения. И, конечно, сумеет сохранить тайну. О подобных делах не следует знать никому из посторонних.

– Но вам это кажется маловероятным, сэр?

Слова лорда не удивили Монка. Он бы посчитал их не совсем искренними, окажись на месте миссис Стоунфилд другая женщина. Однако сыщик не был знаком с нею достаточно близко, а теплота и мечтательность, которые он увидел в ее взгляде, вполне могли оказаться наигранными. В таком случае Энгус мог отправиться на поиски подлинного чувства.

Рэйвенсбрук стоял, переминаясь с ноги на ногу. Пламя в камине опало, подняв целый рой искр, и в библиотеке сразу сделалось теплее.

– Да. Позвольте мне говорить начистоту, мистер Монк, – ответил он задумчиво. – Сейчас эвфемизмы неуместны. Я опасаюсь, что с ним случилась серьезная неприятность. У него уже давно появилась привычка посещать самые злачные места Ист-Энда неподалеку от порта… Такие районы, как Айд, Лаймхаус и Блэкуолл. Если на него там напали и ограбили, он, возможно, лежит сейчас где-нибудь без сознания или с ним случилось нечто еще худшее… – Рэйвенсбрук заговорил тише. – Вам понадобится все ваше мастерство, чтобы отыскать его. – Он отступил на шаг от камина, но так и не предложил гостю присесть, да и сам не стал садиться.

– Миссис Стоунфилд говорит, что он навещает брата-близнеца Кейлеба, – продолжал Монк, – который, по ее словам, совершенно другой человек. Она ненавидит его и в то же время неимоверно ревнует к нему мужа. Она считает, Кейлеб мог убить ее супруга. – Детектив пристально вгляделся Майло в лицо и, увидев на нем выражение страха и глубокой скорби, счел их непритворными.

– Я с огромным сожалением вынужден признать, что это на самом деле так, мистер Монк, – подтвердил лорд. – У меня нет оснований полагать, что Энгуса влекут в район порта какие-либо другие причины. Я давно просил его прекратить эти поездки и предоставить брата его собственной судьбе. Надежда сделать его другим кажется мне несбыточной. Кейлеб ненавидит Энгуса за то, что тот многого добился, однако абсолютно не стремится ему подражать, желая лишь пользоваться плодами его трудов. За любовь и привязанность, которые испытывал к брату Энгус, он всегда платил черной неблагодарностью. – Набрав в легкие воздуха, Рэйвенсбрук медленно и тяжело вздохнул. – Однако существует какая-то причина, не позволяющая Энгусу с ним расстаться.

Разговор явно вызывал у опекуна близнецов болезненные ощущения, особенно если учесть, что оба брата выросли у него на глазах. Тем не менее он не пытался уклониться от темы или оправдаться, и за это Уильям испытывал к нему уважение. Лорд, по всей видимости, выработал железную самодисциплину, не позволявшую ему сейчас предаваться гневу или страдать от чувства несправедливости.

– Вы считаете, что миссис Стоунфилд права и Кейлеб мог убить Энгуса либо намеренно, либо случайно во время схватки? – спросил Уильям.

Рэйвенсбрук долго смотрел сыщику в глаза неподвижным взглядом.

– Да, – тихо ответил он. – Боюсь, это возможно. – Линии его рта сделались жесткими. – Конечно, я бы предпочел, чтобы это произошло случайно, но умышленное убийство тоже кажется мне вероятным. Простите, мистер Монк, мы поручили вам опасное дело, из-за которого можете пострадать и вы сами. Найти Кейлеба весьма непросто. – Губы у него искривились в отдаленном подобии горькой улыбки. – Так же, как и выяснить, что случилось на самом деле. В любом случае, если вам понадобится помощь, сразу обращайтесь ко мне.

Детектив собирался поблагодарить хозяина, когда раздался негромкий стук в дверь.

– Войдите! – сказал хозяин с нескрываемым удивлением.

Дверь распахнулась, и в библиотеку вошла женщина необыкновенной наружности. Будучи лишь немного выше среднего роста, она казалась довольно высокой благодаря стройной осанке. Но прежде всего внимание Монка привлекло ее лицо с приподнятыми широкими скулами, маленьким, выдающимся вперед орлиным носом и большим, красиво очерченным ртом. Ее нельзя было назвать красавицей в традиционном смысле слова, однако чем больше Уильям смотрел на нее, тем больше ему нравилась эта дама благодаря таким достоинствам, как уравновешенность и порядочность, которыми она, несомненно, отличалась. Женщина казалась столь же откровенной, как и Женевьева, но вместе с тем более властной. Такое лицо могло принадлежать лишь той, что рождена повелевать.

Рэйвенсбрук сделал легкий жест рукой.

– Дорогая, это мистер Монк. Женевьева попросила его помочь нам выяснить, что случилось с бедным Энгусом. – Судя по тому, как он прикоснулся к вошедшей, и по выражению лица, с каким он на нее смотрел, сыщик сразу догадался, кем приходится ему эта женщина.

– Здравствуйте, леди Рэйвенсбрук. – Уильям склонил голову в легком поклоне. Детектив не часто приветствовал кого-либо подобным образом, однако сейчас он поклонился совершенно непроизвольно, стоило ему заговорить с хозяйкой.

– Очень приятно, – ответила та, с интересом разглядывая гостя. – Да, нам пора что-нибудь делать. Я бы предпочла предположить что-либо иное, но мне ясно, что Кейлеб действительно может сыграть главную роль в этой истории. Извините, мистер Монк, мы попросили вас выполнить весьма неприятное поручение. Кейлеб – жестокий человек, и он не обрадуется, узнав, что им интересуется полиция или еще какие-нибудь представители властей. К тому же, как вам, вероятно, известно, в южной части Лаймхауса сейчас наблюдается серьезная вспышка брюшного тифа. Мы будем вам очень признательны, если вы согласитесь заняться этим делом.

Затем она обернулась к мужу:

– Послушай, Майло, по-моему, расходы мистера Монка следует возместить нам, а не Женевьеве. В ее положении это вряд ли возможно… На имущество будет наложен арест, и в ее распоряжении останутся только те деньги…

– Конечно. – Рэйвенсбрук жестом заставил супругу остановиться на полуслове. Разговор на подобную тему в присутствии человека, работающего на них по найму, выглядел в его глазах бестактным. Потом он вновь обратился к Монку: – Естественно, мы это сделаем. Если вы представите нам какие-либо счета, мы позаботимся о том, чтобы их оплатили. Какие еще услуги мы можем вам оказать?

– У вас не найдется портрета мистера Стоунфилда? – спросил детектив.

Леди Рэйвенсбрук задумчиво нахмурилась.

– Нет, – поспешно ответил ее муж. – К сожалению, нет. Детские портреты вам вряд ли пригодятся, Кейлеба мы не видели целых пятнадцать лет, если не больше, а Энгус так и не позаботился о собственном портрете. Позирование казалось ему напрасной тратой времени, и он всегда предпочитал, чтобы художники писали портреты Женевьевы или детей. Вообще-то, он собирался когда-нибудь заказать собственный портрет, но теперь, боюсь, ему уже не придется этого сделать… Простите меня, пожалуйста.

– Я могу набросать его для вас, – торопливо предложила леди Рэйвенсбрук, залившись краской смущения. – Конечно, у меня не получится художественный шедевр, но вы, по крайней мере, будете иметь представление о том, как он выглядит.

– Спасибо, – поспешил поблагодарить ее Уильям, не позволив хозяину дома возразить. – Этим вы окажете мне немалую услугу. Если придется выяснять, где он бывал, портрет неизмеримо облегчит мою задачу.

Приблизившись к стоявшему в противоположном конце комнаты бюро, женщина открыла его, достала карандаш и лист бумаги, а потом присела, занявшись рисунком. Спустя примерно пять минут, за которые мужчины не произнесли ни слова, она вновь подошла к ним и протянула листок Монку.

Окинув рисунок быстрым взглядом, сыщик затем посмотрел на него внимательнее, с нескрываемым удивлением и интересом. Вместо грубого наброска, сделанного неопытной рукой, который он ожидал получить, Уильям увидел четкое изображение человеческого лица, сделанное уверенными штрихами. Нос у этого человека был довольно длинным и прямым, брови широко разлетались, словно крылья, а узкие глаза, казалось, говорили о незаурядных умственных способностях. Массивная нижняя челюсть постепенно сужалась от ушей к острому подбородку, а очертания большого рта могли свидетельствовать как о веселом, так и о мрачном настроении. Неожиданно Энгус Стоунфилд превратился в глазах детектива в конкретного человека из плоти и крови, с собственными мечтами и страстями, в человека, о котором Монк пожалеет, узнав, что он был убит в приступе слепой ярости и что его тело было брошено в сточную канаву в порту или оставлено в одном из спускавшихся к реке закоулков.

– Спасибо, – тихо проговорил Уильям. – Завтра я снова займусь этим делом, с самого утра. Всего доброго, господа.

Глава 2

После бессонной ночи Монк с раннего утра решил возобновить поиски Энгуса Стоунфилда, хотя и убедился с горечью в душе, что Женевьева, как ему теперь представлялось, не ошиблась в ее опасениях и ему теперь остается найти лишь доказательства гибели ее мужа. Но какими бы ни были результаты его расследования, они вряд ли принесут ей радость. Если Энгус сбежал с деньгами или с другой женщиной, это известие лишит его жену не только будущего, но, в определенном смысле, и прошлого – лишит всего того, что казалось ей добром и во что она свято верила, считая это правдой.

Сыщик вышел из кеба на Ватерлоо-роуд.

Дождь прекратился, но день выдался холодным, и над городом низко нависали мрачные тучи. Пронизывающий восточный ветер приносил с реки запах соли, свидетельствующий о начинающемся приливе, смешанный с копотью и дымом из бесчисленных печных труб. Уступив дорогу проезжавшему экипажу, Монк перешел на тротуар.

Подняв повыше воротник пальто, он зашагал по направлению к конторе Энгуса Стоунфилда. Накануне вечером ему не удалось узнать от домашней прислуги пропавшего ничего стоящего. Никто из них не заметил каких-либо отклонений от обычного распорядка дня хозяина, поднимавшегося с постели в семь часов утра и завтракавшего вместе с женой, пока детей кормили в детской. Прочитав газету и ознакомившись с почтой, если ее доставляли в этот день, он уходил из дома с таким расчетом, чтобы успеть в контору к половине девятого. Собственного экипажа Энгус Стоунфилд не имел и ездил в наемном кебе.

В тот день, когда он исчез, его действия ничем не отличались от обычной схемы. Утренняя почта состояла из пары счетов по домашнему хозяйству, одного приглашения и написанного в вежливых выражениях письма от знакомого. В дом никто не приходил, за исключением обычных торговцев и знакомой Женевьевы, заглянувшей к ней во второй половине дня на чашку чая.

Монк пришел в контору Стоунфилда слишком рано, и ему пришлось около четверти часа ждать, пока он не увидел мистера Арбатнота, торопливо идущего по тротуару с северного конца улицы. В руках сотрудник Энгуса держал зонтик и внешне выглядел весьма печально. Он оказался человеком небольшого роста с поседевшими волосами и безупречно постриженными седыми усами.

Уильям представился.

– Ах! – встревоженно воскликнул Арбатнот. – Да. Я предполагал, что это обязательно должно случиться. – Достав из кармана пальто ключ, он вставил его в замок парадной двери и повернул с заметным усилием.

– Вы так считаете? – поинтересовался детектив с нескрываемым удивлением. – Вы предвидели такое событие?

Его новый знакомый широко распахнул дверь.

– Что ж, необходимо что-нибудь сделать, – печально произнес он. – Так больше не может продолжаться. Проходите, пожалуйста. Разрешите, я закрою эту чертову дверь.

– Ее нужно смазать, – заметил Монк, убедившись, что, говоря о неизбежности, Арбатнот имел в виду проводимое им расследование, а не исчезновение своего шефа.

– Да, да, – согласился служащий, – я давно прошу Дженкинса это сделать, но тот пропускает мои слова мимо ушей.

Он первым прошел в главный офис, где еще никого не было. Помещение казалось темным: лампы пока не зажигали, а пробивавшегося в окна слабого света явно не хватало для того, чтобы работать. Уильям проследовал за Арбатнотом через застекленные двери, ведущие в его собственный кабинет, обставленный с большим комфортом. Бормоча извинения, сотрудник конторы поднес спичку к заранее сложенному в камине топливу, а потом удовлетворенно вздохнул, увидев, как занялся огонь. Затем он зажег лампы, после чего снял, наконец, пальто и предложил раздеться Монку.

– Какие полезные для вас сведения вы рассчитываете от меня узнать? – поинтересовался Арбатнот, с горестным видом приподняв брови, так что те едва не соединились. – Я не имею ни малейшего представления о том, что произошло, иначе давно сообщил бы об этом властям и мы не оказались бы сейчас в столь ужасном положении.

Сыщик опустился в стоящее напротив довольно неудобное кресло с прямой спинкой.

– Вы, наверное, проверили счета, мистер Арбатнот, и пересчитали деньги, которые могли здесь храниться?

– Поверьте, мне было очень неприятно, – негромко ответил его собеседник напряженным голосом, – но я счел это своей обязанностью, хотя абсолютно не сомневался, что они окажутся в полном порядке.

– И ваша уверенность оказалась не напрасной? – требовательным тоном спросил Монк.

– Да, сэр, там все сошлось до последнего фартинга. Счета велись как полагается. – Арбатнот произнес эти слова без колебаний, и в его взгляде не чувствовалось неуверенности. Наверное, именно такая твердость заставила детектива заподозрить, что к его утверждению можно добавить что-то еще, сделать какую-нибудь оговорку.

– В котором часу мистер Стоунфилд появился в конторе в то утро? – спросил Уильям. – Может, вы расскажете мне обо всех событиях того дня, какие сумеете вспомнить, в том порядке, как они происходили?

– Да… конечно. – Чуть передернув плечами, словно от озноба, Арбатнот повернулся и, взяв стоящую рядом с камином кочергу, принялся мешать в топке. Стоя спиной к Монку, он продолжал: – Он пришел, как всегда, без четверти девять. К этому времени нам уж доставили первую утреннюю почту. Он взял ее к себе в кабинет, чтобы прочитать…

– Вам известно ее содержание? – перебил его Монк.

Закончив манипуляции с кочергой, партнер Стоунфилда поставил ее на место.

– Ордера, доставочные квитанции, извещения об отправке товара, предложение услуг в качестве клерка… – Арбатнот вздохнул. – Молодой человек, который его прислал, подает большие надежды, но если мистер Стоунфилд не вернется, я сомневаюсь, что мы сумеем оставить здесь старых работников, не говоря уже о том, чтобы нанимать новых.

– И это всё? Вы вполне уверены? – Детективу не хотелось говорить о возращении Стоунфилда и об увольнении сотрудников – в этом плане он не мог сказать ничего обнадеживающего.

– Да, – без колебаний заявил его собеседник. – Я спрашивал об этом у Бартона, и он вспомнил все до мелочей. Если хотите, можете поговорить с ним сами, но в почте не содержалось ничего, что каким-либо образом связано с уходом мистера Стоунфилда, я в этом нисколько не сомневаюсь.

– Посетители? – задал новый вопрос Монк, посмотрев в лицо Арбатноту.

Какой-то момент тот колебался, но потом, наконец, кивнул:

– Да.

Уильям не сводил с сидящего напротив мужчины пристального взгляда. Тот явно чувствовал себя словно не в своей тарелке, но сыщик не мог понять, испытывал ли он обычную неловкость, преследовало ли его ощущение вины или просто разговор о человеке, которого он любил и уважал и который вполне мог оказаться сейчас мертвым, вызывал у него глубокие переживания. Если Энгус погиб, контору наверняка придется продать или закрыть, и сам он останется без средств к существованию.

– Кто? – не раздумывая, спросил Монк.

Арбатнот опустил глаза, избегая смотреть на детектива.

– Мистер Тайтус Нивен, – ответил он. – Занимается тем же самым делом, что и мы. По крайней мере… занимался.

– А сейчас?

Служащий тяжело вздохнул.

– Боюсь, для него наступили нелегкие времена.

– Зачем он здесь появился? Из вчерашнего разговора с одним из ваших клерков я понял, что причиной постигшей его неудачи стала деловая хватка мистера Стоунфилда.

Арбатнот поспешно поднял глаза, его длинное лицо приняло укоризненное выражение.

– Если вам кажется, что мистер Стоунфилд разорил его по собственной злой воле, сэр, вы ошибаетесь, вы действительно глубоко заблуждаетесь! – принялся уверять он сыщика. – Он никогда к этому не стремился. Дело заключается лишь в том, что тот, кто собирается выжить, должен приложить для этого максимум стараний. И мистер Стоунфилд оказался более сметливым и аккуратным в расчетах. Точнее, он никогда не полагался на случай. – Арбатнот покачал головой. – Вы меня понимаете? Однако он очень тщательно изучал все возникающие тенденции и пользовался уважением среди бизнесменов. Люди доверяли ему в делах, в случаях, когда они не могли бы положиться на кого-либо другого. – Между бровей у него появилась складка, свидетельствующая об охватившем его беспокойстве, и он вперился в лицо Монка пристальным взглядом, желая убедиться, что до собеседника дошел истинный смысл его слов.

Станет ли, в случае возвращения Стоунфилда, его скрупулезная честность чем-то вроде охранной грамоты для того положения, которое занимал он в обществе, или своего рода защитой для репутации Нивена, если подумать о возможных причинах его появления здесь, не исключив тайный сговор в ущерб интересам третьего лица?

– Зачем мистер Нивен пришел сюда? – повторил детектив свой вопрос. – Как он был одет? И как себя вел? – Заметив, что Арбатнот вновь колеблется в нерешительности, он не смог сдержать нетерпения. – Если вам хочется, чтобы у меня появился шанс найти мистера Стоунфилда, вы должны говорить чистую правду!

Почувствовав жесткие нотки в его голосе, коллега Энгуса отбросил прежнюю уклончивость, словно маску, под которой скрывалось горькое сожаление и тревога.

– Он приходил узнать, не сможем ли мы найти для него какую-нибудь работу, сэр. Мистер Нивен знал, что мистер Стоунфилд поможет ему, если сумеет, но я опасаюсь, что нам было нечего ему предложить. Он получил от мистера Стоунфилда рекомендательное письмо с похвальными отзывами о его усердии и порядочности на случай, если оно ему где-то понадобится. – Арбатнот с усилием сглотнул.

– А как он себя вел? – продолжал настаивать Уильям.

– Он выглядел подавленным, – тихо проговорил его собеседник, – его как будто оставили последние силы. – Он снова поднял взгляд на Монка. – Однако держался как истинный джентльмен. Никак не выказывал жалости к самому себе или гнева на мистера Стоунфилда. Честно говоря, он совершил ошибку в расчетах, которую мистеру Стоунфилду удалось избежать, и при нынешней конъюнктуре это обошлось ему очень дорого. По-моему, он это понял и воспринял, как подобает мужчине.

Детективу хотелось верить словам Арбатнота, но он понимал, что ему все равно придется встретиться с Тайтусом Нивеном лично.

– Больше к вам никто не приходил? – сменил он тему.

Арбатнот сразу густо покраснел, словно этот вопрос задел его за живое. Некоторое время он собирался с мыслями, обдумывая ответ, и при этом судорожно сжимал руки перед собой и старательно избегал смотреть Монку в глаза.

– Нет, сэр. У нас побывала еще одна леди… ну, по крайней мере, особа женского пола. Я просто не знаю, как мне ее описать…

– Откровенно, – коротко бросил сыщик.

Арбатнот набрал в легкие воздуха, а потом тяжело выдохнул.

Монк ждал ответа.

Собеседник воспринял его слова слишком буквально, так, словно они не позволяли ему воздержаться от того, чтобы выразить его личное мнение о посетительнице.

– Примерно среднего роста, может быть, немного худощавая, но это, конечно, для кого как, – начал он описывать посетительницу. – С весьма неплохой фигурой, особенно если учесть, откуда она пришла…

– Откуда же она пришла? – перебил его Уильям.

Арбатнот бормотал что-то бессвязное, но затем добавил более разборчиво:

– Наверное, из Лаймхауса, судя по ее речи. – У него непроизвольно расширились ноздри и напряглись губы, словно в кабинете вдруг запахло чем-то отвратительным. Но если служащий не ошибся в своем предположении и та женщина действительно пришла из портовых трущоб Ист-Энда, тогда он вполне мог почувствовать такой запах. Для тех, кто жил в сырых переполненных комнатах, рядом с открытыми помойками и отравленной сточными водами реки, уберечься от него было просто невозможно.

– Она красивая, – печально проговорил Арбатнот. – Во всяком случае, природа наградила ее красотой, хотя она сама делает все, чтобы скрыть это с помощью румян и безвкусной одежды. И она показалась мне очень нескромной.

– Она проститутка? – спросил Монк напрямую.

Его собеседник поморщился.

– Не имею понятия. По ее разговору нельзя было прийти к такому заключению.

– О чем она говорила? Ради бога, не заставляйте меня вытягивать у вас ответы, словно зубы клещами! Кто она такая и зачем сюда пришла? Наверняка не для того, чтобы покупать или продавать зерновые фьючерсы!

– Конечно, нет! – Арбатнот покраснел, рассердившись. – Она пришла к мистеру Стоунфилду, и когда я сообщил ему о ней, он сразу же ее принял. – Он опять тяжело вздохнул. – Эта женщина бывала здесь и раньше. Два раза, насколько мне известно. Она представилась как Селина, не назвав при этом фамилии.

– Спасибо. Что говорил о ней мистер Стоунфилд? Он как-нибудь объяснил ее появление?

У Арбатнота расширились глаза.

– Нет, сэр, – покачал он головой. – Нам было незачем расспрашивать, кто она такая.

– А у него не возникало желания вам этого рассказать? – Уильям не стал скрывать удивления. – Кем она может ему доводиться? Только не говорите, что вы об этом не задумывались:

– Честно говоря, задумывался, – согласился Арбатнот. – Мы все недоумевали, кем она могла быть. Я предполагаю, ее визит как-то связан с братом мистера Стоунфилда, поскольку, как вы, наверное, заметили, он не имел отношения к нашим делам.

Пламя в камине пошло на убыль, и теперь, когда растопка разгорелась, Арбатнот подбросил туда угля.

– Как повел себя мистер Стоунфилд после ее ухода? – продолжал расспрашивать его детектив.

– Он показался мне подавленным и чем-то встревоженным, – ответил Арбатнот печальным голосом. – Достал из сейфа все наличные деньги – пять фунтов, двенадцать шиллингов и шесть пенсов, – выписал на них чек, а потом ушел.

– Сколько времени прошло после ухода Селины, когда он это сделал?

– Если мне не изменяет память, минут пятнадцать или десять.

– Он не говорил, куда направляется или когда собирается вернуться? – Монк пристально посмотрел на Арбатнота.

– Нет, сэр. – Тот медленно покачал головой, взгляд его казался печальным и тревожным. – Он сказал, что уходит по срочному делу, требующему его присутствия, и поручил мне переговорить с мистером Харли от его имени. Мистер Харли – это биржевой маклер, который собирался подъехать к нам во второй половине дня. Я предположил, что в тот день он уже не вернется, но я ожидал увидеть его на следующее утро. Мистер Стоунфилд не оставил никаких распоряжений насчет завтрашнего дня, хотя мы с ним собирались рассмотреть несколько важных вопросов. Он бы ни за что не забыл об этом.

Неожиданно лицо Арбатнота сделалось грустным, на нем появилось выражение отчаянного страха и смятения, и Монк внезапно понял, в какой степени исчезновение начальника затронуло жизнь этого человека. Еще совсем недавно окружающая его обстановка выглядела вполне надежной, не вызывала неуверенности и казалась вполне предсказуемой и даже немного приземленной. А теперь все сразу перевернулось с ног на голову, наполнившись загадочным смыслом. Даже источник средств его существования, а может быть, и дом оказались в опасности. Неопределенность окружала служащего со всех сторон. Именно ему предстояло сообщить Женевьеве, что они больше не могут заниматься делами, а потом ему придется уволить всех сотрудников и попытаться свернуть деятельность компании так, чтобы сберечь оставшееся имущество, расплатиться с долгами и сохранить, по крайней мере, ее доброе имя.

Детектив лихорадочно искал в памяти слова успокоения, которые сейчас оказались бы очень кстати, однако в голову ему ничего не приходило.

– В котором часу он ушел? Постарайтесь вспомнить это как можно точнее. – Вопрос Уильяма прозвучал сухо и бесстрастно, совершенно не отражая тех чувств, которые он испытывал в эти минуты.

– Примерно в половине одиннадцатого, – уныло ответил Арбатнот. Встретившись с ним взглядом, Монк без труда догадался, какую неприязнь он к нему испытывает.

– Вы знаете, как он ушел? – задал сыщик следующий вопрос.

Арбатнот с удивлением посмотрел на сыщика.

– Извините, не понял, – отозвался он.

– Вы знаете, как он ушел? – повторил Уильям. – Если мне придется его искать, будет неплохо, если я узнаю, ушел ли он пешком или уехал в кебе, как он был одет, в какую сторону свернул, после того как вышел из конторы…

– Понимаю, да, понимаю. – Арбатнот как будто почувствовал облегчение. – Конечно. Извините меня, пожалуйста. Я не сразу догадался, что вы имели в виду. Он ушел в плаще и с зонтиком. В тот день было очень холодно. И еще, он всегда ходит в шляпе, у него черная шляпа с высокой тульей. Он уехал в кебе в сторону моста Ватерлоо. – С этими словами служащий с надеждой заглянул Монку в лицо: – Вы полагаете, его еще можно найти?

Детективу захотелось солгать – это показалось ему проще. Он был бы рад заронить в душу этого человеку искру надежды, однако давняя привычка высказываться прямо и ничего не скрывать взяла свое.

– Не слишком, – не стал он обнадеживать собеседника. – Но я, возможно, сумею выяснить, что с ним случилось. Это будет весьма полезно для миссис Стоунфилд, хотя и не принесет ей успокоения. Прошу меня простить.

Судя по лицу Арбатнота, он теперь испытывал самые разнообразные чувства. Боль, смирение и жалость уступили, наконец, место невольному уважению к собеседнику.

– Благодарю вас за искренность, сэр. Если я смогу оказаться вам еще чем-нибудь полезен, поставьте меня в известность. – Партнер Энгуса поднялся на ноги. – А сейчас мне необходимо заняться делами. На случай если мистер Стоунфилд все-таки вернется, работа в конторе должна продолжаться…

Монк молча кивнул в ответ. Он поднялся с кресла и надел пальто. Арбатнот проводил его до дверей, и они прошли через контору, где теперь трудились над письмами, гроссбухами и извещениями несколько клерков. Все лампы теперь горели, наполняя комнату ярким светом, а головы с аккуратными прическами склонились над перьями, бумагой и чернильницами. В тишине раздавался лишь тихий шорох перьев и приглушенное шипение газа. Никто не поднял глаз, когда детектив проходил мимо, однако он знал, что стоит ему выйти за порог, как сотрудники начнут шепотом переговариваться и обмениваться многозначительными взглядами.

Уильям предположил, что Стоунфилд отправился в Ист-Энд, либо получив известие от самого Кейлеба, либо узнав нечто, каким-то образом связанное с ним. Поначалу сыщику не приходило в голову никакого другого объяснения. Когда, спустившись по лестнице, он вновь оказался на улице, встретившей его порывами пронизывающего ветра, и застегнул пальто на все пуговицы, его неожиданно осенило, что та женщина по имени Селина могла находиться со Стоунфилдом в отношениях, абсолютно не связанных с его братом. Уважаемый всеми мужчина, семьянин с безупречной репутацией, мог плениться грубыми чарами уличной красотки и завести что-то вроде второй семьи, о которой никто из его близких не имел понятия. Однако Монк вскоре счел подобную возможность нереальной, поскольку Стоунфилд казался ему не настолько безрассудным, чтобы сообщить такой женщине, если она вообще существовала, адрес своей конторы. Это представлялось ему до нелепого опасным и к тому же совершенно ненужным шагом. Такие связи могут оставаться длительными лишь при условии соблюдения абсолютной тайны.

Детектив быстрой походкой продолжал идти по улице, пока, наконец, не приблизился к мосту. Возможно, профессионалу не следовало так поступать, но он верил Женевьеве, считавшей, что Энгус Стоунфилд отправился к брату и в результате очередной ссоры с ним либо получил настолько серьезную травму, что не смог не только вернуться домой, но даже сообщить, где находится, – либо погиб; и теперь Монку оставалось только доказать это достаточно убедительно, чтобы имущество покойного перешло к его вдове.

Прежде всего ему следовало найти кучера, правившего тем кебом, в котором уехал Энгус в день своего исчезновения. Начать его поиски нужно было, наверное, с ближайших конюшен, а если его там не окажется, Уильям будет продолжать их в других конюшнях, постепенно удаляясь отсюда.

Ему пришлось провести на холоде не менее пяти часов, и он не раз сбивался на ложный след, пока, наконец, не убедился, что нашел нужного человека. Сыщик встретил этого кучера во второй половине дня, ближе к вечеру, на Стэмфорт-стрит неподалеку от Темзы. Тот стоял возле жаровни, вытянув над ней руки с растопыренными пальцами и переминаясь с ноги на ногу, чтобы согреться. Позади него фыркала озябшая на холодном ветру лошадь, которая, казалось, ждала, низко опустив голову, когда хозяин договорится с новым седоком и ей представится возможность пробежаться.

– Вам куда-нибудь нужно? – спросил кебмен с надеждой в голосе.

– Возможно, – ответил Монк, остановившись рядом. – Могу я спросить, не было ли у тебя в прошлый вторник, примерно в половине одиннадцатого утра, седока, которого ты взял на Ватерлоо-роуд и который мог попросить отвезти его в восточную часть города? Высокого джентльмена с темными волосами, в плаще, в шляпе с высокой тульей и с зонтиком.

С этими словами Уильям показал кучеру сделанный леди Рэйвенсбрук рисунок.

– И что из того, если я его вез? – спросил тот, сразу же насторожившись.

– Я угощу тебя чашкой чая с чем-нибудь покрепче и проедусь с тобой до того места, где ты его высадил, – ответил детектив. – Но если ты вздумаешь мне врать, у тебя будут немалые неприятности,

Кучер повернулся к жаровне спиной и, прищурившись, посмотрел на Уильяма.

– Ба, да вы же инспектор Монк! – удивленно воскликнул он – Вы больше не служите в полиции, так? Слышал, как же… – При этом ни голос возницы, ни выражение его лица не выдавали, как он относится к такому событию.

Упоминание об этом вызвало у детектива болезненное ощущение. После той стычки с Ранкорном, ставшей для него роковой, ему пришлось уйти из полиции. То, что он, как выяснилось впоследствии, был прав, а Ранкорн – нет, ничего не изменило. Не располагая другими способами заработать себе на жизнь, Уильям стал заниматься частными расследованиями, поскольку профессия сыщика являлась его единственной специальностью. Однако теперь он больше не обладал правами сотрудника полиции, не мог воспользоваться ее обширной агентурной сетью и другими особыми преимуществами, о чем ему только что весьма нахально напомнил извозчик.

– Ладно, зачем вам понадобился этот мужик, которого я подвез? Что он натворил? Деньги, что ли, хапнул? – принялся задавать вопросы кебмен. – И какое вам до этого теперь дело?

– Нет, он не вор, – честно признался Монк. – Он пропал. Его жена опасается, что с ним могло случиться несчастье.

– Вроде того, что он сбежал с какой-нибудь потаскухой, старый дуралей, – беззаботно заметил кучер. – Значит, вы стали частным сыщиком? И теперь жены просят вас ловить беглых мужей? – Он ухмыльнулся, обнажив щербатые зубы. – Выходит, вас малость понизили, да, инспектор Монк?

– Зато я не так мерзну, как ты в своем кебе! – злобно процедил детектив, но тут же вспомнил, что ему нужно уговорить кучера помочь в расследовании, и, сделав над собой усилие, придал голосу более вежливый тон. – Иногда, – добавил он сквозь крепко сжатые зубы.

– Ладно, мистер Монк. – Возница высморкался и вытер рукавом нос, бросив на Уильяма ядовитый взгляд. – Если вы меня как следует попросите, я, может быть, скажу, где его высадил. И не забывайте: мне хочется выпить чашку чая и глотнуть настоящего бренди, а не какого-нибудь дешевого джина. Я знаю разницу, так что не вздумайте обманывать.

– А как я узнаю, что ты сам меня не обманываешь? – без обиняков спросил сыщик.

– Никак, – с довольным видом согласился кучер. – Вы, наверное, помните, что сейчас обещали? У меня нет желания опять иметь с вами дело. Уж я-то знаю, на что вы способны. Поэтому лучше вы запла́тите мне, как говорили, а я расскажу вам все как есть.

– Отлично. – Монк опустил руку в карман и извлек шестипенсовую монету. – Поедем туда, где ты его высадил, и я угощу тебя чаем с бренди в ближайшем пабе.

Кебмен взял монету, как залог серьезных намерений детектива, и, попробовав на зуб, чтобы удостовериться в ее подлинности, бросил себе в карман.

– Поехали, – весело пригласил он и, отвязав вожжи, взгромоздился на облучок.

Уильям сел в кеб и устроился поудобнее. Они поехали сначала быстрым шагом, а потом – рысью.

Оставив позади мост Блэкфрайерс, возница направил лошадь в сторону восточной части города через Сити, а потом – через Уайтчепел, и в конце концов они добрались до Лаймхауса. Улицы становились все более узкими и мрачными, кирпичи домов – все более темными, а окна – все более крошечными. Запах мусора и хлева делался все ощутимее. Отбросы до краев заполняли сточные канавы, которые, судя по всему, не чистили в течение многих недель. На Бридж-роуд через дорогу перегоняли скот, идущий на бойню. Запах пробудил у Монка острые воспоминания, однако лишь о чувствах, а не о каких-либо людях или событиях. Он вспомнил свой нестерпимый гнев и настойчивое желание что-то сделать, но не вызвавшие их причины, и после всех попыток вспомнить что-нибудь еще лишь вновь ощутил неистовое биение сердца и проникающий в глотку неотвязный запах. Событие, отголоски которого всплыли в его памяти, могло случиться как три года, так и двадцать лет назад. Прошлое не имело значения для сыщика, ему не удавалось соотнести его с чем-нибудь определенным.

– Приехали! – громко объявил кучер, остановив лошадь и постучав по крыше кеба.

Мысли Монка вернулись в настоящее, и он стал выбираться из экипажа. Они находились в районе под названием Лаймхаус-рич, на узкой грязной улочке, проложенной параллельно берегу реки. Детектив достал из кармана деньги и протянул их вознице вдобавок к шестипенсовой монете, которую тот от него уже получил.

– А как же выпивка? – поспешил напомнить ему кэмбен.

Монк достал еще одну шестипенсовую монету.

– Ага! – весело воскликнул извозчик. – Чем еще я могу вам помочь?

– Ты никогда не возил этого человека раньше?

– Пару раз. А что?

– Куда ты с ним ездил?

– Один раз – сюда, а другой – высадил его немного западнее. Да, и еще раз рядом с одним домом на Эджвер-роуд. Вам кажется, он там живет? С какой стати? Я хотел сказать, зачем таким, как он, надо сюда ездить? Что они тут забыли? Здесь даже тиф есть, меньше чем за милю отсюда. – Кебмен указал куда-то вперед рукой в грубой рукавице. – А один малый мне говорил, что в Уайтчепеле появилась даже холера… Или, может, в Майл-Энде. Или в Блэкуолле, кто его знает…

– Как тебе сказать? – ответил Монк. – Это сложно объяснить. Ты, наверное, не помнишь, в какую сторону он пошел?

Кучер ухмыльнулся.

– Я все ждал, когда вы об этом спросите. Он пошел вон туда. – С этими словами он опять показал направление пальцем. – Вон в ту сторону, к Собачьему острову.

– Спасибо. – Закончив разговор, сыщик направился в указанном извозчиком направлении.

– Если он туда пошел, вам его ни за что не найти! – прокричал ему вслед возница и добавил со вздохом: – Бедный малый…

Монк опасался, что кучер прав, но не обернулся и не замедлил шаг. Проследить путь Энгуса представлялось ему нелегкой задачей, хотя человек в таком костюме, как пропавший, сильно отличался от здешних жителей – точно так же, как и сам Уильям. Однако Стоунфилд вряд ли заходил в какую-нибудь из лавок, время от времени попадавшихся сыщику на глаза, желая что-то приобрести.

Монк обратил внимание, что ему не встретилось ни одного продавца газет. Обитатели Лаймхауса, даже если предположить, что кто-то из них окажется грамотным, не располагали лишними деньгами на подобную роскошь. Об интересующих их событиях они узнавали из разговоров или от уличных крикунов – людей, превращавших в бесконечные плохие стихи любую новость или сплетню, которую им удавалось узнать, и повторяющих ее на каждом углу, устраивая что-то вроде спектакля с одним актером, в надежде получить несколько медяков от признательных зрителей. Кое-где попадались доски для объявлений, предназначенные для тех, кто умел читать, однако уличных торговцев нигде не было видно. Даже разносчики предпочитали обходить не эти кварталы, а соседние, расположенные к западу оттуда, где они могли скорее продать свой товар.

Детектив зашел в бакалейный магазин, где продавались чай, сушеные бобы, мука, патока и свечи. Внутри было темно и пахло пылью, свечным салом и камфарой. Показав портрет Энгуса продавцу, Уильям получил в ответ ничего не выражающий отсутствующий взгляд. С тем же результатом он обратился к аптекарю, ростовщику, старьевщику и торговцу скобяным товаром. Глядя на дорогую одежду Монка, на его теплое добротное пальто и не пропускающие воду начищенные ботинки, все они сразу признавали в нем чужака. Одетые в грязное тряпье дети, многие из которых были босиком, бежали за ним и клянчили деньги, разевая щербатые рты и поочередно оглашая улицу свистом или кошачьими воплями. Детектив отдал им всю мелочь, которая у него нашлась, но стоило ему спросить их об Энгусе Стоунфилде, как они сразу замолчали и разбежались кто куда.

Оказавшись на спускавшейся к реке Юнион-роуд, вымощенной неровными потрескавшимися булыжниками, с настолько узким тротуаром, что на нем едва хватало места одному прохожему, Монк, уже потерявший надежду что-либо узнать, решил на всякий случай обратиться к уличному сапожнику, переделывавшему старые ботинки в новые.

– Вы не замечали здесь вот этого господина, в хорошем плаще, высокой шляпе и, возможно, с зонтиком? – спросил он без лишних предисловий.

Сапожник, невысокий узкогрудый человек, страдающий одышкой, взял листок бумаги и искоса посмотрел на него.

– По-моему, он похож на Кейлеба Стоуна, – сказал он, подумав. – Я видел его всего пару раз, но с меня и этого хватит. Такое лицо не скоро забудешь… Правда, этот парень, похоже, не такой бешеный, как он, и чистенький с виду. Вы сказали, он был одет как джентльмен?

У сыщика учащенно забилось сердце в радостном предвкушении, хотя здравый смысл подсказывал ему нечто совершенно обратное.

– Да, – торопливо проговорил он, – это только рисунок. Забудьте о Кейлебе Стоунфилде…

– Его зовут Стоун, – поправил его сапожник.

– Простите, о Стоуне. – Уильям не стал вникать в его слова. – Этот человек – его родственник, поэтому они так похожи. Вы когда-нибудь его видели? Скажите, он не попадался вам на глаза в прошлый вторник? Возможно, он здесь проходил.

– Одетый как джентльмен и все такое?

– Да.

– Я, конечно, не слишком его запомнил, но проходить здесь он точно проходил.

Монк облегченно вздохнул. Ему не следовало чересчур хвалить собеседника, иначе он, чего доброго, может поддаться на соблазн приукрасить известные ему факты.

– Спасибо, – ответил детектив как можно более глухим голосом, стараясь ничем не выдать охватившего его радостного возбуждения. – Я вам очень признателен. – Он достал из кармана трехпенсовую монету – столько стоила пинта эля. – Вспомните обо мне, когда зайдете в паб, – добавил Уильям.

Раздумье сапожника длилось не более секунды.

– Я так и сделаю, уважаемый, – отозвался он и торопливо протянул Монку крепкую заскорузлую ладонь, словно опасаясь, что тот может передумать.

– В какую сторону он направлялся? – задал сыщик последний вопрос.

– К западу, – тут же ответил сапожник, – в сторону Саут-Дока.

Детектив уже взялся за ручку двери его будки, когда в голову ему пришел еще один вопрос, возможно, самый очевидный из всех:

– А где живет Кейлеб Стоун?

Спросив это, Монк тут же увидел, как лицо сапожника залила бледность, заметная даже под налетом смешанной с грязью сажи.

– Не знаю, мистер, – и вовсе не переживаю из-за этого. И если вы разумный человек, не спрашивайте об этом больше никого. У нас здесь принято считать так: чем меньше знаешь, тем лучше.

– Понимаю. Все равно, спасибо вам большое. – Уильям коротко улыбнулся и, обернувшись, вышел, вновь окунувшись в запах соленого прилива, свежих нечистот и переполненных сточных канав.

Он посвятил поискам весь остаток дня, но к пяти вечера, когда совсем стемнело, стало еще холодней и на скользких булыжниках тротуаров образовалась ледяная корка, ему так и не удалось добиться каких-нибудь результатов. Оставаться в трущобах одному, не имея при себе оружия, было небезопасно. Низко наклонив голову и подняв воротник, Монк быстро шел в направлении к Вест-Индия-Док-роуд – освещенной улице, где можно было нанять кеб, чтобы возвратиться домой. Он сделал немалую глупость, отправившись в эти места в приличной одежде, – теперь из нее ни за что не выветрится этот запах… Еще один провал в памяти! Ему следовало подумать об этом, прежде чем появляться здесь. Уильям не только не имел понятия о нескольких периодах собственной жизни – о детстве, юности и молодости, – для него не только оставались загадкой одержанные им победы и понесенные поражения, а также любовные истории, если только он вообще встречался с женщинами, о которых стоило вспоминать; но он заодно позабыл и о глупых житейских мелочах и теперь чуть ли не каждый день допускал ошибки, досаждавшие ему, словно засевшие под кожей занозы.

* * *

Кучер оказался почти прав насчет эпидемии в Лаймхаусе. Однако его обитатели страдали не от обычного тифа, поражающего дыхательные пути, а от брюшного, стремительно распространявшегося в этих трущобах от одного перенаселенного дома к соседнему и от одной переполненной помойной ямы к другой.

Эстер Лэттерли была медицинской сестрой и сиделкой. Во время Крымской войны ей довелось служить вместе с Флоренс Найтингейл в госпитале в Скутари, а также оказывать помощь раненым на поле боя, и девушка более чем привыкла к болезням, холоду, грязи и человеческим страданиям. Она уже не помнила, сколько людей умерли у нее на глазах от ран или болезней. Однако отчаянное положение живших в Лаймхаусе бедняков тронуло ее настолько, что ей удавалось держаться и не испытывать ночных кошмаров лишь благодаря тому, что рядом с нею работали леди Калландра Дэвьет, ее близкая подруга и покровительница Монка, и доктор Кристиан Бек. Втроем они, по мере возможности, старались хотя бы немного облегчить страдания здешних жителей и боролись за устранение причин, из-за которых это заболевание переросло в настоящую эпидемию.

В тот день, когда Уильям обходил улицу за улицей в поисках людей, которые могли видеть Энгуса Стоунфилда, Эстер, опустившись на колени, изо всех сил скребла пол в одном из складов, который благодаря стараниям Энид Рэйвенсбрук, состоятельной дамы, занимающейся благотворительностью, временно предоставили им для использования в качестве больниц для тифозных, пытаясь привести его в порядок и сделать хотя бы отдаленно напоминающим военный госпиталь в Скутари. Эстер казалось, что вода, которой она мыла пол, кишела инфекционными микробами так же, как любой из ее теперешних пациентов; однако, добавив в нее побольше уксуса, она надеялась, что это поможет ей добиться поставленной цели. Кроме того, доктору Беку удалось раздобыть полдюжины открытых жаровен, где они собирались жечь табачные листья, подобно тому как делают на военном флоте, чтобы окуривать дымом пространство между палубами и таким образом уберечься от желтой лихорадки. Калландра купила несколько бутылок джина, которые надежно заперли в процедурном кабинете, чтобы использовать потом для мытья кастрюль, посуды и стерилизации инструментов. Поскольку здесь работали одни лишь профессиональные медсестры, никто особо не опасался, что джин будут просто пить.

Мисс Лэттерли только что закончила скрести последний ярд пола и поднялась на ноги, чтобы, наконец, расправить ноющую от бесконечных наклонов спину, когда в помещение вошла Калландра. Это была женщина с мощными бедрами, давно вступившая в средний возраст. Ее прическа, всегда находящаяся в беспорядке, сегодня казалась особенно неопрятной. Пряди волос торчали и свешивались во все стороны, а несколько шпилек едва держались на своих местах. Леди Дэвьет даже в юности явно не принадлежала к числу красавиц, однако ее лицо, свидетельствовавшее о немалом уме и приятном характере, казалось по-своему привлекательным.

– Ты закончила? – весело спросила она. – Отлично. Боюсь, нам понадобится здесь каждый свободный фут. И еще, конечно, одеяла. – Окинув помещение быстрым взглядом, Калландра принялась измерять его шагами, стараясь точно рассчитать, сколько человек можно уложить там так, чтобы они не соприкасались друг с другом. – Я хочу раздобыть соломенные тюфяки, – продолжала она, не оборачиваясь к Эстер, – и какие-нибудь кастрюли или ведра. Брюшной тиф – это просто какая-то дьявольская болезнь. Нам придется без конца убирать за больными, и я понятия не имею, как мы будем это делать. – Она дошла до противоположного конца склада, и мисс Лэттерли теперь почти не разбирала ее слов. Сама же Дэвьет, повернувшись, стала мерить склад в ширину. – Здесь на целую милю в округе не найдешь ни одной свободной выгребной ямы или помойки.

– Доктор Бек еще не был в местном совете и не разговаривал с кем-нибудь из начальства? – спросила Эстер и, подхватив ведро, направилась к окну, чтобы вылить из него воду. На складе отсутствовала канализация, а кроме того, смешанная с уксусом вода скорее немного очистила бы здешние сточные канавы, чем заразила бы их еще больше.

Калландра дошла до дальнего конца склада и сбилась со счета.

Она полюбила Кристиана Бека еще до того, как они стали вместе трудиться не покладая рук в Свободной королевской больнице прошлым летом. Мисс Лэттерли знала об этой любви, однако никогда не разговаривала о ней с подругой. Подобная тема казалась ей слишком деликатной и болезненной. Глубокие чувства, которые испытывал к миссис Дэвьет Кристиан, придавали ситуации еще большую пикантность. Калландра овдовела уже много лет назад, а жена Бека была жива. Эта женщина давно перестала о нем заботиться, если вообще делала это так, как ему того хотелось, но она тем не менее крепко держалась за свои права и не собиралась расставаться со своим сегодняшним положением, позволявшим ей вести безбедную жизнь. Кристиан мог подарить Калландре лишь верную дружбу, привязанность, теплоту и восхищение, а также разделить с нею стремление к идеалам, в которые они оба верили горячо и беззаветно.

Одного упоминания его имени оказалось достаточно, чтобы вызвать у Дэвьет смятение, столь уязвимой она теперь сделалась. Повернувшись, Калландра вновь принялась шагать, измеряя ширину склада.

Эстер сначала выглянула в окно, чтобы убедиться, что внизу нет прохожих, а потом опорожнила ведро.

– По-моему, мы сможем разместить здесь около девяноста человек, – объявила Калландра, а потом вдруг неожиданно нахмурилась. – Я молю Бога, чтобы нам не понадобилось больше места. У нас уже сорок семь больных, не считая семнадцати умерших и тринадцати тех, кому настолько плохо, что они уже не в состоянии передвигаться. Я сомневаюсь, что они доживут до утра. – Леди заговорила громче: – Я ощущаю себя абсолютно беспомощной! Это все равно что бороться с приливом с помощью швабры и ведра!

Дверь позади медсестры распахнулась, и в помещение вошла женщина поразительной внешности с бутылкой джина под мышкой и еще двумя в каждой руке. Это была Энид Рэйвенсбрук.

– По-моему, это лучше, чем ничего, – проговорила она, напряженно улыбнувшись. – Я отправила Мэри раздобыть где-нибудь чистой соломы. Пусть она попробует обратиться к конюху, живущему на дальнем конце улицы. У него заболела мать, и он сделает все, что в его силах. – Энид поставила бутылки на пол. – Я не представляю, как быть с колодцем. Я накачала немного воды, но от нее пахнет, как из соседнего хлева.

– Иначе и быть не может, – ответила Эстер, поджав губы. – На Фоб-стрит есть колодец, где вода не пахнет, только носить ее оттуда – руки отвалятся. А потом, у нас почти нет ведер.

– Нам придется их одолжить, – решительно заявила Энид. – Если в каждой семье нам дадут по одному ведру, скоро их будет у нас вполне достаточно.

– У них ведер тоже нет, – заметила мисс Лэттерли, аккуратно отставив в сторону ведро со щеткой и половой тряпкой. – В большинстве здешних семей имеется только одна кастрюля.

– Одна кастрюля для чего? – поинтересовалась леди Рэйвенсбрук. – Может, они тогда будут мыть у себя полы из ночных горшков?

– У них одна кастрюля для всего, – объяснила медсестра. – Из нее моют пол, в ней купают детей, ею пользуются ночью и в ней же готовят.

– Господи! – Энид застыла, густо покраснев и на мгновение лишившись дара речи. Из груди у нее вырвался глубокий вздох. – Извините. Я, наверное, до сих пор многого не знаю… Я сейчас пойду и куплю несколько ведер.

Повернувшись на каблуках, она направилась к выходу, но в дверях едва не столкнулась с Кристианом Беком. Лицо его казалось сердитым, щеки густо покраснели, причем вовсе не по причине холодной погоды, а красивый рот вытянулся в жесткую линию. Одного взгляда на него было достаточно, чтобы отставить в сторону все вопросы о том, чем закончилась встреча с местными властями.

Калландра первой нарушила молчание.

– Ничего? – тихо спросила она без малейшего намека на упрек.

– Ничего, – признался Кристиан. Даже в этом единственном произнесенном им слове ощущался европейский акцент, хотя и очень легкий, а излишняя точность выговора свидетельствовала о том, что английский не являлся для него родным языком.

Потом он заговорил густым низким голосом, не скрывая презрения, которое испытывал в эти минуты:

– У них там целая сотня отговорок, но все они сводятся к одному. Им нет до этого никакого дела!

– На что они ссылаются? – требовательно поинтересовалась Энид. – О каких оправданиях вообще может идти речь, если уже сейчас люди умирают десятками, а потом счет пойдет уже на сотни, прежде чем эпидемия кончится? Это чудовищно!

Эстер прослужила в армии медсестрой около двух лет и успела получить представление о том, как работают мысли у чиновников. По ее представлениям, никакие местные власти не могли быть хуже воинского командования – точнее, не могли быть более упрямыми или более закосневшими в собственной тупости. Покойный муж леди Дэвьет служил военным врачом, поэтому она тоже кое-что понимала в подобных вещах и знала, сколь упорной бывает приверженность прецедентам.

– Деньги, – проговорил Кристиан с отвращением в голосе, а потом удовлетворенным взглядом оценил результаты уборки на складе, по-прежнему остававшемся холодным и пустым, но ставшем, по крайней мере, чистым. – Чтобы проложить настоящие сточные канавы, к местному налогу потребуется прибавить еще один пенни, а этого никто не желает, – добавил он.

– Но неужели им непонятно… – начала леди Рэйвенсбрук.

– Всего лишь пенни… – возмутилась Калландра.

– Совет почти наполовину состоит из лавочников, – принялся объяснять Бек с каким-то изможденно-терпеливым видом. – Если они заплатят лишний пенни в налог, их дело может пойти прахом.

– Там столько торговцев? – Лицо мисс Лэттерли искривилось в гримасе. – Это просто смешно! Зачем туда избрали так много людей одной и той же профессии? Где строители, сапожники или булочники, где, наконец, обычные жители?

– На работе, – послышался простой ответ Кристиана. – В совете могут сидеть только те, у кого есть деньги и свободное время. Простым людям надо работать, они не могут позволить себе такую роскошь.

Эстер набрала в легкие воздуха, приготовившись спорить. Однако врач лишил ее всех аргументов.

– Даже в выборах в совет имеют право участвовать только те, чье имущество оценивается более чем в тысячу фунтов, – заметил он, – или чей годовой доход превосходит тысячу фунтов. Поэтому большинство мужчин, не говоря уже о женщинах, лишены права голоса.

– Выходит, в любом случае выборные должности могут занять только те, кто в этом заинтересован! – воскликнула медичка звенящим от негодования голосом.

– Совершенно верно, – согласился Кристиан. – Но это не значит, что мы можем расходовать энергию на то, что не в силах изменить. Гнев – это эмоциональная роскошь, на которую у нас нет лишнего времени.

– Тогда нам нужно это изменить! – Голос Калландры казался сдавленным, настолько она предалась охватившему ее отчаянному порыву. Обернувшись, женщина окинула взглядом пустой неуютный склад, напоминавший сарай, и к ее глазам подступили бессильные слезы. – Нам нельзя принимать в таком месте людей, которых мы не сумеем спасти только из-за того, что какие-то паршивые лавочники не желают заплатить лишний пенни, чтобы мы смогли убрать нечистоты с улиц!

Доктор Бек посмотрел на нее столь сострадательно, что стоящая между ними Эстер почувствовала себя лишней.

– Дорогая, – спокойно проговорил он, – все гораздо сложнее, чем тебе кажется. Начнем с того, что нам следует делать в первую очередь. Некоторые настаивают на сооружении водоотводной системы, но она должна куда-то выходить, и что тогда станет с рекой? Она превратится в огромную сточную канаву. Кроме того, существуют проблемы с водой. Если пойдут сильные дожди, ее уровень может подняться, и жилища людей наполнятся нечистотами.

Калландра вперилась в Кристиана пристальным взглядом. Казалось, охвативший ее порыв нашел отражение у него на лице: медик словно впитывал его глазами и ртом, продолжая думать о занимавшей его острой проблеме.

– Но летом помойки высыхают и заражают всю округу, – заявила Дэвьет. – Воздух прямо-таки наполняется превратившимся в пыль навозом и другими отбросами!

– Я знаю, – ответил Бек.

На лестнице послышался какой-то шум. Никто из присутствующих не заметил, как Мэри вернулась в сопровождении невысокого худощавого мужчины в блестящем цилиндре и в большом сюртуке, свисавшем с его узких плеч.

– Это мистер Стэбб, – представила она гостя. – Он одолжит нам две дюжины чайников и кастрюль за один пенни в день.

– За каждый чайник или кастрюлю, конечно, – поспешно добавил вновь прибывший. – Мне нужно кормить семью. Но моя мать умерла от холеры в сорок восьмом году, и я не желаю, чтобы со мною случилось то же самое.

Мисс Лэттерли набрала в грудь воздуха, решив поторговаться.

– Спасибо, – торопливо ответила Калландра, не позволив ей вмешаться в разговор. – Мы сразу заберем их у вас, и если кто-нибудь еще из ваших знакомых торговцев согласится нам помочь, пожалуйста, пришлите его сюда.

– Хорошо, – задумчиво согласился Стэбб. Выражение его лица говорило о том, что он производит в уме какие-то быстрые расчеты.

Дальнейшее обсуждение пришлось прекратить, потому что к складу подвезли несколько кип соломы вместе с брезентовыми полотнищами, старыми парусами и мешковиной. Все это годилось на то, чтобы соорудить более или менее сносные постели и застелить их самодельными одеялами.

Эстер отправилась на поиски топлива для двух пузатых черных печей, которые предстояло топить как можно больше, причем не только ради тепла, но еще и для того, чтобы кипятить воду и варить жидкую кашу или какую-нибудь другую еду, которую удастся раздобыть для тех, кто окажется в состоянии принимать пищу. Брюшной тиф поражает кишечник, и тем, кому удалось преодолеть кризис, необходимо восстанавливать силы. При этом самым важным являлось то, чтобы больные потребляли достаточное количество жидкости. От этого зачастую зависело, выживут они или умрут.

Мясо, молоко и фрукты оставались для местных обитателей недосягаемой роскошью, так же как и свежие овощи. Им крупно повезет, если они сумеют разжиться картофелем, хотя даже это представлялось весьма нелегкой задачей в такое время года. Вероятнее всего, им, как и остальным здешним жителям, придется довольствоваться хлебом, сушеным горохом и чаем; и, возможно, они сумеют раздобыть немного бекона. Впрочем, с этим нужно соблюдать особую осторожность, поскольку в этих кварталах нередко торговали мясом животных, павших от болезней, хотя даже его потребляли очень немногие из обитателей трущоб. В большинстве семей такую роскошь мог позволить себе лишь единственный работник, от поддержания физической силы которого зависела жизнь остальных ее членов.

Через несколько часов в импровизированную больницу стали поступать первые пациенты. Их привозили на склад в течение почти всей ночи, иногда по одному, а иногда – сразу по нескольку. Кристиан мог помочь им немногим: только тем, что содержал их в чистоте и размещал каждого с максимальным удобством, насколько позволяли ограниченные возможности, а также обмывал больных прохладной водой с уксусом, чтобы хотя бы немного уменьшить жар. У многих вскоре начался бред.

Ночью Эстер, Калландра и Энид с кувшинами с водой и полотенцами в руках обходили лежащих на соломенных постелях больных. Бек ушел в больницу, где он работал, а Мэри и еще одна помощница то и дело выходили из склада, чтобы вылить одолженные у торговца скобяным товаром ведра в выгребную яму и тут же вернуться назад. В половине второго, когда наступила короткая передышка, мисс Лэттерли решила воспользоваться ею, чтобы приготовить горячую кашу и промыть несколько тарелок и инструментов, потратив на это полбутылки джина.

В дверях послышался шум, и девушка, подняв глаза, увидела Мэри, идущую, прихрамывая, под тяжестью двух больших ведер с водой, которую она набрала из колодца на соседней улице. В отблесках пламени свечи она напоминала какую-то нарочито неопрятную молочницу с низко опущенными плечами и облепившими лицо мокрыми волосами, растрепанными бушевавшими снаружи ветром и дождем. Верхняя часть ее платья из простой шерстяной ткани успела вымокнуть, а подол юбок испачкался в грязи. Эта женщина жила неподалеку и приходила помогать, потому что среди больных находилась ее сестра. С невольным вздохом облегчения Мэри опустила ведра на пол, а потом улыбнулась Эстер.

– Вот, мисс, – сказала она. – Там небольшой дождик, но это не беда. Вы хотите подогреть воду?

– Да, я подолью ее сюда. – Мисс Лэттерли указала на стоящий на плите котел, в котором она помешивала свое варево.

– В Крыму тоже так было? – спросила Мэри хрипловатым шепотом, чтобы не разбудить кого-нибудь из несчастных больных, если только они действительно спали, а не лежали в беспамятстве.

– Да, что-то вроде этого, – ответила медсестра. – Только там были огнестрельные раны, ампутации и гангрена. Впрочем, у нас хватало и больных лихорадкой.

– Я бы не отказалась отправиться туда, – заявила ее помощница, расправив и снова согнув затекшую под тяжестью ведер спину. – Там, наверное, было лучше, чем здесь. Я ведь чуть не вышла замуж за солдата. – Она задумчиво улыбнулась, вспомнив о своей старой любви. – А потом мы с ним расстались, и я вышла замуж за Эрни. Он был простым каменщиком, но любил меня очень нежно. – Мэри слегка потянула носом. – Он не служил в армии – у него болели ноги. В детстве у него был рахит, и это не прошло ему даром. – Она опять потянулась и подошла поближе к плите; мокрые юбки хлопали ее по ногам, а грубые ботинки громко скрипели. – Он умер от чахотки. Он умел читать, мой Эрни. Называл ее капитаном людской смерти. Чахотку, я имею в виду. Он это где-то прочитал. – Заглянув в котел, Мэри подняла ведро и подлила туда около галлона воды, чтобы разбавить кашу.

– Спасибо, – поблагодарила ее Эстер. – Ваш муж действительно был не похож на других.

– Это точно, – согласилась Мэри со стоическим видом. – Я очень о нем тоскую, бедняга. Моя сестра Дора хотела уехать отсюда. Только она не думала, что ее повезут в гробу! Правда, она пока еще жива. Выбраться из этих мест мало кому удается, но ее это не пугало. У нас тут жила одна девушка, Джинни Мотсон, красивая и умная, вроде вас. Я не знаю, что с нею стало теперь и куда она переехала… кажется, куда-то ближе к западу. Она здорово изменилась. Научилась разговаривать как следует и вести себя как настоящая леди – по крайней мере, стала похожа на леди.

Эстер едва сдержалась, чтобы не сказать, что эта Джинни, скорее всего, попала в какой-нибудь бордель. Ей не хотелось омрачать столь желанную мечту, как мечта о свободе.

– Она, наверное, вышла замуж, – продолжала жительница трущоб. – Я на это надеюсь, она мне нравилась. Вам принести еще воды, мисс?

– Пока не надо, спасибо, – ответила медсестра.

– Ох, там кого-то рвет, какого-то беднягу! – Схватив кастрюлю, Мэри бегом бросилась на помощь.

Из темноты появилась Энид, находившаяся на противоположной стороне склада. Лицо ее казалось совсем бледным, густые вьющиеся волосы чуть сбились набок, а спереди на платье застыло вытянутое пятно свечного сала.

– Тот мальчик в дальнем конце совсем ослаб, – хрипло проговорила она, – боюсь, он не доживет до утра. Я готова пожелать, чтобы он поскорее умер и перестал страдать, а когда он умрет, я буду жалеть, что это случилось. – Всхлипнув, она убрала с глаз прядь волос. – Не правда ли, смешно? Я впервые увидела его всего несколько часов назад, а теперь у меня в душе все переворачивается от жалости. А ведь я даже не слышала, как он разговаривает!

– Это неважно, сколько ты знакома с человеком, – шепотом ответила Эстер, щедро сдабривая кашу солью и сахаром – людям следовало скорее восполнить то, что потерял их организм во время болезни.

На нее неожиданно нахлынули ее собственные воспоминания о солдатах, которых она видела, может быть, всего лишь час или два – их искаженные страданиями лица тем не менее крепко запали ей в память, как и мужество, с которым многие из них терпели боль от ран и сломанных костей. Образ одного раненого до сих пор отчетливо вставал перед мысленным взором девушки. Вот и сейчас его перепачканное запекшейся кровью лицо как будто смотрело на нее из котла с кипящей кашей. Она вновь увидела его искривленные в вымученной улыбке губы, светлые волосы и усы и кровавое месиво на месте правого плеча. Он умер от потери крови, и мисс Лэттерли была бессильна чем-нибудь ему помочь.

– Наверное, ты права. – Рэйвенсбрук взяла стопку тарелок, сморщив нос от острого запаха джина, и принялась разливать половником понемногу каши в шесть из них. – Я не знаю, кто тут в состоянии есть, но нам все-таки стоит попытаться их накормить. – Она с грустным видом посмотрела на кашу. – Она такая жидкая… У нас что, нет больше овсянки?

– Пусть лучше будет пожиже, – ответила Эстер. – Им нельзя много есть, сейчас главное – давать им больше жидкости.

Энид тяжело вздохнула, а потом, наверное, поняла, почему они не стали просто поить больных водой. Она сама, скорее всего, захлебнулась бы, если б попробовала сделать хотя бы глоток, зная, откуда взяли эту воду. Молча взяв тарелки с кашей и ложки, женщина занялась медленным и утомительным делом, помогая одному больному за другим проглотить ложку каши – так, чтобы его при этом не стошнило.

Ночь тянулась нескончаемо долго. Обширное помещение наполняли напоминающие о болезни запахи и звуки. В дрожащем свете медленно сгорающих свечей во все стороны двигались огромные тени. Часы показывали около трех, когда вернулся Кристиан. Калландра приблизилась к Эстер. Под глазами у нее от усталости залегли темные тени, и она перепачкала юбки, помогая кому-то из самых тяжелых больных.

– Поспи несколько часов, – тихо проговорила она, наклонившись к медсестре. – Мы с Кристианом управимся одни. – Слова, казалось, вырвались у нее сами собой, однако мисс Лэттерли понимала, что значили для подруги их с Беком имена, произнесенные вместе. – Ближе утру мы тебя разбудим.

– Мне хватит пары часов. – Девушка не хотела так легко уступать старшей подруге. – Разбудите меня где-нибудь часов в пять. Как дела у Энид?

– Я уговорила ее отдохнуть, – чуть улыбнулась леди Дэвьет. – Иди спать. Нельзя оставаться столько времени на ногах. Если ты не отдохнешь, от тебя не будет толку. Ты сама не раз так говорила мне.

Эстер с унылым видом пожала плечами. Отрицать собственные слова казалось ей нечестным поступком.

– Приглядывайте вон за тем мальчишкой слева. – Она указала на маленькую фигурку, съежившуюся на боку примерно в двадцати футах от них. – У него вывихнуто плечо. Я вправила его, но он вывихнет его опять, если обопрется на него, когда у него начнется рвота.

– Бедный малыш! – Калландра тяжело вздохнула. – Ему не дашь на вид больше десяти или двенадцати лет… Впрочем, это трудно определить.

– Он утверждает, что ему шестнадцать, – ответила мисс Лэттерли, – только он вряд ли умеет считать.

– Когда это с ним случилось? Я имею в виду плечо.

– Я спрашивала. Он говорит, что попался на глаза Кейлебу Стоуну и тот избил его за дерзость.

Калландра невольно вздрогнула.

– В дальнем конце лежит женщина с порезанным ножом лицом. Она тоже говорит, что это работа Кейлеба Стоуна, но не объясняет, почему он это сделал, – рассказала она. – Это, похоже, очень жестокий человек. Она, судя по всему, до сих пор его боится.

– Ладно, мы вряд ли увидим его здесь, – сухо заметила ее собеседница. – Если только он не подцепит тиф. В заразный барак никто не заявится взыскивать долги, сколь бы велики они ни были, и никто не станет сводить здесь счеты. – Она окинула взглядом склад, напоминавший мрачную пещеру. – То, что они здесь терпят, хуже всякой мести.

– Отправляйся спать, – вновь приказала медсестре Дэвьет. – Иначе ты не сможешь работать, когда буду спать я.

Эстер с удовольствием подчинилась. Девушка боялась даже представить, насколько она устала, иначе ей просто не удалось бы работать дальше. Теперь, наконец, она могла пройти в маленькую комнату по соседству, где лежала куча лишней соломы, и устроиться на ней в темноте, отрешившись от своих обязанностей, позабыв на время об отчаянных стонах и окружавших ее людских страданиях. Ненадолго можно было позволить себе забыть обо всем и погрузиться в забытье сна.

Но солома оказалась колючей. С тех пор как мисс Лэттерли служила в Скутари, прошло уже немало времени, и ощущение полного бессилия перед лицом нечеловеческих страданий успело выветриться из ее памяти, поэтому ей стало не так легко заставить себя думать о чем-нибудь другом. Она по-прежнему напряженно прислушивалась к долетавшим в ее каморку звукам, а тело ее оставалось напряженным, словно ей, несмотря на все то, о чем она сейчас говорила, следовало вновь вернуться к больным и помогать им, не жалея сил.

Однако Эстер понимала тщетность собственного порыва. Она лишь выбьется из сил и не сможет сменить Калландру с Кристианом, когда те отправятся отдыхать. Ей необходимо заполнить голову другими мыслями, заставить себя думать о чем-то таком, что поможет ей выйти из ее нынешнего состояния.

Мисс Лэттерли вспомнила об этом совершенно неожиданно, вопреки воле разума, подсказывавшего ей противоположное. Возможно, так получилось потому, что она сейчас лежала в неудобной позе в маленькой незнакомой комнате, находясь на пределе физических сил и на грани морального опустошения, но мысли о Монке вдруг пришли к ней, словно она снова ощутила рядом с собой тепло его тела и запах его кожи, словно ей впервые в жизни показалось, что их больше не разделяет ссора, что между ними нет больше пропасти или какой-либо иной преграды. Ее бросило в жар от воспоминания, с какой неистовой страстью она тогда прижалась к Уильяму, подарив ему тот горячий поцелуй, так и оставшийся единственным. Девушка тогда вложила в него всю свою душу, весь разум и волю. Они с Монком не виделись после завершения расследования дела Фэррелайна. Обжигающее отчаяние той последней встречи, казалось, до сих пор преследовало их обоих, сразу овладев ими настолько, что они тогда не успели ощутить ничего, кроме взаимной неловкости.

Теперь, если они встретятся вновь, у них все будет иначе. Никто из них уже не сумеет отказаться от прежних воспоминаний или забыть о них. Что бы детектив теперь ни говорил, как бы себя ни повел, Эстер знала, что в те минуты, когда они заглянули смерти в лицо, оказавшись в запертой комнате, Монк сделался самим собой, сбросил личину, служившую ему надежной защитой, и явил в глазах девушки подлинную страсть и нежность, заставившую ее убедиться в том, что этому человеку знакома настоящая любовь.

Мисс Лэттерли не стремилась ввести себя в заблуждение насчет того, что разделявшие их препоны рухнули раз и навсегда. Нет, они, несомненно, встанут между ними вновь. Спасение и возвращение к жизни заставило обоих вспомнить о существующих между ними различиях, о тех тенях, которые не позволяли им соединиться. Эстер не принадлежала к числу женщин, способных вызвать у Монка восхищение, и даже сама казалась себе слишком сварливой, слишком независимой и прямолинейной. Она даже не умела флиртовать и не знала, как очаровать мужчину, заставить его почувствовать себя галантным кавалером и мужественным защитником, не говоря уже о том, как пробудить в нем ощущение романтической любви.

Кроме того, характер Уильяма никак нельзя было назвать легким. Этот человек наверняка относился к людям безжалостно, с немалой долей критицизма, а его прошлое казалось девушке темным, заполненным страхами и какими-то тайными связями, о которых он сам не имел понятия и которые, возможно, вели к каким-нибудь жестоким поступкам, смутно приходившим к нему на память во время ночных кошмаров. Монк, наверное, чувствовал себя виноватым, но не представлял, что именно он совершил, смутно догадываясь об этом лишь по отношению к нему окружающих, в чьих безмолвных взглядах отражались иногда старая боль и унижения, которые им пришлось испытать благодаря его быстрому проницательному уму и острому языку.

Все эти мысли разом закружились у Эстер в голове, назойливо напоминая о себе, словно острые соломинки, покалывающие ей руки, царапающие щеки и пробивающиеся сквозь тонкую ткань платья. Однако сладостное воспоминание о нежном прикосновении Монка в конце концов отодвинуло их на задний план, заполнило весь ее разум, и она, наконец, погрузилась в сон, больше не в силах противостоять усталости.

Глава 3

Дело Стоунфилда вызывало у Монка недоумение, причем не потому, что он всерьез сомневался в том, что случилось с Энгусом Стоунфилдом. Сыщик очень опасался, что Женевьева оказалась права и ее муж, на самом деле получив известие от Кейлеба, тут же отправился на встречу с ним. Вероятнее всего, именно поэтому он захватил с собой те пять фунтов, двенадцать шиллингов и шесть пенсов, о которых вспомнил Арбатнот и на которые был выписан чек. Сложность стоящей сейчас перед Уильямом задачи заключалась в том, чтобы найти достаточно убедительные доказательства смерти Энгуса, после чего власти предоставят Женевьеве законный статус вдовы с правом наследования имущества мужа. Потом она, возможно, продаст его дело, прежде чем компания разорится из-за спекуляций и нерадивости работников. Кроме того, соперники наверняка воспользуются его отсутствием в собственных интересах.

Детективу сейчас не помешало бы увидеться с Калландрой Дэвьет. Согласно их договору ему следовало делиться с ней подробностями любого сложного или особо интересного дела.

Он сомневался насчет того, что она проявит интерес к этому случаю, однако по собственному опыту знал, что сам процесс объяснения ей подробностей расследования прояснит его разум. Такое нередко случалось раньше. Калландра задавала вопросы по сути дела, и Уильяму не удавалось уклониться от ответа с помощью обобщений и недомолвок. Ее проницательность по отношению к людям, особенно к женщинам, зачастую оказывалась гораздо более острой, чем его собственная. Эта леди обладала способностью разгадывать взаимоотношения и заставляла Монка понять с определенной долей боли и по-новому ощущаемого одиночества, насколько мало ему известно о таких чувствах, как взаимная зависимость и верность давним дружеским узам и семейным связям. Жизнь самого сыщика изобиловала белыми пятнами, и он не знал, действительно ли ему не довелось испытать ничего подобного, или воспоминания об этом просто начисто изгладились у него из памяти. И если он и раньше жил абсолютно одиноким, являлась ли такая жизнь результатом сделанного им самим выбора или каких-либо вынужденных обстоятельств, не зависящих от него? Что с ним все-таки произошло, и главное, чем он занимался все эти годы, ставшие для него потерянными?

Конечно, перед его мысленным взором возникали иногда проблески разрозненных воспоминаний, вызванные какой-либо картиной или звуком из его сегодняшней жизни или заставившим обратить на себя внимание человеческим лицом. О некоторых событиях собственного прошлого детективу удалось догадаться. Однако в его памяти по-прежнему оставались обширные неизведанные пространства, лишь изредка освещаемые короткими проблесками света, часто показывающими совсем не то, что могло бы ему понравиться. Уильям обладал злым языком, отличался резкостью суждений, однако при этом проявлял недюжинный ум… он всегда был умен.

Но он никого по-настоящему не любил, и другие люди платили ему взаимностью. Только по какой причине? Какие призраки бродили в этой тьме? Какие обиды могли там скрываться и узнает ли он о них когда-нибудь? Что, если все это вернется к нему и заставит его страдать от сознания вины… или он получит возможность искупить собственные прегрешения? Или, может быть, он в конце концов узнает о совершенных им благородных поступках, о теплоте и дружбе, воспоминания о которой доставят ему удовольствие, о нежности, которой он станет дорожить, несмотря на то что все это случилось в прошлом.

Но как бы усердно Уильям ни обшаривал собственную память, его старания не приносили результатов. Ему не удавалось отыскать ни единого клочка воспоминаний, ни одного лица, запаха или звука, которые показались бы ему знакомыми. Его единственными друзьями оставались люди, с которыми он познакомился относительно недавно, а все остальное представлялось сыщику незаполненной пустотой.

Возможно, именно по этой причине он ощутил какое-то нелепое разочарование, когда, добравшись до дома Калландры, услышал от служанки, что хозяйка ушла.

– Когда она вернется? – требовательно спросил гость.

– Не могу сказать, сэр, – ответила девушка довольно мрачным тоном. – Возможно, сегодня вечером, но, скорее всего, нет. Может быть, завтра, мне точно неизвестно.

– Это просто смешно! – вспылил Монк. – Ты должна это знать. Ради бога, скажи мне правду! Ведь я не какая-нибудь подружка, которую она не желает видеть и в то же время не хочет оскорблять.

Служанка набрала в грудь воздуха, а потом вздохнула, изо всех сил стараясь оставаться вежливой. Она уже много раз видела Уильяма в этом доме.

– В Лаймхаусе эпидемия брюшного тифа, сэр, – рассказала девушка. – Леди Калландра отправилась туда вместе с доктором Беком и, наверное, еще с несколькими женщинами. Я на самом деле не знаю, когда ее ждать обратно. Это никому не известно.

Брюшной тиф… Монку не приходили в голову какие-нибудь воспоминания на этот счет, связанные с его жизнью, но он мог ощутить страх и жалость в голосах других людей, а также заметить отражение этих чувств на лице стоявшей перед ним служанки.

– В Лаймхаусе? – переспросил он.

Это, наверное, была та самая вспышка тифа, о который говорил кучер. Именно брюшного, а не сыпного. Теперь сыщик вспомнил и недавнее упоминание леди Рэйвенсбрук об этой болезни. Он знал, где это случилось. Вниз по реке, неподалеку от Рич.

– Спасибо. – Монк уже повернулся, чтобы уйти, но вдруг спохватился: – Ах да…

– Я слушаю вас, сэр, – отозвалась служанка.

– Может, мне захватить для нее что-нибудь, смену одежды?

– Ну… Да, сэр, если вы туда поедете, она будет вам очень признательна. Может, вы возьмете и вещи мисс Эстер тоже?

– Мисс Эстер?

– Да, сэр. Она уехала вместе с леди Калландрой.

– Конечно.

Ему следовало бы знать, что она собирается в те места. Этот поступок мисс Лэттерли вызывал у Монка чувство гордости и был для него вполне понятен с точки зрения ее профессиональной подготовки. Тогда почему же он так рассердился? А ведь его действительно охватило раздражение! Стоя на крыльце в ожидании, пока служанка собирала вещи, складывая их в саквояж с мягкими боками, Уильм почувствовал, как его тело напряглось, а руки едва не сжались в кулаки. Эстер бросилась туда очертя голову! Собственное мнение оставалось для нее дороже всего. Она никогда не прислушивалась к чьим-либо советам, оставляя их без внимания. Монк до сих пор не встречал столь властной и своевольной женщины, которая часто колебалась там, где следовало проявить твердость, и оставалась непреклонной, когда возникала необходимость действовать с определенной гибкостью. Он пытался образумить ее, но все его усилия приводили лишь к ссорам. Детектив уже не мог вспомнить, сколько раз между ними возникали стычки по той или иной причине.

Служанка вскоре вернулась с саквояжем в руках. Монк ловко подхватил его и, торопливо поблагодарив девушку, вновь вышел на улицу, направляясь к площади, где, как было ему известно, он мог нанять кеб.

Оказавшись в Лаймхаусе, Уильям быстро узнал, где находится склад на Парк-стрит, превращенный теперь в больницу для тифозных. Стоило ему спросить о ней у какого-нибудь прохожего, как лицо у местного жителя сразу делалось испуганным, а голос начинал звучать тише.

На всю оставшуюся у него сдачу сыщик купил полдюжины горячих пирожков с мясом. Со свертком с этими пирожками под мышкой и саквояжем в руке он прошел через широкий дверной проем и поднялся по низким ступенькам. Запах человеческих испражнений, сырого дерева, угольного дыма и уксуса ударил ему в нос, прежде чем он успел достичь главной комнаты, которая раньше, вероятно, использовалась в качестве хранилища для тюков шерсти, хлопка или других подобных товаров. Теперь это помещение слабо освещалось несколькими сальными свечами, а его пол был целиком устлан соломой, накрытой одеялами, под которыми Монку удалось разглядеть фигуры не менее восьмидесяти лежащих людей, отличающихся друг от друга, похоже, лишь разной степенью измождения и страданий.

– Вы принесли ведра? – донесся до него чей-то голос.

– Что? – Стремительно обернувшись, Уильям увидел смотревшую в его сторону женщину с усталым, испачканным сажей лицом. Ее немного сальные светлые волосы были собраны в пучок, сбившийся теперь на затылок. Монк обратил внимание на ее широкую грудь и мощные бедра, но вот плечи незнакомки показались ему опущенными, и он не мог определить, была ли тому причиной привычка или усталость. Лицо женщины почти ничего не выражало. Она видела слишком многое, чтобы волноваться из-за чего-либо еще, кроме надежды или печали. И тем более не стоило переживать из-за незнакомца, у которого могло не оказаться ведер. Она давно привыкла к разочарованиям.

– У вас есть ведра? – повторила женщина свой вопрос уже не так громко, поскольку убедилась, что услышит отрицательный ответ.

– Нет, я пришел к леди Калландре Дэвьет. Извините. – Детектив бросил саквояж на пол. – Хотите горячий пирожок?

Женщина раскрыла глаза чуть шире.

Развернув газету, Монк протянул ей один из пирожков. Он еще сохранил тепло, а тесто оказалось рассыпчатым. Маленький кусочек отломился и упал на пол.

Женщина колебалась совсем недолго – ноздри у нее расширились, стоило ей уловить приятный аромат.

– Хочу. – Она торопливо взяла угощение и откусила кусок, словно опасаясь, что гость, чего доброго, передумает. Она уже забыла, когда в последний раз пробовала такой деликатес, тем более чтобы его предлагали ей в качестве угощения.

– Леди Калландра здесь? – спросил сыщик.

– Да, – ответила незнакомка с набитым ртом. – Я сейчас ее позову. – Она даже не поинтересовалась у Монка, как его зовут. Пирожки с мясом послужили ему лучше любых верительных грамот. Неожиданно для себя самой женщина улыбнулась.

Калландра не заставила себя долго ждать, появившись с противоположного конца склада, столь же усталая и грязная, однако передвигавшаяся легкой походкой и с оживленным выражением в глазах.

– Уильям, – тихо проговорила она, приблизившись к Монку, – что случилось? Зачем ты сюда пришел?

– Хотите теплый пирожок? – предложил тот.

Калландра торопливо вытерла руки о фартук и с благодарностью приняла угощение. Потом она устремила на детектива пристальный взгляд, ожидая, когда он все-таки объяснит цель своего визита.

– Мне поручили сложное дело, – наконец ответил Уильямс. – У вас есть время выслушать меня? Это займет не больше десяти минут. Вам хотя бы изредка нужно отдыхать. Присядьте и съешьте пирожок.

– У тебя останется один для Кристиана? – спросила леди Дэвьет, чуть надкусив пирожок, который она только что взяла. – А для Эстер и Энид? И еще для Мэри, конечно…

– Я не знаю, кто здесь Энид, а кто – Мэри, – ответил Монк, – но я угостил молодую женщину с длинными волосами, которая решила, что я принес ведра.

– Это и есть Мэри. Отлично. Она, бедняжка, едва держится на ногах от усталости. Так у тебя есть еще пирожки? Если нет, я поделюсь с кем-нибудь моим.

– Есть. – Сыщик развернул газету. – Здесь еще целых четыре.

Торопливо улыбнувшись, Калландра взяла пирожки и понесла их каким-то людям в глубине склада, чьи фигуры Уильям с трудом различал в полумраке. Худощавая, очень стройная женщина с прямыми плечами и приподнятым подбородком оказалась его старой знакомой Эстер. Монк узнал бы ее по фигуре где угодно. Никто другой не сумел бы держаться с такой осанкой, как она. Единственный среди них мужчина был не кем иным, как Кристианом Беком, едва достигавшим среднего роста, узкоплечим и вместе с тем сильным. Еще одна женщина показалась Монку похожей на кого-то, с кем он совсем недавно встречался, однако плохое освещение, выбивающийся из плит дым и разъедающие глаза испарения не позволяли ему определить, кто же это.

Калландра вернулась обратно, доедая пирожок, пока тот не успел остыть. Она провела своего друга в небольшую боковую комнату, где раньше, когда здание использовалось по своему первоначальному назначению, вероятно, находилась контора. Теперь там стоял стол с лежащей на нем грудой одеял, три запечатанные и одна наполовину пустая бутылки джина, несколько бочонков с уксусом и плоская бутыль с венгерским вином. На двух ветхих стульях тоже были навалены одеяла. Сбросив их на пол, леди Дэвьет предложила Монку присесть.

– Зачем вам джин? – поинтересовался он. – Чтобы залить горе?

– Тогда бы мы распечатали все бутылки, – печально ответила женщина. – Расскажи мне о твоем деле.

Сыщик некоторое время раздумывал, стараясь решить, что говорить о Женевьеве. Возможно, ему следовало сообщить Калландре одни лишь факты, опустив при этом свои собственные впечатления.

– Мы промываем в джине некоторые предметы, – ответила, наконец, собеседница на его вопрос. – Спирт в этом смысле лучше воды, особенно если ее берут из здешних колодцев. Полы мы им, конечно, не моем – для этого у нас есть уксус. Я имею в виду тарелки и ложки.

Такое объяснение вполне удовлетворило Монка.

– Дело… – проговорил, наконец, он, грузно опустившись на один из стульев, который, закачавшись под тяжестью его тела, немного покосился набок.

Детектив осторожно пересел на другой, который выдержал его вес, хотя и издал угрожающий скрип.

– Пропал один мужчина, бизнесмен, владелец процветающего дела и пользующийся всеобщим уважением, – начал Уильям. – У него, судя по всему, хорошая семья, пятеро детей… Ко мне обратилась его жена.

Калландра смотрела на него, не проявляя пока сколько-нибудь заметного интереса.

– По словам жены, у него есть брат, – продолжил Монк, чуть заметно улыбнувшись, – полная ему противоположность. Он жестокий, безжалостный и живет где-то неподалеку отсюда…

– В Лаймхаусе? – удивленно спросила Дэвьет. – Почему именно здесь?

– Видимо, он сам так захотел. Он живет сам по себе, получая иногда подачки от Энгуса – так зовут его пропавшего брата. Несмотря на то что они столь разные люди, Энгус не захотел прекращать с ним отношений, хотя его жена утверждает, что он боялся Кейлеба.

– Значит, Энгус – это тот, кто пропал?

Огонек стоявшей на столе свечи вдруг замигал. Свечку воткнули в пустую бутылку из-под джина, и теперь по стеклу стекали капли сала.

– Да. Его жена очень опасается, что Кейлеб убил ее мужа. По-моему, она просто убеждена в этом, – рассказал детектив.

Калландра нахмурилась.

– Ты сказал, Кейлеб? – Она машинально протянула руку и поправила свечу.

– Да. А что? – спросил Монк.

– У него необычное имя. Не то чтобы совсем неизвестное, но и не слишком распространенное. Всего несколько часов назад мне рассказали об одном жестоком человеке по имени Кейлеб Стоун, который живет в этом районе. Он изувечил мальчишку и порезал лицо женщине.

– Это он и есть! – тут же заявил Уильям, чуть подавшись вперед. – Брат Энгуса Стоунфилда. Но Кейлеб запросто мог укоротить собственную фамилию, отбросив ее вторую половину. Все это очень похоже на то, о чем говорила Женевьева. – Сказав эти слова, Монк неожиданно осознал, как ему до сих пор хотелось, чтобы его предположение оказалось ошибочным, а представление Женевьевы о девере – неверным. Но теперь всем сомнениям наступил конец.

Миссис Дэвьет покачала головой.

– Боюсь, если все это так, твоя задача окажется не только важной, но и исключительно трудной, – заметила она. – Возможно, Кейлеб Стоун действительно виновен, но это будет очень тяжело доказать. Здесь его мало кто любит, но страх перед ним может заставить людей молчать. Я думаю, ты уже проверил более обычные причины его исчезновения?

– Как деликатно сказано, – заметил сыщик довольно резко. Раздражение у Монка вызывала не сама Калландра, а сложившиеся обстоятельства и собственное бессилие. – Вы имеете в виду долг, кражу или другую женщину?

– Что-то в этом роде…

– Они кажутся мне маловероятными, хотя я и не сбрасываю их полностью со счетов. Я проследил за всеми его передвижениями в тот день, когда его видели в последний раз. Он добрался до Юнион-роуд – это примерно в миле отсюда.

– Ах…

Прежде чем Уильям успел еще что-то сказать, он краешком глаза заметил какое-то движение и, обернувшись, увидел стоявшую в дверях Эстер. Хотя до этого он уже видел ее издали в полумраке склада, эта встреча лицом к лицу оказалась для него неожиданной. Сыщик, наверное, не меньше дюжины раз обдумывал, что скажет ей, когда они увидятся, и как сделает вид, словно между ними ничего не изменилось после решения суда в Эдинбурге. Сейчас, обратив взор к прошлому, Монк неожиданно ощутил желание вновь вернуться в те, несомненно лучшие для них, времена. Им обоим с трудом удавалось держаться так, будто бы тогда ничего не произошло. Если мисс Лэттерли вновь вспомнит о Фэррэлайнах, Уильям вполне сумеет это понять, хотя эта тема способна вызвать у нее прилив самых разных чувств, и ему не следует забывать об этом.

Она, наверное, не станет напоминать ему, как они оказались запертыми в небольшой комнате, словно в ловушке, или о том, что тогда произошло между ними. Это будет настолько бестактно, что для ее слов не найдется оправдания. Мисс Лэттерли должна понимать, что тот порыв был вызван прежде всего сознанием того, что их ждет неминуемая смерть, а не каким-либо глубоким чувством, способным сохраниться в дальнейшей жизни. Упоминание о том случае поставит их обоих в неловкое положение и причинит им боль.

Однако женщина становится странным созданием, когда речь идет о чувствах, особенно о тех, которые так или иначе связаны с любовью. Она начинает вести себя непредсказуемо и нелогично.

Откуда Монк об этом узнал? Благодаря каким-нибудь подспудным воспоминаниям или просто собственным предположениям?

Эстер не отличалась особой женственностью, иначе показалась бы Уильяму более привлекательной. Она не владела искусством очарования и не умела выставить себя в выгодном свете, что при ближайшем рассмотрении оказывалось всего лишь способностью тщательно выбирать и преувеличивать действительно существующие черты характера. Эта девушка держалась с излишней прямотой… зачастую граничащей с вызовом, и не представляла, когда следует принимать решения самой, а когда – послушаться чужого совета. Женщины с развитым интеллектом всегда непривлекательны. Если ты всегда права, особенно в таких вопросах, как логика, суждения об обществе или военная история, это качество не доставит тебе большой радости. Постоянно проявляя незаурядные умственные способности, мисс Лэттерли в то же время обращала на себя внимание собственной глупостью.

– У тебя что-то случилось? – Услышав ее голос, Монк прервал размышления. Медсестра перевела взгляд с Калландры на него, а потом вновь посмотрела на свою старшую подругу.

– По-твоему, мне нельзя просто так здесь появляться? – проговорил сыщик так, словно хотел оправдаться, прежде чем поднялся со стула.

– Здесь? – У Эстер приподнялись брови. – Да, нельзя.

– Тогда ты ответила на собственный вопрос, да? – колко заметил Уильям.

Его старая знакомая была права. Никто не придет в заразный барак в Ист-Энде без самой крайней нужды. Кроме таких неприятных факторов, как отвратительный запах, холод, неприглядный вид, сырость и сопровождающие человеческие страдания звуки, в таком месте любому посетителю плюс ко всему ничего не стоило заразиться самому. Монк заглянул Эстер в лицо. Она выглядела совсем изможденной. Кожа ее лица настолько побледнела, что казалась серой, волосы успели засалиться, а в своем слишком тонком платье она наверняка мерзла в этом плохо отапливаемом помещении. В таком состоянии у нее едва ли хватит сил, чтобы противостоять болезни.

Медичка раздраженно прикусила губу. Ее всегда охватывало чувство досады, если кому-нибудь удавалось победить ее в словесной схватке.

– Тебе понадобилась помощь Калландры? – Голос ее сделался язвительным. – Или моя?

Уильям понимал, что теперь в ней говорил сарказм. Он также не забыл, как часто она ему помогала – например, во время их первой встречи, когда он сам находился в отчаянном положении, а его жизни угрожала опасность. Он часто вспоминал, как ее смелость и вера в него придала тогда ему силы для борьбы.

В голову Монку пришло сразу несколько ответов, причем большинство из них казались ему самому довольно грубыми. В конце концов, главным образом ради Калландры, он предпочел сказать правду или, по крайней мере, что-то весьма близкое к ней.

– Я занимаюсь делом, следы которого, похоже, теряются где-то за пару улиц отсюда, – проговорил он, бросив на Эстер холодный взгляд. – Человек, которого я ищу, был братом одного из хорошо известных здесь типов и, похоже, как раз направлялся на встречу с ним. Поэтому я решил, что ты сумеешь мне помочь.

Какие бы мысли ни будоражили сейчас разум медсестры, а она казалась не только смертельно усталой, но вдобавок еще и раздражительной и огорченной, Эстер предпочла проявить ложный интерес к словам Монка.

– О каком типе ты говоришь? Нам здесь некогда особенно разговаривать, но мы можем поспрашивать о нем. – Мисс Лэттерли опустилась на стул, на котором только что сидел Уильям, не позаботившись даже о том, чтобы оправить юбки.

– Кейлеб Стоун, или Стоунфилд. Не думаю, чтобы… – начал детектив и осекся. Он собирался сказать, что девушка наверняка ничего о нем не знает, однако изменившееся выражение ее лица сразу заставило его понять, что этот человек ей известен, причем далеко не с лучшей стороны. – Что? – требовательно спросил сыщик.

– Я знаю только, что он очень жесток, – ответила мисс Лэттерли. – И Калландра может сообщить тебе не больше моего. Мы с нею разговаривали об этом прошлой ночью. Кого ты разыскиваешь?

– Энгуса Стоунфилда. Это его брат.

– И почему ты его ищешь?

– Потому что он пропал! – резко бросил Монк.

Ему казалось нелепым позволить этой девушке заставить его почувствовать себя неловко, почти виноватым, как будто ему приходится отрицать какую-либо часть собственной личности. И дело заключалось не только в этом. Эстер нравилась Монку, и он восхищался многими чертами ее характера, однако другие вызывали у него сожаление и всякий раз приводили к приступам раздражения. Он никогда не пытался этого скрывать – впрочем, точно так же, как и она. Они оба чувствовали себя так, словно их объединяли взаимные долги чести, но не более того. И мисс Лэттерли, судя по всему, также испытывала желание возвратить свои долги. Однако, возможно, Монку все же следовало предупредить ее об опасностях, которым она подвергает себя, находясь среди заразных больных…

– Его кто-нибудь разыскивает? – нарушила Эстер его размышления.

Больше сдерживаться Уильям не мог.

– Конечно, его разыскивают, – ответил он. – Его ждут жена и дети, он нужен своим работникам… Что за идиотский вопрос!

На бледных щеках медсестры выступил румянец. Она сидела, чуть сжавшись от холода, однако плечи у нее оставались прямыми.

– Я хотела узнать, не ищут ли его как преступника, – ледяным тоном объяснила девушка. – Я успела позабыть, что ты вдобавок охотишься за беглыми мужьями по заданию их жен.

– Он не сбежал от жены, – ответил Монк не менее ядовито. – Этот бедняга почти наверняка уже мертв. И я бы сделал это ради кого угодно… Его жена готова лишиться разума от тоски и тревоги. Она заслуживает сострадания ничуть не меньше, чем любой из лежащих здесь несчастных.

Сыщик сердитым жестом выбросил вперед палец, указав в сторону складского зала, застланного накрытой одеялами соломой, хотя сам он, несмотря на собственные слова, испытывал гораздо более сильную жалость к находившимся там людям. Не многим из них суждено было остаться в живых. Понимая это, Монк сердился не на них, а на Эстер.

– Если муж этой женщины погиб, ты, Уильям, ничем не сможешь ей помочь. Ты можешь только доказать это, – послышался спокойный голос вмешавшейся в разговор Калландры. – Даже если Кейлеб его убил, ты, возможно, не сумеешь найти этому свидетельства. Что требуется полицейским, чтобы засвидетельствовать смерть? Им нужно увидеть тело?

– Нет, если мы сумеем найти свидетелей, которые подтвердят, что он мертв, – ответил детектив. – Они отлично знают, что труп может унести отливом и его уже никогда не найдут.

Он посмотрел на леди Дэвьет, словно не замечая Эстер. Тусклый свет и проникающий всюду запах свечного сала, джина, уксуса и сырого камня вызывали у него тошноту, а мысль о том, что рядом находятся люди, пораженные заразной болезнью, заставляла Уильяма держаться еще более напряженно. Разум подсказывал ему оставить опасения: он бы стал презирать себя, если бы испытал сейчас страх, ведь Калландра и Эстер проводили здесь дни и ночи! Однако его организм, казалось, сам чувствовал опасность, и инстинкт побуждал Монка поскорее уйти оттуда, пока тиф не добрался до него и он не заболел. Мужество мисс Лэттерли вызывало у него чувства, которых он вовсе не желал, считая их болезненными, противоречивыми и пугающими. И теперь сыщик ненавидел ее за то, что стал по ее вине столь уязвимым.

– Если мы что-нибудь узнаем, мы тебе об этом сообщим, – пообещала Калландра, с заметным усилием поднявшись на ноги. – Боюсь, судя по тому, что здесь говорят о Кейлебе Стоуне, твои предположения более чем обоснованны. Извини.

Монк сказал не все, что ему хотелось. Детектив с удовольствием остался бы со своей покровительницей подольше, однако он, похоже, выбрал не совсем подходящее время для визита. Поблагодарив ее немного сухо, Уильям кивнул Эстер, но так и не произнес ни единого слова из тех, которые собирался ей сказать. А потом удалился с таким ощущением, как будто ему не удалось довести до конца какое-то дело, которое впоследствии окажется для него важным. При этом Монк не ощутил ни малейшего просветления разума, на что он так надеялся.

* * *

Расставшись с Калландрой, сыщик заставил себя направиться в подразделение водной полиции, находившееся в участке Тэнс неподалеку от Вэппинг-Стэрс, чтобы выяснить, не извлекали ли в течение последних семи дней из воды трупов, чьи приметы могли бы совпадать с описанием Энгуса Стоунфилда.

Принявший Монка сержант смотрел на него довольно терпеливым взглядом. Уильям, как обычно, не узнал его, однако он и сам не понял, знает ли его полицейский или нет. Ему уже не раз приходилось убеждаться в том, что он знаком собеседнику и что тот не питает к нему расположения. Сначала Монк недоумевал, чем это вызвано. Но мало-помалу ему стало ясно, что его острый разум и злой язык заставляли относиться к нему с опаской менее одаренных людей, не способных постоять за себя или вступить с ним в словесную дуэль. Такое открытие показалось ему не слишком приятным.

Сейчас сыщик пристально смотрел на сержанта, скрывая с помощью упорного немигающего взгляда собственную неуверенность.

– Опишите его, – со вздохом предложил детективу сержант. Если ему приходилось встречаться с Монком раньше, он, похоже, не помнил об этом. Конечно, Уильям тогда ходил в форме. Именно в этом, наверное, и заключалось все дело. Сам сыщик ни за что бы не узнал этого человека, если бы встретил его через некоторое время в другой одежде.

– Рост почти как у меня, – тихо ответил он. – Темные волосы, крупные черты лица, зеленые глаза. Он был хорошо одет – отличный покрой, дорогая ткань.

Сержант, наконец, моргнул.

– Он ваш родственник, сэр? – На его равнодушном лице на мгновение промелькнула тень сочувствия, и Монк неожиданно осознал, насколько описание Стоунфилда походило на его собственное, за исключением, может быть, цвета глаз. И все же Энгус не выглядел так, каким изобразила его Энид Рэйвенсбрук. Выражение лица на портрете казалось немного распутным, что никак не вязалось с тем, что говорили об Энгусе Стоунфилде Женевьева и Арбатнот – это, скорее, сочеталось бы с характером его брата Кейлеба. Неужели Энид, сама того не подозревая, придала портрету сходство с Кейлебом? Или Энгус на самом деле не такой степенный человек, каким считали его близкие и работники? Может, он вел другую, тайную жизнь?

Его собеседник тем временем ждал.

– Нет, – ответил сыщик. – Я веду расследование по поручению его жены. Женщине не следует заниматься подобными делами.

Сержант поморщился. Ему слишком часто приходилось видеть побледневших напуганных женщин, жен, матерей и даже дочерей, стоявших перед ним так же, как стоял сейчас Монк, охваченных страхом и вместе с тем ожидающих, что теперь настанет конец неопределенности, которая мучила их столь долго.

– Сколько ему лет? – спросил страж порядка.

– Сорок один год.

Полицейский покачал головой.

– Нет, сэр. У нас не было никого с такими приметами, – ответил он. – Мы извлекли тела двух мужчин: одному не больше двадцати лет, а другой – толстяк с рыжеватыми волосами. Правда, этому бедняге на вид где-то около сорока.

– Спасибо. – Неожиданно Монк почувствовал облегчение, и это показалось ему нелепым. Если Энгус Стоунфилд мертв, ему нужно доказать его гибель ради Женевьеы. А если он просто сбежал, то ее ждет еще большее потрясение. Тогда она останется не только без средств к существованию, но вдобавок лишится даже воспоминаний, которые могли бы успокоить ее хоть немного. – Спасибо, – повторил детектив более мрачным тоном.

Сержант нахмурился, не понимая, за что его благодарят.

Уильям не хотел ничего ему объяснять. Однако, с другой стороны, когда-нибудь ему снова могла понадобиться помощь этого человека. Иметь друга всегда лучше, чем врага. Монк поморщился, осознав, насколько неразумно он поступал раньше.

Заносчивость еще никому не приносила пользы. Прикусив губу, детектив взглянул на сержанта с суровой улыбкой.

– Я думаю, этот человек мертв, – объяснил он. – И мне будет в определенной степени легче, если удастся отыскать его тело… Конечно, хотелось бы, чтобы он остался жив, но это, по-моему, маловероятно.

– Понятно, – со вздохом проговорил полицейский. По выражению его глаз Монк догадался, что его слова на самом деле дошли до его собеседника. Ему, вероятно, не раз приходилось сталкиваться с подобными случаями.

– Я еще зайду к вам, – коротко бросил Уильям. – Его ведь могут еще обнаружить.

– Как пожелаете, – согласился сержант.

Из Ист-Энда сыщик вновь направился в западную часть Лондона, собираясь проверить другие возможные варианты. Чем больше он обдумывал сделанный Энид Рэйвенсбрук рисунок, тем больше ему казалось, что он допустил оплошность, приняв на веру утверждения Женевьевы насчет порядочности Энгуса и его респектабельной жизни, едва ли не граничившие с занудством. Сержант из водной полиции в какой-то момент принял Стоунфилда за родственника Монка, настолько они походили друг на друга, если судить по словесному портрету. Какими бы словами воспользовался Уильям для описания собственной внешности? Как вообще следует передавать характерные черты любого человека? Наверняка не только указав цвет его глаз, возраст, рост или вес. Самому детективу его лицо казалось немного бесшабашным. Он не забыл, какое потрясение испытал, впервые посмотрев в зеркало после возвращения из больницы. Уильям увидел тогда лицо незнакомого человека, о котором не имел ни малейшего представления. Однако форма носа, очертания щек, плотно сжатые губы и твердость во взгляде свидетельствовали о его сильном характере.

Чем Энгус Стоунфилд отличался от него настолько, чтобы их не принимали за братьев? Монк чувствовал это отличие, однако не мог определить его точно. Оно, как ему казалось, заключалось в большей уязвимости Стоунфилда.

Относилось ли это к самому Энгусу, к его личности? Или только к наброску Энид Рэйвенсбрук?

Остаток этого дня и половину следующего Уильям пытался составить более ясное представление о человеке, которого искал. Благодаря тому, что ему удалось выяснить, у детектива сложилось о нем впечатление не только уважаемого всеми человека, но и пользующегося искренней любовью окружающих. Если Энгус и причинил кому-либо зло, Монку не удалось найти никаких доказательств этого. Стоунфилд регулярно посещал церковь. Сотрудники отмечали его великодушие, а конкуренты – безупречную порядочность. Даже те, кому он нанес немалый ущерб, не могли обвинить его в чем-нибудь серьезном. Если кто-то и высказывался о нем критически, то лишь за то, что он не обладал достаточно развитым чувством юмора. С женщинами Энгус держался чересчур официально, вероятнее всего, по причине излишней застенчивости. Иногда он баловал детей и не наказывал их так, как это принято. В общем, этот мужчина обладал типичными недостатками заботливого, добропорядочного человека.

Затем Монк отправился к Тайтусу Нивену. Он не представлял, что принесет ему эта встреча, однако решил не пренебрегать такой возможностью. Что, если этот человек поделится с ним такими сведениями о личности Энгуса Стоунфилда, которые остальные предпочли сохранить в тайне?

Женевьева сообщила ему адрес Нивена, проживавшего примерно в миле от Мэрилебон-роуд. Она казалась немного встревоженной, однако не стала спрашивать, надеется ли детектив что-либо узнать у конкурента ее мужа.

Когда сыщик пришел туда в первый раз, дома не оказалось никого, кроме служанки – миниатюрной девушки, заявившей, что мистер Нивен ушел и она не имеет понятия, где он и в котором часу вернется.

Домашняя обстановка, выражение лица служанки, лежащий на полу пеньковый коврик, царящий в доме холод и пропитанный запахом сажи сырой воздух свидетельствовали о нужде, которую терпел хозяин этого жилища. Район, где он жил, не принадлежал к числу бедных, – невзгоды обрушились лишь на дом, куда сегодня пришел Монк. Стоило ему здесь оказаться, как его охватили какие-то смутные воспоминания: он вдруг ощутил прилив гнева и сожаления, почти не почувствовав страха.

В этот вечер дверь сыщику открыл сам Тайтус Нивен. Он оказался высоким худощавым господином с довольно длинным носом и живым умным лицом, одновременно выражавшим пренебрежение к себе самому и борющуюся с отчаянием надежду. Этот человек понравился Монку с первого взгляда, однако разум заставил его отнестись к новому знакомому с подозрением. Нивен оставался единственным из тех, кого теперь знал Уильям, кто имел причины – и, возможно, вполне обоснованные, – чтобы держать зло на Энгуса Стоунфилда. Насколько хорошо шли у него дела, Монк мог определить, лишь переступив порог его дома, однако сейчас Тайтус явно находился в бедственном положении.

– Добрый вечер, сэр, – с заметным недоумением проговорил хозяин дома, глядя гостю прямо в лицо.

– Мистер Тайтус Нивен? – спросил детектив, хотя и так точно знал, кто перед ним стоит.

– Да, сэр?

– Меня зовут Монк. Миссис Стоунфилд поручила мне выяснить, где в настоящее время находится мистер Стоунфилд. – Говорить недомолвками теперь не имело смысла. Ограничиваться лишь подобными вопросами, как и избегать их, было бы непростительной потерей времени, которого и так оставалось мало. Прошло уже восемь дней, как Энгуса видели в последний раз, а все усилия сыщика пока оставались тщетными.

– Проходите, сэр. – Нивен широко распахнул дверь и отступил на шаг, пропуская Уильяма. – В такую погоду не стоит разговаривать на крыльце.

– Спасибо.

Монк прошел внутрь и почти сразу увидел, сколь жестокая неудача постигла Тайтуса Нивена. Дом отличался изяществом архитектурных форм, и строитель явно прочил ему лучшее будущее. Предметы обстановки, изготовленные не раньше двух лет назад, обращали на себя внимания своей добротностью. Великолепные портьеры хозяин, судя по всему, собирался в последнюю очередь принести в жертву нужде, поскольку они не только охраняли дом от посторонних взглядов, но и создавали ощущение тепла, закрывая покрытое дождевыми каплями холодное стекло. Картин на стенах не было, хотя Монк наметанным глазом сразу определил, где раньше находились крюки, на которых они когда-то висели. Сыщик также не заметил каких-либо украшений, кроме простых дешевых часов, которые, если судить по портьерам, вовсе не соответствовали вкусу Нивена. Мебель отличалась добротным качеством, однако ее явно не хватало. Взгляд то и дело останавливался на пустых пространствах, а в большом камине едва тлела пара кусков угля, брошенных туда скорее по традиции, чем ради того, чтобы согреть помещение.

По выражению лица Тайтуса Монк убедился, что слова сейчас излишни, а Нивен догадался, что гостю все ясно. Любые замечания или оправдания были бы бесполезны: они лишь заставили бы хозяина, которому и так нелегко, страдать еще больше.

Уильям остановился в центре комнаты, посчитав невежливым садиться без приглашения и решив, что хозяин, чего доброго, воспримет это как неуважение к нему из-за того, что он теперь разорился.

– Осмелюсь предположить, что вы знаете, – начал Монк, – или предполагаете, что Энгус Стоунфилд пропал. Причины его исчезновения никому не известны. Сейчас его необходимо как можно скорее найти ради блага его близких. Миссисс Стоунфилд, естественно, очень переживает, полагая, что он мог неожиданно заболеть, стать жертвой нападения или что с ним случилась еще какая-нибудь неприятность.

Нивена, казалось, охватило неподдельное беспокойство. Если он сейчас притворялся, то в нем пропадал незаурядный актер. Но это тоже не следовало сбрасывать со счетов. Монку приходилось видеть подобные сцены и раньше.

– Мне очень жаль, – тихо проговорил Тайтус. – Бедный мистер Стоунфилд! Плохо, что мои возможности не позволяют теперь оказать ему помощь. – Он пожал плечами, чуть улыбнувшись. – Как видите, я сам едва свожу концы с концами. Я не видел Энгуса после… восемнадцатого числа. Я тогда приходил к нему в контору. Но вам наверняка об этом известно.

– Да, мистер Арбатнот мне говорил. Вы тогда не заметили в поведении мистера Стоунфилда ничего необычного? Как он с вами держался?

Нивен сделал жест в сторону дивана и сам сел на один из двух оставшихся в комнате больших стульев.

– Как обычно, – ответил он, увидев, что Монк устроился на диване. – Уравновешенно, вежливо… Он всегда умеет держать себя в руках, и собственные дела тоже. – Нахмурившись, неудачливый коммерсант с беспокойством посмотрел на детектива: – Понимаете, я не вкладываю в свои слова какой-либо отрицательный смысл; я вовсе не хочу сказать, что он вел себя словно деспот. Ничего подобного. Он всегда оставался очень обходительным. Любой из его работников скажет, что он был великодушен и никогда не поступал несправедливо или грубо.

– Что вы имеете в виду, мистер Нивен?

Уильям внимательно следил за собеседником, однако не замечал в нем ни смущения, ни малейшего намека на уклончивость. Тот лишь тщательно подбирал слова, и выражение его лица свидетельствовало о прежнем настроении и чуть насмешливом отношении к самому себе.

– Я имел в виду… Я хотел сказать, Энгус превосходно распоряжался собственной жизнью. Он почти никогда не допускал ошибок и не терял контроль над собой и над окружающей обстановкой, – объяснил Тайтус. – Он, похоже, всегда проявлял должную компетенцию.

– Вы знали его брата? – спросил Монк, и его неожиданно охватило любопытство.

– Брата? – Нивен явно удивился. – Я и не подозревал, что у него есть брат. Он занимается тем же делом, что и Энгус? Наверняка нет, иначе бы я узнал о нем. Женевьева… Миссис Стоунфилд… – Он чуть покраснел, тут же догадавшись, что выдал себя. – Миссис Стоунфилд никогда не говорила ни о каких его родственниках, кроме лорда Рэйвенсбрука, который был его опекуном в детстве, – продолжал Тайтус. – И если мне не изменяет память, она вспоминала о нем только раз или два. Им, похоже, вполне хватало собственной семьи для общения.

По лицу у него скользнула легкая тень страдания. Или он просто завидовал Стоунфилду? Это с новой остротой напомнило Монку, какой привлекательной показалась ему Женевьева, какой живой она была. Эта женщина не отличалась чрезмерной словоохотливостью и непоседливостью, но весь ее облик был проникнут какой-то особой чувственностью, делавшей других скучными в сравнении с нею.

– Да, – проговорил Уильям, не сводя с Нивена пристального взгляда, – у него был брат-близнец. Его зовут Кейлеб, и это жестокий и непорядочный человек, которому ничего не стоит пойти на преступление, если только этого уже не произошло. – Сыщик произнес эти слова так, словно он что-то недоговаривал, но ему хотелось увидеть, как отнесется к этому собеседник.

– По-моему, вы ошибаетесь, сэр, – тихо сказал тот. – Если б такой человек действительно существовал, об этом узнали бы в Сити. Репутация Энгуса наверняка пострадала бы из-за того, что на свете есть кто-то другой с такой же фамилией, ведущий себя столь неблаговидно. Я вращаюсь в кругах Сити уже пятнадцать лет и могу точно сказать: там неизбежно поползли бы слухи. Тот, кто рассказал вам об этом, хотел ввести вас в заблуждение, или вы неправильно поняли его слова. И потом, почему вы говорите «был»? Этот его брат умер? Как бы там ни было, зачем объявлять во всеуслышание, как зовут этого человека, если Энгус от этого только пострадает? – Нивен опустился в большое кресло рядом с погасшим камином и замер в напряженной позе. – Или вы опасаетесь, что с Энгусом тоже могло случиться серьезное несчастье?

– Я оговорился, – признался Монк. – Переживания миссис Стоунфилд передались и мне тоже. Она, похоже, опасается, что ее мужа больше нет в живых, иначе он вернулся бы домой или, в крайнем случае, сообщил, где находится.

Некоторое время Тайтус молчал, погрузившись в глубокое раздумье.

Детектив ждал.

– Зачем вы заговорили о его брате, мистер Монк? – спросил, наконец, Нивен. – Он – плод вашего воображения или вам кажется, что он существует на самом деле?

– Да, он существует, – заверил его сыщик. – На этот счет нет никаких сомнений. Вы не встречались с ним лишь потому, что он не работает в Сити и не живет в его окрестностях. Он не появляется за пределами Ист-Энда и называет себя Стоун, а не Стоунфилд. Но Энгус поддерживал с ним отношения. Старые связи, судя по всему, рвутся с трудом.

Тайтус ответил с улыбкой:

– Это похоже на Энгуса. Он не смог бы оставить друга, тем более брата. Вы, наверное, уже встретились с этим человеком и он ничего не смог вам сообщить?

– Я пока не нашел его, – ответил Монк. – Он очень скрытный, и мне кажется, он является главным виновником случившегося – по крайней мере, это не обошлось без его участия. Но я также проверяю и все прочие возможности. Очень сожалею, но у меня есть и другие предположения.

– В каждом из нас кроется немало неожиданного для окружающих, – согласился Нивен. – Но тем не менее, по-моему, вы вряд ли обнаружите, что у Энгуса были проблемы с деньгами или что он завел себе любовницу или вторую жену где-нибудь еще. Если б вы знали его так, как я, ни одна этих мыслей даже не пришла бы вам в голову. – Лицо бизнесмена приняло серьезное сосредоточенное выражение. – Я считаю Энгуса исключительно порядочным человеком, причем не только в делах, но даже и в мыслях. Я многому у него научился, мистер Монк. Цельность его натуры стала для меня предметом зависти, и мне очень хотелось бы подражать ему в этом смысле. Он принадлежал к числу тех людей, для кого истинная добродетель является главной целью, кто ставит ее выше собственного благосостояния, положения в обществе, удовольствий или успеха. – Тайтус чуть наклонился к Уильяму. – И он понимал, что такое настоящая добродетель! Он достиг ее не на пути человеческих недостатков и неприкрытого порока. Она снизошла на него благодаря его чести, великодушию, преданности, терпимости к людям и редкому дару благодарности без малейшего намека на высокомерие.

Монка удивили не столько сами слова хозяина дома, сколько глубина охватившего его порыва.

– Вы очень лестно о нем отзываетесь, мистер Нивен, если учесть, что он в немалой степени повинен в постигшей вас неудаче, – проговорил детектив, поднимаясь с дивана.

Его собеседник тоже встал, и лицо у него залилось краской.

– Я лишился состояния и положения в обществе, но я сохранил честь, сэр. То, что вы от меня услышали, – результат моих собственных наблюдений.

– Я в этом не сомневаюсь, – согласился сыщик, чуть склонив голову. – Спасибо, что вы уделили мне время.

Монк не стал объяснять Нивену, что не рассчитывал выяснить от него что-либо насчет Энгуса, а лишь собирался прощупать его на предмет того, не мог ли тот причинить своему конкуренту зло. Тайтус Нивен, судя по всему, обладал острым умом и в то же время отличался некоторой наивностью во взглядах. Говорить ему об этом показалось детективу ненужной жестокостью.

Уильям приложил еще немало усилий, стараясь узнать что-нибудь новое об Энгусе от его знакомых и деловых коллег, однако ему так и не удалось добавить какие-либо заметные штрихи к уже нарисованному им портрету. Стоунфилды поддерживали теплые дружеские отношения с несколькими людьми, но развлекались не слишком много. Они, казалось, получали удовольствие, оставаясь в кругу семьи и лишь изредка посещая вечерние концерты или театр. Жизнь, которую они вели, несомненно, соответствовала находящимся в их распоряжении средствам. Впрочем, эти средства могли серьезно поубавиться из-за того, что миссис Стоунфилд теперь стало нельзя пользоваться доходами от дела мужа. А поскольку он номинально оставался владельцем этого бизнеса, она не могла каким-то образом распорядиться его собственностью или заявить права на наследство.

– Как мне быть дальше? – с отчаянием спросила она, когда Монк пришел к ней домой в конце долгого и бесплодного дня, девятого с тех пор, как пропал ее супруг. – Что, если вы так и не найдете… тело Энгуса? – Голос Женевьевы теперь звучал с надрывом, и она сохраняла самообладание с заметным усилием.

Уильяму очень хотелось успокоить ее, и все же он не мог лгать. Сыщик стал тянуть время и перебирать в уме самые разные возможности, всерьез обдумывая каждую из них. И все же ему не удавалось заставить себя произнести нужные слова.

– Существуют другие способы доказать властям гибель человека, миссис Стоунфилд, – ответил он наконец. – Особенно если речь идет о такой реке с приливами и отливами, как Темза. Однако они потребуют, чтобы мы проверили все другие возможные версии.

– Вы ничего не найдете, мистер Монк, – без обиняков заявила его нанимательница. Они стояли в нетопленой гостиной. Огонь в камине не горел, лампы тоже были погашены. – Я понимаю, зачем вам это нужно, но вы только напрасно потратите время, ваше и мое, – продолжала Женевьева. – А у меня с каждым днем остается все меньше и меньше денег. – Отвернувшись, она отвела взгляд в сторону. – Я боюсь тратить их на что-нибудь еще, кроме самого необходимого, кроме продуктов и угля. И не представляю, сколько еще все это продлится. Я теперь не могу даже мечтать о новой обуви для детей, а Джеймсу уже малы ботинки. У него пальцы упираются в мыски. Я как раз собиралась купить ему новые… – Она осеклась на полуслове; Монк понял, что ей чего-то не хотелось договаривать до конца.

– А что, если вам, хотя бы на некоторое время, принять предложение лорда Рэйвенсбрука? – спросил детектив. Он понимал, почему эта дама не желает оказаться в зависимости от чьей-либо милости, но сейчас ей не следовало идти на поводу у собственной гордости.

Женевьева тяжело вздохнула. Мышцы ее шеи и плеч настолько напряглись, что голубая клетчатая ткань платья натянулась, так что Уильям различил линию стежков на шве.

– По-моему, Энгусу это вряд ли пришлось бы по вкусу, – проговорила миссис Стоунфилд в ответ – так тихо, что Монк едва услышал ее слова. Женевьева, похоже, обращалась в первую очередь к себе самой, а уже потом – к собеседнику. – С одной стороны, – продолжала она, сосредоточенно нахмурившись, – ему не хочется, чтобы мы терпели нужду. – По телу женщины пробежал озноб, скорее от собственных мыслей, чем от холода.

– Прошло только чуть больше недели, миссис Стоунфилд, – заметил Монк как можно более вежливым тоном. – Я не сомневаюсь, милорд Рэйвенсбрук одолжит вам необходимую сумму под залог имущества, если вы не желаете принять деньги в подарок. У вас вряд ли возникнет необходимость в больших расходах, которые нельзя пока отложить. Если ботинки до сих пор можно было носить…

Женевьева стремительно обернулась к сыщику, бросив на него испуганный взгляд и сжав кулаки.

– Неужели вам непонятно?! – воскликнула она неожиданно высоким, исполненным страха голосом. – Энгус больше не вернется! Кейлеб все-таки убил его, и мы остались брошенными на произвол судьбы, не имея средств к существованию! Сейчас нам придется экономить на еде. Никакого мяса, за исключением воскресных дней, немного селедки или копченой рыбы, а еще лук, овсяная каша и иногда – сыр. Яблоки, если посчастливится. – Она бросила взгляд на горящий в камине огонь, а потом вновь обернулась к Монку: – Мы будем беречь уголь. Нам придется сидеть на кухне, где горит плита, вместо того чтобы затопить камин в гостиной, а вместо восковых свечей покупать сальные и не зажигать огня до тех пор, пока совсем не стемнеет. На одежду придется ставить заплатки, и она будет переходить от старших детей к младшим. Покупать для них новую я уже не смогу. – Голос ее становился все резче, по мере того как ее все больше охватывал панический страх. – Но это еще не самое худшее. У меня нет родственников, которые могли бы нам помочь. Я буду вынуждена продать дом, пока мое положение еще позволяет мне поторговаться и не отдать его за бесценок. Мы переедем в съемные комнаты – в лучшем случае нам удастся снять квартиру из двух комнат. Придется обходиться хлебом и чаем. Иногда, если повезет, я буду покупать свиную или баранью голову… наверное, раз в месяц… или требуху с мясными обрезками. Дети больше не будут учиться в школе; им придется работать по мере сил, так же как и мне. – Она судорожно сглотнула. – Я теперь не могу даже надеяться, что все они вырастут. В бедных семьях это обычное явление. Возможно, взрослыми станут лишь один или двое, и это можно будет считать счастьем, потому что я, по крайней мере, не останусь одинокой. Только Богу известно, что их теперь ждет!

Сыщик смотрел на разволновавшуюся женщину с удивлением. Собственное воображение едва не довело ее до истерического припадка. Уильям убедился в этом по выражению ее глаз и движениям тела. С одной стороны, он испытывал к ней острую жалость; охватившая Женевьеву тоска была неподдельной, а тревога – вполне обоснованной. Но этот неожиданный приступ неистовства, абсолютно не вязавшийся с ее характером, вызвал у него отвращение.

– Вы слишком забегаете вперед, миссис Стоунфилд, – заявил детектив, отбросив прежний вежливый тон. – Вы…

– Я этого не допущу! – злобно перебила она. – Не позволю!

На глазах у нее выступили слезы, и Уильям убедился, насколько хрупкой оказалась она под личиной мужества. Ему никогда не приходилось нести ответственность за других, тем более за доверявшихся ему беззащитных детей. Во всяком случае, ничего подобного не приходило ему на память. Даже сама мысль об этом представлялась Монку необычной. Он лишь смутно догадывался об этом, словно посторонний, случайно увидевший в окне сцену из чужой жизни.

– Такого никогда не случится, – тихо проговорил Уильям, на шаг приблизившись к Женевьеве. – Я не пожалею сил, чтобы выяснить, что произошло с вашим супругом, и доказать это властям с достаточной убедительностью. А потом к вам либо вернется муж, либо перейдет по наследству его дело, которое приносит неплохой доход. В этом случае вы сможете нанять управляющего, и тогда вам, по крайней мере, уже не придется заботиться о материальной стороне жизни. – Заявляя так, Монк, конечно, преувеличивал, но сейчас он не сожалел о собственных словах. – А пока пусть о вашей семье позаботится лорд Рэйвенсбрук, так же как он заботился об Энгусе и Кейлебе, когда они оказались брошенными на произвол судьбы. Как бы там ни было, он сам сделал всех вас своими близкими родственниками. Он был вашему мужу как отец, значит, ваши дети приходятся ему внуками. И он, вполне естественно, желает их обеспечить.

Женевьева с заметным усилием попыталась взять себя в руки, вновь распрямив спину и высоко подняв подбородок. Затем, тяжело вздохнув, опять сглотнула и сказала более ровным голосом:

– Конечно, я не сомневаюсь, вы сделаете все, что сможете, мистер Монк, и молю Бога, чтобы ваших сил оказалось достаточно. Однако вам неизвестно, насколько хитер и жесток Кейлеб, иначе вы не заявляли бы об этом с такой уверенностью. А что касается лорда Рэйвенсбрука, то мне самой хотелось бы заставить себя воспользоваться его помощью. – Она попыталась улыбнуться, но улыбки у нее не получилось. – Вы, наверное, считаете меня очень неблагодарной, но мне нет дела до того, чем вызвано его желание нам помочь, и я не могу с легкостью поручить ему воспитание моих детей. – Теперь Женевьева не отрываясь смотрела на сыщика. – Когда человек живет в чужом доме, мистер Монк, ему приходится отказаться от некоторых прав и возможности самому принимать решения, как он делал это раньше. Там он сталкивается с сотней мелочей, каждая из которых сама по себе тривиальна, но все вместе они создают впечатление потерянной свободы, а это очень тяжело.

Сыщик попытался представить то, о чем она говорила, однако не сумел этого сделать. Он никогда не жил с кем-либо вместе, разве только в детстве – во всяком случае, насколько ему было это известно. Дом представлялся ему местом уединения, убежища, но в то же время он находился там в изоляции от окружающего мира. Мысль о свободе никогда не ассоциировалась у него с домом.

Женевьева чуть передернула плечами.

– Вам, наверное, кажется, что я веду себя глупо. Я догадываюсь об этом по вашему лицу. Наверное, так оно и есть. Однако мне не нравится, когда я не вправе решать, открыть мне окно или закрыть, когда вставать, а когда ложиться спать и в котором часу есть. Это, конечно, нелепо, если в противном случае мне, возможно, придется вообще сидеть голодной, я это понимаю. Однако для меня сейчас гораздо серьезнее то, как я буду воспитывать детей, что им позволят делать, а что – нет, разрешат ли моим девочкам заниматься тем, что им нравится, или станут учить их музыке, рисованию и шитью. И самое главное, я привыкла сама выбирать, что мне следует читать. Это для меня очень важно. Этот дом принадлежит мне! Я здесь единственная хозяйка.

Лицо ее снова выражало гнев и силу духа, на которую Монк обратил внимание во время их первой встречи.

Детектив улыбнулся.

– Это вовсе не нелепо, миссис Стоунфилд. Мы превратились бы в жалкие создания, если б стали равнодушно относиться к таким вещам. Возможно, вы сумеете убедить лорда Рэйвенсбрука выплачивать вам что-то вроде пособия. Тогда вы смогли бы жить здесь, хотя и в несколько стесненных обстоятельствах, однако вам удалось бы сохранить независимость.

Женевьева спокойно улыбнулась, ничего не сказав в ответ, однако ее молчание и напряженное выражение лица казались красноречивее всяких слов.

Уильям продолжал проверять версии, не связанные с насильственными действиями Кейлеба. Он решил выяснить, чем занимался Энгус в течение нескольких недель, предшествующих его исчезновению. Арбатнот вел деловой дневник и предоставил его в распоряжение Монка, а также поделился тем, что ему удалось вспомнить. А от Женевьевы сыщик узнал, куда Энгус отлучался из дома.

Один раз супругов Стоунфилд пригласили на обед к знакомым, и дважды они посещали театр. Энгус также несколько раз уезжал куда-то один, главным образом для того, чтобы встретиться с новыми партнерами в делах.

Детектив тщательно сложил эти разрозненные сведения, так что у него получилась общая картина, в которой, как он убедился, оставались еще один или два пробела. Встречался ли Энгус на самом деле с Кейлебом, как считала Женевьева? Или этот человек вел двойную жизнь, о другой стороне которой она не имела понятия, обладал каким-либо пороком, настолько постыдным, что он не посвящал в него абсолютно никого из близких?

Наиболее вероятной Монку представлялась связь с другой женщиной, хотя даже при самом скрупулезном изучении бухгалтерских документов ему не удалось обнаружить ни одного недостающего фартинга. Чем бы Стоунфилд ни занимался, это, очевидно, не требовало от него денежных расходов.

Уильям понимал, что расследование все больше заходит в тупик, и это вызывало у него раздражение. Однажды, продолжая проверять места, где бывал Энгус Стоунфилд в течение последнего месяца, он оказался в Географическом обществе, находящемся на Сэквилл-стрит. Энгус, по его собственным словам, являлся его членом, однако Монку не удалось обнаружить каких-либо свидетельствующих об этом записей. Он уже уходил, погруженный в тревожные мысли, когда столкнулся с поднимавшейся по лестнице молодой девушкой. Ее спутники обогнали ее и уже вошли в подъезд.

Сыщик рассеянно посмотрел на нее, собираясь извиниться, но потом взгляд его сделался более пристальным. Девушка оказалась миниатюрной и весьма хрупкого телосложения, однако лицо ее светилось каким-то необычным очарованием, и она внимательно смотрела на Уильяма, словно стараясь запомнить его внешность.

– Извините, – проговорил он, удивившись искренности собственных слов. – Я смотрел себе под ноги. Прошу прощения, мадам.

Юная дама улыбнулась – как показалось Монку, с неподдельным удивлением.

– Вы слишком углубились в собственные мысли, сэр. Надеюсь, они не такие мрачные, как можно подумать, глядя на вас. – Голос у нее оказался очень приятным, с чуть пробивавшейся хрипотцой.

– Боюсь, все как раз наоборот. – Зачем он это сказал? Ему следовало сохранять осторожность, вместо того чтобы проявлять излишнюю откровенность. Неужели теперь уже поздно идти на попятную? – Мне дали неприятное поручение, – добавил детектив, чтобы объяснить, что имел в виду.

– Извините. – Лицо девушки сразу сделалось озабоченным. – Надеюсь, вам удалось его выполнить.

Сейчас, во второй половине дня, Монк не мог позволить себе прекратить намеченные на сегодня поиски, хотя это занятие нравилось ему все меньше и меньше. Даже если Энгус Стоунфилд оставался абсолютно невинен, как утверждала его жена, в его жизни, несомненно, существовали неизвестные стороны. Некоторые из них, возможно, имели отношение к визитам к Кейлебу, но только ли к нему одному?

– Я не выполнил его, – грустно ответил Уильям, – я лишь опять оказался в тупике.

Девушка не спешила уходить. Стоя на лестнице под неяркими лучами зимнего солнца, она производила восхитительное впечатление. Цвет ее густых вьющихся волос напоминал цвет свежего меда. Сыщик решил, что они у нее, наверное, мягкие и от них приятно пахнет – возможно, едва уловимым ароматом цветов или мускусом. У нее были большие светло-карие глаза, прямой и довольно крупный нос, наводивший на мысли о твердом характере, и полные губы.

Спускавшийся по лестнице дородный джентльмен с багровым лицом приподнял перед ней шляпу. Улыбнувшись в ответ на приветствие, незнакомка вновь обернулась к Монку.

– Вы что-нибудь ищете? – с пониманием спросила она.

Уильям вполне мог сказать ей правду.

– Вы никогда не встречались с человеком по имени Энгус Стоунфилд? – спросил он у нее.

Девушка приподняла похожие на два крыла брови.

– Здесь? Он состоит в обществе? – удивилась она.

Монк едва успел передумать.

– По-моему, да, – сказал он уклончиво.

– Как он выглядит? – в свою очередь спросила его собеседница.

– Примерно одного роста со мной, темноволосый, с зелеными глазами…

Детектив собирался еще добавить, что Энгус, вероятно, хорошо одевается и отличается уравновешенным характером, однако вовремя догадался, что в этом случае он рискует потерять интересные сведения. Поэтому просто достал из кармана сделанный Энид Рэйвенсбрук рисунок и протянул его женщине.

Та взяла его затянутой в тонкую перчатку рукой и принялась изучать с задумчивым видом.

– Какое интересное лицо, – наконец сказала она, подняв взгляд на Монка. – Зачем вы его разыскиваете? Или я задала бестактный вопрос?

– Он ушел из дома, и его близкие беспокоятся, – вновь уклончиво ответил Уильям. – Вы видели его? – Он втайне надеялся, что эта девушка действительно встречалась со Стоунфилдом, и не только в интересах расследования, но еще и из-за того, что тогда он сумеет провести некоторое время в ее обществе.

– Я не могу этого утверждать с полной уверенностью, – медленно проговорила незнакомка. – Он мне кого-то напоминает, но я точно не знаю, где видела этого человека. Не правда ли, странно, когда человек кажется тебе знакомым, но ты понятия не имеешь, откуда его знаешь… С вами этого никогда не случалось? Извините, что я не сказала ничего определенного. Я постараюсь покопаться в памяти, даю вам слово, мистер…

– Монк, – быстро ответил сыщик. – Уильям Монк. – Его голова чуть склонилась в легком поклоне.

– Друзилла Уайндхэм, – в свою очередь представилась его собеседница. При этом улыбка появилась у нее не только на губах, но и в глазах.

Будучи привлекательной, она знала о собственной красоте, но это не делало ее ни высокомерной, ни холодной. Весь ее облик как будто говорил о теплоте и умении смеяться, что показалось детективу не просто привлекательной, но и довольно приятной чертой. Она держалась весьма уверенно: такой девушке не нужно, чтобы ей постоянно льстили и уделяли мелочное внимание. И точно так же она не станет стремиться любой ценой выйти замуж. С ее внешностью она может позволить себе выбирать и не спешить в ожидании настоящей любви.

– Рад с вами познакомиться, мисс Уайндхэм, – ответил Монк.

Мимо них торопливо проскользнул джентльмен в темном костюме. Усы у него воинственно топорщились. Сам не зная почему, Уильям бросил взгляд на Друзиллу и заметил блеснувший у нее в глазах веселый огонек. И она, и этот мужчина улыбнулись, словно поняв какую-то им одним известную шутку.

– У вас там какие-нибудь дела? – спросил сыщик, горячо надеясь, что ошибается. Он уже обдумывал, как ему снова встретиться с новой знакомой в более спокойной обстановке.

– Да, но все это не так уж важно, – легкомысленно ответила она, а потом опустила ресницы, явно сделав это намеренно, и засмеялась одновременно над собой и над Монком.

– Тогда, может быть, вы позволите мне пригласить вас на чашку кофе или горячего шоколада? – порывисто предложил Уильям. – Здесь чертовски холодно, а в сотне ярдов отсюда находится вполне приличная кофейня. Мы можем сесть возле окна, чтобы нас все видели.

Веселье и обаяние Друзиллы оказались настолько заразительными, что подействовали на детектива, словно запах пищи на голодного человека. Ему невероятно наскучило постоянное ощущение человеческого горя и сознание того, что все его усилия в конечном счете обернутся для кого-то несчастьем. Что бы ему ни удалось выяснить насчет Энгуса Стоунфилда, это все равно станет трагедией для Женевьевы и ее детей. У этой истории не могло быть счастливого завершения.

Кроме того, сейчас ему меньше всего на свете хотелось занимать ум мыслями об Эстер, не покладая рук работавшей в импровизированной тифозной больнице в надежде хоть ненамного облегчить страдания, которые окружали ее, словно бурное море. Ее желаниям изменить участь этих прозябающих в грязи и отчаянии людей никогда не суждено сбыться. Даже если они не умрут от тифа, их все равно убьет нищета, голод или какая-нибудь другая болезнь. Одни только размышления об этом вызывали у Уильяма чувство злобы и собственного бессилия. Мисс Лэттерли ему сейчас не нравилась. Она определенно не относилась к числу тех людей, общение с которыми доставляет удовольствие. Каждое их свидание неминуемо заканчивалось ссорой, за исключением той встречи в Эдинбурге. Но тогда им обоим угрожала, казалось, неминуемая гибель, поэтому их тогдашние чувства никак нельзя было назвать подлинными.

– Я не сбиваю вас с пути истинного? – весело поинтересовалась Друзилла.

– Сбиваете, – согласился Монк. – И я готов с радостью с него свернуть. Сейчас он кажется мне самой несчастливой и неблагодарной дорогой.

– Тогда давайте свернем с нее вместе. – Молодая леди стремительно повернулась, так что подол ее широких кринолинов из красивой клетчатой ткани коснулся ступенек лестницы.

Уильям согнул руку, и она тут же взяла его под локоть.

Они двинулись по тротуару. Порывистый ветер дул им в лицо. Детектив шел ближе к дороге, чтобы брызги от проезжающих экипажей не попадали на его спутницу. Он старался идти медленнее, и ей не приходилось торопливо поспевать за ним.

– Жаль, что мне так и не удалось вспомнить, где я видела этого человека, – сказала Друзилла, слегка покачав головой. – Вы хорошо его знаете, мистер Монк?

Сыщику пришло в голову сразу несколько ответов, способных произвести на нее соответствующее впечатление, представить его именно в таком свете, как ей самой хотелось. Однако ложь повиснет на нем мертвым грузом, а Уильяму хотелось провести в ее обществе не только ближайшие несколько часов. Чтобы не рисковать будущими отношениями, он решил сказать правду.

– Я совсем его не знаю, – ответил сыщик. – Ко мне обратилась за помощью его жена. Я раньше служил в полиции.

– И потом оставили службу? – спросила мисс Уайндхэм с неожиданным интересом. – Почему? Чем вы занимаетесь сейчас?

От вихря, поднятого проехавшим мимо кебом, у Монка затрепетали полы пальто, а Друзилле пришлось наклонить голову и отвернуться в сторону.

– Из-за принципиальных расхождений, – коротко объяснил детектив.

Девушка бросила на него восхищенный взгляд: лицо ее выражало одновременно удивление и недоверие.

– Прошу вас, больше не искушайте меня так. По поводу чего же были эти расхождения? – спросила она умоляющим голосом.

– Одного человека обвинили в преступлении, которого он не совершал, – ответил Монк.

– Я не хотела… – тихо проговорила его спутница, и на лице у нее сразу промелькнуло отражение целой дюжины разных противоречащих друг другу чувств. – Это касается только вас! И ваш уход со службы как-нибудь помог этому человеку?

– Нет.

После этого Друзилла около двадцати ярдов прошла молча. Казалось, она о чем-то глубоко задумалась. А потом девушка неожиданно обернулась, заглянув в лицо Уильяму. Глаза у нее светились, а лицо вновь сделалось спокойным.

– А чем вы занимаетесь сейчас, мистер Монк? Вы мне так и не сказали. Помогаете несчастным дамам, от которых сбежали мужья? – Голос ее казался сыщику весьма приятным, он так не походил на голоса других людей…

– И этим тоже. – Остановившись, детектив указал в сторону кофейни, а потом прошел вперед и распахнул перед своей спутницей дверь. Внутри оказалось тепло и шумно, в воздухе ощущался приятный аромат размолотых кофейных бобов и сладость шоколада, а также проникающий всюду запах сырой одежды, шерсти, мехов и влажной кожи обуви.

Им тут же показали свободный столик. Узнав, чего желает Друзилла, Монк заказал для нее и для себя горячий кофе. Когда им его принесли, они возобновили прерванный разговор, хотя девушка, по правде говоря, смотрела на сыщика с таким удовольствием, что не стала бы возражать и против молчания. Он тоже обратил внимание на легкий шепот среди окружавших их посетителей и на восхищенные взгляды многих из них. Друзилла, если она это заметила, судя по всему, настолько привыкла к подобным вещам, что сделалась к ним совершенно равнодушной.

– По-моему, у вас очень интересная работа, – сказала она, отпив немного кофе. – Вам, наверное, приходится встречаться с самыми разными людьми, да? Ну да, иначе просто и быть не может! Я задала глупый вопрос. – Девушка сделала еще глоток. – Вы, должно быть, даже не вспоминаете о них после завершения дела. Жизнь со всеми ее страстями и тайнами проходит перед вашими глазами, словно картинки в волшебном фонаре. А когда все заканчивается, вы забываете об этой истории, потому что вас уже ждет новая.

– Я бы вряд ли стал описывать это подобными словами, – с улыбкой ответил Монк, глядя на Друзиллу поверх чашки, которую он еще только собирался поднести ко рту.

– Вы ошибаетесь. Это так восхитительно и совсем не похоже на мою жизнь, когда мне из года в год приходится иметь дело с одними и теми же скучными людьми. А теперь, пожалуйста, расскажите мне что-нибудь еще об этом пропавшем человеке. Что он собой представляет?

Уильям охотно поделился с мисс Уайндхэм всем, что не являлось тайной, с наслаждением наблюдая за выражением ее лица, умным и в то же время спокойным, как будто она старалась вникнуть в смысл услышанного, не позволяя, однако, чтобы трагедия другой женщины испортила удовольствие и непринужденность, сопутствующие их встрече.

– Мне кажется, – задумчиво проговорила юная леди, допивая остатки кофе, – что вам прежде всего следует выяснить, не обладал ли он каким-нибудь тайным пристрастием, будь то другая женщина или какое-нибудь еще порочное увлечение. Или, как опасается его жена, не отправился ли он в Ист-Энд, где стал жертвой собственного брата.

– Вполне разумно, – согласился Монк. – Именно поэтому я прилагаю все возможные усилия, чтобы проследить за его действиями в течение трех недель перед тем, как он пропал.

– И начали вы с Географического общества, – кивнула Друзилла. – Где бы еще вам поискать?.. Может, я как-нибудь сумею вам помочь? – Она прикусила губу. – При условии, конечно, если вы не сочтете меня излишне самонадеянной. – Выражение ее широко раскрытых светло-карих глаз казалось не только совершенно искренним, но, кроме того, увлеченным и доверчивым. Детектив понял, что если он откажет ей, она не воспримет это как обиду или оскорбление, а просто отнесется к отказу философски и займет свое внимание чем-либо другим.

Он не стал колебаться ни минуты.

– Спасибо. Ради миссис Стоунфилд расследование необходимо провести как можно скорее, поэтому я готов с благодарностью принять любую помощь, – заверил он свою собеседницу. – Как вы только что заметили, прежде всего следует проверить наиболее вероятные возможности. Коммерческие дела Энгуса, похоже, находятся в образцовом порядке, и он не испытывает затруднений с деньгами. Поэтому я сомневаюсь, чтобы он увлекался азартными играми или каким-нибудь пороком, за которой нужно было платить. Вы не желаете еще кофе?

– Спасибо, я бы с удовольствием выпила еще чашку, – согласилась Друзилла.

Монк сделал знак официанту, подзывая его к столику, а потом, когда тот подошел к ним, заказал еще кофе и расплатился. Вскоре им принесли еще по чашке кофе, такого же дымящегося и свежего, как в первый раз.

– Может быть, ему везло в игре? – приподняла брови мисс Уайндхэм.

– Тогда почему он исчез? – в свою очередь спросил детектив.

– Ну да, я понимаю… – Девушка взглянула на него, сморщив нос. – Тогда… какие-нибудь непристойные представления? Пип-шоу?[2] Какой-нибудь запрещенный культ? Сеансы черной магии?

Монк рассмеялся. Он даже позавидовал такой способности уйти в царство абсурда и позабыть о нищете, болезнях и отчаянии, свидетелем которых он недавно был.

– Мне представляется маловероятным, чтобы этот человек – такой, каким я, по крайней мере, знаю его сейчас – стал бы придаваться столь фривольным увлечениям, – откровенно заявил Уильям.

Друзила тоже засмеялась.

– Вы считаете черную магию фривольной?

– Честно говоря, я не имею о ней понятия, – признался сыщик. – С моей точки зрения, подобное занятие уводит человека от действительности и помогает ему забыть об ответственности и ежедневных обязанностях, особенно если речь идет о мужчине, который целыми днями изучает цены на зерно и другие товары.

– И молится во главе собственной семьи, – добавила Уайндхэм, – за свою добрую жену, пятерых детей и домашних слуг, сколько их там у него есть, не говоря уже о том, что он ходит в церковь каждое воскресенье и свято чтит его как день отдыха.

За соседним столиком раздался взрыв смеха, но собеседники не обратили на него внимания.

– Может, вы узнали, что у них принято есть только холодную пищу, запрещается петь, свистеть, играть в любые игры, читать художественную литературу, класть в чай сахар, а также есть сладости и шоколад, поскольку это способствует развитию непозволительной любви к роскоши? – предположила девушка. – И смеяться у них, конечно, тоже нельзя?

Монк неопределенно хмыкнул. Женевьева представлялась ему совсем не такой. Но, возможно, Энгус действительно был умеренным и добропорядочным человеком. Жена говорила о нем с жаром, однако слова ее казались формальными и чересчур почтительными.

– Бедняга, – сказал сыщик вслух, – если он на самом деле так жил, нет ничего удивительного в том, что он предпочел сбежать от действительности, когда ему подвернулся подходящий случай, и выкинул какую-нибудь неожиданную штуку. Иначе он просто сошел бы с ума.

Друзилла допила вторую чашку кофе и откинулась на спинку стула.

– Тогда позвольте мне выяснить о таких обществах все, что мне удастся. Заодно я поспрашиваю у знакомых, не встречался ли им там человек по имени Энгус Стоунфилд. – Она опустила глаза, а потом вновь взглянула на Монка. – И, конечно, существует еще одна возможность, упоминать о которой считается неприлично, но ведь мы с вами говорим начистоту, и мне изрядно надоели условности; вы, наверное, уже обратили на это внимание, так? Он мог повстречать другую женщину, способную подарить ему радость и нежность, не потребовав взамен ничего, кроме того же самого. Возможно, с нею ему хотелось обрести свободу, забыть об ответственности за детей, об умеренности и внешних приличиях семейной жизни. Во многих случаях мужчина способен стать самим собой в обществе другой женщины, а не собственной жены, лишь потому, что ему не приходится каждый день завтракать с нею за одним столом. И если мужчина сваляет дурака, может получиться так, что ему придется навсегда расстаться с женой.

Уильям смотрел, как улыбается эта юная дама, сидя напротив, и любовался ее узкими плечами, казавшимися ему на редкость изящными и женственными, ее густыми блестящими волосами и живым лицом с широко раскрытыми глазами. Она казалась ему окруженной неким ореолом сдержанного веселья, словно ей был известен секрет счастья. Детектив вполне мог понять, почему такая девушка могла стать неотразимой для Энгуса Стоунфилда или любого другого мужчины. В их сознании она ассоциировалась с желанной свободой от ограничений домашней обстановки, от жены, которая слишком углубилась в заботы о семье и детях и никогда не улыбнется какому-нибудь пустяку и не станет смеяться слишком громко, которая исполнена сознанием долга перед супругом и зависимости от него и, весьма вероятно, знает его настолько хорошо, что ей нетрудно заранее предугадать, что он станет делать и как себя поведет.

Да, может быть, Энгус Стоунфилд поступил именно так. И если это действительно произошло, Монк, с одной стороны, относился к нему с осуждением, однако с другой – совершенно неожиданно ощутил острый укол зависти, вызвавший у него недоумение. Высказывала ли Друзилла собственное предположение или она сама была той необычной восхитительной «другой женщиной» для Стоунфилда или кого-то еще? Подтвердись это опасение, детектива, наверное, охватило бы глубокое негодование, казавшееся ему одновременно болезненным и нелепым. Однако если оставаться честным с самим собой, точно так же, как с другими, ему следовало признать, что такое все же вполне могло случиться.

– Конечно, – проговорил Уильям, наконец допив вслед за Друзиллой кофе. – Это я тоже не оставлю без внимания.

Глава 4

Каждый час или два в импровизированную инфекционную больницу в Лаймхаусе поступали все новые жертвы брюшного тифа. Единственной радостью оставалось то, что число добровольных помощников тоже значительно возросло. Будучи не в силах оказать больным медицинскую помощь, эти люди выносили отходы, чистили и стирали простыни и одеяла, убирали грязную солому и стелили свежую. А потом в больнице появились несколько местных мужчин, чтобы забрать тела умерших.

– Куда они их повезут? – поинтересовалась Энид Рэйвенсбрук, когда медики и их помощники собрались вместе в маленькой комнате, где Монк разговаривал с Калландрой и Эстер.

Приближался вечер, за окнами сгустились сумерки, и стало еще холодней. Предыдущей ночью в больнице умерли трое пациентов. Кристиан накануне вечером ушел домой, чтобы переодеться и поспать несколько часов, прежде чем отправиться в больницу, где он работал. Даже будь здесь условия получше, он все равно не смог бы сделать слишком много. От брюшного тифа не существовало какого-либо лекарства. Заболевшим требовался лишь постоянный уход, чтобы облегчить их страдания и сбить жар; им следовало давать больше жидкости, и каждый из них сам должен был обладать желанием бороться за собственную жизнь.

Калландра подняла на леди Рэйвенсбрук удивленный взгляд.

– Не знаю, – ответила она. – Честно говоря, я об этом не задумывалась. Наверное, в… – она осеклась на полуслове. – Нет, это просто смешно! Ни в одном похоронном бюро не станут связываться с умершими от тифа. А потом, их слишком много.

– Их нужно похоронить, – настойчиво заметила Энид, устроившись на шатком стуле, где раньше сидел Монк. Леди Дэвьет уселась на другом, а мисс Лэттерли – на полу. – Если ими не станут заниматься в похоронных бюро, то тогда где же? Я сомневаюсь, что могильщики станут хоронить их как положено. Они умеют только закапывать гробы. Эта эпидемия приносит барыши одним гробовщикам… – Она набрала полную грудь воздуха и медленно выдохнула. – Теперь у нас, по крайней мере, стало потеплей. Или кто-то просто подбросил побольше угля в плиту?

– Не знаю, я лично просто замерзаю. – Почувствовав озноб, Калландра обхватила плечи руками. – Эстер, ты не подкладывала угля?

– Нет, – ответила медсестра. – У меня не поднялась на это рука, иначе он у нас скоро кончится. Его и так осталось всего на два дня. Я собиралась поговорить насчет этого с Бертом, но забыла.

– Я сама спрошу его, когда увижу в следующий раз, – успокоила ее Дэвьет.

– Я не знаю, куда он ушел. – Лицо Энид казалось совсем бледным, за исключением красных пятен на щеках. Она сильно сдала за последнее время; два дня не появлялась дома и спала в этой же комнате на полу где придется. – Он ушел два часа назад, – добавила женщина. – Я просила его зайти в похоронное бюро, но он, похоже, меня не расслышал.

Эстер перевела взгляд на Калландру.

– Сейчас здесь, наверное, часто бывают похороны, – продолжала Энид, обращаясь скорее к себе самой, чем к собеседницам. Лицо у нее сделалось еще бледнее, а на лбу и верхней губе выступили мелкие капельки пота. Она подняла глаза. – На каком кладбище их хоронят, вы не знаете? – обернулась она к леди Дэвьет.

– Не знаю, – спокойно ответила та.

– Мне придется это выяснить. – Леди Рэйвенсбрук со вздохом провела ладонью по лбу, убрав с него растрепавшиеся пряди волос.

– В этом нет необходимости! – Калландра устремила взгляд на мисс Лэттерли, как будто не замечая их знатную помощницу.

– Вы ошибаетесь, – настойчиво заявила Энид. – Нас могут об этом спросить, например их родственники.

– Умерших теперь перестали хоронить отдельно, – наконец произнесла Эстер те слова, которые избегала говорить ее старшая подруга.

– Что? – Миссис Рэйвенсбрук стремительно обернулась. Кровь совсем отхлынула у нее от лица, и лишь болезненные пятна на щеках продолжали ярко пылать, а в глазах появилась пустота, словно после сильного удара по голове.

– Их хоронят в общих могилах, – ровным голосом объяснила мисс Лэттерли. – Но не надо так переживать. – Протянув руку, она слегка дотронулась до плеча Энид. Свеча на столе замигала, едва не погаснув, а потом разгорелась вновь. – Мертвым все равно.

– А каково живым? – возразила леди Рэйвенсбрук. – Что будут делать они, когда все это кончится и настанет время оплакивать умерших? Где они смогут отдать им дань памяти?

– Нигде, – ответила медичка. – Так бывает на войне. Близким солдата лишь сообщают, что он погиб как герой, а если он умер в госпитале, им говорят, что о нем было кому позаботиться. Это единственное, что им известно.

– Да, это так, – торопливо проговорила Калландра. – Родственникам солдата хотя бы можно сказать, что он погиб, сражаясь во имя благородной цели, служил родине… А здесь люди умирают оттого, что местные власти, черт бы их побрал, не желают проложить канализацию, а жители настолько бедны, что не могут сделать это сами! Такое известие вряд ли кого-нибудь утешит. – Посмотрев в сторону Энид, она нахмурилась. – А еще люди умирают здесь оттого, что никогда не едят досыта и постоянно замерзают зимой. Половина местных жителей страдает от рахита, туберкулеза или каких-нибудь других болезней, которые они получили еще в детстве. Однако на их могильном камне, если даже он у них есть, никто не напишет, что они умерли, потому что родились не в то время и не в том месте… Что с вами? Вы плохо выглядите.

– У меня болит голова, – призналась Энид. – Мне показалось, что я просто устала, но теперь я чувствую себя еще хуже, чем до того, как решила отдохнуть. Сначала мне стало жарко, а теперь, похоже, холодно… Простите меня, это, наверное, смешно…

Поднявшись со стула, мисс Лэттерли быстрыми шагами приблизилась к своей помощнице и, наклонившись, пристально вгляделась ей в лицо и глаза, а потом положила ладонь ей на лоб. Тот пылал, словно охваченный огнем.

– Это… – прошептала леди Рэйвенсбрук, опасаясь задать столь страшный вопрос.

Эстер утвердительно кивнула.

– Поднимайтесь, – велела она. – Я отвезу вас домой.

– Но… – попробовала возразить Энид, но тут же убедилась, что это бесполезно. Неуклюже встав, она зашаталась, а ноги у нее подогнулись в коленях. Мисс Лэттерли и Дэвьет едва успели подхватить ее и вновь усадить на стул.

– Отправляйтесь домой, – твердо заявила Калландра. – Мы управимся одни.

– Но я не могу просто так уехать! – заспорила ее помощница. – Здесь столько дел! Я…

– Нет, можете. – Леди Дэвьет через силу улыбнулась, выразив в этой улыбке безмерную усталость, терпение и глубокую тоску. Она слегка прикоснулась к Энид, однако без малейшего намека на нерешительность. – Здесь вы будете только отвлекать нас, потому что мы не сумеем ухаживать за вами так, как нам хотелось бы. Эстер вас проводит.

– Но… – С усилием сглотнув, Энид вдруг забилась в сильных судорогах, и ее дыхание сделалось прерывистым. Ей явно стало еще хуже. – Простите меня… Похоже, я действительно заболела.

Калландра отвела глаза и встретилась взглядом с медсестрой.

– Принеси ведро, – распорядилась она. – Потом позови Мэри, а сама попробуй найти кеб и приезжай сюда.

– Хорошо. – Спорить и возражать против этих слов не имело смысла.

Мисс Лэттерли отправилась в главное помещение, откуда вскоре возвратилась с ведром в руках. Потом она отыскала в дальнем конце склада Мэри, обтиравшую влажной губкой женщину, от жара находившуюся в полубеспамятстве. Укрепленные на стенах факелы отбрасывали пляшущие тени на соломенную подстилку и фигуры людей, смутно различавшиеся под одеялами. До слуха доносился лишь шорох соломы, стоны и крики бредивших больных да стук дождевых капель по оконному стеклу.

– По-моему, ей немного лучше, – с надеждой проговорила Мэри, заметив приблизившуюся к ней Эстер.

– Хорошо. – Медсестра не стала с нею спорить. – Леди Рэйвенсбрук тоже заразилась тифом. Я пойду искать кеб, чтобы отвезти ее домой. Здесь останется леди Калландра, а потом, ближе к вечеру, подойдет доктор Бек. Подумай, где можно достать еще дров. Элф сказал, что в порту лежат гнилые бревна. Они, наверное, намокли, но если сложить их здесь, они немного высохнут… Они будут плохо разгораться, но из них получатся вполне подходящие дрова для плит.

– Хорошо, мисс, – кивнула помощница и внезапно замялась. – Мне…

– Что?

– Мне жаль леди Рэйвенсбрук. – Лицо Мэри выражало беспокойство – мисс Лэттерли заметила это даже при неровном свете факелов. – Это никуда не годится. – Помощница покачала головой. – Кто бы мог подумать, что такая крепкая женщина может заболеть… Вы тоже берегитесь, мисс. Как бы вам самой не заразиться… – Она смерила худощавую фигуру медсестры заботливым взглядом. – У вас не так уж много сил. Вы здесь здорово исхудали. Еще немного, и от вас совсем ничего не останется.

Эстер не могла согласиться с такого рода логикой, однако и спорить тоже не стала. Закутавшись поплотней в шаль, она стала пробираться между соломенных постелей, направляясь к выходу, а потом, спустившись по лестнице, распахнула наружную дверь и оказалась на улице.

Девушка сразу окунулась в непроницаемую тьму, встретившую ее проливным дождем и ревущим ветром. Свет единственного газового фонаря за ближайшим углом едва пробивался сквозь пронизанную дождем мглу, указывая путь в сторону Парк-плейс. Ей, наверное, придется пройти по узкой Лаймхаус-козуэй, ведущей к Вест-Индия-Док-роуд, прежде чем ей попадется на глаза какой-нибудь кеб. Медсестра еще плотнее закуталась в шаль и наклонила голову, чтобы спрятать лицо от дождевых капель. Ей предстояло преодолеть пешком чуть меньше полумили.

По дороге ей повстречались несколько человек. В этот час, в начале вечера, мужчины возвращались домой, проработав целый день на фабриках, в порту или на складах. Один или двое поприветствовали девушку кивком, увидев ее при неярком свете уличного фонаря. С ней успели познакомиться многие из тех, чьи родные и близкие заболели брюшным тифом. Однако для большинства прохожих она оставалась просто неряшливо одетой горожанкой, идущей куда-то по своим делам.

Вест-Индия-Док-роуд оказалась более оживленной. По ней двигалось довольно много повозок с товарами, ломовых телег и нагруженных тюками фургонов, направляющихся в порт или на склады с грузами, которые доставили в Лондон на баржах или собирались куда-то отправить морским путем на следующее утро. Здесь также проезжали омнибусы на конной тяге, кареты «Скорой помощи» и всевозможные повозки и экипажи. Однако Эстер пока не попадалось на глаза ни кебов, ни двухместных карет или запряженных парой коней колясок.

Прошло не менее десяти минут, прежде чем ей удалось остановить первый наемный экипаж.

– Пожалуйста, угол Парк-стрит и Джилл-стрит, – попросила она.

– Мы доедем туда меньше чем за пять минут, – стал возражать кучер, увидев ее мокрую шаль, рваные ботинки и некрасивое платье. – Вы что, разучились ходить, да? Послушайте, милая, ведь вам придется платить. Идите лучше пешком. Вы здесь дольше простоите и прождете!

– Я сама знаю, спасибо. – Мисс Лэттерли заставила себя улыбнуться. – У меня там подруга, которой нужно попасть в западную часть города, в Мейфэр. Поэтому я вас и остановила.

– В Мейфэр? – недоверчиво переспросил возница. – С какой стати кому-то из здешних жителей понадобилось ехать в Мейфэр?

Медсестра собралась было сказать ему, чтобы он не совал нос в чужие дела, однако тут же передумала. Ей нужно было обязательно уговорить этого человека. Энид чувствовала себя слишком плохо, чтобы ждать, пока она найдет другого, более сговорчивого и не столь любопытного извозчика.

– Она там живет. Она помогала устраивать больницу для больных тифом! – объяснила девушка как можно более вежливым тоном.

– А теперь с нее хватит Лаймхауса, да? – сухо заметил кучер, однако голос его не показался Эстер злобным. Лицо она, правда, не могла разглядеть, потому что он сидел спиной к свету.

– Она еще вернется, – ответила мисс Лэттерли. – Ей нужно переодеться и захватить из дома еще денег. – Ей пришлось солгать ради благородной цели. Скажи она правду, кебмен, чего доброго, хлестнул бы лошадь кнутом, и ей бы осталось только смотреть ему вслед.

– Садитесь, – согласился он наконец.

Эстер поспешно забралась в кеб, не обращая внимания на промокшие юбки, хлеставшие ее по лодыжкам, и экипаж тут же тронулся с места.

Кучер оказался прав: меньше чем через пять минут они подъехали к тифозной больнице. Медсестра прошла в дом, чтобы вывести Энид, у которой теперь так сильно кружилась голова, что она едва не теряла сознание и потому не могла идти самостоятельно. Эстер и Калландре пришлось поддерживать ее с двух сторон, и мисс Лэттерли про себя благодарила Бога за то, уличный фонарь находился за углом и кучер мог различить лишь три пошатывающиеся женские фигуры, не замечая, насколько призрачной казалась та, которая находилась посредине, с посеревшим лицом и полузакрытыми глазами. Пот покрывал ее кожу настолько густо, что его нельзя было выдать за капли мелкого дождя, моросившего в этот вечер.

Возница хмуро посмотрел на них и озадаченно хмыкнул. Ему и раньше приходилось видеть людей из высшего сословия в сильном подпитии, но пьяные женщины всегда вызывали у него недоумение. Он осуждал их больше, чем мужчин, и оправдания, к которым обычно прибегали в подобных случаях, казались ему неуместными. Впрочем, эта дама жертвовала деньги для больных, так что кебмен решил воздержаться от замечаний, по крайней мере сейчас.

– Тпру! – приказал он лошади, натянув вожжи, когда та, испугавшись, вскинула голову и шарахнулась в сторону. – Старая кляча! – выругался кучер, дернув за вожжи еще сильнее, после чего снова обернулся к седокам: – Садитесь. Я отвезу вас домой.

Поездка превратилась в настоящий кошмар. Когда они добрались, наконец, до дома лорда Рэйвенсбрука, Энид бросало из жара в озноб, и она, похоже, не могла сдержать сотрясавшую ее тело неистовую дрожь, находясь где-то на грани забытья.

Не успел кеб остановиться, как Эстер распахнула дверцу и, едва не вывалившись на мостовую, крикнула извозчику, чтобы тот подождал, пока она вернется. Бегом поднявшись по лестнице, девушка изо всех сил дернула за шнурок звонка, а потом потянула его еще дважды, несмотря на то что услышала, как зазвенел колокольчик в прихожей.

В дверях появился ливрейный лакей, всем своим видом выражавший едва сдерживаемое негодование. Увидев перед собой плохо одетую молодую женщину с побледневшим лицом и обезумевшим взглядом, да еще без шляпы, он возмутился еще больше. Его рост, как и положено человеку такой профессии, достигал добрых шести футов, его ногам многие могли позавидовать, а очертания его рта наводили на мысль о немалом высокомерии.

– Леди Рэйвенсбрук очень плохо, она вон в том кебе! – коротко объяснила медсестра. – Пожалуйста, помогите мне перенести ее в дом и пошлите за служанкой или за кем-нибудь еще, кто может о ней позаботиться.

– Могу ли я узнать, кто вы такая? – Слуга казался потрясенным, однако не настолько, чтобы отступить под напором этой неизвестной особы.

– Эстер Лэттерли, – бросила девушка в ответ. – Я медсестра. Леди Рэйвенсбрук серьезно больна. Прошу вас, поторопитесь, не стойте, как столб!

Лакей знал, куда отправилась его хозяйка и с какой целью. Он колебался, готовый вступить в пререкания.

– У вас что, плохо со слухом? – спросила Эстер, повысив голос. – Идите и помогите вашей хозяйке, она вот-вот потеряет сознание, вывалится и разобьется!

– Хорошо, мадам. – Слуга как будто ожил и прошагал мимо мисс Лэттерли вниз по лестнице, а потом по мокрой мостовой, блестевшей при свете фонаря, направляясь к кебу, в то время как сидевший на козлах кучер нервно перебирал вожжи, глядя на подъезд особняка, словно на открытую могилу.

Распахнув дверцу повозки с видом человека, собравшегося пришпорить коня перед боем, лакей просунул внутрь голову и плечи, чтобы взять на руки Энид, которая теперь завалилась набок, почти потеряв сознание. Слуга поднял хозяйку, что было непросто сделать даже такому сильному мужчине, и сразу же вытащил ее из экипажа и понес к дверям, медленно ступая по ведущей в дом дорожке.

Эстер спустилась на одну ступеньку и принялась искать в ридикюле деньги, чтобы расплатиться с кучером, но тот, привстав на козлах, взмахнул длинным хлыстом над самыми ушами лошади, и, прежде чем девушка успела сделать еще шаг, экипаж покатился прочь от тротуара, быстро набирая скорость.

Медицинская сестра не слишком удивилась этой картине. Извозчик запомнил место, где он взял седоков. А увидев, куда он привез Энид, которую вынес из кеба лакей в ливрее, сразу сообразил, в чем дело, и не захотел, чтобы другая пассажирка приближалась к нему, побоявшись брать деньги из ее рук.

Вздохнув, мисс Лэттерли направилась следом за лакеем и вошла в дом, закрыв за собой дверь.

Она увидела слугу стоящим посреди холла в беспомощной позе. Лежащая у него на руках леди Рейвенсбрук казалась безжизненной тряпичной куклой.

Эстер принялась искать взглядом шнурок для вызова слуг.

– Где у вас звонок? – резко спросила она.

Лакей кивком указал на затейливо сплетенный шнурок. Никто из прислуги не явился в холл, поскольку все знали, что открывать дверь входило в обязанности этого человека. Сделав несколько быстрых шагов, девушка рванула шнурок сильнее, чем хотелось ей самой.

Почти тут же в холле появилась горничная. Стоило ей увидеть лакея, а потом – Энид, как лицо у нее сразу побледнело.

– Несчастный случай? – спросила она, чуть заикаясь.

– Брюшной тиф, – ответила Эстер, направляясь к ней. – Ее нужно поскорее уложить в постель. Я медсестра. Если лорд Рэйвенсбрук пожелает, я останусь здесь и буду за нею ухаживать. Он дома?

– Нет, мадам.

– Вам, наверное, следует послать за ним кого-нибудь. Ей очень плохо.

– Почему вы не привезли ее раньше? – с осуждением заметил лакей. – Вы там не имели права дожидаться, пока она не оказалась в таком состоянии.

– Это произошло совершенно неожиданно. – Мисс Лэттерли с трудом сдерживала себя, чтобы не наговорить резкостей. Она слишком устала и слишком переживала за Энид, чтобы спорить сейчас с кем-нибудь, тем более с прислугой. – Ради бога, не стойте здесь, отнесите ее наверх и покажите, где мне взять чистую воду, ночную рубашку для нее и несколько полотенец или кусков ткани! А еще мне нужен таз, точнее, два таза. Займитесь этим, слышите меня?!

– Я позову Дингл, – торопливо сказала горничная, – и миссис Мерчисон.

Не тратя времени на объяснение того, кто эти женщины, она стремительно повернулась на каблуках и вышла, оставив распахнутой обитую зеленым сукном дверь. Эстер поднялась вслед за лакеем по широкой изогнутой лестнице, прошла лестничную площадку и приблизилась к двери, ведущей в спальню хозяйки дома. Она открыла ее, а лакей вошел и уложил Энид на кровать. Обстановка комнаты оказалась весьма элегантной: там преобладали розовые и зеленые тона, а на стенах висело несколько китайских картин с изображением цветов.

Однако сейчас взгляд медсестры отмечал лишь самые необходимые для нее предметы – кувшин с водой на туалетном столике, фарфоровую полоскательницу и два полотенца.

– Налейте сюда теплой воды, – распорядилась она.

– У нас есть горячая… – начал было слуга, но девушка перебила его:

– Горячая мне не нужна! Я хочу, чтобы жар у нее спал, а не поднялся! И принесите еще какую-нибудь чашку побольше. Подойдет любая. И прошу вас, поторопитесь!

Раздраженный ее поведением, лакей взял кувшин и удалился, оставив дверь приоткрытой.

Он не возвращался довольно долго. Эстер присела рядом с кроватью, с тревогой глядя, как хозяйка начала метаться и ворочаться с боку на бок. Наконец дверь снова широко распахнулась, и в спальню вошла женщина, выглядевшая приблизительно на сорок лет. Она казалась довольно некрасивой и непривлекательной, однако ее незамысловатое платье из серой материи отличалось отличным покроем, подчеркивающим стройность и изящество ее фигуры. Глядя на нее, можно было подумать, что она в эту минуту чем-то удручена.

– Я Дингл, служанка леди Рэйвенсбрук, – заявила она, глядя при этом не на мисс Лэттерли, а на Энид. – Что с нею случилось? У нее тиф?

– Да, опасаюсь, это именно так. Вы не поможете мне раздеть ее и уложить поудобней? – попросила медсестра.

Они вдвоем принялись за дело, но их задача оказалась совсем не легкой. Боль теперь как будто проникла в каждую клетку тела Рэйвенсбрук, в каждую ее кость и сустав. Даже слабое прикосновение к коже вызывало у нее неприятные ощущения, а голова болела настолько сильно, что она не могла открыть глаза. Сознание, похоже, то возвращалось к больной, то вновь ее покидало. Удушающий жар в следующую минуту сменялся леденящим ознобом.

Ей ничем нельзя было помочь – Дингл и Эстер могли только регулярно обтирать ее прохладной водой, чтобы хотя бы немного снизить температуру. Иногда Энид узнавала окружавших, но основную часть времени находилась в беспамятстве. Ей казалось, что стены комнаты раскачиваются и что сама она начинает увеличиваться в размерах, как будто раздуваясь, а потом исчезает, словно какое-то страшное видение, появившееся в кривом зеркале.

Прошло без малого два часа, когда раздался стук в дверь, и невысокая служанка, казавшаяся очень испуганной и старавшаяся держаться как можно дальше, сообщила, что лорд вернулся домой и просит мисс Лэттерли пройти в библиотеку, где он ждет ее.

Попросив Дингл посмотреть за хозяйкой, пока она не вернется, чтобы поменять постельное белье и отправить его в стирку, медсестра направилась в ту сторону, куда указала ей служанка. Библиотека находилась внизу, в дальнем конце прихожей за углом. Это была тихая комната, обставленная удобной мебелью, с несколькими рядами дубовых книжных шкафов и камином, в котором полыхал жаркий огонь. Полированное дерево, тепло, а также едва уловимый запах лаванды, воска и кожи сразу наводили на мысль о царящих в этом доме достатке и роскоши.

Майло Рэйвенсбрук стоял возле окна, но тут же обернулся, услышав звук шагов Эстер, и обратился к ней:

– Закройте дверь, мисс…

– Мисс Лэттерли, – подсказала девушка.

– Да, мисс Лэттерли. – Мужчина подождал, пока она выполнит его просьбу.

Лорд Рэйвенсбрук был высок и отличался какой-то необыкновенной красотой, свидетельствовавшей о его благородном происхождении. Выражение его лица говорило о равномерном сочетании твердости характера с немалой обаятельностью. Такой человек мог быть отличным другом, умным и понимающим, но в то же время, как догадалась медсестра, мог стать и безжалостным врагом.

– Насколько мне известно, вы привезли леди Рэйвенсбрук домой, заметив, что она заболела, – проговорил он наполовину вопросительным тоном.

– Да, милорд.

Эстер ждала, что он скажет дальше, вглядываясь ему в лицо в надежде увидеть на нем страх или жалость. Однако черты его лица оставались неподвижными. Во всем облике этого человека чувствовалась твердость, как свойственная ему от природы, так и приобретенная в процессе воспитания умения владеть собой, возможно, с раннего детства. Мисс Лэттерли знала немало подобных людей, как среди аристократов, так и среди военных. Они выросли в семьях, члены которых привыкли к власти и связанной с ней ответственности в не меньшей мере, чем к гарантированным ею привилегиям. Воспринимая повиновение и уважение окружающих как должное, они демонстрировали перед ними образцы самодисциплины, к которой их приучили с ранних лет, и умели не предаваться излишествам, как в эмоциональном, так и в физическом смысле слова. Находясь в собственной библиотеке, в тепле и в окружении потемневшей от времени мебели, бархата и кожи, милорд Рэйвенсбрук стоял, словно солдат, по стойке смирно, и Эстер не удалось определить, какие чувства он теперь испытывал. Если его снедала жалость к собственной жене, он скрывал это в присутствии посторонней женщины, а если опасался принять мисс Лэттерли на работу или боялся заразиться, эти тревоги также оставались тщательно скрыты.

– Мой лакей утверждает, что вы медсестра. Это так?

Губы Майло двигались едва заметно, однако тон, с которым он произнес слово «медсестра», выдал его отношение к представительницам этой профессии. Образ медицинской сестры, как правило, ассоциировался с самыми непривлекательными женскими качествами. Сестер часто обвиняли в пьянстве и непорядочности, а кроме того, было принято считать, что их внешность не позволяла им заняться таким куда более доходным ремеслом, как проституция. По роду их обязанностей медсестрам главным образом приходилось мыть полы и выносить помои, а иногда менять повязки и стирать белье. Настоящим лечением пациентов занимались врачи, не говоря уже о принятии решений о методах лечения, обработке ран и назначении лекарств.

Конечно, с тех пор, как Флоренс Найтингейл прославилась во время Крымской войны, многие убедились, что медсестры вовсе не такие, как им казалось раньше, однако этот случай считался скорее исключением, чем правилом, а лорд Рэйвенсбрук явно принадлежал к числу скептиков. Было ясно, что он не станет открыто оскорблять Эстер, если она сама не подаст к тому повода, но смотрел он на нее точно так же, как смотрел бы на Мэри или любую другую из тех женщин из Ист-Энда, которые помогали ухаживать за тифозными больными. Мисс Лэттерли ощутила, как все тело у нее напряглось, а челюсти плотно сжались от гнева. Какой бы невежественной и нечистоплотной ни оставалась Мэри, она отличалась состраданием и заслуживала гораздо большего уважения со стороны таких людей, как стоящий перед нею аристократ.

Отвечая на его вопрос, Эстер заставила себя еще больше выпрямиться.

– Да. – Она не стала добавлять слово «сэр». – Я получила эту профессию в Крыму, вместе с мисс Найтингейл. У меня в семье не одобрили мой выбор, в чем нет ничего необычного. По мнению родственников, мне следовало остаться дома и выйти замуж. Однако меня не привлекало такое будущее.

По выражению лица Рэйвенсбрука девушка догадалась, что он не проявляет ни малейшего интереса к обстоятельствам ее жизни и причинам, побудившим ее сделать такой выбор, но в то же время относится к ней с невольным уважением. Упоминание о Крыме внушало доверие, и Майло не мог этого отрицать.

– Понятно, – кивнул он. – Вам, вероятно, приходилось иметь дело с тифозными больными и раньше, а не только в Лаймхаусе?

– К сожалению, да.

Лорд чуть приподнял черные брови, напоминавшие ровную линию над глубоко посаженными глазами.

– К сожалению? – переспросил он удивленно. – Разве вас не радует, что вы приобрели определенный опыт?

– Его не назовешь приятным. На моих глазах умерло слишком много людей, тех, кто этого совершенно не заслуживал.

Лицо Рэйвенсбрука вновь сделалось непроницаемым.

– Мне безразличны ваши убеждения, мисс… мисс Лэттерли. Для меня важно лишь то, способны ли ухаживать за моей женой и желаете ли этим заниматься.

– Конечно, у меня есть такое желание. А мои способности не превосходят способностей остальных.

– Тогда нам остается только обсудить размер вашего вознаграждения.

– Я считаю леди Рэйвенсбрук своей подругой, – ответила Эстер ледяным тоном. – Поэтому я не требую вознаграждения.

Возможно, она пожалеет об этом позже, пришло ей в голову уже после того, как эти слова были произнесены. Лишние деньги ей, несомненно, не помешали бы, но отказав ему сейчас, она почувствовала огромное удовлетворение, ради которого потом стоит терпеть холод и недоедание.

Такой ответ оказался для ее собеседника совершенно неожиданным. Мисс Лэттерли убедилась в этом, посмотрев ему в лицо: Майло окинул взглядом ее испачканную мятую одежду далеко не лучшего качества, изможденное лицо и растрепавшиеся волосы, и губы у него чуть дрогнули от удивления.

– Я ваш должник, – признал Рэйвенсбрук. – Дингл займется стиркой белья и будет готовить и приносить вам любую еду, которую вы пожелаете, но поскольку ей приходится иметь дело с остальной прислугой, она не станет входить в комнату, где лежит больная. Я обязан сделать все возможное, чтобы болезнь не распространилась в моем доме, а потом бог еще знает где.

– Конечно, – бесстрастно ответила Эстер, мысленно поинтересовавшись, не боится ли он за себя настолько, что тоже не станет входить в спальню к заболевшей жене.

– Нам придется поставить кровать в туалетной комнате, чтобы вы могли там отдыхать, – продолжал хозяин дома. – Если вы хотите, мы пошлем кого-то к вам домой за вашей одеждой. А если вас это не устраивает, Дингл наверняка найдет для вас что-нибудь. У вас почти такая же фигура, как у нее.

Вспомнив служанку Энид с ее изможденным лицом и нарочито некрасивой одеждой, медсестра нашла подобное сравнение не слишком лестным. Однако, с другой стороны, Дингл казалась довольно симпатичной женщиной, несмотря на столь суровый вид. Поэтому Эстер, наверное, не следовало слишком переживать.

– Спасибо, – коротко ответила она. – Боюсь, дома у меня мало что найдется. Я так долго оставалась в Лаймхаусе, что мне было некогда даже постирать белье.

– Так я и думал. – При упоминании о Лаймхаусе лицо лорда напряглось, и теперь вид его лучше всяких слов выражал неодобрение того, чем занималась его жена. Впрочем, он, наверное, никогда не стал бы высказывать свое недовольство вслух. – Значит, мы договорились? Вы будете находиться здесь столько, сколько понадобится. – Эти слова Майло произнес безапелляционным тоном, и, как ему казалось, разговор можно было считать законченным.

– За нею, скорее всего, придется постоянно ухаживать, – заметила Эстер. – И по ночам тоже, когда у нее наступит кризис.

– Вы хотите сказать, что вам одной это не под силу, мисс Лэттерли?

До слуха девушки донеслись глухие отзвуки шагов. Позади кто-то пересек прихожую, а потом прошел в другую комнату.

– Да, – твердо заявила она. – Особенно если учесть, что мне, в силу моего долга, необходимо появляться в больнице в Лаймхаусе. Я не могу оставить леди Калландру одну без профессиональной помощи.

Лицо хозяина на мгновение исказила вспышка гнева, и он недовольно потянул носом.

– Моя жена дороже для меня гораздо больше, мисс Лэттерли, чем десяток бедняков из Ист-Энда, которые, я почти не сомневаюсь, все равно умрут, если не на этот раз, то потом от чего-нибудь еще, – жестко ответил он. – Если вы хотите получить вознаграждение, пожалуйста, скажите о вашем желании. В том, что человек получает деньги за собственный труд, нет ничего предосудительного.

Эстер сдержалась, чтобы не ответить ему так, как ей хотелось, хотя это далось ей не без труда. Она слишком устала, чтобы обращать внимание на такие банальности, как высокомерие и несправедливость суждений.

– Она, как человек, тоже дороже для меня, милорд, – проговорила мисс Лэттерли, не опуская глаз. – Но соображения долга могут преобладать над чувствами одного человека в отношении другого и тем более его личными желаниями. Я думаю, вы относитесь к этому не менее серьезно, чем я. Я медсестра и не стану бросать одного пациента ради другого, как бы тепло к нему ни относилась.

Лицо Рэйвенсбрука посерело, а во взгляде появились жар и злоба. Однако слова собеседницы вызвали у него чувство стыда, и они оба понимали это.

– У вас есть какая-нибудь знакомая или родственница, которая сможет присмотреть за ней, когда я уйду? – спокойно спросила Эстер. – Я покажу ей, что следует делать.

Майло раздумывал не более минуты, после чего кивнул:

– По-моему, это вполне возможно. Я не допущу, чтобы Дингл находилась с нею, а потом расхаживала по всему дому, распространяя инфекцию; но Женевьева, возможно, согласится находиться с Энид во время вашего отсутствия. Она может захватить с собою детей – за ними будет приглядывать прислуга. Это будет очень кстати. Такое занятие сейчас даже пойдет ей на пользу: убедившись, что здесь нуждаются в ее помощи, она не будет чувствовать себя обязанной. Это очень гордая женщина.

– Женевьева? – Мисс Лэттерли не слишком интересовало, о ком говорил Рэйвенсбрук, но ей все-таки захотелось это узнать.

– Это моя родственница, – холодно ответил лорд, – жена родственника. Приятная молодая дама, которая сейчас оказалась в трудном положении. Для нее это отличный выход. Я сообщу ей обо всем.

Таким образом, в этот вечер Эстер поселилась в доме лорда Рэйвенсбрука. Для нее, как он обещал, принесли кровать в туалетную комнату, а Дингл подыскала ей подходящую одежду.

Энид стало совсем плохо. У нее настолько повысилась температура, что она, похоже, не представляла, где находится, и не узнавала мисс Лэттерли, даже когда та разговаривала с ней ласковым голосом, прикладывала ей ко лбу смоченное в прохладной воде полотенце и называла ее по имени. Ей постоянно хотелось пить, и она так ослабла, что уже не могла сидеть на постели достаточно долго для того, чтобы самостоятельно глотать питье. Однако больной пока удавалось удерживать в желудке кипяченую воду с медом и солью, которую давала ей медсестра. По ее лицу можно было догадаться, что такой напиток очень неприятен на вкус, однако Эстер на собственном опыте убедилась, что простая вода не содержит некоторых необходимых для организма веществ, и продолжала поить свою пациентку, несмотря на ее едва слышные возражения.

Примерно в половине десятого в спальню кто-то постучал. Открыв дверь, Эстер увидела стоявшую на пороге женщину, выглядевшую на вид не более чем на год или два старше ее, однако гораздо более миловидную, как убедилась мисс Лэттерли, заглянув ей в лицо, казавшееся столь открытым и откровенным, что оно не могло вызвать какого-либо другого чувства, кроме расположения.

– Да? – спросила медсестра. Одежда незнакомки казалась довольно простой, но ее покрой и ткань отличались отличным качеством, а такой фасон вряд ли отважился бы выбрать для себя кто-нибудь из прислуги. Прежде чем женщина заговорила, Эстер догадалась, что видит перед собой ту самую родственницу, пригласить которую обещал ей лорд Рэйвенсбрук.

– Меня зовут Женевьева Стоунфилд, – представилась гостья. – Я пришла помогать вам ухаживать за тетей Энид. Мне передали, что она опасно больна.

Мисс Лэттерли распахнула дверь пошире.

– Да. Опасаюсь, что это действительно так, – ответила она. – Я очень рада, что вы пришли, миссис… Стоунфилд, вы сказали? – Имя показалось ей знакомым, однако Эстер не удалось вспомнить, при каких обстоятельствах она его слышала.

– Да, Стоунфилд. – Женевьева с взволнованным видом прошла в спальню и почти тут же устремила взгляд на большую кровать, где лежала Энид с побледневшим до белизны лицом и разметавшимися на лбу мокрыми волосами. Комната освещалась единственным газовым рожком, который тихо шипел на дальней стене. От стоявшего неподалеку стула и кувшина на столе тянулись продолговатые тени. – Чем я могу помочь? – спросила гостья. – Мне никогда не приходилось ухаживать за больными, разве что за моими детьми, да и то только когда они простужались. Еще Роберт однажды болел тонзиллитом, но это совсем другое дело.

Медсестра догадалась, что она сильно напугана, и не могла ее упрекнуть. Сделать это ей не позволял ее собственный опыт. Она хорошо помнила, как прошло ее первое ночное дежурство в палатах госпиталя в Скутари. Мисс Лэттерли тогда казалась себе самой абсолютно ни на что не способной – каждый стон или шорох вызывал у нее тревогу. Минуты тянулись так медленно, что казалось, будто день никогда уже не наступит. А следующая ночь стала для нее еще более сильным кошмаром, потому что теперь Эстер знала, как долго ей предстоит бороться с отчаянием. Если б ей представился шанс сбежать, она бы обязательно им воспользовалась. От этого поступка ее удерживало только сострадание к раненым и чувство стыда за себя.

– Вы ничем не сможете ей помочь, кроме как поить ее водой из этого кувшина. – Закрыв дверь, сиделка указала на стоящий на краю стола небольшой кувшинчик из голубого фарфора. – А вот здесь, – показала она на другой кувшин, – находится чистая вода, чтобы смачивать полотенца и с их помощью сбивать жар. Прикладывайте их ей ко лбу, к рукам и к шее как можно чаще. Каждые десять минут, если заметите, что от этого ей становится легче. Ее еще ни разу не вырвало, но если станет тошнить, пожалуйста, не пугайтесь. Возьмите тогда вон тот таз. – Девушка указала в угол комнаты.

– Спасибо, – ответила ее новая знакомая чуть хриплым голосом. Она казалась встревоженной. – Вы ведь не уйдете прямо сейчас, да?

– Нет, – успокоила ее Эстер. – Даже если я и уйду, то лишь в соседнюю комнату, чтобы несколько часов поспать. – Она указала на дверь туалетной. – Я уже точно не помню, когда в последний раз отдыхала; кажется, позавчера… Впрочем, я могу и ошибиться.

– Я не знала, что она больна так долго! – удивленно воскликнула Женевьева. – Почему лорд Рэйвенсбрук не послал за мной раньше?

– Нет, ей стало плохо только сегодня. Мы с ней работали в Лаймхаусе, там произошла вспышка брюшного тифа, – ответила мисс Лэттерли, направляясь к кровати. – Извините, мне нужно было сразу объяснить вам все как следует.

Миссис Стоунфилд с усилием сглотнула, словно с ней случился неожиданный приступ удушья.

– В Лаймхаусе? – переспросила она.

– Да. Там сейчас настоящая эпидемия. Мы заняли старый склад и устроили там временную больницу.

– Вы поступили очень благородно. По-моему, это далеко не лучший район в городе, – сказала Женевьева и поспешно добавила: – Это, конечно, не значит, что я бывала там сама.

– Конечно, – согласилась Эстер. Она просто не представляла, чтобы кто-либо из родственников лорда Рэйвенсбрука побывал в Лаймхаусе или где-нибудь еще в Ист-Энде. – Прежде чем я уйду, нам нужно будет сменить ей постель. Это совсем не трудно сделать вдвоем. Дингл заберет грязное белье и займется им.

Уже попрощавшись с помощницей и собираясь пройти в туалетную комнату, медсестра вдруг услышала голос Женевьевы:

– Мисс Лэттерли! Что… чем вы можете помочь этим людям в Лаймхаусе? Ведь там все совсем не так, правда? И там, наверное, много больных?

– Да. И там действительно все не так, как здесь, – отозвалась Эстер.

Миссис Стоунфилд с ее милым лицом и отлично сшитыми нарядами наверняка не могла даже отдаленно представить обстановку в импровизированной больнице в Лаймхаусе – отвратительный запах, страдания, грязь, от которой, к сожалению, невозможно избавиться, переполненные выгребные ямы, голод и отсутствие всякой надежды. Рассказывать ей об этом было бы не только бессмысленно, но даже и жестоко.

– Мы делаем что можем, – коротко ответила мисс Лэттерли. – Это приносит пользу. Обтирать больного прохладной водой, следить за его чистотой и понемногу кормить жидкой кашей все-таки лучше, чем бросить его на произвол судьбы.

– Да, конечно. – Женевьеве, похоже, хотелось продолжить разговор, но она в то же время как будто сожалела, что задала такой вопрос. – Спокойной ночи.

– Спокойной ночи, миссис Стоунфилд.

Только умывшись из большой чашки, которую специально принесли в туалетную комнату, Эстер неожиданно вспомнила, где же слышала фамилию своей помощницы.

Стоунфилд. Так завали человека, которого разыскивал в Лаймхаусе Монк. По его словам, это был респектабельный господин, неожиданно пропавший после того, как, скорее всего, отправился навестить жившего в Ист-Энде брата. Его жена опасалась, что он погиб.

Леди Рэйвенсбрук, наверное, что-нибудь объяснила бы, если б услышала рассказ сыщика. Но она тогда куда-то отлучилась, и в комнате находились лишь Уильям, Калландра и сама Эстер. Теперь же девушка слишком устала, чтобы перебирать в памяти другие подробности того разговора. Ей хотелось промыть глаза, ощутив, как теплая чистая вода ласкает кожу ее лица, а потом улечься в постель и позволить, наконец, усталости одолеть себя, вместо того чтобы бороться с ней.

Мисс Лэттерли проснулась оттого, что ее кто-то настойчиво тряс за плечо, без конца повторяя шепотом ее имя. С усилием придя в себя, она увидела, что в комнату проникает серый свет, а потом заметила совсем рядом бледное, словно мел, встревоженное лицо Женевьевы.

– Да? – пробормотала медсестра, стараясь поскорее собраться с мыслями и освободиться от остатков сна. Неужели уже наступило утро? Она, казалось, только что легла в постель…

– Мисс Лэттерли! Тете Энид, похоже, стало хуже, – прошептала миссис Стоунфилд. – Я долго ждала и решила вас разбудить. Я понимаю, вы очень устали, но…

Эстер с трудом заставила себя подняться с постели и принялась ощупью искать халат, пока не вспомнила, что у нее его нет. Даже надетая на ней ночная рубашка принадлежала Дингл. Не обращая внимания на холод – в туалетной комнате был камин, но его так и не затопили, – она прошла мимо Женевьевы, направляясь в спальню.

Леди Рэйвенсбрук металась и ворочалась на постели с тихим плачем, похожим на рыдания ребенка. Она, похоже, потеряла всякое представление об окружающей обстановке и находилась в глубоком бреду. На коже у нее густо выступили капли пота, несмотря на то что на столике возле кровати стоял кувшин с водой и лежало полотенце, оказавшееся на ощупь влажным и прохладным. Подслащенной воды за ночь заметно поубавилось.

– Что нам делать? – с отчаянием спросила Женевьева, стоявшая теперь у медсестры за спиной.

Они мало чем могли помочь больной, однако услышав в голосе помощницы страх и тоску, мисс Лэттерли неожиданно ощутила жалость к ней. Если эта женщина на самом деле обратилась к Монку за помощью, значит, у нее самой случилась трагедия, а теперь ее, чего доброго, ожидала новая утрата.

– Мы можем лишь попытаться сбить жар, – ответила Эстер. – Позвоните прислуге, пусть нам принесут еще воды – хотя бы пару кувшинов. И обязательно холодной, не теплее ладони. А еще нам, наверное, понадобится чистая ткань и полотенца.

Женевьева ушла выполнять поручение, обрадовавшись тому, что может оказаться хоть чем-то полезной. Лицо ее сразу просветлело и казалось уже не таким встревоженным.

Когда в спальню принесли воду и полотенца, медсестра положила их на стол и откинула в сторону одеяло, приготовившись взяться за дело. Ночная рубашка Энид насквозь пропиталась по́том и прилипла к телу.

– Давайте переоденем ее, – предложила мисс Лэттерли, – и простыню тоже придется сменить, она совсем скомкалась. – Она слегка пощупала постель. – К тому же она сырая.

– Я принесу чистое белье, – тут же предложила ее помощница и, прежде чем Эстер успела согласиться или возразить, принялась торопливо открывать один за другим ящики стенного шкафа.

Вскоре она протянула медсестре сорочку и тут же бросилась назад, искать простыню. Оставшись одна, мисс Лэттерли попробовала снять с пациентки грязную ночную рубашку. Та помогала ей как могла, однако она находилась на грани потери сознания, и каждое прикосновение к ней, любое движение отзывалось острой болью в ее костях и суставах. Вдобавок из-за сильного жара больная не могла на чем-либо сосредоточить взгляд, и поэтому ей никак не удавалось взять в руки то, что хотелось.

Эстер старалась причинять миссис Рэйвенсбрук как можно меньше новых страданий.

– Женевьева! – позвала она. – Пожалуйста, помогите мне! Мы займемся простыней потом.

Миссис Стоунфилд обернулась, по-прежнему стоя возле шкафа. Лицо ее совсем побелело, а прическа, из которой выпало несколько шпилек, совсем растрепалась. Весь ее вид говорил о неимоверной усталости.

– Прошу вас, – повторила медсестра.

Женевьева колебалась. В комнате воцарилось молчание, словно она не расслышала или не поняла слов мисс Лэттерли. Но потом, как будто сделав над собой огромное усилие, подошла ближе и, остановившись у дальнего конца кровати, наклонилась вперед, низко опустив голову, чтобы приподнять безвольное тело Энид.

– Спасибо, – поблагодарила ее Эстер, а потом сняла с леди Рэйвенсбрук рубашку и отложила ее в сторону. Быстро и по возможности осторожно она обтерла Энид прохладной водой. Женевьева снова отступила назад. Мисс Лэттерли передавала ей использованные полотенца, а ее помощница окунала их в воду, выжимала и вновь протягивала медсестре. При этом она то и дело ополаскивала руки, пару раз до самых локтей.

– Давайте я принесу чистую простыню, – предложила Женевьева, как только они закончили.

– Только сначала помогите мне надеть ей рубашку, ладно? – попросила Эстер.

Набрав полную грудь воздуха и тяжело вздохнув, миссис Стоунфилд тем не менее выполнила просьбу. Она вытянула вперед руки, и мисс Лэттерли заметила, что они у нее напряжены и слегка дрожат. Только тогда медсестра догадалась, насколько Женевьева опасается заразиться. Ее буквально трясло от страха – казалось, еще немного, и у нее начнется приступ тошноты.

Сама Эстер не до конца понимала, что она сейчас ощущает. Ее неожиданно охватили, казалось, самые противоречивые чувства. Девушка вполне понимала состояние Женевьевы. На первых порах она тоже испытывала точно такой же ошеломляющий ужас. Однако со временем мисс Лэттерли приобрела философский взгляд на вещи. Ей пришлось иметь дело с сотнями больных, большинство из которых умерло, и это тем не менее не вызывало у нее горьких переживаний. И за все это время она лишь изредка болела простудой, хотя, конечно, эту болезнь тоже никак нельзя было назвать приятной.

– Вы вряд ли заболеете, – громко проговорила медсестра. – Со мной этого никогда не случалось.

На лице у ее помощницы выступил яркий румянец.

– Мне стыдно, что я так боюсь, – запинаясь, сказала она. – Я переживаю не за себя, а за детей. Если со мною что-нибудь случится, о них некому будет заботиться.

– Вы вдова? – спросила Эстер более мягким тоном. Возможно, на месте миссис Стоунфилд она бы почувствовала себя точно так же. Это казалось более чем естественным для матери, ответственной за детей, – какое-либо другое состояние было весьма трудно себе представить.

– Я… – Женевьева тяжело вздохнула. – Я не знаю. Понимаю, это выглядит нелепо, но мне точно ничего не известно. Мой муж пропал…

– Извините. – Мисс Лэттерли и в самом деле жалела ее. – Это, наверное, ужасно – неопределенность и одиночество…

– Да. – Из груди миссис Стоунфилд вновь вырвался тяжелый вздох, но теперь она взяла себя в руки и принялась осторожно надевать на тело Энид сорочку из тонкой хлопковой ткани, следя за каждым движением, чтобы ненароком не толкнуть ее или не ударить.

– Давно? – спросила Эстер, когда они стали снимать с постели простыню.

– Двенадцать дней назад, – ответила Женевьева. – Я… Я понимаю, вам может показаться, что я слишком быстро рассталась с надеждой, но мне кажется, что он погиб, потому что я знаю, куда он отправился, и он бы наверняка уже давно вернулся, если б это было в его силах.

Медсестра подошла к шкафу и достала оттуда новую простыню. Вдвоем они расстелили ее на кровати, осторожно перекатив на нее Энид.

– Куда же он отправился? – поинтересовалась Эстер.

– В Лаймхаус, встретиться с братом, – ответила ее помощница.

– Кейлеб Стоун… – медленно проговорила мисс Лэттерли. – Я слышала о нем.

Женевьева широко раскрыла глаза.

– Значит, вы понимаете, что я не напрасно опасаюсь, – вздохнула она.

– Да, – откровенно призналась медсестра. – Он, насколько я знаю, жестокий человек. Вам точно известно, куда ушел ваш муж?

– Да, – без колебаний ответила миссис Стоунфилд. – Он бывал там довольно часто. Я знаю, это трудно понять – Кейлеб такой негодяй, и у него, похоже, не найдется ни одной положительной черты… Но они с моим мужем – близнецы. Их родители умерли, когда они были еще детьми, и братья росли вместе. – Разгладив одеяло, женщина подоткнула его быстрыми и осторожными движениями. – Лорд Рэйвенсбрук взял их к себе, но он приходится им лишь дальним родственником, и это случилось до того, как он женился на тете Энид. Они воспитывались среди прислуги. У них не осталось никого, чтобы поделиться с ними нежностью, радостью или печалью. Если они болели или кого-нибудь боялись, то могли рассчитывать лишь на помощь друг друга. Кейлеб тогда был другим. Энгус мало рассказывает о нем – наверное, это для него слишком болезненно.

Лицо Женевьевы исказилось от боли и от сознания того, что ей так и не удалось подарить успокоение любимому человеку, которого ему так не хватало в детские годы. Теперь она даже не знала, где находится этот человек, и ее уделом стало лишь ожидание.

Эстер захотелось подарить ей облегчение или надежду, однако девушка не могла сказать ей ничего оптимистичного, а придумывать что-либо ради ее утешения казалось ей жестоким. Ведь тогда миссис Стоунфилд придется не один раз, а дважды пережить отчаянное осознание правды, принять это как должное, испытав нестерпимую тоску.

– Вы, наверное, устали, – проговорила мисс Лэттерли вместо этого. – Пусть Дингл принесет нам завтрак, а потом вы переоденетесь и отправитесь к себе в комнату отдыхать.

Едва они закончили есть, как послышался резкий стук в дверь, и прежде чем кто-либо из них успел ответить, она распахнулась, и на пороге появился Майло Рэйвенсбрук. Прикрыв за собой дверь, он прошел еще пару ярдов и остановился. Лишь мельком посмотрев в сторону Эстер и Женевьевы, мужчина устремил пристальный взгляд на Энид. При этом лицо его сохраняло суровое выражение, а заливавшая его мертвенная бледность и красные круги возле глаз свидетельствовали о том, что он провел без сна бо́льшую часть ночи.

– Как она? – спросил хозяин дома, по-прежнему не глядя ни на одну из женщин.

Миссис Стоунфилд промолчала.

– Ей очень плохо, – ответила Эстер тихим голосом. – Однако то, что она до сих пор жива, дает неплохой повод для надежды.

Рэйвенсбрук стремительно обернулся к ней, и лицо его сразу сделалось напряженным и жестким.

– Я попрошу вас говорить со мною откровенно! – потребовал он. – Надеюсь, вы более добры к вашим пациентам, чем к их близким!

Мисс Лэттерли слишком часто приходилось видеть, как страх порождает гнев, и поэтому теперь она не стала сердиться.

– Я сказала вам правду, милорд, – ответила она спокойно. – Или мне следовало заявить, что ей лучше, хотя это на самом деле не так?

– Дело не в ваших словах, а в том, как вы их говорите, – возразил лорд, явно не собираясь уступать. Он осуждал ее, и, следовательно, она была не права, и он готов был простить ее, только когда сам сочтет это нужным. – Я вызвал к ней врача – он должен подъехать в течение часа. Буду вам признателен, если вы дождетесь его здесь. Потом, если он сочтет это приемлемым, вы сможете ненадолго отправиться к вашим пациентам в Лаймхаусе. С одним условием: если вы, по его мнению, не принесете сюда новую инфекцию, когда вернетесь. Я не сомневаюсь, вы сами этого не желаете.

Эстер собралась возразить ему, однако хозяин дома не позволил ей этого сделать, обернувшись к Женевьеве:

– Я восхищен, что ты сочла возможным прийти сюда, дорогая. И дело не только в том, что ты оказываешь огромную помощь бедной Энид. Мне теперь представился случай лично предложить тебе помощь в том затруднительном положении, в котором ты сейчас оказалась. – Его лицо чуть смягчилось, и на нем появилось выражение, отдаленно напоминающее нежность, которое, однако, быстро исчезло. – Нам, как родственникам, следует держаться вместе во время подобных испытаний и поддерживать друг друга, даже если они обернутся для нас утратой. – На лице у Майло промелькнуло какое-то неловкое принужденное выражение. – Я искренне надеюсь, этого не произойдет. Возможно, мы сумеем выяснить, что с ним случилось какое-нибудь несчастье, но что все еще можно исправить. Кейлеб – жестокий человек, он действительно лишился почти всех достоинств, которыми обладал в юности, но мне кажется невероятным, чтобы он мог намеренно причинить Энгусу зло.

– Он его ненавидит, – ответила миссис Стоунфилд. Голос ее звучал глухо, и в нем чувствовалась внутренняя опустошенность, вызванная вовсе не тем, что ей пришлось провести бессонную ночь у постели Энид, и не опасением заразиться самой. – Вы не представляете, до какой степени!

– Как и ты не представляешь, дорогая, – заметил Рэйвенсбрук, не пытаясь даже приблизиться к родственнице. – Тебе известны лишь опасения Энгуса, его вполне естественные переживания за брата, который настолько опустился. Я отказываюсь верить, что это абсолютно непоправимо.

– Спасибо, – прошептала Женевьева. Ее лицо на мгновение озарилось благодарностью и сделалось ранимым, словно у ребенка, неожиданно ухватившегося за какую-то новую надежду.

Эстер не понимала, следует ли ей возмущаться из-за того, что Майло вновь пробудил у своей родственницы подобные мысли, или пожалеть его, потому что у него тоже случилось несчастье. Она представила, как Рэйвенсбрук, будучи еще молодым, взял на воспитание двух осиротевших мальчиков и стал со временем считать их родными детьми, как они сделались для него воплощением собственных мечтаний, как он учил их искусству и правде жизни, разделял с ними свой опыт и убеждения… А потом, наверное, он испытывал серьезное разочарование, глядя, как один из них мало-помалу становился все более жестоким, порочным и в конце концов ступил на путь, ведущий к саморазрушению. Кейлеб Стоун уничтожал в себе все хорошее, все признаки благородства вместе с устремлениями к добродетели до тех пор, пока не превратился в изгоя и не предался отчаянию. Чем иным, если не отчаянием, можно объяснить то, что этот человек сделался таким, каким он был теперь?

В том, что Майло Рэйвенсбрук, стоя в спальне больной жены, упорно не желал признавать возможность убийства одного приемного сына другим, казалось медсестре вполне объяснимым. Ему угрожала потеря всех тех, кого он любил, кроме Женевьевы с детьми, ставшими благодаря Энгусу его последними родственниками.

Медленно обернувшись, хозяин дома окинул взглядом лежащую на кровати супругу, а потом удалился, столь же бледный и с прежней гордой осанкой, будучи не в силах произнести больше ни слова.

* * *

Незадолго до полудня врач уехал, ограничившись, по существу, выражением сочувствия. Эстер собиралась отправиться в Лаймхаус и едва не столкнулась с Монком в прихожей дома Рэйвенсбрука. Заметив ее, он тоже замер на месте словно вкопанный.

– Что ты здесь делаешь? – строго спросил детектив, однако на лице у него сразу появилось облегченное выражение.

Неожиданно для себя самой мисс Лэттерли ощутила прилив удовольствия и отказалась как-либо объяснить или оправдать подобное чувство.

– Леди Рэйвенсбрук заболела, и я ухаживаю за нею, – ответила она.

На лице Уильяма промелькнуло выражение злорадства и даже какого-то извращенного удовлетворения.

– Лаймхаус тебе быстро надоел, да? – поинтересовался он. – А как же Калландра? Она что, осталась там одна, если вы с леди Рэйвенсбрук уехали?

– Я как раз собиралась туда вернуться, – резко бросила в ответ Эстер, ощутив закипающий в глубине души гнев.

– Весьма разумный поступок, – саркастически заметил Монк. – Потом ты притащишь сюда тиф, и леди Рэйвенсбрук станет еще хуже… Не думал, что ты настолько глупа! Лорд Рэйвенсбрук знает об этом? Возможно, он еще не догадывается, с кем связался, но я был о тебе гораздо лучшего мнения.

– Она уже заболела тифом, – ответила медсестра, глядя прямо в глаза сыщику. – Заразиться им рискует каждый, кто ухаживает за больными. Однако, как ты сам только что заметил, Калландре сейчас некому помочь, кроме нескольких местных женщин, у которых есть желание этим заниматься, но совсем нет опыта. Единственный, кто им там обладает, – это Кристиан. Им нужно хотя бы немного отдыхать, поэтому они, наверное, работают по очереди. Им просто не обойтись без кого-нибудь еще, иначе они даже не смогут выйти, чтобы купить новые припасы.

У Монка побледнело лицо. Теперь он выглядел так, как будто слова мисс Лэттерли вызвали у него глубокое потрясение.

– Она выкарабкается? – спросил он после короткого раздумья.

– Надеюсь. Она, конечно, очень утомилась, но Кристиан сделает все, что в его силах…

– Да не Калландра, дурочка! – перебил ее Уильям. – Леди Рэйвенсбрук. Ты сказала, что у нее тиф.

– Да. Ты, похоже, слишком медленно соображаешь; именно поэтому я и нахожусь здесь, чтобы ухаживать за нею.

– Тогда почему ты уходишь? – Монк сделал резкий жест головой в сторону двери, к которой направлялась его старая знакомая. – Или ей стало лучше и ее уже можно оставлять одну?

– Господи, да не останется она одна! – сердито огрызнулась медсестра. – Во время моего отсутствия за ней будет присматривать Женевьева Стоунфилд. Мы с ней ухаживаем за Энид по очереди и делаем все возможное. По-твоему, я способна просто так уйти и бросить больного?! Я уже привыкла к твоим беспричинным выпадам, но насчет этого ты бы мог и сам догадаться!

– Женевьева? – не стал скрывать своего удивления сыщик.

– Да, ты не ослышался. Судя по всему, это она обратилась к тебе за помощью… Тебе удалось хоть сколько-нибудь продвинуться? Когда мы виделись в последний раз, твои поиски показались мне абсолютно безуспешными.

– Мне удалось собрать много новых сведений, – ответил Уильям.

– Иными словами, ты по-прежнему топчешься на месте, – по-своему истолковала его ответ Эстер.

– Ты что, действительно считаешь, что у тебя хватит времени и способностей, чтобы заниматься не только своей работой, но и моими делами тоже? – поинтересовался детектив с нескрываемым сарказмом. – Ты ценишь себя гораздо выше, чем на самом деле стоишь.

– Если ты пришел к Женевьеве, – ответила мисс Лэттерли, – то тебе придется подождать. Она не сможет оставить леди Рэйвенсбрук до моего возвращения.

С этими словами она проскользнула мимо Монка и направилась к выходу, а затем рывком распахнула дверь и не стала закрывать ее за собой, предоставив это лакею.

– Я пришел к леди Рэйвенсбрук, – сквозь зубы процедил Уильям. – Как же ты все-таки глупа!

Несмотря на ссору с сыщиком, через день, ближе к вечеру, Эстер, невзирая на усталость, появилась в доме на Фитцрой-стрит, где он жил, чтобы поделиться с ним сведениями об Энгусе и Кейлебе Стоунфилдах, которые ей удалось узнать в доме Рэйвенсбрука. Она услышала о них не слишком много, но это все равно могло оказаться полезным. Девушка сейчас больше переживала за Женевьеву, чем за Монка.

Вечер выдался холодным, и она до самого подбородка подняла воротник плаща, прежде чем перейти мостовую и подняться по ведущей в дом лестнице. Оказавшись возле двери, сразу громко постучалась в нее, словно опасаясь передумать в последний момент.

Дверь долго не открывалась. Отступив на шаг, Эстер уже предположила, что Уильяма нет дома и она выполнила все, что требовало от нее сознание долга, но тут дверная ручка, наконец, повернулась, и дверь широко распахнулась. Монк стоял у самого порога – его силуэт четко выделялся при свете горящей позади лампы. Выражение его лица показалось гостье усталым и разочарованным. Увидев ее, он не стал скрывать удивления.

Мисс Лэттерли сразу стало его жаль, и она неожиданно обрадовалась, что решила сюда прийти.

– Я подумала, что должна сообщить тебе то немногое, что узнала об Энгусе и Кейлебе, – сказала она, чтобы оправдать свой визит.

– Тебе стало что-то известно? – поспешно переспросил сыщик, отступая назад и пропуская Эстер в дверь.

Возможно, она преувеличивает важность полученных сведений и дает ему необоснованный повод для надежды, подумалось вдруг девушке, и она почувствовала себя довольно глупо.

– Я узнала всего лишь несколько фактов, или, точнее, мнения разных людей, – начала она рассказывать.

– Кого именно?.. Ради бога, проходи скорее! Я не собираюсь разговаривать с тобою на лестнице, даже если тебе все равно. – Уильям распахнул дверь еще шире и запер ее, когда мисс Лэттерли, наконец, вошла в дом.

– Почему ты так зол? – Она решила прекратить отступление и нанести удар сама. Это больше соответствовало ее характеру. Ей не следует допускать, чтобы детектив ставил ее в такое положение, как будто ей постоянно приходится оправдываться. – Если твое расследование зашло в тупик, я могу тебе посочувствовать, – продолжала она, направляясь в соседнюю комнату, – но грубость тебе не поможет. Ты ведешь себя как ребенок – тебе необходимо научиться держать себя в руках.

– Ты заявилась сюда в такой час лишь для того, чтобы сказать мне об этом? – с недоверием спросил Монк, направляясь за ней следом. – Ты назойливая, своевольная и на редкость высокомерная женщина! Ты подвинулась рассудком среди больных! Даже занимаясь этим бессмысленным делом, неужели ты не можешь приносить хоть какую-нибудь пользу? Лучше выноси помои или мой полы. Ты можешь, наконец, топить печи или утешать людей, если только тебе известно, как это делается.

Сняв промокший плащ, Эстер протянула его детективу.

– Ты хочешь узнать что-нибудь об Энгусе и Кейлебе или нет?

Ответив грубостью на грубость, она испытала близкое к облегчению чувство. Ей слишком долго приходилось следить за своим языком и сдерживать эмоции: у нее накопилось немало воспоминаний об одиночестве и опасениях, о страхе и опустошенности, о боли, которую ей не удалось облегчить, и смертях, которые она оказалась не в силах предотвратить. Все это разом нахлынуло на девушку, образовав перед ее мысленным взором неожиданно живую картину. Ей не хотелось сейчас переживать за Монка. Ссоры с ним вызывали у мисс Лэттерли приятные ощущения, доставляли ей удовольствие, почему-то казавшееся ей давно знакомым…

– Ты действительно хочешь помочь бедной Женевьеве или только берешь с нее деньги? – спросила она немного спокойнее.

Лицо сыщика сделалось белым, как полотно. Последние слова Эстер задели его за живое. Несмотря на все недостатки Уильяма, она нисколько не сомневалась в том, что он никогда так не поступит. Возможно, ей не следовало этого говорить. Однако он сам столь же нелестно отозвался о ее профессии.

– Извини, – сказал Монк, как будто через силу. – Мне не приходило в голову, что на этот раз я могу услышать от тебя что-нибудь полезное. Что ты собираешься сообщить? – Он с рассеянным видом повесил плащ медсестры на спинку одного из стульев.

Теперь уже Эстер почувствовала себя глупо. То, что ей удалось выяснить, могло оказаться не таким уж и важным. Что, если он тоже об этом знал? Тяжело вздохнув, мисс Лэттерли посмотрела сыщику в лицо, встретившись с холодным неподвижным взглядом его серых глаз, исполненных гнева.

– Лорду Рэйвенсбруку кажется, что Кейлеб не мог причинить Энгусу зло, – начала она. – Каким бы жестоким он ни был, Энгус – его брат, и они росли вместе, разделяя друг с другом одиночество и тоску по умершим родителям. Но он считает так, потому что любит их и просто не способен заставить себя думать иначе. Он уже потерял первую жену и родителей мальчиков, а теперь Энид тяжело заболела, да еще Энгус пропал…

Монк пристально смотрел на девушку, ожидая, когда она закончит.

Ее голос казался очень тихим даже ей самой:

– Но Женевьева убеждена, что Кейлеб убил ее мужа. Она рассказала, что Энгус однажды пришел домой с несколькими ножевыми ранами, о которых больше никому не известно. Она не стала вызывать врача – он стыдился их. По-моему, именно поэтому Женевьева ничего не сказала тебе. Она не желает, чтобы кто-нибудь решил, что Энгус не мог постоять за себя или оказался трусом. Энгус… – Эстер замялась, не зная, как ей лучше выразить собственные мысли, как сделать их более доходчивыми. Она уже успела представить язвительный ответ Уильяма, прежде чем заговорила снова. – Энгус любил Кейлеба, – поспешно добавила она. – В детстве они дружили. Возможно, их взаимная привязанность существовала до сих пор и Энгусу казалось, что брат никогда не поднимет на него руку. Может быть, он даже считал себя виноватым, потому что ему удалось добиться в жизни успеха, а Кейлебу – нет. Вероятно, по этой причине он постоянно навещал его – чтобы попытаться помочь ему ради успокоения собственной совести. А жалость иногда воспринимается очень тяжело. Она способна разъесть душу куда как больше, чем ненависть или безразличие, с которыми к тебе относятся.

Монк долго смотрел на собеседницу, не говоря ни слова, и та тоже не отводила глаз, отвечая ему столь же пристальным взглядом.

– Может быть, – проговорил детектив наконец. Ему впервые удалось составить представление о переживаниях Кейлеба, о том взрыве злобы, который, возможно, подтолкнул его к насилию. – Этим, наверное, объяснялось то, почему Энгус не бросил брата на произвол судьбы, чего тот, похоже, вполне заслуживал и сам желал, и почему Кейлеб оказался настолько глуп, чтобы убить единственного на свете человека, который о нем заботился. Однако это не поможет мне найти Энгуса.

– Если его убил Кейлеб, ты, по крайней мере, будешь знать, где искать, – заметила мисс Лэттерли. – Тебе больше не понадобится тратить время, выясняя, имел ли Энгус тайную любовницу или карточные долги. Он, наверное, на самом деле был таким порядочным, как может показаться, но даже если это не так, тебе не надо до этого доискиваться, а тем более сообщать об этом Женевьеве или лорду Рэйвенсбруку. Они оба считают его абсолютно безупречным человеком. В их представлении он всегда оставался честным, великодушным, терпимым, преданным и исключительно порядочным. Он читал детям книжки, дарил жене цветы, любил петь хором возле рояля и умел неплохо запускать воздушного змея. Если он погиб, разве для них недостаточно одной этой потери? Ведь ты не станешь докапываться до его слабостей просто ради чистой истины?

– Ради чистой истины я занимаюсь совсем не этим, – ответил Монк, и лицо у него исказилось от раздражения и гнева. – Ради чистой истины мне хочется узнать, что с ним случилось.

– Он отправился в Ист-Энд навестить брата, который убил его в приступе жестокости, к чему у него давно наблюдалась склонность! Спроси кого угодно в Лаймхаусе, его там все боятся! – поспешно продолжила Эстер. – Я сама видела двоих из тех, кто стал его жертвой, – мальчика и женщину. Энгус в какой-то момент начал слишком настойчиво ему возражать, и Кейлеб убил его либо случайно, либо намеренно. Тебе нужно доказать это в интересах справедливости. Тогда Женевьева узнает, что произошло, и ее сердце, наконец, успокоится, а сама она решит, как ей поступать дальше.

– Я сам знаю, что мне делать, – коротко бросил Уильям. – Только весь вопрос заключается в том, как это делать. Может, ты настолько умна, что сумеешь подсказать мне и это?

Медсестра с удовольствием ответила бы ему столь же сжато и блестяще, однако в голову ей не приходило ничего подходящего, и прежде чем она успела обдумать, что ей все-таки сказать, в дверь кто-то негромко постучал.

Монк явно удивился, однако сразу направился к двери и вскоре вернулся в сопровождении эффектно одетой миловидной молодой особы. Ее облик, на первый взгляд не слишком броский, в то же время отличался подчеркнутой женственностью, ощущавшейся во всем – от выбивающихся из-под капора мягких локонов нежно-медового цвета до затянутых в перчатки маленьких рук и изящных сапожек. Лицо девушки казалось весьма симпатичным. Из-под разлетевшихся, похожих на два крыла бровей смотрели большие светло-карие глаза: на Монка – с радостью, а на Эстер – с удивлением.

– Я помешала вашему разговору с клиентом? – проговорила она, словно пытаясь оправдаться. – Простите меня, пожалуйста! Я вполне могу подождать.

Такое предположение почему-то показалось мисс Лэттерли неприятным. С какой стати эта незнакомка сразу решила, что она не может принадлежать к числу обычных знакомых Уильяма?

– Нет, я не являюсь его клиентом, – ответила медсестра, и ее тон показался ей более резким, чем ей самой сейчас хотелось. – Я пришла, чтобы сообщить мистеру Монку сведения, которые могут оказаться для него полезными.

– Это очень любезно с вашей стороны, мисс… – протянула незнакомка.

– Мисс Лэттерли, – подсказала Эстер.

– Друзилла Уайндхэм, – представилась гостья, прежде чем это успел сделать детектив. – Здравствуйте.

Медсестра устремила на нее пристальный взгляд. Эта девушка казалась очень сдержанной, а манера ее поведения наводила на мысль, что она пришла к сыщику вовсе не как обычная посетительница. Монк никогда не упоминал о ней раньше, однако у Эстер не возникало сомнений насчет того, что он был с нею знаком и она ему нравилась. Мисс Лэттерли догадалась об этом по выражению его лица, по тому, как он сразу расправил плечи, и по появившейся у него на губах едва заметной улыбке, слишком контрастирующей с тяжелым взглядом, которым он смотрел на саму Эстер несколькими минутами раньше.

Может быть, он знал эту красотку давно? Она, похоже, держалась с ним, как близкая знакомая. Медичка неожиданно ощутила отвратительную пустоту в желудке. Уильям, конечно, встречался раньше с женщинами, вероятно, даже любил кого-нибудь. Господи, он даже мог быть женат! Неужели о таких вещах можно забыть? Если он на самом деле кого-то любил?..

Только вот испытал ли Монк настоящую любовь? Обладал ли он способностью к глубоким и беззаветным чувствам?

Да, испытывал, сказала себе девушка. Он доказал это в Эдинбурге, в те минуты, которые им пришлось провести в запертой комнате, ставшие потом для нее драгоценным воспоминанием, сверкавшим в памяти, словно яркая звезда, и в то же время вызывавшим боль, поскольку ей не удавалось забыть о нем, не удавалось начисто выбросить его из головы. Уильям больше не представлялся ей таким, как раньше; она теперь уже не считала его злобным и холодным человеком, и ей пришлось бы покривить душой, заявив себе самой, что она не находит в нем ни единой привлекательной черты.

Прервав разговор с Монком, Друзилла Уайндхэм обернулась и вновь вопросительно посмотрела на Эстер, широко раскрыв свои прекрасные глаза.

– Вы не возражаете, если я где-нибудь подожду, пока вы не закончите ваши дела, мисс Лэттерли? – вежливо спросила она. – Мне не хочется вам мешать или нарушать ваши планы на сегодняшний вечер. Я не сомневаюсь, что у вас есть друзья, с которыми вы, возможно, собирались встретиться, или семья, где ждут вашего возвращения. – Слова ее звучали, как обычное замечание, а не как вопрос, и медсестра сразу поняла, что ей сейчас указали на место.

Она почувствовала, как от охватившего ее гнева и возмущения у нее напряглись мышцы шеи и плеч. Как смеет эта женщина делать подобные заявления, словно Монк является ее собственностью? Эстер, несомненно, знакома с ним гораздо ближе. Им приходилось отчаянно спорить, разделять надежду и смелость, жалость и опасения, радость победы и горечь поражения. Они находились вместе в минуты, когда их чести и жизни угрожала опасность. А Друзилла Уайндхэм не имела об этом ни малейшего представления!

Однако она могла знать многое другое. Например, поведать Монку о его собственном прошлом. И если мисс Лэттерли любит его… нет, это просто нелепо! Если она – его верный друг и порядочная женщина, она не должна лишать его такой возможности.

– Конечно, – холодно ответила медсестра, – но вам незачем уходить, мисс Уайндхэм, мы уже переговорили обо всех конфиденциальных делах. – Ей нужно было дать Друзилле понять, что их с детективом связывает какая-то тайна. – Желаю вам приятно провести вечер.

Эстер направилась к выходу и, обернувшись, увидела удивленное лицо Монка. Это разозлило ее настолько, что у нее на щеках густо выступила краска.

Друзилла улыбнулась. Возможно, она тоже разобралась в переживаниях мисс Лэттерли больше, чем той хотелось. Эстер вдруг сделалось нестерпимо стыдно, словно она стояла перед ними обнаженной.

– Всего доброго, мистер Монк, – проговорила она, через силу улыбнувшись. – Надеюсь, вас ждет больший успех, чем вам пока удалось добиться.

С этими словами девушка направилась к двери, распахнув ее, прежде чем хозяин успел ее опередить, и ему осталось лишь закрыть дверь, после того как гостья вышла на улицу.

Едва Эстер удалилась, Друзилла обернулась к сыщику:

– Надеюсь, мой визит не оказался несвоевременным? Мне вовсе не хотелось ставить ее в неловкое положение. Эта бедняжка очень смутилась. Она заявила, что пришла к вам не по личному делу, но, может, она сказала так лишь из вежливости? – В голосе Друзиллы чувствовалось беспокойство, но в глазах у нее мелькали веселые искорки, как будто она собиралась засмеяться, а лицо ее прямо-таки светилось радостью.

– Вовсе нет, – твердо заявил Монк, хотя он и понимал, что Эстер ушла огорченной. Это показалось ему необычным. Уильям никак не ожидал этого, абсолютно не предполагая, что его старая знакомая настолько подвержена такому чисто женскому чувству, как ревность. Детектив даже рассердился на нее, поскольку подобная уязвимость представлялась ему совершенно ей не свойственной. И в то же время Монк чувствовал себя явно польщенным. – Она сообщила мне некоторые сведения, – объяснил он мисс Уайндхэм, отступив назад и пропуская ее поближе к камину. – Я не приглашал ее, и она не собиралась оставаться. Она как раз хотела уходить, когда вы пришли. – Он не сказал, что очень обрадовался, увидев Друзиллу, но об этом говорило все его поведение – иначе просто и быть не могло.

– Вы занимаетесь еще каким-нибудь делом, кроме того, о котором рассказывали? – поинтересовалась Уайндхэм.

– Нет. Не хотите чего-нибудь выпить? Чашку чая? Или горячего шоколада? Вечер сегодня холодный.

– Спасибо, – согласилась девушка. – С удовольствием. Честно говоря, я здорово замерзла в кебе. Я поступила безрассудно, отправившись сюда, даже не зная, застану ли вас дома, не говоря уже о том, что вы можете оказаться не одни. По дороге мне стало стыдно, но было уже поздно, к тому же я проехала добрую половину пути. Спасибо вам! – Друзилла протянула Монку пелерину и сняла капор, осторожно поправив кончиками пальцев свесившиеся на лоб мягкие локоны. – Признаюсь, ваш рассказ о поисках пропавшего мужчины заинтересовал меня настолько, что это даже неприлично для уважающей себя дамы. – Она с улыбкой посмотрела на сыщика. – Я наводила справки у моих знакомых в Географическом обществе, а также в обществе любителей музыки в дискуссионном клубе, но мне ничего не удалось выяснить, за исключением того, что мистер Стоунфилд однажды посетил собрание Географического общества в качестве приглашенного. Он произвел впечатление воспитанного и приятного человека и заявил, что его многочисленные домашние обязанности и работа не позволяют ему бывать там чаще.

Во время разговора Друзилла внимательно изучала интерьер комнаты, обратив внимание на изящную, но уже порядком изношенную мебель, покрытую полировкой, дорогой восточный ковер темных тонов и полное отсутствие фотографий или каких-либо других личных реликвий.

– Остальные о нем вообще почти ничего не знают, – продолжала она. – Однако все считают его исключительно порядочным человеком, очень честным, занимающимся благотворительностью, регулярно посещающим церковь, иными словами – настоящим столпом общества. – Выражение ее глаз сделалось оживленным, а на щеках у девушки появился едва заметный румянец. – Это очень странно, правда? Боюсь, его бедная жена права и с ним действительно случилось несчастье.

– Да, – мрачно согласился Монк. Он стоял возле каминной полки, тоже приблизившись к огню, а его гостья присела на стоящий напротив стул, так что ее широкие юбки едва не касались каминной решетки. Уильям с каким-то задумчиво-рассеянным видом позвонил в колокольчик, вызывая хозяйку квартиры. – Да, я тоже все больше и больше опасаюсь на этот счет.

– Что вы собираетесь делать дальше? – спросила мисс Уайндхэм, заглянув Монку в лицо. – Вы наверняка попытаетесь это доказать? Как же иначе можно добиться справедливости?

– Да, конечно, попытаюсь.

Послышался громкий стук в дверь, и на пороге появилась хозяйка. Эта веселая женщина, преодолев собственную щепетильность, позволила поселиться у себя агенту частного сыска и теперь испытывала своего рода гордость, считая себя более посвященной в разные тайны и более удачливой в сравнении с владельцами подобных заведений по соседству, чьи постояльцы занимались более обыденными делами.

– Да, мистер Монк. Что вы хотите? – Она с интересом посмотрела на Друзиллу. Либо эта дама столь исключительной красоты попала в отчаянное положение, либо перед нею сейчас сидела на редкость порочная и опасная женщина. Как бы там ни было, это вызвало у хозяйки жгучий интерес. Она, конечно, не станет проявлять его в открытую, задавая вопросы, однако, может быть, ей все-таки удастся услышать что-нибудь хотя бы мельком.

– Если можно, принесите две чашки шоколада, миссис Манди, – ответил детектив. – Сегодня очень холодно.

– Вы правы, – согласилась хозяйка. – В такой холодный вечер можно выйти из дома лишь при крайней необходимости. Две чашки шоколада? Я сейчас, мистер Монк. – С этими словами она удалилась, собираясь выполнить просьбу жильца и дать волю собственному воображению.

– Как вы намерены поступать в дальнейшем? – спросила Друзилла, едва за миссис Манди захлопнулась дверь. – С чего вы начнете выяснять, куда он отправился, и как собираетесь искать Кейлеба Стоуна? В нем ведь, наверное, все и дело, так?

– Думаю, да, – согласился сыщик, удивленный таким интересом, в то же время показавшимся ему неожиданно приятным. Мисс Уайндхэм тянулась к нему независимо от того, как бы скромно он ни старался держаться – в этом не оставалось сомнений. Его тоже влекло к ней, потому что он находил в ней все те качества, которые нравились ему в женщинах: очарование, ум, скрытность, умение развлечь и женственность в сочетании с едва заметной ранимостью. Все это представлялось Монку весьма приятным. При этом чувство, которое он сейчас испытывал, не казалось ему абсолютно неизведанным. У него возникали какие-то смутные воспоминания, и поэтому его влечение к девушке было скорее инстинктивным, однако вполне очевидным и доставлявшим ему удовольствие.

– Значит, вы собираетесь в Ист-Энд? – поспешила предположить она, и глаза у нее загорелись.

– Да, – ответил Уильям, посмотрев на нее удивленно и чуть насмешливо. Он догадывался, что она скучает и ищет приключений, абсолютно не похожих на то, чем может похвастаться кто-либо из ее знакомых. Уайндхэм была достаточно смела, он в этом не сомневался, и, возможно, у нее даже было желание расширить кругозор и помочь человеку, к которому она испытывает определенную жалость. Сыщик знал, что она скажет дальше.

– Я помогу вам, – предложила девушка. – Я отлично разбираюсь, когда говорят правду, а когда лгут, и к тому же вдвоем мы сумеем опросить вдвое больше людей, чем вы один.

– Вам нельзя отправляться туда в такой одежде. – Детектив смерил ее явно оценивающим взглядом.

Его гостья выглядела безупречно: живость характера превосходно сочеталась у нее с безукоризненным вкусом и яркой красотой, привлекавшей внимание мужчин; в то же время она оставалась достаточно скромной и вела себя с достоинством и выдержкой, сразу заставлявшими увидеть в ней личность и наводившими на мысль о том, что под этой внешностью скрыто неизмеримо больше качеств, о которых мужчина может узнать, лишь раскрыв перед нею собственную душу. Монк убедился, что ему определенно хочется взять ее с собой независимо от того, окажется она полезной или нет. Находиться в ее обществе казалось ему восхитительным.

– Я одолжу одежду у служанки, – пообещала Друзилла. – Когда мы можем начать?

– Завтра утром, – ответил сыщик, и брови у него приподнялись в едва заметной улыбке. – Восемь часов для вас не слишком рано?

– Ничуть, – ответила мисс Уайндхэм, высоко вскинув подбородок. – Я буду здесь в восемь, минута в минуту.

Монк ухмыльнулся:

– Отлично!

Миссис Манди, постучавшись в дверь, принесла горячий шоколад, и Уильям принял его с таким видом, словно им подали шампанское.

Глава 5

Район Блумсбери, куда они отправились следующим утром, встретил их тишиной и холодом, но они продолжали двигаться в западном направлении, пока, приблизившись к реке, не оказались в густом тумане, который, смешиваясь с дымом из труб жилых домов и фабрик, вызывал ощущение горечи в горле. Потом, подъезжая к Собачьему острову, кучеру ради осторожности пришлось пустить лошадь тихим шагом. Наконец кеб остановился на Три-Колт-стрит, и Монк, расплатившись, помог Друзилле выйти. Она, как и обещала, одолжила одежду у служанки. На ней была юбка из темной ткани и выглядывающая из-под жакета застиранная блузка неопределенного цвета. Наряд мисс Уайндхэм дополняла еще пелерина, казавшаяся в туманном полумраке то ли серой, то ли коричневой. На голову она накинула шаль, прикрыв ею светлые волосы, а щеки слегка испачкала сажей. Однако никакие уловки не могли скрыть красоту, которой наградила ее природа, а также ослепительную белизну ровных зубов, обнажавшихся, едва ей стоило улыбнуться.

Кеб уехал, скрывшись во мгле. Друзилла с легкой дрожью взялась за руку своего спутника, и они занялись делом, которое обещало занять немало времени. Вначале девушка стояла поодаль, когда детектив разговаривал с торговцем вразнос, с оглашавшим новости уличным крикуном и со старьевщиком, от которых ему не удалось узнать ничего стоящего. Монк не удивился тому, что эти люди казались девушке чужаками и вызывали у нее испуг. Она, наверное, с трудом улавливала смысл их речи, а их потемневшие от глубоко въевшейся грязи лица, казалось, не выражали ничего, кроме постоянной настороженности и смешанной со страхом злобы.

Не успели Уильям с Друзиллой пройти и сотни ярдов, как их окружила целая ватага детей с исхудавшими лицами, из-за чего глаза у них казались непомерно большими. Многие из них были босыми, несмотря на то что им приходилось ходить по ледяным булыжникам мостовой. Их одолевало любопытство, и каждый надеялся выклянчить фартинг или полпенни. Грязные ручонки цеплялись за рукава Монка и юбки его помощницы, ширина которых более чем в два раза уступала ее обычным кринолинам.

Они понемногу продвигались в западном направлении. На Роупмейкерс-филдс сыщик переговорил с несколькими лавочниками, а Друзилла, наконец, собралась с духом и высказала некоторые собственные предположения. Однако они пока так и не сумели добыть какие-нибудь полезные сведения. Лишь иногда им приходилось слышать имя Кейлеба Стоуна. О нем мало кто отзывался положительно: по большей части в словах собеседников чувствовался неприкрытый страх.

На Эмметт-стрит их ждало то же самое. Речной туман там сделался еще гуще: он висел, словно плотная пелена, едва пропускавшая дневной свет. Улицы казались однообразно серыми, высокие узкие стены домов покрывали копоть и сырые разводы, а из печных труб поднимались дрожащие струйки жидкого дыма. Выгребные ямы, соединявшиеся со сточными канавами, наполняли воздух удушающим зловонием. Туман подавлял все звуки – даже шаги прохожих становились в нем едва слышными. Время от времени с реки, протекавшей за следующей улицей, доносился рев сирены, предупреждающей суда об опасности.

Несколько раз Друзилла устремляла на Монка вопросительный взгляд, исполненный страха.

– Вы хотите вернуться? – спросил он, догадавшись, какой испуг и сожаление она должна сейчас испытывать. Одно то, что мисс Уайндхэм углубилась так далеко в эти трущобы, являлось смелым поступком для девушки, не имевшей представления о подобных вещах.

– Мы пока еще ничего не узнали, – упрямо ответила она, стиснув зубы. – Благодарю вас, но я решила продолжать.

Уильям улыбнулся с непритворной теплотой и чуть крепче взял ее за руку, прежде чем они направились мимо Вест-Индия-Докс в сторону Собачьего острова.

На Вест-Ферри-роуд сыщик остановил женщину с огромным бюстом и короткими, сильно распухшими ногами. Она держала в руках сверток какого-то тряпья и как раз собиралась войти в дверь, откуда разило запахом подгоревшего жира и застоявшихся нечистот.

– Эй! – окликнул ее Монк.

Остановившись, женщина обернулась, слишком усталая, чтобы проявлять любопытство.

– Да? – спросила она.

– Я ищу одного человека, – начал детектив, точно так же, как и во всех предыдущих случаях. – Я отблагодарю вас, если вы поможете мне его найти.

– Правда? – Неподвижное лицо женщины чуть оживилось. – И кого же вы ищете?

Друзилла протянула ей нарисованный Энид портрет Энгуса, и местная жительница внимательно вгляделась в него при слабом свете. Потом лицо у нее сделалось жестким и она, сунув портрет в лицо Монку, сердито проговорила:

– Если вам нужен Кейлеб Стоун, ищите его без меня! К черту ваши деньги! Они не понадобятся мне в могиле!

– Это не Кейлеб Стоун, – торопливо сказал сыщик.

– Нет, это он! – Женщина опять резким жестом протянула ему портрет. – За кого вы меня принимаете? Я знаю Кейлеба Стоуна как облупленного!

– Это не Кейлеб, – поспешила успокоить ее мисс Уайндхэм, впервые взяв в свои руки инициативу. – Это его родственник, поэтому он так на него похож. Но вы все-таки приглядитесь получше. – Взяв портрет у Монка, она снова подала его женщине. – Посмотрите на это лицо. Вы видите, что оно выражает? Неужели этот человек похож на таких, как Кейлеб Стоун?

Их собеседница задумалась, сморщив лицо.

– Он здорово смахивает на Кейлеба Стоуна, – все же осталась она стоять на своем. – С виду он настоящий джентльмен, но у него такие же глаза, и нос тоже…

– Однако это другой человек, – продолжала настойчиво объяснять Друзилла, – это его брат.

– Неправда! У Стоуна нет брата!

– Нет, есть.

– Ну… – задумчиво проговорила женщина. – Может, он и не совсем на него похож, но я его не видала.

– Он был хорошо одет и правильно говорил, – добавила Уайндхэм.

– Говорю вам, он мне не попадался! Чего еще вам от меня надо? – Жительница трущоб сунула рисунок обратно.

Но прежде чем Друзилла успела его взять, дверь широко распахнулась, и из-за нее выглянул тощий мужчина с потемневшим, давно не бритым лицом.

– Когда ты, наконец, кончишь болтать, жирная корова?! Где мой обед? – закричал он на полную женщину. – У меня уже кишки заворачиваются, а ты все стоишь и чешешь языком с какой-то потаскушкой… Живо иди домой!

– Закрой рот и иди сюда, глянь на эту картинку! – прокричала в ответ женщина, не слишком разозлившись на то, что с нею так разговаривают. – Так, значит, вы нам заплатите? – повернулась она затем к Монку.

– Да, – согласился тот.

Мужчина неохотно вышел из дома, и на его сморщенном лице появилось подозрительное выражение. Он пристально посмотрел на Друзиллу, а потом перевел прищуренный взгляд на сыщика и лишь после этого принялся, наконец, рассматривать портрет.

– Да, – заявил он через некоторое время, – я его видел. Только зачем он вам понадобился? Он тогда выпил пинту пива в «Артишоке», а после пошел в сторону реки. И что в этом такого?

– Может, вы видели Кейлеба Стоуна? – с сомнением спросил Уильям.

– Нет, я видел не Кейлеба Стоуна, – ответил мужчина, передразнивая его. – Я не спутаю Кейлеба Стоуна с приличным парнем, к тому же хорошо одетым.

– Когда он вам встретился? – поинтересовался Монк.

– А я помню? – раздраженно бросил обитатель трущоб. – На той неделе или на позапрошлой.

Сыщик еще глубже засунул руки в карманы.

– Как это не помнишь, дубина?! – сердито проговорила женщина. – Пораскинь мозгами! В какой день это случилось? До того, как твоя тетка принесла тебе носки, или после?

– Как раз в тот день это и было, – угрюмо ответил ее муж. – Или за день до того… – Мужчина икнул. – Если раньше, значит, с тех пор прошло уже две недели, точно! Больше я вам ничего не могу сказать. – Повернувшись, он снова скрылся в доме.

Женщина протянула руку, и Монк дал ей шиллинг. Местные жители назвали именно тот день, когда пропал Энгус Стоунфилд, за это стоило заплатить щедрую сумму.

– Спасибо, – вежливо сказал детектив.

Схватив монету, женщина спрятала ее в своих необъятных юбках и отправилась вслед за мужем, захлопнув за собой дверь.

Уильям обернулся к Друзилле. Лицо ее выражало торжество победы, глаза сияли, и, казалось, даже кожа у нее светилась. Обрадовавшись, что им удалось узнать, что Энгуса в день его исчезновения видели на Собачьем острове, и выяснив даже, в какой трактир он заходил, Монк, находясь в обществе мисс Уайндхэм, ощутил еще больший подъем, еще глубже осознал, насколько прекрасна его спутница.

– А не зайти ли нам в «Артишок», чтобы немного перекусить? – предложил он, широко улыбнувшись. – По-моему, мы вполне это заслужили.

– Это точно, – весело согласилась Друзилла, взяв его под руку. – Мы попробуем у них самые лучшие блюда.

Когда они обедали в «Артишоке», Уильям попытался расспросить владельца трактира – грузного мужчину с багровым лицом и большим носом, приплюснутым в результате какой-то давней травмы. Однако тот оказался слишком занят и явно не собирался отвечать на вопросы, не имеющие отношения к оплате счета. Поэтому Монку не удалось выяснить ничего, за исключением того, что в таком месте встреча двоих мужчин вполне могла остаться незамеченной.

Потом они заходили в несколько магазинов и пробовали обращаться к прохожим, но в этот сумеречный туманный день их встречалось не слишком много. Где-то около трех часов сыщик предложил Друзилле отвезти ее домой. К вечеру заметно похолодало, и к тому же пронизывающая сырость пробирала их до самых костей, да и его спутница, наверное, здорово утомилась.

– Спасибо, но вам незачем меня провожать, – с улыбкой ответила девушка. – Я знаю, вы намерены продолжать поиски, пока не стемнеет.

– Нет, я обязательно должен вас отвезти, – настаивал Монк. – Здесь вам никак нельзя оставаться одной.

– Ерунда! – бросила в ответ Уайндхэм. – В этом смысле мы равны. Я понимаю приличия, но не люблю, когда меня считают недотепой. Остановите мне кеб, и через час я буду дома. Если станете намекать, что я вам в тягость, вы лишите меня того удовольствия, которое я сегодня получила. – Ослепительно улыбнувшись, она со смехом продолжила: – К тому же мне придется расстаться с чувством выполненного долга. Я прошу вас, Уильям. – Она впервые назвала его по имени, и Монку показалось весьма лестным услышать его из ее уст.

Этот довод оказался решающим. Уступив ее просьбам, детектив проводил Друзиллу до ближайшей оживленной улицы, где остановил кеб, помог ей подняться, заплатил извозчику и подождал, пока экипаж не исчез в призрачной дымке. Туман сгустился настолько, что даже огни отъехавшей повозки сделались невидимыми в течение нескольких минут. Затем Монк вернулся обратно и потратил на расспросы и поиски еще не менее часа. Однако ему ничего не удалось узнать, кроме исполненных страха слухов о Кейлебе Стоуне, изображавших его в далеко не лестном свете. Тот, похоже, вел весьма скрытную жизнь, появляясь и исчезая, когда сам того пожелает, и всегда оставаясь злобным и склонным к насилию.

Чем больше сведений накапливалось у Уильяма, тем больше он убеждался в том, что Энгус Стоунфилд действительно мертв и что он погиб от руки брата, когда копившиеся в Кейлебе долгие годы ненависть и ревность привели, наконец, к взрыву.

Но как доказать это перед судом присяжных? Как добиться того, чтобы его собственная уверенность получила вещественное подтверждение, а не осталась лишь сознанием вопиющей несправедливости, злодейства и неразрешимого вопроса? Детективу не удалось отыскать труп, и, возможно, его никогда не найдут. Все, что он знал теперь о Кейлебе, свидетельствовало о его жестокости и редкостном эгоизме, однако этот человек был в то же время достаточно хитер и имел немало друзей в прилегавших к реке кварталах, готовых его укрыть, которые наверняка уже прятали его раньше, когда ему угрожала опасность.

Однако Монк наверняка превосходил Стоуна в умственных способностях и воображении. Он шел медленным шагом, двигаясь почти на ощупь в сменившемся темнотой тумане.

До его слуха едва доносился приглушенный звук шагов других прохожих, возвращавшихся домой в этот вечер. Огни проезжавших мимо экипажей напоминали луну, плывущую в густой туманной дымке. Удары подков о заледеневшую мостовую тоже казались глухими.

Очень многое из собственной биографии оставалось для Уильяма неизвестным. Но он, по крайней мере, после того несчастного случая ни разу не потерпел поражения, раскрывая серьезные преступления, за исключением, может быть, нескольких мелких краж. Ни одно убийство, которое он расследовал, не осталось нераскрытым. О предшествующих несчастному случаю событиях сыщик мог судить лишь по записям о его работе, сохранившимся в полицейских архивах.

Каждая из этих записей свидетельствовала о нем самом как об исключительно упорном человеке, отличающемся хорошо развитым воображением и стремлением добраться до истины. Ему приходилось иметь дело с противниками не менее опасными и жестокими, чем Кейлеб Стоунфилд, и никто из них не сумел нанести ему поражения.

Монк прошел не меньше полутора миль по Вест-Индия-Док-роуд, прежде чем ему, наконец, удалось остановить кеб и приказать извозчику отвезти его на Фитцрой-стрит. Он ожидал визита Женевьевы Стоунфилд. Пообещав предоставить ей отчет о результатах расследования, сыщик должен был вернуться домой раньше ее прихода. Откинувшись на сиденье, Уильям закрыл глаза, приготовившись к долгой неторопливой езде. Даже из Блумсберри дорога на Фитцрой-стрит в такое время и при такой погоде займет никак не менее часа с лишним.

До того, как Женевьева появилась у него в комнатах, Монк успел переодеться и выпить чашку горячего чая. Теперь он собирался не отступать до тех пор, пока не только выяснит, что на самом деле произошло, но и сумеет доказать это с должной убедительностью.

– Заходите, миссис Стоунфилд. – Детектив закрыл за гостьей дверь и помог ей освободиться от намокшей пелерины и капора. Она выглядела крайне утомленной. На лице у нее появились тонкие морщины, которых Уильям не заметил несколько дней назад.

– Спасибо, – ответила женщина, нехотя присаживаясь на край стула, словно опасаясь, что, расслабившись, она сделается еще более уязвимой.

– Как чувствует себя леди Рэйвенсбрук? – поинтересовался сыщик.

– Плохо, – ответила миссис Стоунфилд с потемневшими от горя глазами. – Она очень больна. Мы даже не знаем, удастся ли ей выжить. Мисс Лэттерли делает все, чтобы ей помочь, но ее усилий может оказаться недостаточно. Мистер Монк, вы сумели что-нибудь выяснить о моем муже? Мое положение с каждым днем становится все отчаяннее.

– Мне очень жаль леди Рэйвенсбрук, – проговорил Уильям тихо и совершенно искренне. Эта дама понравилась ему, несмотря на то что их встреча была совсем недолгой. По выражению ее лица он тогда догадался, что перед ним мужественная и умная женщина, и мысль о том, что ее может настигнуть столь бессмысленная смерть, болью отозвалась у него в сердце.

Монк взглянул на Женевьеву. Насколько же сильным должно сделаться теперь ее беспомощное ощущение неотвратимой потери! Сидя на краю стула, она застыла в напряженной позе с посерьезневшим лицом в ожидании ответа на свой вопрос.

– Боюсь, но ваши опасения с каждым днем кажутся мне все более обоснованными, – мрачно проговорил детектив. – Мне бы очень хотелось, чтобы вы услышали от меня более обнадеживающий ответ, но я выяснил, в каких местах в Лаймхаусе ваш муж успел побывать в тот день, когда пропал, и у меня нет оснований сомневаться, что он, как и раньше, отправился туда, чтобы встретиться с Кейлебом.

Женевьева прикусила губу, а ее руки, лежащие на коленях, заметно напряглись, однако она не стала его перебивать.

– Я не прекращаю поиски, но мне пока не удалось встретиться с кем-нибудь, кто видел его после этого, – продолжал Уильям.

– Но, мистер Монк, мне нужны доказательства! – Женщина тяжело вздохнула. – Я сердцем чую, что с ним что-то случилось. Я поняла это, когда он не вернулся домой в то время, когда обещал. Я давно этого опасалась, но не могла его переубедить. Вот только властям это покажется недостаточным! – Охваченная отчаянием, она повысила голос, словно ей не удавалось заставить детектива понять смысл ее слов. – Пока у меня не будет доказательств, я останусь просто брошенной женой, которых в Лондоне и так бог знает сколько. – Она горестно покачала головой. – Я не вправе что-либо решать. Я не могу распорядиться имуществом, поскольку, пока Энгус по закону считается живым, оно принадлежит ему, а не мне или детям. Нам нельзя назначить нового управляющего. А мистер Арбатнот, несмотря на все его старания, не настолько посвящен в дела и не обладает необходимым опытом, чтобы взять руководство в свои руки. Мистер Монк, мне необходимо получить доказательства!

Посмотрев ей в лицо, сохранявшее искреннее выражение и носившее на себе печать страданий, Уильям заметил, что она напугана. Выражение обостренного назойливого страха в ее глазах сразу обращало на себя внимание. Может, оно скрывало под собой тоску, предаться которой миссис Стоунфилд не могла позволить себе сейчас, когда ей следовало сделать столько дел, и она к тому же находилась не одна, чтобы рыдать наедине с собой? Или под личиной ее страха скрывались куда менее привлекательные чувства, такие как доводящие до безумия переживания о деньгах, об имуществе, о процветающем деле, которое будет принадлежать ей одной, как только ее признают вдовой?

– Раньше вы говорили о своем намерении продать дело, пока оно приносит доход и пользуется отличной репутацией, – заметил Монк. Сейчас такое решение не имело значения, так как ей бы все равно не удалось этого сделать, однако сыщику захотелось узнать, почему она передумала. – Значит, теперь вы собираетесь нанять управляющего?

– Я не знаю. – Женевьева подалась вперед, так что ее пышные юбки коснулись каминной решетки, едва не закрывая ее целиком, хотя она, похоже, этого не замечала. – Возможно, это будет лучше, чем просто продать дело. Тогда все наши работники останутся на своих местах. Об этом тоже следует подумать. – Ей очень хотелось убедить детектива в собственной правоте. – К тому же у нас останется постоянный источник средств существования… Мне будет что передать по наследству моим сыновьям. Это гораздо лучше денежной суммы, которая может растаять с катастрофической быстротой. Какой-нибудь неверный совет – и всё. И потом, любой из моих сыновей может вырасти упрямым юношей, не желающим прислушиваться к словам старших, которые кажутся ему закосневшими и лишенными воображения… Мне приходилось слышать о подобных случаях.

Наклонившись, сыщик убрал с решетки край ее юбки, чтобы она невзначай не загорелась от уголька или искры.

Его собеседница, казалось, не обратила на это внимания.

– Может, вы заглядываете слишком далеко в будущее? – проговорил Уильям с едва заметным холодком.

– У меня нет другого выбора, мистер Монк. Мне никто не поможет, кроме меня самой. У меня пятеро детей. О них нужно заботиться.

– У вас есть еще лорд Рэйвенсбрук, – напомнил сыщик. – Он располагает средствами и необходимым влиянием и, похоже, более чем желает вам помочь. По-моему, вы напрасно так переживаете, миссис Стоунфилд.

Он терпеть не мог подобных заявлений, однако его стали преследовать подозрения. Возможно, отношения этой дамы с мужем были не настолько идеальными, как утверждала она. Что, если сама Женевьева, а не Энгус, питала привязанность к кому-нибудь еще? Она казалась крайне привлекательной женщиной, причем не только чисто внешне. Весь ее облик говорил о скрытой страстности, и в нем ощущалось что-то вызывающе дерзкое. Уильям заметил, что его влечет к ней и что он смотрит на нее с восхищением, несмотря на то что мысленно детектив продолжал взвешивать известные ему факты, давая им собственную оценку.

– Я уже не раз объясняла вам, мистер Монк, у меня нет желания отказаться от собственной свободы и сделаться зависимой от милости лорда Рэйвенсбрука, – заявила Женевьева, и тон ее голоса сделался низким из-за охвативших ее эмоций, которые ей не удалось скрыть. – Я этого не допущу, мистер Монк, до тех пор, пока у меня останется хоть малейшая возможность этому сопротивляться. Мои опасения растут день ото дня, но я еще не лишилась разума. И верите ли вы этому или нет, но я поступаю так, как хотелось бы моему мужу. Я знала его достаточно хорошо, на тот случай, если вы, может быть, думаете по-другому.

– Я в этом не сомневаюсь, миссис Стоунфилд, – соврал сыщик, хотя и не имел привычки лгать.

Он с трудом понимал, зачем это понадобилось ему сейчас – может, лишь для того, чтобы хоть как-нибудь успокоить свою клиентку. Уильям вряд ли сумел бы заставить себя прикоснуться к ней, и у него даже не возникало подобного желания. Такой способ выражения собственных чувств, похоже, не принадлежал к числу черт его характера. Являлось ли это свойственным ему раньше, Монк просто не мог знать.

– Нет, сомневаетесь, – возразила Женевьева с болезненной улыбкой, как бы давая этим понять, что она обо всем догадывается. – Вы проверили все возможные варианты, кроме того, что он мог погибнуть от руки Кейлеба, потому что это кажется вам менее вероятным. – Откинувшись на спинку стула, она, наконец, заметила, что подол ее юбки лежит на каминной решетке, и почти автоматическим движением подобрала его. – И я, наверное, не имею права упрекать вас за это. Мне чуть ли не каждый день приходится слышать, как какой-нибудь мужчина бросил жену и детей либо ради денег, либо ради другой женщины. Только я хорошо знала Энгуса. Бесчестье для него не только являлось абсолютно неприемлемым, но и вызывало у него страх. Он боялся потерять честь, как кто-нибудь другой боится прикоснуться к больному проказой или чумой. – В голосе женщины теперь не чувствовалось прежней твердости, он дрожал, несмотря на все ее усилия держать себя в руках. – Он был по-настоящему порядочным человеком, мистер Монк, для него зло всегда оставалось отвратительным. Он видел его таким, как есть, и оно не казалось ему привлекательным.

Разум подсказывал Уильяму, что он слышит слова понесшей тяжелую утрату женщины, с сожалением вспоминающей об ушедшем любимом человеке, однако при этом сыщик инстинктивно догадывался, что она говорит правду. Именно таким Энгус всегда выглядел в ее глазах, и хотя он неукоснительно следовал собственным принципам, это иногда огорчало его жену и даже вызывало у нее отчаяние.

– Прошло столько дней, – проговорила она совсем тихо. – Боюсь, теперь уже никто не сможет доказать, что с ним случилось.

Монка охватило чувство беспричинной вины. Несмотря даже на то, что ему удалось восстановить действия Энгуса в день его исчезновения, он, возможно, так и не сумеет найти улики, подтверждающие причастность Кейлеба к убийству родного брата. В Лаймхаусе найдется немало способов, чтобы избавиться от трупа. Река там достаточно глубока, и мощный отлив регулярно уносит в море то, что в нее попадает, по ней то и дело поднимаются и спускаются грузовые суда, а кроме того, там сейчас хоронят в общих могилах умерших от тифа.

Детектив подбросил в камин еще полдюжины кусков угля.

– Чтобы объявить человека умершим, не всегда нужно обязательно обнаружить его тело, – осторожно заявил он, следя за выражением лица Женевьевы. – Хотя доказать убийство и вину Кейлеба будет, возможно, далеко не просто.

– Мне все равно, виновен Кейлеб или нет. – Миссис Стоунфилд не сводила пристального взгляда с лица собеседника. – Господь позаботится о нем.

– А почему не о вас? – спросил Уильям. – По-моему, вы заслуживаете этого гораздо больше… и куда как больше нуждаетесь в заботе.

– Я не могу ждать милостей, мистер Монк, – ответила женщина довольно жестко.

Детектив улыбнулся:

– Простите меня. Конечно, нет. Но я предпочел бы свести счеты с Кейлебом до того, как это сделает Господь. Я делаю все, что в моих силах, и у меня теперь больше сведений, чем во время нашей предыдущей встречи. Я нашел свидетеля, который видел Энгуса в Лаймхаусе в тот день, когда тот пропал. Ваш муж попался ему на глаза в трактире, где вполне мог встретиться с Кейлебом. Я разыщу других свидетелей. Это займет определенное время, но люди в конце концов заговорят. Главное, найти тех, кого нужно, и заставить их развязать язык. А потом я доберусь и до самого Кейлеба.

– А может, вы… – У Женевьевы появилась слабая надежда, но она не позволяла себе ухватиться за нее. – Меня на самом деле не интересует, сумеете ли вы доказать вину Кейлеба. – Губы у нее чуть дрогнули в призрачной улыбке. – Я даже не знаю, захотелось ли бы этого самому Энгусу. Это просто нелепо, вам не кажется? Какими бы разными они ни были и как бы Кейлеб его ни ненавидел, Энгус все равно любил своего брата. Он словно не мог забыть, каким тот был в детстве, и то доброе время, когда они оставались вместе до того, как поссорились. Он очень переживал всякий раз, когда отправлялся в Лаймхаус, однако не желал сдаваться. – Она отвела взгляд. – Иногда проходило несколько недель, особенно после какой-нибудь совсем жестокой размолвки, но потом мой муж все равно прощал брата и уходил к нему снова. В этих случаях он отсутствовал дольше обычного, словно ему требовалось время, чтобы наверстать упущенное… Наверное, возникшие в детстве связи не так легко рвутся.

– Он делился с вами подробностями о визитах к Кейлебу? – поинтересовался Монк. – Не говорил, где они встречаются или где они могли проводить время? Если вам удастся восстановить по памяти, как выглядело какое-либо из этих мест, это может оказаться весьма полезным.

– Нет, – ответила миссис Стоунфилд, чуть нахмурившись, словно постаравшись что-нибудь вспомнить. – Он вообще никогда об этом не говорил. Наверное, именно из-за его молчания мне иногда приходило в голову, что Энгуса влечет к брату не только любовь, но и ощущение вины.

– Вины?

Прежде чем Женевьева ответила, лицо ее сделалось чуть надменным, и она невольно приподняла подбородок едва заметным жестом.

– Энгус добился успеха во всем – в работе, в семейной жизни – и занял достойное место в обществе, – объяснила она. – А Кейлеб не имел ничего. Его боялись и ненавидели, в то время как Энгус пользовался любовью и уважением. Он жил кое-как, не зная даже, когда ему удастся в следующий раз поесть. У него не было ни дома, ни семьи – ничего в жизни, чем он мог бы гордиться.

Миссис Стоунфилд нарисовала мрачную картину. И внезапно, словно перед ним распахнули дверь, ведущую в чужой, вызывающий леденящий ужас мир, Уильям прочувствовал преследовавшее Кейлеба Стоуна одиночество и сознание собственной ущербности, снедавшее его душу всякий раз, когда он встречался с братом, видя в этом счастливом, добившемся процветания человеке себя самого, каким он тоже мог бы стать. Причем жалость и чувство вины, которые испытывал Энгус, делали это ощущение еще более невыносимым.

А Энгус, наверное, тоже благодаря воспоминаниям о взаимной любви и доверии, существовавших в те времена, когда братья, будучи во всем равны, еще не подозревали, что будущее воздвигнет между ними непреодолимый барьер, продолжал питать к Кейлебу добрые чувства, связывавшие их друг с другом.

Почему их отношения закончились вспышкой жестокости? Что заставило их измениться? Монк устремил взгляд на Женевьеву. Появившиеся у нее на лице признаки измождения теперь сразу бросались в глаза. Возле глаз и рта появились новые тонкие морщины, заметные даже при слабом свете газового рожка. После исчезновения ее супруга прошло уже две недели, а кроме того, ей приходилось проводить немало времени у постели Энид Рэйвенсбрук. Поэтому ее усталость и возрастающие опасения не вызывали у сыщика удивления.

– У вас есть кто-нибудь на примете, чтобы поручить ему вести дела во время отсутствия мистера Стоунфилда? – поинтересовался он, хотя подобный вопрос вряд ли имел для него какое-либо значение. Однако Уильям заметил, что с нетерпением ждет ответа своей клиентки и что ему хочется услышать отрицательный ответ, поскольку обратное казалось ему чересчур холодным и расчетливым для женщины, которая еще не являлась вдовой на законном основании.

– Я хочу пригласить Тайтуса Нивена, – честно призналась Женевьева. – Несмотря на допущенную им ошибку, ставшую причиной его теперешнего положения, он отличается исключительной порядочностью и обладает редкостными деловыми качествами и знаниями. По-моему, он больше не допустит неосторожности и не станет медлить. Мистер Арбатнот также придерживается хорошего мнения о нем и, возможно, согласится остаться у нас, работая с мистером Нивеном. К тому же Тайтус – весьма приятный человек, и я бы не возражала увидеть его на месте Энгуса, если это место придется кому-то занять. А еще он одинок и не станет отбирать дело у меня или моих сыновей.

Хотя решение миссис Стоунфилд никоим образом не относилось к Монку, ему все же стало немного не по себе после того, как она столь быстро ответила на его вопрос.

– Я не знал, что вы знакомы с ним лично, – сказал он.

– Конечно, знакомы. Энгус поддерживал с ним очень теплые отношения. И мистер Нивен много раз обедал у нас. Он принадлежит к числу тех немногих людей, кого мы у себя принимаем. – По лицу женщины вновь пробежала тень. – Естественно, я пока не могу обратиться к нему с такой просьбой. Это будет несвоевременным до тех пор, пока у меня не будет убедительных, с точки зрения закона, доказательств того, что произошло с Энгусом. – Она выпрямила спину, тяжело вздохнув, словно сохранять над собой контроль стоило ей немалых усилий.

Монк мысленно поинтересовался, какие чувства обуревали ее сейчас под личиной внешней сдержанности. Облик его клиентки свидетельствовал о мужестве, на равных соперничающем с приятной и очень женственной наружностью, она казалась послушной женой и преданной матерью, и эти качества наверняка были у нее далеко не ординарными. Все это вызывало у Уильяма тревогу, потому что она понравилась ему такой, какой он увидел ее впервые – его влекла к себе даже ее спокойная сила. Ему не хотелось думать, что это может оказаться не чем иным, как безжалостной жестокостью.

– Я буду делать все, что смогу, миссис Стоунфилд, – пообещал сыщик, и голос его прозвучал так, словно их теперь разделяла некая полоса отчуждения. – Как вы мне и посоветовали, я постараюсь сосредоточить усилия на том, чтобы предоставить властям убедительные доказательства гибели вашего мужа, а выяснением ее обстоятельств пусть займутся другие. А пока я буду продолжать расследование, которое может оказаться весьма нелегким и длительным, советую вам обдумать еще раз слова лорда Рэйвенсбрука, предложившего принять вас вместе с детьми в его доме, и согласиться с ним – по крайней мере, на время.

Догадавшись о мыслях детектива, Женевьева изящным движением поднялась на ноги и быстро накинула на плечи пелерину. При этом на лице у нее появилось выражение недовольства и упорного желания стоять на своем.

– Я приму его предложение лишь в самом крайнем случае, мистер Монк; пока же в этом нет необходимости, – заявила она. – По-моему, прежде чем я вернусь к леди Рэйвенсбрук, мне следует встретиться с мистером Нивеном и узнать, как он отнесется к моему решению. Желаю вам всего доброго.

* * *

Следующие несколько часов тянулись для Эстер ужасающе медленно. Сидя возле постели Энид, она вглядывалась в ее изможденное лицо – бледное, словно мел, залитое потом, с пятнами чахоточного румянца, горевшими на обеих щеках. Волосы у нее перепутались, тело оставалось напряженным, и она постоянно ворочалась, вздрагивая от боли, усиливающейся от малейшего прикосновения. Мисс Лэттерли мало чем могла ей помочь: ей оставалось лишь осторожно обтирать несчастную женщину смоченной в прохладной воде материей, однако жар у той становился все сильнее. Леди Рэйвенсбрук бредила, редко осознавая до конца, где находится.

Где-то ближе к вечеру вернулась Женевьева и заглянула в спальню на короткое время. Ей предстояло занять место у постели больной утром, предоставив Эстер возможность поспать несколько часов в туалетной комнате.

Женщины переглянулись. Лицо миссис Стоунфилд заливала краска. Пока она не заговорила, сиделке казалось, что Женевьева просто раскраснелась, побывав на холодном воздухе.

– Я сегодня встретилась с мистером Монком. Боюсь, он не понимает, почему мне необходимо как можно скорей выяснить, что произошло с Энгусом. – Она стояла на пороге, стараясь говорить тише, чтобы не потревожить Энид. – Иногда мне кажется, что я больше не смогу выдержать эту неопределенность. Потом я отправилась к мистеру Нивену – к Тайтусу Нивену, – он до последнего времени весьма успешно занимался тем же делом, что и мой муж. А кроме того, он друг нашей семьи.

Несмотря на то что Стоунфилд говорила почти шепотом, больная вздрогнула и попыталась сесть на постели. Эстер поспешно уложила ее снова, осторожно убрав волосы со лба и разговаривая с нею тихим голосом, хотя она и сомневалась, слышит ли Энид ее слова.

Женевьева устремила взгляд в сторону Эстер, и лицо у нее сразу сделалось напряженным и испуганным. Вопрос, который она собиралась задать, казался настолько очевидным, что его не требовалось выражать словами. Миссис Стоунфилд опасалась, что у леди Рэйвенсбрук наступает кризис и что она не доживет до утра.

Мисс Лэттерли промолчала в ответ. Сейчас она не могла высказать ничего, кроме предположений и надежд.

Из груди Женевьевы вырвался медленный вздох. На лице у нее вновь появилось подобие улыбки, однако она лишь подчеркивала ту боль, которую эта дама испытывала в эти минуты, и в ней не чувствовалось даже намека на радость. От того успокоения и слабого луча надежды, которые Тайтусу Нивену удалось заронить ей в душу, теперь не осталось и следа. Стоунфилд, казалось, позабыла даже тот мягкий тон, с которым она произносила его имя.

– Вам нет смысла здесь оставаться – откровенно призналась Эстер. – Это может произойти сегодня, а может – и завтра. Вы ничего не сумеете сделать, кроме как подготовиться сменить меня утром. – Она попыталась улыбнуться, но это ей не удалось.

– Я сменю вас, – пообещала Женевьева, слегка дотронувшись до плеча медсестры, после чего повернулась и вышла, закрыв за собой дверь с едва слышным щелчком.

В этот ранний вечерний час за окнами уже сгустилась непроглядная тьма, и по невидимым за плотными шторами стеклам непрерывно барабанил дождь. В спальне раздавалось лишь негромкое тиканье часов на каминной полке и шипение газа в рожке, иногда заглушаемое стонами и рыданиями Энид. Вскоре после половины восьмого послышался стук в дверь, и в спальню тут же вошел лорд Рэйвенсбрук. Он выглядел изможденным, и в глазах у него теперь поселился страх, который ему едва удавалось скрывать, бросая по сторонам исполненные собственного достоинства взгляды.

– Как она? – спросил он первым делом. Наверное, такой вопрос не имел смысла, но мужчина не знал, что еще сказать, и это вполне можно было понять. Он сейчас просто не мог молчать.

– Я полагаю, кризис наступит в эту ночь, – ответила Эстер и увидела, как лицо Майло вздрогнуло, словно от неожиданной пощечины.

Девушка на мгновение упрекнула себя за излишнюю прямолинейность. Возможно, она поступает жестоко. Но что, если Энид сегодня умрет, а она не предупредит ее мужа об этом? Он все равно не в силах ей чем-либо помочь, но потом, наряду с горем, ему придется испытать чувство вины. Если она станет разговаривать с ним, как с ребенком, которому нельзя говорить правду, потому что он этого не перенесет, милорд будет приходить в себя гораздо дольше и тяжелее, а может быть, так и не сумеет восстановить силы.

– Я понимаю. – Хозяин дома неподвижно стоял посреди комнаты в окружении драпировки и украшений в виде цветов, лишний раз напоминающих о том, что здесь живет женщина, отделенный от собеседницы невозможностью говорить с нею на равных, поскольку их положение в обществе предопределяло для них разные роли. Он носил звание пэра и был мужчиной, которому полагалось сохранять мужество как в физическом, так и в моральном смысле слова, целиком и полностью управлять собственными эмоциями. Мисс Лэттерли же была женщиной, хрупким созданием, которой следовало плакать и искать защиты у других, а главное, она работала у него по найму. То, что он не платил ей денег, не имело особого значения: Рэйвенсбрук в любом случае не мог преодолеть разделяющую их пропасть. Скорее всего, подобная мысль вообще не приходила ему в голову. И сейчас он просто стоял и молча предавался страданиям.

Когда Майло, наконец, обернулся, глаза его, казалось, стали совсем темными: они как будто помутнели, из-за чего взгляд его сделался рассеянным. Из груди у него вырвался тяжелый вздох.

– Вы хотите, чтобы я пришел сюда, когда наступит развязка? Да… Да, конечно, я приду. Обязательно пошлите за мною. – Он замолчал, раздумывая, стоит ли ему предложить остаться здесь уже сейчас, а потом окинул взглядом кровать своей жены. Белье поменяли всего два часа назад, но постель уже казалась сильно измятой, несмотря на то что Эстер постоянно ее поправляла. Рэйвенсбрук резко втянул в себя воздух. – Она… Она понимает, что я здесь?

– Не знаю, – честно призналась медсестра. – Она, возможно, узнала вас, даже если вам так не кажется. Пожалуйста, не думайте, что это бесполезно. Ваше присутствие может повлиять на нее благотворно.

Рэйвенсбрук крепко уперся руками в бока.

– Я должен остаться? – Не приближаясь к постели ни на шаг, он пристально смотрел в сторону медсестры.

– В этом нет необходимости, – тут же твердо заявила она. – Вам лучше отдохнуть, чтобы сберечь силы на случай, когда они вам понадобятся.

Майло медленно выдохнул.

– Вы меня позовете?

– Да, сразу, как только что-нибудь изменится, даю вам слово. – Эстер чуть склонила голову, указав на шнурок колокольчика, висящий возле кровати. – Если там будет кто-то находиться, вам сообщат через несколько минут.

– Спасибо, я вам очень признателен, мисс… мисс Лэттерли. – Подойдя к двери, мужчина вновь обернулся. – Вы… отлично делаете свое дело. – С этими словами Рэйвенсбрук удалился, прежде чем медичка успела ответить.

Спустя примерно двадцать минут Энид стало еще хуже. Она заметалась и забилась на постели, крича от боли.

Эстер дотронулась до ее лба. Он пылал еще жарче. Глаза пациентки оставались открыты, но она, похоже, не видела, что ее окружает, глядя на медсестру так, словно позади нее находился еще кто-нибудь.

– Джеральд? – хрипло проговорила больная. – … Не здесь. – Дыхание ее сделалось тяжелым, и она на минуту замолчала. – Любимый, ты напрасно пришел. Папа будет… – Тихо вздохнув, она попыталась улыбнуться. – Ты знаешь, маме нравится Александр.

Выжав смоченный в прохладной воде кусок материи, мисс Лэттерли положила его Энид на лоб, а потом стала осторожно прикладывать его к горлу и груди. Она попыталась напоить леди Рэйвенсбрук, но это ей не удалось. Ей сейчас нужно было во что бы то ни стало сбить у нее температуру. У больной, похоже, еще более усилился бред.

– Хорошо, – неожиданно сказала она. – Не говори папе… он такой… – Она заметалась, отодвинулась в сторону, а потом ее вдруг словно охватила печаль. – Бедный Джордж… Но я просто не могу! С ним так скучно! Неужели вам не ясно? – Смолкнув на несколько минут, она попыталась сесть, устремив взгляд в сторону медсестры. – Майло? Не сердись на меня так. Он не собирался…

– Тише. – Эстер ласково обняла Энид. – Он не сердится, честное слово. Ложитесь скорее опять. Отдыхайте.

Однако ее пациентка напряглась всем телом, задышав еще тяжелей и прерывистей.

– Майло! Любимый, прости меня! – прохрипела она. – Я понимаю, тебе сейчас больно… но ты на самом деле не должен…

– Нет, – твердила мисс Лэттерли, – он не обижается. Ему только хочется, чтобы вы отдыхали и поправлялись. – Она обняла Энид еще крепче и почувствовала, что та горит, словно в огне, дрожа всем телом, а ее рубашка насквозь пропиталась по́том. Казалось, под тонкой хлопковой тканью совсем не осталось плоти, а кости больной сделались хрупкими. А ведь всего несколько дней назад Энид была сильной здоровой женщиной…

– Ты так зол! – воскликнула она неожиданно погрубевшим от горя голосом. – Почему? Почему, Майло?

Мисс Лэттерли по-прежнему осторожно удерживала ее за плечи.

– Он не сердится, дорогая. Правда, – убеждала она бредящую женщину. – Если он и сердился, это было давно. А теперь все прошло. Лежите спокойно и отдыхайте.

Рэйвенсбрук затихла на несколько минут; ей как будто бы полегчало.

Эстер много раз приходилось видеть людей в бреду, и она знала, что в их сознании прошлое путается с настоящим. Иногда человек словно возвращался в собственное детство. А тифозных больных часто преследовали ужасные видения: перед глазами у них возникали какие-то огромные раздутые лица, которые потом пропадали, окружающие предметы принимали уродливые очертания, делались неопределенными и угрожающими, искажаясь до неузнаваемости.

Медсестре нестерпимо хотелось помочь Энид, облегчить ее страдания, заставить кризис отступить, однако она была не в силах что-либо сделать. От этой болезни не существовало ни лекарств, ни способов лечения. Поэтому девушка, как и любой другой на ее месте, могла сейчас лишь ждать и надеяться.

В единственном непогашенном рожке негромко шипел газ. На полке над камином монотонно тикали часы. Огонь в топке почти потух, и на решетке остались только жаркие красные угли, однако оттуда уже не доносилось ни гудения пламени, ни шороха прогорающих дров.

Энид вновь заворочалась на постели.

– Майло? – прошептала она.

– Может, мне позвать его? – спросила Эстер. – Он здесь, совсем рядом. Он придет.

– Я знаю, это беспокоит тебя, любимый, – продолжала говорить леди Рэйвенсбрук, словно не услышав вопроса. – Но тебе на самом деле нужно обо всем забыть. Ведь это только письмо! Ему не следовало его писать… – Голос ее казался обеспокоенным, и в нем чувствовалось что-то похожее на сожаление. – А мне не следовало смеяться… – Речь больной сделалась сбивчивой, постепенно превратившись в нечленораздельное бормотанье, а потом она вдруг радостно хихикнула, прежде чем замолчать.

Месестра опять намочила и выжала кусок ткани. Теперь ей нужно было позвонить и распорядиться, чтобы им принесли свежей прохладной воды, но, чтобы дернуть за шнурок звонка, ей пришлось бы отпустить Энид.

Очень осторожно Эстер попыталась высвободить пациентку из своих объятий, но та вдруг отчаянно вцепилась в нее ослабевшей рукой.

– Майло! Не уходи!.. Конечно, тебе больно. Он совершил постыдный поступок. Я понимаю, любимый… но…

Речь ее снова сделалась сбивчивой и бессмысленной. У Энид явно начали путаться мысли. Она заговорила о танцах и званых вечерах, как будто вновь превратившись в юную девушку. Слова ее большей частью оставались неразборчивыми, но иногда ей удавалось произнести довольно четко часть какой-нибудь фразы – мужское имя, признание в любви, упрек или слова прощания. Похоже, у этой женщины – на самом деле или лишь в ее воображении – имелось когда-то немало поклонников, и, судя по доверительному тону голоса, а также по обрывкам отзывов об этих людях, некоторые из них любили ее по-настоящему. Имя Майло она однажды произнесла с горечью близкого к отчаянию сожаления, а потом повторила еще два или три раза подряд таким тоном, словно восхищалась им, и в ее голосе теперь одновременно ощущались и нежность, и разочарование.

Ближе к ночи миссис Рэйвенсбрук металась уже не так сильно, и Эстер со страхом подумала, что она угасает. Больная совсем ослабла, а жар у нее, похоже, стал еще больше. Медсестра все же на мгновение выпустила ее, чтобы дернуть за шнурок. Дингл вошла в спальню почти сразу, одетая точно так же, как и днем, с побледневшим от переживаний лицом и широко раскрытыми глазами. Мисс Лэттерли попросила ее позвать лорда Рэйвенсбрука, а также принести свежую воду и чистые полотенца.

– Это… – Служанка хотела что-то спросить, но в последний момент передумала. – Может, пора сменить постель, прежде чем сюда придет лорд?

– Нет, благодарю вас, – отказалась Эстер. – Я не стану ее тревожить.

– Я помогу вам, мисс.

– Сейчас это ничего не изменит.

– Это… конец?

У Дингл едва шевелились ставшие непослушными губы. Она, казалось, вот-вот зарыдает. Медсестра мысленно поинтересовалась, как долго она прослужила у Энид… возможно, с самой юности, лет тридцать, если не больше. При благополучном стечении обстоятельств милорд Рэйвенсбрук позволит супруге позаботиться о ней или сделает это сам, но в противном случае она останется без места. Впрочем, судя по ее белому как полотно лицу и по полным слез глазам, сама служанка сейчас думала вовсе не об этом.

– Думаю, это кризис, – ответила мисс Лэттерли. – Но она сильная женщина и мужественная вдобавок. Возможно, это еще не конец.

– Да, она мужественная, – поспешно согласилась Дингл. – Я больше не знаю никого с такой силой духа. Но тиф – ужасная болезнь. От нее умирают очень многие…

В эту минуту Энид негромко застонала, а потом затихла, по-прежнему неподвижно лежа на кровати.

У служанки вырвался испуганный вздох.

– Все в порядке, – торопливо проговорила Эстер, увидев, как у ее подопечной едва заметно поднимается и опускается грудь. – Но вы все-таки позовите поскорее лорда. И еще не забудьте про воду. Она должна быть холодной, а не горячей. Немного подогрейте ее, и все.

Дингл замялась в нерешительности.

– Я знаю, вы ухаживали за нею с самого начала, но позвольте мне самой положить ее в гроб, – попросила она.

– Конечно, – согласилась медсестра. – Если только до этого дойдет. Битва еще не проиграна. А теперь пусть сюда принесут воды. Это может решить все дело.

Стремительно повернувшись, Дингл почти бегом бросилась к двери. Если раньше ей, возможно, казалось, что все эти заботы носят чисто внешний характер, то теперь не прошло и пяти минут, как она, торопливо преодолев коридор, вернулась с большим кувшином, полным чуть теплой воды, и с чистым полотенцем на руке.

– Спасибо. – Взяв полотенце, мисс Лэттерли коротко улыбнулась и тут же окунула его в кувшин. Потом приложила его ко лбу и горлу Энид, после чего принялась обтирать ей кисти и запястья. – Помогите подержать ее пару минут, – попросила она служанку. – Я смочу ей сзади шею.

Дингл немедленно повиновалась.

– Что-то лорд Рэйвенсбрук долго не идет, – пробормотала Эстер, вновь укладывая пациентку. – Он что, очень крепко спал?

– Ах! – Ее помощница посмотрела на нее с испугом. – Я забыла про него! Боже мой! Мне надо скорее позвать его! – Она не стала просить медсестру не говорить хозяину об этой оплошности, но взгляд ее выражал немую мольбу.

– Главное, что вы принесли воду, – поспешила успокоить ее мисс Лэттерли.

– Я сейчас схожу за ним. – Дингл уже приближалась к дверям. – И еще я скажу миссис Женевьеве…

Майло Рэйвенсбрук вошел в спальню через несколько минут. Он был одет, но явно одевался наспех. Кроме того, он не успел расчесать волосы, и его густые кудри, которым позавидовали бы многие женщины, теперь напоминали свалявшуюся гриву. Взгляд его казался опустошенным, а впалые щеки потемнели от щетины. Он казался рассерженным, напуганным и крайне раздражительным. Не обращая внимания на Эстер, милорд сразу направился к кровати и замер, пристально глядя на жену.

Часы на каминной полке негромко пробили четверть первого ночи.

– Здесь холодно, – не оборачиваясь, проговорил хозяин дома с упреком. – Почему вы это допустили? Подложите в камин угля.

Медсестра не стала спорить. Это сейчас не имело значения, и Майло все равно не стал бы ее слушать. Она послушно направилась к корзине с углем и, взяв щипцы, положила в еще не остывшую топку два куска. Однако огонь никак не разгорался.

– Возьмите меха́, – приказал девушке Рэйвенсбрук.

Эстер видела, как люди по-разному переживали обрушившееся на них горе. Некоторые со страхом думали об одиночестве, которое будет преследовать их многие дни и годы, о том, что рядом с ними больше не окажется человека, с кем можно поделиться самыми сокровенными мыслями и чувствами. Они думали, что их теперь никто не полюбит так, как ушедший человек, что никто не сможет так же, как он, прощать их недостатки и ценить достоинства. Другие испытывали чувство вины из-за того, что им не удалось что-то сказать или сделать, и теперь уже ничего не поправишь. Одна минута сменяла другую, а они так и не находили нужных слов, чтобы наверстать упущенное. Такие слова, как «спасибо» или «я люблю тебя», казались им слишком простыми или же они не могли заставить себя их произнести.

Многих охватывал страх смерти. Понимая, что это неизбежно ожидает их в будущем, они, несмотря на глубокую религиозность, тем не менее не знали, что находится за последней чертой. Того часа в неделю, который они посвящали формальному ритуалу, оказывалось явно недостаточно, чтобы успокоить разум или душу, когда им приходилось сталкиваться с суровой действительностью. Вера должна стать частью каждодневной жизни, проявляться во множестве незначительных на первый взгляд поступков – и лишь тогда она превратится в мост над пропастью, связывающий известное с неведомым. Если Майло Рэйвенсбрук переживал сейчас за собственную участь, медсестра не могла упрекать его за это.

– Поговорите с нею, – сказала она, увидев, что лорд неподвижно стоит возле кровати и смотрит на распростертую на ней Энид, так и не прикоснувшись к ней. – Она, возможно, услышит вас, даже если никак не отреагирует.

Рэйвенсбрук поднял голову – лицо его выражало нетерпение, почти упрек.

– Это может ее успокоить, – добавила Эстер.

Неожиданно гнев покинул хозяина дома. Он устремил на медсестру пристальный взгляд: не столько на ее лицо, сколько на серое платье и белый фартук, принадлежавшие ей самой, а не Дингл. Девушка догадалась, насколько он привык видеть женщин в подобной одежде. Она, наверное, не слишком отличалась от вырастившей его гувернантки или няни, которая рассказывала ему сказки, кормила его, сидя рядом за столом, и следила, чтобы он съел все, что лежит в тарелке; которая наказывала его, ухаживала за ним, когда он болел, гуляла вместе с ним в парке или каталась в коляске. Все это давно ассоциировалось у Майло с ее серым накрахмаленным платьем и, наверное, целым десятком других женщин, одетых так же, как она.

Он снова отвернулся и, решив прислушаться к словам Эстер, присел на кровать спиной к ней.

– Энид, – проговорил он с неловкостью в голосе. – Энид…

Прошло несколько минут, но больная не отвечала. Рэйвенсбрук подвинулся, похоже, собираясь вновь подняться на ноги. Однако в этот момент его жена что-то пробормотала.

Он тут же наклонился над ней и снова позвал ее:

– Энид!

– Майло? – Голос леди Рэйвенсбрук звучал чуть слышно, походя скорее на шепот, прерываемый сухим хрипом. – Не надо так сердиться… ты пугаешь меня!

– Я не сержусь, дорогая, – тихо ответил мужчина. – Тебе так кажется. Я нисколько на тебя не сержусь.

– Он не хотел…

Вздохнув, женщина снова замолчала на несколько минут. Ее муж обернулся к медсестре, устремив на нее требовательный взгляд.

Мисс Лэттерли подошла к кровати с противоположной стороны. Лицо Энид сделалось совсем белым, скулы ее заострились, а глаза закатились вверх, словно глазницы стали для них слишком велики. Однако она еще дышала – но, наверное, настолько слабо, что Рэйвенсбрук сомневался в этом.

– Она нисколько не успокоилась! – сдавленно проговорил он. – Ей стало хуже! Она думает, что я сержусь на нее! – Голос лорда звучал обвиняюще: ему казалось, что Эстер допустила ошибку.

– А вы объяснили ей, что это вовсе не так. Теперь ей наверняка будет спокойнее, – ответила медсестра.

Майло отвел взгляд, и лицо его потемнело от злости.

– Энгус, – неожиданно сказала Энид. – Ты должен простить его, Майло, как бы нелегко тебе это ни казалось. Он старался, честное слово старался!

– Я знаю об этом! – поспешно ответил Рэйвенсбрук и обернулся к жене, на время позабыв про опасения заразиться. – Я простил его, даю тебе слово.

Из груди больной вырвался долгий вздох, а потом губы ее дрогнули в едва заметной улыбке, исчезнувшей, не успев появиться.

– Энид! – закричал Рэйвенсбрук, грубо схватив ее за руку.

Взяв влажное полотенце, мисс Лэттерли снова обтерла своей пациентке лоб и щеки, а потом приложила его к ее губам и шее.

– Черт бы вас побрал, какая от вас польза?! – громко сказал Майло, отпрянув назад и стремительно поднявшись на ноги. – Прекратите ваши проклятые манипуляции, пока я здесь. Неужели вам трудно подождать, когда я уйду? Господи, она же была моей женой…

Прикоснувшись к горлу Энид чуть ниже подбородка, Эстер немного сильнее надавила пальцами на ее кожу, показавшуюся ей уже не такой горячей, и обнаружила, что сердце больной билось слабо, но тем не менее ровно.

– Она заснула, – уверенно заявила медсестра.

– Я не нуждаюсь в ваших проклятых эвфемизмах! – Голос Рэйвенсбрука дрожал; казалось, он вот-вот закричит, охваченный бессильной злобой. – Я не желаю, чтобы в моем собственном доме прислуга обращалась со мною, как с ребенком!

– Она спит, – твердо повторила девушка. – Жар пошел на убыль. Когда она проснется, ей станет легче. Возможно, ваша жена не сразу поправится. Она была очень больна, но при соответствующем уходе полностью выздоровеет. Конечно, если вы не станете ее огорчать и мешать ей отдыхать, проявляя свой характер!

– Что? – недоуменно спросил мужчина, все еще охваченный гневом.

– Вы хотите, чтобы я повторила свои слова? – в свою очередь поинтересовалась Эстер.

– Нет! Нет… – Лорд неподвижно стоял в дверях. – Вы не ошибаетесь? Вы знаете, о чем говорите?

– Да. Мне приходилось видеть немало тифозных больных.

– В Ист-Энде? – насмешливо бросил Майло. – Они там мрут как мухи!

– В Крыму, – поправила его сиделка. – Там тоже умерло несколько сотен людей, однако многим удалось выжить.

Лицо Рэйвенсбрука вновь обрело твердое выражение.

– Да, – пробормотал он. – Я забыл про Крым.

– Вы бы не забыли, если б побывали там сами! – бросила мисс Лэттерли.

Ее собеседник оставил это замечание без ответа и не стал ее благодарить. Он лишь молча удалился, закрыв за собой дверь.

Эстер вызвала Дингл, чтобы сообщить ей, что кризис миновал и она теперь может забрать кувшин с водой. Кроме того, девушка попросила принести ей чашку чаю, только теперь ощутив свалившуюся на нее безмерную усталость.

Служанка вскоре вернулась с чаем, теплыми тостами, бутылкой горячей воды и одеялом, предварительно нагретым возле кухонного очага.

– Вы ведь и дальше останетесь с нею? – с тревогой поинтересовалась она. – На всякий случай?

– Да, я останусь, – пообещала медсестра.

Впервые с тех пор, как Дингл увидела Эстер, на лице у нее появилась улыбка.

– Благодарю вас, мисс. Да благословит вас Господь! – прошептала служанка.

* * *

Теперь Монк окончательно убедился в том, что ему необходимо разыскать Кейлеба Стоуна. Никакие сомнения, касающиеся Женевьевы, не являлись оправданием задержки и порождали лишь тревожные и навязчивые подозрения о существовании других версий, все равно, так или иначе, связанных с Кейлебом. После того как сыщик выяснит судьбу Энгуса или у него появятся улики, достаточные, чтобы заставить власти начать расследование, ему в любом случае придется искать виновного, и это займет определенное время. Уильям оделся в поношенное платье, которое, вероятно, специально приобрел раньше для выполнения подобных заданий. Его собственный гардероб отличался безукоризненным подбором вещей. Об этом говорили старые счета от портных, одновременно свидетельствовавшие и о его немалом тщеславии. Качество материи, покрой и точность снятой мерки, а также безупречно отглаженные лацканы заставляли его с содроганием думать о стоимости костюмов и в то же время вызывали ни с чем не сравнимое чувство внутренней удовлетворенности. Одеваясь, детектив всякий раз с удовольствием ощущал прикосновение ткани к телу и любовался собственным отражением в зеркале.

Однако сегодня ему предстояло отправиться в поисках Кейлеба Стоуна в Лаймхаус и, возможно, даже на Собачий остров, и у него не возникало желания выглядеть там явным чужаком, к которому будут относиться с неприязнью и презрением и которому почти наверняка станут лгать. Поэтому Уильям надел рваную полосатую рубаху без воротника, а потом облачился в мешковатые, портившие фигуру коричневато-черные брюки. С усмешкой посмотрев на себя, натянул еще и жилет в грязных пятнах (главным образом для тепла), а поверх него надел коричневую шерстяную куртку, в нескольких местах проеденную молью. Наконец, водрузив на голову шляпу с высокой тульей и больше не отваживаясь смотреть в зеркало, он вышел на улицу, встретившую его моросящим утренним дождем.

Доехав в кебе до находящейся в самом центре Лаймхауса Коммершл-Роуд-Ист, сыщик отправился дальше пешком, заранее зная, что отыскать Кейлеба будет нелегко. Монк уже несколько раз настойчиво пытался это сделать, однако ни у кого из встреченных им людей не возникало желания распространяться о брате Энгуса.

Подняв воротник, детектив пересек по мосту Британия Лаймхаусский канал с его темной водой и прошел мимо ратуши, направляясь к Вест-Индия-Док-роуд, а потом, круто свернув на Три-Колт-стрит, зашагал по ней к реке, пока не достиг Ган-лейн. Монк загодя наметил несколько мест, где можно всерьез заняться расспросами о Кейлебе Стоуне. Судя по тому, что ему уже удалось выяснить, жизнь этого человека постоянно находилась под угрозой. Его имя прочно ассоциировалось с насилием и разными темными делами. Стоун обладал на редкость вспыльчивым характером, и поэтому о нем не говорили иначе как со страхом и понизив голос до шепота. Однако Уильям до сих пор не имел понятия, откуда Кейлеб добывал деньги и где жил. Сыщик лишь предполагал, что его следует искать где-нибудь в кварталах, расположенных ниже по течению реки к востоку от Вест-Индия-Док-роуд.

В первую очередь он зашел к ростовщику на Ган-лейн, где ему приходилось бывать и раньше. Монк не мог вспомнить чего-либо конкретного ни о самом ростовщике, ни о небольшой комнате, где тот принимал посетителей, набитой всевозможной домашней утварью – мрачными свидетельствами того, до какой степени нищеты дошли здешние жители. Однако встревоженное выражение, появившееся на лице хозяина и ставшее заметным при свете масляных ламп, когда он поднялся из-за прилавка, наводило на мысль, что Уильям уже встречался с ним в прошлом и что эта встреча дорого обошлась ростовщику.

Конечно, теперь Монк больше не обладал полномочиями полицейского, а Уиггинс – так звали хозяина лавки – был довольно крепким орешком. Ему бы просто не удалось заниматься своим делом столько лет, если б он при каждом удобном случае не пользовался несчастьями других.

– Да? – проговорил Уиггинс, приготовившись защищаться при виде сыщика, появившегося в лавке с пустыми руками. – Мне нечего вам сказать, – продолжал он тем же настороженным тоном, – у меня нет краденых вещей, и я не имею дела с ворами.

С этими словами ростовщик выставил вперед заплывший жиром подбородок. Он лгал, и они оба понимали это. Сейчас Уильяму было важно поймать его на лжи.

Монк заранее решил, как ему следует себя вести.

– Я тебе не верю, хотя, впрочем, с другой стороны, мне на это наплевать, – заявил он.

– Правда? С каких это пор? – Уиггинс изобразил на лице глубокое недоверие.

– С тех пор, как я понял, что мне лучше заниматься с тобою делами, чем сажать тебя в тюрьму, – ответил детектив.

– Вот как? – Ростовщик наклонился вперед через прилавок, заняв все пространство между двумя каменными кувшинами с одной стороны и кучей кастрюль и чайников – с другой. – Вы думаете, я возьму вас в долю, да? – Ему явно хотелось оскорбить посетителя, однако увидев, что тот как будто не собирается сердиться, Уиггинс неожиданно растерялся. – Вы что, сидите теперь на мели? А вот со мною такого не бывает. Подумать только! Ну и не повезло же вам, мистер Монк! Вы, наверное, жалеете, что вам перестали платить за то, что вы ловите людей? А кушать наверняка хочется и погреться тоже, так? Должен вам сказать, вы теперь уже не такой франт, как раньше. Но что делать, с кем не бывает? – С каждой новой мыслью, приходящей ему в голову, на лице у него все шире расплывалась улыбка. – Если вам захотелось заложить что-нибудь из этого тряпья, которое на вас надето, я могу сказать, сколько стоит ваше барахло. Могу даже продать его здесь за хорошие проценты. Если вы, конечно, не желаете, чтобы вас увидели за этим занятием… Оно ведь претит вашей гордости, да?

Уильяму с огромным трудом удавалось сдерживать гнев. Ему очень хотелось заявиться в эту лавку потом, в своем самом лучшем костюме, и сунуть в руку Уиггинсу золотой соверен, расставив таким образом все на свои места.

– Я становлюсь опасным противником, когда на меня давят, – ответил он сквозь зубы. – А ты сейчас как раз этим и занимаешься.

– Вы и так всегда им оставались, – язвительно заметил Уиггинс. – И таких друзей, как вы, тоже лучше не иметь. Так вы собираетесь что-нибудь заложить или нет?

– Я пришел сюда по одному делу, – осторожно ответил детектив. – Только не к тебе, а Кейлебу Стоуну.

Лицо ростовщика стало напряженно-серьезным.

– Я собираюсь предложить ему одно дело, – солгал Монк. – Стоун неплохо на нем заработает, а он, насколько мне известно, знает, как распорядиться деньгами. Мне надо узнать, где его найти, и я, похоже, не ошибся, заглянув для начала к тебе.

– Я не знаю, где его искать, а если бы даже и знал, все равно не стал бы вам говорить. – Взгляд Уиггинса сделался холодным и жестким. Он не отвел глаз, глядя в лицо сыщику.

В этот момент дверь в лавку распахнулась, и на пороге появилась невысокая женщина в тонкой шали, накинутой на сутулые плечи, и с парой ботинок в руке. Она пристально посмотрела на Уильяма, явно раздумывая, стоит ли ей подождать, пока он закончит дела, или нет.

– Что тебе надо, Мэйси? – спросил ростовщик, сразу оборвав разговор с Монком. – Опять ботинки Билли? Я дам за них шесть пенсов. Я бы дал больше, но тебе все равно столько не заработать, чтобы выкупить их обратно.

– Ему заплатят в пятницу, – проговорила женщина таким тоном, словно она скорее надеялась, что это действительно произойдет, чем верила собственным словам. – У него сейчас есть работа, но мне нужно кормить детей. Дайте мне шиллинг, мистер Уиггинс. Я верну его вам.

– Они столько не стоят, – тут же ответил хозяин лавки. – Они у него дырявые. Я знаю эти башмаки, как собственную задницу. Семь пенсов. Не больше! Забирай деньги и проваливай.

– Чем занимается твой Билли? – неожиданно поинтересовался детектив.

Ростовщик набрал в грудь воздуха, собравшись вмешаться в разговор, но женщина опередила его:

– Всем, чем угодно, мистер. Если вам что-нибудь нужно, мой Билли сделает это для вас, – сказала она, и ее исхудавшее лицо озарилось надеждой.

– Мне нужно найти Кейлеба Стоуна, – ответил Монк. – Я только хочу узнать, где он живет, – и всё. Я сам буду с ним разговаривать. У него умер брат, и я собираюсь официально сообщить ему об этом. Они поддерживали близкие отношения друг с другом, несмотря на то что его брат жил в Вест-Энде.

– Я могу показать, где живет Селина Херрис, – сказала жительница трущоб, тяжело вздохнув. – Это его подруга.

Уильям достал из кармана шиллинг.

– Вот, возьми, и я дам тебе еще один, когда ты проводишь меня к его дому, – пообещал он. – Забирай ботинки!

Схватив монету худой грязной рукой, посетительница бросила в сторону Уиггинса торжествующий взгляд, в то же время сознавая, что ей наверняка придется обращаться к нему снова, а потом направилась к двери. Монк вышел из лавки следом.

Выругавшись, ростовщик сплюнул в стоявшую на полу медную плевательницу.

Женщина повела сыщика по мрачным улицам с ухабистой мостовой в сторону реки. Они, как и ожидал Монк, приближались к Собачьему острову. От воды тянуло влажным ветром, приносившим запахи соли, протухшей рыбы, городских нечистот и сырость отлива, откатывающегося к устью Темзы и к открытому морю. Серые воды реки несли на себе спускающиеся вниз по течению бесконечные вереницы тяжелых барж, нагруженных товарами, предназначавшимися для отправки едва ли не в половину стран мира. Обгонявшие их пароходы направлялись к причалам Гринвича или еще дальше.

Рядом с сыщиком и его спутницей катила телега ломовика, громко стуча колесами по неровной булыжной мостовой. По улицам разносился монотонный голос старьевщика, кричавшего так, как будто тот ожидал, что кто-то окликнет его в ответ. На углу две женщины затеяли между собой злобную ссору. В одном месте дорогу перебежала кошка с жирной крысой в зубах.

Они спускались вниз по Бридж-стрит, параллельно Лаймхаус-рич с одной стороны и Вест-Индия-Докс – с другой. Далеко впереди замаячили длинные корабельные мачты, за которые едва не задевали низкие облака. Из печных труб тянулись к небу тонкие струйки дыма. Мэйси пересекла Кьюба-стрит и направилась дальше. Наконец она остановилась на перекрестке с Манила-стрит.

– Третий дом вон в ту сторону, – хрипло проговорила женщина. – Там нет крыльца, только дверь, и все. Там она и живет. Ее зовут Селина. – С этими словами Мэйси на всякий случай протянула ладонь, явно сомневаясь, что получит еще один шиллинг.

– Как она выглядит? – Монку хотелось, чтобы подруга Стоуна оказалась похожей на ту, о которой говорил мистер Арбатнот. В этом случае он поверит своей спутнице и даст ей еще один шиллинг.

– Потаскуха, – ответила Мэйси и тут же осеклась. – Ну, она довольно хороша с виду, такую всякий сразу заметит. Худощавая, если я не ошибаюсь, с острым носом, но глаза у нее красивые, да, на самом деле красивые. – Взглянув на Уильяма, она убедилась, что он рассчитывает услышать от нее еще какие-нибудь подробности. – У нее темные волосы, коричневатые такие, красивые и густые. Она много о себе воображает… во всяком случае, мне так показалось, когда я ее видела. Она даже ходит так… все время вертит задницей, потаскуха, одним словом. – Женщина потянула носом. – Но она крепкая баба, никогда не хнычет, не то что другие. Всегда держится молодцом, что бы ни случилось. А с таким малым, как Кейлеб Стоун, ей наверняка несладко живется.

– Спасибо. – Детектив протянул ей шиллинг. – А ты сама не видела самого Кейлеба Стоуна?

– Я? У меня нет желания связываться с такими, как он. С меня довольно своих бед. Хотя, вообще-то, я видела его однажды… только я все равно откажусь от этих слов, если вы спросите меня при свидетелях.

– Я впервые тебя вижу, – поспешил успокоить ее Монк. – И если мы встретимся опять, я, наверное, тебя не узнаю. Как тебя зовут?

В ответ его спутница улыбнулась с видом заговорщика, обнажив десны с торчащими из них обломками зубов.

– Никак, – заявила она.

– Я так и предполагал. Значит, третий дом с той стороны?

– Да.

Повернувшись, сыщик зашагал по тротуару, настолько узкому, что на нем едва хватало места, чтобы не угодить ногой в сточную канаву. Возле третьего по счету дома он спустился по ступенькам и, оказавшись на крохотном, заваленном мусором пятачке, громко постучал в дверь. Ответа не последовало, и Монк уже поднял руку, собравшись постучать вновь, когда над головой у него распахнулось окно с занавеской из мешковины, и оттуда высунулась голова пожилой женщины.

– Ее нет! – крикнула та. – Приходи попозже, если она тебе нужна.

Детектив запрокинул голову, взглянув наверх, и уточнил:

– Позже – это когда?

– Не знаю, может, в обед.

Женщина скрылась, оставив окно распахнутым, и Уильям едва успел отступить, прежде чем она выплеснула на улицу ведро, заменявшее ей ночной горшок.

Монк решил подождать на улице, примерно в двадцати ярдах от дома, наполовину укрывшись за выступающей стеной – так, чтобы не выпускать из поля зрения лестницу, ведущую в жилище Селины. Он начал мало-помалу замерзать, а ближе к полудню вдобавок разошелся дождь. Мимо сыщика прошло немало людей, наверное, принимавших его за уличного нищего или за одного из тысяч здешних бродяг, питавшихся отбросами и ночевавших в подворотнях. В работных домах можно было получить пищу и крышу над головой, однако там почти не топили, а распорядок мало чем отличался от тюремного. Некоторые предпочитали попасть в тюрьму, чем идти в работный дом.

На Уильяма никто не обращал особого внимания, к нему не проявляли любопытства, а сам он старательно избегал смотреть в глаза прохожим. Бедняки, одного из которых он сейчас изображал, никогда не поднимают взгляда, постоянно оставаясь настороже, охваченные стыдом и опасаясь всего на свете.

Вскоре после полудня детектив заметил женщину, идущую со стороны Вест-Ферри-роуд, оттуда, где Бридж-стрит огибает речную излучину, образовавшую Собачий остров. Рост этой женщины не превышал средний, но голову она держала весьма высоко, а ее походка казалась слегка раскачивающейся. Даже стоя на противоположной стороне улицы, Монк обратил внимание на ярко выраженную индивидуальность ее лица. Из-за слегка приподнятых скул ее глаза казались немного раскосыми, нос отличался безупречностью формы, несмотря на то что был немного заостренным, а очертания губ поражали своим великолепием. Сыщик не сомневался, что видит именно Селину. Столь смелое и необычное лицо не могло не привлечь к себе внимание таких мужчин, как Кейлеб Стоун, которые, несмотря на всю их сегодняшнюю жестокость и низость, наверняка сделались такими не от природы.

Превозмогая боль в ногах и ломоту в затекших от долгой неподвижности суставах, детектив оставил свое укрытие. Он едва не упал, оступившись на узком тротуаре: ноги у него настолько замерзли, что он их почти не чувствовал. Переходя улицу, Уильям несколько раз наступал в грязь, и ему удавалось сохранить равновесие, лишь широко расставляя руки. Разозлившись на себя самого, он поравнялся с возможной знакомой Стоуна в тот момент, когда она стала спускаться по ступенькам.

Когда их разделял всего лишь какой-нибудь ярд, женщина стремительно обернулась, и в руке у нее блеснул нож.

– Берегитесь, мистер! – предупредила она. – Еще шаг, и я перережу вам глотку, понятно?!

Монк не сдвинулся с места, хотя и не ожидал такой реакции. Если он сейчас отступит, ему ничего не удастся от нее узнать.

– Я не плачу́ женщинам, – ответил он, натянуто улыбнувшись. – К тому же я не привык иметь с ними дел, если они этого не хотят. Мне необходимо поговорить с вами.

– Вот как? – Лицо местной жительницы явно выражало недоверие, однако она продолжала пристально смотреть на детектива. Во взгляде ее темных глаз не чувствовалось страха – сейчас она испытала лишь мимолетный, чисто физический испуг.

– Я пришел по поручению вашей родственницы, жены вашего деверя, – сказал Уильям.

– Интересная новость! – Тонкие брови женщины удивленно приподнялись. – У меня нет таких родственников, так что ты врешь. Придумай что-нибудь еще.

– Я разговаривал с вами вежливо, – сквозь зубы процедил Монк. – Впрочем, сомневаться иногда полезно. Эта женщина замужем за Энгусом, а вы, как я могу предположить, вполне можете быть женой Кейлеба.

Селина Херрис сразу вся подобралась, а ее лежащие на выщербленных перилах узкие руки машинально сжались в кулаки, так что костяшки пальцев побелели. Однако выражение ее лица не изменилось.

– Предполагаешь? И что, если это на самом деле так? – спросила она. – Какое тебе дело?

– Я же сказал: я говорю от имени жены Энгуса.

– Неправда. – Женщина смерила Монка невыразимо презрительным взглядом. – Жена Энгуса тебя даже на порог не пустит! Она сразу позовет полицию, если к ней подойдет такой тип, как ты, если только он не станет просить милостыню.

Теперь детектив обратился к ней, тщательно выбирая выражения и следя за правильностью речи:

– Если б я пришел сюда в моей обычной одежде, на меня стали бы обращать внимание точно так же, как если б вы появились перед королевой в вашем наряде. Молодым дамам в таких случаях положено надевать белые платья, – добавил он.

– И тебя, конечно, туда приглашали, поэтому ты все знаешь! – ответила Селина с сарказмом, однако теперь взгляд ее сделался еще более пристальным и не таким недоверчивым, как раньше.

Уильям вытянул перед ней сильную чистую руку с тонкими пальцами и безукоризненно отполированными ногтями, а потом положил ее на перила, не прикасаясь при этом к руке подозрительной красавицы.

Она некоторое время рассматривала его руку, а потом вновь перевела взгляд на лицо Монка.

– Что вам нужно? – медленно спросила женщина.

– Вы собираетесь разговаривать со мною на лестнице? Ваши соседи сверху, похоже, весьма любопытны, – заметил сыщик.

– Фэнни Брэгг? Старая ревнивая корова! Да, она с удовольствием обольет меня помоями… Идемте в дом. – С этими словами Селина достала ключ, отперла дверь и пропустила незваного гостя вперед.

Комната, где она жила, оказалась довольно темной: свет проникал в нее только через единственное окно, к тому же находившееся ниже уровня тротуара. Однако она оказалась больше, чем Уильям мог предположить, находясь на улице, и неожиданно чистой. Выкрашенная в черный цвет, похожая на бочку плита, судя по всему, неплохо согревала воздух, а на полу лежал связанный из лоскутков коврик. В комнате также находились три стула, из которых каждый уже неоднократно побывал в ремонте, однако все они выглядели достаточно удобными, а у противоположной стены в полумраке угадывались очертания большой кровати, аккуратно застеленной и накрытой лоскутным одеялом.

Закрыв за собой дверь, Монк взглянул на хозяйку с невольным уважением. Какой бы эта женщина ни была, она явно не жалела сил, стараясь сделать свое жилище настоящим домом.

– Ну? – потребовала тем временем Селин. – Значит, вы пришли от жены Энгуса. Как это понимать? Зачем? Что ей от меня нужно? – Губы у нее напряглись, на лице появилась непонятная гримаса, а тон голоса изменился. – Или вам нужен Кейлеб?

Судя по тому, как она произнесла это имя, оно вызывало в ее сознании определенные эмоции. Селина как будто опасалась называть его вслух и в то же время словно бы искала повод, чтобы произнести его снова.

– Да, и Кейлеб тоже, – согласился сыщик – она бы все равно не поверила, если б он стал это отрицать.

– Почему? – Женщина стояла перед ним неподвижно. – Раньше ей не было до меня дела. Зачем я понадобилась ей теперь? Энгус часто бывает у нас, а ее я никогда не видела.

– Значит, Энгус приходит к вам? – тихо сказал Монк.

Селина устремила на него пристальный взгляд. В глазах у нее появился едва заметный страх, но в то же время она бросала ему вызов. Она не предаст Кейлеба, будь то ради любви к нему или ради ее собственных интересов, поскольку он, так или иначе, обеспечивал ее существование. А может быть, зная о его жестокости, женщина понимала, как он с нею поступит, если она его подведет. Уильям не мог определить, что именно не позволяет ей этого сделать; в то же время ему хотелось это узнать. Несмотря на презрение, которое сыщик испытывал к ней сначала, он постепенно перестал видеть в ней только одно из средств, с помощью которого ему удастся отыскать Кейлеба, и уже не относился к ней лишь как к женщине, связавшей свою судьбу с негодяем ради того, чтобы выжить самой.

Монк уже решил, что Селина ничего не скажет в ответ, когда она неожиданно заговорила, осторожно заметив:

– Он не любит Энгуса. Я его не понимаю.

Интонация ее голоса показалась детективу немного необычной. В ней не чувствовалось злобы, и это наводило на мысль, что сама она относится к Энгусу по-другому, однако все это проявлялось настолько неуловимо, что он просто не представлял, как ему ухватиться за ее слова.

– Он когда-нибудь встречался с ним в городе? – спросил сыщик наконец.

– Кейлеб? – У Селины от удивления расширились глаза. – Нет, только не он! Кейлеб никогда не бывает в городе. По крайней мере, насколько мне известно. Послушайте, мистер, Кейлеб здесь не живет; он только приходит сюда, когда ему хочется. Я не приставлена к нему, чтобы за ним смотреть.

– Но вы его женщина…

Неожиданно лицо у хозяйки подобрело. Жесткие морщины, свидетельствовавшие о злобе и готовности защищаться, разгладились, она как будто сразу помолодела на много лет и теперь, находясь в этой плохо освещенной комнате, казалась не старше двадцати пяти. Так Селина, несомненно, выглядела бы всегда, окажись она на месте Женевьевы или Друзиллы.

– Да, – согласилась она, чуть вздернув подбородок.

– Значит, когда он вас просит, вы отправляетесь к Энгусу в город, – эти слова Монк произнес тоном утверждения, а не вопроса.

Мисс Херрис снова приготовилась защищаться.

– Да, он просил меня об этом, когда у него кончались деньги, – подтвердила она. – Но я ни разу не ходила к его брату домой. Я даже не знаю, где он живет.

– Но вам известно, где его контора.

– Да. И что же?

– Вы заходили туда восемнадцатого января утром.

Селина колебалась лишь мгновение. Она не сводила глаз с Уильяма и, судя по всему, догадалась, что он разговаривал с Арбатнотом.

– Что из того? Он не возражает, – пожала она плечами.

– Вас послал Кейлеб?

– Я же сказала, я хожу к Энгусу, когда у нас кончаются деньги и нам с Кейлебом не удается достать их самим.

– Значит, вы сказали об этом Энгусу и он дал вам денег? Почему, если Кейлеб его так ненавидит?

Очертания подбородка женщины вновь сделались жесткими.

– Кейлеб ничего мне не говорит. Это меня не касается. Ему захотелось увидеться с братом – и все тут. Они же близнецы, вы сами знаете. У них все не так, как у обычных братьев. Его жена ни за что не сможет его удержать, даже если будет заниматься этим всю жизнь. Кейлеб совсем не любит Энгуса, зато тот его обожает. Он сразу приходит, стоит Кейлебу поманить его пальцем. – Эти слова Селина произнесла с какой-то необычной гордостью. Ее отношение к Энгусу можно было бы принять за жалость, если б она столь открыто не заявляла о собственных чувствах.

– И Энгус в тот раз пришел? – задал сыщик следующий вопрос.

– Да. А что? Я же сказала, ей ему не помешать!

– Вы видели его тогда?

– Да!

– Я имею в виду не контору. Вы видели его здесь, на Собачьем острове?

– Нет. Я видела его в Лаймхаусе, но он как раз шел сюда. Наверное, прошел по Вест-Индия-Докс в сторону Блэкуолла, а потом опять по мосту. – Наклонившись, Селина бросила в топку плиты гнилую деревяшку и с лязгом захлопнула дверцу.

– Значит, вы его видели? – настойчиво переспросил Монк.

– Я только что сказала, что видела его. Вы что, плохо слышите?

– Вы видели его вместе с Кейлебом?

Налив из ведра в чайник немного воды, мисс Херрис поставила его на плиту.

– Говорю вам, я видела, как он шел по Докс на Блэкуолл – Кейлеб сказал, что он будет там. Вам этого мало?

– Кейлеб не говорил, что собирается ждать его там? – уточнил детектив. – Что он велел передать Энгусу? Или они всегда встречаются в одном и том же месте?

– Они всегда встречались неподалеку от Кэттл-Воф в Кол-Харбор, – ответила Селина. – Во всяком случае, он так сказал в тот раз. А что? – Она снова взглянула на Монка. – Какая разница? Его все равно сейчас там нет. Почему вы расспрашиваете меня о таких вещах? Спросите у Энгуса! Он-то знает, куда тот ушел!

– Возможно, он все еще там, – сказал сыщик, приподняв брови.

Селина притворно вздохнула, явно передразнивая собеседника, но потом, убедившись, что он не собирается шутить, сразу засомневалась в его словах.

– Что вы имеете в виду? Не болтайте вздор! – подбоченилась она. – И вообще, зачем вы сюда пришли? Чего вы хотите? Если вам нужен Кейлеб, значит, вы еще глупее, чем мне казалось! Идите и ищите его! А если вас прислал Энгус, тогда скажите зачем, а я передам Кейлебу. Он придет, если пожелает, а если нет, значит, нет.

Обманывать ее не было смысла.

– После вас Энгуса уже никто не видел. – Монк не отрываясь смотрел стоящей перед ним женщине в глаза – большие и темные, с длинными ресницами. – Он больше не возвращался домой.

– Он не пошел… – Лицо ее побледнело под слоем грязи и румян. – О чем вы говорите? Ему незачем сбегать! У него есть все, чего только ни пожелаешь. Или он что-то натворил? Может, он прячется от полиции? – Теперь лицо подруги Стоуна казалось одновременно радостным и жалостливым.

– По-моему, это весьма маловероятно, – ответил Уильям, тоже не сумев удержаться от мрачного смешка. Впрочем, он, несмотря на это, тоже не стал полностью сбрасывать со счетов подобную возможность, хотя мысль об этом до сих пор не приходила ему в голову. – Я скорее могу предположить, что он мертв.

– Мертв! – Селина побледнела как полотно. – С какой стати ему умирать?

– Спросите у Кейлеба.

– У Кейлеба? – Мисс Херрис с трудом сглотнула, широко раскрыв глаза. – Так вот зачем вы пришли! – Голос ее сорвался на крик. – Вам кажется, что Кейлеб убил его! Только не он! С какой стати?! Зачем ему убивать его спустя столько лет?

Губы у нее оставались сухими, а во взгляде появился страх. Она смотрела на Монка, стараясь поскорее отыскать какое-нибудь убедительное доказательство собственным словам. Но если ей удастся его найти, к ней уже не вернется надежда. По выражению лица гостя Селина догадалась: он понял, что ей многое известно. Кейлеб вполне мог убить брата, и они оба это понимали: она – потому что хорошо знала своего сожителя, а он – потому что убедился в этом, посмотрев ей в глаза.

Закипевший чайник стал слегка подпрыгивать на плите.

– Вам никогда его не найти! – с отчаянием заявила женщина; теперь в ее голосе чувствовались страх и желание защититься. – Вы ни за что не поймаете Кейлеба Стоуна.

– Возможно. Меня больше интересуют доказательства смерти Энгуса.

– Почему? – тут же спросила Селина. – Ведь его наверняка убил не Кейлеб, поэтому его не будут ловить… и не повесят. – Она казалась глубоко потрясенной, а ее голос сделался низким из-за переполнявших ее чувств.

– Тогда его жену признают вдовой, – объяснил детектив, – и у нее будет чем кормить детей.

Его собеседница тяжело вздохнула.

– Что ж, я ничем не могу вам помочь, даже если бы мне и хотелось. – Она изо всех сил пыталась убедить в этом Монка, а заодно и себя, поэтому старалась говорить как можно более уверенным тоном, словно сейчас горько переживала из-за собственного бессилия.

– Вы уже помогли мне, – ответил сыщик. – Я узнал, что Энгуса в последний раз видели здесь, когда он направлялся в сторону Блэкуолл-рич. С тех пор он больше никому не попадался на глаза.

– Я откажусь от своих слов!

– Я в этом не сомневаюсь, ведь вы живете с Кейлебом. Даже если б вы не жили с ним, вы бы все равно не осмелились ничего говорить, если только он сам не пожелал бы этого.

– Я не боюсь Кейлеба! – ответила Херрис с вызовом. – Он ничего мне не сделает.

Уильям не стал спорить. Оба они понимали, что она сейчас снова солгала.

– Спасибо, – тихо проговорил Монк. – Всего доброго… По крайней мере, пока.

В ответ Селина промолчала. Из чайника на плите вырывались струи пара.

* * *

Пройдя по Манила-стрит, сыщик зашагал в западном направлении через Вест-Индия-Докс, повторяя вероятный путь Энгуса Стоунфилда. Он целый день обшаривал портовые закоулки и трущобы в районе Собачьего острова и Блэкуолл-рич. Здесь хорошо знали Кейлеба Стоуна, однако никто упорно не желал говорить, где его искать сейчас. Большинство собеседников предпочитали молчать даже о том, когда встречались с ним в последний раз.

Точильщик заявил, что разговаривал с ним два дня назад, у продавца свечей Стоун купил целую связку его товара на прошлой неделе, владелец трактира «Фолли-Хаус» видел его регулярно, однако никто из них не знал, где его искать в то или иное время, и все они произносили его имя осторожно, необязательно с опаской, но и без особой охоты. Монк не сомневался в том, на чьей стороне окажутся их симпатии, если им придется выбирать.

Он покинул Блэкуолл, когда начало смеркаться, с удовольствием направившись на Фитцрой-стрит, чтобы вымыться и переодеться в более привычный костюм. Детектив собирался посетить дом лорда Рэйвенсбрука и сообщить Женевьеве о новых успехах. Как бы там ни было, теперь он мог ей кое о чем рассказать. А потом Уильям должен был встретиться в ресторане с Друзиллой Уайндхэм, и одна лишь мысль об этом вызвала у него улыбку. Он словно ощутил какой-то приятный аромат, выбравшись из грязи и вони, окружавших его на Собачьем острове, как будто вновь обрел способность смеяться и видеть мир в ярких тонах после однообразно серого прозябания.

Сыщик выбрал свой самый лучший сюртук, возможно отчасти вспомнив о Селине и о впечатлении, которое он произвел на нее вначале, но в первую очередь из-за того расположения духа, в котором он находился теперь, когда его мысли все больше занимала Друзилла. Ее лицо то и дело представало перед его мысленным взором: большие светло-карие глаза, изящные брови, масса густых волос медового цвета, ямочки, появляющиеся на щеках, когда она улыбалась… Эта девушка казалась утонченной, очаровательной, уверенной в себе и разумной. Она не привыкла относиться к чему-либо слишком серьезно. Видеть ее и слышать ее голос доставляло Монку необъяснимое удовольствие, это успокаивало его разум и благотворно влияло на чувства. Мисс Уайндхэм, похоже, обладала редкостной способностью точно угадывать, что следует говорить и когда лучше промолчать.

Взглянув в зеркало, детектив слегка поправил галстук, а потом, сняв с вешалки плащ и шляпу, направился к выходу и зашагал по улице в поисках кеба, негромко напевая какой-то мотив.

Конечно, Эстер сейчас наверняка находится в доме Рэйвенсбрука, но тут уж ничего не поделаешь. Она вряд ли попадется Уильяму на глаза, потому что почти не выходит из спальни больной, куда его ни за что не пустят, даже если б он сам захотел туда пройти. Впрочем, сейчас у него не возникало даже отдаленного намека на подобное желание.

Монк приподнял шляпу, увидев при свете уличного фонаря идущую навстречу женщину. Сознание того, что ему не придется встречаться с мисс Лэттерли, сразу вызвало у него облегчение. Ему сейчас совершенно не хотелось, чтобы она своим всегдашним критическим настроем и постоянными напоминаниями о горечи и несправедливостях жизни испортила его хорошее настроение. Эта девушка воспринимала все слишком однобоко. У нее отсутствовало чувство меры. Подобным недостатком отличались немало женщин, воспринимавших события слишком буквально, так, как будто они относились только к ним одним. Дамы вроде Друзиллы, способные трезво смотреть на вещи и сохраняющие при этом умение смеяться и оставаться привлекательными, встречаются не так уж часто. Уильям считал себя редким счастливцем, поскольку она явно получала удовольствие, находясь в его обществе, точно так же, как и он радовался, находясь рядом с ней.

Сыщик невольно зашагал быстрее по мокрой мостовой. Он давно обратил внимание на то, что женщины находят его привлекательным. Ему не приходилось добиваться этого ценой долгих усилий: даже в его внешности присутствовал некий элемент, вызывавший у них восхищение. Возможно, это было связано с ощущением опасности – дамы смутно догадывались о чувствах, скрывавшихся под его обликом. Впрочем, все это не имело для него значения. Уильям просто понимал, как к нему относятся, и время от времени пользовался этим не без выгоды для себя. Но воспользоваться таким преимуществом в полной мере казалось ему глупостью. Монку меньше всего на свете хотелось, чтобы какая-нибудь женщина стала преследовать его, мечтая завести с ним роман, а может, даже выйти за него замуж.

Жениться детектив не мог. Он не имел понятия о собственном прошлом, кроме последней пары лет, и чертах собственного характера, которые, возможно, были еще более пугающими, чем он предполагал. Однажды он едва не убил человека в порыве безумной злобы. В том, что это случилось на самом деле, Уильям абсолютно не сомневался. Воспоминания о подобных страшных событиях до сих пор оставались в глубинах его разума, вызывая иногда смутную тревогу.

То, что тот человек принадлежал к числу самых отъявленных негодяев, с которыми ему только приходилось встречаться, не имело для сыщика особого значения. Монк опасался не его мести. Теперь он был мертв, его убил другой. Но в душе самого Уильяма царила непроницаемая тьма.

Однако Друзилла не имела понятия ни об одном из тех событий, из-за чего казалась сыщику еще более привлекательной.

А вот Эстер, конечно, знала о его положении. И именно поэтому Монку не хотелось о ней думать, особенно в этот день. Не желал он также вспоминать и об эпидемии тифа, о связанных с ней страданиях и вообще о жестокой действительности. Он сообщит Женевьеве Стоунфилд, что ему сегодня удалось добиться значительных успехов, а потом они расстанутся, и он проведет прекрасный, наполненный остроумием и элегантностью вечер в обществе Друзиллы.

Шагнув на мостовую, детектив остановил проезжавший мимо кеб. Его голос звучал радостно от предвкушения будущих удовольствий.

Глава 6

На следующий день Монк проснулся с улыбкой и рано поднялся с постели. Это февральское утро выдалось сумрачным и ветреным, выбоины на мостовой за ночь затянуло крепким ледком, но он в восьмом часу снова отправился в Ист-Энд, точнее, в Блэкуолл-рич. Сыщик задался целью отыскать Кейлеба Стоуна и теперь не собирался отступать до тех пор, пока не найдет его – сегодня, завтра или послезавтра. Если этот человек жив, то он, с его злобным характером, заметной внешностью и известностью, просто не сумеет исчезнуть.

К девяти часам Уильям уже добрался до Собачьего острова и теперь стоял на набережной Блэкуолл-рич, скудно освещенной в этот пасмурный день. На этот раз Монк решил не обращаться к ростовщикам или уличным торговцам, а сразу направился в те места, где Кейлеб мог есть или оставаться на ночь. Он разговаривал с продавцами горячих пирожков, заходил в пивные и трактиры, расспрашивал бродяг, ночевавших в ящиках или на грудах старых парусов, брезента или гнилых канатов, устроив с помощью жердей что-то вроде защиты от ветра.

Один старик видел Стоуна позавчера вечером идущим по Колд-Харбор в сторону Блэкуолл-Стэрс. Тот был одет в длинное пальто с фалдами, трепетавшими на ветру, словно сломанные крылья.

Уильям спросил старика, не путает ли он Кейлеба с кем-нибудь.

В ответ послышался лишь глухой смех.

Больше детектив не стал задавать никому подобных вопросов. Лица его собеседников говорили сами за себя. Молоденькая женщина, наверное, не старше восемнадцати или девятнадцати лет, вообще сразу бросилась наутек, только услышав имя Стоуна. Одноногий мужчина, сидящий в неудобной позе и сплетающий концы канатов мозолистыми руками, заявил, что видел вчера, как Кейлеб направлялся в сторону трактира «Фолли-Хаус». Он торопливо шагал навстречу ветру и казался весьма довольным собой.

Монк тут же отправился в этот трактир, к его немалому удивлению оказавшийся весьма чистым заведением с обшитыми темными дубовыми панелями стенами и запахом восковых свечей, чьи мерцающие огни отражались в висящем над буфетом зеркале. Несмотря на ранний час, он застал здесь не меньше дюжины людей, одни из которых потягивали эль, а другие или прислуживали им, или занимались уборкой.

– Да? – настороженно спросил детектива хозяин. Уильям мало чем отличался от других посетителей, но его здесь никто не знал.

– Кружку эля. – Монк с непринужденным видом оперся на стойку.

Сразу успокоившись, трактирщик подал ему полную кружку с крышкой.

Сыщик протянул ему трехпенсовую монету, добавив к ней еще пенни. Хозяин молча взял чаевые.

– Вы знаете Кейлеба Стоуна? – спросил детектив через несколько минут.

– Может быть, – ответил хозяин, вновь насторожившись.

– Он не заходил сюда сегодня? – продолжал Монк.

– Не знаю, – услышал он равнодушный ответ.

Достав из кармана полкроны, Уильям повертел монету в пальцах. Расположившиеся вдоль стойки другие посетители сразу замерли, прекратив разговаривать между собой.

– Жаль. – Сыщик снова отхлебнул эля.

– Я ничего о нем не знаю, – осторожно заметил хозяин трактира. – Он приходит, когда пожелает, и уходит, когда ему захочется.

– Он был здесь вчера, – заявил в ответ Монк.

– Ну и что из того? Он часто здесь бывает.

– Вы видели, как он приходил сюда две недели назад, во вторник?

– Откуда мне знать? – с удивлением проговорил трактирщик. – По-вашему, я записываю всех, кто ко мне приходит? Мне что, больше нечем заняться?

– Он был здесь тогда, – подался вдруг вперед невысокий человек со светло-серыми глазами и вытянутым лицом. – Он, и его брат тоже.

– Черт! Откуда ты знаешь? – насмешливо бросил сидящий рядом с ним мужчина, еще более низкий. – С чего ты взял, что они заходили во вторник?

– Потому что как раз в тот день старый Винни свалился с телеги и проломил голову, – с торжествующим видом ответил невысокий мужчина. – Тогда точно был вторник. Кейлеб с братом тогда пришли сюда; они смотрели друг на друга так, словно собирались убить друг дружку, оба злые, как черти, и бледные, как смерть.

Монк с трудом верил в столь неожиданную удачу.

– Спасибо вам, мистер… – повернулся он к разговорчивому посетителю.

– Бикерстафф, – подсказал тот, явно польщенный вниманием к собственной персоне.

– Благодарю вас, мистер Бикерстафф, – сказал детектив. – Прошу вас, выпейте, сэр. Вы мне очень помогли. – С этими словами он протянул мужчине полкроны, и тот торопливо схватил монету, словно опасаясь, что такой щедрый дар ему всего лишь привиделся.

– Обязательно, – красноречиво заявил мужчина и посмотрел на трактирщика: – Мистер Патни, будьте добры, я угощаю всех тех, кто здесь находится, и моего нового друга. И вас, конечно, тоже… Как же мне забыть о вас?

Хозяин поспешил выполнить его просьбу.

Монк провел в трактире еще полчаса, но даже в обстановке веселого оживления, когда все обрадовались бесплатному пиву, ему не удалось выяснить больше ничего стоящего, за исключением того, что Бикерстафф описал ему во всех подробностях, где он видел Кейлеба с Энгусом и что представляла собой их ссора.

После полудня Уильям продолжил идти по едва заметному следу, ведущему вдоль реки в сторону Ист-Индия-Докс и Кэнниг-Таун. Дважды ему казалось, что он вот-вот настигнет Кейлеба, однако оба раза след неожиданно обрывался, и сыщик оставался ни с чем, стоя под дождем на пронизывающем ветру и глядя на пустынные причалы. Вверх по течению бесшумно поднимались тяжелые баржи, медленно пробиваясь сквозь туман, над водой разносились голоса перекликавшихся вдали людей, волны с тихим шорохом накатывались на прибрежную гальку…

Монк продолжил поиски. Ему пришлось повыше поднять воротник пальто, ноги у него давно промокли, а выражение лица сделалось каменным. Кейлебу Стоуну все равно было не уйти от него, раз уж он принялся методично обследовать все расположенные неподалеку от реки ночлежки, дома со множеством квартир, каждую ветхую покосившуюся деревянную лачугу, каждую пристань и каждый причал, каждый пролет спускающихся к воде грязных лестниц. Детектив настойчиво расспрашивал встречных прохожих, и ему не раз приходилось угрожать, спорить и давать деньги.

В половине четвертого понемногу начали сгущаться сумерки. Добравшись до Кэнл-Док-Ярд, Уильям теперь стоял у самой воды, глядя сквозь дождливую мглу на противоположный берег, где находился химический завод, за которым простиралась низменная болотистая местность под названием Гринвич-Маршиз. Он опять упустил Кейлеба. На этот раз тот опередил его всего на полчаса. С губ Монка сорвалось длинное злобное проклятье.

Потом сыщик увидел какого-то лодочника. Высокий и широкогрудый, тот приближался к нему вразвалку, расставляя циркулем чуть согнутые ноги и не выпуская изо рта чубука глиняной трубки.

– Вы что, решили искупаться, да? – весело поинтересовался он. – Глядя на ваше лицо, я бы этому не удивился. Только вода нынче холодная, у вас сразу дух захватит.

– Здесь тоже собачий холод, – не слишком вежливо ответил Монк.

– Все равно не так холодно, как в реке, – заметил лодочник, по-прежнему улыбаясь. Потом он запустил руку в карман синей куртки и достал бутылку. – Глотните лучше. Это, конечно, не ахти какое лекарство, но от холода помогает!

Уильям заколебался. В бутылке могла оказаться какая-нибудь гадость, но он сейчас здорово замерз и сильно разозлился, упустив Стоуна из-под самого носа.

– Только тогда не вздумайте топиться, – проговорил лодочник, скорчив гримасу. – К чему впустую переводить отличный ром? Ямайский… Такого больше нигде не найдешь. Вы никогда не были на Ямайке?

– Нет, не был. – Монк не знал, правда ли это, но сейчас это не имело значения.

Разговорчивый местный житель опять протянул ему бутылку.

Детектив взял ее и приложил ко рту. В бутылке на самом деле оказался ром, причем хороший. Сделав глоток, Уильям почувствовал обжигающий жар в горле и вернул бутылку лодочнику.

– Спасибо, – улыбнулся он, слегка согревшись.

– Может, уйдем отсюда и перекусим? У меня есть пирог. Хотите, я дам вам половину? – предложил лодочник.

Монк знал, какую ценность представлял для бедных людей пирог, тем более целый. Такое предложение заставило его смягчиться, показавшись ему едва ли не чрезмерной заботливостью.

– Вы очень добры, – тихо проговорил он. – Но мне необходимо отыскать одного человека, мы с ним только что разминулись.

– А кого вы ищете? – спросил лодочник, явно сомневаясь, правду ли ему говорят, хотя он, наверное, обратил внимание на изменившийся тон Уильяма, даже если при слабом свете ему не удалось как следует разглядеть его лица.

– Кейлеба Стоуна, – ответил Монк. – Это жестокий парень. Я почти не сомневаюсь, что он убил собственного брата. Мне, конечно, вряд ли удастся это доказать, если только где-нибудь не обнаружат его тело, но ради его вдовы я должен точно узнать, мертв этот человек или нет. До самого Кейлеба мне нет дела.

– Вот как? Он убил брата, а вам на это наплевать? – Лодочник, прищурившись, искоса посмотрел на сыщика.

– Я бы доказал это, если б потребовалось, – возразил тот. – Но мне поручили лишь выяснить, мертв его брат или нет. Тогда вдова этого брата, по крайней мере, получит то, что ему принадлежало, и у нее будет чем кормить детей. По-моему, это устроит ее больше, чем месть. Вам так не кажется?

– Да, – согласился заботливый житель трущоб, – вполне с вами согласен. Так, значит, вам нужен Кейлеб?

– Да. – Монк не сводил взгляда с темнеющей реки, обдумывая, стоит ли ему сейчас перебираться на другой берег. Он не представлял, где ему следует продолжать поиски, к тому же Стоун вполне мог вернуться назад и сидеть сейчас в полной безопасности в каком-нибудь уютном пабе на Собачьем острове.

– Я перевезу вас, – неожиданно предложил лодочник. – Я знаю, куда он подевался. Во всяком случае, мне известно, где его можно найти. Я не желаю, чтобы дети остались без отца. Этот Кейлеб – плохой малый.

– Спасибо, – поспешно согласился детектив, опасаясь, что его новый знакомый, чего доброго, передумает. – Как вас зовут? Меня зовут Монк.

– Понятно. Такая фамилия вам не подходит, если только вы не из тех монахов-инквизиторов, которые жгли людей на кострах[3]. Меня зовут Арчи Маклиш. Идемте со мною. У меня здесь рядом лодка, не слишком большая, к тому же в ней холодно и сыро, но мы как-нибудь переберемся на тот берег. – Повернувшись, Арчи вразвалку зашагал прочь, как будто причал раскачивался под ним, словно корабельная палуба.

Монк поравнялся с ним.

– Инквизиторы жгли людей за их веру, – раздраженно проговорил он. – А меня интересует не то, во что люди верят, а то, как они обходятся с друг другом.

– По вашему лицу можно предположить обратное, – ответил Маклиш, не поднимая взгляда. – Мне бы не хотелось, чтобы вы взялись искать меня. Пусть лучше на вашем месте окажется сам дьявол. – Он остановился возле узкой лестницы, спускавшейся к воде, где на волнах тихо покачивалась совсем маленькая лодочка. – Это, наверное, нелегко, когда тебе до всего есть дело, – добавил он.

Уильям собрался было заявить Арчи, что тот ошибается, но лодочник все равно не стал бы его слушать. Согнув широкую спину, он принялся распутывать швартовочный конец, завязанный на редкость хитроумным узлом.

Сыщик вскарабкался в лодку, и Маклиш налег на весла. Он греб умело, одновременно заставляя суденышко двигаться вперед и поворачиваться. Берег и лестница исчезли в серой пелене дождя, стоило им проплыть всего несколько ярдов. Монк неожиданно подумал о том, что никому не известно, где он сейчас находится. Он принял предложение, совершенно не позаботившись о предосторожностях. Что, если Кейлеб специально подговорил этого Арчи Маклиша, уплатив ему деньги?! Тогда детектив вполне может оказаться за бортом на середине скрытой темнотой и туманом реки, и его унесенное отливом тело всплывет не скоро или вообще навсегда останется на дне. На Кейлеба Стоуна, возможно, падут подозрения, но его вину все равно никто не сумеет доказать. Произойдет очередной несчастный случай, и только. Маклиш, наверное, даже заявит, что его пассажир сам бросился в воду.

Монк крепче ухватился за планшир, решив бороться до конца, если дело примет такой оборот. Арчи Маклиш уйдет тогда на дно вместе с ним.

Они обходили медленно проплывающие мимо баржи, возникавшие из мглы темными силуэтами с огнями по левому и правому борту. Несущие сотни тонн груза, эти суда двигались по волнам с неумолимостью самой судьбы. Если лодчонка Арчи столкнется с одной из этих барж, ее тут же раздавит, словно спичечный коробок. Тишина вокруг нарушалась только плеском воды, монотонным завыванием сирены и редкими отдаленными окликами.

Неподалеку прошел парусник с прямым вооружением, спускающийся вниз по реке. Покачивающиеся в вышине реи с убранными парусами напомнили Монку ряд виселиц. Он стал заметно замерзать. Сырой ветер, пронизывающий добротную ткань его пальто, словно старый кусок холстины, пробирал его до самых костей.

– Вы боитесь Кейлеба Стоуна, да? – весело поинтересовался Маклиш.

– Нет, – бросил в ответ сыщик.

– А мне показалось, да. – Арчи еще сильнее налег на весла, наваливаясь на них всей своей тяжестью. – У вас такое лицо, как будто я везу вас на виселицу, и за лодку вы ухватились так, словно она уплывет, если вы ее отпустите.

Монк догадался, как он, наверное, сейчас выглядит, и с усилием заставил себя улыбнуться. Впрочем, это ему вряд ли помогло.

– Вы собираетесь его убить? – спросил лодочник, которому явно захотелось поговорить. – Ведь это тоже неплохой выход. Потом вам останется только показать его тело. Никто даже не заподозрит, что это не его брат. Ведь вы сами сказали, они похожи как две капли воды.

Детектив отрывисто рассмеялся.

– Такое не приходило мне в голову, но это, похоже, неплохая мысль… я бы сказал, гениальная. Одним махом добиться справедливости для всех. Только вся беда в том, что я не знаю, мертв ли Энгус. А что, если он жив?

– Энгус – это его брат, – сказал Арчи, широко раскрыв глаза. – Мне тоже это неизвестно, и слава богу. Поэтому я не повезу вас обратно, у меня нет желания помогать убивать людей… даже таких, как Кейлеб Стоун.

Монк снова не смог сдержать смеха.

– Над чем вы смеетесь? – сердито спросил Маклиш. – Я иногда бываю и грубым, я не всегда веду себя как джентльмен вроде вас, хотя, видит бог, вы, похоже, тоже крепкий парень… но у меня есть свои правила, так же как и у вас.

– Может, это даже лучше, – ответил Уильям. – Мне сейчас пришло в голову, что Кейлеб, возможно, заплатил вам, чтобы вы прикончили меня здесь, посреди этой сточной канавы…

Арчи неопределенно хмыкнул, но гнев его, похоже, стал понемногу убывать.

– Ну да, – тихо проговорил он. – Пожалуй… мог бы – и дело с концом…

Некоторое время он молча налегал на весла. В тумане замаячили силуэты зданий химического завода, и лодочнику пришлось резко повернуть, чтобы разминуться с отходящей от скрытого во мгле причала баржей, из-за чего им на лица упало несколько дождевых капель.

– Вам не обойтись без помощника, – заявил Маклиш спустя еще несколько минут. – Вы ни за что не поймаете в одиночку такого малого, как Кейлеб.

– Возможно, – согласился Монк. – Только я не собираюсь арестовывать его, мне нужно просто поговорить с ним.

– Конечно, – скептически бросил Арчи. – И вы думаете, он вам поверит, да?

Такая возможность казалась весьма маловероятной, и Уильяму не хотелось вдаваться в подробности – отчасти еще и оттого, что он сам не вполне представлял, как ему следует поступить. У него просто не оставалось другого пути, кроме как преследовать Кейлеба.

– Если вы предлагаете помощь, выражаю вам свою признательность, – уклончиво ответил он. – Что вы хотите взамен? Это далеко не легкое и не приятное занятие. Может быть, даже опасное.

Маклиш недовольно хмыкнул:

– Вы что, принимаете меня за дурака? Я получше вас знаю, что это такое, приятель, и у меня есть серьезные причины вам помогать. Есть дела, за которые я никогда не стану брать деньги!

Монк улыбнулся, хотя Арчи в темноте мог и не заметить его улыбки.

– Спасибо, – вежливо сказал детектив.

Лодочник опять хмыкнул.

Выбравшись на топкий берег, они привязали лодку к похожему на сломанный зуб столбу, а потом Маклиш первым стал подниматься вверх, пробираясь сквозь жесткую траву, кочки и грязь. Теперь, когда дождь заметно ослабел, очертания окружающих предметов сделались более отчетливыми. Вдалеке показались огни, горевшие на противоположной стороне обширного пространства, которое можно было принять за поле. Однако по хлюпающей жиже, в которой вязли ботинки, сыщик догадался, что они пересекают болото.

– Куда мы попали? – тихо спросил он.

– Идем в сторону Блэкуолл-лейн, – ответил Арчи. – Не разговаривайте. Здесь далеко слышно.

– Он здесь?

– Да, он прошел тут меньше десяти минут назад.

– Почему? Что здесь находится? – Монк старался не отставать от своего провожатого, чувствуя, как к его ногам прилипает грязь, а по лицу сечет ледяной дождь.

– Вам нужен он сам или что-то еще? – послышался из темноты голос шагавшего впереди Арчи.

– Он. Остальное меня не интересует, – ответил Монк.

– Тогда молчите и идите за мной!

Около четверти часа Уильям пробирался в темноте, сначала по болоту, а потом, когда они дошли до какой-то дороги, по более твердой земле, постепенно приближаясь к огонькам в небольших домах, очертания которых смутно угадывались в темноте только благодаря свету масляных ламп в подслеповатых окнах.

Постучавшись в дверь и подождав, пока ее откроют, Арчи с кем-то коротко переговорил, однако голос его звучал так тихо, что Монку не удалось разобрать слов. Потом лодочник вышел, дверь закрылась, и их опять обступила непогожая ночь. Подождав, пока глаза снова привыкнут к темноте, Маклиш направился к противоположному концу узкой полоски сухой земли в сторону дальнего поворота реки.

Сыщик уже открыл было рот, чтобы спросить, куда они идут, однако в самый последний момент передумал, убедившись в бессмысленности этой затеи. Подняв выше воротник пальто, надвинув пониже шляпу и глубоко засунув руки в карманы, он зашагал следом. Сырой туман пронизывали запахи соли, нечистот и затхлой стоячей воды, скопившейся в топких лужах, до которых не достигали речные волны. Холод, казалось, пробирал до самых костей.

Наконец они выбрались на сухой причал на самом дальнем краю косы, и Арчи сделал предостерегающий жест рукой.

Монк уловил запах горящих дров.

Впереди находился какой-то навес из обтянутых брезентом жердей. Указав на него, Маклиш отступил на шаг, направляясь в противоположную сторону, и почти мгновенно исчез в поглотившей его темноте.

Детектив набрал полную грудь воздуха, заставив себя успокоиться. Он не захватил с собой оружия, но теперь об этом было уже поздно сожалеть, поэтому Уильям резко распахнул заменявший дверь брезентовый полог на деревянном каркасе.

Внутри это сооружение площадью около дюжины квадратных ярдов оказалось совершенно пустым, за исключением деревянных ящиков, сваленных возле стен, кроме противоположной, где Монк заметил еще один выход. Определить, что находилось в ящиках, он не мог. Он увидел также заменявшую стул бухту грубого каната, а рядом – еще одну, распутанную и используемую вместо постели. Посреди этого нищенского жилища жарко горел костер, дым и огонь от которого уходили наверх, в грубую самодельную трубу. После ночной сырости Уильям сразу ощутил приятное тепло, даже несмотря на то что все его внимание было сейчас сосредоточено на человеке, сидящем на корточках возле костра и сжимавшем в затянутой в черную перчатку руке кусок угля с таким видом, словно он держал оружие. Этот мужчина был высок и казался одновременно расхлябанным и ловким, однако прежде всего Монк устремил взгляд на его лицо, показавшееся ему ожившим рисунком леди Рэйвенсбрук и в то же время не похожее на него. Основные его черты оставались точно такими же: широкая нижняя челюсть, заостренный подбородок, крупный нос, приподнятые скулы… Даже глаза казались копиями глаз на том изображении. Но покрывавшая лицо плоть отличалась от того, что сыщик видел на портрете: очертания рта, морщины, идущие от носа к уголкам губ… Это лицо как будто дышало насмешливой злобой, всем своим видом предупреждая о жестокости, на которую был способен этот человек.

Монк без лишних вопросов догадался, что видит перед собой Кейлеба Стоуна.

– Женевьева поручила мне разыскать Энгуса, – без обиняков начал он, по-прежнему стоя у входа и закрывая его.

Кейлеб очень медленно поднялся на ноги.

– Значит, ты ищешь Энгуса? – Эти слова он произнес с деланым любопытством и удивлением, однако было видно, что он не собирается оставаться на месте.

Сыщик пристально следил за ним, оценивая его вес и не забывая о куске угля у него в руке.

– Он не вернулся домой… – добавил он осторожно.

Стоун отрывисто рассмеялся:

– Не вернулся, говоришь? И Женевьева решила, что я об этом не знаю?

– Она считает, вам это прекрасно известно, – ровным голосом ответил Монк. – Она полагает, что это произошло по вашей вине.

– И что я прячу его здесь, да? – На лице Кейлеба появилась ядовитая злобная улыбка. – Она думает, он сейчас ворует и дерется где-нибудь здесь?! – Он как будто выплевывал слова.

То, что Стоун носил кожаные перчатки, в то время как его одежда была настолько старой и засаленной, что успела потерять цвет и форму, показалось детективу довольно странным. К его вьющимся длинным волосам в нескольких местах прилипла грязь, а на подбородке отросла щетина. И все же, несмотря на злобный тон, Стоун говорил четко и правильно, что свидетельствовало о неплохом воспитании, полученном благодаря заботам Майло Рэйвенсбрука. При всем презрении, которое испытывал Уильям к этому человеку, он сознавал двойственность его натуры, понимая, что все надежды, питавшие его в юности, обернулись отчаянным крахом. Если б он не погубил Энгуса, Монк, наверное, отнесся бы к нему с сожалением и, возможно, даже увидел бы в его судьбе что-то отдаленно напоминающее его собственную. Он вполне понимал как его злобу, так и беспомощность.

– Правда? – спросил детектив. – Я об этом не подумал. Мне почему-то пришло в голову, что вы его убили.

– Я его убил… – Кейлеб снова улыбнулся, на этот раз обнажив крепкие здоровые зубы, после чего подкинул на ладони кусок угля, по-прежнему пристально наблюдая за незваным гостем. – Я убил Энгуса? – Он опять расхохотался, и теперь смех его звучал глухо, почти сдавленно. – Да, она, похоже, права. Энгуса убил я! – Стоун захохотал еще громче, откидывая голову назад, так что вырывающийся у него из горла смех казался почти истерическим и вызывающим боль.

Монк шагнул вперед.

Кейлеб тут же прекратил смеяться, словно кто-то закрыл ему ладонью рот. Не сводя глаз с сыщика, он приподнял руку чуть выше.

Уильям замер. Стоящий перед ним человек уже покончил с собственным братом. И если он собирается убить Монка здесь, среди пустынной болотистой низины, его тело, возможно, обнаружат лишь после того, как оно разложится до неузнаваемости, если его вообще когда-нибудь найдут. Сыщик, конечно, будет сопротивляться, но Кейлеб силен, он привык к жестокости, и ему, наверное, не так уж страшно пойти на убийство. К тому же ему сейчас нечего терять.

Совершенно неожиданно Стоун круто повернулся на каблуках и бросился в дальний конец лачуги. Рывком распахнув самодельную дверь, он сбил Арчи с ног, так что тот повалился в грязь.

Когда Монк, наконец, выбрался наружу, Маклиш уже успел подняться, а Кейлеб исчез в пронизанной дождем мгле. Издалека послышался звук хлюпающих по грязи шагов и новый взрыв хохота, а потом наступила тишина.

Оливер Рэтбоун принадлежал к числу самых выдающихся юристов десятилетия. Он отличался красноречием, проницательностью и великолепно развитым чувством времени и вдобавок обладал своеобразным мужеством, что позволяло ему браться за самые противоречивые и безнадежные дела.

Он находился у себя в конторе на Вер-стрит неподалеку от Линколнс-Инн-филдс, когда вошедший в его кабинет растерянный клерк объявил, что мистер Уильям Монк желает обсудить с ним какое-то неотложное дело.

– Хорошо, – ответил Оливер, и губы его тронула едва заметная улыбка. – Монк не станет приходить сюда просто так. Пригласите его ко мне.

– Да, мистер Рэтбоун. – Клерк удалился, закрыв за собой дверь.

Адвокат отложил в сторону бумаги, которые только что изучал, и завязал тесемки папки, из которой достал их. На него нахлынули противоречивые чувства. У Рэтбоуна всегда вызывали восхищение профессиональные способности Монка – насчет них он не испытывал никаких сомнений, – а также то мужество, с каким этот человек встретил потерю памяти и последовавшую за ней потерю собственного «я». Однако характер детектива казался ему тяжелым, если не сказать жестким. Кроме того, в его отношении к Монку сыграла определенную роль Эстер Лэттерли. Оливера раздражало ее восторженное преклонение перед Уильямом, хотя ему с неохотой приходилось с этим считаться. Монк всегда проявлял к этой девушке должное уважение, граничащее иногда с почтением. Да еще, ко всему прочему, сыщику без труда удалось выявить отрицательные черты, свойственные характеру Рэтбоуна, – нетерпимость, излишнюю вспыльчивость и склонность к необдуманным суждениям.

Дверь вскоре опять распахнулась, и в кабинете появился Уильям, одетый, как всегда, с безукоризненной тщательностью, но в то же время выглядевший усталым и обеспокоенным. У него заметно потемнела кожа под глазами, и он был как-то странно напряжен.

– Здравствуйте, Монк. – Оливер, по привычке следуя правилам приличий, поднялся из-за стола. – Чем могу быть полезен?

Не заботясь о соблюдении условностей, частный детектив закрыл за собой дверь и сразу заговорил, опустившись на стоящий напротив стола стул и положив ногу на ногу:

– Мне необходимо посоветоваться с вами насчет дела, которым я сейчас занимаюсь. – Он не стал делать паузы, чтобы Рэтбоун успел высказать какое-нибудь замечание, а сразу приступил к изложению сути, заранее решив, что тот согласен ему помочь. – Ко мне обратилась женщина с просьбой разыскать пропавшего мужа. Мне удалось узнать, что в последний раз его видели в Блэкуолле на Собачьем острове вместе с его братом-близнецом, который живет там более или менее…

– Подождите. – Юрист поднял руку. – Я не занимаюсь делами о беглых мужьях или разводах…

– Я тоже! – выразительно заявил Монк, хотя Оливер знал, что его собеседник стал придерживаться такого правила всего несколько месяцев назад. – Если вы позволите мне закончить, – продолжил сыщик, – я гораздо быстрее объясню, в чем дело.

Хозяин кабинета со вздохом опустил руку. Судя по выражению лица Монка, его все равно не удастся остановить. Рэтбоуну неожиданно пришла в голову мысль, что если его посетитель выполнял поручения живущих на Собачьем острове людей, ему следовало бы позабыть о высокомерии, однако он тут же счел подобный вывод совершенно бесполезным. К тому же дело вполне могло оказаться весьма интересным.

– Эти братья уже давно возненавидели друг друга, – заявил сыщик, глядя прямо в глаза адвокату. – Кейлеб – это тот, который живет на Блэкуолле и добывает деньги воровством, угрозами и жестокостью. А Энгус – так зовут мужа обратившейся ко мне женщины – живет в фешенебельном районе Лондона, и его можно назвать образцом порядочности и примерным семьянином. Он не разорвал отношений с братом лишь благодаря верности родственным чувствам, на которые тот вовсе не собирался отвечать взаимностью. Кейлеб испытывал к брату нестерпимую зависть.

Рэтбоун промолчал – он умышленно медлил с ответом.

Монк колебался не больше секунды. После короткой паузы он вновь торопливо заговорил:

– Жена убеждена, что Кейлеб убил Энгуса. Он уже не раз покушался на него раньше. Я выследил Кейлеба неподалеку от Гринвича, и он сознался в убийстве Энгуса, но мне не удалось обнаружить труп. – Лицо Уильяма сделалось жестким и напряженным от гнева. – Однако чтобы избавиться от тела, существует множество способов. Проще всего бросить труп в реку, а еще его можно закопать где-нибудь на болоте или спрятать в трюме корабля, который скоро уйдет. Кейлеб мог даже отвезти тело в устье на лодке и там выбросить его за борт. Наконец, он мог похоронить его в общей могиле вместе с умершими от тифа в Лаймхаусе. Их все равно не станут откапывать и опознавать!

Откинувшись на спинку большого удобного кресла, Оливер сложил пальцы рук наподобие островерхой крыши.

– Насколько я понимаю, этого признания Кейлеба больше никто не слышал? – уточнил он.

– Конечно же, нет.

– А какими весомыми уликами вы располагаете, кроме уверенности его жены? – спросил Оливер. – Она ведь не является беспристрастной свидетельницей. Кстати, каково его материальное положение? И какие еще… интересы могут возникнуть у его жены?

На лице Монка появилось презрительное выражение.

– Дела у него шли как нельзя лучше, пока он занимался ими сам. Все зависело от того, какое решение он примет. Но без него все очень быстро пойдет прахом. А что касается второго вопроса, то его жена, насколько мне удалось выяснить, является одной из самых порядочных женщин, к тому же она весьма красива, но сейчас ее очень беспокоит будущее их с Энгусом детей.

Судя по раздраженному тону, сыщик испытывал недовольство из-за того, что сделанные им выводы подвергаются сомнению. С другой стороны, обратив внимание на его настойчивый взгляд, адвокат решил, что его собеседнику жаль эту женщину и он верит ее словам. Однако Оливер в то же время сомневался в том, что Монк, прекрасно разбираясь в мужских характерах, мог с той же степенью достоверности судить и о женщинах.

– У вас есть свидетели их ссор? – спросил он, возвращаясь к непосредственной теме разговора. – Какого-нибудь столкновения, возникшего между братьями из-за имущества, женщины, из-за наследства или из-за старой обиды?

– Свидетель видел их вместе в тот день, когда пропал Энгус, – ответил Уильям. – И они из-за чего-то ссорились.

– Этого мало, – сухо заявил Рэтбоун.

– Что мне нужно представить в соответствии с законом? – Выражение лица Монка сделалось ледяным. По его изможденному и отчаявшемуся виду юрист догадался, что он в течение многих дней распутывал это дело, так и не добившись каких-либо полезных результатов, и теперь, наконец, убедился, сколь малы его шансы на успех, если они вообще у него еще сохранились.

– Не обязательно труп. – Оливер чуть подался вперед, заговорив серьезным тоном, чего так хотелось его посетителю. – Если вы сумеете доказать, что Энгус отправился на Собачий остров, что они с братом испытывали взаимную неприязнь, часто ссорились или дрались и что их в тот день видели вместе, после чего Энгуса уже никто не встречал, этого может оказаться достаточно, чтобы полиция объявила розыск. Правда, убедить кого-нибудь в том, что Энгус убит, кажется мне весьма маловероятным. Можно предположить, что он упал в реку в результате несчастного случая и его тело унесло в море. Он даже мог намеренно скрыться, взяв билет на какое-нибудь судно. Я полагаю, вам известно состояние его личных и коммерческих денежных средств?

– Конечно! Мне не удалось обнаружить какой-либо недостачи.

– Тогда вам следует попытаться найти доказательства ссоры между братьями и отыскать свидетеля, способного подтвердить, что Энгус не покидал места их последней встречи. Пока вы, к сожалению, не располагаете достаточными уликами для того, чтобы полиция начала расследование.

Выругавшись, Монк поднялся на ноги. Лицо его выражало злобу и отчаяние.

– Спасибо, – мрачно сказал он и, направившись к двери, удалился, не оборачиваясь и больше не удостоив Рэтбоуна ни единым взглядом.

Адвокат неподвижно просидел за столом не менее четверти часа, прежде чем снова развязал папку. Вопрос, о котором он только что узнал, показался ему весьма тонким, и он неожиданно для себя заинтересовался стоявшей перед Уильямом дилеммой. У детектива, похоже, не оставалось сомнений насчет того, было ли совершено убийство. Он знал, кого убили, кто это сделал, когда и почему – и в то же время не мог ничего доказать. С точки зрения закона это казалось абсолютно безупречным, а с точки зрения морали – просто чудовищным, и Оливер долго ломал голову в поисках того, как помочь Монку.

Эту ночь он провел без сна, но ему так и не удалось ничего придумать.

* * *

Уильям едва сдерживал гнев. Ему еще ни разу не приходилось испытывать столь безнадежного отчаяния. Он знал, что Кейлеб убил Энгуса – тот сам в этом признался, – и, тем не менее, не мог ничего предпринять. Ему не удавалось даже доказать его смерть, чтобы помочь Женевьеве, и столь вопиющая несправедливость, казалось, жгла его изнутри нестерпимым огнем.

Но он был обязан рассказать обо всем миссис Стоунфилд. Она должна знать, по крайней мере, то, что известно ему.

В доме Рэйвенсбрука ее не оказалось. Чопорная горничная в накрахмаленном переднике и кружевной наколке сказала, что хозяйка вернулась к себе домой и теперь приходит сюда только днем.

– Значит, леди Рэйвенсбрук стало лучше? – торопливо спросил Монк, и радостный тон собственного голоса вызвал у него удивление.

– Да, сэр, самое худшее, слава богу, позади, – отозвалась служанка. – Хотя мисс Лэттерли пока остается у нас. Вы не желаете с нею поговорить?

Сыщик раздумывал над этим предложением совсем недолго. Лицо Эстер неожиданно возникло перед его мысленным взором с пугающей ясностью.

– Нет. Благодарю вас. Мне нужна миссис Стоунфилд, – покачал он головой. – Может, я застану ее дома. Всего доброго.

Дверь в доме Женевьевы открыла служанка, выглядевшая не старше пятнадцати лет, круглолицая и казавшаяся встревоженной. Представившись, Монк попросил провести его к хозяйке, и девушка предложила ему пройти в прихожую и подождать. Вскоре она вернулась и проводила его в небольшую аккуратную гостиную с портретом королевы, фортепьяно под чехлом, вышитыми салфетками и несколькими акварелями с видами Неаполитанского залива.

Детектив опешил, увидев стоящего перед камином Тайтуса Нивена, одетого, как и в прошлый раз, в элегантный сюртук и в до блеска начищенных, хотя и далеко не новых, ботинках из тонкой кожи. Даже его лицо, казалось, по-прежнему выражало насмешливое презрение к самому себе. А хозяйка дома находилась совсем рядом с ним, как будто они о чем-то беседовали в тот момент, когда распахнулась дверь. У Монка возникло такое ощущение, словно он помешал их разговору.

Женевьева выступила вперед, и на лице у нее появилось выражение заинтересованности и тревоги. Она оставалась столь же бледной, что и раньше, и возле ее глаз и рта по-прежнему лежали темные тени, однако теперь эта женщина уже не казалась такой напряженной и охваченной беспредельным отчаянием. Сыщик увидел на редкость привлекательную женщину, и если бы он не познакомился с Друзиллой Уайндхэм, то мог бы задуматься над этим гораздо серьезнее.

– Здравствуйте, мистер Монк. Вы собираетесь сообщить мне какие-нибудь новости? – спросила хозяйка дома.

– Не те, какие вам бы хотелось услышать, миссис Стоунфилд, – сразу предупредил ее гость, – однако мне удалось найти Кейлеба в Гринвич-Маршиз.

Женевьева торопливо сглотнула, и глаза у нее расширились. Тайтус Нивен, словно ненароком, приблизился к ней на шаг и теперь стоял, пристально глядя на Уильяма с выражением испуга на лице, которое, однако, вскоре сменилось решительностью.

– Что он сказал? – спросила женщина.

– Что он убил Энгуса, но я ни за что не смогу этого доказать. – Монк замялся. – Простите меня.

Ему хотелось добавить к этим словам что-нибудь еще, однако он не находил ничего, что соответствовало бы действительности или, по крайней мере, могло бы успокоить его клиентку. Сейчас ему удалось лишь положить конец мучительному состоянию, в котором она находилась, разрываясь между надеждой и отчаянным ужасом. Это казалось сыщику несправедливым, чего она абсолютно не заслуживала.

Тайтус осторожно тронул Женевьеву выше локтя, и она, как будто сама того не замечая, взяла его руку.

– То есть вы больше ничего не сможете сделать? – шепотом проговорила дама, изо всех стараясь придать своему голосу ровный сдержанный тон.

– Нет, я имею в виду не это, – ответил Монк, тщательно обдумывая собственные слова, чтобы ненароком не ввести ее в заблуждение. При этом он гнал прочь неприятные мысли о Нивене, смутно вырисовывающиеся у него в сознании. – Я не возлагаю слишком больших надежд на то, что сумею доказать его вину, хотя это не кажется мне абсолютно невозможным, но я, несомненно, буду продолжать искать доказательства смерти Энгуса – при условии, конечно, что вы по-прежнему этого желаете.

За этими словами последовала тишина, столь глубокая, что Уильям слышал, как осыпается пепел в камине.

– Да, – едва слышно сказала Женевьева. – Да. Я хочу, чтобы вы продолжали этим заниматься, хотя бы в настоящий момент. Только я была бы вам очень признательна, если б вы повременили предъявлять мне счет за услуги. Я сожалею, что мне приходится обращаться к вам с подобной просьбой, но к этому меня вынуждают обстоятельства.

Сыщик вспомнил о Калландре Дэвьет, мысленно поинтересовавшись, сумеет ли она оказать ему необходимую поддержку, если он будет продолжать расследование, не получив денег от миссис Стоунфилд. Он решил выяснить этот вопрос при первом удобном случае. Ему необходимо узнать правду. Если Кейлеб Стоун убил брата из зависти к нему, Женевьева заслуживает того, чтобы получить необходимые доказательства, и Монк уже представлял, как он, используя все свои способности, заставит Кейлеба ответить на этот вопрос сначала ему. А если развязка кроется в чем-то другом, пусть даже к ней имеет отношение Тайтус Нивен, Уильяму все равно хотелось до всего докопаться. Или, может быть, ему скорее хотелось доказать, что это вовсе не так, что жена Энгуса и его конкурент ни в чем не виноваты. Подобная возможность угнетала сыщика: она была слишком неопределенной, чтобы за нее ухватиться, и в то же время слишком страшной, чтобы о ней забыть.

– Конечно, я подожду, миссис Стоунфилд, – заявил он вслух. – Возможно, мне удастся предоставить вам какое-нибудь достаточно веское доказательство или хотя бы заставить полицию провести расследование. Тогда вам, естественно, вообще не придется платить дополнительно.

– Я понимаю.

– Насколько мне известно, леди Рэйвенсбрук удалось преодолеть кризис и теперь она должна поправиться? – продолжил Монк.

Его собеседница улыбнулась, и Нивен тоже успокоился – по-прежнему, однако, оставаясь рядом с нею.

– Да, ей действительно лучше, слава богу, – сказала Женевьева. – Она перенесла ужасную болезнь, и пройдет еще немало времени, прежде чем ей удастся полностью выздороветь. Однако она, по крайней мере, осталась жива, а ведь еще пару дней назад я боялась даже надеяться на это.

– И поэтому вы вернулись сюда из дома Рэйвенсбрука?

Лицо женщины сразу сделалось жестким, а в глазах у нее промелькнула тень.

– Мне больше незачем находиться там постоянно, – заявила она. – У мисс Лэттерли гораздо больше опыта, к тому же у них хватает прислуги, чтобы заниматься домашними делами. Я бываю там каждый день, но мои дети чувствуют себя гораздо лучше, находясь дома.

Уильям уже собрался возразить, прикинув в уме стоимость топлива, продуктов и даже расходы на содержание прислуги в доме Стоунфилдов, однако его опередил Тайтус Нивен.

– Я понимаю вашу заботу, мистер Монк, – заговорил он, – но отсутствие миссис Стоунфилд вызвало немалое беспокойство у всех живущих в этом доме. Вы, наверное, согласитесь, что если она снова покинет дом, это будет для них новым испытанием, которого следует избегать по мере возможности.

Сыщик мысленно перебрал сразу несколько ответов: уют и тепло в доме Рэйвенсбрука, особенно сейчас, в середине зимы, прекрасное питание, отсутствие необходимости заботиться о множестве мелочей… Но, с другой стороны, там Женевьева уже не сможет принимать Нивена, когда пожелает. Возможно, так ей со временем будет легче сделать его преемником дела Энгуса или предложить ему место управляющего…

– Да, так оно, пожалуй, и есть, – согласился Уильям не слишком вежливо. – Я буду продолжать поиски доказательств, если мне только удастся их найти. Миссис Стоунфилд, вы не могли бы вспомнить какие-нибудь замечания вашего мужа насчет того, где он встречался с братом? Вы говорили, что он никогда не распространялся об этих визитах, однако любая случайная оговорка об обстоятельствах их встреч или окружающей обстановке может оказаться полезной с точки зрения поисков новых доказательств. – Он пристально вглядывался в лицо хозяйки, стараясь отыскать хотя бы малейшие признаки осторожности, заставляющей ее держать в тайне какие-нибудь сведения, из-за которых она может предстать перед ним в неприглядном свете.

– Что вы имеете в виду, мистер Монк? – слегка прищурилась женщина.

В ее облике сыщику не удалось различить ничего, кроме смущения.

– Они когда-нибудь ели вместе… пили эль, например? – принялся объяснять он. – Они встречались в помещении или на улице, а может быть, на берегу реки или где-то неподалеку от нее? Проводили они время с кем-то еще или только вдвоем?

– Да, я понимаю. – Женевьеву как будто осенило, а потом лицо ее сделалось горестным. – Вы хотите узнать, где следует искать… тело…

Тайтус вздрогнул, и его чувственный рот искривился в гримасе отвращения. Он бросил на Монка умоляющий взгляд, однако не стал его перебивать, хотя это явно стоило ему немалых усилий.

– Или свидетеля, – добавил детектив.

– Мне не приходит в голову ничего, что я могла бы вам сказать, – покачала головой миссис Стоунфилд. – Я уже говорила, что мой муж не распространялся насчет встреч с Кейлебом. Он всегда переживал после этого. Но один раз или, может, дважды его одежда была мокрой, и от нее пахло солью и рыбой. – Она глубоко вздохнула. – И чем-то еще – я не смогла определить, чем именно, но этот запах показался мне крайне неприятным.

– Понятно. Спасибо вам. – Уильям мысленно поинтересовался, не подскажет ли эта дама в конце концов сама, где следует искать Энгуса. Если ей это известно, она рано или поздно выдаст себя. Ведь ей необходимо получить доказательства смерти мужа. Стоя сейчас в этой аккуратной комнате, понимая, что ее хозяйке постепенно придется расставаться с дорогими для нее вещами, глядя на небольшую горку тлеющих в камине углей и всматриваясь в бледное лицо Женевьевы, изможденное от усталости и тревоги, Монк с трудом представлял, что она вообще способна пойти на обман. Впрочем, ему не раз приходилось ошибаться. А то, что эта женщина с благосклонностью относилась к Тайтусу, само по себе еще ни о чем не говорило. В этом требовалось разобраться как следует. – Тогда мне, наверное, больше незачем злоупотреблять вашим временем. До свидания, мадам. Всего доброго, мистер Нивен.

Весь оставшийся день и половину следующего детектив потратил на расспросы, которые, однако, оказались абсолютно безрезультатными. Даже в глазах самых придирчивых соседей Женевьева не уступала мужу с точки зрения порядочности и отличалась массой других достоинств, заставлявших ее выглядеть даже отчасти скучной. К числу ее недостатков можно было отнести лишь излишнюю заботу о деньгах и чрезмерное к ним уважение, а также весьма странное, по мнению окружающих, чувство юмора. Судя по их словам, миссис Стоунфилд смеялась гораздо чаще, чем следовало в соответствии с нормами приличия, и к тому же в довольно неподходящих случаях.

Тайтус Нивен являлся другом их семьи – по крайней мере, он поддерживал одинаково теплые отношения как с Энгусом, так и с Женевьевой. Причем никому из соседей не удалось припомнить случая, когда он появлялся у них дома во время отсутствия хозяина.

Если между ним и Женевьевой все-таки существовала какая-то тайная связь, они на редкость хорошо умели ее скрывать. Нивен имел основания завидовать Энгусу Стоунфилду, как в деловом, так и в личном плане; возможно, он даже ненавидел его, – однако доказательств подобной ненависти не существовало.

* * *

Вскоре после полудня Монк вновь направился в Ист-Энд, в устроенную в Лаймхаусе импровизированную больницу для тифозных, собираясь встретиться с Калландрой Дэвьет. Ему следовало увидеться с нею в силу сразу нескольких причин, главной из которых являлся вопрос о деньгах. Уильям вполне понимал, что собственных средств Женевьевы хватит совсем ненадолго, и ему казалось неприемлемым с точки зрения морали потребовать с нее плату за услуги, тогда как надежда на то, что он сумеет найти какие-либо доказательства смерти ее мужа, по-прежнему оставалась очень слабой. И в то же время детектив собирался продолжать расследование вплоть до горькой развязки.

Кроме того, ему требовалась помощь, а тифозная больница казалась весьма подходящим местом, где он мог узнать новые сведения. Уильям проклинал собственную некомпетентность. Если б не потеря памяти, он бы, наверное, знал людей, к которым следовало обратиться в данном случае.

Подняв повыше воротник, Монк двигался по Джилл-стрит. Дувший в лицо ветер приносил раздражавшие обоняние запахи сажи и нечистот. Маячивший впереди массивный силуэт старого склада казался серым на фоне пасмурного неба. Заметив, что начался дождь, сыщик прибавил шагу и добрался до входа быстрей, чем успел промокнуть.

В нос и горло ему сразу ударил запах болезни, не похожий на ту кислую вонь, которую он постоянно ощущал снаружи и к которой уже успел привыкнуть. Этот запах казался более резким и неотвязным, и он вызывал у Монка страх, который сыщик не мог отогнать, несмотря на все усилия воли. Здесь, в отличие от обычной жизни, его окружали боль и смерть, чье присутствие он ощущал совсем рядом. Она обступала его со всех сторон, словно туман, и Монку пришлось, плотно сжав зубы, заставить себя остаться, вместо того чтобы стремглав броситься к двери и вновь очутиться на воздухе. Такое желание вызвало у него чувство стыда и презрения к самому себе.

Увидев идущую навстречу Мэри с закрытым ведром в руке, Уильям ощутил слабость в желудке, догадавшись о его содержимом.

– Я могу увидеть леди Калландру? – поинтересовался он, и голос его прозвучал крайне неуверенно.

– Да. – Мокрые от дождя и пота волосы женщины прилипли к голове, а лицо ее казалось мертвенно-бледным от непомерной усталости. У нее уже не оставалось сил, чтобы разговаривать вежливо и даже испытывать страх перед детективом как перед вышестоящим лицом. – Вон там. – Мэри вскинула голову, указав в глубину обширного складского помещения, а потом направилась дальше.

– Спасибо.

Монк, пересиливая себя, прошел в похожую на пещеру комнату. Ее обстановка нисколько не изменилась – все так же теплились подслеповатые огоньки свечей, а на застеленном брезентом и соломой полу угадывались очертания накрытых одеялами человеческих тел. Две стоящих по бокам пузатых плиты наполняли воздух теплом и запахом угля, а также паром, идущим из кипящих котлов. Дым от горящих табачных листьев неприятно щекотал горло. Уильям вспомнил, как Эстер говорила что-то насчет использования в армии табака для окуривания заразных помещений.

После того как его глаза привыкли к полумраку, Монк увидел Калландру, стоявшую возле одной из распростертых на соломе фигур. Напротив нее замер Кристиан Бек, и они о чем-то увлеченно беседовали.

Заметив слева от себя какое-то движение, сыщик обернулся и заметил приближающуюся к нему мисс Лэттерли. При свете свечей она выглядела еще более похудевшей, и на ней было все то же строгое платье серого цвета, а собранные в пучок на затылке волосы далеко не украшали эту девушку. Глаза у нее, как показалось Монку, стали еще больше с тех пор, как они в последний раз виделись, а очертания губ сделались мягче и теперь могли выражать страсть и боль. Детектив сразу пожалел о том, что пришел сюда. Ему не хотелось ее видеть, особенно здесь. Энид Рэйвенсбрук заразилась на этом складе тифом и едва не умерла – мысль об этом целиком заполонила его сознание, разом вытеснив почти все остальные.

– Как идет расследование? – поинтересовалась Эстер, приблизившись к Уильяму настолько, чтобы их разговор никто не мог слышать.

– Ничего существенного, – ответил тот. – Я нашел Кейлеба, но не Энгуса.

– Что же случилось? – Лицо медсестры выражало живой интерес.

Монку не хотелось ничего рассказывать, потому что он не желал разговаривать с нею в этом страшном месте. Ему просто в чем-то повезло, а ей, как казалось Уильяму, следовало сейчас находиться в доме Рэйвенсбрука.

– Почему ты оставила леди Рэйвенсбрук? – отрывисто бросил он. – Она еще не выздоровела до конца.

– Сейчас очередь Женевьевы, – с удивлением ответила мисс Лэттерли, – а Калландре не обойтись здесь одной. Я думала, ты и сам об этом догадался… Судя по твоему тону, встреча с Кейлебом Стоуном оказалась напрасной? Не понимаю, на что еще ты надеялся? Он вряд ли собирался сознаться и показать тебе труп.

– Наоборот, – нетерпеливо проговорил Монк, – он как раз сознался!

У Эстер приподнялись брови.

– И показал тебе тело? – поинтересовалась она.

– Нет…

– Тогда от его признания мало толку, да? Он не говорил, как или где убил брата?

– Нет.

– Или хотя бы почему?

Уильяма вдруг охватило нестерпимое раздражение. Он бы не стал так злиться, если б его собеседница всегда была столь упрямой и несообразительной, однако он вспоминал сейчас другие времена, когда она совсем не походила на сегодняшнюю Эстер и казалась понятливой и смелой. Но сейчас Монку следовало проявить снисходительность, поскольку девушка наверняка очень утомилась, и поэтому ее разум в настоящий момент, возможно, работал немного медленнее. Однако потом сыщику вдруг очень захотелось, чтобы Эстер куда-нибудь ушла. Он не выносил случаев, когда ему приходилось выражать перед нею свое восхищение. У него просто не поворачивался язык сделать это, к тому же сейчас он испытывал жгучий непреодолимый страх. Вероятно, именно в этом страхе и заключалась истинная причина его раздражения…

– Он не сказал, почему его убил? – спросила мисс Лэттерли, прервав ход его размышлений. – Это могло бы оказаться полезным.

Лежащий неподалеку человек, очертания фигуры которого смутно угадывались в темноте, слабо застонал, отчаянно заметавшись на соломе.

– Нет, – коротко ответил Монк, – Нет, не сказал.

– По-моему, это не имеет значения, за исключением, может быть, того, что за этим кроется разгадка… – Эстер запнулась. – Я не знаю, чего именно.

– Все как раз наоборот, – тут же возразил детектив. – Возможно, он действовал не один. Его могла подбить на это Женевьева.

Медсестра опешила.

– Женевьева?! Это же смешно! – воскликнула она. – Зачем ей это нужно? Со смертью Энгуса она все потеряет и не приобретет ничего взамен.

– Она получит немалое наследство, – заметил сыщик. – А также свободу – и спустя некоторое время снова сможет выйти замуж.

– С чего ты взял, что она этого желает? – с жаром в голосе спросила Эстер. Такая мысль явно не приходила ей в голову раньше и теперь вызывала у девушки отвращение. – Все свидетельствует о том, что она по-настоящему любила мужа. Что заставляет тебя думать иначе?

Она бросила ему вызов: Монк догадался об этом по ее взгляду и интонации.

Его ответ прозвучал не менее резко:

– Ее близкая дружба с Тайтусом Нивеном, что становится весьма заметным, когда женщина может в любой момент стать вдовой. Ее мужа еще не признали умершим, не говоря уже о похоронах.

– У тебя порочное мышление. – Мисс Лэттерли бросила в сторону Уильяма уничтожающий взгляд. – Мистер Нивен – друг их семьи. Большинство людей ищут успокоения у друзей, когда у них случаются утраты. Удивительно, как ты не заметил этой черты у других, даже если не подумал о себе самом.

– Если б я потерял жену, то не пошел бы к какой-нибудь симпатичной женщине, – возразил Монк. – Я бы обратился к другому мужчине.

Тон Эстер сделался еще более презрительным.

– Оставь эту наивность, – посоветовала она. – Будь ты женщиной, ты скорее обратился бы к мужчине, а не к женщине, из чисто практических соображений. И дело вовсе не в том, что мужчины лучше; просто их гораздо серьезнее воспринимают окружающие. Женщин всегда считают менее сведущими независимо от того, так это на самом деле или нет.

Детектив уже собрался сделать замечание, разрушающее заключение Эстер, но тут к ним приблизилась Калландра. Она тоже казалась утомленной и выглядела довольно неаккуратно в испачканной одежде, однако, судя по выражению ее лица, явно обрадовалась, увидев Монка.

– Здравствуй, Уильям. Как продвигается расследование? Ты, как я полагаю, пришел сюда именно ради этого? – Она рассеянным жестом откинула упавшую на глаза прядь волос, испачкав при этом лицо сажей от плиты, но ее голос тем не менее казался приподнятым, а взгляд свидетельствовал об успокоении, словно она сейчас испытывала какое-то внутреннее просветление. Встретившись с детективом взглядом, леди Дэвьет не отвела глаз. – Мы можем тебе чем-нибудь помочь? Нам удалось узнать немало нового об этом порочном человеке, о Кейлебе Стоуне. Правда, я не совсем уверена, окажутся ли эти сведения полезными для тебя…

– Они могут оказаться весьма полезными, – поспешно заявил Монк. – Я разыскал его, и он сказал, что убил Энгуса, однако мне пока не удалось обнаружить тело. Даже если я так и не смогу доказать вину Кейлеба, чего бы мне очень хотелось, сейчас важно сделать так, чтобы власти, в интересах вдовы, признали Энгуса умершим.

– Да, конечно. Я понимаю, – закивала леди Дэвьет.

– Нам можно где-нибудь поговорить наедине? – спросил сыщик, стараясь не глядеть в сторону Эстер.

Калландра, чуть заметно улыбнувшись и попросив извинения у присутствующих, провела Монка в маленькую кладовую, где они разговаривали в прошлый раз, а мисс Лэттерли вновь занялась своими обычными делами.

– Ты чем-то раздражен, Уильям, – заметила Дэвьет, как только за ними закрылась дверь. Она села на единственный стул, а сыщик устроился на скамье сбоку. – Это связано с неудачным расследованием или ты опять поссорился с Эстер?

– Она становится все более деспотичной и своевольной всякий раз, когда я ее вижу, – ответил Монк. – К тому же ее самодовольство стало просто нестерпимым. Это очень непривлекательное качество, особенно если речь идет о женщине. У нее, похоже, начисто отсутствует чувство юмора и умение очаровать мужчину – одно из главных женских достоинств.

– Понятно. – Калландра кивнула, прикалывая к пучку на затылке последнюю прядь волос. – Это очень хорошо, что ты так к ней относишься. Если она заразится тифом, как бедная Энид Рэйвенсбрук, ты не станешь горевать о ней так, как в том случае, если б любил ее или она хотя бы нравилась тебе.

Слышать такое было поистине чудовищно! Мысль о том, что Эстер может опасно заболеть, подобно леди Энид или этим несчастным, которых он только что видел, повергла Монка в ужас. Он ощутил озноб, проникавший, казалось, до самых внутренностей. Ведь ей нечего рассчитывать на заботу и роскошь, окружавшие Энид во время болезни. Возле ее постели никто не станет сидеть дни и ночи, никто не будет выхаживать ее, вкладывая в это дело все свое умение и преданность. Уильям, конечно, смог бы этим заняться – и он бы наверняка так и поступил, – однако у него не было необходимых для этого знаний. Как только Калландра смогла произнести столь бессердечные слова?!

– А теперь поговорим о расследовании, – весело заявила леди Дэвьет, абсолютно не догадываясь о том, что сейчас чувствовал ее друг. – Похоже, тебя преследует одна неудача за другой. Как ты собираешься поступать дальше? Или уже отказался от этого дела?

Монк хотел было ответить ей какой-нибудь колкостью, но, встретившись с ее насмешливым взглядом, неожиданно почувствовал себя глупо и на секунду, не больше, отчетливо вспомнил, как он в детстве стоял возле кухонного стола, опершись на него подбородком и глядя, как мать раскатывает тесто. Она тогда сделала ему какое-то замечание, заставившее его понять, что ей известно почти все, а он вообще ничего не знает. Такое открытие показалось ему унизительным и в то же время успокоило его.

– Нет, не отказался, – ответил Уильям, и голос его прозвучал более мягко, чем ему хотелось. – Я буду продолжать заниматься этим делом до тех пор, пока у меня хватит сил, – в самом крайнем случае до того, как сумею найти доказательства того, что Энгус мертв. Я бы с удовольствием уличил Кейлеба в убийстве, но это может оказаться невозможным.

Довольно редкие брови Калландры удивленно приподнялись.

– Миссис Стоунфилд располагает необходимыми средствами? – спросила она. – Насколько я поняла, она испытывает некоторые затруднения, или они ожидают ее в ближайшем будущем.

– Нет, это не совсем так, – сказал Уильям.

Стоило ли ему обращаться к миссис Дэвьет с просьбой? Она почти не принимала участия в расследовании. Что, если борьба с эпидемией тифа, по ее мнению, является куда более важным делом? И она, кстати, вполне может оказаться права. Монк имел весьма смутное представление о том, какие средства его покровительница позволяла себе тратить на подобные вещи.

– Тогда я с радостью возьму на себя расходы по оплате твоих услуг, если ты считаешь целесообразным продолжать расследование, – объявила Калландра, не сводя с него пристального взгляда. – Я имею в виду интересы миссис Стоунфилд и ее детей.

– Спасибо, – застенчиво отвел глаза детектив.

– Ты, если я не ослышалась, сказал что-то насчет того, что тебе удалось получить новые сведения о Кейлебе Стоуне, – с любопытством поинтересовалась его собеседница. – И где же его дом, если он, как здесь утверждают, может жить где угодно? Насколько я поняла, Стоун проводит большую часть времени, перебираясь с одного места на другое. Судя по всему, чтобы укрыться от врагов, которых у него, если верить слухам, великое множество…

– Да. Все, что вам известно, и все то, что вам удалось случайно услышать, может оказаться полезным, – согласился Монк. – Если я сумею разыскать свидетеля, который сначала видел их вдвоем, а потом – только одного Кейлеба, я буду знать, где искать тело. И даже если я его не найду, этого может оказаться достаточно, чтобы в полиции возбудили дело. Энгус Стоунфилд был весьма уважаемым человеком.

– Я догадываюсь, почему ты этого хочешь, Уильям. – Леди Дэвьет тяжело поднялась на ноги. – Я пока еще кое-что смыслю, несмотря на то что ухаживала за больными целую неделю. Давай я пришлю к тебе Эстер. Она больше общалась с местными жителями, особенно с Мэри. Сама я в это время сражалась с запуганными и злобными мужчинами, которые заседают в местном совете. Они за все это время наговорили столько, что если б их слова кто-нибудь записывал, у него могла бы получиться целая библиотека – при условии, правда, что все книги там будут одинаковыми и ни в одной из них не найдется ничего полезного не только для человека, но даже и для животного.

Не успел сыщик возразить, как Калландра удалилась и он остался один, продолжая, в ожидании медсестры, сидеть на столе и разглядывать пятна сырости на стенах при слабом свете сальной свечи.

За несколько минут, предшествующих появлению мисс Лэттерли, Монк успел почувствовать себя на редкость неудобно. Наконец она вошла в комнату, закрыв за собой дверь.

Детектив машинально поднялся на ноги, прежде чем девушка села на стул. Она сразу заговорила о деле – очевидно, Калландра объяснила ей, с какой целью пришел сюда Монк.

– Кейлеба, похоже, здесь все боятся, – мрачно заявила медсестра. – Он, кажется, обитает где-то между Ист-Индия-Док-роуд, рекой и…

– Собачьим островом, – перебил ее сыщик. – Это мне тоже известно.

– И там, и там, – продолжала Эстер, не обратив внимания на его замечание. – А также на Гринвич-Маршиз вплоть до Багсби-Бич. Причем никто не знает точно, где Кейлеб находится основную часть времени. Он ночует в порту, на баржах, а иногда – у Селины Херрис, с которой ты уже знаком.

– Да, – нетерпеливо кивнул Уильям.

Медсестра осталась невозмутимой.

– Мне кажется маловероятным, чтобы кто-нибудь осмелился выдать Кейлеба, не будучи уверенным, что тот за это не отомстит. А о Селине вообще не идет никакой речи. Она, возможно, его боится, но в то же время любит по-своему.

За дверью послышался звук ударяющихся друг о друга ведер, однако она так и осталась закрытой.

Монк подался вперед.

– Откуда тебе это известно? Ты знакома с Селиной? – спросил он удивленно. То, что эта мысль так его взволновала, показалось сыщику глупым, но он опасался упустить последний шанс, позволяющий ему завоевать ее доверие. – Она, как и все остальные, может только бояться его.

Эстер улыбнулась; лицо у нее просветлело и уже не казалось столь изможденным.

– Я не сомневаюсь, что она его боится, – согласилась она. – И у нее наверняка постоянно появляются новые причины для этого. Однако, несмотря ни на что, она в то же время любит его по-своему и даже испытывает за него немалую гордость.

– Гордость! Скажи на милость, из-за чего? Это просто какое-то средоточие порока!

Стоило ему произнести эти слова, как Уильям тут же пожалел, что именно так выразил собственные мысли. Лицо Кейлеба, словно проклятие, сразу возникло перед его мысленным взором, искаженное злобой и вместе с тем свидетельствующее о незаурядных умственных способностях. Этот человек был способен добиться в жизни гораздо большего. Он мог бы обладать всем тем, чем владел Энгус. Однако зависть разъела его душу настолько, что он, охваченный в конце концов безумной ненавистью, совершил убийство, уничтожив не только собственного брата, но заодно и все то положительное, что еще оставалось в нем самом. Монк неожиданно ощутил острую болезненную жалость по отношению к нему, в то же время исполненную нестерпимого отвращения. Однако он сам знал, что такое гнев. Правда, ему, слава богу, не приходилось убивать. И что, если Энгус был на самом деле лицемером, кровожадным негодяем, скрывавшимся под личиной внешней привлекательности и достаточно изворотливым для того, чтобы оставаться безнаказанным?

Эстер не мешала его раздумьям, и теперь детектив даже пожалел об этом. Однако медсестра молча сидела и ждала, пристально глядя в его сторону. Она слишком близко его знала, и это вызывало у Монка ощущение неловкости.

– Ну, – потребовал он наконец, – за что она может им гордиться?

– Потому что его никто не посмеет обмануть или оскорбить, – ответила сиделка таким тоном, словно излагала общеизвестную истину. – Он силен. Его имя у всех на устах. То, что он остановил на ней свой выбор, придает ей вес в глазах окружающих. Они побоятся использовать ее в своих интересах.

Поднявшись, Уильям отвернулся, засунув руки в карманы.

– И каков же предел ее устремлений? Принадлежать человеку, которого больше всех ненавидят и боятся на Собачьем острове? Господи, разве это жизнь?! – Он вспомнил изящные черты Селины, ее крупный рот и дерзкий взгляд, гордую, чуть раскачивающуюся походку… Она, несомненно, заслуживала большего.

– Ей живется лучше, чем другим женщинам ее круга, – негромко проговорила мисс Лэттерли. – Ей не слишком часто приходится голодать и страдать от холода, и с нею никто не обходится грубо.

– Кроме Кейлеба! – заявил Монк.

– Это уже кое-что, – спокойно ответила медсестра. – Многие женщины мечтают уйти отсюда, но это мало кому удается, разве что они находят убежище в публичных домах Хаймаркета или где-нибудь похуже.

Тон Эстер заставил сыщика вздрогнуть, несмотря на то что сейчас она говорила правду.

– Мэри рассказывает, что это удалось одной симпатичной девушке, какой-то Джинни, – продолжала мисс Лэттерли, хотя ее собеседника это не интересовало. – Которая, как показалось Мэри, вышла замуж. Однако она, наверное, выдает желаемое за действительное. Джентльмены не станут жениться на девушках из Лаймхауса.

Это вполне соответствовало действительности, и если б Монк сделал такое заключение сам, он счел бы его справедливым. Однако в устах Эстер оно прозвучало грубо и безысходно, что невольно вызвало у него отвращение.

– Тебе известно что-нибудь полезное? – коротко бросил он. – То, что Селина его не предаст, ничем мне не поможет.

– Ты сам меня спросил, – заметила девушка. – Но я могу назвать имена нескольких его врагов, которые с удовольствием утопят его, если при этом не пойдут на дно сами.

– Правда? – Сыщику не удалось скрыть интерес к услышанному. Самому ему до сих пор не удалось выяснить ничего столь определенного. Ему, конечно, не будут здесь доверять так, как мисс Лэттерли; она жила и работала в окружении местных жителей, ежедневно рисковала жизнью, помогая им в беде… Но Уильям торопливо отбросил от себя эту мысль. – Кто они? Где мне их искать?

Эстер вручила ему список с пятью именами – одного мужчины, трех женщин и юноши – с указанием, где он мог с ними встретиться.

– Спасибо, – искренне поблагодарил ее Монк. – Это просто отлично. Если кто-то из них сообщит мне что-нибудь полезное, мы, возможно, еще сумеем помочь миссис Стоунфилд. Я начну прямо сейчас.

Однако детектив не сразу стал заниматься поиском этих людей. В тот вечер он собирался встретиться с Друзиллой и с нетерпением ждал этого удовольствия. Даже ради того, чтобы помочь Женевьеве, Уильям не мог заставить себя отказаться от этого и обшаривать трущобы и ночлежки Лаймхауса темной и холодной ночью. Заняться этим завтра будет, несомненно, легче и безопаснее. Кейлеб наверняка знает, что Монк продолжает охотиться за ним. А он не из тех, кто станет сидеть сложа руки, дожидаясь, пока до него доберутся.

Погода, наконец, улучшилась: вечер выдался сухим и холодным, а небо подернулось лишь тонкой пеленой дыма, скрывавшего от глаз звезды.

В половине восьмого сыщик, надев самый лучший костюм, вышел из кеба у подъезда Британского археологического общества на Сэквилл-стрит, где они с Друзиллой договорились встретиться. Она сама попросила его подъехать сюда, потому что, по ее словам, раньше обещала одному из знакомых отправиться с ним на ужин, на котором ей наверняка пришлось бы скучать. Девушка предупредила его, что не сможет выполнить обещание, однако чтобы избежать долгих и не совсем честных объяснений, решила в этот вечер не оставаться дома.

Она появилась ровно в половине восьмого, как они с Монком и договаривались. На ней было шелковое платье с широкой юбкой цвета пламени свечи, отражавшегося в бокале с бренди, которое ей очень шло. Казалось, мисс Уайндхэм сама светилась в окружении золотистых, рыжевато-коричневых и бронзовых тонов, а ее кожа будто бы сделалась еще более нежной и теплой.

– У вас какие-нибудь неприятности? – весело поинтересовалась она. – Вы выглядите чересчур серьезно, Уильям.

Услышав из ее уст собственное имя, Монк испытал какое-то необъяснимое удовольствие, поэтому ему стоило немалых усилий вновь сосредоточиться.

– Нет, ничего подобного. Мне даже удалось узнать кое-что новое, и теперь я надеюсь выяснить, где бедный Энгус нашел свою смерть, – рассказал он своей спутнице.

– Правда? – с жадным интересом спросила та и, взяв его под руку, зашагала рядом, пока сыщик пытался приноровиться к ее походке. – Это, наверное, ужасно. Вы считаете, что на такой поступок его толкнула одна только зависть? Но почему именно сейчас? Ведь он, должно быть, завидовал брату долгие годы… – По телу Друзиллы пробежала легкая дрожь. – Интересно, какая неожиданная причина заставила его на это пойти? Это, конечно, не имеет значения, но неужели вам не хочется узнать? – Она обернулась, с любопытством заглянув детективу в лицо. – Вам не кажется, это один из самых интересных вопросов на свете – почему люди делают подобные вещи?

– Да, конечно, вы правы, – согласился Уильям.

Юная леди даже не представляла, какую больную струну в нем задела, о скольких совершенных им поступках ему пришлось узнать лишь благодаря косвенным свидетельствам, так и не сумев вспомнить, как это происходило и по какой причине он это сделал. Когда человек понимает, что движет его действиями, он всегда может найти им оправдание.

– У вас печальный вид. – Большие светло-карие глаза девушки искательно заглядывали ему в лицо. – Куда нам пойти, чтобы я смогла заставить вас встряхнуться? Вы по-прежнему считаете вдову невиновной? Или предполагаете, что она недавно познакомилась с Кейлебом?

Такая мысль показалась Монку смешной. Он просто не представлял, чтобы у благовоспитанной, экономной, домашней Женевьевы могло появиться что-либо общее с жестоким нелюдимым Кейлебом, жившим кое-как, не зная, когда он будет в следующий раз есть и где ему придется ночевать.

– Нет, не предполагаю. – Сыщик помотал головой.

– А почему бы и нет? – упорствовала его собеседница. – Ведь он, наверное, очень похож на ее мужа. В нем, вероятно, есть что-то такое, что могло привлечь ее. – Друзилла улыбнулась, и глаза ее заискрились смехом. – Я понимаю, вы считаете Энгуса достойным и порядочным во всех отношениях. – Она пожала плечами. – Но, может быть, он казался жене немного скучным? Это свойственно многим достойным людям, разве вы не знаете?

Уильям ничего не ответил.

– Вам никогда не встречались добропорядочные женщины, с которыми можно умереть от скуки? – Уайндхэм посмотрела на него искоса, чуть опустив ресницы.

Монк тоже улыбнулся. Если б он стал это отрицать, она бы ему не поверила. К тому же Энгус мог обладать всеми качествами достойного мужа и при этом казаться Женевьеве нудным.

– Если это даже и так, где они, по-вашему, могли встречаться? – задумчиво спросила Друзилла. – В каком месте приличная женщина, да еще имеющая весьма смутное представление о неблагополучных районах города, станет проводить время с любовником?

– Это зависит от того, кто именно ее любовник, Тайтус Нивен или Кейлеб, – ответил детектив, не собираясь воспринимать такое предположение всерьез и в то же время желая доставить приятельнице удовольствие. Проводить с ней вечер таким образом казалось ему куда интереснее, чем отправиться на какой-нибудь музыкальный концерт или прослушать лекцию, какой бы занимательной та ни была.

Они перешли на другую сторону улицы, и Монк взял девушку за руку чуть крепче. Теперь сыщик чувствовал себя очень хорошо – ему вдруг сделалось тепло, несмотря на сырой ветер, дующий вдоль улицы и приносящий с собой запах дыма, вырывающегося из множества печных труб.

Общество Друзиллы действовало на него благотворно.

– Что, если ей захотелось поразвлекаться? – весело заметил Уильям. – Если Энгус казался ей скучным, она наверняка стала бы стремиться туда, где ему определенно не понравилось бы.

– В мюзик-холл! – со смехом предложила мисс Уайндхэм. – В какой-нибудь дешевый балаган. На кукольное представление, например, с Панчем и Джуди? Или послушать оркестр уличных музыкантов? На свете существует множество занятий, которые щепетильный человек сочтет для себя неприемлемыми, но которые тем не менее кажутся весьма увлекательными, вы так не считаете? Как насчет того, чтобы постоять рядом с шарманщиком? Или отправиться на благотворительный базар? – Она негромко хихикнула. – Пип-шоу? Кулачные бои?

– Что вам известно о кулачных боях? – удивленно поинтересовался Монк. Этот, с позволения сказать, вид спорта считался жестоким, к тому же запрещался законом.

Друзилла сделала неопределенный жест рукой.

– Ничего! Просто я попыталась представить ее, увлеченную чем-нибудь бесшабашным, в таком месте, где Энгус никогда не станет ее искать и она не попадется там на глаза никому из людей своего круга общения, – объяснила она. – В любом случае Женевьева предпочла бы встречаться с ним там, где ее заведомо не мог бы встретить никто из знакомых. Они бы, еще чего доброго, проговорились, а ей никак нельзя было этого допускать, тем более если она была соучастницей убийства.

– То, что ее могли увидеть с Кейлебом, не имело особого значения, – заметил Уильям. – При плохом освещении его вполне можно принять за Энгуса, особенно если он оденется более-менее прилично.

– Ах! – прикусила губу его спутница. – Да, конечно… Это я как раз упустила из виду.

Они прошли молча ярдов пятьдесят или около того, пока не приблизились к перекрестку. Монк провел девушку через площадь Пикадилли, в ту сторону, откуда начинался кратчайший путь на Хаймаркет. Там, на Грейт-Виндмилл-стрит или Шафтсбери-авеню, можно было найти большинство тех увеселений, о которых они только что говорили.

При свете газовых фонарей, на фоне ярко горящих витрин магазинов, среди многочисленных любителей театра и массы зевак они стали замечать женщин, неторопливо прохаживающихся по улицам, вызывающе развернув плечи и соблазнительно покачивая бедрами, так что из-под их юбок как бы невзначай показывались лодыжки.

Эти женщины заметно отличались друг от друга: среди них встречались розовощекие деревенские девушки, бледные утонченные горожанки, модистки, портнихи или домашние служанки, потерявшие место, став жертвой соблазна. Были там и женщины постарше, некоторые со следами венерической болезни на лице.

Молодые, хорошо одетые джентльмены прогуливались неподалеку в поисках подходящей пары. Рядом с ними можно было увидеть мужчин постарше, даже седоволосых. Время от времени очередная парочка, взявшись под руку, исчезала в подъезде какого-нибудь дома, где находились меблированные комнаты.

Мимо проезжали экипажи – раздавался стук подков, перемежающийся со смехом седоков. Яркие театральные афиши рекламировали мелодраматические и пикантные пьесы. Уильям с Друзиллой прошли мимо жаровни с каштанами, и их на мгновение обдала волна теплого воздуха.

– Не хотите попробовать? – предложил Монк.

– Да! Я бы не отказалась, – тут же согласилась его спутница. – Я так давно их не ела…

Детектив купил трехпенсовую порцию, и они разделили ее пополам, осторожно откусывая маленькие кусочки, стараясь не обжечь губы и язык и время от времени переглядываясь. Каштаны оказались на редкость вкусны, хотя и были чуть подгоревшими снаружи и слишком горячими даже в этот холодный вечер.

Вокруг них звучал смех, и в воздухе, казалось, ощущался острый привкус опасности. Некоторые из проходящих мимо мужчин высоко поднимали воротники и надвигали пониже шляпы, явно не желая, чтобы их кто-нибудь узнал, когда они отправились на поиски удовольствий. Другие, наоборот, вели себя подчеркнуто дерзко, не стесняясь отпускать непристойные замечания.

Друзилла теснее прижалась к Монку. Глаза у нее светились, а лицо казалось гладким, и на нем появился румянец, свидетельствующий о внутреннем возбуждении, из-за чего от ее кожи как будто исходило какое-то сияние, делавшее ее еще более прекрасной. Девушка словно собиралась вот-вот рассмеяться над какой-нибудь чудесной шуткой.

Они прошли мимо пип-шоу, и сыщик неожиданно подумал, что им вряд ли удастся что-нибудь узнать. Ему не представлялось возможным выяснить, бывала ли здесь Женевьева, а если да, то с кем, поскольку он не располагал ее портретом. Однако Монк не собирался говорить об этом Друзилле, не желая портить ей и себе хорошее настроение. Миссис Стоунфилд, возможно, на самом деле способствовала убийству Энгуса, однако он в это не верил. До тех пор, пока не обнаружат его тело, она не получит ничего, рискуя еще и всего лишиться.

Спустя час, когда они двигались по Грик-стрит в направлении Сохо-сквер, мисс Уайндхэм все-таки задала этот вопрос, и Монку пришлось на него ответить.

– Но что, если тело в конце концов найдут? – спросила она, поднявшись на тротуар, и прошла чуть вперед, покачивая бедрами – подражая проституткам, – после чего снова разразилась смехом. – Простите меня! – весело сказала девушка. – Но это так здорово, когда целый вечер можно ни о чем не переживать, не беспокоиться, правильно ли ты поступаешь, о том, кто тебя слышит и видит, осудит ли тебя пожилая леди такая-то и кому она об этом потом расскажет… Такая свобода доставляет огромное удовольствие. Спасибо вам, Уильям, за этот неповторимый вечер! – И прежде чем детектив успел ответить, торопливо продолжила: – Наверное, у них есть причина держать это в тайне?

– Какая причина? – удивленно переспросил Монк. Сейчас он испытывал слишком большое удовольствие, чтобы задумываться над нелогичностью всего происходившего. Завтра у него будет достаточно времени, чтобы посвятить его действительности. Но этот вечер принадлежал лишь ему и Друзилле.

– Ах! – Остановившись словно вкопанная, мисс Уайндхэм обернулась, широко раскрыв глаза и пританцовывая от волнения. – Я догадалась! Что, если Энгус объявится вновь, целый и невредимый, и скажет, что он пострадал в схватке с Кейлебом, который ранил его – возможно, ударил по голове, – из-за чего он не мог ни с кем связаться? Он потерял сознание, лежал в бреду… И ему кажется, что Кейлеб мертв…

– Но Кейлеб жив, – заметил сыщик. – Я видел его, и он признался, что убил Энгуса. В…

– Нет, нет, – с жаром в голосе перебила его девушка, – подождите! Дайте мне договорить! Он, конечно, жив, и он сделал это! Неужели вам непонятно? Тот Энгус, который вернется, – это на самом деле Кейлеб. Они с Женевьевой покончили с Энгусом, и когда станет невозможно уличить его во лжи, когда тело… – Она сморщила нос. – Когда оно достаточно разложится, врачам останется только подтвердить, что это один из братьев! К тому времени лицо убитого сделается совершенно неузнаваемым, не останется прежних ухоженных рук, чистых ногтей и всего остального. Если Женевьева заявит, что этот человек, который вернулся, и есть Энгус, кто станет с нею спорить? – Друзилла вцепилась Монку в рукав. – Уильям, это же гениально! Этим можно все объяснить!

Детективу, несмотря на все старания, не удавалось найти какой-нибудь аргумент, опровергающий подобное предположение. Он не верил в такую возможность, однако такое вполне могло случиться. Чем дольше сыщик об этом думал, тем более вероятным ему это казалось.

– Так ведь? – настойчиво требовала Уайндхэм. – Скажите, правда, я гениальный сыщик, Уильям? Вы должны сделать меня своим помощником. Я сумею подвести теорию под любое из ваших дел. Вам останется только найти доказательства – и всё.

– Замечательная мысль! – со смехом ответил Монк. – Вы не хотите поужинать по такому поводу?

– Да, я бы не отказалась. С шампанским. – Юная леди окинула взглядом ярко освещенную улицу с заманчивыми витринами. – Куда вы собираетесь меня пригласить? Пожалуйста, позаботьтесь о том, чтобы мы отметили это событие в каком-нибудь восхитительном злачном и в то же время интересном месте! Я не сомневаюсь, вы наверняка знаете немало подобных уголков.

Детектив, наверное, действительно знал такие места до того несчастного случая, но сейчас он мог лишь догадываться об этом. Ему не следовало приглашать свою спутницу туда, где ей станет скучно, а также туда, где она может очутиться в неловком положении, что ей, несомненно, не понравится. И он, конечно, вряд ли мог рассчитывать на то, что Калландра оплатит подобные расходы. Она наверняка осудит такой поступок, сочтя его изменой по отношению к Эстер, как бы нелепо это ни выглядело. А это действительно было нелепо. Отношения Уильяма с мисс Лэттерли сложились не в результате его собственного выбора, а в силу соединивших их обстоятельств. Их никак нельзя было назвать романом; они скорее являлись сотрудничеством в некоторых областях деятельности, носили деловой характер, если смотреть на них с определенной точки зрения.

Друзилла тем временем ждала с исполненным надежды лицом.

– Конечно, – согласился Монк, не осмеливаясь признаться в том, что ему мало что известно. – Одно из таких мест как раз находится совсем рядом. – Если ему повезет, им действительно попадется какое-нибудь заведение в пределах одной-двух сотен ярдов, решил он, – этот район славился многочисленными кафе, трактирами и закусочными.

– Прекрасно, – радостно заявила девушка, вновь зашагав вперед. – Знаете, я на самом деле проголодалась. В этом, конечно, не очень прилично признаваться, но мне как раз именно это и нравится сегодня вечером. Я могу быть голодной! Мне можно даже пить, что я пожелаю. Возможно, я не стану ограничиваться шампанским, а предпочту крепкий эль или портер.

Они с удовольствием поужинали в трактире, где хозяин отпускал довольно непристойные шутки, сопровождая их раскатистым смехом, а один из завсегдатаев едко высмеивал различных политиков и членов королевской семьи. Обстановка там напоминала домашнюю, и в воздухе витало множество разнообразных запахов, большинство из которых казались весьма приятными. Друзилла и Монк почувствовали себя так, словно очутились на острове, вдали от реальностей тех разных миров, к которым они принадлежали.

Потом они прошли пешком обратно по той же улице почти до Сохо-сквер, прежде чем Уильяму удалось остановить кеб, чтобы отвезти девушку домой, а потом отправиться к себе на Фитцрой-стрит.

Он неожиданно вспомнил, что не имеет понятия о том, где живет мисс Уайндхэм, и испытал немалое любопытство, услышав, как она назвала извозчику адрес – где-то на границе района Мейфэр. Они сидели совсем рядом, то окунаясь в темноту, то освещаемые уличным фонарем, пока экипаж сначала катился по Оксфорд-стрит, двигаясь в западном направлении, а потом повернул на Норт-Одли-стрит. Монк не мог припомнить, чтобы он чувствовал себя столь раскованно в обществе кого-либо еще, ни на минуту не испытав скуки или раздражения. Он уже с нетерпением ждал следующей встречи с Друзиллой, понимая, что ему надо подумать о том, как еще можно будет развлечь ее после завершения расследования случая с Энгусом Стоунфилдом.

Они проезжали мимо большого особняка, где в это время завершался какой-то званый вечер. На улице скопилось множество экипажей, и кучеру пришлось сдерживать лошадь. Кругом горели огни – факелы и фонари на каретах, свечи, видневшиеся в открытых дверях. На тротуаре стояли не меньше дюжины людей, а еще пятеро или шестеро собрались прямо на мостовой. Ливрейные лакеи помогали даме в широких кринолинах подняться в карету. Грумы держали лошадей под уздцы, а возницы натягивали вожжи.

Неожиданно Друзилла рванулась вперед. Выражение ее лица сделалось неузнаваемым, оно буквально исказилось от слепой ненависти и ярости. Вцепившись пальцами в лиф платья, она принялась судорожными движениями разрывать ткань, обнажая бледную кожу груди и царапая ее ногтями, пока по ней не заструилась кровь. Несколько раз она пронзительно вскрикнула, словно охваченная нестерпимым ужасом, а потом, обрушив кулаки на грудь Монка, вывалилась из кеба, неуклюже рухнув на мостовую. Очутившись на улице, она тут же поднялась на ноги и, по-прежнему громко крича, бросилась к стоявшему неподалеку ошеломленному лакею, старавшемуся удержать напуганную неожиданной суматохой лошадь.

Все это настолько ошеломило детектива, что он даже сначала не смог понять, что, собственно, происходит. Его замешательство длилось до тех пор, пока другой лакей с искаженным от ярости лицом попытался вскочить в кеб с криком «Негодяй! Скотина!», сразу заставившим сыщика очнуться. Сбросив слугу с подножки ударом ноги, Уильям закричал извозчику, чтобы тот скорее уехал отсюда.

Повозка рванулась вперед. Кебмен, по всей видимости, больше испугавшись сам, чем послушавшись приказа пассажира, хлестнул лошадь так, что Уильям резко откинулся на спинку сиденья. Прежде чем сыщик успел восстановить равновесие, кеб быстро покатился в южном направлении.

– Фитцрой-стрит! – закричал детектив кучеру. – Гони скорей! Слышишь?!

Извозчик что-то прокричал в ответ, и через минуту экипаж свернул в сторону.

Разум Монка отказывался воспринимать происходящее. То, что сейчас произошло, не укладывалось у него в голове. Ему казалось, что он неожиданно лишился способности здраво мыслить и погрузился в полное безумие. Всего несколько мгновений назад они с мисс Уайндхэм оставались близкими друзьями, вместе радовались и наслаждались общением – и в следующий момент она неожиданно изменилась, словно сорвала маску, показав свое истинное лицо, которое до сих пор скрывала, превратилась в снедаемое ненавистью существо и в припадке неистовой ярости, граничащей с сумасшествием, на ходу выбросилась из экипажа, не побоявшись при этом покалечиться.

Брошенное Друзиллой обвинение могло оказаться для сыщика роковым. Он полностью осознал последствия ее поступка лишь после того, как они добрались до Фитцрой-стрит и кеб, наконец, остановился. Уильям догадался о них, взглянув кучеру в лицо, исполненное страха и презрения.

Монк открыл было рот, собираясь сказать что-нибудь в свое оправдание, однако тут же убедился в бессмысленности этой попытки. Достав из кармана деньги, детектив расплатился, а потом зашагал по тротуару, направляясь к парадному входу. По дороге он продрог до костей.

Глава 7

На следующее утро, едва Уильям проснулся, воспоминания нахлынули на него, словно ледяная волна. Почувствовав приступ удушья, он сел на постели и понял, что все его тело содрогается от озноба. Вчерашний вечер прошел великолепно: они с Друзиллой вдоволь посмеялись и насладились обществом друг друга. И потом, совершенно неожиданно, без малейшей на то причины, эта девушка, еще совсем недавно столь заботливая и дружелюбная, принялась пронзительным голосом выкрикивать оскорбления, и лицо у нее исказилось от ненависти. Оно возникло теперь перед мысленным взором сыщика с пугающей ясностью, как будто мисс Уайндхэм по-прежнему сидела напротив него, растянув губы и некрасиво искривив рот, с выражением какого-то непонятного торжества в глазах.

Но почему так случилось? Монк не находил этому объяснений – ведь все, чем они занимались, доставляло им обоим величайшее удовольствие! Его спутница казалась ему утонченной прекрасной женщиной из высшего общества, пожелавшей на несколько часов позволить себе куда более пикантные развлечения, чем принято у людей ее среды, среди которых она явно скучала. Она избрала Уильяма, чтобы тот помог ей ненадолго покинуть привычный круг общения. Она остановила выбор на нем! Он заметил ее интерес к собственной персоне еще во время их первой встречи на лестнице, ведущей к подъезду Географического общества. Вспоминая об этом моменте, детектив убедился, что встреча была совершенно случайной, как для нее, так и для него. Возможно, ему бы не помешало задуматься, почему мисс Уайндхэм так жаждет проводить время в его обществе. Большинство женщин при подобных обстоятельствах проявили бы бо́льшую осторожность и осмотрительность. Однако он решил, что Друзилле докучают принятые в окружающем ее обществе ограничения и она стремится к свободе, олицетворением которой стал для нее Монк.

Может, он связался с сумасшедшей? Ее поведение теперь казалось ему не просто неуравновешенным, а даже непредсказуемым. Это обвинение погубит его, но если она станет настойчиво утверждать, что он пытался силой завоевать ее расположение, во что она сама, возможно, и не верит, над ее словами в лучшем случае задумаются и станут сочувствовать ей, а в худшем – о нем могут поползти далеко не лестные слухи. Что, если она сбежала из Бедлама[4] или какого-нибудь еще приюта для умалишенных?

Уильям лег на спину и принялся смотреть в потолок.

Нет, делать такое предположение глупо. Если мисс Уайндхэм ненормальная, ее близкие постараются сохранить этот случай в тайне. Так оно, скорее всего, и есть. Она страдает каким-нибудь душевным расстройством, и ей удалось ненадолго сбежать от тех, кто за ней следил. Когда ее снова найдут, все сразу встанет на свои места. Ее близкие отнесутся к этому с пониманием. Вполне вероятно, эта девушка и раньше вела себя необузданно. Возможно, она уже поступала так с каким-нибудь еще несчастным мужчиной…

Поднявшись с постели, Монк умылся и побрился. Глядя на собственное отражение в зеркале, он неожиданно вспомнил, как, вернувшись из больницы, вот так же рассматривал это лицо с исхудавшими щеками, с неподвижными серыми глазами, в которых чувствовались твердость и немалый ум, и с полными губами, чуть ниже которых находился едва заметный шрам. Он тогда не узнал это лицо, оно показалось ему совсем незнакомым. Уильям всматривался в него так, словно это было лицо чужого человека, стараясь угадать черты его характера, его слабости и сильные стороны, узнать его вкусы, различить в нем признаки благородства, чувства юмора или жалости.

Следующий вопрос напрашивался сам собой. Была ли Друзилла Уайндхэм действительно сумасшедшей или она знала Монка раньше и ненавидела его в силу каких-то обстоятельств? Может, он причинил ей боль, которую она не могла забыть и теперь, наконец, отомстила ему?

Этого сыщик не знал!

Он не торопясь вычистил принадлежности для бритья и убрал их. Движения его рук напоминали работу автомата.

Но если они были знакомы раньше, она наверняка предполагала, что он вспомнит ее сейчас. Как она осмелилась завести знакомство с абсолютно неизвестным человеком? Или она настолько изменилась, что посчитала, что ему ее уже ни за что не узнать?

Это казалось смешным. Друзилла, безусловно, сильно отличалась от других женщин, будучи не просто красивой, но и необычной. Она держалась со свойственной только ей одной осанкой и достоинством, обладая к тому же уникальными умственными способностями. Неужели она рассчитывала, что кто-нибудь из знакомых мужчин забудет ее до такой степени, что не узнает ее, неоднократно встречаясь с ней потом, разговаривая с ней и слыша ее смех?

Приблизившись к окну, детектив некоторое время смотрел на проезжающие внизу экипажи, плохо различимые в это серое утро, несмотря на то что уличные фонари еще продолжали гореть.

Ей наверняка известно, что он лишился памяти.

Но откуда? Кто мог ей это сообщить? Об этом не знал никто, кроме его самых близких друзей: Эстер, Калландры, Оливера Рэтбоуна и, конечно, Джона Ивэна – молодого полицейского, сохранившего преданность Монку во время расследования того ужасного дела, которым он занимался вскоре после несчастного случая.

Почему Друзилла возненавидела его до такой степени, что решилась на подобный поступок? Ее действиями явно руководил не сиюминутный порыв. Она лгала и притворялась с самого начала, искала с ним встречи и старалась очаровать его, дожидаясь момента, когда он не сможет оправдаться перед лицом ее обвинений. Когда они остались наедине, ее репутации ничто не угрожало, при таких обстоятельствах вполне могло случиться нечто подобное. Сыщик мог наброситься на нее, к тому же она располагала свидетелями, видевшими, по крайней мере, ее потрясение и бегство.

Кто теперь поверит его оправданиям?

Никто. Искать их вообще не имело смысла. Уильям и сам с трудом себе верил.

Одевшись, он через силу съел поданный квартирной хозяйкой завтрак.

– Вы неважно выглядите, мистер Монк, – заметила она, покачав головой. – Надеюсь, вы не заболели? У моей мамы имелось неплохое средство от всех болезней – горячие горчичные припарки. Честное слово, она так говорила. Скажите мне, если захотите попробовать, я вам их сделаю.

– Спасибо, – рассеянно проговорил детектив. – По-моему, я просто устал. Не беспокойтесь.

– Смотрите, будьте осторожны, – согласно кивнула пожилая женщина. – Вы ходите бог знает куда. Не удивлюсь, если вы подцепите там какую-нибудь гадость.

В ответ Монк пробормотал какую-то уклончивую фразу, и она удалилась, исполненная сознания собственной важности.

Услышав стук в дверь, сыщик поднялся и распахнул ее. Порыв холодного ветра вызвал у него озноб. Дневной свет казался тусклым и серым.

– Вам письмо, мистер, – заявил маленький мальчишка, улыбнувшись из-под козырька огромной кепки. – Письмо для мистера Монка. Это вы, да? Я вас знаю. Я видел вас тут.

– Кто тебе его дал? – строго спросил детектив, мельком посмотрев на почерк, показавшийся ему незнакомым. Писала, судя по всему, женщина, однако это явно была не Эстер, не Калландра и не Женевьева Стоунфилд.

– Какая-то леди в коляске. Я не знаю, как ее зовут, – ответил посыльный. – Она дала мне три пенса, чтобы я вам его отнес.

У Монка засосало под ложечкой. Что, если письмо содержит ответ на мучившие его вопросы? Такое казалось ему весьма вероятным. Наверняка произошла досадная ошибка.

– У нее светлые волосы и карие глаза? – поспешно спросил он.

– Волосы светлые, а насчет глаз не знаю, – покачал головой мальчишка.

– Спасибо.

Уильям разорвал конверт. На письме стояло сегодняшнее число.

Мистер Уильям Монк,

Я никогда не считала вас джентльменом, стоящим на одной ступени со мною, однако мне казалось, что у вас еще остаются какие-то остатки представлений о приличии, иначе я ни в коем случае не согласилась бы остаться с вами даже на минуту больше, чем того требуют нормы обычной вежливости. Я нашла ваше общество довольно забавным, но не более того. Узкий круг людей, среди которых я вынуждена находиться, вызывает у меня тоску в силу его строгих правил и жестких условностей. Вы же позволили мне немного познакомиться с жизнью других слоев общества.

Я просто не в силах поверить, что вы восприняли мою любезность как знак того, что я готова позволить, чтобы наше знакомство превратилось в нечто большее. Ваше поведение можно объяснить только глубоким неуважением к чувствам окружающих и желанием использовать людей для удовлетворения собственных устремлений, причем неважно какой ценой.

Я никогда не прощу вам вашего поступка и сделаю все от меня зависящее, чтобы вы заплатили за него как можно дороже. Я буду преследовать вас с помощью закона, распускать о вас слухи и, если понадобится, готова даже обратиться в гражданский суд. Вам следует всегда помнить, что вы приобрели жестокого врага в моем лице, и вы еще будете проклинать тот день, когда осмелились так со мною поступить. Подобное предательство не должно оставаться безнаказанным.

Друзилла Уайндхэм

Сыщик прочитал это послание дважды. У него задрожали руки. Он не верил собственным глазам.

Однако содержание письма оставалось прежним.

– Что с вами, мистер? – встревоженно спросил юный посыльный.

– Ничего, – солгал Монк. – Ничего, спасибо. – Он достал из кармана трехпенсовую монету, решив заплатить мальчишке не меньше, чем Друзилла.

Тот взял ее с благодарностью, но потом с явным сожалением передумал.

– Она ведь уже дала мне деньги.

– Знаю. – Детектив набрал в легкие воздуха, чтобы хотя бы немного успокоиться. – Оставь их себе.

– Спасибо вам. – С этими словами мальчишка поспешно повернулся, словно опасаясь, что столь неслыханное везение вот-вот кончится, и стремглав помчался прочь, громко стуча башмаками по холодным камням мостовой.

Закрыв дверь, Монк вернулся к себе в комнату. Хозяйка уже ушла. Он сел, по-прежнему держа письмо в руке, однако больше не глядя на него.

То, что он сейчас прочитал, не могло относиться только ко вчерашнему происшествию или к каким-либо событиям прошлой недели. Друзилла наверняка познакомилась с ним намного раньше.

Обстоятельства постоянно заставляли Уильяма мысленно возвращаться в прошлое, ставшее для него чем-то вроде огромного пустого пространства, окутанного мраком, где могло скрываться все, что угодно.

Читая письмо, он обратил внимание на слово «предательство». Это наводило на мысль о том, что мисс Уайндхэм раньше питала к нему доверие. Неужели он на самом деле способен на такое? После несчастного случая Уильям еще никого не предавал. Честь, несомненно, принадлежала к числу его достоинств. Сыщик ни разу не нарушил данного кому-либо обещания. Он просто не позволил бы себе опуститься до подобной низости.

Неужели он настолько изменился? Может, тот удар по голове не только сделал недоступным для него собственное прошлое, но и изменил его характер? Неужели такое могло произойти?

Меряя шагами комнату, мужчина пытался сосредоточиться на крупицах воспоминаний о собственной жизни до того, как с ним случилась беда. Перед его мысленным взором возникали бессвязные обрывки давно прошедших событий, картины из детства, которое он провел на севере страны, виды моря, казавшегося одновременно неистовым и прекрасным. Монк вспомнил, с какой жадностью он тянулся к знаниям, а потом ему на память стали приходить какие-то мимолетные впечатления: чье-то лицо, ощущение несправедливости и отчаяния. Он как будто снова увидел рядом человека, который был его учителем и который стал потом жертвой жестокого обмана и разорения, а Уильям не сумел ему помочь, будучи не в силах что-либо сделать ради его спасения. Именно тогда он покончил с торговлей и поступил на службу в полицию.

Он не принадлежал к числу тех, кто способен на предательство!

В полиции ему быстро удалось выдвинуться. Об этом свидетельствовало множество мелких фактов – выражение лиц людей, с которыми он потом встречался, замечания, которые ему иногда приходилось слышать. Монк отличался острым языком и скептицизмом, а порою даже становился беспощадным. Ранкорн, его прежний начальник, ненавидел его, и, как Уильям мало-помалу убедился, у него имелись на то серьезные основания. Своими действиями Монк способствовал еще большему проявлению ошибок и неадекватных поступков Ранкорна, постепенно подрывая его позиции, несмотря на то что впоследствии ему неоднократно приходилось страдать из-за мелочных придирок шефа и его личных амбиций, которые он пытался удовлетворить за чужой счет.

Неужели это считалось предательством?

Нет. Он поступал жестоко, но не бесчестно. А предательство всегда содержит в себе обман.

Детектив почти ничего не знал о своих отношениях с женщинами. Он мог вспомнить лишь одну, по имени Гермиона, которую он, как ему казалось, любил, но которая, однако, не ответила ему взаимностью. Если в той истории кто-то и стал жертвой предательства, так это он сам. Гермиона не выполнила данных ему обещаний, у нее не хватило духа, чтобы сохранить верность любви. Настоящему чувству она предпочла уют и спокойную уверенность в будущем. Монка до сих пор преследовало ощущение пустоты и потери, возникшее у него после того, как он, отыскав ее вновь, сначала загорелся надеждой, которая вскоре сменилась жестоким разочарованием.

Однако он наверняка знал Друзиллу! Ненависть, которую сыщик увидел на ее лице, могла возникнуть лишь у женщины, считающей себя обманутой и ради удовлетворения жажды мести готовой пойти даже на такой поступок.

Вернувшись домой после несчастного случая, Уильям перечитал хранившиеся у него старые письма и просмотрел счета, надеясь получить представление о прежнем стиле собственной жизни. Однако ему мало что удалось выяснить. Он бережливо относился к деньгам, становясь тем не менее расточительным, когда речь заходила о его внешности. Счета от портного оказались весьма впечатляющими, так же как от швеи, сапожника и даже от парикмахера.

Ему не удалось найти следов какой-либо личной переписки, за исключением писем от сестры Бет, которой он, судя по всему, не спешил отвечать. Сейчас Монк снова принялся перебирать свои бумаги, однако письмо Друзиллы так и осталось единственным документом подобного рода. Другой корреспонденцией личного характера он, по всей видимости, не располагал.

Детектив опять убрал бумаги на место. Этих свидетельств человеческого бытия было явно недостаточно. Их не хватало, чтобы он мог осознать собственное «я», ощутить себя личностью с определенным характером. В его жизни, наверное, случилось очень многое, о чем он не имеет понятия и скорее всего уже никогда не узнает. Он, несомненно, успел испытать любовь и ненависть, переживал боль, питал надежды, терпел унижения и одерживал победы. Однако все это изгладилось из его памяти – так, словно и не существовало вовсе.

Однако для других, в отличие от него самого, это оставалось вполне реальным, сохраняло остроту и по-прежнему воздействовало на чувства и вызывало боль.

Как получилось, что он, познакомившись когда-то с такой женщиной, как Друзилла, с ее живостью, красотой, умом и очарованием, впоследствии забыл ее настолько, что, встретившись с нею снова и наслаждаясь ее обществом, так и не сумел даже смутно оживить в памяти ее образ? Ни одной знакомой черты. Сколько бы Монк ни ломал голову, он не находил ни единой ниточки, за которую можно было бы ухватиться, ни одного, пусть даже мимолетного, воспоминания.

Стоя возле окна, он долго смотрел на улицу. Свет по-прежнему оставался сумрачным, однако огни на проезжавших экипажах уже не горели.

Уильям понимал, что Уайндхэм не ограничится одним письмом, что она пойдет дальше. Конечно, ей не удастся что-либо доказать, поскольку на самом деле ничего и не случилось. Однако это не имеет значения. Брошенного обвинения вполне хватит, чтобы разорить его дотла. Заработок частного детектива зависел от его репутации, от доверия, которое к нему испытывали люди.

Делать что-нибудь другое Монк не умел. Что, если Друзилла знала об этом?

В чем же он перед ней провинился? Каким человеком вообще он является… или являлся раньше?

* * *

Эстер продолжала выхаживать Энид Рэйвенсбрук, которая теперь стала понемногу поправляться. Однако за нею по-прежнему требовалось внимательно следить, в противном случае болезнь могла вернуться вновь.

В то утро, когда Монк получил письмо от Друзиллы, мисс Лэттерли возвратилась из импровизированной больницы в дом лорда Рэйвенсбрука, едва держась на ногах от усталости. От постоянного недосыпания она ощущала боль во всем теле, глаза у нее щипало, словно в них попал песок или пыль, а картины человеческих страданий вместе с сопровождающими их звуками и запахами вызывали у нее сердечную боль. Очень многие из заболевших умерли. То, что некоторым удалось выжить, оправдывало создание больницы и усилия трудившихся в ней людей, но число их казалось совсем незначительным в сравнении с огромным количеством жертв. Несмотря на настойчивость Кристиана и на приводимые им аргументы, местный совет упорно не желал принимать никаких мер против эпидемии. Заседавшие там люди боялись тифа, но и стоимость новой канализации тоже повергала их в страх. Они опасались любых новшеств и перемен, нововведений, которые могли оказаться неэффективными, а заодно и старых методов, которые уже исчерпали себя, а кроме того, испытывали страх перед ответственностью, которую могли на них возложить, что бы они ни сделали. Эта борьба отнимала немало сил и, несомненно, была обречена на неудачу. Тем не менее ни доктор Бек, ни Калландра не собирались сдаваться.

Эстер видела, как они каждый день находили новые доводы и снова устремлялись в бой – и каждый вечер неизменно возвращались с поражением. Единственным утешением оставалось то, что эта пара могла теперь наслаждаться взаимной нежностью, даже несмотря на то что в ней чувствовался привкус боли. Когда с эпидемией будет покончено, им снова придется встречаться не слишком часто, и к тому же скорее всего в официальной обстановке – например, на заседаниях совета попечителей больницы, где Кристиан работал, а леди Дэвьет являлась добровольной помощницей. Их встречи, наверное, будут проходить на глазах у других попечителей, или им, возможно, удастся иногда увидеться где-нибудь в коридоре, постоянно опасаясь, что им кто-то помешает. Им придется разговаривать о чем угодно, кроме как о самих себе. И так, судя по всему, будет продолжаться всегда.

Горничная, открывшая медсестре дверь, сказала, что ужин уже готов и что она, если желает, может поесть, после того как увидит леди Рэйвенсбрук и миссис Стоунфилд.

Поблагодарив девушку, мисс Лэттерли поднялась наверх.

Энид сидела на кровати, опершись спиной на сложенные горой подушки. Глядя на ее изможденное лицо, можно было подумать, что она не ела или не спала в течение нескольких дней. Глубоко запавшие глаза женщины окружала напоминавшая кровоподтеки синева, а кожа ее сделалась бесцветной и тонкой, словно бумага. С плеч больной свешивались жидкие пряди волос, а тело ее настолько исхудало, что кости, казалось, вот-вот пронзят немощную плоть и выступят наружу. Однако леди Рэйвенсбрук улыбнулась, стоило ей увидеть свою сиделку.

– Как там они? – спросила она. Голос у нее еще оставался слабым, и лишь охвативший ее внутренний порыв заставил его звучать громче. – Им стало хоть немного легче? Как дела у Калландры? С нею ничего не случилось? А у Мэри? У Кристиана?

Эстер заметила, что напряжение, которое она до сих пор испытывала, сразу стало меньше. В комнате было тепло и уютно. В камине горел огонь. Девушка как будто попала в другой мир, абсолютно не похожий на больницу с ее грязью, чадящими свечами и запахом множества давно не мывшихся людей, ставших жертвами жестокой болезни.

Медсестра присела на край кровати.

– Калландра и Мэри пока чувствуют себя хорошо, хотя они здорово устали, – ответила она. – Кристиан по-прежнему сражается с советом, но я сомневаюсь, что ему удастся отвоевать у них даже ярд земли. А эпидемия, как мне кажется, понемногу пошла на убыль. Люди, конечно, еще продолжают умирать, но сегодня мы отправили двоих домой – оба они поправились настолько, что смогут теперь обойтись без нашей помощи.

– Кто это? Я их знаю? – заинтересовалась леди Энид.

– Да, – ответила мисс Лэттерли, широко улыбнувшись. – Тот маленький мальчик, который вам так нравился и который, как вы думали, уже не выживет…

– Он остался жив? – удивленно проговорила ее пациентка, и глаза у нее загорелись. – Он поправился?

– Да. Сегодня он ушел домой. Не знаю, откуда у него взялись силы, но он не умер, – рассказала медсестра.

Энид откинулась на подушки. Лицо ее сделалось радостным – оно, казалось, излучало свет.

– А кто другой? – поинтересовалась она.

– Женщина, у которой четверо детей, – сказала Эстер. – Сегодня она отправилась к ним… Но расскажите, как вы сами себя чувствуете? Именно это я и пришла узнать.

Она задала этот вопрос лишь потому, что леди Рэйвенсбрук являлась ее близкой подругой – а на самом деле медсестра уже и так все поняла по ее виду. Энид явно стала поправляться. Глаза у нее просветлели, а температура понизилась до нормальной, хотя после изнуряющей болезни она выглядела так, словно ее вот-вот покинут последние силы.

Больная улыбнулась.

– Мне просто не терпится поскорее поправиться, – призналась она. – Я ненавижу эту слабость. Я с трудом поднимаю руки, чтобы поесть, а о том, чтобы причесаться, вообще не может быть и речи. Я лежу здесь без всякой пользы. У меня столько дел, а я трачу на сон три четверти суток!

– Это очень хорошо, – успокоила подругу Эстер. – Не сопротивляйтесь. Вас лечит сама природа. Вы скорее поправитесь, если примете это как должное.

Леди Рэйвенсбрук стиснула зубы.

– Ненавижу сдаваться!

– Одно из правил военной тактики гласит, – наклонилась вперед с видом заговорщика мисс Лэттерли, – никогда не вступай в бой, если противник обладает преимуществом. Выбери подходящий момент и не позволяй сделать это ему. Отступи и вернись, когда перевес сил будет на твоей стороне.

– Вы никогда не мечтали о военной карьере? – поинтересовалась Энид со смехом, который тут же сменился кашлем.

– Довольно часто, – ответила медсестра. – По-моему, у меня это получилось бы получше, чем у тех, кто занимается этим сейчас. Во всяком случае, не хуже.

– Только не повторяйте этих слов при моем муже! – в шутку предупредила ее пациентка.

Эстер не успела ответить, потому что в комнате появилась Женевьева. Теперь эта дама не казалась столь встревоженной, как во время ее последней встречи с медсестрой, несмотря на то что она наверняка устала и, как сообщил мисс Лэттерли Монк, не получала с тех пор никаких обнадеживающих известий.

Эстер поздоровалась с нею, и они, обменявшись новостями о состоянии Энид, отправились разделить ужин, который накрыли для них в гостиной экономки.

– Тиф в Лаймхаусе теперь определенно пошел на убыль, – заметила Эстер во время разговора. – Жаль только, что мы не можем ничего сделать, чтобы не допустить новой эпидемии.

– А что вообще можно сделать? – нахмурившись, спросила миссис Стоунфилд. – Люди там живут так, что она просто не может не повториться.

– Изменить условия жизни, – ответила мисс Лэттерли.

На лице Женевьевы появилась улыбка – горькая, свидетельствующая даже об отвращении и вместе с тем исполненная жалостью пополам с гневом.

– С таким же успехом можно попробовать остановить морской прилив. – Подцепив вилкой кусочек мяса из запеканки с говядиной и почками, она отправила его в рот и спустя минуту заговорила снова: – Людей нельзя изменить. Может быть, одного или двоих – да, но только не многие тысячи. Такую жизнь вели целые поколения – ели хлеб с квасцами и пили молоко пополам с водой. – У женщины вырвался короткий смешок. – Даже чай у них скорее подойдет для того, чтобы травить крыс. Такие лакомства, как свиные ножки или копченая селедка, достаются только работающим мужчинам, остальные в семье обходятся без них. Фруктов и овощей вообще никто не видит. На целую улицу, если не на две, приходится только один колодец, у которого выстраиваются очереди людей с ведрами, вода в котором заражена стоками из канализации, помоек и выгребных ям. К тому же там часто пользуются одним и тем же ведром для всех нужд! – Голос миссис Стоунфилд звучал сердито, в нем чувствовалась горечь, и он даже ломался от волнения. – Люди там рождаются больными, и болезнь сводит их в могилу. Несколько канализационных труб ничего не изменят!

– Вы ошибаетесь, – медленно проговорила Эстер. Столь горячая и неожиданно откровенная речь Женевьевы вызвала у нее недоумение и заставила девушку почувствовать себя смущенной. – Проблема заключается в городских стоках и выгребных ямах.

У ее собеседницы чуть искривился рот.

– Это одно и то же, – пожала она плечами.

– Нет! – возразила мисс Лэттерли, наклонившись над столом. – Если б там проложили настоящую водяную канализацию, тогда…

– Водяную? – На лице Женевьевы появилось удивленное и одновременно испуганное выражение. – Тогда нечистоты разольются повсюду!

– Нет, не разольются…

– Как бы не так! Я сама видела это во время прилива или сильных дождей, когда вода начинает прибывать, выгребные ямы переполняются и их содержимое льется в сточные канавы! Даже после того, как вода отступает, эта дрянь целыми кучами оседает на мостовой! Ее можно сгребать лопатой!

– Где? – медленно проговорила медсестра. В голову ей пришла вдруг невероятная мысль, оформившаяся в сознании и показавшаяся ей слишком смешной для правды, совершенно дикой и нелепой.

– Что? – Лицо миссис Стоунфилд покраснело, словно ей неожиданно стало стыдно. Она принялась подыскивать нужные слова и не находила их. – Ну… может, я не видела этого сама, мне следовало сказать, слышала… – Она наклонилась вперед, сделав вид, что продолжает есть, однако на самом деле теперь лишь ковыряла вилкой в тарелке.

– Кейлеб живет в Лаймхаусе, так ведь? – напомнила ей Эстер.

– По-моему, да. – Женевьева сразу напряглась всем телом, а ее рука с вилкой судорожно замерла. – Почему вы о нем спрашиваете? Я узнала об этом не от него! Мне довелось видеться с ним всего лишь один или два раза. Я вообще почти не знаю его! – Лицо ее теперь выражало отчаянный страх и презрение, слишком сильное, чтобы передать его в словах.

Сиделка почувствовала угрызения совести за то, что произнесла имя человека, отнявшего у ее собеседницы столь многое. Она невольно протянула руку и дотронулась до лежащей на столе руки миссис Стоунфилд:

– Простите. Я напрасно заговорила о нем. У нас с вами наверняка найдутся более интересные темы для обсуждения. Вчера вечером, когда я уходила, мне попался в холле мистер Нивен. Он, похоже, весьма благородный человек и ваш преданный друг.

Женевьева слегка покраснела.

– Да, – согласилась она. – Он очень любил Энгуса, несмотря на… неудачи в делах, которые обрушились на него из-за того, что Энгус оказался более опытным. Он на самом деле способный человек – собственные ошибки не прошли для него даром.

– Я рада за него, – искренне ответила медсестра. Тайтус Нивен понравился ей с первого взгляда, и к тому же ему явно нравилась миссис Стоунфилд. – Возможно, ему как-нибудь удастся исправить положение, в котором он оказался.

Женевьева опустила глаза. Несмотря на некоторую принужденность, она решительно приподняла изящный подбородок, а очертания ее полных губ наводили на мысли о нежности и тоске.

– Я… Я собираюсь предложить ему место управляющего в конторе, если… если, конечно, мне позволят это сделать. – Она подняла глаза на Эстер. – Вы, наверное, считаете меня холодной эгоисткой. Еще никому не удалось доказать, что случилось с моим мужем, а я уже чувствую это сердцем и поэтому обдумываю, кого мне назначить на его место. – Она вновь наклонилась над столом, отодвинув от себя тарелку с недоеденным ужином. – Но я больше ничем не могу помочь Энгусу. Я перепробовала множество способов, пытаясь уговорить его больше не встречаться с Кейлебом, но он не желал меня слушать. Теперь мне нужно думать о детях и о том, как сложится их судьба. Никто не станет дожидаться, пока я перестану его оплакивать. – Женщина продолжала пристально всматриваться в собеседницу неподвижным взглядом, и медичка убедилась в том, что ее собеседница обладает немалой силой и умеет принимать решения, благодаря чему она и сделалась такой, как есть. Именно эта способность помогла миссис Стоунфилд совладать с собственной болью, скрывать ее, не позволять ей вырываться наружу, думая прежде всего о будущем собственных детей.

Возможно, выражение лица Эстер отчасти выдало то восхищение, которое она сейчас испытывала, потому что Женевьева сразу как будто смягчилась и улыбнулась печальной улыбкой, обращенной скорее к себе самой.

Ее имя казалось слишком официальным для такой женщины, как она, столь земной и естественной. При свете лампы мисс Лэттерли различала лежащие у нее на щеках тени от длинных ресниц и едва заметный пушок на коже. Может, Энгус называл ее Дженни?

Дженни… или Джинни?

Что, если именно в этом скрывалась разгадка того, почему миссис Стоунфилд имела столь четкое представление о жизни обитателей Лаймхауса и других подобных мест, почему она испытывала почти панический страх перед бедностью? Что, если, познав ее сама, она решила любой ценой не допустить, чтобы ее дети терпели холод и голод, испытывали страх и стыд, точно так же, как когда-то их мать? Убожество и отчаяние, царившие в трущобах Лаймхауса, накрепко запечатлелись у нее в памяти, и даже окружавший ее теперь уют не мог изгладить этих воспоминаний. Возможно, она была как раз той девушкой, о которой упоминала Мэри, той, кому удалось выбраться из тех нищих кварталов, выйдя замуж.

– Да, – тихо проговорила Эстер, – да, я понимаю. Не сомневаюсь, что Монк не пожалеет сил, чтобы найти доказательства гибели Энгуса. Он очень умен. Если ему не удастся сделать это одним способом, он найдет какой-нибудь другой. Не отчаивайтесь.

Женевьева посмотрела на нее с надеждой и любопытством во взгляде.

– Вы его хорошо знаете? – спросила она.

Медсестра замялась. Как ей следовало ответить на такой вопрос? Она сомневалась, что ответ был известен ей самой, не говоря уже о том, чтобы поделиться этим с кем-то еще. Что вообще она знала о Монке? Ее знания скорее напоминали обширные неизведанные пространства, перемежающиеся с извилистыми лабиринтами, о которых, возможно, не имел представления даже он сам.

– Только как профессионала, – ответила девушка с немного натянутой улыбкой, откинувшись на стуле, в надежде, что Женевьева не догадается о ее истинных чувствах.

Однако, судя по проницательному выражению ее лица, та все поняла. Перед мысленным взором мисс Лэттерли неожиданно вновь возникли те минуты, которые им пришлось провести в запертой комнате в Эдинбурге; она как будто вновь почувствовала себя в объятиях Уильяма и ощутила тот единственный страстный и вместе с тем какой-то возвышенный поцелуй.

– Я видела, как он расследовал другие дела, – поспешно заявила Эстер, почувствовав, как ее лицо заливается краской. Неужели миссис Стоунфилд догадалась о ее лжи? Судя по всему, да. – Не оставляйте надежду. – Она вдруг сделалась излишне говорливой, стараясь увести беседу в другое русло. – Уильям, похоже, уже выяснил правду. Теперь ему осталось найти убедительные с точки зрения властей улики… – продолжила девушка и вдруг осеклась.

Женевьева теперь улыбалась. Она ничего не сказала в ответ, однако ее молчание было красноречивее любых слов, и сейчас она как будто испытывала какое-то странное удовольствие.

– Вы родом из Лаймхауса? – тихо сказала мисс Лэттерли, и в голосе ее прозвучало скорее доверие, чем упрек. В глубине души она понимала, что задала такой вопрос ради самозащиты.

Миссис Стоунфилд покраснела, но тем не менее не отвела глаз от собеседницы, и в ее взгляде не появилось ни малейших признаков гнева.

– Да. Теперь, спустя столько лет, мне кажется, что там жила не я, а кто-то другой. – Женевьева чуть подвинулась, так что свет лампы теперь как будто еще больше оттенял застывшее у нее на лице выражение твердой решимости. – Но я не позволю, чтобы обстоятельства заставили меня вновь туда вернуться. Мои дети не будут там расти! И я не допущу, чтобы лорд Рэйвенсбрук кормил их, одевал и указывал, кем они должны стать в жизни. Я не желаю, чтобы он обнимал моих детей, чтобы он занял место Энгуса.

– Неужели он станет это делать? – медленно проговорила Эстер, представив мысленно темное благородное лицо Рэйвенсбрука, высокомерное и в то же время привлекательное.

– Не знаю, – откровенно ответила ее собеседница, – но я этого опасаюсь. Без Энгуса я чувствую себя ужасно одинокой. Знаете, он относился ко мне с пониманием. Не забывая, где я жила раньше, он прощал мне ошибки, которые я иногда допускала…

Медсестра живо представила всю картину страха и унижения этой женщины. Она вдруг с ужасающей ясностью осознала, какие чувства должна испытывать Женевьева, постоянно находясь в доме Рэйвенсбрука, сидя с ним за одним столом под пристальными и осуждающими взглядами окружающих. Любое нарушение правил тщательно разработанного этикета, любая ошибка речи не ускользнет здесь не только от самого Майло, но, что еще хуже, возможно, и от внимательного дворецкого, надменной экономки, насмешливых горничных… Одна лишь Энид, вероятно, этого не заметит.

– Конечно, – заявила Эстер, охваченная горячим порывом, – вы должны жить в собственном доме! Мистер…

Резкий стук в дверь не дал ей договорить. На пороге появилась экономка с суровым лицом и звенящими на поясе ключами.

– Вас желает видеть какой-то человек, мисс Лэттерли, – объявила она. – Вы можете переговорить с ним в кладовой дворецкого. Мистер Долман сказал, что он не возражает. Прошу прощения, миссис Стоунфилд.

– Кто этот человек? – спросила медсестра.

Лицо экономки осталось неподвижным: его выражение абсолютно не изменилось.

– Особа мужского пола, мисс Лэттерли. Остальное вы выясните сами. Если вам еще не известно, женской прислуге у нас не разрешается приглашать сюда знакомых мужчин, и это касается также и вас, пока вы здесь находитесь, чем бы вы ни занимались.

Слова экономки ошеломили девушку.

Однако Женевьева, напротив, ничуть не растерялась.

– Мисс Лэттерли не является прислугой, миссис Гиббсон, – быстро проговорила она. – Она профессионал, по собственной воле согласившаяся уделять нам время из уважения к леди Рэйвенсбрук, которая вполне могла умереть, если бы она ее не лечила!

– Если только вы считаете ремесло медсестры профессией, – возразила Гиббсон, презрительно фыркнув. – К тому же больных лечит Господь Бог, а не кто-нибудь из нас, миссис Стоунфилд. Вам, как христианке, это наверняка известно.

В голову Эстер пришло несколько мыслей насчет христианских добродетелей, начиная с милосердия, но сейчас ей не следовало затевать спор, который она заведомо не могла выиграть.

– Спасибо за известие, миссис Гиббсон, – ответила она, обнажив зубы и изобразив отдаленное подобие улыбки. – Вы очень добры.

Затем, кивнув Женевьеве, девушка поднялась из-за стола и вышла из комнаты.

Кладовая дворецкого находилась в том же коридоре через две двери. Мисс Лэттерли вошла туда, не постучавшись.

Она не стала скрывать удивления, увидев там Монка, показавшегося ей чуть ли не изможденным. Его осунувшееся лицо побледнело, а вокруг глаз залегли темные тени. Медсестра не видела его таким с тех пор, как он занимался делом Грея.

– Что случилось? – спросила она, закрыв за собой дверь и от страха ощутив неприятную пустоту в желудке. – Это не из-за Стоунфилда, нет? Это… не из-за Калландры? – Мысль о том, что ее подруга могла заболеть, была такой мучительной, что от внезапной боли у Эстер едва не закружилась голова. – Что-то случилось с Калландрой?

– Нет! – Голос Уильяма показался ей отрывистым; мужчина с трудом управлял им. – Нет, – повторил сыщик более спокойным тоном. Судя по выражению его лица, он испытал какое-то эмоциональное потрясение и теперь старался подобрать нужные слова, чтобы рассказать о нем.

Сиделка заставила себя подавить нетерпение. Ей не раз приходилось видеть людей, охваченных смятением и страхом. Если Монк выглядит настолько потрясенным, должно быть, случилось что-то на самом деле ужасное.

– Садись и рассказывай, – тихо проговорила она. – Что у тебя произошло?

В глазах детектива промелькнула вспышка раздражения, тут же вновь уступившая место страху. То, что он не стал возражать, испугало Эстер еще больше. Опустившись на мягкий стул, обитый светло-коричневой тканью, она сложила на коленях руки, спрятав их под передником, чтобы Уильям не видел ее судорожно сцепленных пальцев.

– Меня обвинили в оскорблении действием. – Эти слова мужчина произнес сквозь зубы, не глядя на девушку.

– И ты действительно виновен? – спросила она ровным тоном, зная, каким этот человек бывает в ярости, и помня о его физической силе. Мисс Лэттерли не забыла обнаруженный на Мекленбург-сквер труп избитого до смерти человека – Монк тогда заявил, что это, как он опасался, могла быть его жертва.

Детектив поднял на нее широко раскрытые глаза, и его лицо исказилось от гнева.

– Нет! – воскликнул он. – Святый Боже, нет! Как ты только могла такое вообразить?! – Слова прямо-таки душили сыщика. Он, казалось, никогда не простит Эстер этого вопроса. Его буквально трясло от злобы, все его тело напряглось – сейчас Уильям был способен совершить какую-нибудь жестокость лишь ради того, чтобы дать выход обуревавшим его невыносимым чувствам.

– Потому что я знаю тебя, – ответила медсестра, на самом деле еще больше убедившись, что не знает его совсем. – Если тебя кто-то как следует разозлил, ты мог…

– Речь идет о женщине! – Крик как будто застрял у ее собеседника в горле. – Чтобы я напал на женщину? Попытался овладеть ею силой?!

Слова Монка ошеломили мисс Лэттерли. Это выглядело настолько нелепо, что казалось просто смешным.

Однако он явно не собирался шутить и выглядел сильно напуганным. Подобное обвинение покончит с его карьерой – девушка прекрасно это понимала. Ее собственная профессиональная деятельность зависела от хорошей репутации, и Эстер не забыла, как однажды сама едва ее не лишилась. Именно Уильям тогда сражался за ее доброе имя, трудясь ночью и днем, чтобы доказать ее невиновность.

– Это смешно, – мрачно заметила медсестра. – Эта женщина, несомненно, не сумеет доказать, что так было на самом деле, но ты, столь же очевидно, не сумеешь доказать обратное, иначе не стал бы сюда приходить. Кто она такая и что у вас произошло? Может, она получила от тебя отказ? Или у нее, возможно, есть какая-нибудь еще причина для подобного обвинения? Что, если она забеременела и ей необходимо свалить на кого-то вину, чтобы обелить саму себя?

– Я не знаю. – Монк, наконец, тоже сел и устремил взгляд на лежащий на полу лоскутный ковер. – Я не имею понятия, что заставило ее так поступить, однако она явно действовала намеренно. Мы возвращались домой в кебе. После того, как провели вместе вечер… – Он замялся, опустив глаза. – Мы немного поразвлекались и вместе пообедали, что показалось нам обоим весьма приятным. Неожиданно она разорвала платье на груди, а потом, глянув на меня со злобой и ненавистью, закричала и выбросилась из экипажа прямо на ходу, на глазах у людей, возвращавшихся с какого-то вечера в Норт-Одли-стрит!

Эстер тоже ощутила неприятный холодок страха. Подобное поведение могло свидетельствовать о безумии. Эта женщина ставила под угрозу не только репутацию сыщика, но также и собственное доброе имя. Несмотря на все усилия изобразить себя невинной жертвой, ей все равно не удастся избежать сплетен и всевозможных догадок, причем зачастую далеко не лестных для нее.

– Кто она? – снова поинтересовалась мисс Лэттерли.

– Друзилла Уайндхэм, – проговорил Монк очень спокойным тоном, по-прежнему не глядя на собеседницу.

Девушка ничего не сказала в ответ. Ее охватило сразу несколько противоречивых чувств: облегчение, поскольку теперь Уильям уже не будет любить Друзиллу, потому что она обошлась с ним на редкость подло, – и ненависть к этой даме, совершенно не похожую на ту, которую она испытывала к ней раньше, поскольку сейчас эта женщина угрожала Монку. К этим чувствам примешивалось также опасение того, что Друзилла, чего доброго, нанесет сыщику жестокую травму, и гнев, вызванный несправедливостью такого поступка. В эти минуты Эстер и в голову не приходило интересоваться причинами случившегося.

– Кто она такая? – спросила медсестра. – Я имею в виду ее положение в обществе. В каких кругах она вращается?

Уильям посмотрел в ее сторону, впервые встретившись с ней взглядом.

– Мне известно не больше, чем я могу заключить, судя по ее поведению и разговору, что кажется не вполне достаточным. Только какое это имеет значение? Кем бы она ни была, она может покончить со мной с помощью подобного обвинения. Ей незачем иметь влиятельных родственников. – Монк снова повысил голос, словно досадуя, что мисс Лэттерли никак не может понять, о чем идет речь. – Любая женщина, сделавшая такое заявление, за исключением, может быть, служанки или проститутки…

– Я знаю, – резко перебила его Эстер, взмахнув рукой, как бы подводя окончательную черту. – Я думаю сейчас о другом, о том, как с ней бороться. Я знаю, кто твой враг!

– Мне нельзя с ней бороться! – Детектив повысил голос, и в нем зазвучали нотки гнева и отчаяния. – Если она обратится в суд, я могу все отрицать, но это не поможет, если она предпочтет распускать лживые слухи. Что ты предлагаешь? Чтобы я предъявил ей иск за клевету? Не болтай чепуху! Даже если бы я смог это сделать – что, впрочем, невозможно, – моя репутация все равно погибнет. Даже если я просто заявлю, что она лжет, мое положение станет еще хуже. – Теперь Уильям напоминал человека, стоящего на краю пропасти: лицо его не выражало ничего, кроме ужаса перед грядущим крахом.

– Конечно, нет, – тихо сказала мисс Лэттерли. – Кто тебе это посоветовал? Лорд Кардиган?

– Что за чертовщину ты мелешь?!

– Я имею в виду атаку бригады легкой кавалерии[5], – с горечью ответила девушка.

Судя по выражению лица Монка, он наконец понял, о чем идет речь.

– Так что же ты предлагаешь? – поинтересовался он без особой надежды.

– Я пока не знаю точно, – ответила Эстер, поднявшись на ноги и приблизившись к одному из маленьких окон, – но наверняка не безрассудный наскок на батарею противника. Если враг зарылся в землю и ощетинился жерлами пушек, нам нужно или найти способ заставить его убрать их, или захватить батарею как-нибудь иначе.

– Перестань играть в солдатики, – спокойно ответил сыщик. – Если тебе пришлось возиться с ранеными в Крыму, это еще не значит, что ты стала что-то смыслить в военном деле.

– Как раз наоборот! – ответила медсестра, стремительно обернувшись. – На войне гибнут солдаты, и это главное правило военного искусства. Спроси любого, кто там побывал, – кроме, конечно, наших тупых генералов.

Монк невольно улыбнулся, однако улыбка у него получилась весьма мрачной.

– Ты все-таки необыкновенная женщина, – заявил он. – Ну и как, по-твоему, я должен действовать в этом сражении? Может, мне следует ее застрелить, осадить в крепости, отравить колодцы или дожидаться, пока ее доконает зимний холод? Или уповать на то, что она тоже подхватит тиф?

– Обратиться к другой женщине, – ответила мисс Лэттерли, тут же пожалев о собственных словах. Она еще не успела разработать каких-либо планов, и ей в голову не приходило никаких мыслей – просто ее сейчас охватило горячее желание добиться победы любой ценой.

Такое предложение привело Монка в замешательство.

– К другой женщине? – переспросил он. – Зачем? К кому?

– Ко мне, конечно, идиот! – воскликнула медсестра. – Ты абсолютно не разбираешься в женщинах и в том, как они мыслят. Ты никогда этого не понимал. Она явно ненавидит тебя. Как ты с ней познакомился?

– Я столкнулся с ней на лестнице возле Географического общества. Или, может быть, это она столкнулась со мной…

– Ты предполагаешь, что она подстроила это специально? – спросила Эстер, не скрывая удивления. Женщины прибегают к таким уловкам гораздо чаще, чем кажется большинству мужчин.

– Я решил это сейчас, раньше я так не думал. – Взгляд Уильяма на мгновение сделался горестно-веселым. – То-то она, наверное, удивилась, когда я ее не узнал! Мы с нею разговаривали несколько минут, и она все это время ждала, когда я ее вспомню, пока, наконец, не убедилась, что я ее начисто забыл.

– Так ты что же, вообще ничего не помнишь? – настойчиво спросила мисс Лэттерли. – У тебя не осталось даже никаких впечатлений?

– Нет! Конечно, нет, иначе я не стал бы этого говорить. Я перебрал в памяти все, что только мог, но мне так и не удалось ничего вспомнить о ней. У меня не возникло никаких ассоциаций.

Эстер обратила внимание на промелькнувшее в глазах сыщика выражение абсолютной беспомощности, на тени и проблески воспоминаний о жестокости и на отражавшиеся в его взгляде постоянно преследующие его страхи. Но потом все эти видения разом пропали, и девушка вдруг почувствовала нежность к этому человеку – ей захотелось защитить его во что бы то ни стало.

– Теперь это все равно не имеет значения, – сказала она, приблизившись к Монку и слегка дотронувшись до его головы, так что пальцы ее лишь на мгновение соприкоснулись с его волосами. – Главное, кем она является сейчас. Я подумаю, как нанести ей ответный удар. Не беспокойся. Только постарайся больше не попадаться ей на глаза. Продолжай искать Энгуса Стоунфилда.

– По крайней мере, на Собачьем острове я не рискую столкнуться с каким-нибудь сумасбродным типом из высшего света, которому захотелось окунуться мордой в грязь! – злобно заявил детектив. – А если я кого-то изнасиловал, это только укрепит мою репутацию среди тамошних жителей.

– По-моему, на это обратят внимание лишь в том случае, если ты пожелаешь там остаться, – колко заметила мисс Лэттерли, повернувшись к двери. – А пока держи порох сухим.

Монк с нескрываемым сарказмом отдал ей честь:

– Есть, господин генерал!

* * *

Однако, покидая дом Рэйвенсбрука, сыщик чувствовал себя слегка полегче. В душе у него как будто ничего не изменилось: в нем по-прежнему закипал гнев, а страх оставался столь же острым. Однако теперь он больше не был одинок и поэтому уже не испытывал прежнего отчаяния, заставлявшего его страдать больше всего.

Уильям шагал по тротуару, не замечая прохожих, если только не наталкивался на них. Теперь он не обращал внимания даже на стекавшие по его лицу капли смешавшегося с копотью дождя. Он найдет то место, где Кейлеб убил собственного брата. Возможно, ему не удастся обнаружить труп, но он отыщет подтверждающие смерть Энгуса доказательства и станет свидетелем того, как Кейлеба повесят за это преступление. Наверняка существуют какие-нибудь улики или где-то есть свидетель, так что может возникнуть определенная цепь событий, в результате чего Кейлеб не сможет уйти от ответственности. Монк должен выяснить, где произошло убийство и кто о нем знает, каких бы усилий это от него ни потребовало.

Ближе к полудню детектив добрался до Собачьего острова и вновь вошел в знакомый дом на Манила-стрит, собираясь переговорить с Селиной, которая сначала не пожелала его видеть. Она казалась чем-то напуганной, и Уильям догадался, что Кейлеб недавно был здесь. Девушка упорно молчала, оставаясь преданной своему сожителю и в то же время испытывая перед ним страх. И на это у нее, судя по всему, имелись веские причины.

Монк стоял напротив нее посреди холодной, чисто прибранной комнаты.

– Кейлеб убил Энгуса, и я собираюсь это доказать, – проговорил он зловещим тоном. – Рано или поздно, но я все равно увижу, как его вздернут. Поможешь ли ты мне в этом деле или предпочтешь болтаться рядом, решать тебе самой.

В ответ Селина промолчала, вызывающе посмотрев на сыщика. Она чуть склонила голову набок и выставила вперед ногу, словно желая лишний раз показать, насколько она уверена в себе. Однако Уильям заметил, как у нее побледнели костяшки сжатых в кулаки пальцев, как будто она почувствовала неожиданный приступ страха.

– Ты считаешь его опасным скотом, – мрачно продолжал детектив. – Но если ты станешь мне поперек дороги, он покажется тебе образцом порядочности.

– Такова его жизнь, – презрительно бросила девушка в ответ, смерив Монка взглядом с головы до ног и обратив внимание на отличный покрой его пальто и начищенные ботинки. – Вы наверняка и понятия не имеете, что такое опасность.

– Поверь, мне тоже осталось мало что терять, – горячо заявил ее гость.

Селина посмотрела на него еще внимательней, заглянула ему в глаза, и выражение ее лица постепенно изменилось. Стоило ей догадаться, какая ярость и отчаяние охватили его сейчас, как от презрения к нему не осталось и следа.

– Я не знаю, где он, – спокойно сказала она.

– На это я и не рассчитывал. Я хочу узнать, где он встречался с Энгусом – все известные тебе места, где они бывали вдвоем или, по крайней мере, могли бывать. Он убил Энгуса. И кто-то где-нибудь наверняка об этом знает.

– Вам никто ничего не скажет! – Девушка вновь вздернула подбородок, словно желая защититься и выражая этим жестом своего рода гордость.

– Ошибаешься! – Монк горько усмехнулся. – Неважно, как с ними может поступить Кейлеб, но это в любом случае будет лучше бесконечно долгой последней ночи и встречи с палачом ровно в восемь утра.

С губ Селины сорвалось проклятие, а ее полный ненависти взгляд напомнил сыщику о Друзилле, из-за чего он больше не стал испытывать к собеседнице ни малейшей жалости.

– Где они встречались? – снова спросил Уильям.

Ответом ему было молчание.

– Тебе когда-нибудь приходилось видеть труп висельника? – пристально посмотрел детектив на тонкую шею собеседницы.

– В трактире «Артишок» рядом с Блэкуолл-Стэрс, – сдалась она наконец. – Только вам это не поможет. Никто все равно ничего не скажет. Надеюсь, вы скоро попадете в ад. Вас там утопят в выгребной яме, а ваше тело скормят крысам.

– Именно так он поступил с Энгусом?

– Господи, я не знаю! – Однако нарумяненное лицо девушки побледнело, а в глазах у нее промелькнуло выражение ужаса. – Неужели вам не ясно?!

Монк вновь из конца в конец пересек под непрекращающимся дождем Манила-стрит и двинулся дальше в восточном направлении.

Хозяин «Артишока» молча подал ему кусок пирога с угрем и бокал эля, но при этом посмотрел на него с явным подозрением. В этом трактире не появлялись посетители, одетые так, как был одет сейчас сыщик, однако деньги есть деньги, и хозяин принял их без каких-либо возражений.

Перекусив, Уильям принялся расспрашивать других посетителей. Сначала он делал это довольно вежливо, но вскоре в его голосе появились угрожающие нотки. Из того, что ему удалось узнать, лишь одна новость могла впоследствии оказаться полезной, но тот, кто ее сообщил, поступил так в отместку за какое-то оскорбление. Однако подобные показания не раз приносили свои плоды. Озлобленный человек способен выдать даже больше, чем ему известно. Хозяин, как будто невзначай, заметил, что у Кейлеба Стоуна есть несколько друзей, которых он либо выбрал сам, либо их отношения строились по принципу взаимной выгоды. Один из них, столь же опасный и жадный тип, владеет лесным складом неподалеку от Кэттл-Воф. Кейлеб, судя по всему, считает его верным товарищем и наверняка доверяет ему, а этот человек, если верить хозяину трактира, способен отомстить таким, как Монк, если они причинят Кейлебу зло.

Спустя четверть часа Уильям снова двигался на восток, находясь теперь в Колдхарборе, возле берега реки, чьи тяжелые серые воды несли на себе корабли, баржи и разнообразный городской мусор, подхваченный быстрым течением. Мимо проплыли дохлая крыса и полдюжины гнилых деревяшек. Запах нечистот неприятно ударял в ноздри. Клиппер с наполовину убранными парусами величественно спускался вниз, направляясь из устья Темзы к морю и дальше в открытый океан.

Монк без труда нашел лесной склад, но он стал для него лишь чем-то вроде отправной точки для настоящих поисков. Если Кейлеб уже давно замышлял убить брата, он бы постарался выбрать для этого какое-нибудь укромное место. Ему наверняка не хотелось рисковать, оставляя свидетеля. На берегах реки жило немало людей, которые бы только обрадовались, если бы им представилась возможность покончить с Кейлебом Стоуном.

А если убийство случилось во время ссоры, ему также необходимо было укрыться где-нибудь подальше, чтобы обдумать, как поступить с телом. Просто бросить его в реку наверняка показалось убийце слишком рискованным, особенно если дело происходило днем. К трупу следовало привязать груз и утопить его посредине реки. А еще лучше – отвезти в Лаймхаус и похоронить вместе с умершими от тифа. И на все это требовалось время.

Спрашивать о таком напрямую показалось Монку бессмысленным, поэтому он, подняв повыше воротник пальто, принялся обходить прилегающую к складу территорию. Ему попадались рабочие и изголодавшиеся бродяги, страдавшие от холода или больные, – они прятались кучками в подворотнях, укрываясь кусками мешковины или брезента. Детектив обращался с вопросами к каждому из них. Он пересек весь Колдхарбор из конца в конец, а потом прошел по мосту через Блэкуолл-Бэйзин, направившись к лестнице, спускавшейся к воде, текущей с негромким, похожим на шипение звуком.

Очутившись на берегу, Уильям неторопливо направился вниз по течению, обходя осклизлые камни и сырые куски дерева, пробираясь сквозь завалы гниющих щепок, мимо причалов, где грузились или разгружались суда. На пути ему попадались целые горы различных товаров, кучи недавно пойманной рыбы, бухты каната и тюки брезента. Он поднимался и спускался по лестницам, пересекал по узким мосткам заполненные темной водой протоки, ведущие к большим и малым эллингам и докам. Всюду его преследовал омерзительный запах, звуки падающих капель и чавкающей под ногами грязи, скрип дерева и натянутых веревок.

К концу дня сыщик совершенно измучился, разозлился и промерз до костей, но тем не менее не собирался отступать. Где-то здесь Кейлеб убил Энгуса. Кто-то должен был видеть, как они ссорились, слышал их голоса, а также крики гнева и боли – а потом на глазах этих людей Кейлеб тащил к воде тело мертвого брата. Если дело дошло до схватки, близнецы, наверное, бились на равных, какими бы разными людьми они ни являлись. Если Энгус уступал брату с точки зрения физической подготовки и умения драться, то этот недостаток, возможно, отчасти возмещался за счет того, что он лучше питался и обладал более крепким здоровьем.

Поужинав в другом трактире, Монк вновь углубился в темноту. Дождь прекратился, и погода стала еще холоднее. Поднимавшийся от реки туман стелился по улицам, из-за чего редкие неяркие огни казались еще более тусклыми. С невидимых в густой дымке барж долетал монотонный звук сигнальных рожков, далеко разносившийся над водой. На углу Робин-Гуд-лейн и Ист-Индия-Док-роуд двое мужчин грелись возле жаровни с каштанами.

Уильям тоже приблизился к ней в надежде хотя бы ненадолго спастись от свирепого холода. Рядом с огнем, в обществе этих людей он почувствовал себя немного уютнее в окружении непроглядной тьмы, пронизанной неумолчным шумом накатывающихся на берег волн и пропитанной влагой, оседающей мелкими каплями на всех предметах и наполненной множеством негромких звуков, как будто она была каким-то живым существом.

Приблизившись почти вплотную, Монк заметил, что один из мужчин носил старую матросскую куртку, слишком тесную ему в плечах, однако непромокаемую. Одежда другого на первый взгляд могла показаться сшитой на заказ, если б это не являлось нелепостью в подобном месте. Окинув взглядом обладателя этого костюма с головы до ног, сыщик заметил, что его одежда сидит на нем свободно, можно сказать, бесформенно свисает. Когда мужчина протянул руку к жаровне, Уильям увидел, что его пальто настолько изорвано, что его можно принять за открытое с боков. Он также обратил внимание на темное пятно немного пониже плеча, приняв его за след, оставленный влагой. Бедняга, подумал сыщик. Он и сам здорово замерз даже в своем пальто из добротного сукна.

– Каштанов на два пенса, – довольно дерзко проговорил Уильям, не желая, чтобы эти люди смотрели на него, как на чужака.

Человек в пальто молча протянул руку, и Монк положил ему на ладонь двухпенсовую монету.

Мужчина опытной рукой отобрал дюжину орехов и отодвинул их в сторону, чтобы они немного остыли. Его пальто отличалось изящным покроем. Лацканы казались отлично пригнанными, а идущий по краю воротника шов свидетельствовал о том, что портной хорошо знал свое дело. Детектив неплохо разбирался в подобных вещах. Это пальто сшили для человека одного с ним роста и одинаковой ширины плеч.

Для Энгуса Стоунфилда?

Уильям перевел взгляд на брюки мужчины. Слабого света горящих в жаровне углей было явно недостаточно, однако он решил, что раньше они принадлежали тому же человеку, который носил это пальто.

В голову Монку неожиданно пришла дикая мысль. Додуматься до такого можно было лишь в порыве отчаяния.

– Я поменяюсь с тобой одеждой за гинею! – предложил он продавцу каштанов.

– Что? – Тот посмотрел на него так, словно не поверил собственным ушам.

Подобное предложение показалось бы смешным любому на его месте. Сыщик не переодевался после того, как ушел из дома Рэйвенсбрука, и его пальто обошлось ему в несколько фунтов. Сейчас он не мог позволить себе заказать новое. Но если Друзилла не оставит своих намерений, он вскоре может сделаться таким же нищим, как стоящий рядом с ним оборванец. А так он, по крайней мере, получит удовольствие, разоблачив перед этим Кейлеба Стоуна. Справедливость восторжествует, хотя бы частично!

– Мое пальто на твою куртку и брюки, – повторил Уильям.

Оборванец на некоторое время задумался, явно взвешивая шансы.

– И вашу шляпу в придачу, – попробовал он поторговаться.

– Пальто или ничего, – бросил в ответ Монк.

– Что я буду делать без штанов? – поинтересовался бродяга. – Это неприлично.

– Тогда забирай мои брюки и сюртук, а пальто останется у меня, – предложил детектив. – И шляпу тоже. – Такой вариант сделки показался ему даже лучше. В любом случае у него найдутся другие костюмы.

– Дайте мне подумать. – Оборванец, похоже, не торопился соглашаться, опасаясь какого-нибудь подвоха.

Монк распахнул свое пальто, позволив ему оценить костюм.

– Идет! – тут же согласился бродяга. – Ты, наверное, рехнулся, приятель, но уговор дороже денег.

Они торжественно обменялись одеждой здесь же, возле жаровни, под покровом туманной ночной мглы. При этом Уильям не выпускал из рук пальто, на случай если оборванец, чего доброго, попытается прихватить с собой и его.

– Ты точно дурачок, – повторил он, завернувшись в теплый сюртук сыщика. Тот оказался слишком велик для него, но все же был гораздо лучше того, который он только что променял.

Снова надев пальто, Монк кивнул другому мужчине, наблюдавшему за этой сценой, не веря собственным глазам, словно она пригрезилась ему с перепоя, а потом повернулся и зашагал назад по Ист-Индия-Док-роуд, направляясь туда, где можно было остановить кеб и вернуться, наконец, домой.

Проснувшись на следующее утро, Уильям почувствовал легкое головокружение, озноб и напряжение во всем теле, словно он заранее предвкушал успех, которого ему, наконец, удалось добиться после долгих утомительных поисков. Потом, поднявшись с постели и чихнув, мужчина вспомнил о Друзилле, и ощущение радости тут же покинуло его: оно словно вытекло из него, как кровь из перерезанной вены.

Монк умылся, побрился и оделся, прежде чем решил осмотреть костюм, который раздобыл предыдущей ночью. Квартирная хозяйка принесла завтрак, который он проглотил, даже не почувствовав вкуса пищи и спустя пять минут уже забыв, что именно он ел.

Наконец детектив взял одежду, в первую очередь сюртук, и принялся внимательно изучать ее возле окна при холодном дневном свете. Сюртук был сшит из тонкой шерстяной ткани, в которой четко выделялись узлы вязки. Покрой его отличался изяществом и в то же время казался весьма консервативным, без каких-либо уступок веяниям моды, что лишний раз подчеркивало отличное качество работы. На одном из швов портной выстегал собственное имя. С точки зрения улик, наиболее важным казалось то, что бока сюртука оказались разорваны, словно кто-то распорол их ножом. Примерно в десяти дюймах ниже левого плеча Монк обнаружил пятно крови размером около четырех дюймов, находящееся приблизительно напротив того места, где у человека расположено сердце, – правда, не спереди, а сзади. Он также обратил внимание на маленькую, не больше дюйма в длину, дырку возле правого локтя и на несколько спутавшихся между собой и вытянутых из ткани волокон на правом предплечье. Носивший этот сюртук человек наверняка участвовал в серьезной схватке, возможно ставшей для него роковой.

Брюки, как заметил Уильям вчерашним вечером, оказались сшиты из того же материала, что и сюртук. Одно колено было разорвано; на обеих штанинах, покрытых пятнами грязи, несколько ниток вытянулось из ткани, а пояс сзади насквозь пропитался кровью.

У Монка оставался единственный выбор. Ему следовало показать эти вещи Женевьеве Стоунфилд. Если она их не опознает, предъявлять их в качестве улик будет бессмысленно. Мысль о том, что ему придется подвергать миссис Стоунфилд такому испытанию, вызывала у сыщика отвращение, но у него не было другого выхода. Он не мог избавить ее от этой процедуры. Хотя если потом кто-то обнаружит труп, Уильям также не сумеет уберечь ее от участия в опознании.

В подобных случаях человеку не следует оставаться одному – рядом всегда должен находиться кто-нибудь из тех, кто способен его поддержать или, в крайнем случае, просто позаботиться о нем. На свете, наверное, не существует успокоения, с помощью которого можно сделать такую правду менее жестокой.

Но кто может занять это место? Эстер, как и Калландра, продолжала бороться с эпидемией брюшного тифа, а Энид Рэйвенсбрук еще далеко не оправилась после болезни. Лорда Рэйвенсбрука Женевьева, похоже, не ставит ни в грош, а возможно, она просто боится его. Арбатнот принадлежал к числу служащих конторы, являясь одним из тех, кому ей предстояло дать соответствующие указания относительно того, как следует управлять делами…

Кроме них, оставался лишь Тайтус Нивен. Монк одно время питал к нему недоверие, которое, однако, впоследствии оказалось напрасным. Этот человек отличался благородством, скромностью и к тому же сам слишком хорошо знал, что такое страдания, а поэтому наверняка мог утешить миссис Стоунфилд. Да, Уильяму следовало обратиться к Тайтусу. А если он имел отношение к гибели Энгуса, тонкая ирония этого обстоятельства станет еще одним элементом трагедии.

Связав вещи в узел и уложив его в дорожную сумку с мягкими боками, Монк отправился в путь.

Он застал Нивена дома, и тот принял его вежливо, не скрывая, однако, удивления. Он был одет столь же элегантно, как и прежде, но костюм его казался немного поношенным, а в камине уже не горел огонь, так что в комнате ощущался сильный холод. Это, похоже, вызывало у хозяина чувство неловкости, но он тем не менее не извинился перед гостем. Тайтус предложил сыщику кофе, что, как тот догадался, он вряд ли мог себе позволить – как сам кофе, так и газ, чтобы его сварить.

– Спасибо, но я только что позавтракал, – отказался Монк. – А кроме того, я пришел к вам по делу, которое вовсе не располагает к тому, чтобы наслаждаться напитками. Я буду вам очень признателен, если вы поможете мне сообщить о нем миссис Стоунфилд, причем как можно более мягко, и, оставшись с ней, постараетесь ее успокоить.

Лицо Нивена побледнело.

– Вы нашли тело Энгуса? – спросил он испуганно.

– Нет. Но я нашел одежду, которая, как мне кажется, могла принадлежать ему. Я хочу, чтобы она ее опознала.

– Это необходимо? – Бывший коммерсант говорил с трудом, как будто слова застревали у него в горле, глядя на своего гостя умоляющими глазами.

– Иначе я не обратился бы к вам с такой просьбой, – тихо проговорил детектив. – По-моему, эти вещи принадлежали ему, но я не могу подключить к расследованию полицию, пока у меня больше не останется на этот счет никаких сомнений. Кроме миссис Стоунфилд, в полиции никому не поверят на слово.

– А камердинеру? – чуть слышно спросил Нивен, но тут же осекся. Возможно, он уже знал, что Женевьева уволила всю прислугу, за исключением няни и горничной, не сомневаясь теперь в том, что Энгус больше не вернется. – Да… По-моему, вы правы, – согласился он. – Вы желаете, чтобы я поехал с вами?

– Если вы согласитесь. Она не вынесет такого известия в одиночку.

– А мне можно взглянуть на вещи? Я был близко знаком с Энгусом, и если только они не появились у него совсем недавно, я могу их узнать. Мне, по крайней мере, известны его вкусы и манера одеваться.

– А вы знаете, как зовут его портного? – поинтересовался сыщик.

– Да, мистер Уиклоу, из «Уиклоу и Харпер».

Это имя было вышито на костюме, который Уильям выменял на Ист-Индия-Док-роуд. На одежде, снятой с мертвеца… Монк кивнул и, поджав губы, извлек сверток из сумки.

Лицо его собеседника стало пепельно-серым. Он заметил кровь, а также следы грязи и воды на изорванной и распоротой ножом ткани. Судорожно сглотнув, Нивен утвердительно кивнул головой, а потом долго не сводил с детектива пристального взгляда голубых глаз.

– Я возьму пальто. – С этими словами он повернулся к Монку спиной. Сыщик обратил внимание на его чуть заметно дрожащие руки и неподвижно застывшие расправленные плечи, как будто ему с трудом удалось овладеть собой и поэтому он теперь стоял едва ли не по стойке смирно.

Наняв кеб, двое мужчин тронулись в путь в полном молчании. Им сейчас было просто не о чем говорить, и ни один из них не пытался навязать своему спутнику беседу на какую-нибудь отвлеченную тему. Уильям мысленно обратил внимание на то, что он страстно желает, едва ли не молит об этом Бога, чтобы Тайтус не оказался соучастником убийства. Чем ближе сыщик узнавал этого человека, тем больше он ему нравился, тем большее восхищение вызывал у него.

Подъехав к дому Женевьевы, они вышли из экипажа, попросив кучера подождать, на случай если хозяйка окажется у лорда Рэйвенсбрука и им придется ехать туда, чтобы как можно скорей привезти ее домой.

Однако этого, как вскоре выяснилось, не понадобилось. Открывшая дверь горничная сказала, что миссис Стоунфилд дома, а потом, узнав Нивена, без малейшего колебания позволила им войти.

Расплатившись с кучером и отпустив кеб, Уильям через несколько минут вновь присоединился к Тайтусу.

– Что у вас, мистер Монк? – тут же спросила Женевьева, отпустив горничную и велев ей увести находившихся вместе с ней в комнате двоих детей. Взглянув Нивену в лицо, она убедилась, что ей предстоит узнать крайне важную новость. – Вы нашли Энгуса…

– Нет. – Детектив решил рассказать ей обо всем как можно скорей. Если он станет медлить, то лишь заставит ее страдать еще больше. – Я обнаружил одежду, которая, как мне кажется, раньше принадлежала ему. Если мое предположение подтвердится, этого вполне может оказаться достаточным, чтобы нашим делом заинтересовалась полиция.

– Я понимаю. – Женщина перешла на едва слышный шепот. – Покажите мне эти вещи.

Нивен подошел к ней еще ближе. Даже в эту столь отчаянную минуту Монк обратил внимание, что он не испытывал неловкости и не выглядел застенчивым. Возможно, это случилось из-за того, что Тайтус сосредоточил все мысли на одной лишь Женевьеве, совершенно не думая о себе самом. Подобная догадка вызвала у Уильяма какое-то непонятное успокоение, заставив его на мгновение ощутить тепло, несмотря на леденящий холод.

Раскрыв сумку, сыщик извлек из нее сюртук – показывать Женевьеве еще и брюки, к тому же испачканные кровью, не следовало. Развернув и приложив к себе сюртук, Монк постарался держать его так, чтобы она не видела окровавленное плечо, показывая ей только изнанку и вышитый знак портного.

Коротко вздохнув, женщина закрыла рот руками.

– Это его сюртук? – спросил детектив, уже и так зная ответ.

Миссис Стоунфилд, казалось, потеряла дар речи. Она лишь кивнула, и глаза ее наполнились слезами. Несчастная делала отчаянные попытки сдержать их, однако ее усилия ни к чему не приводили.

Нивен молча обнял ее обеими руками за талию, и она, повернувшись, уткнулась лицом ему в плечо.

Убедившись в том, что ему больше не следует ничего говорить и делать, Монк вновь убрал сюртук в сумку, закрыл ее и молча удалился, не став даже просить горничную, чтобы та открыла ему дверь, а потом закрыла ее за ним.

* * *

На этот раз в полиции не стали с ним спорить. Тот же сержант с видом какого-то порочного удовлетворения осмотрел сюртук и брюки, и лицо у него стало медленно расплываться в улыбке.

– Значит, его прикончили, – тихо проговорил он и покачал головой, заметив на сюртуке пятна крови. – Бедный малый! – Отодвинув вещи на край стола, полицейский обернулся. – Дженкинс! – закричал он. – Дженкинс! Зайди ко мне! Этот вечер нам придется провести вместе, мы устроим небольшую охоту на Кейлеба Стоуна. Мне нужно полдюжины людей, которые хорошо знают реку, умеют быстро бегать и драться. Понял меня?

Из соседней комнаты послышался утвердительный ответ.

Сержант же вновь перевел взгляд на Монка.

– Выражаю вам мою признательность, – сказал он, слегка кивнув. – На этот раз он нам попадется. Не знаю, окажется ли он в конце концов за решеткой, но уж напугать его мы точно напугаем.

– Я пойду с вами, – заявил детектив.

Полицейский с шумом втянул в себя воздух, собираясь возразить, но потом все-таки передумал. Возможно, решил он, лишний помощник придется весьма кстати, тем более если он столь явно заинтересован в успехе. Да и вообще, частный сыщик, наверное, вполне заслуживал того, чтобы они захватили его с собой.

– Считайте, что вы в нашей команде, – согласился страж порядка. – Мы уходим через… – Он взглянул на серебряные карманные часы, довольно изящной работы, несмотря на внушительные размеры. – Через пятнадцать минут.

Спустя полчаса Монк шагал по Воф-роуд рядом с констеблем Бенионом – худощавым парнем с энергичным живым лицом и длинным прямым носом. Встречный ветер приносил с собой запах дыма, сырости и городских стоков. Они начали поиски в восточной части Собачьего острова, где Гринвич-рич поворачивает в сторону Блэкуолл-рич, получив указание следовать вниз по реке по ее северному берегу. Двое других полицейских осматривали Лаймхаус, а еще двое – Гринвич и северный берег Темзы. Сам сержант поддерживал связь между тремя группами, продвигаясь в кебе в направлении с запада на восток, а еще один констебль получил приказание пересечь реку и находиться в трактире «Корона и скипетр», куда в два часа дня собирались подойти остальные, если им не удастся напасть на горячий след, о чем дежурящего там полицейского тут же поставят в известность.

– Он, наверное, прячется где-нибудь ниже по течению, – задумчиво предположил Бенион. – Скорее всего, в Блэкуолле или в Ист-Индия-Докс. А может, он перебрался на тот берег. Я бы точно так сделал, будь я на его месте.

– Стоун считает, мы не станем его ловить, – возразил Уильям, поежившись от леденящего ветерка с реки. – Он сам заявил, что нам ни за что не найти труп.

– Может, нам это не понадобится, – сказал констебль не слишком уверенным тоном.

Они повернули с Барк-стрит на Манчестер-роуд, уступив дорогу компании докеров, спускавшихся к реке, где их ждал паром. На перекрестке торговал спичками одноногий матрос. Пробежавший мимо уличный крикун свернул в сторону Шип-стрит и скрылся за углом.

– Здесь мы напрасно тратим время, – недовольно скривил лицо Бенион. – Я лучше поспрашиваю рядом с пирсом Кьюбитт-Таун. Лучше всего начать оттуда.

Они молча миновали Рисовую мельницу и здание «Сейсолл-Эсфалт компани», а потом круто свернули вправо, направившись к пирсу. Крики вьющихся над водой чаек заглушали стук колес, голоса докеров, переносивших тюки с товарами, перекличку лодочников и бесконечное шипение и плеск накатывающихся на берег волн.

Монк отошел подальше, чтобы не мешать напарнику разговаривать с людьми. Он служил в этом районе и хорошо знал здешних жителей, знал, о чем их можно спрашивать, а о чем – нет.

Бенион вернулся через несколько минут.

– Сегодня он здесь не появлялся, – заявил он, словно подтверждая собственную правоту.

Такое известие не удивило детектива. Он молча кивнул, и они зашагали дальше по Манчестер-роуд мимо Миллуолл-Воф и Плау-Воф, а потом, добравшись до Дэвис-стрит, свернули направо и вскоре оказались на Сэмьюда-стрит. Заглянув в трактир «Фолли», чтобы пропустить по пинте эля, они, наконец, услышали новости о Кейлебе Стоуне. Никто из посетителей не говорил, что где-то видел его в последнее время в какой-нибудь определенный момент, однако один маленький человечек с длинным носом и бельмом на глазу вышел вслед за сыщиком и полицейским на улицу и незаметно, заранее потребовав вознаграждение, сообщил Бениону, что у Кейлеба есть знакомый в доходном доме на Квиксли-стрит, неподалеку от Ист-Индия-Док-роуд, примерно в трех четвертях мили отсюда.

Констебль протянул ему полкроны, и человечек почти мгновенно бросился на противоположную сторону переулка, а потом исчез среди штабелей бревен, сложенных на складе Самьюда-Ярд.

– Стоит ли ему верить? – с сомнением спросил Монк.

– О да, – убежденно ответил его спутник. – Я выручал Сэмми один или пару раз. Он не станет мне врать. Нужно поскорее отыскать сержанта. Там нам понадобится не меньше полдюжины человек. Да, именно так! Вы бы согласились со мной, если б побывали на Квиксли-стрит.

Им потребовалось более полутора часов, чтобы встретиться с людьми, прочесывавшими Лаймхаус, а потом, вместе с сержантом, добраться до Квиксли-стрит, оказавшейся узким тупиком длиной не более сотни ярдов, упиравшимся в товарное депо Большой северной железной дороги и находившимся совсем близко от первого причала порта «Ист-Индия». Сержант отправил двух полицейских на проходящую сзади Хэррап-стрит, Бениона – на Скэмбер-стрит сбоку, а сам вместе с Монком направился к нужному дому.

Вскоре они подошли к большому четырехэтажному зданию с узкими грязными окнами, в нескольких из которых были расколоты или разбиты стекла. Темный кирпич покрывали пятна сырости и сажи, но лишь одна из длинных печных труб курилась дымом, вьющимся в холодном воздухе тонкой серо-черной струйкой.

Несмотря на окружавшую их грязь и убожество, Уильям ощутил пробежавший по телу озноб возбуждения. Если Кейлеб Стоун действительно находится здесь, они, возможно, возьмут его через несколько минут. Сыщику хотелось встретиться с ним лицом к лицу, посмотреть в эти необычные зеленые глаза в тот момент, когда Кейлеб поймет, что проиграл.

В подворотне они наткнулись на лежащего на земле и тяжело дышащего пьяного или спящего мужчину с лицом, заросшим щетиной едва ли не недельной давности. Сержант переступил через него, и Монк последовал его примеру.

Внутри царил неприятный запах плесени и застоявшихся помоев. Полицейский толчком распахнул дверь ближайшей комнаты, и они с сыщиком увидели трех сидящих женщин, рассучивающих канаты. Кожа на их распухших мозолистых пальцах стерлась до красноты, а на полу рядом с ними возились полдюжины полуголых ребятишек. Девочка лет пяти старательно отрывала кусок материи от какой-то тряпки, которая, очевидно, еще недавно являлась чьим-то платьем. Окно было заколочено досками, и свет единственной свечи с трудом рассеивал полумрак. Уильям ощутил леденящий холод. Кейлеба Стоуна здесь, судя по всему, не было.

В соседней комнате их взорам предстала примерно такая же картина.

Монк бросил взгляд на сержанта, но, увидев суровое выражение его лица, предпочел не высказывать вслух собственных сомнений.

В третьей и четвертой комнатах они тоже ничего не добились. Поднимаясь по ветхим ступенькам, им приходилось сперва пробовать ногой каждый камень, прежде чем наступить на него. Камни угрожающе качались, и с губ сержанта срывались тихие проклятия.

В первой комнате на втором этаже они обнаружили двух спящих пьяных мужчин, ни один из которых не походил на Кейлеба Стоуна. Во второй находилась проститутка с лодочником, обрушившая вслед поспешно ретировавшимся сыщику с сержантом целый поток грязной ругани. В третьей комнате лежал умирающий старик. Сидящая рядом с ним женщина тихо рыдала, раскачиваясь в такт собственным причитаниям.

На третьем этаже оказалось множество женщин, занятых шитьем рубашек. Они сидели, низко склонив головы и напрягая зрение в полумраке. Их сжимавшие иглы руки то и дело взлетали над работой, а тонкие пальцы торопливо продергивали нитку. Мужчина в едва державшемся на носу пенсне бросил на полицейского сердитый взгляд и что-то раздраженно прошипел, погрозив пальцем, словно школьная наставница. Монку захотелось ударить его за столь мелочно-жестокое отношение к работницам, однако он понимал, что этим ничего не добьется. Это никчемное проявление насилия не избавит никого от нищеты. К тому же сейчас ему был нужен Кейлеб Стоун, а не этот крохобор, выжимавший из бедных женщин последние соки.

Первую комнату на верхнем этаже занимал однорукий мужчина, тщательно отмеривающий порох, высыпая его в чашку весов. В комнате по соседству трое мужчин играли в карты. У одного из них были редкие серые волосы и большой живот, свешивающийся ниже пояса. Второй игрок был лысым и носил рыжие усы. А третьим оказался Кейлеб Стоун.

Все они разом подняли головы, когда сержант распахнул дверь. На мгновение в комнате воцарилась леденящая тишина, а потом толстяк громко икнул.

Сержант шагнул вперед, и в эту минуту Стоун увидел позади него Монка. Возможно, лицо сыщика выражало торжество победы, а может быть, беглый преступник просто узнал его спутника, но в следующую секунду он поднялся на ноги и, подбежав к окну, выпрыгнул из него, наполнив комнату звоном разбитого стекла.

Толстяк неожиданно опустился на четвереньки и бросился на Уильяма. Тот успел ударить его коленом в челюсть, и нападавший опрокинулся навзничь, выплевывая кровь. Другой картежник сцепился в схватке с сержантом, и теперь они оба раскачивались из стороны в сторону, как будто танцевали какой-то странный танец.

Подбежав к окну, Монк выбил из рамы остатки стекол и выглянул наружу, ожидая увидеть на тротуаре тело Стоуна, выбросившегося с четвертого этажа.

Однако сыщик забыл об изгибах и выступах лестничных ступенек, высовывавшихся, как оказалось, из задней стены дома. Кроме того, внизу он увидел крышу деревянного сарая, от которой его отделяло не более двенадцати футов. Кейлеб бежал по ней, ловкий, словно дикий зверь, направляясь к распахнутому наполовину окну на противоположной стене.

Вскарабкавшись на подоконник, Уильям прыгнул следом, тяжело рухнув на сарай. Ему показалось, что от удара у него разлетелись в крошку все кости. Однако он тут же поднялся и побежал за Стоуном, слыша, как железо крыши гремит под тяжестью его шагов.

Беглец на мгновение обернулся, и его широкий рот искривился в ухмылке, а потом он прыгнул в окно и исчез.

Монк последовал за ним, очутившись в тесной холодной комнате, точно такой же, где он только что находился. Трое пожилых мужчин с бутылками в руках сидели возле пузатой чадящей плиты.

Настежь распахнув дверь, Кейлеб одним махом пересек лестничную площадку, и детектив услышал, как его шаги тяжело застучали по лестнице. Он бросился вдогонку, но, оступившись на четвертой или пятой ступеньке, покатился вниз, пересчитав боками полдюжины других и едва не раскроив череп о стойку перил. До его слуха донесся хохот Стоуна, продолжавшего сбегать по лестнице этажом ниже.

С трудом поднявшись на ноги, вне себя от боли и досады, Монк как можно скорее спустился вниз. Он успел увидеть лишь спину Кейлеба, который выбежал на Престэйдж-стрит и тут же повернул на спускавшуюся к реке Брансвик-стрит, ведущую в сторону гавани Эштона и Блэкуолл-Стэрс.

Куда запропастились остальные полицейские?! Уильям закричал во всю силу легких:

– Бенион! Брансвик-стрит!!!

Его локоть и плечо саднили в местах, где он ударился о стену, упав с лестницы, а бедро дергалось от пульсирующей боли. Однако сыщик помчался по тротуару, налетев на пожилую женщину с сумкой белья, не пожелавшей уступить ему дорогу. Он нечаянно оттолкнул ее к стене, ожидая, что она все-таки пропустит его, и ее тело показалось ему тяжелым и мягким, словно мешок с овсянкой. Вслед Монку полился поток брани, которой мог бы позавидовать любой лодочник.

Кейлеб исчез, как будто испарившись.

Детектив снова припустился бегом. По Хэррап-стрит бежал еще какой-то человек в шинели с развевающимися полами – наверное, один из констеблей.

Обогнув угол, Уильям увидел Стоуна, бегущего легкой, словно танцующей, походкой. Обернувшись, тот с улыбкой помахал преследователям рукой, а потом вновь помчался в сторону реки.

Монк ускорил шаг, сразу почувствовав боль в легких и неистовое биение пульса. Ему слишком давно не приходилось преследовать кого-то бегом – он не знал этого, но теперь убедился в этом на горьком опыте.

Обогнав сыщика, констебль устремился вперед. От Кейлеба их отделяло еще не менее двадцати ярдов. Тот бежал по-прежнему легко, время от времени подпрыгивая, словно насмехаясь над ними. Миновав поворот на Лисестер-стрит, все трое приближались к Норфолк-стрит. Куда же Стоун собирался направиться дальше?

После того как позади оказался перекресток с Рассел-стрит, перед беглецом не оставалось ничего, кроме причала и ведущей к воде лестницы. Монку пришла в голову безумная мысль: что, если он решил броситься в реку?! Покончить самоубийством? Многим такой выход мог показаться лучше, чем смерть в петле палача. В том числе и самому Уильяму.

В таком случае Кейлеб должен бежать к причалу, а не к лестнице.

Время уже перевалило за полдень, и понемногу стали сгущаться сумерки. Поднимавшаяся от реки серая дымка скрадывала очертания всех неярких предметов. Туман заглушал топот ног Стоуна, бежавшего по камням, стремительно приближаясь к кромке воды. Чтобы достичь ее, ему предстояло преодолеть лишь один пролет ведущих вниз лестничных ступенек. Несущийся позади констебль отставал от него всего на пару ярдов.

Монк по-прежнему тяжело дышал, однако бедро у него болело уже не так сильно.

Кейлеб исчез из вида, принявшись спускаться по лестнице. Вскоре вслед за ним скрылся и констебль. Потом послышался громкий вопль и всплеск воды, за которым последовал короткий крик ужаса.

Уильям подбежал к краю причальной стенки в ту минуту, когда его догнал второй констебль.

Стоун стоял на ступеньках, широко расставив ноги, чтобы сохранить равновесие, и смеялся, запрокинув голову. Полицейский, бежавший за ним впереди всех, теперь отчаянно барахтался в воде. Он был в ботинках и тяжелой одежде, которые, казалось, вот-вот утянут его на дно.

– Он утонет! – закричал Кейлеб, увидев Монка. – Вытаскивай его скорей! Неужели ты его бросишь, поборник справедливости?!

В десяти ярдах от них появился силуэт баржи, первой в цепочке таких же судов. Осевшие глубоко в воду, тяжело груженные тюками и накрытые темным брезентом, они медленно поднимались вверх по реке вместе с наступающим приливом. Стоящий на носу матрос широко развел руки, увидев в воде человека. Он был не в силах остановить судно, вслед за которым, словно вагоны поезда, двигалась еще целая дюжина барж.

Уильям раздумывал не больше секунды. Констебль уже тонул. Его лицо побелело от страха – он совершенно не умел плавать, к тому же его охватила смертельная паника. Увидев лежащий возле края причала обломок бревна, детектив бросил его в воду и некоторое время наблюдал, дожидаясь, когда он всплывет.

Этого момента оказалось достаточно для того, чтобы Кейлеб бегом поднялся по лестнице, проскользнул мимо Монка и помчался в сторону трактира «Артишок», находящегося ярдах в пятидесяти выше по течению реки.

Второй констебль, повернувшись, собрался бежать следом, предоставив сыщику в одиночку выручать тонущего коллегу.

– Помоги ему! – закричал Уильям, указав рукой на воду, и, повернувшись на каблуках, бросился за Стоуном.

Полицейский испуганно выдохнул, увидев, как его напарник отчаянно пытается ухватиться за плавающую рядом деревяшку, и стал торопливо спускаться по лестнице, спеша ему на помощь.

Детектив же помчался по камням мостовой за Кейлебом, который теперь, похоже, бежал прочь от реки, словно желая поскорее добраться до входа в трактир. Почему? Может, там находились его друзья и он рассчитывал на их помощь? Однако он вряд ли мог надеяться, что им удастся отбиться от полудюжины полицейских! Через заднюю дверь тоже невозможно было уйти, поскольку она выходила прямо на реку.

Теперь Монка отделяли от Кейлеба всего пятнадцать ярдов.

В эту минуту беглец неожиданно вновь круто свернул, едва не подвернув ногу, и побежал прямо к реке. Значит, он все-таки решил покончить с собой. Стоун бежал все быстрее, а потом вдруг прыгнул, и сыщик лишь теперь догадался, что он задумал. Баржа находилась всего в пятнадцати футах от берега. Кейлеб неуклюже рухнул на палубу, покатившись по брезенту, и едва не свалился с противоположного борта, однако в последний момент ему все-таки удалось сохранить равновесие, и теперь баржа увозила его прочь.

Повинуясь скорее гневу, чем здравому смыслу, Уильям разбежался, а потом прыгнул следом.

С оглушающим ударом он упал на третью баржу в цепочке. У него перехватило дыхание, и прошло несколько секунд, прежде чем он попытался подняться. Когда же ему это удалось, детектив заметил, что ободрал до крови руки и что сырой холодный воздух с трудом поступает ему в легкие. Монку удалось различить неясный силуэт матроса на барже, однако он не заметил сержанта в лодке, который что-то кричал, отчаянно жестикулируя, и неистово ругался с искаженным от гнева лицом. Однако Уильям даже не пытался вникнуть в смысл его слов. В эту минуту он думал только об одном – как добраться до Кейлеба.

Выпрямившись, детектив стал пробираться вперед, широко расставив руки, с трудом сохраняя равновесие на скользком брезенте.

Баржи разделяло совсем небольшое расстояние, но тем не менее, для того чтобы попасть с кормы одной на нос другой, требовалось преодолеть несколько футов плескавшейся внизу грязной речной воды. Если б Монк сорвался и оказался между двумя судами, его неминуемо раздавило бы, прежде чем он успел бы утонуть.

Стоун находился на головной барже. Повернувшись к своему преследователю лицом, он принялся подпрыгивать, явно издеваясь над ним, а потом сложил руки рупором, чтобы его голос звучал еще громче, и закричал:

– Ну, давай! Забирай меня, мистер полисмен! Я же убил Энгуса! Я прикончил его! Его больше нет на свете! Ему крышка! Он больше не станет красиво одеваться, сидеть с добропорядочной женой возле камина, ходить в церковь по воскресеньям! Он уже не скажет «да, сэр», «нет, сэр», «правда, я хороший парень, сэр?»… – Кейлеб скрестил на груди руки, опустив вниз ладони, а потом вновь широко их раскинул. – Он покойник! – снова закричал он. – Он уже не вернется! Ты ни за что его не найдешь! Его никто не найдет! Никогда!

Сыщик снова двинулся к нему, балансируя на брезентовых тюках, спотыкаясь и опять поднимаясь на ноги. Наконец, сделав отчаянный прыжок, он неуклюже рухнул на палубу идущей впереди баржи, сильно ударившись о нее руками и коленями, после чего опять стал пробираться вперед, не обращая внимания на боль и позабыв об опасности.

Матрос на барже что-то громко кричал ему, но детектив, казалось, не слышал его слов.

Караван барж уже миновал Блэкуолл с узким проливом, ведущим к причалам Саут-Док. Впереди находился пирс Кьюбитт-Таун, за которым река делала поворот, огибая Собачий остров. Огни Гринвича на левом берегу теперь скрылись из вида. Туман и темнота сгустились еще больше, сделав болотистый левый берег едва заметным. По реке двигались также и другие суда, однако Монк различал их лишь краешком глаза.

Он перепрыгнул на переднюю баржу как раз в тот момент, когда Кейлеб, судя по всему, потерял равновесие, рухнул на колени и исчез за бортом. Вскоре до слуха Уильяма долетел его смех, доносившийся из воды. Когда сыщик, наконец, добрался до края борта, от берега отчалила лодка с двумя людьми, один из которых налегал на весла, а другой, согнувшись, устроился на носу. Последний явно казался чем-то напуганным.

Злобно выругавшись, детектив бросился к матросу, понимая, впрочем, бессмысленность этого шага. Моряк в любом случае не сумеет изменить курс судна. Цепочка тяжело нагруженных барж продолжала двигаться вверх по реке вместе с поднимающимся приливом.

– Монк! – услышал вдруг сыщик чей-то крик.

Откуда доносился этот голос?

– Монк, прыгай скорее!

В эту минуту он увидел другую лодку, где находились сержант и еще один из констеблей. Не раздумывая ни секунды, Уильям бросился вниз, едва не опрокинув утлое суденышко, отчаянно закачавшееся под тяжестью его веса, и сидящий на веслах полицейский испуганно выругался. Сержант, грубо ухватив сыщика, заставил его опуститься на дощатые стлани, и лодка, выровнявшись, вновь устремилась вперед.

– За ним! – закричал сержант, хотя этого и не требовалось.

После этого никто из преследователей Стоуна больше не проронил ни слова. Монк сидел, чуть сгорбившись, а констебль торопливо погружал весла в воду, наваливаясь на них всей своей тяжестью, так что лодка сначала опять стала переваливаться с борта на борт, но потом вновь обрела остойчивость и заскользила по воде все быстрее.

Тем временем сделалось уже совсем темно. Поздние сумерки незаметно перешли в ночь, и очертания предметов, и без того плохо различимые в речном тумане, теперь как будто растворились, слившись с низко опустившимся небосводом. Во мраке далеко разносилось унылое завывание корабельных сирен. Неподалеку прошел клипер – его мачты с едва заметными огнями на рангоутах покачивались во мгле, словно гигантские деревья. Лодка отчаянно закачалась на струях у него за кормой.

– Куда он, сволочь, подевался? – процедил сквозь зубы сержант, вглядываясь в ночной мрак. – Я доберусь до этой свиньи во что бы то ни стало!

– Багсби-Маршиз, – ответил Монк, вытянув ноги и стараясь усесться поудобнее. – Держу пари, он опять уходит вниз по реке.

– Почему?

– Он знает, что в Гринвиче остались наши люди, к тому же там есть кому сказать, куда он отправился. Кроме того, он прекрасно знает болота, а мы – нет. Нам ни за что не поймать его ночью, если он доберется до берега.

Сержант выругался.

Констебль еще сильнее навалился на весла, так что его спина задрожала от напряжения, а на ладонях вспухли мозоли. Лодка быстрее заскользила по темной, окутанной туманом реке.

Берег показался раньше, чем они ожидали. Здесь не было видно никаких огней. Последние остатки дневного света растворились среди поросших камышом топких островков, которые с тихим шипением обтекала прибывающая вода.

Вскарабкавшись на нос, Уильям спрыгнул с лодки, погрузившись в грязь по самые икры. Ему не без труда удалось выбраться из ледяной топкой жижи.

Однако приблизительно в двадцати ярдах ниже по течению он различил фигуру человека, стоявшего на более твердом участке берега, и черный силуэт лодки, стремительно удалявшейся, словно из нее только что высадился сам дьявол и находившиеся в ней люди теперь спасались бегством.

Выпрыгнувший следом за сыщиком констебль отчаянно ругался, увязнув в грязи. Втроем они стали приближаться к уже собравшемуся бежать Кейлебу, с трудом вытаскивая ноги из топкого ила.

Теперь никто из них больше не кричал. Преследователи что было силы рвались вперед, двигаясь в то сгущающемся, то вновь рассеивающемся под порывами поднимающегося ветра тумане. Сержант, немного отстав, свернул в сторону и побежал сбоку, настигая Стоуна и отрезая ему путь назад к Гринвичу.

Им потребовалось не меньше четверти часа изнуряющей погони, от которой неистово колотилось сердце и болели ноги, прежде чем они, наконец, прижали беглеца к реке, где он уже больше никуда не мог свернуть.

Он поднял затянутые в перчатки руки, широко их раскинув. Его лицо оставалось невидимым, но Монк догадывался о его выражении, слыша в темноте голос Кейлеба.

– Ладно! Берите меня! – кричал он. – Тащите меня в ваш паршивый суд, пусть меня там судят! Только в чем меня могут обвинить? У вас нет трупа! Нет трупа! – Запрокинув голову, он раскатисто захохотал, и его смех долго разносился эхом над водой, пока, наконец, не затих, словно поглощенный туманом. – Вам ни за что не отыскать тела, глупцы!

Глава 8

Сержант абсолютно не сомневался насчет того, чтобы обвинить Кейлеба в убийстве Энгуса Стоунфилда, однако королевский прокурор, прибывший в участок, чтобы ознакомиться с делом, посмотрел на ситуацию по-другому. Он стал оспаривать предъявленные улики и в полдень потребовал пригласить адвоката Оливера Рэтбоуна.

– Итак? – спросил прокурор после того, как Рэтбоуну сообщили все известные подробности, а также обстоятельства ареста Стоуна. – Есть ли смысл отдавать его под суд? И вообще, располагаем ли мы достаточными уликами для обвинения его в убийстве?

Оливер на некоторое время задумался, прежде чем ответить. Зимний день выдался на редкость ясным, и сквозь высокие окна лился яркий солнечный свет.

– Это дело уже известно мне в определенной степени, – задумчиво проговорил он, усевшись и положив одну стройную ногу на другую. Как обычно, адвокат соединил ладони так, что концы его пальцев соприкасались друг с другом. – Частный детектив Монк недавно обращался ко мне за консультацией, касающейся улик, необходимых для доказательства гибели человека. Он действовал по поручению миссис Стоунфилд.

Прокурор удивленно приподнял брови.

– Интересно, – пробормотал он задумчиво.

– Не слишком, – возразил Рэтбоун. – Эта несчастная женщина, догадавшись о том, что могло произойти, вполне обоснованно желает, чтобы ей предоставили возможность назначить управляющего делами мужа, пока его предприятие не понесло серьезного ущерба ввиду отсутствия владельца.

– Что, по вашему мнению, могло бы способствовать расследованию этого дела? – Откинувшись в кресле, прокурор устремил на Оливера пристальный взгляд. – Я склонен к тому, чтобы поверить, что Стоун действительно убил собственного брата. Я бы с удовольствием заставил его отвечать за это, однако меня станут критиковать со всех сторон, если я передам в суд дело, которое мы не сумеем выиграть, в результате чего этого негодяя отпустят на свободу, а мы с вами превратимся в посмешище.

– Вы правы, – любезно согласился адвокат. – Его постараются оправдать за отсутствием улик, а потом, когда обнаружат труп и станет ясно, что он все-таки виновен, мы уже ничего не сможем исправить. Вся беда в том, что у нас есть право только на единственный выстрел. Поэтому мы должны угодить точно в цель, другого шанса нам не представится.

– Если учесть, что в детстве оба этих человека были воспитанниками лорда Рэйвенсбрука, это дело вполне может привлечь к себе немалое внимание, – продолжал прокурор. – Даже несмотря на то, что Стоун ведет сейчас крайне непрезентабельный образ жизни. Интересно, кто будет его защищать, – вздохнул он. – Если ему вообще понадобится защитник.

– Этот негодяй признал, что убил брата, – угрюмо заметил его собеседник. – Он даже хвастался этим.

– Все равно это выглядит не слишком убедительно. Мы не нашли труп, у нас нет прямых улик, подтверждающих смерть…

– Зато мы располагаем множеством косвенных доказательств, – возразил Рэтбоун, подавшись вперед. – Братьев видели вместе в тот день, когда Стоунфилд пропал. Причем между ними произошла ссора. Потом удалось обнаружить изорванную и испачканную кровью одежду Стоунфилда, а его самого с тех пор больше никто не видел.

Прокурор покачал головой.

– Все равно, возможно, он до сих пор жив и где-то скрывается, – напомнил он своему коллеге.

– Где? – поинтересовался Оливер. – Он что, сел на какой-нибудь корабль и отправился в Китай или в Карибское море?

– Или в Америку…

– Прямо из лондонского порта? Интересно, когда именно? – принялся возражать адвокат. – Кстати, в Америку он бы скорее отплыл из Ливерпуля или Саутгемптона. Уж если мы заговорили на эту тему, то когда его видели в последний раз, во время прилива или отлива? Если тогда был отлив, то он мог отправиться в плавание лишь в том случае, если ему захотелось вернуться обратно в Лондон. И зачем вообще ему понадобилось так поступать? Он ничего не выигрывал – наоборот, терял все, чем раньше обладал. – Рэтбоун снова опустился в кресло. – Нет. Присяжные ни за что не поверят, что Стоунфилд просто решил сбежать. Из-за чего? Он не имел долгов или врагов, ему не грозил скандал. Нет, этот бедняга наверняка мертв. Возможно, его похоронили в Лаймхаусе в одной из общих могил вместе с умершими от тифа.

– Тогда попробуйте это доказать, – угрюмо заявил прокурор. – Если ему попадется адвокат, который не зря получает деньги, вам придется немало потрудиться. Рэтбоун, вам действительно предстоит решить нелегкую задачу, я бы сказал. Но я тем не менее желаю вам удачи.

Вернувшись к себе в контору на Вер-стрит, Оливер застал там ожидавшего его Монка. Выглядел сыщик просто ужасающе. Он, как всегда, был безукоризненно одет и чисто выбрит, однако его лицо казалось столь изможденным, словно он долго не спал, страдая от какой-то тяжелой болезни. Поднявшись со стула и без приглашения направившись вслед за Рэтбоуном в его кабинет, Уильям двигался так, как будто все тело у него разламывалось от боли. Судя по его внешности, можно было предположить, что он страдает ревматизмом в одной из последних стадий. Адвокат испытывал к детективу весьма двоякие чувства, однако он никогда не желал, чтобы тот заболел. По его мнению, Уильяму не мешало бы немного сбавить спесь и самоуверенность, но чтобы с ним случилось такое… Вид Монка взволновал Рэтбоуна больше, чем тот сам от себя ожидал.

– Закройте дверь, – велел он посетителю – как выяснилось, совершенно напрасно, потому что тот как раз занялся этим, а потом на минуту задержался возле двери, глядя, как хозяин кабинета обошел письменный стол и уселся за него. – Вы поймали Кейлеба Стоуна, я уже знаю. Я только что встречался с королевским прокурором. Вам следовало отыскать побольше улик.

– Я знаю! – злобно бросил Монк, прежде чем отойти от двери и тяжело опуститься в стоящее напротив стола кресло. – Возможно, полиция по-настоящему займется поисками и обнаружит тело. Думаю, они станут прочесывать «кошками» дно реки. Сделать это самому мне было не под силу. Впрочем, сейчас, столько времени спустя, им крупно повезет, если они его обнаружат. А еще они могут обшарить Гринвич и Багсби-Маршиз. Они наверняка сделают это ради человека с таким положением, как Энгус Стоунфилд.

– Они могут также решить, что им необходимо вынести приговор, раз уж они произвели арест, – заметил Рэтбоун, слегка улыбнувшись. – Их положению сейчас не позавидуешь. Им наверняка не захочется отпускать Стоуна на свободу. Если он останется безнаказанным, то станет героем для любого негодяя от Вэппинга до Вулича. Впрочем, вы понимаете это лучше меня.

– Каково его мнение?

– Прокурора? – Брови Оливера приподнялись. – Он считает, что у нас есть шанс, однако не проявляет особого оптимизма. Не желаете чашку чая? Вы… выглядите… – Адвокат замялся, не представляя, насколько откровенно ему следует выражаться.

– Нет… Да. – Уильям пожал плечами. – Чай мне не поможет. – Он как будто попытался встать, слишком утомившись от ожидания, но потом, почувствовав боль, вновь опустился в кресло.

– Погоня была нелегкой? – поинтересовался Рэтбоун, сухо улыбнувшись.

Его собеседник поморщился:

– Очень.

Позвонив в колокольчик, юрист велел клерку принести чай.

– Я не откажусь выпить чашечку, даже если вы не хотите, – сказал он сыщику. – А теперь объясните, что привело вас ко мне. Наверняка не желание узнать мнение королевского прокурора насчет этого дела.

– Нет, – согласился Монк, а потом на несколько секунд замолчал.

Рэтбоун неожиданно ощутил озноб, идущий откуда-то из глубины тела. Если Уильям настолько потрясен, с ним должно было случиться что-то по-настоящему ужасное. Через двадцать минут адвокат назначил встречу с одним из клиентов. Он не мог заставить его ждать и в то же время понимал, что при подобных обстоятельствах не следует проявлять нетерпеливость; кроме того, ему не хотелось еще более усугублять переживания сыщика независимо от их причины.

Возможно, Монк сам догадался, что у его собеседника остается мало времени. Он неожиданно поднял взгляд, словно приняв про себя какое-то решение. Его челюсти оставались плотно сжатыми, а на виске заметно подрагивал мускул. Но затем он, наконец, заговорил напряженным ровным голосом, стараясь сохранить его монотонность, словно опасаясь, что любое проявление эмоций заставит его потерять контроль над собой:

– Недавно я повстречался с женщиной у подъезда Географического общества на Сэквилл-стрит. Мы познакомились и потом встречались еще несколько раз. Она показалась мне весьма симпатичной, образованной, остроумной и живой. – Голос сыщика по-прежнему звучал сосредоточенно и монотонно. – Она заинтересовалась делом Стоунфилда, потому что я собирался проследить возможный путь Энгуса в день его исчезновения. Короче говоря, мы провели вместе вечер, прогуливаясь в районе Сохо в поисках мест, где Энгус или Женевьева Стоунфилд могли искать себе подругу или друга. Нам, конечно, не удалось ничего узнать. Я до сих пор сомневаюсь в том, что кто-то из нас вообще рассчитывал на успех этого предприятия. В тот вечер мы оба наслаждались отдыхом: она – вдали от ограничений светского общества, а я – вдали от мира убогой нищеты и преступлений.

Рэтбоун кивнул, однако не стал перебивать рассказчика. Он не находил ничего необычного в такой истории и поэтому не представлял, что могло произойти потом.

– Я усадил ее в кеб и поехал вместе с нею, собираясь проводить ее домой… – продолжил Уильям, и его лицо побледнело.

Юрист по-прежнему не произнес ни слова, как будто не желая нарушать молчания.

Набрав полную грудь воздуха, Монк крепко стиснул зубы.

– Проезжая по Норт-Одли-стрит, нам пришлось сбавить скорость, потому что в одном из особняков в это время заканчивался какой-то вечер и гости как раз разъезжались по домам. Неожиданно она разорвала на груди платье, а потом, бросив на меня полный горячей ненависти взгляд, с криком выпрыгнула из кеба прямо на ходу. Оказавшись на мостовой, тут же поднялась и бегом бросилась прочь, выкрикивая, что я хотел ее изнасиловать.

Эта нелепая история не показалась Оливеру слишком необычной. Ему уже приходилось слышать рассказы об истеричных женщинах, которые вначале вели себя довольно вызывающе, а потом, неожиданно и без всякой на то причины – так, что мужчина просто не успевал опомниться, – теряли чувство реальности и заявляли, что стали жертвой насилия. Обычно подобные случаи удавалось сохранять в тайне после весьма прочувствованных споров, а также в обмен либо на деньги, либо на обещание жениться. При этом мужчины по большей части предпочитали откупиться: такой выход казался им наиболее легким в плане перспективы на отдаленное будущее. Но зачем кому-то потребовалось поступать так с Монком? Эта женщина вряд ли желала стать его женой – никто из представительниц высшего общества не станет выходить замуж за частного сыщика; к тому же он не располагал большими деньгами. Впрочем, та женщина, возможно, об этом не знала, поскольку Уильям одевался как состоятельный господин.

Детектив достал какое-то письмо и протянул его адвокату.

Прочитав его, Рэтбоун сложил бумагу и бросил ее на стол.

– Это придает делу совершенно иной оборот, – медленно проговорил он. – Насколько я понял, она собирается вам отомстить. И вы, судя по всему, не представляете, по какой причине, иначе уже упомянули бы о ней.

– Нет. Я долго ломал голову над этим вопросом. – По лицу Монка скользнула горькая усмешка. – Я ничего не помню. Абсолютно ничего. Она красивая, веселая, с ней интересно проводить время, однако в ее облике я не заметил ни единой, хотя бы отдаленно знакомой, черты. – Его голос зазвучал громче, и в нем теперь ощущались острые нотки отчаяния. – Ничего!

На мгновение Оливера охватил ужас ночного кошмара, страх, живущий в каждом из нас, о котором мы зачастую не имеем понятия. Человеку ни за что на свете не удастся убежать от себя самого. Неожиданно и с опустошающей ясностью юрист понял собеседника так, как еще ни разу не понимал до сих пор.

Однако если он желал сохранить профессионализм, ему следовало подавлять эмоции. Предающийся чувствам человек не так рационально мыслит и не всегда способен уяснить истину.

– Тогда, возможно, вы причинили зло не ей самой, – задумчиво проговорил Рэтбоун, – а кому-либо из тех, кого она любила. Женщина часто испытывает большее душевное волнение и готова пойти на больший риск ради спасения дорогого для нее человека, чем ради самой себя.

В глазах Уильяма неожиданно появился проблеск надежды.

– Но кому именно? Скажите ради бога! – потребовал он. – Им может оказаться кто угодно…

В дверь кто-то негромко постучал, но оба мужчины не обратили на стук внимания.

– Ну, насколько мне известно, это вряд ли сумеет выяснить кто-либо другой, кроме вас, – заметил Оливер. – И этим необходимо заняться, Монк. – Он подался вперед, упираясь локтями в крышку разделявшего их стола. – Не обманывайте себя надеждой на то, что вам удастся выйти сухим из воды, если она решит дать ход этому делу. Даже если она ничего не докажет, этого обвинения, пусть и совершенно необоснованного, будет вполне достаточно, чтобы привести вас к краху. Будь вы джентльменом из высшего общества, обладающим достаточными средствами и семейной репутацией, вы бы, возможно, еще сумели как-то выкрутиться, заявив, что она истеричка и неуравновешенная женщина, чрезмерно увлекающаяся собственными фантазиями, весьма далекими от реальности… вплоть до того, что она сочла вас неравнодушным к ней, а потом слишком тяжело восприняла ваш отказ. Однако никто не поверит таким речам, услышав их от такого человека, как вы.

– Господи, я и сам это понимаю! – злобно бросил сыщик. – Даже если б она была молоденькой девушкой, решившей подыскать себе мужа, а я подходил бы на эту роль с материальной точки зрения, она бы все равно так не поступила. Подумайте, что бы стало с ее репутацией? Кто из благородных мужчин обратил бы потом на нее внимание? Я еще не полный невежда и могу представить, во что это ей обойдется. И она, впрочем, тоже. Именно поэтому я так боюсь. Она ненавидит меня настолько, что готова пожертвовать собою ради того, чтобы со мною покончить.

– Значит, ваш поступок по отношению к ней, каким бы он ни был, этого заслуживает, – ответил Рэтбоун. Ему совершенно не хотелось проявлять по отношению к Монку жестокость – просто у него оставалось мало времени, поскольку его ждал другой клиент, и поэтому ему приходилось без обиняков говорить суровую правду. – Не знаю точно, насколько это может оказаться для вас полезным, – продолжал адвокат, – но если вы проведете расследование, я бы мог начать поиски людей, которые были несправедливо осуждены. Кого-то могли повесить или посадить в тюрьму, где этот человек, возможно, впоследствии умер. Только не разменивайтесь на кражи, растраты или другие мелкие преступления. Иными словами, начните с результатов расследования, а не с весомости улик и вашей уверенности насчет того, что судебное разбирательство было справедливым.

– Будет ли какая-нибудь польза от того, если мне удастся что-то выяснить? – спросил детектив, явно разрываясь между надеждой и горьким отчаянием.

Оливер испытал соблазн солгать, однако всего лишь на мгновение. Монк не принадлежал к числу тех, кто успокаивал других с помощью дешевой лжи, поэтому он заслуживал того, чтобы знать правду.

– Может быть, и нет, – ответил Рэтбоун. – Только в случае, если дело дойдет до суда и у вас появится возможность доказать, что у нее имеется причина для мести. Но если она настолько умна, как вы предполагаете, она, по-моему, вряд ли станет добиваться судебного разбирательства. Этим она мало чего добьется – во всяком случае, приговор не будет обвинительным, если только ей не попадутся чересчур пристрастные присяжные. – Выражение его лица сделалось напряженным, а взгляд – неподвижным. – Вы пострадаете гораздо больше, и у вас останется значительно меньше шансов уйти от ответственности, оправдаться или выдвинуть ответные обвинения, если она начнет просто распускать слухи. В этом случае вы не окажетесь за решеткой, но с вашей профессиональной карьерой неминуемо будет покончено. Вы сделаетесь…

– Знаю! – бросил Монк, рывком поднявшись на ноги и вдохнув так резко, что это отозвалось болью во всех его натруженных мышцах и избитом теле. – Мне придется добывать себе кусок хлеба, оказывая услуги людям сомнительных профессий или даже явным преступникам, искать сбежавших мужей, выколачивать долги и ловить мелких воришек. – Повернувшись к хозяину кабинета спиной, он принялся смотреть в окно. – И я буду рад, если денег, которые они станут мне платить, хватит на то, чтобы я мог поесть хотя бы раз в день. Мне перестанут поручать дела, способные заинтересовать Калландру Дэвьет, и она не будет помогать мне просто так. Я понимаю это и без ваших слов. Мне придется перебраться в дешевые номера, а когда моя одежда придет в негодность, я буду довольствоваться ношеными вещами.

Рэтбоуну очень хотелось отыскать для него хоть какие-нибудь слова успокоения, однако ему ничего не приходило в голову; к тому же он со все большим вниманием прислушивался к звукам, доносившимся из соседней комнаты, где его ждал другой клиент.

– В таком случае вам, хотя бы ради собственного успокоения, необходимо разузнать, кто она такая, – мрачно проговорил он. – И, что более важно, чем она занималась раньше и почему ее ненависть к вам столь велика, что она решилась на такой шаг.

– Спасибо, – рассеянно ответил Монк, прежде чем выйти из кабинета и закрыть за собой дверь. При этом он едва не столкнулся с клерком, стоявшим за порогом в ожидании того, когда сыщик, наконец, уйдет и он сможет проводить в кабинет господина, стоявшего рядом и не скрывавшего своего нетерпения.

Оливер, конечно, был прав, но Уильяму не требовалось выслушивать того, что говорил ему адвокат. Эта встреча просто помогла ему преодолеть одиночество. Рэтбоун, несмотря на его сегодняшние заявления и их взаимные разногласия в прошлом, принадлежал к числу людей, способных поверить в искренность Монка. К тому же его совет насчет того, где детективу следует начинать поиски, показался ему весьма полезным.

Сыщик шел по Вер-стрит, погруженный в глубокие раздумья, не замечая пешеходов и проезжавших мимо экипажей.

Перед ним сейчас оставался открытым лишь один путь, по которому, как бы глубоко он его ни ненавидел, ему следовало идти без лишних промедлений. Уильям должен был изучить записи о своей прошлой работе и постараться найти то дело, к которому Друзилла могла иметь какое-либо отношение, пусть даже и косвенное. Рэтбоун, по крайней мере, предложил ему, с чего начать. Но Монк не мог обратиться с такой просьбой к Ранкорну. Тот, обрадовавшись его затруднительному положению, наверняка постарался бы усугубить его, не позволив бывшему сотруднику ознакомиться с делами. Сыщик больше не имел прав на пользование полицейскими источниками, и Ранкорн, отказав ему, оказался бы прав, если следовать духу и букве закона. Горькая ирония этого заключалась бы в том, что бывший начальник, наконец, ощутил бы сладость победы после того, как Монк в течение стольких лет буквально наступал ему на пятки, делал из него посмешище и все больше превосходил его с каждым новым успешным расследованием. К тому же Уильям страдал потерей памяти. Он теперь не мог точно знать, о чем догадывался Ранкорн, хотя и знал, что они никогда не испытывали друг к другу уважения. Бывшему шефу ни разу не довелось насладиться уверенностью в том, что ему известно то же самое, что и Монку.

С этими невеселыми мыслями детектив свернул с Грейт-Уайлд-стрит на Друри-лейн.

С Джоном Ивэном все обстояло по-другому, совершенно иначе. Сержант познакомился с Монком после несчастного случая и догадывался о некоторых истинных обстоятельствах, расследуя в тесном сотрудничестве с ним то, первое ужасное дело, которым Уильям занялся, придя в себя. Джон оказался настоящим товарищем, сохранявшим преданность коллеге несмотря ни на что и в самых тяжелых обстоятельствах. Он был молод и казался весьма привлекательным и полным энтузиазма. Сын деревенского священника, этот парень не имел денег, и в прежние времена его ожидала бы судьба заурядного плебея. Ивэн восхищался Монком, замечая лишь лучшие черты его характера. Поэтому Уильям испытывал чувство досады из-за того, что будет вынужден именно ему рассказать о случившейся с ним неприятности и просить его помочь раскрыть ее причину.

Он едва не передумал и не отказался от встречи с Джоном. Возможно, это не приведет ни к чему хорошему и он лишь потеряет уважение Ивэна – еще до того, как это неминуемо случится само собой.

Однако такой выход мог избрать для себя только законченный трус или глупец. Джон все равно, рано или поздно, обо всем узнает. Пусть тогда он услышит это сейчас и из уст самого Монка. Лучше, если сержант увидит его сражающимся, чем сдавшимся и признавшим поражение.

Остановив кеб, детектив доехал до перекрестка с улицей, на которой находился полицейский участок, где он раньше служил.

Утро выдалось ясным, но он почти не обращал на это внимания. Солнце уже успело растопить тонкий ледок на тротуарах, и металлические части конской сбруи и проезжавших мимо экипажей сверкали и поблескивали под его яркими лучами. Мимо, чуть раскачиваясь, прошел мальчик-посыльный, негромко насвистывая какой-то веселый мотив.

Оказавшись возле участка, сыщик сразу поднялся по лестнице и прошел внутрь, опасаясь, что если он станет раздумывать, у него может не хватить духа дойти до цели.

– Здравствуйте, мистер Монк, – удивленно поприветствовал его дежурный сержант. – Чем мы вам можем помочь?

– Я могу переговорить с мистером Ивэном?

– Насчет какого-нибудь преступления, сэр?

Лицо сержанта сохраняло непроницаемое выражение, а Уильям не мог вспомнить, в каких отношениях с ним он раньше находился. Вероятно, в не слишком теплых. Монк был старше его по званию, а этот человек находился уже в солидном возрасте. Наверное, в прошлом детектив проявлял по отношению к нему несдержанность, считая его стоящим ниже себя. Мысль об этом заставила его теперь вздрогнуть.

– Я сам до конца не уверен на этот счет, – ответил он как можно более обтекаемо. – Мне необходимо получить некоторые дополнительные сведения и, возможно, посоветоваться с ним. Мистер Ивэн сейчас на месте?

– Значит, вы не желаете видеть мистера Ранкорна? – проговорил дежурный так, словно выносил приговор, и его губы скривились в едва заметной улыбке.

– Нет, не желаю. Благодарю вас. – Монк спокойно выдержал его взгляд.

– Нет так нет. – Улыбка на лице полицейского сделалась чуть шире. – Вы не забыли дело Мюидора, сэр? Я лично – нет.

Сыщик заставил себя тоже улыбнуться в ответ.

– Спасибо, сержант. У вас замечательная память. Вы прекрасно разбираетесь, что следует запоминать.

– Не за что, сэр. Я сейчас приглашу сюда Ивэна. – Повернувшись, дежурный исчез за дверью, однако не прошло и минуты, как он появился вновь. – Через пять минут он подойдет к вам в кофейне за углом. Так будет разумнее, сэр.

– Я всегда уважал разумных людей, – ответил Монк. – Благодарю вас, сержант.

Когда Джон появился в кофейне, его немного вытянутое оживленное лицо с чуть удлиненным аристократическим носом и ртом, заставлявшим его казаться чуть печальным, выражало неприкрытое беспокойство. Сержант сел за столик напротив бывшего коллеги, не обратив внимания на поданную ему чашку кофе.

– Что случилось? – спросил он настороженно. – Наверное, что-то серьезное, если вы решили прийти в участок. – Он пристально вгляделся Уильяму в лицо. – Ужасно выглядите. Вы не заболели?

Монк глубоко вздохнул и принялся излагать суть дела, оставаясь по возможности кратким и в то же время стараясь не упускать важных подробностей.

Ивэн слушал не перебивая, но лицо его становилось все более скорбным, по мере того как рассказ приближался к завершению.

– Чем я могу помочь? – спросил он, когда детектив, наконец, замолчал. – Она наверняка не станет подавать на вас в суд. Это погубит ее точно так же, как… К тому же этим она ничего не добьется! Самое худшее… – Джон неожиданно осекся.

– В чем? – спросил Уильям, прикусив губу. – Ты собирался сказать, что самое худшее будет заключаться в том, что ей могут поверить люди из ее круга? Это не так. Даже те, кто не поверит ни единому ее слову, все равно не станут сомневаться насчет меня.

Ивэн на мгновение поднес чашку ко рту. Двое мужчин совершенно не замечали окружавших их оживленной суматохи и шума, не обращали внимания на гул голосов и приятный запах пищи.

– Нет, я хотел сказать, что самое худшее – это то, что ее платье оказалось разорванным. Ей, по существу, не нанесли никакого личного оскорбления, но насколько я могу предположить, разорванного платья окажется вполне достаточно, потому что это свидетельствует о гораздо более далеко идущих намерениях. – Полицейский с отвращением посмотрел на остывший кофе, к которому он так и не притронулся. – Нам необходимо выяснить, кто она и почему ей захотелось отомстить вам так жестоко и столь дорогой ценой для самой себя. Расскажите все, что вам о ней известно, и я проверю все ваши прежние дела. Значит, ее зовут Друзилла Уайндхэм? Где она проживает? Каков ее круг общения?

Только теперь Монк убедился, насколько мало он знал о своей приятельнице. Уильям ощутил себя едва ли не полным идиотом, и щеки у него густо покраснели от охватившего его чувства неловкости.

– Я даже не знаю, настоящее ли это имя, – мрачно заметил он. – Мне не приходилось встречать ее вместе с кем-нибудь еще. Я могу предположить, что ей немногим больше тридцати лет. Она невысока ростом, худощавая, утонченная, но у нее в то же время неплохая фигура и довольно милое лицо… – Уильям слегка поморщился, после того как произнес эти слова. – Она светлая шатенка, у нее карие глаза и прекрасный голос, чуть гортанный, когда она смеется. Я не имею понятия, где она живет и с кем поддерживает знакомство, за исключением того, что Географическое общество, похоже, является одним из мест, которые она регулярно посещает. Одевается очень хорошо, но не роскошно. В первую очередь ее делают очаровательной такие черты, как обаяние и манера держаться.

– Не слишком-то много, – с озабоченным видом заметил Ивэн. – Вы говорили, ей больше тридцати лет и она до сих пор не замужем? Не правда ли, это весьма странно для столь привлекательной молодой женщины… Может быть, она овдовела?

– Я не знаю. – Монк настолько наслаждался обществом Друзиллы, что ни разу не удосужился поинтересоваться подобными вещами. Лишь сейчас он убедился, до какой степени легкомысленно себя вел.

– Я могу предположить, ее речь была грамотной? – продолжал Джон. – Это, по крайней мере, позволит отнести ее к определенному классу общества.

За соседним столиком устроилась влюбленная пара. Юноша и девушка украдкой прижимались друг к другу, не переставая весело смеяться.

– Да… Она весьма неплохо воспитана, – согласился детектив.

– Но ее вряд ли можно назвать настоящей дамой, – добавил его собеседник с неожиданным юмором, хотя и довольно сухо. – Эти сведения нам не слишком помогут. Я для начала займусь делами, где кого-то повесили или кто-то умер в тюрьме и к которым имеет отношение женщина, чья внешность более или менее совпадает с вашим описанием. Она может являться родственницей или близкой знакомой кого-нибудь из участников этой трагедии.

– А еще речь может пойти о ком-либо из тех, кого мне не удалось поймать, – неожиданно пришла сыщику в голову новая мысль. – Возможно, я не сумел раскрыть какое-то дело, и преступник остался безнаказанным. Что, если она считает, что по моей вине не смогла восторжествовать справедливость?

Ивэн поднялся на ноги, чуть наклонившись над столом.

– Не делайте эту историю тяжелее, чем она есть на самом деле, – тихо сказал он. – Давайте начнем с того, что кажется более очевидным. Как бы то ни было, – на лице сержанта появилась улыбка, – у вас, насколько мне известно, почти не оставалось нераскрытых дел.

В ответ Монк промолчал, наблюдая за направляющимся к выходу Джоном. Возле самой двери тот обернулся и едва заметно отсалютовал детективу рукой, как бы призывая его этим жестом сохранять мужество.

Вторую половину дня Уильям провел вместе с полицейскими, прочесывающими «кошками» речное дно в районе Собачьего острова и напротив Багсби-рич и обыскивающими портовые сооружения, бухты и закоулки прибрежных трущоб. Они не побрезговали проверить даже несколько свинарников, мусорных куч и выгребных ям. Во время поисков удалось обнаружить немало свидетельств человеческой низости, жестокости и трагических событий, в том числе и два трупа. Однако ни один из них не мог быть телом Энгуса Стоунфилда: это были тела ребенка и женщины.

Вернувшись домой в сумерках, Монк находился в состоянии, близком к отчаянию. Ему еще не приходилось видеть столь ужасающей нищеты, а кроме того, он страшно устал и все его тело разламывалось от боли; вдобавок он продрог до костей. У сыщика промокли ботинки, и он больше не чувствовал пальцев на ногах. Все, больше он не будет заниматься поисками тела вместе с полицией! Уильям невольно ощутил какое-то новое уважение, глубокое и болезненное, идущее из сокровенных уголков его души и заставлявшее его по-другому относиться к людям, которым приходится изо дня в день наблюдать такие картины и тем не менее сохранять мужество вместе с унаследованной с рождения добротой и надеждой. Сам он теперь испытывал нестерпимый гнев, понимая, что не может что-либо изменить. Разум твердил ему о бесполезности подобных ощущений, однако мужчина продолжал испытывать неприятные спазмы в желудке.

Следующим утром, проснувшись задолго до рассвета, Монк некоторое время лежал в постели, обдумывая, как ему приступить к поискам Друзиллы Уайндхэм. Это, возможно, не спасет его репутацию и он все равно лишится средств к существованию, однако ему следовало найти объяснение преследовавшим его страхам и хоть немного рассеять мрак в собственной душе. Каким человеком он являлся? Ему было просто необходимо узнать истину. К тому же страх перед ответом стал, казалось, донимать сыщика больше, чем сам возможный ответ, поскольку его воображение теперь не на шутку разыгралось.

Поднявшись в семь часов, он в одиночестве позавтракал, незадолго до восьми вышел из дома и прошел пешком без малого целый час, низко склонив голову, погруженный в свои мысли. Детектив не замечал прохожих и проезжавших совсем рядом экипажей, не обращал внимания на праздношатающихся зевак, уличных торговцев, размахивающих метлами дворников, аккуратно одетых клерков, торопившихся в конторы, шикарных кутил и игроков, возвращавшихся домой после ночных увеселений.

Наконец, где-то около девяти, он остановил кеб и, доехав до Географического общества, вошел в подъезд, надеясь встретить кого-нибудь из его служащих, к кому можно было бы обратиться с расспросами.

Уильям явно нервничал, чего за ним прежде не наблюдалось. Обычно его уверенная манера вызывала у собеседников страх. Стоило ему посмотреть человеку в глаза и задать короткий вопрос, четко выговаривая слова, как он тут же получал ответ. Но сегодня сыщик чувствовал себя словно бы не в своей тарелке, еще даже не успев ни с кем переговорить.

Насколько широко Уайндхэм успела распространить свои обвинения? Что, если окружающие его люди уже обо всем узнали? Детектив казался самому себе не негодяем, а скорее идиотом!

– Доброе утро, сэр? – приветствовал его швейцар с вопросительной интонацией. – Чем я могу вам помочь? Вы хотите что-то узнать насчет какого-нибудь собрания или кого-то из выступающих?

Монк заранее обдумал, что ему следовало сказать. Раньше ему достаточно часто приходилось лгать, но тогда его ложь в неизмеримо меньшей степени относилась к нему самому и поэтому он не испытывал таких затруднений.

– Около двух недель назад я повстречался с одной дамой, выходящей из этого здания, – начал он подчеркнуто уверенным тоном. – Она оказалась настолько добра, что рекомендовала мне несколько других обществ и групп, но я, к сожалению, куда-то задевал бумажку, где все это записал, а мы не настолько близко знакомы, чтобы я мог прийти к ней домой. К тому же я не знаю ее адреса.

Сыщика вновь охватили сомнения. Не говорил ли он сейчас лишнее, отвечая на вопросы, которые ему не задавали?

– Наша встреча была случайной, потому что она буквально налетела на меня, а потом мы разговорились, – продолжил он, украдкой заглянув швейцару в лицо. Но оно сохраняло вежливо-учтивое выражение без малейшего намека на подозрительность или недоверие.

– Действительно, сэр. Возможно, я сумею вам помочь, – кивнул швейцар. – Насколько мне известно, есть еще несколько обществ, занимающихся теми же вопросами, что и наше, однако я, пожалуй, не назову вам ни одного, где бы их обсуждали столь же глубоко и где вы могли бы услышать столь интересные доклады.

– Эта леди говорила то же самое. Она выглядела весьма привлекательно, была примерно… вот такого роста. – Монк провел ладонью у себя по груди, как бы желая сравнить высоту Друзиллы со своей собственной. – Светлая шатенка с красивыми волосами и запоминающимися карими глазами, очень большими и с совершенно искренним выражением. – Подобное описание вызывало у него отвращение, но в момент их встречи его бывшая приятельница показалась ему именно такой. – К тому же она, насколько я понял, достаточно умна и держится довольно непринужденно. В общем, необычная женщина и на редкость приятная. С виду я не дал бы ей больше тридцати лет.

– Это, судя по всему, мисс Уайндхэм, – кивнув, ответил его собеседник. – О ней все тут отзываются весьма лестно.

– Уайндхэм? – Уильям приподнял брови, сделав вид, что впервые слышит это имя. – Она случайно не дочь майора Уайндхэма из полка королевских гусар? – Это снова была ложь – насколько знал Монк, человек с таким именем в этом полку не служил.

Швейцар, задумавшись, поджал губы.

– Нет, сэр, по-моему, нет. Я, кажется, однажды слышал разговор о том, что мисс Уайндхэм приехала из Бэкингемшира, а ее безвременно умерший отец принадлежал к духовному сословию. Очень печально. Он наверняка был не слишком стар.

– Да, действительно, – согласился сыщик, размышляя над этим известием. Бэкингемшир. Выяснить, кто из важных духовных лиц недавно скончался, не составит особого труда. Отец Друзиллы вряд ли был выходцем из семьи бедного священника и, вероятно, тоже носил фамилию Уайндхэм.

– Это, наверное, случилось несколько лет назад? – спросил Монк, постаравшись придать своему голосу безразличный тон.

– Я, честно говоря, не знаю, сэр. Она говорила об отце с заметной грустью, но это вполне можно понять. К тому же она не носит траура.

– Я задаю такие вопросы лишь потому, что не желаю показаться невежливым, а также чтобы узнать, следует ли мне упоминать об этом в письме, – объяснил детектив. – Вы не могли бы сообщить мне адрес этой леди? Я собираюсь попросить ее составить новый список интересующих меня обществ.

– Мне, наверное, не следует этого делать, сэр, – ответил швейцар с сожалением в голосе, слегка поклонившись двум проходящим мимо джентльменам и дотронувшись в знак уважения до шляпы, после чего вновь обернулся к Монку: – Знаете, сэр, я опасаюсь, что наше общество не одобрит подобный поступок. Надеюсь, вы меня понимаете. Но если вы напишите письмо и оставите его у нас, оно обязательно попадет к ней в руки.

– Конечно. Я все понимаю. И, наверное, именно так и сделаю.

Уильям принял это предложение, потому что у него на самом деле не оставалось другого выбора. Поездка в Бэкингемшир казалась ему неизбежной, если только он не сумеет узнать что-либо о покойном преподобном отце Уайндхэме в Лондоне. Детектив вышел из здания Географического общества если не с надеждой, то хотя бы с ощущением поставленной перед собой цели.

* * *

Однако даже после самого тщательного изучения соответствующих церковных документов ему не удалось обнаружить никаких следов преподобного Уайндхэма ни в Бэкингемшире, ни в каком-либо другом месте. Выйдя из библиотеки, Монк медленно зашагал по тротуару, почувствовав, как в душе у него нарастает разочарование, холодное и сырое, словно этот день.

Возможно, он проявил наивность, решив, что сделает это так легко. Либо сами сведения оказались неверными – Друзилла могла намеренно солгать ради того, о ком она говорила, – либо то, что сыщик узнал от швейцара, вначале являлось правдой, но впоследствии она изменила имя, желая избежать наказания за преступление, расследованием которого когда-то занимался Монк.

Он не обратил внимания на цветочницу и на продающего свежие газеты мальчишку.

Может, эта история вообще не имела никакого отношения к его профессии? Что, если их отношения носили чисто личный характер и она почувствовала себя уязвленной, узнав, что он изменил ей как женщине?

От такой мысли у Уильяма захолодело сердце. Неужели они любили друг друга, а потом он ее бросил? Вдруг у нее родился ребенок, а он предпочел скрыться, чтобы не брать на себя ответственность? Это показалось ему вполне возможным. Мужчины поступали так с незапамятных времен. Во всех уголках страны на свет появлялось множество незаконнорожденных детей и производилось едва ли не меньшее число тайных, зачастую неумелых абортов. Сыщику не раз приходилось видеть это собственными глазами, даже после своего несчастного случая, а уж до него – тем более. Если его опасения не напрасны, Друзилла могла ненавидеть его не меньше, чем он бы возненавидел себя самого, знай он обо всем точно. В этом случае он вполне заслуживал катастрофы, которую уготовила ему эта женщина.

Проходя мимо торговки с горячими пирожками, Монк на мгновение ощутил соблазнительный аромат, однако даже мысль о еде тут же вызвала у него спазм в желудке.

Он должен узнать истину, любой ценой, каких бы усилий и страданий это ему ни стоило.

И если он на самом деле окажется виновен в том, чего сейчас опасался, как ему рассказать обо всем Эстер? Она никогда не простит ему такого поступка, не встанет на его защиту со всем ее мужеством и силой духа и не поможет нанести ответный удар.

Такую же позицию наверняка займут и Калландра с Джоном Ивэном.

Ему нужно сначала узнать обо всем самому.

Но как ему следовало поступить теперь? Если Друзилла поменяла имя, раньше ее могли звать как угодно, она могла носить любую из множества существующих на свете фамилий.

Детектив сошел с тротуара и направился на противоположную сторону улицы, обходя кучи конского навоза и стараясь ненароком не угодить под проезжавшие мимо экипажи.

Почти все люди желают ощущать себя личностью, сохранить связь с прошлым. Эта связь зачастую ассоциируется с каким-либо звуком, начальной буквой или даже мыслью. Иногда она может возникнуть, когда человек слышит какое-то знакомое имя, например девичью фамилию матери или бабушки.

Размышляя об этом, Уильям вновь вступил на тротуар, едва разминувшись с ландо, проехавшим менее чем в ярде от него.

Что, если слова о Бэкингемшире оказались правдой? Или о том, что отец Друзиллы был духовным лицом?

Круто повернувшись на каблуках, он вновь перешел улицу и зашагал обратно в библиотеку, где попросил опять принести ему справочник о лицах духовного звания. На этот раз сыщик изучал имена бэкингемских священников, умерших в течение последних десяти лет. Однако ему не удалось обнаружить ни одного, чья фамилия хотя бы отдаленно напоминала Уайндхэм.

– Это всё? – спросил он у клерка, в ожидании стоявшего рядом. – Не могло получиться так, что здесь не хватает нескольких имен? Может, мне также следует посмотреть записи за предыдущее десятилетие?

– Конечно, сэр, если вы считаете, что это вам поможет. Если вы объясните, что именно ищете, возможно, я смогу вам помочь, – предложил ему клерк, поправив очки, а потом вдруг неожиданно громко чихнул. – Прошу прощения!

– Я ищу священника, умершего в Бэкингемшире в течение последних десяти лет, – ответил Монк, почувствовав себя глупо и вновь испытав приступ отчаяния. – Но мне, похоже, неправильно назвали фамилию.

– Тогда я не представляю, как вы собираетесь его найти, – заявил служащий библиотеки, с сожалением покачав головой. – Вам известно о нем что-нибудь еще?

– Нет…

– Вы не знаете, хотя бы приблизительно, как его звали? Как, по крайней мере, произносилась его фамилия? – Клерк, похоже, столь настойчиво предлагал помощь лишь ради желания завязать разговор. Он явно испытывал определенную неловкость.

– Возможно, оно звучит как Уайндхэм, – ради приличия ответил детектив.

– Господи… Боюсь, я ничего не сумею вспомнить. Правда, в Норфолке скончался преподобный отец Бэкингем… – Горестно усмехнувшись, служащий еще раз чихнул. – Место, где он жил, называется Уаймондхэм, и тамошние жители наверняка произносят это слово как «Уайндхэм». Только это едва ли может оказаться для вас полезным…

Клерк ошеломленно замолчал, потому что Монк, неожиданно поднявшись на ноги, хлопнул его по спине так сильно, что очки свалились у него с носа и упали на пол.

– Вы просто умница, сэр! – радостно воскликнул Уильям. – Настоящий гений! Как же я не догадался об этом сам?! Теперь мне все стало ясно как божий день. Как хорошо, что на свете еще не перевелись умные люди!

От смущения работник библиотеки густо покраснел и даже не смог ничего сказать в ответ.

– Что вы о нем знаете? – тут же спросил сыщик и, подняв с пола очки, протер их и протянул клерку. – Где он жил? Из-за чего умер? В каком возрасте? Что известно о его семье? Можно ли поточнее узнать, какое положение он занимал?

– Боже правый! – Позабыв надеть очки, его собеседник уставился на него расширившимися, словно у совы, глазами. – Ну… Я, конечно, сумею все это выяснить для вас, сэр. Да, да, на самом деле. Могу я узнать, почему это вас так интересует? Может, он приходился вам родственником?

– Он вполне мог приходиться родственником одному человеку, который меня сейчас крайне интересует, – честно, хотя и немного уклончиво, признался Монк. – От этого человека, по существу, зависит моя жизнь. Поэтому, пожалуйста, расскажите мне все, что вам известно о преподобном Бэкингеме и его близких. Я подожду вас здесь.

– Ах… Может быть, я… Да, конечно. – Клерк в очередной раз чихнул, тут же извинившись. – Обязательно. – С этими словами он удалился, спеша выполнить поручение.

Уильям мерил шагами зал добрых двадцать пять минут, пока его помощник, наконец, не вернулся. На его заметно порозовевшем лице гуляло торжествующее выражение.

– Он умер восемь лет назад, сэр, в пятьдесят первом году, двадцать восьмого марта, – сообщил клерк и нахмурился. – Судя по документам, причиной смерти является простуда, что кажется весьма необычным, поскольку он был еще не стар, ему шел пятьдесят шестой год, к тому же он отличался неплохим здоровьем вплоть до самой кончины.

– Что вы узнали о его семье? – поспешил напомнить ему Монк. – У него были дети?

– Да. Его вдову зовут Мэри Энн.

– Как звали его детей? – потребовал сыщик. – Какие имена они носили? Сколько им было лет?

– Боже мой, сэр, не надо так волноваться!.. Да, он имел детей. Одного сына звали Октавиан, что кажется мне довольно любопытным, поскольку он, похоже, был у него первенцем.

– Любопытным?

– Да, сэр. У священников часто бывают большие семьи, а Октавиан переводится как восьмой…

– Дочери! У него были дочери?

– Да. Старшую звали Юлия, а другую – Септима… Этот бедняга решительно не умел считать! Весьма забавно… да! Позвольте мне продолжить. Еще одного сына звали Марк… Он давал детям римские имена. Возможно, это было связано с каким-то увлечением, хобби… Да! А младшую дочь он назвал Друзиллой… Ах! – Клерк испуганно ахнул, потому что Монк опять хлопнул его по спине с такой силой, что у бедняги перехватило дыхание. – Насколько я понял, это именно та леди, которую вы разыскиваете?

– Да, да. Наверное, это она и есть. А теперь расскажите, как он жил? Какую должность занимал и где?

– Он жил в Уаймондхэме, сэр. Это всего лишь небольшая деревня.

– Он был простым приходским священником? – Такое, как казалось Монку, абсолютно не увязывалось с внешностью и манерами Друзиллы. Неужели это всего лишь невероятное совпадение, не имеющее в конце концов никакого значения?

– Нет, сэр, – ответил служащий с, казалось, еще большим воодушевлением. – Насколько я понял, он имел какое-то отношение к собору в Норвиче – по крайней мере, в последние годы жизни. Он был выдающимся богословом, если верить моему информанту.

– Спасибо. – У детектива вновь появилась надежда. – Вам известно о нем еще что-нибудь? О его семье, скажем? О вдове? О дочерях? Каковы обстоятельства их сегодняшней жизни?

На лице у клерка сразу появилось огорченное выражение.

– Извините, сэр, но я не имею об этом ни малейшего представления. Вам, наверное, придется отправиться в Норфолк, чтобы это узнать.

– Да, конечно. Благодарю вас. Я вам невероятно признателен.

Стремительно выбежав из библиотеки, Монк вскочил в первый попавшийся ему свободный кеб и приказал кучеру скорее везти его в полицейский участок, чтобы сообщить Джону Ивэну о том, что ему удалось узнать.

* * *

Однако ему пришлось ждать без малого три часа, пока Ивэн вернется после вызова. К этому времени за окнами стало совсем темно и начал накрапывать дождь. Бывшие коллеги устроились за столиком в той же кофейне, где беседовали в прошлый раз, обхватив ладонями горячие чашки, чтобы поскорее согреться, и принялись неторопливо потягивать дымящийся паром напиток, не обращая внимания на несмолкающий гул голосов и почти не замечая людей, то и дело входящих в зал и выходящих из него.

– Бэкингем… – удивленно проговорил Джон. – Что-то я не припоминаю такой фамилии.

– Но она наверняка фигурировала в каком-нибудь деле! – продолжал настаивать Монк. – Проверь в первую очередь те, которыми мы занимались восемь лет назад. – В его голосе звучали нотки отчаяния. Он с нарастающим ужасом подумал, что мог жестоко обойтись с Друзиллой в личном плане… совершить непростительный поступок не только по отношению к ней, но и к самому себе тоже.

– Я просмотрел все ваши дела, – ответил Ивэн с болью во взгляде. – Насколько я помню, мне не попалось ни одного человека с фамилией Бэкингем, которому предъявлялись обвинения либо который был осужден. Но я, конечно, займусь этим еще раз и буду в первую очередь искать человека с такой фамилией.

– Мне, возможно, придется отправиться в Норфолк. – Уильям смотрел на бывшего коллегу так, словно не замечал ни его самого, ни царящего в зале оживления и не слышал смеха посетителей. – Они жили там раньше.

– Зачем вам нужно ехать в Норфолк? – В голосе Ивэна чувствовалось недоумение. – Вы расследовали преступления, совершенные только в Лондоне. Если там что-то случилось, этим делом наверняка занималась местная полиция, его не стали бы поручать вам. – Он едва заметно пожал плечами; по телу у него пробежал озноб, словно кто-то широко распахнул входную дверь и оттуда потянуло сквозняком, хотя в кофейне было тепло, почти жарко от дыхания множества людей, поднимавшегося от чашек пара и бьющегося в камине огня. – Возможно, дело завели в Лондоне, а свидетели или подозреваемые могли проживать в Норфолке… Я постараюсь что-нибудь выяснить. – Полицейский нахмурился, понимая, что говорит так лишь для того, чтобы успокоить собеседника. – Не волнуйтесь, если какая-то связь с вами на самом деле существует, я это узнаю.

«А если он так ничего и не найдет, – подумал Монк, – значит, я нанес Друзилле какую-то личную обиду; и как мне теперь выяснить, что именно я ей сделал? Как мне составить собственное представление о случившемся, о том, что заставило меня так поступить, какими чувствами и соображениями я тогда руководствовался и какие оправдания собственным действиям я могу найти?»

Допив кофе, Уильям поднялся из-за стола. У него не хватало духа даже на то, чтобы посмотреть Ивэну в глаза. Что тот подумает, с какими чувствами станет к нему относиться после того, как узнает правду? Какое разочарование испытает, поняв, что его друг, по сути, предал его? Детектив переживал сейчас такой страх, словно все это уже произошло на самом деле.

– Спасибо, – проговорил Монк сдавленным голосом. Он хотел добавить что-нибудь еще, но в голову ему больше ничего не приходило. – Спасибо тебе.

* * *

Эстер тоже всерьез опасалась за Уильяма, однако не в плане того, как он мог поступить раньше – это не вызывало у нее беспокойства, – а из-за того, какая катастрофа его ожидала, если Друзилла публично заявит о своих претензиях к нему. То, что этой девушке ничего не удастся доказать, не имело особого значения. Она с немалым искусством выбрала время и место, чтобы устроить эту мелодраматическую сцену. Ни один из гостей, побывавших в тот день на званом вечере на Норт-Одли-стрит, не забудет, как она на ходу выбросилась из экипажа, рухнув на мостовую в разорванном платье и громко крича, что ее пытались обесчестить. Несмотря на любые оправдательные доводы, эти люди все равно больше прислушаются к голосу эмоций, страха и негодования. К тому же они абсолютно не готовы к тому, чтобы понять, что их ловко одурачили. Это поставит их в глупое положение, что является для них совершенно неприемлемым.

А значит, сейчас требовалось что-то сделать, чтобы выручить сыщика из беды, – что-то конкретное и как можно скорее. Попытки смягчить последствия этого выпада задним числом казались медсестре бесполезным занятием.

Они с Калландрой не раз обсуждали эту тему, сидя поздним вечером в маленькой комнате в больнице в Лаймхаусе, в те редкие минуты, когда не работали или не спали. Леди Дэвьет глубоко переживала случившееся с ее подопечным, несмотря даже на постоянно окружавшие ее страдания и смерть, и мисс Лэттерли, с неожиданным для нее самой удовольствием, убедилась, насколько этой женщине дорог Монк. Уважение, которое Калландра к нему испытывала, значительно превосходило обычный интерес и желание разнообразить собственную жизнь.

Однако старшая подруга не смогла посоветовать Эстер ничего полезного с практической точки зрения.

Теперь мисс Лэттерли сидела в спальне Энид в доме Рэйвенсбрука, в тепле и в окружении чистоты и уюта, и пристально смотрела на исхудавшую фигуру своей пациентки, которая, наконец, погрузилась в безмятежный сон. Женевьева отправилась домой, утомленная и измученная растущей тревогой, ощущением одиночества и опасениями в связи с судом над Кейлебом, до начала которого оставалось совсем немного.

Переставив с места на место несколько мелких предметов, скорее по привычке, чем по необходимости, медсестра вновь опустилась в кресло. Прошедшие несколько дней принесли с собой множество перемен. Еще совсем недавно Монк рисковал всего лишь тем, что не сумеет раскрыть дело, с самого начала казавшееся безнадежным. Две недели назад Энид лежала в бреду, находясь между жизнью и смертью. Она металась на постели, стонала от разламывающей ее тело боли, а разум ее находился в плену кошмаров и видений, где прошедшее перемешалось с настоящим, исказившись до неузнаваемости.

Эстер улыбнулась, несмотря на обуревавшие ее чувства. Находясь у постели больного, иногда удается услышать весьма странные вещи. Возможно, это является одной из причин, почему некоторые отдают предпочтение не профессиональным медсестрам, а служанкам, которым заведомо известны многие тайны хозяек.

В бессвязных речах леди Рэйвенсбрук проскальзывали обрывки мыслей, воспоминания о когда-то преследовавших ее тоске и одиночестве, о желаниях, которые так и остались неисполненными и о которых она, наверное, ни за что не стала бы говорить, находясь в сознании. В бреду она чего-то опасалась и как будто вновь переживала какое-то старое разочарование. Кроме того, Энид несколько раз упоминала о письмах, содержавших в себе открытое объяснение в любви. Мисс Лэттерли надеялась, что она их не сохранила, сильно сомневаясь в том, что их автором являлся лорд Рэйвенсбрук. Наблюдая за ним, она пришла к выводу, что этот мужчина не отличался красноречием и легкостью слога. Майло казался ей чопорным человеком, прибегавшим к высокопарному стилю, когда речь заходила о выражении чувств, что, конечно, не обязательно свидетельствовало о том, что он не испытывал абсолютно никаких эмоций или выражал их недостаточно глубоко в сравнении с кем-либо другим.

Медсестра мысленно спрашивала у себя самой, стоит ли сказать обо всем этом Энид, предупредить ее, что, заболев, она способна допустить такую неосторожность. Подобная оплошность могла, кстати, произойти с нею и во сне, особенно если у нее, чего доброго, снова начнется жар. Немного поразмыслив, Эстер все-таки решила, что такое предупреждение может показаться ее пациентке неуместным, в результате чего между ними неминуемо возникнет определенная отчужденность. Если миссис Рэйвенсбрук до сих пор удалось уберечь собственную семейную жизнь от роковых потрясений, она наверняка сумеет делать это и впредь, не нуждаясь в советах подруги.

Сиделка вновь взглянула на спящую Энид. Та, похоже, испытывала сейчас абсолютное умиротворение. На лице у нее застыла едва заметная улыбка, словно ей снилось что-то приятное.

Возможно, во сне больная вспоминала те самые старые письма, приносившие ей радостные воспоминания о тех днях, когда ее горячо и страстно любили, восхищаясь ее красотой. Любовное письмо – это весьма странная вещь, способная принести немало добра, если хранить о нем тайну… и превратиться в источник множества бед, если оно попадет в недобрые руки.

Сама Эстер за свою жизнь получила не слишком много письменных признаний в любви. К тому же большинство из них носило довольно официальный характер, являясь скорее выражением горячей надежды, чем свидетельством понимания ее души. Она по-настоящему дорожила лишь письмами, полученными от солдат, романтическими и прочувствованными, однако в то же время напоминавшими крик отчаяния и одиночества. Эти юноши, оказавшиеся вдали от дома, в окружении непривычной и зачастую ужасающей обстановки, почувствовали нежное прикосновение рук сестры милосердия, нашли в ней внимательного слушателя, и она стала для них чем-то вроде проблеска красоты во мраке страданий, утрат и страха перед ними. Девушка бережно хранила эти письма, но тем не менее больше не перечитывала их.

Она вздрогнула от смущения, вспомнив, как очень давно, еще до начала Крымской войны, получила такое письмо от одного молодого человека, которого ее отец считал весьма подходящей парой для дочери. В том письме содержалось немало горячих признаний, показавшихся ей довольно фамильярными. Это признание в любви повергло мисс Лэттерли в страх, поскольку заявлявший о своих чувствах юноша даже не видел ее раньше и знал о ней лишь понаслышке. Мысль об этом вызвала у нее неприятное ощущение даже сейчас, и она никогда не испытывала желания увидеться с этим человеком.

Впрочем, медсестра хорошо запомнила обстоятельства их встречи. Это произошло за обеденным столом в доме ее отца. Мать Эстер, не имевшая понятия о переживаниях дочери, с улыбкой на лице сидела в дальнем конце стола, ласково глядя на нее и делая иногда радостные замечания насчет семейного счастья, тогда как сама девушка, густо покраснев от нестерпимой неловкости, готова была отдать что угодно, лишь бы поскорее выбраться отсюда. Она до сих пор ощущала на себе взгляд этого проклятого парня и представляла, какие мысли, наверное, вертелись тогда у него в голове. Тот вечер некоторое время казался ей самым худшим из всех вечеров в жизни.

Если б этот человек не написал того письма, ей бы, наверное, не пришлось тогда так страдать, и она, возможно, даже сочла бы его привлекательным. Он отличался весьма приятной наружностью, казался довольно умным и не слишком самоуверенным – в общем, на вид был вполне неплохим человеком.

Какой же вред способно нанести письмо, если в нем сделан излишний упор на интимные чувства или его автор намеренно стремится ускорить события!

И тут Эстер неожиданно показалось, что комнату залил нестерпимо яркий свет. Конечно! Она нашла выход! Возможно, он не совсем соответствовал моральным принципам… с этой точки зрения, он мог показаться весьма спорным. Однако Монк находился в таком отчаянном положении…

Главный вопрос заключался в том, кому ей следовало отправить письма. Их должны получить люди, принадлежащие к одному и тому же кругу, что и Друзилла, иначе ее усилия скорее всего останутся напрасными. Однако мисс Лэттерли не имела представления, кто вращался в высших кругах общества, потому что не интересовалась этим в течение уже многих лет.

Теперь это стало для нее вопросом первостепенной важности.

Немного поразмыслив, девушка пришла к выводу, что Калландра, наверное, знает об этом немногим больше, чем она сама. Если леди Дэвьет даже обладала какими-то сведениями о высшем свете, она наверняка получила их случайно, а не намеренно. В мире вряд ли существовала другая женщина, которую меньше, чем Калландру, интересовали бы светские сплетни о том, кто с кем ужинал или танцевал и тому подобные новости.

Женевьева тоже не принадлежала к этому кругу. Ее муж был коммерсантом, хотя и весьма уважаемым. Однако настоящие джентльмены никогда не утруждают себя серьезной работой.

Эстер бросила взгляд на Энид. Вот у кого следовало искать ответ.

Ей, конечно, не стоило объяснять, почему она желает об этом знать, причем даже не потому, что медсестра собиралась выручить Монка, – леди Рэйвенсбрук все равно бы не поверила в эту историю без убедительных доказательств. Как бы то ни было, мисс Лэттерли требовалось придумать какой-нибудь благовидный предлог. Правда, у Энид в любом случае возникнут сильные сомнения насчет того, почему ей вдруг понадобились такие сведения. Эстер опасалась, что по этой причине Энид вообще откажется что-либо сообщить ей.

Но она должна узнать об этом, не называя причин. И ей, возможно, не придется прикладывать для этого значительных усилий. Мисс Лэттерли вполне могла просто поинтересоваться у своей подопечной, когда та в последний раз посещала какой-нибудь званый вечер, кто там был еще, какие туалеты показывали дамы, кто с кем танцевал и флиртовал и что подавали к столу. Девушке даже следовало расспросить Энид о нескольких таких вечерах. Леди Рэйвенсбрук не принадлежала к числу ее близких знакомых и поэтому не знала, что обычно она не интересуется подобными вещами.

Эстер сумеет это сделать. Она обратится к Энид с расспросами сразу после того, как та проснется. Монк, конечно, смог бы и сам выяснить адреса нужных людей, если б не существовало лучшего способа их узнать. Для начала мисс Лэттерли понадобится десяток или дюжина таких адресов. Ей сейчас никак нельзя терять времени.

– Вам наверняка приходилось бывать на самых роскошных приемах, – с воодушевлением начала она, когда Энид, наконец, проснулась и медсестра, взбив подушки, принесла ей легкий ужин. – Пожалуйста, расскажите мне о них, я с удовольствием послушаю.

– Правда? – сказала Рэйвенсбрук с нескрываемым сомнением. – Мне казалось, такие вещи вас абсолютно не интересуют. – Она посмотрела на Эстер, чуть прищурившись, и во взгляде ее чувствовалось удивление.

– Узнавать что-то новое о людях всегда интересно, – откровенно призналась медсестра, – даже о тех, с кем ты не собираешься проводить много времени. Прошу вас, расскажите о последнем светском рауте, куда вас приглашали. С кем вы там встречались? Что обсуждали? Чем занимались другие гости?

– С кем я встречалась? – задумчиво повторила Энид, устремив взгляд на стоявшую возле портьеры Эстер. – Ну… Я хорошо запомнила Джона Пикеринга, потому что он рассказал страшную историю про одного епископа, а также…

Она принялась вспоминать других гостей, коротко улыбаясь и отпуская в их адрес сухие, далеко не лестные замечания. Постепенно мисс Лэттерли выяснила все, что требовалось, старательно запомнив каждый важный факт.

* * *

На следующий день она пришла к Монку домой. Он показался ей измученным, раздражительным и охваченным страхом. Девушка, конечно, могла попытаться его успокоить, будь у нее чуть больше времени и если б она не опасалась, что он каким-то образом догадается о ее намерениях и не позволит ей их осуществить.

– У тебя сохранилось это проклятое письмо от той женщины? – торопливо спросила она.

Уильям стоял возле камина, не позволяя гостье насладиться идущим от него теплом, хотя сам он скорее всего и не подозревал об этом.

– Почему ты о нем вспомнила? – поинтересовался сыщик. – Я прочел его несколько раз. В нем нет даже намека на то, по какой причине она меня так ненавидит и кем является на самом деле.

– Есть оно у тебя или нет? – коротко бросила Эстер. – Пожалуйста, не возражай, что бы я ни говорила! У нас очень мало времени.

– Ты пока еще ничего не сказала, – заметил Монк.

– И не успею сказать, если ты не перестанешь придираться. Ты сохранил письмо?

– Да.

– Тогда можно мне на него взглянуть?

– Зачем? – Детектив не сдвинулся с места.

– Дай его мне! – потребовала мисс Лэттерли.

Уильям, похоже, на минуту задумался, следует ли продолжать спор, но потом, решив, что на подобное дело не стоит тратить эмоции, подошел к бюро, извлек оттуда письмо и протянул его девушке, всем своим видом выражая глубокое отвращение.

– Спасибо. – Спрятав письмо в карман, Эстер развернула листок бумаги, где она записала адреса восемнадцати джентльменов, которые понадобятся для осуществления ее плана. – Мне необходимо узнать лондонские адреса как можно большего числа подобных им людей, за исключением тех, кто сейчас находится за границей, – объяснила она, протянув Монку список. – Потом это потеряет смысл. Мне нужно не меньше дюжины адресов, и я должна их получить не позже чем в первой половине завтрашнего дня. Так что постарайся. Это чрезвычайно важно. Можешь оставить их в запечатанном конверте в номерах, где я живу. Только не подведи меня! – С этими словами гостья повернулась, собравшись уйти. – Извини, что я не могу остаться, у меня очень много дел. Всего доброго.

– Эстер! – закричал ей вслед сыщик. – Зачем? Для чего они тебе понадобились? Что ты замышляешь? – Сделав несколько торопливых шагов, он оказался возле двери, но девушка уже взялась за дверную ручку.

– Я же сказала, мне сейчас некогда спорить, – коротко ответила мисс Лэттерли. – Потом я все объясню. Пожалуйста, сделай то, о чем я просила, и как можно скорее. До свидания.

* * *

Добравшись до меблированных комнат, где она жила, мисс Лэттерли поспешила приняться за дело. Хозяйка номеров немало удивилась, увидев ее, поскольку эта ее постоялица почти не появлялась здесь в последнее время. Эстер обратилась к ней довольно вежливо, сказав, что очень рада тому, что вернулась, наконец, домой, и заявив, что собирается весь вечер писать письма, и если к ней кто-то придет – хотя это весьма маловероятно, – она сегодня не сможет никого принять.

Хозяйка, несмотря на охватившую ее тревогу и удивление, все же не стала опускаться до того, чтобы требовать объяснений. Такое казалось этой женщине недостойным для настоящей дамы, кем ей очень хотелось выглядеть в глазах окружающих. Поэтому она предпочла воздержаться от столь грубого проявления любопытства.

Наскоро перекусив, Эстер приступила к выполнению своего замысла, старательно копируя витиеватый и слегка небрежный почерк Друзиллы:

Моя драгоценная любовь!

После нашей последней встречи меня до сих пор сжигает нестерпимый огонь. Я, конечно, понимаю, что должна хранить тайну – по крайней мере, в настоящее время, – однако твоего нежного взгляда оказалось достаточно для того, чтобы потрясти меня до самых сокровенных глубин души…

Столь разнузданный стиль показался ей довольно забавным. Мисс Лэттерли ни за что на свете не прибегла бы к подобным выражениям, если б ей пришлось подписаться собственным именем, независимо от того, какие чувства она испытывала. Но она тем не менее продолжала:

Я с нетерпением ожидаю минуты, когда мы сможем остаться вдвоем и мне больше не понадобится притворяться, когда ты заключишь меня в объятия и мы сможем отдаться друг другу с той страстью, которую наверняка испытываешь ко мне ты и которая разрывает меня на части. Я страдаю без тебя. Я постоянно вижу тебя во сне, слышу твой голос, ощущаю прикосновение твоей кожи к моему телу, наслаждаюсь сладостью твоих поцелуев…

Боже мой! Не слишком ли далеко она зашла?

Однако Эстер собиралась поставить адресата в как можно более неловкое положение. Прочитав такое письмо, мужчина должен почувствовать к Друзилле Уайндхэм отвращение, испытать чувство, близкое к паническому страху. Поэтому мисс Лэттерли стала сочинять дальше:

Мне известно все, что ты не отваживаешься произнести вслух. Тот холод, с которым ты отнесся ко мне во время нашей встречи при множестве свидетелей, меня вовсе не обманул. Я сгораю изнутри, и мне кажется, что мое сердце растает, прежде чем я смогу заявить всем о том, что мы любим друг друга, не говоря уже о том, чтобы подтвердить нашу любовь делом. Однако мне следует ждать, понимая, что мое ожидание продлится не вечно и что вскоре – да, вскоре, любимый! – ты разорвешь узы, связывающие тебя с женою, и мы, наконец, освободимся, чтобы навсегда принадлежать друг другу.

Твоя единственная настоящая любовь,

Друзилла

Вот так! Если это письмо не заставит мужчину вздрогнуть, значит, он законченный негодяй и мерзавец, начисто лишенный даже понятия о приличии!

Мисс Лэттерли, естественно, выбрала для своей цели лишь женатых мужчин или тех, кто собирался вскоре жениться.

Она перечитала написанное. Не хвачено ли через край? Друзилла совершила ужасный поступок, но одно подобное письмо могло навсегда ее погубить, а сразу несколько – тем более, из-за чего Эстер, с моральной точки зрения, будет выглядеть не лучше ее. Кроме того, ей сделалось неприятно от мысли об опасениях самого Монка, что Друзилла ненавидела его не напрасно.

Разорвав письмо на мелкие клочки и бросив их в мусорную корзину, девушка принялась за новое.

На этот раз она избрала более сдержанный стиль, допускавший двусмысленность, однако ей удалось построить фразы таким образом, что оно могло показаться весьма невинным, если прочитавший его человек будет обладать развитым воображением и воспримет его содержание с достаточной снисходительностью.

Теперь собственное произведение понравилось ей больше. Эстер смогла избежать чрезмерной мягкости выражений, так что это письмо в не меньшей мере будет способствовать тому, что к словам Друзиллы станут относиться с недоверием. У мужчин возникнут опасения за самих себя, и они с сочувствием отнесутся к тому несчастному, чьи слова или поступки столь неверно поняла эта пустая и излишне страстная женщина.

Потом мисс Лэттерли написала еще несколько писем. Когда часы показывали уже четверть девятого, она, наконец, отложила перо, ощущая боль в руке и жжение в глазах.

* * *

Спустя два дня лорд Фонтенуа просматривал за завтраком почту, состоявшую, как обычно, из нескольких счетов, приглашений и различных писем, составленных в учтивых выражениях. Ни одно из них не вызвало у него особого интереса, а тем более тревоги… пока он не распечатал последнее.

Леди Фонтенуа, читавшая письмо от кузины из Уэльса, оторвалась от него, услышав, как ее супруг что-то невнятно забормотал, а потом, охваченная тревогой, вообще позабыла о кузине.

– Что с тобою, мой друг? Ты выглядишь, словно больной. Какая-нибудь неприятная новость? – поинтересовалась она.

– Нет! – ответил лорд излишне громким голосом и тут же добавил: – Ничего подобного, обычное письмо.

Он стал торопливо придумывать какое-нибудь подходящее оправдание, которое объяснило бы его внезапную бледность и дрожь в руках и в то же время не возбудило бы любопытство его жены настолько, что ей, чего доброго, захочется прочитать эту проклятую писульку. Он, конечно, мог заявить, что не знает написавшую его женщину, но ему не хотелось, чтобы у супруги возникли подозрения. Лорда Фонтенуа вполне удовлетворяли существующие в его семье отношения, и ему хотелось, чтобы они сохранялись и в дальнейшем.

– Нет, дорогая, просто я получил весьма глупое письмо от человека, желающего, чтобы у меня возникли неприятности там, где я их абсолютно не ожидал. Это, конечно, неприятно, но тем не менее не стоит переживаний. Я приму необходимые меры, – ответил он наконец.

Возможно, его реакция оказалась чересчур бурной. Лорд мысленно перебрал содержащиеся в письме выражения. Сначала они ошеломили его, однако немного поразмыслив, он нашел их весьма двусмысленными и допускавшими куда более безобидное истолкование.

– Ты так считаешь? – настойчиво спросила леди Фонтенуа. – Ты так побледнел, Уолтер…

– Я немного поторопился, когда пил чай, – ответил ее муж. – Боюсь, он попал мне не в то горло. Это не слишком приятно. Прошу тебя, не волнуйся… Как дела у Доротеи? Ведь это она прислала тебе письмо, да?

Леди догадалась, что муж не желает продолжать разговор. Молчаливо согласившись не затрагивать больше эту тему, она тем не менее прекрасно поняла, что письмо, которое он получил, потрясло его весьма основательно, и поэтому весь день чувствовала себя не в своей тарелке.

* * *

Сэр Питер Уэлби тоже пережил потрясение, ознакомившись с утренней почтой. Будучи холостым и намереваясь в недалеком будущем вступить в весьма выгодный брак, он завтракал в одиночестве, если не считать камердинера, стоявшего немного поодаль.

– Боже правый! – в ужасе воскликнул он, прочитав возмутительное послание. Попади оно не по адресу, его могли воспринять весьма превратно, в результате чего Уэлби серьезно пострадал бы. Его положение действительно оказалось бы далеко не завидным, если б кто-то захотел воспользоваться этим письмом в недобрых целях.

– Сэр? – проговорил камердинер с вопросительной интонацией.

Сэру Питеру захотелось поскорее изорвать письмо на множество мелких кусочков и бросить их в жарко горящий в столовой камин. Он хорошо запомнил написавшую его женщину, с которой ему довелось несколько раз потанцевать. Она показалась ему довольно миловидной, и в ее внешности было что-то располагающее к себе. Кроме того, она отличалась остроумием и, как решил сэр Уэлби, немалым умом. Однако теперь она, наверное, находилась не в себе, если столь серьезно отнеслась к его легкому флирту, предположив, что он намерен продолжать отношения, которых, по существу, между ними даже не возникало!

Если она на самом деле столь умна, как он предполагал, ему следовало убедить ее, что он даже не помышлял о подобных намерениях.

Но что, если она просто в открытую заявила о собственных чувствах в такой неподходящий момент? Тогда об этом вообще не следует упоминать – никому. Пусть все уляжется само собой. Впредь он станет вести себя более осторожно. В красивых женщинах, когда они достигают определенного возраста, просыпается дьявол…

* * *

Достопочтенный Джон Бленкинсоп, прочитав письмо, не поверил собственным глазам. Он торопливо сложил его и собрался вновь спрятать в конверт, когда вошедшая в комнату жена, не получившая в это утро никакой почты, нарушила ход его мыслей. Она собиралась обсудить с мужем одну новость, о которой услышала еще вчерашним вечером. Однако Бленкинсоп вернулся из клуба уже после того, как его супруга легла спать, и это обстоятельство помешало ей поделиться с ним известием.

– Тебе известно, Джон, какой ужасный случай произошел на днях на Норт-Одли-стрит? – Женщина чуть наклонилась, чтобы взять со стола намазанный повидлом поджаренный хлеб. – Бедная Друзилла Уайндхэм, это столь прелестное создание, подверглась нападению в кебе. Ты можешь представить себе более ужасную гнусность? Она обратилась за помощью к какому-то мужчине, и тот, весьма заурядный человек во всех отношениях, воспринял обычное проявление вежливости как знак особого расположения к его персоне и попытался силой навязать ей собственное внимание!.. Джон, ты слушаешь меня или нет?

– Силой навязать внимание? – рассеянно повторил муж. – Ты хочешь сказать, он попробовал ее поцеловать?

– Да, наверное, так, – согласилась жена. – Он оказался столь настойчив, что даже разорвал у нее на груди платье. Эта бедняжка, должно быть, пережила настоящий кошмар. Ей удалось вырваться, только выбросившись из кеба, причем на ходу, обрати внимание! Она упала прямо на мостовую. Я до сих пор не пойму, как она не разбилась.

Письмо буквально жгло руку достопочтенному Бленкинсопу.

– Я бы не стал придавать этому чрезмерное значение, дорогая… – начал было он.

– Что?! – ошеломленно воскликнула его супруга. – Как ты можешь такое заявлять? Как понимать твои слова? Этот человек совершил непростительный поступок!

– Возможно, дорогая, но у некоторых женщин воображение иногда доходит…

– Воображение? – Возмущенная женщина не верила собственным ушам. – Он дал волю рукам, Джон! Изорвал на ней платье! Как она может такое вообразить?!

– Ну… может, он только прикоснулся к ней, когда кеб качнулся на ходу, и все это… – Мужчина вспомнил, как сам прикасался к Друзилле и какие нелепые выводы сделала она после этого. Его симпатии целиком оставались на стороне того парня, о котором говорила жена, кем бы он ни был. Бленкинсоп покрылся холодным потом, представив, как легко он сам мог оказаться на его месте. – Она, скорее всего, истеричка, дорогая, – добавил Джон. – Мне не хочется тебя огорчать, но я бы на твоем месте не поверил ни единому ее слову. Незамужние женщины старше тридцати лет, и все прочее… Она слишком предается мечтам, или у нее чрезмерно горячая натура. Такое иногда случается. Она приняла обычную любезность за нечто большее. Все очень просто.

На лбу миссис Бленкинсоп обозначилась морщина.

– Ты действительно так считаешь, Джон? – спросила она. – Я с трудом этому верю.

– Еще бы, дорогая. – Мужчина заставил себя улыбнуться, хотя улыбка получилась весьма неестественной. – Ведь ты женщина, к тому же замужняя, у тебя есть семья и все остальное, что с этим связано. Тебе никогда не придет в голову выдумывать подобные вещи. Однако не всем женщинам повезло так, как тебе, и ты должна ценить это, Мария. Один мой хороший знакомый, чье имя я не стану называть, чтобы не ставить его в неловкое положение, однажды пережил подобное приключение с такой вот молодой особой, и он, смею тебя уверить, был чист аки агнец. Но она, в пылу… собственного воображения, истолковала его поведение абсолютно превратно, обвинив его в… в общем, тебе незачем слушать такие слова.

– Боже мой! – Теперь жена Джона казалась совершенно ошеломленной. – Я бы ни за что на свете не подумала…

– Это делает тебе честь. – Поднявшись, Бленкинсоп вышел из-за стола. – Однако я прошу тебя оставить эту тему и ни в коем случае не обсуждать ее с кем бы то ни было. Ты должна простить меня, дорогая. Пожалуйста, больше не давай мне повода тебя беспокоить. – С этими словами он подошел к камину и, бросив письмо в огонь, довольно долго стоял рядом, с несказанным облегчением наблюдая, как языки пламени пожирают злосчастную бумагу. Теперь ему не придется упоминать о ней в разговорах.

Глава 9

Спустя четыре дня в Центральном уголовном суде в Олд-Бейли началось слушание дела Кейлеба Стоуна. Обвинение представлял Оливер Рэтбоун, а защиту – Эбенезер Гуд, опытный и грамотный адвокат, состоявший в Королевском обществе юристов. Он согласился участвовать в этом процессе не ради гонорара, которого ему, возможно, вообще не придется получить, а из-за крайней сложности дела и, может быть, отчасти ради удовлетворения своей профессиональной гордости. Рэтбоун был с ним немного знаком: им уже приходилось выступать в качестве противников. Гуд, мужчина старше сорока лет, высокий и довольно неуклюжий, отличался весьма неординарной внешностью, в первую очередь благодаря светлым серо-голубым глазам, которые у него были чуть навыкате, и широкой, располагающей к себе улыбке. Его знали как энергичного человека с крайне эксцентричным чувством юмора. Кроме того, он необыкновенно любил кошек.

Процесс собрал не столь много зрителей, как если бы на месте обвиняемого оказался кто-нибудь из представителей высшего общества или жертвой стал более примечательный человек, чем Энгус Стоунфилд. В деле начисто отсутствовали даже намеки на какой-либо скандал, связанный с женщиной, или на материальную заинтересованность. Поскольку труп так и не удалось обнаружить, факт совершения убийства представлялся довольно проблематичным. Те, кто все-таки решил прийти в зал судебных заседаний, рассчитывали стать свидетелями словесной дуэли между Рэтбоуном и Гудом, которые будут оспаривать этот вопрос. Эти люди знали толк в тонкостях разбирательства подобных дел.

День выдался ясным и ветреным. Пробивающийся сквозь оконные стекла солнечный свет падал узкими, подернувшимися дымкой лучами на деревянные панели на стенах, на пол и на затейливые резные украшения судейского кресла. Присяжные уже успели занять места – двенадцать тщательно подобранных мужчин, отличавшихся честностью, добропорядочностью и, конечно, обладающих соответствующим имущественным положением.

Оливер пригласил первую свидетельницу – Женевьеву Стоунфилд. Когда она прошла через зал и поднялась на свидетельскую трибуну, среди зрителей, заранее предвкушавших то, что им сейчас предстоит услышать, возникло едва заметное оживление. Последовав совету Рэтбоуна, она не стала надевать черное, а выбрала костюм темно-серых и синих тонов, весьма скромный и неброский, который в то же время очень ей шел. Миссис Стоунфилд выглядела усталой и изможденной, однако стоило ей повернуться лицом к залу, как находящиеся в нем люди, увидев, что его выражение свидетельствует не только о гневе, но и о незаурядном уме, прониклись к ней неожиданным интересом. У одного из мужчин вырвался удивленный вздох, а какая-то женщина досадливо цокнула языком.

Обвинитель улыбнулся. Женевьева Стоунфилд просто не могла произвести иного впечатления. Ее появление вызвало всплеск самых противоречивых чувств, возможно, даже зависть у присутствующих в зале женщин. В ее облике ощущалось что-то необычное, свойственное только ей одной. И Оливеру следовало использовать эту ее особенность с величайшей осторожностью. То, что в присяжные избирались исключительно мужчины, показалось ему сейчас весьма благоприятным обстоятельством.

Женевьеву привели к присяге, и она назвала свое имя и сообщила адрес, сохраняя чинный вид и глядя только на Рэтбоуна, словно, кроме него, в зале больше никого не находилось. Женщина ни разу не отвела глаз в сторону судьи или присяжных, не посмотрела даже на секретаря, подавшего ей Библию.

Поднявшись со своего места, обвинитель направился к свидетельской трибуне, однако остановился, не доходя до нее – с таким расчетом, чтобы ему не приходилось смотреть на Женевьеву, вытянув шею. Наконец он заговорил ровным голосом:

– Миссис Стоунфилд, пожалуйста, расскажите суду обо всех событиях, какие вы только можете вспомнить, случившихся в тот день, когда вы в последний раз видели вашего мужа. Начните с вашего разговора за завтраком.

Свидетельница набрала полную грудь воздуха, и голос ее зазвучал также довольно ровно.

– Почта в тот день не содержала в себе ничего особенного, – начала она, – несколько писем от знакомых, одно приглашение… – Женевьева замолчала, сделав над собой усилие, чтобы остаться спокойной. Внешне она ничем не выдавала обуревавших ее чувств – не плакала, не искала дрожащими руками платок, – лишь ненадолго замялась, прежде чем продолжить. – Через три дня должен был состояться музыкальный концерт, который мы с мужем собирались посетить. Сольное выступление скрипача. Скрипичная музыка ему особенно нравилась. По его мнению, ничто так не воздействует на чувства и не тревожит душу.

– Значит, вы письменно подтвердили, что принимаете приглашение, – перебил ее Рэтбоун, – решив, что ваш супруг намерен обязательно посетить концерт?

– Да. – Стоунфилд глубоко вздохнула. – И ведь я так и не извинилась потом! Меня, наверное, считают невежливой… Я совсем об этом забыла.

– Если приглашавшие вас люди не поняли тогда, почему вы не пришли, они наверняка поймут это теперь, – успокоил ее Оливер. – Пожалуйста, продолжайте.

– Энгусу прислали еще один или два счета за услуги по хозяйству, которыми он собирался заняться после возвращения из конторы. Он обещал вернуться домой к ужину.

– Вы видели его с тех пор, миссис Стоунфилд?

Голос Женевьевы сделался совсем тихим, превратившись едва ли не в шепот:

– Нет.

– Получали ли вы от него какие-либо известия?

– Нет.

Отступив чуть влево, Рэтбоун стал переминаться с ноги на ногу, не выпуская из поля зрения Эбенезера Гуда, сидевшего, откинувшись в кресле, чуть улыбаясь и внимательно наблюдая за происходящим своими светлыми глазами. Он держался раскованно, сохраняя уверенность в себе, однако не настолько, чтобы принимать все за чистую монету.

Кейлеб Стоун неподвижно стоял возле скамьи подсудимых. Его кудрявые волосы, густые и длинные, рассыпались по плечам, придавая его лицу с большим ртом и блестящими зелеными глазами еще более дерзкий вид. Его неподвижная фигура притягивала к себе взгляды всех, кто находился в зале, где каждый время от времени начинал беспокойно ерзать на своем месте, словно стараясь устроиться поудобнее, почесывал нос или ухо, принимался разглядывать кого-нибудь из присутствующих или какой-либо предмет, шептал что-то на ухо соседу… Единственным человеком, ни разу не удостоившим Кейлеба взглядом, оставалась Женевьева. Она как будто не могла вынести вида этого лица, как две капли воды походившего на лицо ее горячо любимого мужа.

– Миссис Стоунфилд, – продолжил обвинитель, – ваш муж когда-либо раньше не ночевал дома?

– О да, довольно часто. Ему иногда приходилось уезжать по делам, – ответила свидетельница.

– Вам известны другие причины, по которым ему приходилось отсутствовать?

– Да… – Женщина не сводила с Рэтбоуна глаз, и вся ее фигура, красоту которой эффектно оттенял костюм из серо-голубого шелка и шерсти, заметно напряглась. – Он регулярно навещал своего брата в Ист-Энде, точнее, в Лаймхаусе. Он был… – Она, похоже, не находила нужных слов.

Кейлеб смотрел на нее так, словно старался заставить обернуться к нему, однако Женевьева по-прежнему избегала глядеть в его сторону.

Несколько присяжных слушали ее теперь с большим вниманием.

– У них были близкие отношения? – предположил Оливер.

Эбенезер Гуд нетерпеливо заерзал в кресле. Его соперник задавал свидетельнице наводящие вопросы, но пока он решил не возражать против этого.

– Он по-своему любил его, – ответила миссис Стоунфилд, нахмурившись и упорно не желая смотреть на скамью подсудимых. – Мне кажется, он еще и жалел брата, потому что…

Теперь Эбенезер поднялся.

– Да, да. – Судья поспешно взмахнул рукой, как бы заранее соглашаясь с адвокатом. – Миссис Стоунфилд, ваши предположения не могут быть признаны уликами, если вы не объясните, что заставляет вас так утверждать. Ваш муж заявлял о подобных чувствах?

Нахмурившись, Женевьева перевела взгляд на судью:

– Нет, милорд, это лишь мое собственное впечатление. Зачем еще он мог встречаться с Кейлебом, когда тот так с ним обходился, если не из чувства привязанности и сожаления? Энгус оправдывал его, даже когда ему приходилось из-за него страдать.

Судья, невысокий худощавый человек с крайне изможденным лицом – таким, словно он много лет страдал бессонницей, – окинул свидетельницу терпеливым умным взглядом.

– Вы имеете в виду его оскорбленные чувства или телесные повреждения, мадам? – уточнил он.

– И то, и другое, милорд, – сказала женщина. – Но если я не имею права говорить здесь о предположениях, которые я делала, зная характер моего мужа, я только могу заявить, что он получал телесные повреждения. Я видела у него синяки, царапины, и мне также не раз приходилось видеть неглубокие раны, нанесенные ножом или другим острым предметом.

Обстоятельства явно складывались в пользу Рэтбоуна. В зале теперь ни осталось ни одного человека, по-прежнему сохранявшего равнодушие. Все присяжные сидели, выпрямившись на своих местах и устремив взгляды на свидетельскую трибуну, и мрачное лицо судьи тоже выражало обостренное внимание. Среди зрителей Оливер заметил Эстер Лэттерли, сидевшую рядом с леди Энид Рэйвенсбрук, которая за истекшие пять или шесть недель, казалось, постарела на десять лет. По словам Монка, она перенесла брюшной тиф, и болезнь не прошла для нее даром. Однако Энид, несмотря ни на что, оставалась интересной женщиной, и черты ее лица сохраняли прежнюю привлекательность.

Эбенезер Гуд прикусил губу и едва заметно закатил глаза.

Стоявший на месте для подсудимых Кейлеб Стоун коротко рассмеялся, что заставило обоих конвойных, открыто выражавших свое презрение, придвинуться к нему чуть ближе.

Судья взглянул на Рэтбоуна.

– Насколько мы поняли, миссис Стоунфилд, – вновь ухватился за нить обвинитель, – после встреч с братом ваш муж возвращался домой с телесными повреждениями, иногда весьма серьезными и болезненными, но он тем не менее продолжал его навещать?

– Да, – твердо ответила Женевьева.

– Он как-нибудь объяснял вам такое, скажем, весьма необычное, поведение? – поинтересовался Оливер.

– Кейлеб приходился ему братом, – ответила женщина, – и он не мог его бросить. У Кейлеба больше никого не оставалось. Они были близнецами и продолжали поддерживать друг с другом отношения, несмотря на то что Кейлеб ненавидел моего мужа и завидовал ему.

Стоун вцепился закованными в кандалы сильными и вместе с тем изящными руками в ограждавшие скамью подсудимых перила столь крепко, что у него побелели костяшки пальцев.

Рэтбоун мысленно молил Бога, чтобы Женевьева вспомнила все то, что они обсуждали и о чем договорились заранее. Пока разработанный им план претворялся в жизнь как нельзя лучше.

– Вы не опасались, что когда-нибудь ваш муж получит серьезное ранение? – спросил он. – Что, если бы он получил увечье или остался инвалидом на всю жизнь?

Лицо миссис Стоунфилд оставалось бледным и напряженным, и она по-прежнему смотрела только в пространство перед собой.

– Да, я ужасно этого боялась, – согласилась она. – Я умоляла его не ходить туда больше.

– Но он оставлял ваши просьбы без внимания?

– Да. Он заявлял, что не может бросить Кейлеба. – Женевьева как будто не заметила издевательского, исполненного злобной тоски смешка подсудимого. – Энгус часто вспоминал, каким его брат был в детстве, – проговорила она, задыхаясь, – а также о том, что им пришлось тогда пережить, о том, как они горевали о потере родителей… – Женщина несколько раз торопливо моргнула, стараясь удержаться от открытого проявления чувств.

Рэтбоун с усилием заставлял себя не смотреть в сторону присяжных, однако почти физически ощущал их сочувствие, которое, казалось, накатывалось на него теплой волной.

Черты изможденного лица Энид Рэйвенсбрук, по-прежнему сидевшей среди зрителей, смягчились от сострадания к горю, которое она теперь представила себе. Весь ее вид выражал столь глубокое переживание, что Оливеру упорно казалось, будто ей в детстве тоже пришлось пережить подобное одиночество.

– Да? – осторожно поторопил он Женевьеву.

– Охватившее их ощущение полного одиночества, – продолжала она, – мечты и опасения, которые они разделяли. Когда они болели или чего-то боялись, то искали помощи друг у друга. О них больше некому было позаботиться. Мой муж не мог об этом забыть, как бы ни относился к нему теперь Кейлеб. Он всегда помнил, что его жизнь сложилась счастливо, а его брату повезло в ней куда как меньше.

В эту минуту Стоун издал какой-то неопределенный звук, одновременно напоминавший стон и рычание. Один их охранников слегка дотронулся до него, а другой презрительно усмехнулся.

– Он говорил об этом, миссис Стоунфилд? – задал Рэтбоун новый вопрос. – Он именно так и выражался или это лишь ваше предположение?

– Нет, он неоднократно заявлял об этом. – Теперь голос Женевьевы сделался ясным и решительным. В его интонации чувствовалась уверенность.

– Вы опасались, что Кейлеб из зависти к успехам вашего мужа и возникшей на этой почве ненависти мог нанести ему серьезное увечье? – спросил обвинитель.

– Да.

Зрители разом принялись перешептываться и задвигались на своих местах. Солнце скрылось за тучами, и в зале с деревянной отделкой стен заметно потемнело.

– Муж понимал ваши опасения? – опять спросил Оливер.

– О да, – согласилась свидетельница, – он их вполне разделял. Он сам этого очень боялся. Но Энгус принадлежал к числу людей, ставящих долг и честь превыше всего. Речь шла о верности брату. Энгус утверждал, что он в долгу перед Кейлебом и не сможет примириться с собственной совестью, если теперь бросит его на произвол судьбы.

Один из присяжных одобрительно кивнул, подчеркивая этим свою решимость, а потом бросил в сторону скамьи подсудимых взгляд, исполненный нескрываемого презрения.

– Какой долг вы имеете в виду, миссис Стоунфилд? – спросил Рэтбоун. – Муж вам ничего не объяснял?

– Он только говорил, что брат защищал его в детстве, – ответила Женевьева. – Он не вдавался в подробности, но я думаю, что его приходилось защищать от мальчишек постарше, если те дразнили или обижали его. По его словам, один мальчишка обходился с ним особенно жестоко и Кейлеб всегда принимал удар на себя, выручая Энгуса. – На мгновение на глазах у нее появились слезы, но она не обратила на них внимания. – Энгус помнил об этом всегда.

– Понятно, – тихо сказал Оливер, чуть улыбнувшись. – Подобная порядочность, как мне кажется, понятна каждому из нас, и ею можно лишь восхищаться. – Он ненадолго замолчал, позволив присяжным усвоить высказанную им мысль, при этом по-прежнему избегая смотреть в их сторону – такой прием казался ему слишком грубым. – Но муж, по вашим словам, в то же время чего-то опасался, – продолжал Рэтбоун. – Почему вы так считаете, миссис Стоунфилд?

– Потому что, прежде чем уйти, он казался обеспокоенным и погруженным в себя, – ответила свидетельница, – тогда как в другое время он вел себя совершенно иначе. Он предпочитал проводить время в одиночестве, часто принимался ходить по комнате. Его лицо становилось бледным, у него пропадал аппетит, появлялась дрожь в руках и сухость во рту. Когда человек настолько испуган, это нетрудно заметить, мистер Рэтбоун, особенно если ты хорошо его знаешь и любишь.

– Конечно, – тихо проговорил обвинитель. От его внимания не ускользнуло, как Кейлеб, наклонившись вперед, навалился на перила ограждения, и двое присяжных смотрели на него, как на дикое животное, с таким видом, словно он мог броситься на них, если б не скованные руки. – Что еще вы можете сообщить суду?

– Иногда его преследовали кошмары, – ответила Женевьева, – он выкрикивал во сне имя Кейлеба, повторяя затем: «Нет! Нет!» А потом просыпался, весь в поту и охваченный дрожью.

– Он не говорил вам, что ему снилось?

– Нет. Но выглядел он так, словно испытал сильное потрясение. – Женщина закрыла глаза, и голос ее задрожал. – Я обнимала его и не отпускала, пока он снова не засыпал, как ребенок.

В зале воцарилась абсолютная тишина. Даже Кейлеб уронил голову, спрятав лицо на груди. Изредка кто-нибудь из присутствующих тяжело вздыхал, пытаясь хотя бы немного облегчить эмоциональное напряжение.

Энид, казалось, вот-вот зарыдает. Она сидела неподвижно, крепко сжав руку Эстер.

– Я сожалею, что мне приходится причинять вам боль, – вновь заговорил Оливер, немного подождав, чтобы свидетельница могла прийти в себя, – но я должен задать вам еще несколько вопросов. Какие шаги вы предприняли, когда ваш муж не вернулся домой?

– На следующий день я отправилась к нему в контору, чтобы выяснить у старшего клерка – у мистера Арбатнота, – не уехал ли Энгус по делам, подумав, что я каким-то образом не смогла получить известие на этот счет. Он ответил, что Энгус никуда не уезжал. Он… – Женевьева замолчала.

– Да, пожалуйста, не говорите нам, что сказал мистер Арбатнот. – Рэтбоун взглянул в сторону миссис Стоунфилд с чуть заметной улыбкой. – Мы сами допросим его надлежащим образом. Расскажите только о том, как поступили вы сами, получив такие сведения.

– Я ждала мужа еще день, а потом обратилась к частному сыщику, которого мне порекомендовали, – к мистеру Уильяму Монку.

– Мне придется вызвать мистера Арбатнота и мистера Монка, ваша честь, – заявил обвинитель, прежде чем вновь обернуться к Женевьеве: – Что вы сказали мистеру Монку?

– Я сказала, что боюсь, что Кейлеб убил моего мужа во время их встречи. – Свидетельница замялась всего лишь на мгновение, вцепившись в перила ограждения так, что ткань ее голубых перчаток сильно натянулась. – Я попросила его приложить все возможные усилия для поисков доказательств того, что произошло с моим мужем. И он обещал это сделать.

– И после проведенного им расследования он принес вам некоторые предметы одежды, миссис Стоунфилд?

Лицо женщины побледнело еще больше, и ей теперь уже не удавалось управлять собственным голосом. Когда она, судорожно сглотнув, вновь заговорила, в нем появилась хрипота:

– Да…

Рэтбоун обернулся к судье:

– Ваша честь не возражает, если обвинение предъявит суду один или два из этих предметов?

– Предъявите их, – кивнул судья в знак согласия.

Секретарь внес в зал сюртук и брюки, которые Монк привез с Собачьего острова. Эти предметы одежды оставались такими же, как в тот день, когда частный детектив предъявил их в полиции, – испачканные грязью, окровавленные и жестоко изорванные.

– Это та одежда, которую он вам принес, миссис Стоунфилд? – спросил Оливер, высоко подняв вещи так, чтобы их могла увидеть не только Женевьева, но и все, кто находился в зале.

Зрители разом вздохнули, охваченные одновременно изумлением и испугом. Обвинитель украдкой посмотрел на Тайтуса Нивена, сидевшего на два ряда позади Энид Рэйвенсбрук, с бледным как мел лицом и горящими от гнева глазами. Он также заметил, как вздрогнула Эстер, убедившись, однако, что она тем не менее все поняла.

Женевьева покачнулась, и Рэтбоуну на мгновение показалось, что она вот-вот лишится чувств. Он невольно шагнул вперед, несмотря на то что все равно не смог бы ей помочь, поскольку она находилась на высокой свидетельской трибуне.

Кто-то из присяжных тяжело вздохнул, и этот похожий на стон вздох отчетливо услышали в зале. Если б решение присяжных зависело только от их сочувствия, а не от конкретных фактов, и в качестве защитника предстояло выступить не Эбенезеру Гуду, а кому-либо еще, Оливер мог бы заранее поздравить себя с победой.

Единственным человеком, которого происходящее, судя по всему, абсолютно не затрагивало, оставался Кейлеб. Он, похоже, лишь проявлял определенное любопытство и выглядел теперь немного удивленным.

– Миссис Стоунфилд, я предлагаю вам осмотреть одежду и сообщить суду, узнаете ли вы ее. – Рэтбоун проговорил эти слова совсем тихо, однако их услышали все находившиеся вокруг люди. Когда он произносил их, в зале не раздалось ни единого вздоха или даже шороха.

Женевьева посмотрела на вещи лишь мельком.

– Эта одежда моего мужа; она была на нем в тот день, когда мы виделись в последний раз, – сказала она, пристально глядя обвинителю в лицо. – Пожалуйста, не заставляйте меня к ней прикасаться. Она покрыта его кровью!

Эбенезер Гуд открыл было рот, но тут же закрыл его вновь. То, что эта кровь принадлежала Энгусу, пока оставалось недоказанным, но он сейчас предпочел не оспаривать такое утверждение, ограничившись лишь предупреждающим взглядом в сторону Оливера. Битва начнется в положенное время, у него не было на этот счет никаких сомнений. И он не пожалеет миссис Стоунфилд – лишь будет обращаться к ней с осторожностью, необходимой для того, чтобы не помешать достижению собственной цели.

– Конечно, – негромко проговорил Рэтбоун. – Итак, у вас не возникает сомнений в том, что эти вещи принадлежали ему?

– Никаких. – Голос Женевьевы оставался хриплым, но тем не менее звучал довольно ясно. – Я видела этикетку портного на внутренней стороне, когда мистер Монк показал их мне впервые.

– Благодарю вас, миссис Стоунфилд. Мне больше незачем заставлять вас переживать, однако я бы хотел попросить вас остаться там, где вы сейчас находитесь, на случай если мой уважаемый коллега, представляющий интересы защиты, пожелает к вам обратиться.

Прежде чем возвратиться на свое место, Оливер улыбнулся и, встретившись на мгновение взглядом с Женевьевой, заметил, что она по-прежнему смотрит неподвижно перед собой.

Эбенезер Гуд поднялся на ноги, улыбаясь с поразительной благосклонностью. Потом он с едва ли не почтительным видом приблизился к свидетельской трибуне. Зрители принялись заинтересованно перешептываться. Один только Кейлеб, похоже, остался равнодушным, старательно избегая даже смотреть в сторону адвоката.

– Миссис Стоунфилд, – заговорил Гуд хорошо поставленным и приятным для слуха голосом, – я искренне сожалею о том, что вынужден подвергнуть вас этому испытанию, но вы должны понять, что, переживая, как и все остальные, по поводу постигшей вас трагедии, я тем не менее обязан – и это является в первую очередь именно моим долгом – позаботиться о том, чтобы мы не усугубили ее, осудив человека, который в действительности не является виновным. Вы, конечно, понимаете, о чем идет речь, я в этом не сомневаюсь. – Он чуть приподнял брови, этим как бы подчеркивая, что не ошибается в собственных надеждах.

– Да, я понимаю, – ответила Женевьева.

– Я так и думал. Вы великодушная женщина. – Адвокат пристально посмотрел на нее, держа руки в карманах и продолжая улыбаться. – У меня нет сомнений в том, что у вашего мужа были весьма сложные отношения с братом, приводившие иногда к ссорам. Они едва ли могли стать иными, поскольку их жизненные пути столь отличались друг от друга. – Высвободив руки, Гуд сделал красноречивый жест. – Ваш муж имел все, что только можно себе позволить: красивую и добродетельную жену, пятерых здоровых детей, находящийся в хороших руках уютный дом, куда он возвращался каждый вечер, приносящее доход дело… Вдобавок он пользовался всеобщим почетом и уважением, как порядочный человек и знающий свою работу профессионал. Наконец, многие питали по отношению к нему чисто дружеские чувства.

Сделав паузу, Эбенезер покачал головой и скривил губы, после чего продолжил:

– Тогда как несчастный Кейлеб в силу каких-то обстоятельств не обладает ничем из того, о чем я только что говорил. У него нет ни жены, ни детей. Он ночует там, где найдет укрытие от холода и непогоды. Он питается, когда придется. У него почти нет других вещей, кроме одежды, в которой мы его сейчас видим. Он добывает средства к существованию как придется и где придется, притом довольно часто вызывающими презрение окружающих способами. И он действительно чувствует себя презренным изгоем в обществе. При этом я могу допустить, что некоторые, если не сказать многие, чьи жизненные условия столь же незавидны, испытывают перед ним страх. – Гуд улыбнулся, обернувшись к присяжным: – Я не стараюсь изобразить подзащитного достойным восхищения человеком, он лишь один из тех, кто вправе рассчитывать на наше сострадание, и, возможно, причины гнева и ненависти, которые он временами испытывал по отношению к собственному брату, не останутся для нас абсолютно непонятными.

Эти слова защитник произнес, обращаясь к зрителям. А потом он круто обернулся и вновь устремил взгляд на Женевьеву.

– Миссис Стоунфилд, вы утверждаете, что, когда ваш супруг после того, как посещал Ист-Энд, возможно, Лаймхаус или Собачий остров, возвращался домой избитым, вы замечали у него синяки, а иногда даже раны. Вы говорили именно так, да?

– Да. – Женщина насторожилась, и ее охватило легкое замешательство.

– Вам казалось, он побывал в схватке, причем довольно серьезной? Я так понял ваши слова. Я не ошибся? – еще раз уточнил Эбенезер.

– Нет. – Свидетельница мельком посмотрела в сторону подсудимого, но потом тут же отвела взгляд.

– Ваш муж говорил, что телесные повреждения нанес ему именно Кейлеб, миссис Стоунфилд? – настойчиво интересовался Гуд. – Прошу вас, подумайте хорошо и постарайтесь ответить точно.

Судорожно сглотнув, Женевьева обернулась к Рэтбоуну, намеренно смотревшему в другую сторону. Никто не должен заподозрить его в том, что он подает свидетельнице какие-то знаки. Ей необходимо отвечать самой, только самой, чтобы ее показания произвели должное впечатление.

– Миссис Стоунфилд! – нетерпеливо торопил ее адвокат.

– Он уходил, чтобы встретиться с Кейлебом, – попробовала возразить она.

– Конечно. Я не думаю, что у него имелись другие причины отлучаться из дома, – заявил Гуд, давая этим понять присяжным, что подобные причины вполне могли существовать. – Нам незачем даже задумываться над этим вопросом – по крайней мере, сейчас. Но ваш муж все-таки говорил, что раны нанес ему именно Кейлеб, миссис Стоунфилд? Это очень важно. Не могло получиться так, что Кейлеб вмешался в какую-нибудь драку, а ваш муж, как верный брат, пришел ему на выручку? Вы не считаете такое возможным, мадам?

– Нет. Это, по-моему, невозможно, – не совсем уверенно проговорила Женевьева. – Но…

– Но что? – Эбенезер держался с подчеркнутой вежливостью. – Энгус не любил скандалов? – Адвокат приподнял брови. – Он был не из тех, кто легко ввязывается в драку? Я не сомневаюсь, что вы хорошо знаете вашего мужа, но вам, наверное, не приходилось бывать с ним в каком-нибудь пабе на Собачьем острове. Там иногда обстоятельства складываются так, что человеку с весьма миролюбивым складом характера – и даже трусу – не удается остаться в стороне. Кейлеб, по-вашему, драчун, мадам? Он не мог выступать в роли зачинщика этих драк или принимать в них участие?

Оливер поднялся со своего места.

– Ваша честь, разве свидетельница может знать о подобных вещах? Ведь, как известно моему уважаемому коллеге, она никогда там не бывала!

Гуд взглянул на своего оппонента с преувеличенно вежливой улыбкой и довольно остроумно заявил:

– Увы, я стал жертвой собственных умозаключений, как я полагаю. – С этими словами он вновь обернулся к Женевьеве: – Я снимаю вопрос, мадам. Он действительно нелеп. Вы не скажете, судя по тому, что говорил вам муж, не могло ли получиться так, что он пострадал в какой-нибудь драке вместе с Кейлебом либо по пути к нему или возвращаясь домой? То есть он получил телесные повреждения не от руки брата. Или вы считаете это невозможным?

– Это возможно, – ответила свидетельница, однако выражение ее лица и даже манера держаться свидетельствовали об обратном.

– А пятна крови на его одежде, – продолжал защитник, изобразив на лице сострадание, – которая, как я намеренно сейчас допускаю, принадлежала вашему супругу. Могу ли я высказать столь оптимистичное и исполненное надежды предположение, что эта кровь принадлежала не ему, а какому-то другому пострадавшему и ваш муж просто выбросил эти вещи, убедившись, что они безвозвратно испорчены?

– Тогда где он? – Женевьева подалась вперед, опираясь на перила. Ее лицо теперь выражало мольбу. – Где Энгус?

– Увы, я не имею об этом понятия. – Гуд всем своим видом выражал искреннее сожаление и даже готовность извиниться перед ней. – Но эту одежду, мадам, когда ее обнаружили, носил не он, пострадавший или живой и невредимый. Согласен, это не дает вашему мужу больших шансов на счастливый исход, однако отчаиваться пока рано, поскольку не существует неопровержимых доказательств того, что с ним произошла трагедия. Нам следует сохранять мужество и не расставаться с надеждой. – Адвокат чуть склонил голову набок и с чинным видом возвратился на свое место.

Судья обратил к обвинителю взгляд, одновременно выражающий понимание и безмерную усталость.

– Мистер Рэтбоун, – спросил он, – вы не желаете задать свидетельнице какие-либо еще необходимые для вас вопросы, прежде чем я объявлю перерыв на обед?

– Спасибо, ваша честь, у меня больше нет вопросов. С моей точки зрения, она изложила свои показания достаточно ясно для того, чтобы их поняли все присутствующие, – ответил Оливер.

Сейчас он мог лишь предложить ей повторить то, что она только что рассказала. Какое решение примут присяжные, теперь зависело только от их умозаключений. Рэтбоун предпочел воздержаться от дальнейших выступлений. Он успел приглядеться к лицам присяжных и представлял их отношение к Женевьеве. Ему не следовало этим злоупотреблять. Пусть они сами составят о ней мнение, изобразят ее такой, какой желают видеть. Ее стремление защищать интересы детей эти люди, чего доброго, могли истолковать превратно, в результате чего образ свидетельницы перестал бы казаться им непорочно чистым.

Члены суда поднялись с кресел. Кейлеба вывели из зала, а зрители направились к дверям, намереваясь перекусить, каждый в меру собственных возможностей. Обвинитель, защитник и судья отправились в ближайший трактир, где насладились великолепным обедом, сидя каждый за отдельным столом. Вскоре после полудня они вновь вернулись в зал заседаний.

* * *

– Пригласите следующего свидетеля обвинения, мистер Рэтбоун, – объявил судья, – нам необходима новая пища для размышлений.

В течение всего оставшегося времени Оливер вызывал в зал людей из прислуги семьи Стоунфилдов, чтобы те подтвердили показания Женевьевы насчет отлучек Энгуса, которому, как оказалось, приходилось уезжать довольно часто. Однако слуги замечали у него раны лишь в тех случаях, когда он возвращался домой после очередного свидания с Кейлебом. Один или два раза полученные им травмы требовали лечения. Однако хозяин отказался пригласить врача, несмотря на то что ему нанесли серьезные ранения, и миссис Стоунфилд ухаживала за ним сама. Она обладала некоторыми навыками в этой области.

Затем обвинитель поинтересовался, как долго выздоравливал мистер Стоунфилд.

Однажды ему пришлось провести в постели больше недели, ответили ему. Он, похоже, потерял много крови.

Он не называл причины телесных повреждений?

Нет. Но дворецкий как-то раз слышал, как мистер Стоунфилд говорил о брате, а миссис Стоунфилд никогда не скрывала, что считала виновником этих неприятностей Кейлеба.

Присяжные, судя по их лицам, вполне доверяли свидетельским показаниям и испытывали все большее презрение к Стоуну, который, казалось, не обращал на них почти никакого внимания.

Дворецкий Стоунфилдов высказывался весьма прямо, не позволяя Гуду сбить себя с толку. Впрочем, Эбенезер был слишком умен для того, чтобы ставить в неловкое положение столь откровенного свидетеля, и поэтому держался с ним вежливо и любезно. Единственное, чего удалось добиться защитнику, – это еще одного напоминания присяжным, что истинное происхождение ран пропавшего Стоунфилда по-прежнему оставалось неизвестным. Энгус ни разу не заявил, что Кейлеб ударил его ножом. Однако Гуд не стал делать на этом упор. Все присутствующие, судя по взглядам, которые они бросали в сторону скамьи подсудимых, считали это делом рук Стоуна, который, в свою очередь, смотрел на зрителей с презрительной усмешкой.

К концу первого дня судебного разбирательства у наблюдавших за его ходом людей сложилось определенное убеждение, не подкрепленное, однако, уликами, которые могли бы послужить основаниями для решения судьи. Ему пока приходилось довольствоваться предположениями, носившими, впрочем, весьма очевидную направленность, принимая также во внимание всеобщую ненависть к подсудимому.

Почти сразу после окончания заседания Рэтбоун покинул здание суда и, остановив кеб, не раздумывая, приказал отвезти его на Примроуз-Хилл, где жил его отец – скромный и увлеченный науками человек, отличавшийся мягкими манерами и поразительно острой проницательностью.

Оливер застал отца возле большого камина, в котором горели дрова. Генри Рэтбоун сидел, поставив ноги на решетку, с бокалом красного вина в руке, который отставил в сторону, увидев, как камердинер проводил к нему сына. Хозяин поднял на гостя удивленный взгляд, а потом в глазах у него промелькнуло выражение удовольствия, смешанного с беспокойством.

– Садись, – предложил он, указав на стоящее напротив кресло. – Хочешь вина?

– Какое это вино? – Оливер сел, с удовольствием ощутив согревающее тело тепло. – Мне не нравится твое бургундское.

– Это кларет, – ответил Генри.

– Тогда не откажусь от бокала.

Рэтбоун-старший кивнул камердинеру, и тот тут же вышел, чтобы принести вина.

– Ты обожжешь ноги, – заметил Оливер с легким укором.

– Возможно, у меня сгорят лишь подметки домашних туфель, – возразил Генри. Он не поинтересовался, почему сын решил его навестить, понимая, что тот сам скажет ему об этом в свое время.

Усевшись поглубже в кресле, юрист взял бокал с кларетом из рук камердинера, который сразу вышел, с тихим скрипом закрыв за собой дверь.

В камине медленно оседал пепел, и хозяин дома, протянув руку, положил туда новое полено. Тишину, воцарившуюся в комнате, освещаемой только языками пламени и единственным газовым рожком на дальней стене, нарушало лишь негромкое потрескивание огня. Сюда не доносились ни шум ветра, ни удары первых капель начинающегося дождя.

– Я собираюсь завести новую собаку, – проговорил Генри. – У старого Эджмора есть несколько щенков ретривера. Один мне особенно нравится.

– Неплохая мысль, – ответил Оливер, убедившись, что ему самому придется начинать разговор. – Этот суд вызывает у меня беспокойство.

– Я так и думал. – Взяв трубку, Рэтбоун-старший поднес ее к губам, однако не торопился раскуривать. Он вообще редко курил. – Почему? Что там складывается не так, как ты ожидал?

– Ничего, насколько я могу предположить.

– Тогда о чем ты переживаешь? – Генри поднял на сына взгляд ясных светло-голубых глаз, столь не похожих на глаза самого Оливера – очень темные, несмотря на его светлые волосы. – Ты вышел из равновесия. Чем это вызвано, состоянием твоего разума или какими-либо чувствами? Ты опасаешься проиграть там, где рассчитывал на выигрыш, или тебя ждет победа, хотя ты ожидал поражения?

Неожиданно для самого себя младший Рэтбоун улыбнулся.

– Я боюсь проиграть, хотя рассчитывал выиграть.

– Объясни мне в общих чертах суть дела. – Вынув трубку изо рта, Генри с рассеянным видом указал чубуком на Оливера. – И не обращайся ко мне так, словно перед тобой сидят присяжные! Говори только правду.

Отрывисто рассмеявшись, юрист принялся излагать известные ему чистые факты, говоря о собственном отношении к ним лишь в случаях, где это казалось ему важным, с точки зрения их интерпретации и ввиду отсутствия улик. Закончив рассказ, он устремил на отца пристальный взгляд в ожидании ответа.

– Здесь снова не обошлось без Монка, – заметил Генри. – А скажи, ты больше не встречался с Эстер? Как у нее дела?

Оливер ощутил внутреннюю неловкость. Он не собирался размышлять на эту тему, а тем более обсуждать ее с отцом.

– Присяжных крайне трудно заставить признать подсудимого виновным в убийстве, если не удалось обнаружить трупа, – раздраженно проговорил он. – Однако если кто-то заслуживает петли, так это Кейлеб Стоун. Чем больше я узнаю об Энгусе, тем больше я им восхищаюсь, а его брат кажется мне все более отвратительным. Он жесток, агрессивен, склонен к садизму и вдобавок неблагодарен.

– Но… – Старший Рэтбоун приподнял брови, бросив на сына умный проницательный взгляд.

– Он, похоже, не испытывает никаких угрызений совести, – продолжал Оливер. – Даже глядя на вдову, зная, что у нее осталось пятеро детей, и понимая, какая судьба их теперь ждет… – Проговорив эти слова, он осекся.

– Ты сомневаешься в том, что он виновен? – спросил Генри, потягивая кларет.

Оливер тоже взял свой бокал. Отблески пламени заставляли вино переливаться рубиновым цветом, а его чистый, немного острый аромат приятно ударял в голову.

– Нет, – покачал головой Рэтбоун-младший. – Я постоянно вижу его перед собой, словно живого. Даже когда не смотрю в его сторону, что, кстати, стараюсь делать как можно чаще, я ощущаю его чувства, его злобу… и боль. И я также понимаю, насколько он умен.

– Если ты выиграешь, его повесят.

– Да.

– И это задевает тебя за живое?

– Да.

– А если ты проиграешь, он выйдет на свободу, виновный и оправданный?

– Да.

– Я ничем не могу тебе помочь, кроме того, как предложить тебе провести вечер в спокойной обстановке и угостить тебя еще одним бокалом кларета. Ты уже знаешь все, что я собираюсь сказать.

– Да, конечно, знаю. Я полагаю, у меня просто нет желания произносить эти слова самому наедине с собой. – Оливер сделал большой глоток, с наслаждением ощутив вкус вина. Он мог позабыть о беспокоящем его деле – по крайней мере, до тех пор, пока не настанет время отправляться домой.

* * *

Монк не присутствовал на суде. Поскольку ему предстояло выступать в качестве свидетеля, его не могли допустить в зал, пока он не даст показания, и у него не возникало ни малейшего желания прохлаждаться в ожидании в коридорах, прислушиваясь к обрывкам новостей.

Друзилла Уайндхэм больше не подавала о себе никаких известий. Если она собиралась обратиться полицию по поводу попытки покушения на ее честь, которую Уильям якобы совершил, она, вероятно, решила повременить с жалобой. Сыщику казалось куда более вероятным, что она, понимая бесполезность подобного преследования, скорее всего, попытается покончить с ним с помощью инсинуаций, поскольку эта более медленная и изощренная пытка имеет гораздо больше шансов на успех. Ему придется жить с постоянным ощущением висящего над головой меча, никогда не зная, в какой момент этот меч наконец упадет.

Решив встретиться с Ивэном, Монк узнал, что ему поручили произвести допрос подозреваемого в краже со взломом и он появится в участке не раньше чем завтра. Впрочем, Джон в любом случае немногим мог помочь детективу до тех пор, пока не выяснит, о каком деле идет речь, – при условии, если это дело вообще существовало.

Уильям шагал по ледяным камням мостовых, почти не обращая внимания на порывы встречного ветра. Проехавший слишком близко к обочине экипаж окатил его потоком воды из сточной канавы, угодив в нее колесами, и теперь мокрые брюки неприятно хлестали его по лодыжкам.

В чем он провинился перед Друзиллой? Как он обходился с другими женщинами? Монк очень мало знал о собственной личной жизни. Он редко писал сестре Бет – об этом сыщик догадался по содержанию сохранившихся у него писем от нее. И он не любил Ранкорна и теперь считал себя отчасти виноватым в том, что тот повел себя по отношению к нему столь агрессивно. Ранкорн постоянно ощущал презрение, которое испытывал к нему Уильям как к профессионалу. Первоначальная легкая неприязнь постепенно переросла в опасение, причем весьма обоснованное. Выискивая слабости начальника, Монк потом искусно на них играл.

Теперь все это вызывало в душе детектива чувства, весьма далекие от восхищения.

Ранкорн явно не относился к числу привлекательных людей, будучи ограниченным, занятым лишь самим собой и вдобавок трусом, начисто лишенным великодушия. Но работая рядом с Монком, он сделался еще беднее духом, а никак не богаче.

Кто еще мог иметь на сыщика зуб? Никто из тех, кто был ему знаком в прошлом. Причинил ли он зло Гермионе? Похоже, она сама обошлась с ним жестоко. Но даже если бы он знал ее дольше и если бы она не разочаровала его столь глубоко, не мог ли он в конце концов все равно поступить по отношению к ней несправедливо?

Размышления на эту тему заводили Уильяма в тупик.

Он пересек улицу, не обращая внимания на конский навоз, который не успели убрать.

Как ему судить о настоящем, о тех двух годах, столь быстро пролетевших после случившегося с ним несчастья? Он вел себя честно по отношению к Ивэну – в этом Монк абсолютно не сомневался. И по отношению к Калландре – тоже. Он нравился ей, она испытывала к нему весьма теплые чувства. Сознание этого доставляло детективу сейчас необыкновенное удовольствие: он прямо-таки уцепился за эту мысль с надеждой утопающего. Всего лишь месяц назад Уильям ни за что бы не поверил, что такое может с ним произойти.

Однако возраст леди Дэвьет уже приближался к шестидесяти годам. Поэтому наиболее точным зеркалом его отношений с женщинами в этом смысле, если можно так выразиться, была Эстер. Как он обращался с этой девушкой, пережившей вместе с ним ужасные события, продемонстрировавшей редкую смелость и верность перед лицом неудач и не испугавшуюся жестоких врагов?

Монк неизменно оказывался рядом, когда ей угрожала опасность, ни на мгновение не сомневаясь в ее порядочности и невиновности. Сыщик трудился дни и ночи ради ее спасения. Он поступал так без всяких колебаний, это казалось ему единственно верным путем, иного он просто не мог предположить.

Но как он вел себя по отношению к мисс Лэттерли как к женщине?

Оставаясь до конца честным перед самим собой, Монк не мог не признать, что обходился с ней жестко, осуждал ее и порою даже оскорблял. Он поступал так намеренно, желая причинить ей боль, не понимая, впрочем, что толкает его на это. Почему в ее присутствии он испытывал столь заметную неловкость? Очевидно, потому, что она выражала какую-то изначальную истину, которую Монк упорно не хотел признавать, воздействовала на какие-то скрытые в глубине его души чувства, которые он не мог позволить себе испытать. Эстер казалась ему требовательной, несговорчивой и склонной к критическим замечаниям. Она требовала от Монка быть готовым к тому, чего он вовсе не желал, по крайней мере, сейчас – к переменам, неуверенности, боли… Обладая сложным, похожим на мужской характером, она принадлежала к числу людей, с которыми иногда бывает весьма трудно ладить. С нею сыщик мог рассчитывать лишь на дружеские отношения.

Друзилла являла собой полную противоположность медсестре, поэтому Уильям не мог сравнивать отношения с ней с теми, которые сложились у него с Эстер.

Он пересек другую улицу, едва не угодив под повозку ломовика.

С Друзиллой детектив испытывал радость, открыто наслаждаясь ее обществом. Она казалась ему веселой, беспечной, остроумной и женственной, не предъявляла к нему интеллектуальных требований и не предавалась рассуждениям на темы морали. Ничто в ее облике и поведении не раздражало Монка и не вызывало у него внутреннего неудобства. Да, все это совершенно не относилось к мисс Лэттерли!

Но все же, причинил ли он Эстер зло? Не являлся ли он от природы жестоким и эгоистичным человеком? И оставался ли он таким всегда? Все это не имело абсолютно никакого значения… в этом как раз и заключался весь вопрос.

Такая черта, как эгоизм, не вызывала у Уильяма восхищения, когда он замечал ее у других. Он считал ее отвратительной с любой точки зрения, для него это была своего рода духовная слабость, умаляющая все другие достоинства. Эгоизм в конце концов разъедал даже такие качества, как смелость и порядочность. Не случилось ли этого с ним самим? Человеку по своей природе не свойственно великодушие. У него все начинается и заканчивается в сфере личных интересов.

Монк с ужасом почувствовал себя полностью отрешенным от окружающего мира. Эта избранная им самим кара оказалась куда более страшной, чем наказание, наложенное кем-либо другим.

Он должен узнать правду! Почему Друзилла его возненавидела?

Сыщик не мог ничего предпринять до тех пор, пока Ивэн не вернется и не сообщит, фигурировала ли она в каком-нибудь деле. Если нет, то Монку придется отправиться в Норфолк, однако ему нельзя было уезжать из Лондона, прежде чем суд, где рассматривалось дело Стоунфилда, не заслушает его показания.

Он мог присоединиться к полицейским, продолжавшим обшаривать дно реки и прибрежные районы в поисках трупа Энгуса. Несмотря на довольно скромные шансы на успех, это занятие обязательно следовало продолжить. Если тело все-таки удастся обнаружить, Кейлебу наверняка вынесут обвинительный приговор, чего он, видит бог, вполне заслуживал. Если кого-то на свете нужно было повесить, так это Кейлеба Стоуна. Кроме того, это положит конец моральным мукам Женевьевы, столь долго пребывающей в томительном неведении, а также избавит ее от угрозы денежных затруднений. Стоило Монку вспомнить о ее страданиях, о мужестве, с которым она их переносила, и о постигшей ее жестокой утрате, как он сразу забывал о стоявшей перед ним дилемме и переставал обращать внимание на унылую окружающую обстановку.

В холодный полдень Уильям, вместе с несколькими полицейскими, занял место в небольшой шлюпке, отошедшей от причала Шедуэлл-Док-Стэрс и направившейся вниз по течению, так что ветер дул ему в лицо. Их лодка двигалась вдоль северного берега, в то время как еще одна обследовала южный.

Этот день показался Монку на редкость длинным и пронизывающе леденящим, наполненный запахами реки и городских стоков, неумолчным шумом быстро текущей грязной воды и плеском поднятых большими судами волн, которые накатывались на прибрежную гальку, разбивались о сваи пирсов и ступеньки ведущих к воде лестниц, а также о борта стоявших у причалов грузовых судов и барж, готовых отправиться к восточному побережью, пассажирских кораблей, уходящих во Францию или Голландию, и стремительных клиперов, чей путь лежал во все уголки империи и других стран мира.

Шлюпка с полицейскими на борту подходила к каждому попадавшемуся на пути причалу, они обшаривали каждую верфь и каждую лестничную ступеньку, осматривали все штабеля бревен и стоявшие на приколе старые суда, проверяли каждую узкую протоку, выливали проплывавший мимо мусор… Несколько раз им приходилось пробираться между сваями пирсов, к которым в старину привязывали осужденных пиратов, чтобы их поглотил наступающий прилив.

Монк сильно замерз. Его брюки пропитались влагой, а ноги промокли, так как ему не раз приходилось прыгать с борта на прибрежные камни. Он ощущал боль во всем теле, его ободранные сырыми канатами костяшки пальцев и кожа ладоней неприятно саднили, к тому же он здорово проголодался.

По мере того, как ясный небосвод начал понемногу темнеть, кожу стал пощипывать легкий морозец, а лежащие возле уреза воды валуны покрылись тонкой коркой льда. Вода в реке теперь снова поднималась. Оставив позади Вулич и Королевский арсенал, полицейские спустились почти до конца Гэллион-рич. Немного впереди виднелся Баркинг-рич.

– Ничего, – проговорил сержант, покачав головой. – Мы напрасно тратим время. Если его вообще бросили в реку, тело давно унесло течением. Бедняга… – Он взмахнул рукой, и шлюпка слегка качнулась. – Ладно, ребята. Нам все равно пора домой. Похоже, ночью врежет крепкий морозец. Хлебните по глотку рома – мы еще не скоро вернемся, черт побери!

– Мы найдем его где-нибудь, – бросил в ответ один из гребцов, – рано или поздно море отдает мертвецов обратно.

– Может быть, – согласился сержант. – Но только не сегодня, парни.

Шлюпка развернулась, описав широкий круг, и сидящие в ней люди навалились на весла, слишком усталые для того, чтобы продолжать разговор. В ночной мгле берег напоминал полосу сгустившейся темноты, пронизанную желтым светом фонарей и огнями проезжавших экипажей. Разносившиеся над водой звуки – стук колес, чей-то крик, скрип корабельных рангоутов – казались теперь не такими громкими, как днем.

Прошло не менее часа, когда они наткнулись на скрытый под водою массивный предмет. Сидевший на носу полицейский громко закричал. Потребовалось добрых двадцать минут, чтобы втащить тяжелый разбухший труп в угрожающе раскачивающуюся шлюпку и осмотреть его при свете фонаря.

Уильям ощутил неприятный комок в желудке, а потом по всему его телу пробежала судорога отвращения, и ему на мгновение показалось, что его вот-вот стошнит.

Он увидел останки мужчины, чей возраст, как ему показалось, приближался к сорока годам, погибшего уже довольно давно, гораздо больше, чем неделю назад. Вода и речные обитатели сильно изуродовали его лицо. Остатки одежды также казались практически неузнаваемыми. Это, судя по всему, были рубашка и брюки, но их качество и цвет уже не поддавались определению.

– Ну? – спросил сержант, посмотрев на детектива. – Это он? – Губы его искривились в горькой сухой усмешке, а взгляд казался безнадежным. – Господи! Бедный парень… Ни один человек не заслуживает такой смерти.

Собравшись с духом, Монк заставил себя более внимательно приглядеться к мертвецу. При этом он с удивлением отметил про себя, что желудок у него неожиданно успокоился, хотя Уильяма по-прежнему пробирал леденящий озноб. Очевидно, ему приходилось наблюдать подобные картины раньше, причем, наверное, довольно часто. Утопленник был высок и крепко сложен, у него были густые темные волосы. Ни одна из этих примет не противоречила тому, что в лодке действительно лежал труп Энгуса Стоунфилда.

– Не знаю. Может быть, – ответил сыщик, неожиданно для себя самого ощутив приступ печали, словно он до сих пор втайне надеялся, что Энгус жив.

Сержант тяжело вздохнул:

– Похоже, нам придется пригласить жену этого Энгуса, хотя одному богу известно, какая женщина выдержит такое, особенно если он на самом деле окажется ее мужем.

– Отправьте его в морг, – тихо проговорил Монк, испытывая невыразимую ненависть не только к собственным поступкам, но даже и к словам. Внезапно он почувствовал, что легко смог бы вздернуть Кейлеба сам, и это наказание показалось ему даже недостаточным, чтобы успокоить охвативший его гнев. – Я привезу ее. Другого выхода у нас нет. Возможно, под одеждой на теле сохранился какой-нибудь знак, который она помнит… Тогда она сумеет опознать труп.

Осветив лицо Уильяма похожим на луну фонарем, сержант медленно кивнул:

– Вы правы, сэр. Мы так и сделаем. Разбирайте весла, ребята, если не хотите, чтобы мы тут вконец замерзли!

* * *

– Да, мистер Монк?

Женевьева смотрела на детектива с исказившимся в тревоге лицом и с нарастающим страхом во взгляде. Они разговаривали в прихожей. Она, очевидно, не пользовалась теперь другими комнатами, более просторными и более приспособленными для приема посетителей, желая таким образом сэкономить на топливе. Хозяйка дома казалась совершенно изможденной. Уильям знал, что ей пришлось провести целый день в суде, в течение долгого времени давать свидетельские показания, пытаясь подтвердить факт гибели мужа. Необходимость смотреть на Кейлеба, чей облик столь напоминал внешность Энгуса, несомненно, стала для нее тяжелейшим испытанием в жизни. А теперь ему, возможно, предстояло заставить ее пройти через не меньший, венчающий все ужас.

Однако этого никак нельзя было избежать. Если б лицо трупа осталось неповрежденным, опознать его, наверное, смогли бы лорд Рэйвенсбрук или мистер Арбатнот. Но сейчас лишь Женевьеве было под силу отыскать на теле знакомые ей одной приметы.

Детектив редко затруднялся в поисках нужных слов, однако теперь, несмотря на то что он обдумывал их, с той минуты, как им попалась в реке мрачная находка, ему до сих пор не пришло в голову, как лучше сообщить ей об этом.

– Что у вас, мистер Монк? – Миссис Стоунфилд продолжала пристально вглядываться ему в лицо. – Вы нашли Энгуса? У вас не хватает духа сказать это?

– Не знаю. – Мужчина с горькой иронией заметил про себя, что ей приходится выручать его, в то время как это он должен облегчить ее страдания. Ведь это она, а не он, с горечью переживала понесенную утрату. – Мы обнаружили тело, но его необходимо показать человеку, который сумеет его опознать.

– Я не понимаю… – Женевьева чуть покачнулась. – Что вы имеете в виду? – Она с усилием сглотнула. – Это Энгус или нет? Вы же видели Кейлеба! Я могу найти у них множество совершенно разных черт, но для вас они абсолютно одинаковы, и вы сразу должны были понять, Энгус это или кто-то другой! – Голос и взгляд женщины выдавали все больше охватывающую ее панику. – Умоляю вас! Эта… Эта неопределенность изматывает меня больше всего на свете. – Она замерла, сцепив перед собой руки и вздрагивая всем напряженным телом.

– Если б я знал это, миссис Стоунфилд, то не стал бы подвергать вас такому испытанию! – с отчаянием заявил сыщик. – Если б мне мог помочь хотя бы лорд Рэйвенсбрук, я бы обратился к нему. Однако лицо трупа сильно повреждено после пребывания в воде. Тело осталось нетронутым только в тех местах, где сохранилась одежда. Поэтому лишь вы одна способны сделать окончательный вывод.

Коротко вздохнув, Женевьева попыталась что-то сказать, однако не сумела произнести ни звука.

Монку нестерпимо захотелось прикоснуться к ней, укрепив этим жестом хотя бы ее физические силы. Однако такой поступок казался ему непростительной дерзостью.

– Вы не желаете, чтобы вас кто-нибудь сопровождал? – спросил он участливо. – У вас есть горничная? Или, может, мы по дороге заедем за мистером Нивеном? Лорда Рэйвенсбрука вы, наверное, не хотите видеть? – Детектив произнес эти слова с вопросительной интонацией, однако заранее угадал ответ, судя по тому, как вскинула голову его собеседница.

– Нет… Не надо, благодарю вас. Мне хотелось бы ехать одной, только с вами, – заявила она. – Вы сделаете для меня такое одолжение? Мне приходилось видеть трупы, но не тело собственного мужа, тем более… поврежденное, как вы выразились.

– Конечно. – Уильям тут же согнул руку, чтобы женщина могла на нее опереться. – Вы поедете прямо сейчас или сначала выпьете глоток бренди?

– Я не пью спиртного, благодарю вас. Я попрошу служанку принести мне плащ, и мы сразу поедем. Это лучше сделать поскорее.

По дороге Уильям и Женевьева не проронили ни слова: все важные вопросы они успели обсудить раньше, а разговаривать о каких-нибудь несущественных пустяках казалось им сейчас нелепым занятием, вызывающим боль. Уличные фонари с их мерцающим светом возникали из темноты и оставались позади, рядом проносились огни проезжавших экипажей… Тишину нарушали только удары копыт о камни мостовой, стук колес и плеск воды, когда кеб преодолевал какую-нибудь слишком глубокую канаву.

Подъехав к моргу, повозка остановилась, словно вкопанная. Выбравшись первым, Монк помог сойти своей спутнице. Ожидавший у входа одинокий констебль с бледным грустным лицом проводил их в здание.

Несмотря на неожиданную чистоту, в ноздри им сразу ударил тяжелый, не похожий на все другие запах промытой плоти в стадии глубокого разложения.

Служитель провел их в небольшое помещение, где находился деревянный стол, на котором лежал покрытый простыней труп. Обычно край простыни приподнимали так, чтобы посетитель мог увидеть только лицо покойника. Однако сейчас именно эта часть тела оказалась изуродованной, поэтому кто-то предусмотрительно позаботился закрыть голову отдельным куском материи. Откинув простыню, работник морга обнажил плечи, верхнюю часть рук, грудь и живот трупа.

Женевьева стояла абсолютно неподвижно, словно была не в силах сдвинуться с места. Монк опасался, что она упадет в обморок, попытавшись приблизиться к телу, однако оттуда, где находилась женщина, она могла разглядеть не больше, чем верхнюю часть туловища крепко сложенного мужчины. Если Энгус не отличался какими-либо заметными физическими отклонениями, ей придется подойти почти вплотную к столу, чтобы определить, он это или нет.

Детектив взял ее за руку.

– Миссис Стоунфилд, – тихо сказал он, – ваши переживания и даже отвращение вполне естественны, но нам необходимо знать, ваш это муж или нет. Мы не сумеем установить этого без вашей помощи. Пожалуйста… наберитесь мужества и посмотрите.

Дама шагнула вперед, по-прежнему не открывая глаз, потом сделала еще один шаг и еще. Монк задержал ее. Теперь она подошла достаточно близко.

Они молча стояли в погруженном в глубокую тишину помещении, куда не доносились звуки извне, где не раздавалось ни единого шороха или вздоха. Даже газовые рожки, казалось, горели без обычного для них шипения.

Открыв глаза, Женевьева устремила взгляд на обнаженную грудь лежавшего перед ней трупа.

– Нет, – прошептала она, и на глазах у нее выступили слезы облегчения, смешанного с отчаянием. – Это не мой муж. Прошу вас, накройте его снова. Я не знаю, кто он.

– Это точно не Энгус? – настойчиво спросил Уильям. – Вы уверены?

– Да. – Стоунфилд отвернулась от тела. – У него нет шрамов. У Энгуса на одной стороне груди было несколько шрамов, которые не спутаешь ни с какими другими. В это место Кейлеб ударил его ножом во время одной из встреч. Я помню, где именно они находились, я сама зашивала ему рану. У этого человека их нет.

Сыщик проводил ее к выходу.

– Простите меня за то, что я привез вас сюда, – проговорил он с горечью. – Я бы не стал этого делать, если бы знал о шрамах. – Он кивнул служителю морга, а констебль направился следом за ними.

– Я в этом не сомневаюсь, мистер Монк, – ответила Женевьева, негромко кашлянув, а потом вдруг покачнулась, закрыв лицо рукой. Уильям поддержал ее, а полицейский поспешно подошел к ней с другой стороны, чтобы вывести ее на улицу, на свежий ночной воздух.

– Спасибо. – Сыщик взглянул на констебля: – Я провожу миссис Стоунфилд домой.

– Да, сэр. Всего доброго, сэр, – отозвался тот и поклонился миссис Стоунфилд. – Мэм.

* * *

На следующий день, когда суд продолжил рассмотрение дела Кейлеба Стоуна, Рэтбоун уже знал о событиях предыдущего вечера, весьма сожалея как о том, что Женевьеве пришлось вынести столь жестокое испытание, так и о том, что найденный труп не принадлежал Энгусу. Последнее обстоятельство разбудило у него в душе глубокое чувство. Миссис Стоунфилд ничего не стоило заявить, что она опознала тело мужа. То, что кто-то может ей возразить, казалось Оливеру очень маловероятным, а личность этого бедняги, кем бы он ни был, теперь почти наверняка так и останется неустановленной.

– Она, конечно, испытала такой соблазн? – спросил юрист Монка, поднимаясь вместе с ним под дождем по лестнице, ведущей в здание Центрального уголовного суда. – Ее едва ли привлекли бы к ответственности за подобную ошибку, даже если б это удалось доказать. Она смогла бы разом решить все свои насущные вопросы.

– А мы – свои, – мрачно согласился Уильям, распахнув вслед за Рэтбоуном массивные двери и стряхнув воду с зонтика, прежде чем сложить его. – Однако нет. Ей хватило одного взгляда, чтобы заявить, что это не он. О чем она думала по дороге в морг и в те несколько минут перед тем, как ей показали труп, мы, очевидно, уже никогда не узнаем. Если у нее даже возникало подобное желание, к тому времени она успела его подавить.

– Необыкновенная женщина, – негромко заметил Оливер, снимая шляпу. – Если б я мог точно знать, чем все это для нее кончится!

– Вы не надеетесь выиграть? – спросил Монк.

– Не слишком, – признался юрист, – но я сделаю все, что могу. Пока что мы точно не проиграли.

В этот день сыщику предстояло выступить первым из свидетелей. Он рассказал о поисках Энгуса, во время которых обнаружил его одежду у бродяг на Вест-Индия-Док-роуд и выменял ее на свою собственную

Потом он описал, как преследовал Кейлеба вместе с полицейскими и как его, наконец, арестовали в прибрежных топях. Рэтбоун не стал спрашивать Монка о его предыдущей встрече с подсудимым, поскольку всё, что он тогда заявил, не могли подтвердить другие свидетели. Арчи Маклиш ничего не слышал, находясь за самодельной дверью в противоположной стене.

После того как обвинитель задал последний вопрос, с места поднялся Эбенезер Гуд. Он осторожно посмотрел на Уильяма, так что их взгляды встретились. Гуд сразу понял, что имеет дело с профессионалом. В глазах у него появился блеск, а на лице – улыбка, чем-то напоминавшая волчий оскал. Однако, обладая достаточной хитростью, адвокат не собирался нападать на того, кого ему явно не удастся победить.

– Вам известно, где Энгус Стоунфилд находится сейчас, мистер Монк? – спросил он подчеркнуто вежливо, словно собирался завязать ни к чему не обязывающий разговор, сидя где-нибудь в трактире за кружкой эля.

– Нет, – ответил сыщик.

– Располагаете ли вы неопровержимыми доказательствами того, что он жив или мертв?

– Нет.

Улыбка на лице Гуда становилась все шире, если такое вообще было возможно.

– Нет, – согласился он, – как и никто из нас! Благодарю вас за ваши показания.

Поднявшись, Рэтбоун пригласил в зал лорда Рэйвенсбрука. Зрители заметно оживились, что свидетельствовало об определенном интересе, однако их оживление длилось недолго. Обстоятельства стали складывать не в пользу обвинения, и Оливер хорошо это понимал.

Рэйвенсбрук поднялся на свидетельскую трибуну, сохраняя внешнее спокойствие. Однако поза его казалась излишне напряженной, и он упорно смотрел лишь прямо перед собой. С подобным горестным мужеством Майло вполне мог отправиться на расстрел. Энид опять находилась в зале, сидя рядом с Эстер, однако он, похоже, не замечал жены, не говоря уже о том, чтобы специально искать ее взглядом.

После того как лорда Рэйвенсбрука привели к присяге, Рэтбоун, приблизившись, начал допрос:

– Милорд, если я не ошибаюсь, вы знали обоих братьев с самого рождения?

– Нет, – поправил его свидетель, – с тех пор, как умерли их родители. Им тогда было чуть больше пяти лет.

– Прошу прощения. – Обвинитель решил задать вопрос по-другому. – Вы знали их обоих. Они являются вашими родственниками, да?

– Да. – Рэйвенсбрук с усилием сглотнул.

Стоявший довольно далеко Рэтбоун тем не менее заметил, как у него напряглось горло и с каким трудом давались ему ответы. Для человека с таким характером – гордого, исключительно скрытного, приученного управлять эмоциями и редко выражать их словами, даже в тех случаях, когда это следовало сделать, – подобное занятие наверняка казалось чем-то вроде пытки.

– Итак, когда они осиротели… – продолжал Оливер, сознавая, что вынужден спрашивать о таких вещах, несмотря на то что ему этого абсолютно не хотелось. Обстоятельства дела, которое сейчас разбиралось, уходили корнями в прошлое. Однако что, если никакого преступления вообще не существовало и он сейчас напрасно подвергает этого человека столь изощренным мукам в присутствии множества людей? – … Вы взяли их к себе в дом и заботились о них как о собственных детях, если я не ошибаюсь?

– Нет, не ошибаетесь, – ответил Рэйвенсбрук с мрачной суровостью, не отводя взгляда от лица Рэтбоуна, словно ему упорно не хотелось замечать остальных присутствующих и он старался убедить себя в том, что они с обвинителем беседуют только вдвоем, встретившись в каком-нибудь уединенном клубе. – Такой поступок представляется мне весьма естественным.

– С точки зрения великодушного человека, – согласился Оливер. – Значит, начиная с пятилетнего возраста Энгус и Кейлеб Стоунфилды жили в вашем доме и воспитывались как ваши сыновья?

– Да.

– Вы в то время были женаты, милорд?

– Я был вдовцом. Моя первая жена умерла совсем молодой. – Лицо Рэйвенсбрука казалось совершенно бесстрастным, и лишь слабая тень сожаления промелькнула на нем в какое-то мгновение, чтобы тут же исчезнуть. Он явно не собирался выставлять на всеобщее обозрение собственную уязвимость. – Спустя несколько лет я женился на моей теперешней супруге. К тому времени Энгус и Кейлеб уже повзрослели и стали жить самостоятельно. – Лорд по-прежнему не смотрел в сторону Энид, как будто опасаясь, что она догадается о его страданиях и заставит его открыться.

– Итак, вы оставались для них единственным близким человеком? – продолжал настойчиво интересоваться обвинитель.

Кейлеб отодвинул руку от стоявшего рядом конвойного, так что его кандалы зазвенели, ударившись об ограждавшие скамью подсудимых перила.

Судья подался немного вперед.

– Какова цель ваших вопросов, мистер Рэтбоун? – поинтересовался он. – Мне кажется, вы до сих пор спрашивали лишь об очевидных вещах.

– Да, ваша честь. Я собираюсь спросить лорда Рэйвенсбрука об отношениях между братьями в детстве, – объяснил Оливер. – Мне лишь захотелось выяснить, сколь глубокое представление о них он имеет.

– Вы уже установили это. Пожалуйста, продолжайте, – велел судья.

Поклонившись, Рэтбоун вновь обернулся к Рэйвенсбруку:

– Когда вы познакомились с ними, милорд, они любили друг друга?

Майло раздумывал совсем недолго. На лице у него появилось любопытное выражение замешательства и негодования, словно ответ на подобный вопрос вызывал у него отвращение.

– Да, они были весьма… близки. В то время я не замечал противоречий между ними.

– А когда вы их заметили?

В ответ Рэйвенсбрук промолчал. На лице его вновь появилось выражение страдания и неприязни, которое вряд ли могло кого-то удивить. Воспоминания о том, как Энгус и Кейлеб любили друг друга, слишком противоречили тому, с чем ему пришлось столкнуться сейчас. В этот момент сочувствие к нему, казалось, сделалось физически ощутимым.

– Милорд, – настаивал обвинитель, – когда вы впервые обратили внимание на противоречия между двумя братьями? Нам необходимо это знать, и, кроме вас, нам не к кому обратиться.

– Конечно, – мрачно бросил свидетель. – Это стало заметно спустя почти три года после их появления в моем доме. Энгус всегда оставался… тихим ребенком, прилежным и послушным. А Кейлебу, похоже, это стало не нравиться. Он гораздо труднее поддавался воспитанию, упорно не желал исправляться. У него оказался тяжелый характер.

Стоун на скамье подсудимых встряхнул головой, заставив нескольких присяжных обернуться в его сторону. Они теперь смотрели на него, не скрывая вновь возникшего интереса.

– Эта неприязнь носила обоюдный характер? – спросил Оливер.

Рэйвенсбрук опять надолго задумался, прежде чем ответить, из-за чего обвинителю пришлось повторить вопрос.

– Мне так не казалось, – проговорил Майло наконец. – Правда, Энгус со временем стал более… старательно учиться, сделался более приятным в общении…

Кейлеб издал какой-то фыркающий звук, напоминающий сдавленный плач, в котором, наряду со злобой, ощущалась и скрытая боль, и Рэтбоун неожиданно почувствовал всю тяжесть сознания собственной отверженности, которую подсудимый продолжал испытывать спустя многие годы с тех пор, как впервые с недоумением понял, что он превратился в нелюбимого ребенка в семье. Обвинитель подумал о собственном отце и о существовавшей между ними взаимной привязанности. Сам он не мог вспомнить, чтобы ей когда-либо что-то угрожало. Он просто не имел понятия о зависти среди близких людей.

– А Кейлеб – нет? – напомнил Оливер свидетелю.

Очертания подбородка Рэйвенсбрука сделались жестче, а лицо заметно побледнело.

– Нет, – ответил он ровным голосом, – он был буйным, упрямым и капризным ребенком.

– Вы любили его? – Рэтбоун не собирался задавать такой вопрос, совершенно не относившийся к делу. Он вырвался у него сам собой, под воздействием неожиданно охватившего его эмоционального порыва, и столь непрофессиональный поступок показался ему совершенно непростительным.

– Конечно, – ответил лорд, чуть заметно приподняв темные брови. – Близкого человека нельзя разлюбить и перестать уважать только за то, что вас не устраивает его характер. Можно лишь надеяться, что он со временем изменится.

– И у Кейлеба этого не произошло?

Майло в ответ промолчал.

– Он в дальнейшем перестал завидовать брату? – настойчиво выяснял Оливер. – Их отношения вновь стали близкими?

Выражение лица Рэйвенсбрука сделалось напряженным, абсолютно непроницаемым, словно он не позволял самому себе ни на мгновение расслабиться.

– Мне так не казалось, – выдавил он из себя.

Сидящий на скамье подсудимых Кейлеб презрительно расхохотался похожим на прерывистый лай смехом. Судья тут же повернулся, устремил на него пристальный взгляд и тяжело вздохнул, давая этим понять, что сделает подсудимому замечание, если тот снова осмелится издать какой-нибудь непотребный звук.

Один из присяжных нахмурился, укоризненно покачав головой и скривив губы.

Эбенезер Гуд сразу внутренне подобрался, заметив это проявление отрицательных эмоций – первый знак того, что дело может решиться не в его пользу. Впрочем, он наверняка понимал, что поведение Кейлеба и даже выражение его лица заставляют подзащитного сильно проигрывать в глазах публики. Суд не располагал какими-либо уликами – во всяком случае, до сих пор, – и поэтому очень многое зависело от чувств, убеждения, а также от изложения фактов, допускавших разное отношение к ним.

Рэтбоун тем временем продолжал следовать избранной им тактике допроса свидетеля.

– Лорд Рэйвенсбрук, не могли бы вы в общих чертах рассказать суду о взаимоотношениях выросших в вашем доме братьев? Например, получили ли они одинаковое воспитание?

Точеный рот Майло чуть искривился в горькой усмешке, которая, однако, тут же исчезла.

– Абсолютно одинаковое, – ответил он. – С ними занимался один гувернер, преподававший им одни и те же предметы. Лишь они сами относились к этому по-разному. Мой подход к ним тоже оставался одинаковым во всех отношениях, и моему примеру следовала вся наша прислуга.

– Вы сказали, вся? – переспросил его обвинитель подчеркнуто удивленным тоном. – Но ведь наверняка кое-кто из ваших людей любил одного больше, чем другого. Вы сами заявили, что мальчики становились все более разными.

Кейлеб подался вперед; его встревоженное лицо выражало теперь жадное внимание.

Это, очевидно, не осталось незамеченным для Рэйвенсбрука, однако он продолжал стоять абсолютно неподвижно, словно его фигуру вырезали из кости. Майло относился ко всему происходящему как к ужасному кошмару, о чем, казалось, свидетельствовала даже принятая им поза.

Энид все это время, похоже, ни разу не отводила взгляда от мужа.

– Лорд Рэйвенсбрук! – Рэтбоун решил сначала попробовать вновь привлечь внимание свидетеля к себе, прежде чем повторять вопрос.

Свидетель окинул фигуру обвинителя медленным взглядом.

– Лорд Рэйвенсбрук, вы рассказали, сколь непохожими сделались эти два мальчика, – напомнил Оливер. – Те, кто знал их в то время, наверняка должны были относиться к ним по-разному. Ведь Энгус обладал всеми достоинствами – честностью, скромностью, отзывчивостью и добротой, – в то время как Кейлеб стал агрессивным, ленивым и неблагодарным. Если это так, то как люди могли испытывать к ним одинаковую любовь?

– Наверное, я выражаю скорее собственное мнение, чем мнение остальных, – неохотно согласился Рэйвенсбрук с по-прежнему застывшим лицом. – Я внимательно следил за тем, чтобы этого не происходило, но с тем, как к ним относились в деревне, я уже ничего не мог поделать.

– В деревне? – удивился обвинитель. Он не стал спрашивать Майло, где братья провели детство. Ему просто не пришло в голову, что они могли жить где-либо еще, кроме Лондона.

– В моем имении в Беркшире, – объяснил Рэйвенсбрук, неожиданно побледнев. – Обстановка там казалась более подходящей для них, чем в городе. Они научились ездить верхом, охотиться и ловить рыбу. – У него вырвался тяжелый вздох. – Им там было чем заняться. Они узнали кое-что о земле и о том, как человеку следует строить отношения с другими.

Один или двое из зрителей что-то невнятно проговорили, очевидно соглашаясь с тем, что сейчас услышали. Лицо Энид выражало смущение, Кейлеба – горечь.

– Весьма завидное детство, я бы сказал, – с улыбкой заметил Оливер.

– Я дал им все, что мог, – сказал Рэйвенсбрук с бесстрастным, хотя и несколько помрачневшим лицом, с чертами римского патриция и темными, почти неподвижными глазами, смотрящими из-под коротких бровей, что, впрочем, можно было отнести как на счет переживаемого им горя, так и на счет освещения.

– Вы упоминали о все более возрастающей зависти одного брата по отношению к другому, – продолжал Рэтбоун. Ему приходилось буквально сражаться со свидетелем, занявшим по отношению к нему едва ли не враждебную позицию, вытягивать из него ответы, словно больные зубы. При этом обвинитель вполне мог понять этого мужчину. Выставлять самые сокровенные стороны семейной жизни на всеобщее обозрение, да еще и говорить о них в присутствии искателей сенсаций наверняка не входило в число сокровенных желаний любого приличного человека, а такие люди, как Майло Рэйвенсбрук, в таких случаях чувствовали себя так же, как если бы оказались под жестоким вражеским огнем. Однако эта процедура носила неизбежный характер, причем не только с точки зрения необходимости наказать Кейлеба, но также и ради законного признания интересов Женевьевы и ее детей. – Вы не могли бы привести суду какой-либо пример, подтверждающий ваши слова? Особенности их поведения, случаи проявления ненависти, ссоры…

Рэйвенсбрук устремил взгляд куда-то в зал, поверх голов зрителей.

– Я бы предпочел воздержаться от этого, – ответил он.

– Я вас понимаю, – с сочувствием проговорил Оливер. – Никому не хочется вспоминать о подобных событиях, но, боюсь, это необходимо, если мы желаем узнать правду о случившейся трагедии. Я уверен, вы этого хотите.

Однако на самом деле Рэтбоун сомневался, что Майло испытывает подобное желание. Возможно, он предпочел бы, чтобы все осталось в тайне, а потом изгладилось из памяти, словно неразрешенная загадка. Впрочем, обвинитель не мог заявить об этом во всеуслышание.

На несколько минут в зале воцарилась тишина. Один из присяжных кашлянул, а потом достал большой носовой платок; другой заерзал на своем месте, как будто его вдруг охватило смущение. Судья устремил на Рэйвенсбрука пристальный взгляд, а Эбенезер Гуд, всем своим видом выражая ожидание, посмотрел сперва на свидетеля, а после – на Оливера.

Но напряженную атмосферу неожиданно разрядил сам Кейлеб.

– Ты забыл, да? – бросил он с высоты скамьи подсудимых; при этом губы у него вывернулись, а голос сделался похожим на рычание. – Ты забыл, как Энгус боялся той проклятой черной кобылы, а я катался на ней! Не помнишь, как ты злился…

– Тише! – Судья ударил деревянным молотком, но Стоун, не обращая на него внимания, наклонился вперед и перегнулся через перила, крепко вцепившись в них своими изящными руками в кандалах. Глаза у него горели огнем, а лицо выражало такую отчаянную ненависть, что присутствующим в зале на какой-то момент сделалось страшно, несмотря на то что Кейлеб находился на высокой, огороженной со всех сторон скамье подсудимых, а по бокам от него стояли двое конвойных. Казалось, его злоба и энергия, преодолев пространство, отделявшее его от зрителей, могли воздействовать на человеческий разум, затмевать его своей силой.

– …Потому что меня он слушался, а тебя – нет, – закончил Стоун, не замечая судью, словно в зале находились только они с лордом Рэйвенсбруком. – А помнишь, как ты бил меня, когда я стащил персики из теплицы?

Гуд поднялся на ноги, будучи не в силах что-либо сделать.

– Это случилось на семь лет раньше, – ответил Майло, не оборачиваясь к Кейлебу и упорно продолжая смотреть прямо перед собой. – Ты украл все персики до единого. Я наказал тебя не зря.

Судья опять ударил молотком.

– Мистер Гуд, – потребовал он, – позаботьтесь о том, чтобы ваш клиент вел себя соответствующим образом, или я прикажу удалить его из зала и продолжать рассмотрение дела в его отсутствие. Доведите это до его сведения, сэр.

Подсудимый стремительно обернулся к судье с искаженным злобой лицом.

– Нечего разговаривать со мною через кого-то еще, как будто меня здесь нет, черт побери! – крикнул он. – Я еще не оглох и могу понять ваши слова. Какая, к дьяволу, разница в том, буду я тут сидеть или нет? Вы все равно говорите обо мне так, как вам заблагорассудится. Верите в то, во что вам хочется. Вы верите лишь собственным предположениям насчет того, как все должно было происходить! – Голос его звучал еще громче. – Какое вам дело до правды?! Что вам до того, кто на самом деле его убил, если вся ваша жизнь строится на удобной для вас лжи? Забудьте о правде! Закопайте ее! Поставьте на могиле крест, помолитесь вашему Богу, чтобы он вас простил, чтобы потом уйти и обо всем забыть! Я еще увижусь с вами в аду! Я буду ждать вас там, не сомневайтесь!

Выражение лица судьи сделалось усталым и печальным.

– Уведите подсудимого, – приказал он конвойным.

Эбенезер поднялся и, направившись к судейскому креслу, остановился на полдороге.

– Ваша честь, вы не могли бы объявить короткий перерыв, чтобы я проконсультировал подзащитного? – попросил он. – Я полагаю, мне удастся убедить его сохранять молчание.

– Не надо, – перебил его Кейлеб, резким движением вскинув голову, – вы больше не услышите от меня ни слова. Я уже все сказал.

Судья перевел взгляд на Рэтбоуна.

– Я готов продолжать, ваша честь, – заявил обвинитель. Ему абсолютно не хотелось, чтобы настроение присутствующих изменилось после перерыва.

– Еще одна подобная выходка, и я поступлю с вами, как полагается, – предупредил судья подсудимого и его адвоката.

– Да, ваша честь. – Гуд вернулся на свое место, стараясь не смотреть в сторону скамьи подсудимых.

Оливер вновь обернулся к лорду Рэйвенсбруку.

– Я думаю, мы только что услышали часть ответа на мой вопрос, но если вы рассказали бы еще об одном или двух случаях, это позволило бы суду нарисовать более подробную картину, – продолжил он убеждать свидетеля. – Например, насколько успешно братья овладевали науками.

Осанка Майло казалась столь прямой, словно он участвовал в военном параде.

– Энгус всегда получал отличные оценки, особенно по математике, истории и географии, – проговорил он, глядя строго перед собой. – Латынь и классические дисциплины интересовали его меньше, но тем не менее он изучал их, потому что мне так хотелось. Он был прекрасным ребенком, и все, что я для него сделал, впоследствии окупилось сторицей.

На лице у него вновь появилась мимолетная призрачная улыбка.

– Я полагаю, что в более зрелом возрасте он по достоинству оценил значение, по крайней мере, латыни, – добавил Майло. – Этот предмет дает великолепную пищу для разума. Энгус всегда испытывал необходимость в ней, а вот Кейлеб – нет. В нем постоянно проявлялись признаки неуправляемости, склонность к сопротивлению, желание что-то ниспровергать и даже разрушать. С этими чертами его характера я ничего не мог поделать. Я перепробовал все известные мне способы, но ни один из них не принес желаемых плодов.

– А как он относился к успехам Энгуса? – поинтересовался обвинитель.

Теперь голос Рэйвенсбрука зазвучал низко и глухо:

– Сначала он просто презирал его, а потом это чувство постепенно переросло в неприкрытую ненависть, зависть, которую он, похоже, уже не мог сдерживать.

– Он когда-либо прибегал к физическому насилию?

Лицо Майло выражало столь глубокое волнение, что по нему, казалось, пробегала едва заметная дрожь, а побледневшая кожа обтягивала чуть приподнятые скулы еще туже. Однако Рэтбоун, похоже, не догадывался об этом, замечая лишь охвативший свидетеля гнев, отчаяние и сознание совершенной им ошибки, вины, вызывающей мучительную болезненную тоску.

– Я не могу ответить на ваш вопрос, основываясь на том, что мне известно, – едва ли не шепотом произнес Рэйвенсбрук, однако из-за наступившей в зале абсолютной тишины, не нарушаемой даже скрипом обуви или шорохом юбок, его слова услышали все присутствующие. – Если они дрались, это происходило не на моих глазах.

– Вы никогда не замечали у них телесных повреждений, которые не могли возникнуть в результате других причин? – упорно продолжал расспрашивать обвинитель.

Кейлеб по-прежнему неподвижно сидел на скамье подсудимых, уронив голову и спрятав на груди лицо, словно смирившись с собственным поражением.

– Я не помню, – ответил свидетель. – В детстве они лазали по деревьям, ездили верхом, катались в пролетках и на двуколках. – Он выставил вперед подбородок, давая этим понять, что дальнейшие расспросы на эту тему ни к чему не приведут.

– Естественно. – Оливер чуть склонил голову, словно признавая, что проиграл. – В каком возрасте, милорд, они покинули ваш дом и стали жить самостоятельно, каждый по отдельности?

Рэйвенсбрук вздрогнул, как будто от неожиданного удара.

– Энгус с восемнадцати лет начал работать вместе с биржевиками из Сити. Я хорошо знал этих людей, и они не прогадали, взяв его к себе. – Эти слова он произнес с гордостью, чуть приподняв голову. – Ему представился отличный шанс, и он не преминул им воспользоваться, зарекомендовав себя с самой лучшей стороны. Вскоре Энгус сделал карьеру в компании, а потом, как известно, основал собственное дело.

– А Кейлеб? – спросил Рэтбоун.

– Кейлеб оставил мой дом вскоре после брата. Он просто ушел, и всё. По слухам, его потом видели в деревне, рассказывали о его пьяных похождениях и драках… – Майло замолчал на несколько мгновений, и в зале за это время не раздалось ни звука. – Потом эти разговоры прекратились, – вновь заговорил он. – Я полагаю, к тому времени он перебрался в Лондон.

– Значит, он не стал ничем заниматься, не испытывал ни к чему склонности?

– Нет, насколько мне известно.

– Вы не пробовали куда-нибудь его пристроить?

Рэйвенсбрук поморщился.

– Я никому не мог его рекомендовать. Сделав это, я поступил бы непорядочно. При всей его жестокости и лживости, он вдобавок почти не обладал какими-либо полезными навыками.

Лицо сидящей среди зрителей Энид Рэйвенсбрук выражало такое глубокое горе, что со стороны могло показаться, что оно измучило ее больше, чем болезнь. Эстер осторожно придерживала ее, обняв за талию, словно опасаясь, как бы с нею не случился обморок.

– Понятно, – тихо проговорил Рэтбоун. – Благодарю вас, милорд. Он в то время проявлял ненависть или зависть по отношению к брату, который, очевидно, обладал всем тем, чего не имел он сам?

– Да, довольно часто, – признал свидетель. – Кейлеб ненавидел и презирал брата.

– Презирал? – переспросил Оливер с подчеркнутым удивлением.

Лицо лорда сделалось горестным.

– Энгус казался ему слабым и несамостоятельным, лишенным мужества и собственного «я», – объяснил он. – И вдобавок он считал его трусом, заявляя об этом в открытую, чтобы, как я полагаю, оправдаться перед самим собой за собственные неудачи.

– Возможно. – Обвинитель утвердительно кивнул. – Мы все – во всяком случае, большинство из нас – не желаем признавать наши просчеты. Благодарю вас, милорд. Это все, что мне хотелось у вас выяснить. Я попрошу вас задержаться еще ненадолго, чтобы к вам мог обратиться мой уважаемый коллега.

Эбенезер Гуд держался весьма учтиво и даже благодушно – по крайней мере, внешне. Поднявшись с места, он прошел на середину зала с выражением крайней заинтересованности на его весьма необычном лице.

– Все происходящее, очевидно, вызвало у вас глубокое потрясение, милорд Рэйвенсбрук. Это вполне естественно, и я постараюсь быть предельно кратким. – Адвокат тяжело вздохнул. – Вы нарисовали яркую картину жизни двух братьев, вначале испытывавших к друг другу глубокую привязанность, впоследствии переросшую во взаимную неприязнь, поскольку один оказался всеми любимым, послушным и способным, а другой – непокорным, не укладывающимся в рамки привычных представлений и поэтому, справедливо или нет, ощущающий себя менее желанным. В этой связи нет ничего удивительного в том, что в нем стали проявляться ненависть и зависть. – Он обернулся к присяжным, посмотрев на них со своей вызывающей удивление, напоминающей волчью улыбкой. – Между братьями всегда время от времени происходят стычки. Это подтвердит любой, когда-либо живший в семье человек. Однако вы заявили, что ни разу не замечали, как они дрались?

– Это так. – Лицо Майло, казалось, не выражало абсолютно никаких чувств.

– А телесные повреждения, будь то полученные в драке или во время других мальчишеских развлечений, – продолжал Гуд, – например, когда они лазали по деревьям, катались верхом и тому подобное, – они никогда не были серьезными? Я имею в виду переломы, сильные ушибы, опасные раны…

– Нет, только ссадины и иногда большие синяки. – Рэйвенсбрук внешне по-прежнему оставался бесстрастным, а голос его звучал ровно.

– Скажите, милорд, а не случалось так, чтобы один из братьев получал более сильные телесные повреждения, чем другой?

– Нет, насколько я помню, они казались совершенно одинаковыми.

Эбенезер пожал плечами.

– И вы не замечали ничего серьезного, что могло навести вас на мысли о намеренном желании нанести увечье или пожизненную травму?

– Нет.

– Иными словами, с вашими подопечными случалось не более того, что могло случиться в детстве с вами или, скажем, со мною?

– Да, если вам будет так угодно, – согласился Рэйвенсбрук, проговорив эти слова ровным, лишенным видимого интереса тоном, словно этот разговор навевал на него скуку.

– То есть, по вашему мнению, эта достойная сожаления зависть не приводила ни к чему, кроме словесных стычек? – настойчиво интересовался защитник.

– Да, насколько мне известно.

Гуд взглянул на членов суда с широкой ослепительной улыбкой и объявил:

– Благодарю вас, милорд, у меня всё.

Слушание дела продолжалось после полудня и весь следующий день. Рэтбоун вызвал в зал Арбатнота, подтвердившего, что в день своего исчезновения Энгус находился в конторе, а потом, после того как к нему приходила какая-то женщина, заявил, что хочет встретиться с братом, после чего ушел, обещав вернуться в крайнем случае на следующий день.

Эбенезер не мог запутать его и даже не пытался этого сделать.

Затем последовала целая череда свидетелей из Лаймхауса и Собачьего острова. Каждый из них добавлял новые подробности к медленно вырисовывающейся весьма расплывчатой картине, где все по-прежнему оставалось неопределенным, не позволяющим сделать те или иные выводы. Однако сама по себе эта картина казалась довольно мрачной, проникнутой духом трагедии, которую все присутствующие в зале суда ощущали словно пронизывающий воздух леденящий холод.

Рэтбоун не переставал исподволь наблюдать за Эстер, сидевшей возле Энид Рэйвенсбрук; он следил за выражением лиц двух этих женщин в те минуты, когда перед их глазами один за другим проходили испуганные и подавленные собственными заботами люди, чьи немногословные выступления напоминали скупые штрихи, придававшие новые оттенки этой истории, по-прежнему изобиловавшей пробелами и темными местами. Обвинитель заставлял себя не придавать этому чрезмерного значения. Их чувства не имели значения так же, как и чувства Кейлеба, сидевшего теперь подавшись вперед, устремив взгляд в зал. Оливер, правда, не мог угадать, на чьем лице тот сосредоточил внимание, однако лицо Стоуна по-прежнему оставалось исполненным злобы, смешанной с болью и каким-то непонятным торжеством.

Эбенезер Гуд тоже допрашивал свидетелей. При этом ему лишь удалось показать, насколько обрывочными сведениями они располагают. Картина оставалась неполной, искаженной и позволявшей толковать ее весьма двусмысленно. Но защитник так и не сумел рассеять нарастающее ощущение ненависти и мрачной темноты, убежденность в том, что Энгус Стоунфилд мертв – и что в его гибели повинен злобный и жестокий человек, сидящий на скамье подсудимых.

Глава 10

Выступив в качестве свидетеля, Монк поспешил покинуть здание суда. Оставшись там, он все равно не сумел бы ничего добиться, а кроме того, продолжавший разъедать его душу страх настойчиво заставлял сыщика поскорее выяснить правду насчет Друзиллы Уайндхэм. Речь шла уже не том, что она могла испортить ему репутацию и оставить без средств к существованию. Детектива теперь преследовал вопрос, по какой причине он заставил ее так поступить, не пожалев при этом самой себя.

Она обвиняла его в оскорблении действием, в том, что он пытался насильно ею овладеть. Что, если Уильям на самом деле попробовал сделать это когда-то в прошлом, несмотря на то что во время их последней встречи он явно не предпринимал подобных попыток?

Эта мысль вызывала у Монка отвращение. Он не находил никакого удовольствия в том, чтобы испытать с женщиной близость против ее воли. Это действо казалось ему унизительным для обоих его участников, будучи начисто лишенным нежности, достоинства и духовной близости, превратившись в чисто физическую связь, о которой потом неизбежно придется вспоминать с чувством стыда, сожаления и сознания абсолютной бессмысленности такого поступка.

Неужели он оказался способен на такое?!

Это представлялось сыщику возможным лишь в случае, если он являлся раньше совершенно другим человеком.

Однако страх буквально сжигал его, заставлял просыпаться по ночам, задыхаясь и испытывая неожиданный леденящий озноб. Что, если его опасения окажутся не напрасными?

Из Олд-Бейли Уильям отправился прямо к Ивэну. Он решил, что обязательно посмотрит записи лично, даже если его придется доставить в участок в один из вечеров под видом свидетеля или подозреваемого, чтобы он получил возможность взглянуть на свои старые дела, закончившиеся разорением или смертью подследственного.

Но Джона опять не оказалось на месте, и сыщику пришлось ждать. Он принялся расхаживать из угла в угол, вздрагивая каждым мускулом и преследуемый мучительным отчаянием.

Дежурный сержант смотрел на него с нескрываемым сожалением.

– У вас неважный вид, мистер Монк, – заметил он, наконец. – Если это на самом деле срочно, я могу сказать, где сейчас мистер Ивэн.

– Я буду вам очень признателен, – ответил Уильям, попытавшись улыбнуться. Однако губы у него непроизвольно вывернулись, обнажив зубы, в результате чего вместо улыбки получилась неприятная гримаса.

– Грейт-Корэм-стрит, двадцать пять, рядом с Брансвик-сквер. Вы, наверное, знаете, где это?

– О да. – Это место находилось напротив Мекленбург-сквер, где обнаружили труп того человека, которого Монк едва не убил незадолго перед тем, как с ним случилось несчастье. Этого ему ни за что не удастся забыть. – Да, благодарю вас. – Неожиданно детектив вспомнил, как звали сержанта. – Парсонс.

Лицо полицейского осветилось улыбкой. Он явно не ожидал, что бывший коллега назовет его по имени.

– Не за что, сэр, – ответил он. – Я рад вам помочь.

Добежав до угла улицы, Монк остановил кеб и, вскарабкавшись в него, прокричал кучеру адрес, прежде чем успел опуститься на сиденье.

Потом ему пришлось некоторое время ждать, стоя на ледяном ветру, пока Ивэн освободится. Однако стоило тому появиться на улице, как он тут же узнал Уильяма, поскольку никто другой не стал бы просто так стоять на улице в такой одежде в конце февраля.

– Я нашел его! – с торжествующим видом заявил Джон, направляясь к Монку с противоположной стороны улицы, чуть сгорбившись и подняв повыше воротник пальто. На его лице светилась радостная улыбка, несмотря на то что холод вызывал у него легкий озноб.

Монк почувствовал, как у него захватило дыхание – столь болезненно воспринял он вновь пробудившуюся в душе надежду. Сыщик тяжело сглотнул, прежде чем к нему вернулась способность говорить.

– Нашел? – Он не посмел даже произнести имени Друзиллы, опасаясь, что Ивэн имеет в виду что-то другое. Что, если его восклицание относилось лишь к расследованию, которое он сейчас проводил? Детектив теперь с трудом сознавал, что на свете существуют другие дела, другие преступления, вопросы, связанные с жизнью других людей.

– Да, по-моему, это то, что надо, – довольно пренебрежительно бросил Джон, ловко вскочив на тротуар, чтобы уступить дорогу проезжавшей мимо двухместной карете. – Там есть фамилия Бэкингем. – Дотронувшись до плеча Монка, он зашагал навстречу ветру, направляясь по Грейт-Корэм-стрит в ту сторону, где на фоне вечернего неба виднелись обнаженные ветви растущих в сквере деревьев. – У меня ушло на поиски так много времени только потому, – начал объяснять он, – что это оказалось не какое-то серьезное дело, а просто мелкая растрата.

В ответ Уильям промолчал. Звук его шагов гулко отдавался от холодных булыжников мостовой. Он не понимал, о чем шла речь, – по крайней, мере, пока.

– Некий Реджинальд Сэллис присвоил церковные деньги, – продолжал Ивэн свой рассказ. – Всего около двух десятков фунтов, но об этом заявили в полицию и провели расследование. Беда заключалась в том, что деньги предназначались для сирот, и прежде чем дело раскрыли, под подозрением оставались очень многие.

– Но его действительно раскрыли? – с тревогой спросил Монк. – Может, мы арестовали невиновного человека?

– О нет, – заверил его Ивэн, не убавляя шага. – Нам попался как раз тот, кто был нужен. Этот человек вырос в приличной семье, но оказался порядочным мерзавцем. Внешне он был весьма красив… по крайней мере, пользовался успехом у женщин.

– Почему ты так считаешь? – поспешно поинтересовался Уильям. Свернув в сквер, они шли теперь прямо по газону, направляясь в сторону Лэндсдаун-плейс и больницы Фаундлинг, чьи здания уже показались впереди. Им предстояло обойти ее по Гилдфорд-стрит.

– Подтверждавшие его причастность улики весьма ловко удалось скрыть двум юным особам, двум сестрам, которые, судя по всему, питали к нему теплые чувства, – объяснил полицейский. – Точнее, по-настоящему любила его лишь одна, а другая ограничивалась только легким флиртом.

– Это ничего не объясняет! – с отчаянием воскликнул сыщик, едва успев разминуться с военным в гусарском мундире. – Романтическое соперничество двух сестер, мелкая растрата, за которую какой-то молодой жулик получил… сколько? Год? Пять лет?

– Два года, – ответил Ивэн, и лицо его неожиданно сделалось напряженным, а во взгляде появилось сожаление. – Но он умер от тюремной лихорадки в Колдбат-Филдс. Этот юноша, укравший церковные деньги, конечно, не являлся образцом добродетели, однако он не заслужил того, чтобы погибнуть в тюрьме в одиночестве.

– Это случилось по моей вине? – Монк тоже ощутил, как его охватывает сожаление. Ему было хорошо известно, что представляет собой тюрьма Колдбат-Филдс, и он бы никому на свете не пожелал там оказаться. Уильям запомнил пробирающий до самых костей холод, постоянную сырость, выступающую на стенах похожими на слезы каплями, запах плесени, наполнявший спертый воздух никогда не проветриваемых помещений. В подобном месте ничего не стоило впасть в отчаяние. Закрыв глаза, Монк живо представил узников с обритыми наголо головами, занятых изнурительным и бессмысленным трудом, перетаскивая с места на место тяжелые пушечные ядра, двигаясь при этом по кругу, или вращавших топчак, а также тесные клетки, из-за их формы называвшиеся «жуками». Во всем здании царила оглушающая тишина, потому что узникам строго запрещалось общаться между собой.

– Это случилось по моей вине? – вновь спросил детектив неожиданно резким тоном, ухватив Джона за руку, из-за чего тот остановился и, вздрогнув, обернулся к нему.

– Вы приложили к этому руку, – ответил полицейский, не отводя взгляда. – Но он совершил преступление, и приговор ему вынес судья, а не вы. Друзилла Бэкингем, как я полагаю, не может вам простить, что вы, по существу, поймали Сэллиса с ее помощью, заявив, что он изменяет ей с ее сестрой Джулией, после чего она, охваченная злобой, рассказала вам обо всем, что вы хотели узнать.

Монку показалось, что леденящий озноб проникает ему в сердце. Он сейчас не чувствовал под собой ног, не замечал проезжавших по Гилдфорд-стрит экипажей, не слышал звона металлических частей сбруи.

– Он действительно ей изменял? – задал Уильям еще один вопрос.

– Не знаю, – ответил Ивэн. – На этот счет в деле нет никаких указаний.

Из груди детектива вырвался тяжелый медленный вздох. Он сейчас ненавидел это неприкрыто жалостливое выражение в глазах друга, не находящего оправданий его поступку. И такое же отвращение он испытывал к самому себе. Тот человек мог действительно оказаться преступником, но зачем он, Уильям, обошелся с ним столь жестоко? Неужели несколько фунтов церковных денег, пусть даже украденных из ящика для сбора пожертвований в пользу бедных, стоили того, чтобы заставить женщину предать из ревности ее возлюбленного, в результате чего тот оказался в Колдбат-Филдс?

Сейчас он бы ни за что так не поступил, не допустил бы подобного развития событий. Заставить виновного испытать чувство стыда теперь казалось ему вполне достаточным наказанием. Если б обо всем узнал приходский священник и догадалась бы в душе сама Друзилла – разве нельзя было бы на этом остановиться?

– Это случилось давно, – тихо проговорил Ивэн. – Вы ничего не исправите. Я просто ума не приложу, как ей теперь помешать.

– Я ее не узнал, – откровенно признался Монк, словно это имело какое-то значение. – Мы провели вместе много часов, но я так ничего и не вспомнил.

Его спутник зашагал дальше, и сыщик поспешил за ним.

– Ничего! – с отчаянием повторил он.

– Не удивительно. – Ивэн устремил взгляд вперед. – Она взяла себе другую фамилию, причем уже несколько лет назад. Мода с тех пор тоже здорово изменилась. Я не побоюсь заявить, что она даже отчасти изменила внешность – женщины это умеют. С нашей точки зрения, это преступление являлось самым что ни на есть заурядным, но в то время из-за него разгорелся большой скандал. Сэллиса взяли под стражу, и данный роман сделался достоянием гласности. Репутация обеих девушек оказалась испорченной.

У Монка в голове теснились самые разнообразные мысли – оправдания, которые он отметал, прежде чем они успевали сформироваться, презрение к самому себе, угрызения совести, смятение… При этом он не находил нужных слов, чтобы выразить хотя бы одну из этих мыслей и чувств, что, возможно, было даже к лучшему.

– Понятно. – Он пошел в ногу с Ивэном, и их шаги, гулким эхом отдававшиеся от камней мостовой, теперь зазвучали в унисон. – Спасибо.

Они пересекли Гилдфорд-стрит и свернули на Лэмбс-Кондуит-стрит. Уильям следовал за своим спутником, не имея понятия о том, куда они направляются. Впрочем, он даже обрадовался, убедившись, что им не придется заходить на Мекленбург-сквер. Он и без того пережил достаточно кошмаров.

* * *

В тот вечер Друзиллу Уайндхэм, как теперь звали эту женщину, пригласили на домашний концерт в доме одной респектабельной дамы. Одевшись с великой тщательностью, еще более подчеркивающей ее внешнюю красоту, девушка не без оснований рассчитывала произвести должное впечатление. Она появилась среди гостей, высоко подняв голову, и щеки у нее горели румянцем от обжигающего разум сознания внутреннего торжества, от мыслей о том, что кубок с напитком мести уже поднесен к губам и она даже успела ощутить его сладостный вкус.

И она действительно произвела впечатление – однако вовсе не то, которое ожидала. Один джентльмен, всегда относившийся к ней весьма галантно, теперь посмотрел в ее сторону с нескрываемой тревогой, а потом повернулся спиной, словно увидев кого-то еще, с кем собирался срочно поговорить.

Друзилла не воспринимала этот поступок серьезно до тех пор, пока сэр Перси Гейнсборо тоже не сделал вид, что не замечает ее, хотя явно обратил на нее внимание.

Достопочтенный Джеральд Хэпсгуд расплескал шампанское, постаравшись поскорее от нее удалиться. Охваченный тревогой, он извинился перед стоявшей рядом с ним дамой, а потом в какой-то неприличной спешке наступил ей на шлейф платья и сохранил равновесие, лишь ухватившись за леди Бергойн.

Герцогиня Грэнби наградила ее взглядом, от которого, наверное, могла бы замерзнуть сметана.

В общем, у Друзиллы осталось от вечера весьма неприятное впечатление. Она отправилась домой раньше, чем собиралась, смущенная и подавленная, так и не перебросившись ни с кем ни единым словом на темы, которые собиралась обсудить.

* * *

На третий день судебного разбирательства Рэтбоун вошел в зал Олд-Бейли, будучи не столь уверенным в успехе, как в начале слушаний, однако сохраняя прежнюю решительность. Он надеялся, что полицейские все-таки найдут труп Энгуса, поскольку они действительно всерьез занялись поисками, однако в то же время обвинитель не слишком уповал на такую возможность. Тело могло находиться где угодно – на что, кстати, намекнул сам Кейлеб, дерзко заявивший Монку в Гринвич-Маршиз, что Энгуса никогда не удастся отыскать.

Взглянув на Стоуна, поднявшегося со скамьи подсудимых, когда вошедший в зал судья опустился в свое кресло и зрители перестали перешептываться, Оливер вновь обратил внимание на какое-то глумливое торжество, с которым тот держался, и почти неприкрытую жестокость в его взгляде. Весь его вид сейчас выражал подчеркнутое высокомерие.

– Вы готовы возобновить допрос свидетелей, мистер Рэтбоун? – спросил судья. В его голосе, как показалось Оливеру, прозвучали едва заметные нотки сожаления, словно он уже решил, что обвинителю не удастся выиграть процесс. Изможденное, изрезанное множеством морщин, лицо этого худощавого человека невысокого роста, казавшееся раньше весьма сердитым, теперь выражало лишь безмерную усталость.

– Да, если суд не возражает, ваша честь, – ответил Рэтбоун. – Я приглашаю в зал Элберта Суэйна.

– Элберт Суэйн! – громко повторил пристав. – Позовите Элберта Суэйна!

Суэйн, крупный неуклюжий мужчина, говорящий столь нечленораздельно, что ему почти все приходилось повторять дважды, рассказал о том, как в день исчезновения Энгуса ему на глаза попался Кейлеб, весь в синяках, в сильно изорванной и перепачканной одежде. Да, как ему показалось, его одежду покрывали пятна крови. Да, его избитое лицо посинело и распухло, а на щеке он заметил порез. Видел ли он у него еще какие-нибудь раны? Этого он не может сказать, потому что не слишком внимательно приглядывался.

Не прихрамывал ли Кейлеб? Или, может быть, передвигался так, словно ему мешала боль в конечностях?

Этого он не помнит.

– Постарайтесь вспомнить! – требовал Оливер.

Да, Кейлеб тогда хромал, согласился свидетель.

На какую ногу?

Суэйн не имел понятия. Ему показалось, на левую. А возможно, и на правую.

Рэтбоун поблагодарил свидетеля.

Эбенезер Гуд поднялся на ноги, испытывая немалый соблазн стереть Элберта Суэйна в порошок, однако он все-таки решил воздержаться, зная, что жестокость редко приносит желаемые результаты. К тому же это противоречило его характеру.

Элберт же, к всеобщему удивлению, упорно не желал отказываться от показаний, которые только что дал. Он определенно видел Кейлеба, выглядевшего так, словно тот побывал в жестокой схватке. Свидетель считал, что никак не мог ошибиться, и поэтому продолжал твердо стоять на своем, не отступая ни на шаг, хотя и не делая каких-либо выводов. Он абсолютно не сомневался насчет того, когда это случилось. В тот день ему удалось заработать два шиллинга, и он выкупил у ростовщиков одеяло. Такое событие весьма трудно забыть.

Судья удостоил Суэйна благосклонным кивком, а старшина присяжных с горестным видом сморщил губы.

– Да, действительно, – уступил, наконец, Гуд. – Благодарю вас, мистер Суэйн. У меня больше нет вопросов.

Рэтбоун вызвал последнюю свидетельницу обвинения, Селину Херрис. Она явилась далеко не по собственной воле и теперь стояла на свидетельской трибуне, судорожно вцепившись в перила, выпрямив спину и высоко вскинув голову. Для похода в суд молодая женщина выбрала желтовато-серое платье из недорогой ткани, простого покроя, с высоким воротником и длинными рукавами, поверх которого накинула скрывавшую талию шаль. Бо́льшая часть ее красивых волос оставалась скрытой под капором. Однако она явно не собиралась прятать лица, выражение которого говорило о немалом мужестве и силе духа, что лишний раз подчеркивали слегка приподнятые скулы, дерзкие глаза, довольно большой нос и жесткие, хотя и изящные, очертания губ. Несмотря на испуг и явное нежелание выступать в суде, Херрис устремила на Оливера пристальный взгляд в ожидании того, что он собирался сказать.

Сидящая среди зрителей Женевьева медленно, словно через силу, обернулась и посмотрела в сторону Селины, увидев в ней что-то вроде слабого отражения себя самой. Эта женщина любила человека, ставшего убийцей Энгуса. Они находились как бы на противоположных полюсах жизни. Миссис Стоунфилд стала вдовой, но и мисс Херрис тоже ожидала утрата, и, может быть, еще более горькая.

Переводя взгляд с одной женщины на другую, Рэтбоун убедился, что их разделяет непреодолимая пропасть, но вместе с тем мужество и готовность защищаться, казалось, заставляли их лица гореть одним и тем же неистовым жаром.

Обвинитель также не мог удержаться от того, чтобы не взглянуть на Кейлеба. Может, появление Селины пробудило в нем пусть даже совсем слабый намек на сожаление, заставило его понять не только величину понесенной Женевьевой утраты, но и то, какой ценой придется заплатить за это ему самому? Сохранились ли у этого человека хотя бы остатки человеческих чувств, способность проявить сострадание?

Однако подсудимый, перегнувшийся через перила, так что цепи его кандалов свесились вниз, всем своим видом выражал лишь безмерное отчаяние, отсутствие всякой надежды, заставляющее признать поражение и окончательно отказаться от продолжения борьбы.

В этот момент сидящий в зале лорд Рэйвенсбрук сделал какое-то движение. Стоило Кейлебу заметить его, как к нему вернулась прежняя обжигающая душу ненависть, а вместе с ней и желание сражаться.

– Мистер Рэтбоун! – поторопил обвинителя судья.

– Да, милорд. – Оливер обернулся к свидетельской трибуне. – Мисс Херрис, – начал он, стоя посредине свободного пространства в центре зала, – вы проживаете на Манила-стрит на Собачьем острове, это так?

– Да, сэр. – Селина не собиралась сообщать суду ничего, о чем ей не требовалось обязательно упоминать.

– Вы знакомы с обвиняемым Кейлебом Стоуном?

Взгляд женщины сделался неподвижным. Она упорно не желала смотреть в ту сторону, где находился ее сожитель.

– Да, сэр, – ответила она все так же кратко.

– Сколько времени вы его знаете?

– Около… – Свидетельница ненадолго замялась. – Наверное, лет шесть или семь. – Нервно сглотнув, она облизнула губы.

– За шесть или семь лет человека можно узнать весьма неплохо. – Рэтбоун улыбнулся, желая подбодрить ее. – Как часто вы встречаетесь, хотя бы приблизительно? – Лицо Селины сделалось сумрачным, и он поспешил ей помочь. – Ежедневно? Или, может быть, раз в неделю? Или раз в месяц?

– Он приходит и уходит, – ответила женщина, насторожившись. – Иногда мы проводим вместе два или три дня, а потом он опять пропадает, и я не вижу его несколько недель подряд; бывает, он возвращается раньше. Это как придется.

– Понятно. Но за эти годы ваши отношения сделались достаточно близкими?

– Вы хотели сказать…

– Он ваш любовник, мисс Херрис?

Бросив на Кейлеба быстрый взгляд, Селина тут же вновь отвела глаза.

Выражение ее лица сделалось неопределенным. Один из присяжных нахмурился, а из зрительских рядов послышался негромкий смешок.

– Можно я задам вопрос по-другому? – предложил обвинитель. – Вы его возлюбленная?

Кейлеб ухмыльнулся, и его зеленые глаза заблестели. Он ничем не выдавал собственных мыслей, не позволяя определить, свидетельствует ли его напряженное, почти волчье выражение лица об удивлении или о скрытой, невыраженной угрозе.

Селина приподняла подбородок чуть выше, явно не желая встречаться взглядом ни с кем, кроме Оливера.

– Да, это так, – призналась она.

– Благодарю вас за откровенность, мадам. Я полагаю, эти слова свидетельствуют о том, что вы знаете его не хуже, чем кто-либо другой из упоминаемых здесь людей?

– Наверное, да. – Женщина по-прежнему сохраняла осторожность.

В зале стояла почти абсолютная тишина, но некоторые зрители уже начали нетерпеливо ерзать на своих местах. Показания Селины не вызывали особого интереса у публики. Она признавала лишь очевидные факты.

Рэтбоун тоже обратил на это внимание. Херрис являлась последней свидетельницей обвинения и, следовательно, его последним шансом. Однако, несмотря на немалый страх перед судом, она не собиралась предавать Кейлеба по своей воле, причем не только не желая раскрывать собственных чувств или делиться воспоминаниями о минутах близости, но и опасаясь мести с его стороны, которая, несомненно, будет ужасной, если его признают невиновным. К тому же Селина жила на Собачьем острове, там находился ее дом и проживали люди ее круга. Они наверняка не станут сочувствовать женщине, выдавшей любовника, будь то ради выгоды или из страха за собственную судьбу. Какой бы ценой ни пришлось ей заплатить по закону за подобную преданность, она все равно будет не столь велика, как наказание за измену, поскольку тогда речь пойдет о самой ее жизни.

– Вы встречались также с его братом Энгусом? – спросил обвинитель, приподняв брови.

Свидетельница посмотрела на него, словно на ядовитую змею.

– Да. – Это признание она сделала с явной неохотой. Казалось, даже интонация ее голоса предупреждала о том, что в дальнейшем от нее удастся добиться немногого.

Рэтбоун улыбнулся.

– Как следует из показаний мистера Арбатнота, в день его исчезновения вы приходили к нему в контору и встречались с ним там. Он не ошибся?

Выражение лица Селины сделалось злобно-напряженным. У нее не оставалось выхода.

– Да… – тихо сказала она.

– Зачем?

– Что?

– Зачем? – повторил Оливер. – Зачем вы приходили к Энгусу Стоунфилду?

– Потому что мне велел Кейлеб.

– Чем вы у него занимались?

– Ничем!

– Меня интересует, что вы сказали ему, а он – вам?

– Я не помню. – Селина солгала, и все это понимали. Из зрительских рядов послышался сдержанный шум, присяжные принялись покачивать головами, а судья быстро перевел взгляд со свидетельницы на Рэтбоуна.

Это не ускользнуло от внимания и самой мисс Херрис, но она решила, что одержала над обвинителем верх.

Спрятав руки в карманы, тот посмотрел на свидетельницу вкрадчивым взглядом.

– Тогда если я скажу, что вы передали ему записку, где Кейлеб просил его срочно прийти в трактир «Фолли-Хаус» или «Артишок», вы не вспомните чего-либо другого? – спросил он осторожно.

– Я… – Взгляд женщины сделался вызывающе дерзким, но она оказалась в безвыходном положении. Ей очень не хотелось пускаться в споры или искать оправдания, которые могли обернуться против нее самой. Она угодила в ловко поставленную ловушку.

– Может, это освежило вашу память? – высказал предположение Оливер, постаравшись, чтобы в его голосе не чувствовалось ни малейших признаков сарказма.

В ответ Селина промолчала, но Рэтбоуну удалось выиграть очко: он убедился в этом, взглянув на лица присяжных. После того как свидетельница признала, что собиралась изворачиваться и даже лгать, чтобы выгородить Кейлеба, любые выдвинутые ею доводы в его защиту будут восприняты с немалой долей осторожности.

– Вы видели в тот день Энгуса Стоунфилда, мисс Херрис? – задал новый вопрос Оливер.

Селина опять промолчала.

– Вы обязаны отвечать на вопросы, мисс Херрис, – предупредил судья. – Иначе я буду вправе обвинить вас в неуважении к суду. В этом случае я могу приговорить вас к тюремному заключению на срок до тех пор, пока вы не согласитесь отвечать. К тому же присяжные вольны толковать ваше молчание по их собственному усмотрению. Вы меня понимаете?

– Я видела его, – проговорила женщина хриплым голосом, а потом с усилием сглотнула. Она смотрела только прямо перед собой, упорно не поворачивая головы, и поэтому не могла даже краешком глаза видеть Кейлеба, перегнувшегося через перила ограждения и не сводившего с нее пристального взгляда.

Рэтбоун старательно изобразил интерес, как будто он совершенно не представлял, что она собиралась сказать в ответ.

Теперь в зале воцарилась абсолютная тишина.

– В трактире «Фолли-Хаус», – добавила свидетельница угрюмо.

– Чем он там занимался?

– Ничем.

– Ничем?

– Он просто стоял и ждал Кейлеба, как мне показалось. Я просила его подойти туда.

– Вы видели, как туда пришел Кейлеб?

– Нет.

– Но он ведь сказал вам раньше, что собирается там появиться.

– Он не говорил, что именно в то время. Он всегда назначал Энгусу встречу там. В одном и том же месте. Я ни разу не видела их вдвоем, не видела, как они ссорятся. Я говорю правду, верите вы мне или нет!

– Я верю вам, мадам, – поспешил успокоить свидетельницу Оливер. – Но вы видели Кейлеба в тот день позже?

– Нет, не видела.

Один из присяжных покачал головой, а другой кашлянул в носовой платок. Зрители заерзали на своих местах.

Отвернувшись от свидетельской трибуны, обвинитель встретился взглядом с Гудом, заметив у него на лице печальную улыбку. Дело по-прежнему балансировало на острие ножа, однако показания Селины, хотя сама она того не желала, могли заставить его решиться не в пользу Кейлеба. Гуд располагал очень малым числом аргументов, которые мог противопоставить доводам обвинения, и они с Оливером оба это сознавали. Оставался еще весьма рискованный шанс допросить самого Стоуна, но даже Эбенезер совершенно не знал, что тот мог сказать. В душе этого бесшабашного человека, по всей видимости, копились такие чувства, которые вообще не следовало тревожить.

Рэтбоун обвел взглядом зал, прежде чем снова обернуться к Селине. Он заметил сидящую в передних рядах Эстер, а возле нее – Энид Рэйвенсбрук, казавшуюся еще более бледной и взволнованной, чем прежде. На ее напряженном лице была жалость, соседствовавшая с вызывающим ужас ожиданием последнего доказательства того, что копившиеся в подсудимом годами ненависть и зависть в конце концов стали причиной жестокого убийства. К тому времени, когда она вышла замуж за Рэйвенсбрука, Кейлеб, очевидно, уже покинул его дом, однако Энид, наверное, не оставалась равнодушной к его судьбе, сознавая, сколь долго занимался с ним ее муж, чья борьба за приемного сына все-таки закончилась поражением.

Она наверняка хорошо знала Энгуса и Женевьеву и понимала всю глубину постигшей ее утраты.

Майло Рэйвенсбрук сидел рядом с нею. В его бледном лице, казалось, не осталось ни кровинки, а темные глаза и низко нависшие брови издали напоминали черные мазки, нанесенные на серовато-белый воск. На свете, наверное, не существовало ничего более отвратительного, чем исполненное нестерпимой боли сознание того, что один из братьев, которых ты знал еще детьми, оказался убийцей другого. Рэйвенсбрук, несомненно, испытывал сейчас ужасающую душевную опустошенность.

Однако что еще им оставалось делать, на какой исход надеяться после того, как свидетели опознали окровавленную одежду Энгуса?

Энид обернулась к мужу. Лицо ее одновременно выражало острую тоску и какое-то странное ожидание удара, словно она заранее знала, что супруг откажется принять поддержку, которую она собиралась ему предложить едва ли не помимо собственной воли. Она осторожно взяла его за руку, и при этом Рэтбоун даже издалека заметил, какими тонкими сделались ее пальцы. С тех пор как эта дама преодолела кризис обрушившейся на нее опасной болезни, миновало лишь три с половиной недели.

Майло оставался совершенно неподвижным, как будто не замечая присутствия жены.

В зале по-прежнему стояла мертвая тишина.

Оливер вновь перевел взгляд на Селину.

– Мисс Херрис, когда вы снова увидели Кейлеба? Обдумайте ваш ответ как следует. Сейчас ошибка может обойтись вам весьма дорого, – предупредил он ее.

Эбенезер сделал попытку приподняться, однако в последний момент решил, что, заявив протест, он ничего не добьется. Обвинитель столь осторожно предупредил свидетельницу, что его слова нельзя было представить как угрозу. Поэтому защитник вновь опустился в кресло.

Кто-то из зрителей, уронив на пол зонтик, завозился, пытаясь его поднять, но потом успокоился, оставив его лежать там, где он упал.

– Мисс Херрис? – поторопил женщину Оливер.

Селина не сводила с него взгляда, и он тоже не отрываясь смотрел ей прямо в глаза, словно желая заглянуть в ее мысли и, узнав о ее опасениях, сопоставить их друг с другом.

Судья сделал какой-то неопределенный жест, а потом вновь сложил руки перед собой.

– На следующий день, – ответила свидетельница едва слышно.

– Он не упоминал об Энгусе? – спросил обвинитель.

– Нет… – Голос женщины превратился в шепот.

– Будьте добры, говорите так, чтобы мы могли вас слышать, мисс Херрис, – потребовал судья.

– Нет, – повторила Селина чуть громче.

– Ни разу не упоминал? – настаивал Рэтбоун.

– Нет.

– Он не говорил, что они встречались?

– Нет.

– А вы не спрашивали? – Брови Оливера стремительно приподнялись. – Или это было вам безразлично? Вы меня удивляете. Ведь Энгус, наверное, собирался принести деньги, чтобы вы могли заплатить за квартиру, а это, несомненно, весьма важно для вас.

– Я передала записку Кейлеба, – ответила Селина. – Об остальном мне было незачем спрашивать.

– А сам он вам ничего не сказал? Не попытался, например, вас успокоить? Как некрасиво с его стороны! Может, он находился в неважном настроении?

На этот раз Эбенезер Гуд встал.

– Ваша честь, мой уважаемый коллега допускает предположения, для которых у него нет оснований, и они полностью относятся к области умозаключений…

– Да, да, – согласился судья. – Мистер Рэтбоун, пожалуйста, не подсказывайте свидетельнице ответы с помощью подобных замечаний. Вы сами это понимаете. Задавайте следующий вопрос и не злоупотребляйте временем суда.

– Ваша честь. – Оливер поклонился и снова повернулся к свидетельнице: – Мисс Херрис, не был ли Кейлеб чем-то рассержен во время вашей последней встречи?

– Нет.

– Может, вы заметили у него какие-нибудь легкие телесные повреждения?

– Повреждения? – с подозрением переспросила Селина.

– Стесненность в движениях? Синяки?

– Да, пожалуй… – Женщина замялась, обдумывая, в какой мере ей можно солгать. Взгляд ее сначала скользнул в сторону Кейлеба, но потом она опять отвела глаза. Селина явно испытывала страх и выбирала меньшую из грозивших ей опасностей.

Несмотря на жалость, которую он к ней испытывал, Рэтбоун не мог сейчас отступить. Некоторые грани его профессии вызывали у него чувства, весьма далекие от удовольствия.

Он опасался показаться чересчур навязчивым, обратив внимание присяжных на стоявшую перед свидетельницей дилемму. Они видели лицо Стоуна, и им было известно ее положение. Лучше предоставить им возможность сделать собственные выводы, чем исподволь подсказывать их самому, рискуя, что его могут упрекнуть в чрезмерной пристрастности.

– Я не спрашиваю вас о том, как Кейлеб получил телесные повреждения, если они у него действительно были, мисс Херрис, – пришел обвинитель на помощь свидетельнице. – Если вам это неизвестно, просто скажите, заметили вы у него какие-нибудь раны или нет. Вы наверняка имели возможность их увидеть. Ведь он был вашим любовником.

– Да, он был ранен, – согласилась Селина. – Только не сказал, при каких обстоятельствах, а я не стала выяснять. Драки – обычная вещь в Лаймхаусе или в Блэкуолле. Там дерутся каждую ночь и почти каждый день. Кейлебу часто доставалось, но он ни разу никого не убил, насколько мне известно. – Она чуть приподняла подбородок. – Впрочем, и одолеть его тоже никому не удавалось.

– Я вполне вам верю, мадам. Мне говорили о нем как об очень сильном человеке, умеющем постоять за себя, и к тому же довольно храбром, – сказал Оливер.

Свидетельница заметно выпрямилась, высоко вскинув голову.

– Это верно. С Кейлебом Стоуном никому не справиться, – заявила она.

Это проявление гордости вызвало у Рэтбоуна острую боль, словно его ударили кинжалом. Даже не оборачиваясь к присяжным, он понимал, что оно, вероятно, станет последним аргументом, заставившим их вынести обвинительный вердикт.

– Благодарю вас, мисс Херрис. – Оливер обернулся к Гуду: – Теперь ваши вопросы, сэр.

Медленно поднявшись, словно он устал и длинные ноги плохо его слушались, адвокат добрался до свободного пространства посредине зала и, остановившись напротив свидетельской трибуны, устремил взгляд в сторону стоявшей на ней женщины.

– Мисс Херрис, позвольте мне задать вам несколько вопросов. Они не отнимут у вас много времени. – Он удостоил Селину ослепительной улыбки, и, судя по выражению ее лица, его вид, очевидно, вызвал у нее меньшую тревогу, чем подчеркнутая элегантность Рэтбоуна. – И они не покажутся вам болезненными, – добавил он в заключение.

– Хорошо, – кивнула свидетельница.

– Прекрасно. Я вам очень признателен. – Эбенезер заложил большие пальцы в проймы надетого под сюртук жилета. – Кейлеб не объяснял вам, почему он просил у брата денег, несмотря на сложившиеся у них отношения? Или почему брат соглашался давать их ему?

– Нет, он не разговаривает со мной о таких вещах. Это меня не касается, – покачала головой женщина. – Энгус всегда давал ему деньги. Он чувствовал себя виноватым, как я полагаю.

– Виноватым в чем, мисс Херрис? Может, судьба Кейлеба сложилась столь неудачно по вине Энгуса?

– Не знаю, – отрезала Селина. – Может, и так! Может, это он настроил Господа Бога против Кейлеба. Он был порядочным ханжой. Такой и воды не замутит. Откуда я знаю, что он чувствовал? Мне только известно, что он приходил всякий раз, когда Кейлеб за ним посылал.

– Понятно. Не заметили ли вы каких-либо проявлений страха, когда передали ему записку Кейлеба?

– Как вы сказали?

– Простите. Может, вам показалось, что Энгус встревожился или испугался? Или что он не желал идти?

– Нет. Ну… По-моему, ему просто не хотелось уходить из конторы. Впрочем, так было всегда. Что здесь удивительного? Кому захочется оставить теплый кабинет и тащиться в какую-то пивнушку на Собачьем острове?

– Действительно, никому, – согласился Гуд. – Но кроме этого естественного нежелания, вы не заметили в его поведении ничего необычного?

– Нет.

– А раньше он часто встречался с Кейлебом?

– Да.

– Он никогда не предлагал передать ему деньги, например вам, чтобы не ехать в Лаймхаус самому и не видеться с братом вообще?

– Нет, – все так же коротко ответила Херрис, больше ничего не добавив, но лицо ее теперь выражало удивление и неприязнь.

Адвокат несколько минут колебался, как будто обдумывая новый вопрос, но потом решил его не задавать.

Рэтбоун неожиданно догадался о мыслях защитника и решил сам выяснить это у свидетельницы при повторном допросе. Эбенезер, сам того не подозревая, оказал ему неплохую услугу.

– А когда вы увиделись с Кейлебом на следующий день, – продолжал Гуд, – он не вспоминал об Энгусе, правильно?

– Да. Он ничего о нем не сказал. – Лицо Селины побледнело. Оливер не сомневался в том, что она лжет, и, посмотрев в сторону присяжных, увидел на их лицах отражение собственных мыслей. Ни один из них не верил словам свидетельницы.

– Вам известно, что он убил собственного брата, мисс Херрис? – опять прозвучал в тишине голос защитника.

Разом затаив дыхание, зрители замерли в напряженном ожидании.

У Кейлеба вырвался короткий презрительный вскрик, похожий на отрывистый лай.

– Нет, – заявила Селина, качнув головой из стороны в сторону, словно пытаясь с нее что-то стряхнуть. – Нет, я не слышала ничего подобного, и вы не имеете права так говорить!

– Я этого не сказал, мисс Херрис, – успокоил ее Гуд. – Я прилагаю все усилия, чтобы убедить этих джентльменов, – он указал взмахом руки на присяжных, – что у нас нет даже доказательств того, что Энгус мертв. Я имею в виду абсолютно неопровержимые улики, не говоря уже о каких-либо сведениях, позволяющим им обвинить в этом его брата. Что до меня, я бы мог высказать целую дюжину предположений насчет того, где может находиться Энгус Стоунфилд и по каким причинам он там оказался.

Обвинитель поднялся с места.

Судья тяжело вздохнул.

– Мистер Гуд, сейчас вы не вправе обращаться к присяжным, как прямо, так и косвенно, и вам это прекрасно известно, – напомнил он адвокату. – Если у вас имеются еще вопросы к свидетельнице, пожалуйста, задавайте их. А если нет, позвольте мистеру Рэтбоуну допросить ее повторно, если он находит это целесообразным.

– Конечно. – Поклонившись с подчеркнуто официальной вежливостью, Эбенезер направился к своему креслу. – Мистер Рэтбоун!

Оливер с улыбкой обернулся к Селине:

– Отвечая на вопросы моего уважаемого коллеги, вы подтвердили, что Кейлеб часто встречался с Энгусом раньше и вы знали об этом. Говоря о случае, который представляет для нас особый интерес – я имею в виду тот день, когда Энгуса Стоунфилда видели в последний раз, – вы также заметили, что поведение Кейлеба не показалось вам необычным.

– Да. – Женщина уже заявила об этом раньше, и такое утверждение представлялось ей весьма важным аргументом в пользу подсудимого.

– Однако он послал вас к брату, и тот, сразу бросив все торговые дела, пришел в трактир на Собачьем острове лишь ради того, насколько вам известно, чтобы передать деньги. Но если они требовались вам, чтобы заплатить за квартиру, он вполне мог отдать их прямо в ваши руки. Вы же сами заявили, что мало кому захочется уходить из теплого кабинета в Вест-Энде, чтобы…

Судья не стал ждать, когда Гуд заявит протест.

– Мистер Рэтбоун, вы повторяете прежние вопросы. Если у вас появилась какая-то мысль, пожалуйста, переходите к делу, – велел он обвинителю.

– Да, ваша честь. У меня действительно появилась мысль. Мисс Херрис, если верить вашим словам, нет ничего необычного в том, что Кейлеб посылал вас за братом, а тот являлся к нему. Как и в том, что сам Кейлеб, покрытый синяками, ранами, шрамами, возможно, даже окровавленный, оставался бодр и весел, потому что вышел победителем из очередной драки. Еще вы заявили, что с Кейлебом Стоуном никому не удавалось справиться. В число этих неудачников, должно быть, входит и его несчастный брат, которого с тех пор никто не видел! На Собачьем острове нашли только его окровавленную одежду!

Селина ничего не ответила. Лицо ее сделалось белым, как бумага, на которой писал секретарь.

Со скамьи подсудимых донесся неистовый хохот Кейлеба. Смех его звучал все резче и громче, пока, наконец, присутствующим не стало казаться, что он заполняет все свободное пространство, отражаясь эхом от деревянных панелей на стенах.

Судья застучал своим молотком, но на него уже не обращали внимания. Шум, казалось, сделался еще сильнее. Он требовал тишины, а его просто никто не слышал. Истерический смех Стоуна перекрывал все другие звуки. Конвойные было вцепились в него, но он тут же стряхнул их с себя.

Сидевшие в галерке журналисты устроили свалку, спеша поскорее выбраться из зала и, поймав первый попавшийся кеб, отправиться на Флит-стрит[6] готовить экстренные сообщения.

В охватившей зал суматохе Энид поднялась на ноги, оглядываясь по сторонам и пытаясь заговорить с Майло. Но лорд как будто не замечал ее; он не отрываясь глядел в сторону скамьи подсудимых и, похоже, не обращал внимания на разворачивающийся у него на глазах сумасшедший фарс, целиком поглощенный мыслями о какой-то страшной правде, известной лишь ему одному.

Судья продолжал стучать молотком по столу, но его звонкие ритмичные удары по-прежнему не достигали цели.

Рэтбоун несколько раз взмахнул руками, подавая знак, что Селина Херрис может быть свободна. Стремительно повернувшись, женщина спустилась в зал, при этом едва не взглянув в сторону Кейлеба.

Конвойные, наконец, справились с подсудимым, буквально стащив его вниз, и в зале удалось восстановить некоторое подобие порядка.

Судья, чье лицо теперь густо покраснело, объявил перерыв.

В коридоре глубоко потрясенный Оливер столкнулся с Эбенезером Гудом, не менее пораженным и грустным.

– Я надеялся победить вас, дорогой коллега, – проговорил адвокат со вздохом, – но, судя по лицам присяжных, я готов поставить на то, что вы добьетесь обвинительного приговора. Мне впервые попался клиент, столь одержимый идеей саморазрушения.

Рэтбоун улыбнулся, однако лишь из вежливости, а не от удовольствия. Победа, несомненно, принесла бы ему удовлетворение как профессионалу, но она почему-то не вызывала у него ощущения личного торжества. Кейлеб Стоун, как ему до сих пор казалось, не заслуживал ничего, кроме глубокого презрения; однако теперь обвинитель испытывал по отношению к нему не совсем ясное чувство. Несмотря на то что подсудимому еще не представилась возможность выступить, его неуравновешенность и тревожное ожидание очередного всплеска эмоций в течение всего разбирательства накладывали определенный отпечаток на суждения Рэтбоуна об этом человеке, из-за чего он ожидал его показаний с гораздо меньшей уверенностью в их результатах, чем Гуд.

В нескольких ярдах от них стояли лорд и леди Рэйвенсбрук. Энид, чье лицо казалось пепельно-бледным, тем не менее старалась не показывать вида, что плохо себя чувствует. Муж поддерживал ее под руку. Эстер нигде видно не было – она, должно быть, куда-то отошла; наверное, отправилась передать кучеру, чтобы тот подавал экипаж.

Майло без колебаний прервал беседу защитника с обвинителем.

– Гуд! Мне необходимо поговорить с вами, – подозвал он к себе Эбенезера.

Обернувшись, тот увидел Энид, и его учтивое лицо сразу сделалось удивленным и озабоченным. Адвокат, очевидно, не встречался с ней раньше, однако догадался, кем она являлась.

– Леди, вам, судя по всему, еще весьма далеко до выздоровления. Пожалуйста, позвольте мне подыскать для вас более подходящее место для ожидания, – предложил защитник.

С досадой осознав собственную оплошность, Рэйвенсбрук торопливо представил их с женой друг другу. Гуд поклонился, продолжая пристально вглядываться в лицо Энид. При подобных обстоятельствах такое проявление внимания являлось своеобразным комплиментом, и это заставило ее невольно улыбнуться.

– Благодарю вас, мистер Гуд. Мне, наверное, следует подождать в моем экипаже, – сказала дама. – Мисс Лэттерли должна вот-вот подойти, а пока ее нет, со мной вряд ли что-нибудь случится. Это очень любезно с вашей стороны, что вы позаботились обо мне.

– Ни в коем случае, – ответил Эбенезер. – Мы не позволим вам здесь стоять даже до тех пор, пока подъедет ваш экипаж. Я сейчас принесу стул. – С этими словами он, не обращая внимания на Рэйвенсбрука и Рэтбоуна, отошел на десяток ярдов в сторону и вернулся с большим деревянным стулом. Потом, поставив его возле стены, он, наклонившись, помог Энид сесть.

Когда Гуд снова выпрямился, Майло опять обернулся к нему, упорно не замечая Оливера, хотя прекрасно знал, кем тот является.

– Есть хоть какая-то надежда? – резко спросил он адвоката. Лицо его до сих пор оставалось напряженным, а черты его исказились от недавнего потрясения.

Обвинитель, соблюдая приличия, отступил на шаг, однако не настолько далеко, чтобы не слышать их разговора.

– Надежда докопаться до истины? – Брови Эбенезера слегка приподнялись. – Сомневаюсь, милорд. Доказать ее наверняка не удастся. Я не побоюсь заявить, что случившееся с Энгусом навсегда останется лишь пищей для предположений. Если же вас интересует решение присяжных, то я в настоящий момент считаю, что они вполне могут вынести обвинительный вердикт. Пойдет ли в нем речь об умышленном убийстве или об убийстве без отягчающих обстоятельств, этого я не отважусь сказать. – Гуд тяжело вздохнул. – Сначала нам потребуется выслушать показания Кейлеба. Они могут отличаться от того, что он говорил прежде. Услышав выступления свидетелей, он, возможно, пожелает сообщить какие-либо новые подробности о встрече с братом.

– Вы собираетесь его допросить? – Рэйвенсбрук напрягся всем телом, а кожа его сделалась бледной, словно бумага. – Вы не боитесь, что он сам выдаст себя с головой, если только этого уже не случилось? Я прошу вас, не делайте этого ради сострадания к нему! Если вы оставите все как есть, рассказав от его имени о ссоре с Энгусом, которая впоследствии перешла в жестокую схватку, то присяжные признают его виновным в непредумышленном убийстве или даже ограничатся только признанием смерти потерпевшего. – В его темных глазах появился заметный проблеск надежды. – Разве это не в лучших интересах вашего подзащитного? Ведь он явно лишился рассудка. Возможно, единственным подходящим для него местом теперь остается лишь Бедлам.

Гуд некоторое время обдумывал слова лорда.

– Возможно, – согласился он наконец, нахмурив брови и заговорив тихим голосом. – Но присяжные не слишком к нему расположены. Причиной этого стало его поведение. К тому же в такое место, как Бедлам, я бы не отправил даже собаку. Я считаю, что ему необходимо предоставить возможность дать показания самому. В этом случае можно с гораздо большей уверенностью ожидать, что присяжные им поверят.

– Рэтбоун уничтожит его! – упрекнул защитника Рэйвенсбрук с неожиданной для него горячностью. – Если на него надавить, он опять потеряет над собою контроль, к тому же он напуган. Тогда он может сказать что угодно, просто ради того, чтобы потрясти публику.

– Я приму решение после того, как переговорю с ним, – пообещал Гуд. – Хотя я склонен с вами согласиться.

– Слава богу!

– И, конечно, окончательный выбор остается за ним, – добавил Эбенезер. – Речь идет о его жизни, и если он пожелает выступить, ему нельзя будет отказать.

– Неужели вы, его адвокат, не можете защитить его от самого себя? – спросил Рэйвенсбрук.

– Я могу проконсультировать его, не больше того. Я не вправе лишать его возможности выступить в собственное оправдание.

– Я понимаю. – Майло бросил взгляд на Оливера, стоявшего к нему в профиль. – В таком случае у него, по-моему, остается очень мало шансов. Поскольку у него нет других родственников, кроме меня, и если его осудят, мне уже не позволят его увидеть, я желаю с ним встретиться. Наедине. Сейчас он, по крайней мере, еще не считается ни в чем виновным.

– Конечно, – поспешно согласился Гуд. – Вы хотите, чтобы я вам помог?

– Если потребуется, я обращусь к вам за помощью, – ответил лорд. – Благодарю вас за любезность.

Он снова посмотрел на Рэтбоуна, а потом – на сидящую на стуле Энид. Она ответила ему долгим, исполненным удивленного любопытства и мольбы взглядом, словно ее мучил какой-то невыразимый вопрос. Если Рэйвенсбрук и понял, что имела в виду жена, это никак не отразилось на его лице или поведении. Он воздержался от каких-либо дальнейших объяснений.

– Подожди меня в карете, – бросил он ей. – Там тебе будет удобнее. Мисс Лэттерли должна вот-вот подойти.

Затем, не сказав больше ни слова, Майло удалился, быстро зашагав в сторону лестницы, ведущей к находившимся на нижнем этаже камерам.

Спустя двадцать минут, когда Оливер вышел из здания и, стоя на ступеньках лестницы, разговаривал с только что подъехавшим Монком, из подъезда стремительно выбежал Эбенезер Гуд с растрепанными волосами и посеревшим лицом. Торопливо спускаясь по лестнице, он налетел на проходившего мимо секретаря, едва не сбив его с ног.

– В чем дело? – спросил его Рэтбоун, охваченный внезапным страхом. – Что случилось, коллега? На вас лица нет!

Ухватив обвинителя за руку, Гуд заставил его обернуться к нему лицом.

– Он мертв! – крикнул он. – Все кончено. Он умер!

– Кто умер? – спросил Уильям. – О чем вы говорите?

– Кейлеб. – Голос Эбенезера звучал хрипло. – Кейлеб мертв.

– Не может быть! – воскликнул Оливер, понимая, что сейчас выглядит глупо. Ему не хотелось признать то, что случилось, потому что это казалось слишком страшным, и он не желал верить собственным ушам.

– Как? – спросил Монк, перебив Рэтбоуна. – Что произошло? Он покончил с собой? – Сыщик злобно выругался, потрясая крепко сжатым кулаком. – Неужели здесь такие законченные идиоты? Хотя я не понимаю, какое мне до этого дело?! Этот бедняга правильно сделал – так лучше, чем дожидаться, пока его вздернут в законном порядке. Мне надо только радоваться. – Эти слова он произнес, плотно сжав зубы, низким, слегка гортанным голосом. – С какой стати я должен горевать?

Оливер, до сих пор смотревший на Уильяма, теперь перевел взгляд в сторону Гуда. Его душу тоже разрывали схожие противоречивые чувства. Ему следовало благодарить судьбу. Кейлеб, по сути дела, сознался в совершенном им преступлении. Значит, Рэтбоун выиграл дело. На память ему пришли слова герцога Веллингтона, заявившего, что вкус победы ненамного лучше горечи поражения. Впрочем, вкуса победы он сейчас не ощущал.

– Это не самоубийство, – проговорил защитник с дрожью в голосе. – Рэйвенсбрука пропустили к нему, как он просил. Кейлеб, видимо, переживал из-за того, что его собираются признать виновным. Он заявил, что хочет написать заявление. Возможно, он решил сознаться или о чем-то сообщить, кто знает? Рэйвенсбрук вышел, чтобы принести перо и бумагу. Перо, вероятно, оказалось тупым. Рэйвенсбрук достал карманный нож, чтобы заточить его…

Обвинитель ощутил приступ тошноты, словно заранее зная, что он сейчас услышит.

– Кейлеб неожиданно бросился к нему, выхватил нож и ударил им Рэйвенсбрука, – проговорил Гуд, попеременно глядя то на Рэтбоуна, то на Монка.

Слова адвоката ошеломили Оливера. Он совершенно не ожидал такого поворота событий.

– Завязалась схватка, – продолжал Эбенезер. – Бедный Рэйвенсбрук получил весьма серьезную рану.

– Да поможет ему Господь! – тихо сказал обвинитель. – Это не тот исход, которого я желал, но, возможно, не самый худший. Спасибо, Гуд. Я благодарю вас за рассказ.

Глава 11

Страшное известие произвело на Рэтбоуна ошеломляющее впечатление. Случившееся казалось ему нелепостью, не говоря уже о том, что являлось во всех отношениях настоящей трагедией. Ему еще никогда не приходилось сталкиваться с подобными происшествиями, и такое просто не укладывалось у него в голове.

Монк продолжал стоять неподвижно, и лицо у него сделалось совсем мрачным.

– Идемте, – тихо сказал Оливер, – все кончено.

Детектив не сдвинулся с места.

– Нет, – пробормотал он. – Я этого не понимаю.

У Рэтбоуна вырвался короткий смешок.

– Вот как? Да понимает ли тут вообще хоть что-нибудь любой из нас? – развел он руками. – Если он, по-вашему, собирался рассказать, что сделал с Энгусом, или объяснить, почему убил его именно сейчас, а не на несколько лет раньше, вы просто предались мечтам, и всё. Этот негодяй был сумасшедшим. Боже мой, кто теперь в этом усомнится? Зависть сделала его безумцем. Как еще это можно объяснить?

– Но почему он напал на Рэйвенсбрука сейчас? – спросил в свою очередь Уильям, а потом, повернувшись, зашагал вверх по лестнице. – Чего он рассчитывал этим добиться?

– Ничего! – нетерпеливо бросил в ответ Оливер, торопливо направившись следом. – Ради чего он убил Энгуса? Только для того, чтобы дать выход собственной ненависти. Может, он точно так же ненавидел и Рэйвенсбрука. Ему было нечего терять. Его бы не повесили дважды.

– Его пока никто не собирался вешать! – резким тоном возразил Монк, распахнув двери и направляясь в вестибюль. – Гуд еще не приступал к делу. А он на редкость способный юрист.

Они прошли мимо группы негромко переговаривающихся мужчин в темных костюмах, едва не столкнувшись с торопливо шагавшим навстречу секретарем.

– Нам известно, что Кейлеб убил Энгуса, – продолжал сыщик. – По крайней мере, мне… потому что я слышал это от него собственными ушами. Он даже похвастался тогда. Однако это не доказательство. У него еще оставалась надежда.

– Возможно, он считал иначе. Я тоже на редкость способный юрист, – заявил Рэтбоун в пику собеседнику.

– Вы этого желали? – поинтересовался Монк, едва поспевая за Оливером, идущим по коридору столь стремительно, что у него развевались полы пальто. – Не в силах доказать его вину, вам захотелось заставить этого несчастного совершить еще одно убийство, прямо в камере, чтобы его наверняка повесили? Теперь его не смог бы спасти даже Эбенезер Гуд!

Рэтбоун с трудом сдерживался, чтобы не ответить столь же желчно. Однако заглянув Уильяму в глаза, он увидел в них смущение. Выражение его лица казалось скорее не злобным, а исполненным сомнения и боли.

– Что? – спросил он, резко остановившись.

– Вы что, оглохли? Я сказал… – начал Монк.

– Я слышал, что вы сказали! – бросил юрист. – Это было достаточно глупо. Мне не следует обращать на ваши слова внимания. Я лишь пытаюсь вникнуть в их скрытый смысл. Что-то вызывает у вас недоумение, причем речь идет не о вопросах, которые мы задавали раньше и на которые теперь почти наверняка так и останутся без ответа.

– Рэйвенсбрук утверждает, что Кейлеб на него напал, – проговорил сыщик, вновь зашагав по коридору. – И ему пришлось защищаться. В завязавшейся схватке Кейлеб был убит… случайно.

– Я это слышал, – согласился Рэтбоун, прежде чем начал спускаться по ведущей к камерам лестнице. – Почему вы об этом вспомнили? Как по-вашему, он действительно совершил самоубийство или Рэйвенсбрук что-то скрывает? И если скрывает, то почему?

Некоторое время им пришлось идти одному за другим по узкому коридорчику, а потом, на нижнем этаже, Монк снова поравнялся с Оливером.

– Это не поддается объяснению, – продолжал тот. – Зачем ему так поступать? Негодяй мертв и признан виновным, пусть даже у нас нет прямых улик против него. С какой стати он будет его выгораживать? Или кто-то другой на его месте?

– По закону он невиновен, – хмуро возразил детектив. – Вина его пока не доказана, какими бы сведениями мы ни располагали – ни вы, ни я. Наше мнение не принимается в расчет.

– Ради бога, Монк, это известно всем! Когда суд возобновится, его обвинят еще и в попытке убийства Рэйвенсбрука.

Они подошли к двери, ведущей в другой коридор, где находились камеры.

– Но как самоубийцу, его похоронят в неосвященном месте, – заметил Уильям. – Он не был осужден, ему только предъявили обвинения. Люди вольны думать что угодно, но он так и останется невиновным.

– На мой взгляд, Рэйвенсбрук лжет от начала до конца, – возразил Рэтбоун. – Он, скорее всего, не желает, чтобы его обвинили в умышленном невоспрепятстовании совершению самоубийства. С точки зрения морали, это достойно осуждения всегда, но является противозаконным лишь в случаях, когда человек находится под арестом или судом.

– Верно, – согласился детектив.

– Благодарю, – ответил его спутник. – По-моему, в том состоянии, в котором он сейчас находится, он просто говорит о том, что ему удалось узнать, а заодно и том, что он только предполагает. Ему пришлось пережить огромное потрясение, и он наверняка очень переживает, бедняга.

Ничего не сказав в ответ, Монк резко постучал в дверь.

Их пропустили не слишком охотно. Рэтбоуну пришлось напомнить о своих правах представителя судебной власти, а Уильяму охранник, очевидно, позволил войти, поскольку неоднократно встречался с ним раньше, когда тот служил в полиции, инстинктивно привыкнув подчиняться стражам порядка.

Рядом с камерой находилось небольшое помещение для отдыха конвойных. Рэйвенсбрук сидел в нем, наполовину согнувшись, на деревянном стуле с жесткой спинкой. Его волосы и одежда казались теперь неопрятными, а руки, грудь и даже лицо были забрызганы кровью. Он, по всей видимости, находился в сильнейшем шоке, глаза его глубоко запали в глазницы, и взгляд их оставался рассеянным. Он тяжело дышал, с шумом втягивая воздух ртом, и его сделавшееся напряженным тело била крупная дрожь, словно в комнате стоял жестокий холод.

Около него стоял конвойный, крепко прижимавший скомканный носовой платок к ране на груди у Майло, в то время как другой охранник держал в руке стакан с водой, настойчиво предлагая сделать хотя бы глоток. Однако Рэйвенсбрук, похоже, не слышал его слов.

– Вы врач? – спросил конвойный с платком, увидев Монка. Парик и одежда Рэтбоуна, по всей видимости, не вызывали у него сомнений насчет того, кем он являлся.

– Нет. Но здесь находится медсестра, она, наверное, еще не уехала. Пошлите кого-нибудь за ней! – ответил сыщик. – Ее зовут Эстер Лэттерли. Поищите ее в карете леди Рэйвенсбрук.

– Сестра здесь не поможет, – безнадежно заявил охранник.

– Здесь не за кем ухаживать. Боже мой! Сами посмотрите! – добавил его коллега.

– Это военная медсестра, – объяснил Уильям. – Врача вы тут не найдете и на милю в округе. К тому же у нее все равно больше опыта в таких делах, чем у большинства здешних врачей. Отправляйтесь за нею. Не тратьте времени на споры!

Охранник удалился, вероятно обрадовавшись возможности уйти.

Монк вновь обернулся к Майло, но, приглядевшись к его лицу, обратился не к нему, как хотел вначале, а к оставшемуся конвойному.

– Что случилось? – спросил он. – Расскажите поточнее, и в том порядке, как развивались события. Начните с того момента, как здесь появился Рэйвенсбрук.

Охранник не стал интересоваться, кто Уильям такой и по какому праву он требовал объяснений. Его голос звучал достаточно властно; к тому же конвойный испытал огромное облегчение, увидев, что ему представилась возможность свалить ответственность на другого, если за случившееся вообще придется кому-то отвечать.

– Их светлость прошел сюда, после того как наш начальник разрешил ему встретиться с обвиняемым, – стал рассказывать конвойный. – Он приходится ему родственником или кем-то вроде того, а подсудимого, как нам казалось, можно вскоре было опять доставить в зал, потому что он опять успокоился.

– Где сейчас ваш старший? – перебил его Оливер.

– Он собирался переговорить с судьей, – ответил охранник. – Я не ожидал, что такое может случиться. Мне еще не приходилось видеть, чтобы подсудимый убил кого-то прямо во время суда; во всяком случае, пока я здесь служил, такого не было. – Ему не удавалось скрыть охватившую его дрожь. Трясущейся рукой он поднес к губам предназначавшийся для Рэйвенсбрука стакан, расплескав при этом воду.

Рэтбоун поспешно взял стакан у конвойного и вновь поставил его на стол.

– Значит, вы открыли камеру и пропустили Рэйвенсбрука? – напомнил Монк нервному мужчине.

– Да, сэр, – кивнул тот. – И, конечно, тут же снова запер ее, потому что так положено, когда арестованного обвиняют в насильственном преступлении.

– Естественно, – согласился детектив. – А потом что произошло?

– Сначала ничего, где-то минут пять или около того все было тихо.

– Вы ждали, находясь здесь?

– Конечно.

– А спустя пять минут?

– Их светлость милорд Рэйвенсбрук постучал в дверь и попросил его выпустить. Я решил, что он управился чересчур скоро, но это меня не касалось. Я позволил ему выйти. Но это было еще не все. – Охранник по-прежнему прижимал платок к груди Рэйвенсбрука, и сквозь его пальцы сочилась кровь. – Он сказал, что арестованный хочет написать последнее заявление, и спросил, найдутся ли у меня бумага и чернила, – продолжал мужчина хриплым голосом. – У меня, конечно, не было их в кармане, однако я сказал ему, что могу за ними послать, что потом и сделал. Я правильно говорю, милорд? – Он вопросительно посмотрел в сторону Рэйвенсбрука, но тот, похоже, почти не замечал его.

– Вы попросили принести чернила и бумагу. Кого вы за ними отправили? – продолжал расспрашивать Монк.

– Джимсона, моего напарника. Это тот парень, которого вы послали за медсестрой.

– И вы снова заперли дверь камеры?

– Запер, а как же? – ответил конвойный, недоуменно возмутившись.

– А лорд Рэйвенсбрук ждал здесь, рядом с вами?

– Да, он оставался здесь.

– Он вам что-нибудь сказал?

Сидящий на стуле Майло по-прежнему не двигался и не издавал ни звука.

– Кому, мне? – удивленно переспросил охранник. – О чем их светлость будет со мною разговаривать?

– Значит, вы ждали молча? – еще раз уточнил Уильям.

– Да. Совсем недолго, минуты три или четыре. Потом Джимсон принес бумагу с чернилами. Я отдал их его светлости, открыл камеру, он прошел туда, и я опять ее запер.

– А потом?

Рассказчик скривился, стараясь сосредоточиться.

– Я хочу вспомнить, не слышал ли чего-нибудь, но мне в голову ничего не приходит, – объяснил он. – Я, наверное…

– Почему вы думаете, что могли что-то слышать? – прищурился сыщик.

– Ну, должны же они были о чем-то говорить, правда? – резонно заметил охранник. – Потому что через пять минут их светлость постучал в дверь и позвал на помощь – он кричал очень громко, словно с ним случилась беда. Как потом выяснилось, так оно и было на самом деле. – Он тяжело вздохнул, по-прежнему глядя на Монка. – Мы с Джимсоном тут же бросились к двери. Джимсон отпер ее, а я стоял наготове, не представляя, что сейчас увижу.

Он бросил взгляд в сторону чуть приоткрытой двери камеры, от которой их отделяло около десяти футов.

– Их светлость стоял, шатаясь, и стучал в дверь кулаками, – продолжал конвойный напряженным голосом. – Он был весь в крови, так же, как сейчас. А арестованный лежал на полу, и крови на нем было еще больше. Я не помню, что тогда сказал и что говорил Джимсон – тоже. Он помог их светлости выйти, а я подошел к арестованному. – Охранник пристально смотрел детективу в глаза, словно пытаясь угадать его мысли. – Я опустился на корточки и принялся его ощупывать, чтобы узнать, жив он или нет. И ничего не почувствовал. Впрочем, меня, честно говоря, так трясло, что я все равно бы ни в чем не разобрался. Но мне показалось, что он уже был мертвый. Я еще никогда не видел столько крови.

– Понятно. – Монк невольно перевел взгляд в сторону полуприкрытой двери, но тут же заставил себя вновь обратиться к стоявшему рядом человеку: – А что произошло потом?

Конвойный посмотрел на Рэйвенсбрука, словно тот мог ему что-то подсказать. Однако лорд, судя по застывшему выражению его лица, едва ли вообще слышал разговор находящихся в комнате людей.

– Мы спросили у их светлости, что случилось, – горестно проговорил охранник. – Хотя нам сразу стало ясно, что произошла ужасная схватка, ставшая для арестованного последней.

– Что ответил лорд Рэйвенсбрук на ваш вопрос?

– Он сказал, что арестованный набросился на него, когда он достал перочинный нож, чтобы заточить перо. И хотя он изо всех сил отбивался, арестованному удалось ударить его ножом. Их схватка длилась всего несколько секунд. Лорд Рэйвенсбрук перерезал подсудимому вену на шее, и тот сразу умер! – Конвойный тяжело сглотнул, продолжая сверлить Уильяма пристальным взглядом. – Поймите меня правильно, сэр, мне еще не приходилось такого видеть, но может, в этом есть своя справедливость. Тот, кто убил родного брата, не должен остаться безнаказанным. Однако я против того, чтобы людей вешали. Джимсон считает меня слюнтяем, но такой смерти не заслуживает никто.

– Спасибо. – Сыщик не стал высказывать собственное мнение на этот счет, однако его молчание и спокойный тон свидетельствовали о том, что он в некоторой степени согласен с такой точкой зрения.

Затем Монк, наконец, обернулся к Майло и заговорил подчеркнуто ясно и выразительно:

– Лорд Рэйвенсбрук, пожалуйста, расскажите нам, что случилось. Это очень важно, сэр.

Раненый очень медленно поднял взгляд, с трудом сосредоточив его на детективе. Он напоминал человека, только что пробудившегося после глубокого сна.

– Простите? – проговорил он слабым голосом.

Монк повторил свой вопрос.

– Да. Конечно… – Набрав полную грудь воздуха, Рэйвенсбрук тяжело выдохнул, но больше не проронил ни слова и лишь спустя довольно долгое время снова попытался заговорить: – Прошу прощения. – После этого он опять замолчал на несколько секунд, и Рэтбоун уже собрался поторопить его, когда он, наконец, снова заговорил: – Кейлеб находился в весьма странном расположении духа, – медленно сказал Майло – так, словно у него плохо двигались губы, а язык с трудом ему подчинялся. Голос его звучал на удивление бесстрастно. Оливеру уже приходилось сталкиваться с таким раньше, разговаривая с находящимися в шоке людьми. – Сначала он как будто обрадовался, увидев меня, – продолжал Рэйвенсбрук, – почувствовал что-то вроде облегчения. Несколько минут мы разговаривали о незначительных вещах. Я спросил, не нужно ли ему чего-нибудь и могу ли я для него что-то сделать.

Он с усилием сглотнул, и Рэтбоун заметил, как у него натянулась кожа на горле.

– Он тут же заявил, что нуждается в моей помощи. – Лорд, казалось, обращался исключительно к Монку, совершенно не замечая Оливера. – Ему захотелось написать заявление, и, возможно, он решил изложить все как есть, сознаться ради Женевьевы. Сообщить, где находится тело Энгуса. – Внезапно он отвел глаза от сыщика, и взгляд его сделался немного отрешенным, словно Майло погрузился в собственные мысли, продолжая питать какие-то надежды.

– А чего именно он хотел? – спросил Рэтбоун, абсолютно не веря, что такое действительно могло произойти. Кейлеб, по его мнению, мог пойти на это лишь в самом крайнем случае. И что бы, вообще, дало его признание, кроме того, что Женевьева, возможно, получила бы более ясное представление о случившемся? Стало бы ей потом легче или нет? Что, если правда была столь жестокой, что, узнав ее, она бы предпочла остаться в неведении?

Рэйвенсбрук, наконец, впервые взглянул на обвинителя.

– Нет… – задумчиво проговорил он. – Нет, он, по-моему, вообще не собирался ничего писать. Но я поверил ему. Я вышел и попросил у охранников письменные принадлежности, и их вскоре принесли. Я взял их в камеру. А он взял перо, обмакнул его в чернильницу, которую я поставил на стол, и попробовал что-то им написать. Мне кажется, он нажал на него слишком сильно. Потом поднял голову и заявил, что перо тупое, вдобавок еще и расщепилось, и попросил меня его заточить. – Плечи Майло едва заметно шевельнулись, словно он хотел ими пожать. – Я, конечно, согласился. Он протянул мне перо. Я вытер его, чтобы как следует рассмотреть его кончик, потом достал нож, раскрыл…

Все, кто находился в комнате, неподвижно замерли, а охранник и вовсе выглядел так, словно его кто-то загипнотизировал. Сквозь тяжелую железную дверь, отделявшую камеры от остальной части здания, не проникало ни единого звука.

Рэйвенсбрук снова перевел взгляд на Монка. Его темные глаза казались исполненными ужаса после пережитого им кошмара. Потом, словно в голове у него опустился какой-то занавес, взгляд его опять сделался отсутствующим, а голос зазвучал более звонко, как будто горло ему сдавил спазм:

– В следующую секунду я почувствовал сильный толчок и ударился спиной о стену, а Кейлеб тут же набросился на меня. – У Майло вырвался тяжелый вздох. – Завязалась схватка, продолжавшаяся еще несколько секунд. Я изо всех сил старался вырваться, но он оказался на удивление силен. Он, похоже, решил меня убить, и мне с трудом удалось отвести нож от горла, собрав все силы, которые у меня только были. Я наверное, сумел это сделать лишь потому, что увидел смерть на острие ножа. Я точно не знаю, как это случилось. Он стремительно подался назад, а потом, оступившись, потерял равновесие и упал, из-за чего я тоже повалился на него.

Рэтбоун попытался мысленно представить эту схватку, страх, жестокость и смятение. Это удалось ему довольно легко.

– Когда я высвободился и поднялся на ноги, – продолжал тем временем милорд, – он лежал на полу с воткнувшимся в горло ножом, а из раны потоком лилась кровь. Я уже ничего не мог поделать. Теперь он, по крайней мере, успокоился. Да поможет ему Господь! Ему уже… – Рэйвенсбрук опять медленно, с усилием, втянул в себя воздух, а потом тяжело выдохнул: – … не вынесут приговора.

Взглянув на лицо Уильяма, Оливер увидел на нем такое же горестное выражение, а также сознание того, что у Майло не оставалось другого выхода.

– Спасибо вам, – поблагодарил Рэйвенсбрука Монк. После этого он, вместе с последовавшим за ним Рэтбоуном, направился к двери камеры, широко распахнул ее и прошел туда. Кейлеб Стоун лежал на полу, залитый кровью, образовавшей алую лужу вокруг его головы и плеч. Перочинный нож, изящная серебряная вещица с гравировкой, валялся рядом. Острие его смотрело прямо в шею погибшего, словно он выпал из раны от собственной тяжести. В том, что Кейлеб мертв, не было никаких сомнений. Красивые зеленые глаза остались широко раскрытыми, но они уже ничего не видели. На его лице застыло выражение какой-то отрешенности, словно он, наконец, к немалому для самого себя удивлению, избавился от одержимости и его страдания теперь прекратились.

Уильям окинул камеру пристальным взглядом, в поисках каких-либо мелочей, свидетельствующих об обстоятельствах, о которых не упомянули Рэйвенсбрук или охранник. Однако ему не удалось обнаружить ничего, что противоречило бы их словам или допускало другие предположения, ничего, что нельзя было объяснить иначе, чем обычным проявлением безумной склонности к насилию. Единственным, что заставило детектива задуматься, был вопрос о том, произошло ли все на самом деле неожиданно, в порыве всепоглощающей злобы, возможно напоминавшем тот, который закончился гибелью Энгуса, или речь шла о заранее продуманном способе самоубийства, показавшемся Кейлебу более легким выходом, чем ожидание того момента, когда палач, наконец, лишит его жизни после долгой и изощренно-мучительной процедуры признания виновным, вынесения приговора и подготовки к казни.

Обернувшись к Рэтбоуну, Монк по выражению его лица догадался, что мысли юриста заняты тем же вопросом.

Прежде чем кто-либо из них сумел выразить собственные сомнения словами, позади послышался шум, а потом – лязг железного дверного засова, после чего они услышали голос Эстер. Стремительно повернувшись, сыщик вышел из камеры в смежную комнату, едва не втолкнув туда Оливера.

– Лорд Рэйвенсбрук! – Взглянув на охранника, по-прежнему прижимавшего окровавленный платок к груди Майло, медсестра приблизилась к нему вплотную и опустилась на колени. – Куда вас ранили? – спросила она, словно обращалась к ребенку: успокаивающим, но в то же время довольно властным тоном. – Куда вас ранили? – повторила она, осторожно взяв конвойного за руку и медленно убрав платок. Вопреки опасениям всех присутствующих, кровь не ударила фонтаном: она, очевидно, уже запеклась, плотно склеив края раны. – Пожалуйста, позвольте мне снять с вас сюртук, – сказала мисс Лэттерли. – Мне необходимо посмотреть, прекратилось кровотечение или нет. – Ее слова показались неуместными, поскольку лорд, судя по всему, продолжал медленно истекать кровью.

– Может, не стоит, мисс? – неуверенно заметил Джимсон. Вернувшись вместе с Эстер, он теперь смотрел на Майло с явным сомнением. – Вдруг ему станет еще хуже? Давайте лучше дождемся врача, за ним уже послали.

– Снимайте! – Не обращая внимания на его слова, девушка принялась тянуть на себя плечи сюртука, стараясь высвободить из него Рэйвенсбрука. Он по-прежнему оставался неподвижным, и ей пришлось самой убрать его руку с груди. – Берись за другую! – велела она Монку. – Я быстро сниму сюртук, если ты подержишь ее прямо.

Уильям сделал все, что от него требовалось, и мисс Лэттерли осторожно потянула сюртук вниз. Соскользнув с плеч, он упал сыщику на руки. Сорочка Рэйвенсбрука оказалась на удивление белой и не столь окровавленной, как опасался Монк. Ему удалось заметить на ней лишь четыре кровяных пятна: одно на левом плече спереди, другое – на левом предплечье и еще два – на правой стороне груди. Ни одно из них не показалось ему свежим – кровь на них уже запеклась. Лишь на плече, за которое детектив держал Майло, она еще оставалась сырой.

– Похоже, рана не слишком опасная, – бесстрастно заявила Эстер, после чего обернулась к первому конвойному: – У вас, наверное, нет бинтов? Конечно, я так и знала! Может, у вас найдется какая-нибудь материя?

Охранник замялся.

– Ладно, – кивнула медичка. – Снимайте рубашку. Она вполне подойдет. Я оторву от нее полы. – Она сухо улыбнулась. – И вы тоже, мистер Рэтбоун. Ваша белая сорочка мне тоже понадобится. – Монка и его безупречно чистой льняной рубашки она как будто не замечала – даже при таких обстоятельствах девушка не забывала о его стесненном материальном положении.

Оливер набрал полную грудь воздуха, подумав о пышных нижних юбках Эстер. Однако затем, оставив эту мысль, он молча повиновался.

– У вас есть спиртное? – спросила медсестра у охранника. – Скажем, немного бренди для поддержания духа? – Не дожидаясь ответа, она перевела взгляд на Рэйвенсбрука: – Вы не носите с собой фляжку, милорд?

– Я обойдусь без бренди, – ответил раненый, едва заметно качнув головой. – Скорее делайте ваше дело!

– Я не собираюсь давать его вам, – ответила мисс Лэттерли. – Так есть у вас бренди?

Майло смотрел на нее непонимающим взглядом.

– Вам нехорошо, мисс? – с тревогой проговорил один их конвойных.

Губы Эстер искривились в легкой улыбке.

– Нет, не беспокойтесь. Я хотела промыть раны, – объяснила она. – В крайнем случае, подойдет и вода, но бренди все-таки лучше.

Рэтбоун протянул ей стакан с водой, от которого отказался Рэйвенсбрук. Монк, приблизившись, осмотрел карманы сюртука Майло, извлек оттуда серебряную фляжку с гравировкой и, отвинтив крышку, поставил ее так, чтобы девушка могла до нее дотянуться.

Потом они молча наблюдали, как Эстер обрабатывает рану. Сначала она удалила запекшуюся кровь с помощью кусков материи, оторванной от грубой рубашки конвойного, затем смочила рану бренди, что, наверное, оказалось весьма болезненным, потому что с губ ее пациента сорвалось тихое проклятие и он судорожно сглотнул, крепко стиснув зубы.

Однако даже Монк заметил, что его раны оказались не слишком глубокими: они больше напоминали порезы, чем следы сильных ударов ножом.

Наконец мисс Лэттерли перевязала все раны бинтами, почти целиком истратив на них сорочку Рэтбоуна, сшитую из тонкого египетского шелка, которую она изорвала с поразительной небрежностью и немалой сноровкой, испытав при этом, как показалось Уильяму, что-то вроде удовольствия. Исподволь взглянув на Оливера, он заметил, как тот вздрагивает при каждом звуке разрываемого полотна.

– Спасибо, – с трудом проговорил Рэйвенсбрук после того, как Эстер закончила перевязку. – Я вновь оказался вашим должником, мисс Лэттерли. Вы прекрасно знаете ваше дело. Где сейчас моя жена?

– Я оставила ее в вашей карете, милорд, – ответила девушка. – Сейчас она, наверное, уже дома. Я взяла на себя смелость приказать кучеру отвезти ее. Она рисковала снова заболеть, если бы ей пришлось ждать вас на холоде. А для вас наверняка кто-нибудь немедленно остановит кеб.

– Да, – ответил лорд спустя несколько мгновений, – конечно. – Затем он перевел взгляд на Рэтбоуна: – Если я вам зачем-нибудь понадоблюсь, вы сможете найти меня дома. По-моему, здесь больше ничего нельзя сделать и не о чем говорить. Я полагаю, судья выполнит все необходимые, на его взгляд, формальности и положит конец этой истории. Всего доброго, джентльмены. – Поднявшись, Майло направился к выходу, стараясь держать спину прямо и в то же время слегка покачиваясь. В дверях он обернулся и снова посмотрел на Оливера. – Надеюсь, я смогу устроить ему достойные похороны? Как бы то ни было, его не признали виновным, и у него больше нет родственников, кроме меня. – При этом лорд с горестным видом сглотнул.

– Я не вижу причин отказывать вам, – согласился Рэтбоун, неожиданно испытав ощущение ошеломляющей потери, гораздо более глубокой, чем просто смерть, – это было чувство духовной утраты, связанной как с прошлым, так и с будущим. – Я возьму на себя все формальности, милорд, если вы пожелаете.

– Да. Да, спасибо вам, – согласился Рэйвенсбрук. – Всего доброго. – С этими словами он вышел за дверь, которая, оставаясь теперь незапертой, захлопнулась за ним с тяжелым ударом.

Эстер устремила взгляд в сторону камеры.

– Не ходите туда, – загородил ей дорогу юрист. – Это неприятное зрелище.

– Я ценю ваше внимание, Оливер, – мрачно проговорила медсестра, – однако мне приходилось видеть покойников гораздо чаще, чем вам. Со мною ничего не случится.

С этими словами она вошла в камеру, задев Рэтбоуна плечом. Он вновь надел сюртук, в котором, оставшись без сорочки, выглядел теперь довольно странно.

Некоторое время мисс Лэттерли стояла неподвижно, глядя на скорчившееся тело Кейлеба Стоуна. Спустя несколько секунд она чуть нахмурилась, а потом, тяжело вздохнув, выпрямилась и вышла из камеры. Взгляд ее встретился со взглядом Оливера.

– Что вы собираетесь делать? – тихо спросила она.

– Поеду домой и надену рубашку, – ответил юрист, криво усмехнувшись. – Мы больше ничего не сможем сделать, дорогая. Теперь нам некого обвинять или защищать. Если миссис Стоунфилд попросит меня проследить за тем, чтобы ее мужа официально признали умершим, я, конечно, этим займусь. Но сначала нам предстоит покончить с этой историей, что, как мне кажется, и сделает судья, когда суд вновь соберется завтра утром.

– Тебя что-то беспокоит? – неожиданно спросил Монк, пристально посмотрев на Эстер. – Что именно?

– Я… Я не совсем уверена… – Медсестра сосредоточенно нахмурилась, но, похоже, не собиралась добавить что-либо еще.

– Тогда давайте поедем ко мне и пообедаем, – предложил ей Рэтбоун, жестом приглашая сыщика тоже присоединиться к ним. – Конечно, если вам не нужно возвращаться к леди Рэйвенсбрук или опять ехать в Лаймхаус.

– Нет. – Мисс Лэттерли покачала головой. – Эпидемия теперь пошла на убыль. К нам уже два дня не поступает новых больных, а многие из тех, кто заболел раньше, начали поправляться. Я… Мне бы хотелось как следует подумать о том, что случилось с Кейлебом Стоуном.

* * *

Прежде чем вновь посвятить себя интересующему их делу, все трое насладились исключительно вкусным обедом. Дом Рэтбоуна с его подчеркнуто скромной обстановкой, выдержанной в стиле начала века, встретил их теплом и тишиной. Ряды великолепных стульев времен Регентства[7] придавали комнатам уют и создавали впечатление обширного пространства.

Эстер не предполагала, что ей вообще захочется есть, но когда им подали обед, в приготовлении которого ей не пришлось принимать абсолютно никакого участия, она, неожиданно для себя самой, убедилась, что как следует проголодалась.

Покончив с последним блюдом, хозяин дома откинулся на спинку стула и устремил взгляд на сидящую напротив девушку.

– Так что же вас все-таки беспокоит? – спросил он. – Вы опасаетесь, что это не самоубийство? Но даже если так, какое это имеет значение? Кто выиграет от того, что мы это докажем, даже если такое окажется нам под силу?

– С какой стати он покончил с собой именно сейчас? – спросила мисс Лэттерли, мысленно перебирая теснившиеся у нее в голове впечатления и вспоминая раны, которые она только что видела, а также маленький, очень острый нож, напоминающий скальпель, кончик которого вонзился Кейлебу в шею, а серебряная рукоятка поблескивала в окружавшей труп луже крови. – Ведь адвокат еще не начинал его защищать!

– Может, это заранее казалось ему безуспешным? – предположил Монк.

– Очень маловероятно, – тут же ответил Рэтбоун.

– Что, если он свел счеты с жизнью, не выдержав угрызений совести? – предположила медсестра. – Их могли пробудить у него показания свидетелей. Или, что более вероятно, они вновь стали преследовать его, когда он увидел, как страдает Рэйвенсбрук и, конечно, Женевьева.

– Женевьева? – У Уильяма удивленно приподнялись брови. – Он ее ненавидел! Она для него олицетворяла все то, что он так презирал в Энгусе, – приятная, благочестивая жена, вечно улыбающаяся и благодушная, не имеющая абсолютно никакого понятия о той ужасной жизни, которую он вел, о нищете, лишениях и грязи.

– Вы ничего не знаете о Женевьеве, да? – Посмотрев на обоих собеседников, Эстер по выражению их лиц убедилась, что до них совершенно не доходит смысл ее слов. – Нет, вам, конечно, ничего о ней не известно. Она выросла в Лаймхаусе…

Оливер не смог скрыть своего удивления. Слушая гостью, он сидел не двигаясь и чуть приоткрыв рот.

Сыщик, в противоположность ему, недоверчиво хмыкнул и коротко взмахнул рукой, словно отметая такое предположение, как совершенно нелепое, толкнув при этом локтем пустой винный бокал, так что тот со звоном ударился о другой, стоящий рядом.

– Да, это действительно так! – упрямо заявила мисс Лэттерли. – Я провела в Лаймхаусе почти месяц и познакомилась с людьми, знавшими ее в детстве. Они хорошо ее помнят. Раньше ее звали Джинни Мотсон.

Теперь пришел черед удивиться Монку. Эта новость произвела на него столь ошеломляющее впечатление, что его лицо, казалось, потеряло всякое выражение.

– Я полагаю, вы бы не стали этого утверждать, не будучи абсолютно уверенной на этот счет, – угрюмо заметил Рэтбоун. – Это точно не какая-нибудь сплетня?

– Нет, конечно, нет, – ответила Эстер. – Женевьева рассказала обо всем сама, когда убедилась, что я кое о чем догадываюсь.

Несколько минут собеседники сидели молча, обдумывая столь удивительное известие. Дворецкий тем временем убрал со стола посуду и подал портвейн, предложив бокалы Монку и Рэтбоуну. Учтиво поклонившись мисс Лэттерли, он тем не менее не подал ей вина. Ее присутствие здесь явно вызывало у него недоумение, из-за чего выражение его лица казалось несколько озадаченным.

– Это объясняет довольно многое, – заявил, наконец, Уильям. – Прежде всего, ее страх перед бедностью. Ни одна женщина, которой не пришлось жить в нищете, не станет бояться ее так, как она. Я принял это за обычную любовь к удобствам, и теперь я рад, что ошибся.

Эстер не смогла сдержать улыбки. Она знала, сколь уязвимым становился сыщик, когда речь заходила о некоторых дамах. Незадолго до этого ей пришлось убедиться в том, что он на удивление плохо разбирается в женском характере, однако медичка предпочла не упоминать о том случае, казавшемся ей слишком деликатной темой.

– Тогда Энгус или, может быть, Кейлеб научили ее держаться и разговаривать, как настоящая дама, – высказал предположение Рэтбоун. – Если эта заслуга принадлежит Кейлебу, могло получиться так, что именно из-за нее его соперничество с Энгусом переросло в ненависть. Она познакомилась с Энгусом, когда тот пришел к брату, и полюбила его, – или, возможно, что выглядит менее привлекательно, поспешила за него ухватиться, увидев шанс выбраться из нищеты и убожества Лаймхауса.

– Вы считаете, что раньше Кейлеб любил ее? – спросила мисс Лэттерли, приподняв брови. – Испытывал к ней настолько сильное чувство, что решил убить Энгуса, чтобы она принадлежала только ему, а потом, увидев ее в суде, почувствовал такие угрызения совести, что предпочел покончить с собою, не дожидаясь его окончания? А лорд Рэйвенсбрук не стал ему мешать и теперь готов держать истинные обстоятельства их встречи в тайне? Нет. – Девушка резко покачала головой. – По ее словам, она никогда не поддерживала близких отношений с Кейлебом, и я ей верю. Ей было незачем врать, и она, по-моему, всегда говорила правду. Как бы то ни было, в таком случае его самоубийство не имеет смысла. Если бы ваше предположение соответствовало истине, он бы написал заявление, которое собирался сделать, для чего и попросил принести бумагу и чернила. Если, конечно, милорд Рэйвенсбрук не взял его письмо потом. Только зачем ему это нужно?

Оливер пристально разглядывал бокал с портвейном, при свете свечей казавшимся красно-рубиновым, однако даже не пригубил его.

– Вы правы, – согласился он, – это не имеет смысла.

– Честно говоря, я не верю, что Кейлеб Стоун лишил себя жизни из-за угрызений совести, – добавил Монк. – Он испытывал не одну только ненависть. Мне неизвестно, какое другое ужасное чувство разъедало ему сердце или живот, или, может быть, и то, и другое, но он точно находился в каком-то неистовом расположении духа, переживал какую-то боль, куда более утонченную, чем простое сожаление. Но разве это что-нибудь значит теперь? – Он обвел собеседников медленным взглядом. Тень, набежавшая на его глаза, и весь его горестный вид отвечали на этот вопрос лучше всяких слов.

Никто из присутствующих не пожелал выразить вслух свое согласие с детективом. Но оно, казалось, витало в воздухе, наполненном неярким светом стоящих на столе свечей, отражавшимся от серебряной посуды и переливавшимся кроваво-красными оттенками в бокалах с вином, к которому до сих пор не притронулся ни один из них.

– Если это не было самоубийством, значит, речь идет либо о несчастном случае, либо об убийстве, – заявил Рэтбоун, взглянув в сторону Эстер. – Вы полагаете, все произошло так, как говорил Рэйвенсбрук?

– Нет, – уверенным тоном ответила девушка. – Возможно, все получилось случайно, но если так, то почему он не закричал, когда Кейлеб набросился на него?

– Действительно, – медленно проговорил юрист. – Он просто не мог не закричать. К тому же, если верить его словам, они какое-то время боролись – возможно, всего несколько секунд, но между ними явно произошла схватка.

– Во время которой лорд Рэйвенсбрук пытался помешать Кейлебу ударить его ножом, – вступил в разговор Уильям. – И ему в принципе это удалось. Его раны не назовешь тяжелыми. А вот Кейлеб погиб по какой-то странной случайности… – Лицо его исказилось в гримасе.

– Если Кейлеб напал на него, почему Майло не закричал сразу? – вновь спросила мисс Лэттерли.

– Не знаю. Может, он до последней минуты надеялся, что справится с ним один и конвойные ничего не узнают? – предположил Рэтбоун. – Если б об этом случае узнали в суде, он обернулся бы неопровержимой уликой против Стоуна, причем для этого даже не потребовалось бы официального заявления: характер нанесенных Рэйвенсбруку ранений говорит сам за себя.

– При данных обстоятельствах это выглядит неразумно, – возразил Монк.

– Люди часто ведут себя неразумно, – ответила медсестра. – Но, по-моему, никто не будет заниматься столь хитроумными умозаключениями в пылу неожиданной схватки. Если б на вас кто-то ни с того ни с сего набросился, вы бы стали размышлять о подобных вещах? О чем еще могли бы вы подумать, кроме как о самозащите? Если нападающий вооружен, значительно моложе и сильнее, к тому же вам известно, что ему уже приходилось убивать и ему нечего терять, потому что его могут повесить, если он попадется, – стали ли бы вы вообще о чем-то задумываться, вместо того чтобы бороться за собственную жизнь?

Оливер прикусил губу.

– Если бы Кейлеб Стоун напал на меня, мне бы в голову не пришло никаких других мыслей, кроме как о том, как остаться в живых, – согласился он, скривившись. – Но я ведь не прихожусь ему отцом…

Детектив пожал плечами, но взгляд его выражал теперь какое-то болезненное воодушевление.

– Когда я гнался за ним по берегу реки, я вообще ни о чем не думал. Мной целиком овладела лишь слепая решимость поймать его, – рассказал он. – Я почти не обращал внимания даже на боль от ушибов и вывихов до тех пор, пока не закончилась погоня.

Рэтбоун перевел взгляд на Эстер.

– Вы уверены, что он не закричал сразу вслед за тем, как у него прошло потрясение после внезапного нападения Кейлеба? – уточнил он. – Возможно, ему сначала пришлось отбиваться, прежде чем он пришел в себя.

– Я обнаружила у него шесть отдельных ран, – ответила девушка. – Но все они остались чистыми. Через день или два у него, возможно, появятся еще и синяки, а одежда была немного изорванной, как будто после схватки. Но Кейлеб получил лишь одну настоящую рану – порез поперек горла, ставший для него смертельным.

– К чему вы клоните? – подался вперед хозяин дома. – По-вашему, Рэйвенсбрук ошибся или солгал, когда речь шла о важных подробностях?

– Мне так кажется. Да, я думаю, он солгал, – ответила мисс Лэттерли довольно уверенно. – Я только не понимаю зачем.

Слушая их, Уильям не торопясь потягивал портвейн, переводя взгляд с одного собеседника на другого.

– Вы хотите сказать, что он сначала довольно долго боролся с Кейлебом, а лишь потом позвал на помощь? – настойчиво спросил Рэтбоун свою гостью. – Но по какой причине? Если речь идет не о самоубийстве и не о несчастном случае, то получается, что вы обвиняете Рэйвенсбрука в умышленном убийстве. Зачем ему это понадобилось? Уж не для того ли, чтобы спасти Кейлеба от виселицы? Это же нелепо!

– Значит, в этой истории что-то остается неизвестным для нас, – ответила Эстер. – Что-то такое, что придает ей смысл… или хотя бы делает ее понятной с точки зрения человеческих чувств.

– Люди совершают убийства в силу разных причин, – задумчиво проговорил Оливер, – из алчности, страха, ненависти… Если они действуют неразумно, значит, их поступками может руководить обычный порыв чувств, но если их действия носят разумный характер, то они идут на убийство из-за того, что случилось раньше, или стараясь не допустить каких-то новых событий, уберечь от какой-либо потери или страданий самих себя или тех, кого они любят.

– Какой же вред мог принести Рэйвенсбруку Кейлеб, кроме того, что его могли повесить? Это, несомненно, является позором, однако он и без того уже достаточно опозорил себя, – покачал головой Монк. – Эстер права. Нам неизвестно что-то весьма важное, возможно, мы не имеем об этом даже отдаленного представления. – Он обернулся в сторону Рэтбоуна: – Что должно было произойти потом, если б Кейлеб остался жив?

– Завтра ожидалось выступление защитника, – медленно ответил юрист, неожиданно сосредоточившись на каких-то собственных мыслях и уже не обращая внимания на бокал с вином. – Может, нам следует обратиться к Эбенезеру Гуду? Я, кажется, знаю, что он собирался делать; но что, если я ошибаюсь?

Сыщик пристально посмотрел на Рэтбоуна:

– А что он мог сделать? Доказывать, что его подзащитный безумен? В лучшем случае он постарался бы представить дело так, словно все произошло случайно и Кейлеб не собирался убивать Энгуса, а потом, убив его, запаниковал. Кроме того, он еще мог попытаться убедить суд в отсутствии улик, достаточных для того, чтобы даже просто признать Энгуса умершим. Но я сомневаюсь, что он преуспел бы в этом.

– Может, именно так оно и есть. – Руки Оливера, лежащие на белой скатерти, сжались в кулаки. – Что, если он собирался сообщить факты, выставляющие Энгуса не столь порядочным, каким он до сих пор всем нам казался? В таком случае Кейлеба стоило убить, чтобы защитить доброе имя Энгуса и Женевьевы, не позволить ему разгласить какую-нибудь неприглядную тайну. Это вполне может оказаться той неизвестной нам причиной.

– Вы полагаете, Рэйвенсбрук стал бы убивать Кейлеба ради Женевьевы? – скептически покачал головой детектив. – Наблюдая за их отношениями, я убедился, что они в лучшем случае остаются весьма прохладными.

– Тогда – чтобы защитить самого себя, – тут же возразил Рэтбоун, еще больше подавшись вперед. – Или чтобы защитить Энгуса, память о нем. Как бы то ни было, он стал для него почти родным сыном. Человек способен любить собственного ребенка странной, горячей и похожей на одержимость любовью, словно он является частью его самого. Мне приходилось наблюдать весьма своеобразные проявления родительских чувств.

– А как тогда быть с Кейлебом? Он ведь тоже был Рэйвенсбруку как сын? – спросил Монк, поджав губы в мрачной улыбке.

– Кто знает? – тяжело вздохнул Оливер. – Наверное, милорд хотел помочь ему избежать смертного приговора. Я не пожелаю никому умереть на виселице. Это отвратительная смерть. Весь ее ужас не в том, что человеку надевают петлю, которая, затянувшись, ломает шею после того, как палач откроет люк, а в медленном, час за часом, минута за минутой, ожидании назначенного срока. Эта утонченная жестокость заставит потерять человеческий облик кого угодно.

– Тогда, может быть, нам следует спросить у мистера Гуда? – пришла к заключению Эстер. – Если уж мы решили это узнать. Но хотим ли мы этого на самом деле?

– Да, – решительно заявил Уильям. – Я желаю это узнать, даже если потом мне не захочется этим заниматься.

У Рэтбоуна расширились глаза.

– Неужели вы способны… бездействовать, что-либо узнав? – недоверчиво спросил он своего гостя.

Детектив открыл было рот, собираясь ему ответить, но в последний момент передумал. Пожав плечами, он одним глотком опорожнил бокал, не глядя ни на Оливера, ни на Эстер.

Хозяин дома позвонил в колокольчик, и в столовую тут же вошел дворецкий.

– Я прошу вас немедленно передать записку Эбенезеру Гуду, – распорядился Рэтбоун. – Нам необходимо встретиться до того, как завтра состоится новое заседание суда. Полагаю, он сейчас дома, но если его там не окажется, все равно обязательно постарайтесь его разыскать. Одевайтесь, а я пока напишу записку. Возьмите кеб.

На лице у дворецкого не шевельнулся ни один мускул: выражение его осталось абсолютно непроницаемым, словно хозяин попросил его принести еще одну бутылку портвейна.

– Да, сэр. Мне следует отправиться на Вестборн-плейс, сэр? – уточнил он невозмутимо.

– Да. – Оливер поднялся из-за стола. – И прошу вас, поторопитесь.

Спустя немногим более полутора часов в его доме появился Эбенезер Гуд. Полы его пальто развевались от быстрой ходьбы, а из-под широких полей низко надвинутой шляпы смотрели поблескивающие от нетерпеливого ожидания глаза.

– Ну? – бросил адвокат, не успев переступить порог гостиной, где Оливер и его друзья отдыхали перед камином. Поклонившись Эстер, он тут же перестал обращать на нее внимание, устремив пристальный взгляд на Рэтбоуна с Монком. – Что за дело появилось у вас ко мне, которое нельзя отложить до завтрашнего утра, чтобы я мог скромно пообедать? Вы обнаружили тело?

– И да, и нет. – Хозяин указал на большой удобный стул с высокой спинкой и мягкой обивкой. – Вы знакомы с мисс Эстер Лэттерли? Она наверняка знает вас.

– Мисс Лэттерли. Очень приятно. – Гуд отвесил ей формальный поклон. – За каким дьяволом я вам понадобился, Рэтбоун? Вы нашли труп Энгуса Стоунфилда или нет?

– Нет, не нашли, но обстоятельства гибели Кейлеба теперь кажутся нам не столь простыми, как мы раньше предполагали, – рассказал ему Оливер.

Эбенезер замер на полпути к стулу.

– Как? В каком смысле? Рэйвенсбрук получил более серьезные ранения, чем мне сказали?

С этими словами он, наконец, опустился на стул.

– Нет, – ответила Эстер, – у него несколько совсем небольших порезов в верхней части предплечья и на плечах. Они не сразу заживут, но ни одну из этих ран не назовешь серьезной.

Гуд бросил в ее сторону пронзительный взгляд.

– Мисс Лэттерли медсестра, – довольно поспешно объяснил Монк. – Она побывала в Крыму, и через ее руки прошло больше раненых, чем было у вас дел. К счастью, она оказалась неподалеку от здания суда и оказала помощь лорду Рэйвенсбруку.

– Понятно. – Теперь лицо Эбенезера выражало живой интерес. – Мисс Лэттерли, судя по вашему тону и весьма любопытному выбору слов, мне, очевидно, следует догадаться, что вы предполагаете еще что-то, кроме того, что сейчас сказали.

– Речь просто идет о том, мистер Гуд, – объяснил Уильям, – что нам не удается найти какое-либо объяснение, соответствующее всем известным нам фактам. Поэтому нам кажется, что должен существовать по крайней мере еще один чрезвычайно важный факт, о котором мы не имеем понятия.

Брови адвоката стремительно взлетели вверх.

– И вы решили, мне что-то известно? – спросил он с нескрываемым удивлением. – Но я абсолютно не понимаю, зачем Кейлебу понадобилось нападать на лорда Рэйвенсбрука. Он вполне мог ненавидеть его за то, что тот отдавал столь явное предпочтение Энгусу, и, возможно, эта ненависть зародилась уже давно, – однако ничего, кроме этого, мы не знаем, что совершенно очевидно. Кстати, каким фактам вам не удалось найти объяснения? – Он опять взглянул в сторону девушки.

– Почему лорд Рэйвенсбрук не закричал до тех пор, пока не получил шесть небольших ран? – ответила она вопросом на вопрос. – Он позвал на помощь, только когда Кейлеб, получивший единственный удар, в результате чего у него оказалась перерезанной яремная вена, был уже мертв.

Гуд подался вперед, не сводя с Эстер пристального взгляда.

– Вы утверждаете, мадам, что смерть Кейлеба наступила не без умышленного пособничества лорда Рэйвенсбрука, будь то самоубийство или убийство? – уточнил он с удивлением.

– Не совсем так. Нам кажется маловероятным, что Кейлеб мог пойти на самоубийство. С какой стати? Ведь его защита в суде еще даже не начиналась. – Медсестра внимательно посмотрела на защитника Стоуна. – У него имелись реальные шансы избежать обвинительного приговора – в крайнем случае, шансы на то, что его могли осудить лишь за недонесение о несчастном случае со смертельным исходом. Если бы мне пришлось его защищать, – мисс Лэттерли не обратила внимания на то, как удивился Гуд, услышав ее слова, – я бы постаралась свести дело к тому, что Энгус погиб в завязавшейся схватке – к примеру, упал в реку или ударился головой, – а Кейлеб побоялся об этом заявить, поскольку не располагал необходимыми доказательствами, подтверждающими несчастный случай, сознавая, что между ними произошла ссора и ему никто не поверит, зная о его репутации. В любом случае никто из свидетелей не сумел бы опровергнуть такое заявление.

Откинувшись на спинку стула, Эбенезер поудобнее вытянул длинные ноги.

– Вы на самом деле стали бы на это ссылаться? – спросил он девушку.

– Да, – решительно ответила та. – А вы разве нет?

Неожиданно лицо Гуда осветила ослепительная улыбка.

– Да, мадам, – согласился он, – стал бы, особенно если учесть показания свидетелей обвинения. По-моему, попытка опровергнуть их из-за отсутствия доказательств не произвела бы должного впечатления. Присяжные сразу невзлюбили Кейлеба, тогда как миссис Стоунфилд удалось снискать немалое сочувствие.

– Вы строили ваши планы именно таким образом? – поинтересовался Рэтбоун. – И собирались завтра допросить Кейлеба?

– Конечно, – ответил его оппонент. – На чьи еще показания мне оставалось рассчитывать? А что? Разве это может пролить свет на обстоятельства его гибели?

– Нет, если мы не узнаем, что он собирался сказать, – заявил молчавший до сих пор Монк. – Для большей ясности, не хотелось ли ему сообщить что-либо насчет Энгуса, из-за чего его следовало убить ради сохранения тайны?

– Значит, Рэйвенсбрук?.. – Голос Эбенезера поднялся почти до фальцета. – По-вашему, милорд Рэйвенсбрук убил Кейлеба в камере, чтобы заставить его молчать?

– Очевидно, нет, – сухо заметил Оливер. – Значит, мы напрасно предполагали, что вы о чем-то знаете.

– Или ему неизвестно, к чему это могло привести. – Уильям явно не собирался легко отступаться от намеченной цели. – Возможно, он знает, о чем идет речь, но не понимает значения слов и не догадывается о том, какую роль они способны сыграть. – Стремительно обернувшись, он заглянул Гуду в лицо. – Что он собирался сказать?

Адвокат чуть прикусил губу.

– Имей я дело с обычным клиентом, я бы заранее знал ответ или вообще не стал бы задавать такой вопрос. Но со Стоуном мне приходилось лишь довольствоваться догадками, – признался он. – Он, конечно, сказал, что собирается представить все как несчастный случай, что их ненависть носила обоюдный характер и что он причинил Энгусу не больше вреда, чем тот собирался причинить ему. – Положив ногу на ногу, юрист оперся локтями на подлокотники, соединив ладони на манер островерхой крыши. – Поймите, его речь изобиловала недомолвками и парадоксами, а часто он просто смеялся. Если б я счел, что это ему поможет, я бы постарался представить его сумасшедшим. – Он по очереди посмотрел на каждого из собеседников, и лицо его при этом казалось исполненным сожаления и в то же время выражало немой вопрос. – Но кому хочется провести остаток дней в Бедламе? Я бы предпочел, чтобы меня повесили. И потом, иногда Кейлеб вел себя как вполне разумный человек. Он, безусловно, был достаточно умен и получил хорошее образование. Когда ему хотелось, его речь становилась даже изысканной. Впрочем, потом он снова начинал говорить, как любой другой негодяй с Собачьего острова.

– То есть вам действительно неизвестно, что он мог сказать на суде? – сделал из его рассказа вывод Рэтбоун.

– А как вы думаете? Мне известно лишь то, о чем я собирался его спросить.

– О чем? – в один голос поинтересовались Оливер с Уильямом.

– О ссоре с Энгусом, конечно, и том, по какой причине она возникла.

– Об Энгусе! – Монк с силой хлопнул себя по коленям, а потом резким движением обернулся к Эстер: – Тогда мы должны выяснить, о чем он собирался заявить, что на самом деле представляла собой их ссора, если нам действительно хочется узнать, по какой причине его следовало убить. Мы ведь хотим этого, так?

– Я хочу! – тут же заявил Гуд. – Виновен он или нет, он был моим клиентом. Если его убили в силу каких-то причин, я желаю не просто знать об этом, но и располагать необходимыми доказательствами.

– Кому же вы намерены их предоставить? – спросил Рэтбоун. – Суд не станет заседать до тех пор, пока мы не восстановим события жизни Энгуса вплоть до самого детства.

– Речь идет о насильственной смерти, – напомнил ему Эбенезер. – В этом случае производится коронерское дознание.

– Это всего лишь формальность, – возразил Оливер. – Рэйвенсбрук даст показания, конвойные их подтвердят… Врач установит причину смерти, и дело представят как достойный сожаления несчастный случай. Все скажут вслух: «Какой позор!», подумав про себя: «Какое облегчение!» Дело будет закрыто, и суд займется рассмотрением следующего.

– А нам потребуется несколько дней, а может, и недель, чтобы узнать, какое важное заявление собирался сделать Кейлеб, – сердито заметил Монк и повернулся к хозяину дома: – Вы не сумеете отложить суд?

– Возможно, лишь ненадолго. – Оливер взглянул на сидящего напротив Гуда. – Каково ваше мнение?

– Мы можем попробовать. – Голос адвоката зазвучал чуть громче. – Да, нам наверняка стоит попробовать! – Он стремительно обернулся: – Мисс Лэттерли?

– Да? – встрепенулась девушка.

– Вы поможете нам? Постарайтесь проявить как можно большую несговорчивость, выступая в качестве свидетельницы на дознании, давайте неопределенные и противоречивые показания. Пусть у суда появится пища для размышлений, возникнут вопросы и сомнения.

– Конечно, – согласилась медсестра, – но кто поможет Монку восстановить жизненный путь Энгуса? Ему не сделать этого в одиночку.

– Этим займемся мы все, прежде чем начнется дознание, – без обиняков заявил Гуд. – К тому времени у нас наверняка появится представление о том, что нам следует выяснять и у кого.

– Нам необходимо убедить коронера, что речь может идти об умышленном убийстве, – продолжал Рэтбоун все более энергичным тоном. – Если он решит, что произошел несчастный случай или самоубийство, то просто закроет дело. А не дать ему это сделать будет, черт побери, совсем непросто! Поскольку в таком случае все подозрения лягут на Рэйвенсбрука, ни один коронер не пожелает добровольно согласиться с нашей точкой зрения.

– Поэтому нам следует начинать прямо сейчас, – решительно заявил Уильям, глянув при этом в сторону Эбенезера. – Я полагаю, вы потребуете проведения всеобъемлющего коронерского дознания по факту смерти вашего подзащитного с предоставлением времени, необходимого для сбора улик? – Потом он обернулся к Рэтбоуну: – А вы, как прокурор, заявите о своем участии в расследовании в качестве представителя королевской власти. – Наконец сыщик устремил взгляд на Эстер, заранее предположив, что она согласна ему помочь, и уже не спрашивая ее об этом. – Мы с тобой покопаемся в прошлом Энгуса. Нам придется действовать порознь, потому что для совместной работы просто не остается времени. Тебе уже известно о Женевьеве гораздо больше, чем мне. – На лице у него на мгновение появилось выражение какого-то грустного веселья, словно детектив насмехался над самим собой. – И ты, похоже, куда как лучше меня разбираешься в ее характере. Выясни у нее все, что сможешь, насчет Энгуса, в том числе где, когда и при каких обстоятельствах они познакомились, а также все, что ей известно о его отношениях с Кейлебом и Рэйвенсбруком. И на этот раз – правду. Ну, а я отправлюсь в сельское имение Рэйвенсбрука и посмотрю, что можно узнать. Там, судя по всему, братья жили в детстве.

– А как насчет Собачьего острова и Лаймхауса? – спросил Рэтбоун.

– Туда отправлюсь я, – тут же заявила медсестра, – после того, как увижусь с Женевьевой и, возможно, с Тайтусом Нивеном.

Гуд не смог скрыть невероятного удивления.

– Лаймхаус – это не для вас, мисс Лэттерли! – воскликнул он. – Вы не имеете ни малейшего представления о нем, иначе подобная мысль даже не пришла бы вам в голову. Такой благородной женщине, как вам, придется…

– Весь прошлый месяц я выхаживала там тифозных больных, мистер Гуд, – спокойно объяснила Эстер. – Кому, как не мне, заниматься расследованием в тех местах? Я полагаю, никто другой не знает тех, кто там сейчас живет, лучше меня. Я могу назвать вам не меньше двух сотен имен, сразу рассказав о семьях этих людей и их предках. И вдобавок могу сообщить, кто у них умер в последнее время. Даю слово, они ни с кем не станут говорить так же доверительно, как со мной!

Слова девушки ошеломили Эбенезера и произвели на него огромное впечатление.

– Понятно, – протянул он изумленно. – Мне, наверное, не следовало совать нос не в свое дело. Надеюсь, вы не сочли за дерзость это проявление беспокойства за вашу безопасность?

– Ни в коем случае, но вы, право, напрасно так беспокоились, – ответила медичка, великодушно улыбнувшись. – Теперь, когда Кейлеб мертв, никто не станет защищать его столь упорно, как раньше, или опасаться, что пострадает, рассказав о нем правду.

Рэтбоун поднялся со стула.

– По-моему, нам нужно хорошо выспаться, прежде чем приступать к делу, – заявил он. – Давайте снова встретимся здесь через три дня и обсудим то, что нам удастся узнать к тому времени.

– Договорились. – Гуд поднялся следом за ним. – Мисс Лэттерли, вы не возражаете, если я найду вам кеб и отвезу вас домой?

– Спасибо, – любезно согласилась Эстер. – Я буду вам весьма признательна. Сегодня у меня выдался на редкость тяжелый день.

Глава 12

На следующее утро Эбенезер Гуд проснулся очень рано. Его мысли целиком занимали необыкновенные события предыдущего дня, не позволявшие ему заснуть снова. Он сразу невзлюбил Кейлеба Стоуна, в глубине души почти не сомневаясь в том, что тот действительно убил собственного брата и выдвинутые против него обвинения носили абсолютно обоснованный характер. Однако этот человек в то же время показался адвокату проникнутым какой-то редкостной энергией, настоящим средоточием страстей, и это заставляло Гуда переживать его гибель с неожиданной для него самого горечью.

Он лежал в постели, натянув одеяло до самого подбородка, вновь и вновь обдумывая слова Рэтбоуна и Монка. Неужели та медсестра на самом деле понимала, о чем говорила? У него с трудом укладывалось в голове, чтобы Майло Рэйвенсбрук мог желать Кейлебу смерти или, хуже того, покончить с ним собственными руками.

Мысль об этом становилась еще более отвратительной, стоило адвокату вспомнить неповторимое лицо леди Рэйвенсбрук, проникнутое мужеством, силой чувства и воображения даже сейчас, после недавней изнурительной болезни. Какая-то неуловимая черта в ее облике вызвала у Эбенезера необыкновенный интерес к ней. Он убедился, что даже в те минуты, когда его разум занимали мысли о способах и средствах выяснения истины, доказать которую представлялось ему практически невозможным, перед его внутренним взглядом возникали черты ее лица. Он словно наяву видел ее красивый рот, и сейчас у него в ушах, казалось, даже звучал ее голос. Обращаясь к нему, леди Рэйвенсбрук едва ли произнесла более дюжины слов, однако в память юристу врезалась даже интонация, с которой она их говорила.

Поднявшись с постели в половине седьмого, когда за окнами еще царила тьма, он попросил горничную принести воды, вызвав у нее немалое удивление, а потом побрился, умылся и, одевшись, распорядился подать завтрак в четверть восьмого. Повар, удивившись не меньше горничной, не счел нужным скрывать собственное недовольство. Гуд не обратил на его возмущение абсолютно никакого внимания, хотя найти хорошего повара было не так-то просто.

Выйдя из дома ровно в восемь, он быстро зашагал по улице, помахивая довольно изящным стеком и настолько глубоко погрузившись в размышления, что не заметил добрую дюжину знакомых, попавшихся навстречу, и поздоровался еще с двоими, назвав их именами их отцов.

Часы показывали пять минут десятого, когда Эбенезер приблизился к подъезду дома Рэйвенсбрука, увидев, как их светлость только что куда-то отправился в собственной карете. Поднявшись по лестнице, Гуд потянул за медное кольцо дверного звонка.

– Доброе утро, сэр, – поприветствовал его ливрейный лакей с нескрываемым удивлением.

– Доброе утро, – ответил гость, вежливо улыбнувшись. – Приношу мои извинения за доставленное вам беспокойство в столь ранний час, однако я пришел по делу, не терпящему отлагательств. Вы не могли бы узнать у леди Рэйвенсбрук, не пожелает ли она меня принять? Я, естественно, подожду, пока она не закончит утренний туалет. – Гуд протянул лакею визитную карточку.

– Леди Рэйвенсбрук, сэр? – Слуге показалось, что он ослышался. Слова этого посетителя звучали просто нелепо. О чем может какой-то адвокат разговаривать с леди Рэйвенсбрук?

– Если вас это не затруднит. – Эбенезер вошел в подъезд, снял пальто и протянул лакею шляпу. Он не собирался ждать, пока ему ответят отказом, и к тому же юрист привык упорно добиваться поставленной цели. Ему удалось зарекомендовать себя одним из ведущих лондонских защитников именно благодаря настойчивости и неуступчивости. – Благодарю вас. Вы очень любезны. Мне следует подождать в комнате для посетителей, да? – Адвокат побывал в этом доме всего однажды, но тем не менее запомнил, что в эту комнату вела вторая дверь слева. Решив, что слуга не возражает, он направился дальше в прихожую, оставив ему пальто и шляпу, и лакею не оставалось теперь другого выбора, кроме как согласиться.

Гостю пришлось почти три четверти часа ждать в тихой комнате с богатой отделкой, тяжелыми портьерами и множеством книжных полок, но когда дверь в конце концов распахнулась и на пороге появилась сама Энид Рэйвенсбрук, Гуда тут же охватило чувство вины. Хозяйка дома всем своим видом выражала отчаянный испуг. Лавандового цвета платье буквально свисало с ее фигуры, несмотря на то что служанка постаралась собрать его в складки, где только могла, чтобы не перекраивать наряд заново. Волосы Энид потеряли блеск, и даже с помощью самой искусной прически не удавалось скрыть, насколько они поредели за время болезни. Ее кожа казалась абсолютно бесцветной, однако глаза по-прежнему светились умной проницательностью, а очертания скул и выдающиеся вперед нос и подбородок свидетельствовали о скрытой силе характера. Она смотрела на адвоката с непреклонным мужеством.

– Доброе утро, мистер Гуд. Лакей передал, что вы желаете переговорить со мной. – Закрыв за собой дверь, дама прошла в комнату очень медленными шагами, словно опасаясь потерять равновесие.

Эбенезер уже двинулся было навстречу, собираясь ей помочь, но тут же понял, что ему не следует этого делать. Ему нестерпимо хотелось поддержать эту ослабевшую после болезни женщину, словно это могло придать ей силы, однако такой жест вполне можно было расценить как проявление бесцеремонности. Чтобы убедиться в этом, адвокату не требовалось даже заглядывать ей в глаза.

Добравшись до ближайшего стула, Энид опустилась на него, и на лице у нее, наконец, появилась улыбка.

– Благодарю вас, мистер Гуд. Я вам очень признательна, – сказала она. – Не выношу, когда ко мне начинают относиться как к инвалиду. Скажите, о чем вы собираетесь со мной говорить? Я полагаю, речь пойдет о бедном Кейлебе. Я знала его совсем мало, и все же я очень сожалею о том, что ему пришлось вот так умереть. Впрочем, кто знает, может, это даже и к лучшему.

– Но вы знаете Энгуса, – поспешно заметил ее гость. – Пользуясь столь глубоким уважением лорда Рэйвенсбрука, а также испытывая к нему благодарность и теплые чувства, он, наверное, часто бывал здесь.

Адвокат произнес эти слова таким тоном, словно не сомневался в собственной правоте, но тем не менее на лице Энид появилось выражение неуверенности и несогласия с ним.

– Нет. – Она слегка покачала головой. – Он, конечно, бывал у нас, но не слишком часто, и редко задерживался надолго. Я не совсем уверена, но, возможно, это связано с тем, что Женевьева чувствовала себя здесь… не совсем удобно. Очевидно, мой муж внушал ей что-то вроде благоговейного страха. Он может произвести… – Дама снова замялась, и Гуд с неожиданной остротой понял, что дело вовсе не в том, что ей трудно найти нужные слова, и даже не в ее сомнениях насчет того, стоит ли ей вообще высказывать эту мысль, а именно в самой мысли, которую она, очевидно, долгое время старалась избегать, потому что та вызывала у нее боль. Эбенезер с немалым удивлением осознал, сколь глубокое страдание вызывает это у него самого.

Он почувствовал себя неуверенно. Возможно, ему не следовало продолжать выяснять интересующие его обстоятельства столь дорогой ценой. Надо было предоставить это коронеру, прикрывшись вежливыми отговорками.

Однако он испытывал сомнения совсем недолго. Подобное проявление малодушия показалось юристу неприемлемым для него самого, да и леди Рэйвенсбрук тоже не заслуживала этого.

Гуд любезно улыбнулся.

– Прошу вас, мадам, говорите правду, какой она вам представляется; говорите о том, что вам довелось видеть собственными глазами, – попросил он. – Сейчас не время для лжи, пусть даже сказанной с благородной или внешне благопристойной целью.

– Вы так считаете? – Энид сразу нахмурилась. – Теперь и Энгус, и Кейлеб мертвы, и их взаимная ненависть тоже, и неважно, в силу каких обстоятельств она возникла. Теперь все это принадлежит прошлому… все кончено.

– Если бы это было так. – Эти слова адвокат произнес совершенно искренне. – Но по факту гибели Кейлеба будет проводиться официальное дознание. Нам необходимо выяснить, что заставило его столь неожиданно совершить этот жестокий и бессмысленный поступок.

– Так ли это необходимо? – Лицо хозяйки дома оставалось спокойным – она уже явно успела решить все для себя самой. – Какое значение это имеет теперь, мистер Гуд? Кейлеб, похоже, никогда не жил спокойной жизнью. Неужели его нельзя просто похоронить и оставить в покое, где бы ни находилась сейчас его душа? А заодно и нас самих тоже больше не тревожить? С тех пор как мой муж взял братьев к себе в дом, они не приносили ему ничего, кроме горя.

– И даже Энгус? – удивился Эбенезер.

– Нет. Сказав так, я поступила несправедливо. Энгус доставлял ему огромную радость. Он олицетворял все то, о чем муж только мог мечтать.

– Но?.. – мягко и вместе с тем настойчиво спросил Гуд.

– Так было на самом деле!

– Судя по вашему голосу, вас преследует какое-то сомнение, вы в чем-то не совсем уверены, – продолжал стоять на своем адвокат. – Что вас беспокоит? Скажите, леди Рэйвенсбрук, по какой причине Кейлеб столь нестерпимо возненавидел Энгуса? Ведь раньше они были очень дружны. Что заставило их стать столь ярыми врагами?

– Я не знаю!

– Но, возможно, догадываетесь? Вы наверняка задумывались над этим, размышляли… Хотя бы из-за того, что вашему мужу приходилось страдать по этой причине.

– Конечно, я думала об этом. Я провела много часов без сна, стараясь найти способ заставить их помириться. Я долго ломала голову и часто спрашивала мужа, пока не убедилась в том, что ему известно немногим больше, чем мне, и что даже разговор об этом вызывает у него боль. Они с Энгусом не чувствовали…

– Не чувствовали чего?

Леди Рэйвенсбрук говорила с большой неохотой. Собеседнику приходилось буквально вытягивать из нее слова, и он прекрасно это понимал.

– Они не чувствовали себя непринужденно, оставаясь вместе, – объяснила Энид, – словно рядом постоянно находилась тень Кейлеба, словно их разделяло какое-то темное пространство, рана, о которой оба они не могли навсегда забыть.

– Но вам нравился Энгус?

– Да. Да, я любила его. – Теперь тень с лица женщины исчезла, и она явно заговорила от чистого сердца. – Он был поразительно добр. Такой человек вызывает восхищение во всех отношениях. И он в то же время оставался настолько скромным, что никогда не выставлял себя напоказ и не казался напыщенным. Да, я очень любила Энгуса. Я не припоминаю, чтобы он когда-нибудь выходил из себя или проявлял жестокость. – Лицо Энид сделалось неподдельно грустным, однако сейчас она просто горевала о понесенной утрате, не испытывая при этом сомнений и не страдая от недомолвок.

Собственная настойчивость вызывала у Гуда отвращение, но в то же время его разум захватило какое-то ноющее нетерпение, напоминающее зубную боль, тупую и непрекращающуюся, но иногда становящуюся столь острой, что от нее перехватывает дыхание.

– Не припоминаете? – переспросил он с некоторым удивлением.

– Нет, – ответила леди Рэйвенсбрук таким тоном, словно собственные чувства оказались для нее полной неожиданностью. – Такого никогда не случалось. Я абсолютно не удивляюсь тому, что муж так его любил. Энгус обладал всеми качествами, которые мой супруг мог только пожелать увидеть у родного сына, если бы он у него был.

– Он, должно быть, ненавидел Кейлеба за то, что тот убил Энгуса, – тихо проговорил Эбенезер. – Его вполне могли бы понять, если бы он никогда не простил ему этого проявления вероломства, особенно с учетом того, что Энгус по-прежнему сохранял верность брату.

Энид отвернулась, и голос ее зазвучал еще тише:

– Да. Я не вправе его упрекать. И все же он, похоже, не испытывал к нему такого гнева, как я. Он как будто…

Адвокат замер в ожидании, подавшись вперед. Воцарившаяся в комнате тишина, казалось, колола ему уши.

Собеседница очень медленно обернулась к нему снова.

– Я не знаю, каких слов вы от меня ждете, мистер Гуд… – начала было она.

– Я жду правды, мадам, – прервал ее юрист. – Это единственное, что останется достаточно чистым, что окажется в конце концов превыше любых страданий.

– Мне она неизвестна!

– Он как будто… что? – напомнил женщине Гуд.

– Как будто знал, что это должно однажды случиться. Это стало для него чем-то вроде удара, которого он давно ждал – и который положил конец долгому напряжению, принес ему едва ли не успокоение. Вы не находите мои слова ужасными?

– Нет. Я нахожу их всего лишь печальными, – спокойно ответил Эбенезер. – И если мы останемся до конца честными, с ними мог бы согласиться каждый из нас. Иногда усталость пересиливает все остальные чувства.

Энид улыбнулась, и в глазах у нее впервые за все это время появился блеск.

– Вы очень добры, мистер Гуд, – сказала она. – Наверное, не напрасно вы носите такую фамилию[8].

Адвокат впервые за много лет ощутил, как его лицо заливает краска, почувствовав в то же время какое-то необычное удовольствие и осознав, насколько он одинок.

* * *

Оливер Рэтбоун находился в зале суда, когда его члены собрались на новое заседание. Предназначавшиеся для публики места теперь оказались почти пустыми. Газетные заголовки громогласно возвестили о том, что Кейлеб Стоун попытался совершить новое убийство, на этот раз покусившись на жизнь человека, заменившего ему отца и ставшего его благодетелем. Однако высшая справедливость в конце концов восторжествовала – он сам из убийцы превратился жертву. Истории пришел конец.

Поискав взглядом Эбенезера Гуда и убедившись в его отсутствии, судья обернулся к Рэтбоуну, удивленно приподняв брови.

– Ему больше некого защищать, – ответил Оливер, пожав плечами. Он не знал, где находился Гуд, и его отсутствие вызвало у него легкое разочарование, поскольку обвинитель рассчитывал на поддержку адвоката.

– Действительно, – сухо заметил судья. – Ваше объяснение не совсем меня удовлетворяет, но, я полагаю, нам придется им довольствоваться. – Обернувшись к присяжным, он в официальных выражениях сообщил им то, что они уже знали. Кейлеб Стоун мертв, и продолжение суда над ним стало невозможным ввиду того, что он неспособен давать показания или оправдываться. Поэтому у присяжных не будет оснований для вынесения вердикта. Объявив о прекращении разбирательства в связи с невозможностью соблюдения процессуальных норм, судья поблагодарил присяжных и отпустил их.

Вскоре после этого Оливер навестил председателя суда в его кабинете с обшитыми дубовыми панелями стенами, освещенными лучами яркого мартовского солнца, пробивавшимися сквозь стекла высоких окон.

– В чем дело? – спросил судья, не скрывая удивления. – Это дело больше не представляет интереса для вас, Рэтбоун. Что бы мы о нем ни думали, нам больше не удастся преследовать Кейлеба Стоуна. Он нашел прибежище там, откуда нам уже ни за что его не вернуть.

– Я понимаю, ваша честь. – Стоя напротив судейского стола, Оливер сверху вниз смотрел на сидящего в кожаном кресле худощавого человека с глубокими морщинами под глазами. – Я лишь желаю убедиться в том, что избранный им исход был либо несчастным случаем, либо заранее продуманным им самим шагом.

– Я вас не понимаю. – Судья сразу нахмурился. – Рэйвенсбрук утверждает, что это несчастный случай, но даже если это самоубийство, неужели вы в самом деле задались целью найти необходимые тому подтверждения? – Он чуть поджал губы. – Зачем вам это нужно? Вы желаете, чтобы его похоронили в неосвященном месте? Я не подозревал, что вы настолько мстительны. Это не имеет никакого отношения к заботе о вдове или к тому, чтобы она получила возможность впоследствии вновь выйти замуж, если вам так хочется.

– Я не верю, что он покончил с собой, – ответил Рэтбоун.

– Тогда вы думаете, что это было убийство? – Взлохмаченные брови судьи удивленно приподнялись. – Вам что, не говорили, как все случилось? Лорд Рэйвенсбрук вошел в камеру, чтобы увидеться…

– Я знаю, что он сказал, – перебил его обвинитель. – Я пришел туда спустя всего несколько минут после случившегося. Я видел Рэйвенсбрука и видел труп. И у меня есть подозрения, что Рэйвенсбрук мог убить его.

– Лорд Рэйвенсбрук? – Слова прокурора настолько потрясли председателя суда, что он просто не поверил собственным ушам. – Вы понимаете, что сейчас говорите, Рэтбоун? С какой стати лорд Рэйвенсбрук станет кого-то убивать, тем более своего приемного сына, каким бы отвратительным типом тот ни казался? Да еще до того, как началась его защита в суде, в результате чего дело вполне могли свести к несчастному случаю.

– Именно это я как раз и намерен выяснить, – сквозь зубы проговорил Оливер. – Вместе со мной расследованием занимается детектив Монк.

– У вас, наверное, помутился рассудок, – со вздохом заявил судья, откинувшись на спинку кресла, словно прикосновение мягкой кожаной обивки к его костлявой спине доставляло ему удовольствие. – Ваше предположение совершенно необоснованно. – Глаза его сузились. – Если только вы не скрываете от суда что-либо чрезвычайно важное. В таком случае вы подвергаете себя весьма серьезному риску.

– Я ничего не скрываю! – горячо возразил Рэтбоун. – Мне известно не больше того, что удалось выяснить; но я полагаю, здесь существует какая-то тайна. Я хочу, чтобы коронер начал дознание, а потом приостановил его до тех пор, пока мы не соберем достаточно улик, чтобы доказать наши подозрения.

– И вы надеетесь, что я потребую это от него? – Выцветшие голубые глаза судьи расширились от невыразимого удивления. – Извините, но даже если я соглашусь это сделать, не располагая подтверждающими вашу точку зрения уликами, коронер примет меня за сумасшедшего – так же, как я считаю сейчас сумасшедшим вас. Я могу предоставить в ваше распоряжение не более трех дней.

– Этого недостаточно.

– Вполне вероятно. А теперь, если у вас больше не имеется ко мне вопросов, позвольте мне подготовиться к рассмотрению следующего дела. Желаю вам всего доброго.

* * *

Эстер в тот день тоже проснулась рано и, наняв кеб, отправилась к Женевьеве домой. Она надеялась застать миссис Стоунфилд там, поскольку ей самой уже не требовалось ухаживать за Энид, а значит, и в присутствии ее помощницы в Олд-Бейли теперь тоже не было необходимости. Уйти еще куда-нибудь Женевьева тоже скорее всего не могла: при столь трагических обстоятельствах, в которых она сейчас оказалась, ей было не до того, чтобы принимать кого-нибудь у себя или наносить визиты, а что касается дел, связанных с гибелью Энгуса, то ей пришлось отложить их до завершения законной процедуры признания его умершим.

Мисс Лэттерли не обманулась в собственных ожиданиях. Миссис Стоунфилд, несмотря на бледное лицо и изможденный вид, держалась с видимым спокойствием.

– Как вы себя чувствуете? – спросила гостья, когда хозяйка проводила ее на кухню – единственное отапливаемое помещение в доме, – оказавшуюся довольно просторной и наполненной приятными запахами свежеиспеченного хлеба и чистого белья, сушившегося на длинных рейках, подвешанных поперек потолка, которые поднимались и опускались с помощью веревки, пропущенной через прикрепленный к стене блок. Больше в кухне никого не было. Кухарку, очевидно, пришлось рассчитать, соблюдая все более жесткую экономию, горничная теперь открывала посетителям дверь, а тяжелую работу, возможно, помогала выполнять какая-нибудь женщина, приходящая один или два раза в неделю. Няню наверняка уволят самой последней, а что касается камердинера, то его услуги обходились столь дорого, что с ним, скорее всего, распрощались без всяких раздумий.

Лицо Женевьевы озарилось мимолетной улыбкой, показавшейся Эстер совершенно непритворной.

– Мы как-нибудь обойдемся. Теперь, когда Энгуса признали умершим, мы найдем человека на место управляющего, чтобы его дело вновь заработало. Я полагаю, некоторое время нам будет довольно тяжело, но потом все образуется. – Она устремила в сторону медсестры искренний взгляд. – Мне, несомненно, приходилось испытывать еще больший голод и сильнее страдать от холода. Детям будет не так просто это понять, но я постараюсь им все объяснить как можно лучше.

– Вы собираетесь назначить управляющим мистера Нивена? – Этот вопрос не имел абсолютно никакого отношения к цели визита мисс Лэттерли, но она задала его, потому что надеялась, что ее собеседница поступит именно так.

Женевьева едва заметно покраснела, однако в ее ответе не чувствовалось даже намека на неловкость. Без лишних извинений и ссылок на необходимость она подошла к стоящему на столе тазу и принялась чистить картошку. Картофелины были старыми, с черными пятнами и множеством проросших глазков. На скамейке лежало также несколько морковок и репок.

– Да, я знакома с ним очень давно, и он кажется мне исключительно порядочным человеком, – откровенно ответила миссис Стоунфилд. – Энгус, наверное, одобрил бы мой выбор.

– Я очень рада. – Эстер попыталась улыбнуться, стараясь смягчить впечатление от слов, которые она собиралась произнести, хотя Женевьева теперь сидела к ней спиной, устроившись за чисто выскобленным деревянным столом.

В этот момент хозяйка дома стремительно обернулась, не выпуская из рук ножа.

– Что у вас? – спросила она с подозрением в голосе. – Что еще могло случиться?

– Ничего. Просто эта история еще не закончилась. Мы не знаем правды, нам пока не удалось выяснить ее до конца…

– Мы ее никогда не узнаем, – угрюмо ответила Женевьева, взглянув на стоящий на плите чайник, прежде чем вновь заняться картошкой. – Но даже если б Кейлеб остался жив, я сомневаюсь, что нам бы это удалось. Я надеялась лишь на то, что власти согласятся признать Энгуса умершим. Я бы пережила, если бы Кейлеба оправдали, как бы несправедливо это ни было.

– Что представлял собой Энгус? – спросила мисс Лэттерли с неожиданной поспешностью. – Как он мог по-прежнему любить Кейлеба, когда тот столь горячо его ненавидел? Почему он раз за разом отправлялся в Ист-Энд? Какой оставшийся с детства долг чести или чувство вины связывали его с человеком, испытывавшим к нему нестерпимое презрение и в конце концов убившим его?

Несколько секунд Женевьева стояла неподвижно, а потом, отложив нож, направилась к большой закопченной плите. Из чайника начал вырываться пар. Достав из серванта фарфоровый заварочный чайник черно-белого цвета и ополоснув его кипятком, она насыпала в него несколько ложек заварки, после чего вылила туда кипяток из большого чайника. Затем, пока чай настаивался, она поставила на стол чашки и принесла из кладовой молоко.

– Я не знаю, – ответила миссис Стоунфилд наконец. – Мне это на самом деле неизвестно. Иногда мне казалось, что он испытывает к Кейлебу не меньшую ненависть, и я умоляла его не встречаться с ним больше. – Опустившись на стоявший напротив стул, она принялась разливать чай. – Временами он жалел его, испытывая что-то вроде вины перед ним, хотя для этого не было причин. Кейлеб мог бы занять такое же положение в жизни, если бы сам того пожелал. Дело обстояло вовсе не так, как если бы им досталось какое-то наследство и Энгус присвоил долю брата.

– Их родители им ничего не оставили? – спросила медсестра.

Женевьева отрицательно покачала головой.

– Если они даже и получили какое-нибудь наследство, оно было столь невелико, что от него давно ничего не осталось. Не хотите молока? Энгус, несомненно, начал собственное дело, поступив на работу в одну из компаний, как любой другой юноша. – Хозяйка протянула Эстер чашку. – Кейлеб мог последовать его примеру, если бы не его безрассудство и упорное нежелание учиться, из-за чего он не получил необходимых знаний. Но я опять должна сказать, что он сам сделал такой выбор. – Теперь она устремила на гостью пристальный взгляд. – Иногда мне кажется, что Энгус жалел Кейлеба, а временами я не могу избавиться от мысли, что он боялся его.

Взяв предложенную ей чашку и поблагодарив хозяйку, мисс Лэттерли с удовольствием попробовала свежий горячий чай.

– Энгус проявлял немалое мужество, возвращаясь в Лаймхаус, чтобы вновь встретиться с Кейлебом, – продолжала свой рассказ Женевьева, – потому что после их предыдущей встречи он пришел домой с серьезными ранами, причем это было уже не первый раз. Он всегда приходил оттуда усталым и подавленным, и я умоляла его прекратить эти поездки. Кейлеб, похоже, не только не испытывал к нему близких чувств, но даже не выражал обычной благодарности за ту помощь, которую оказывал ему мой муж. Это раздражало меня в первую очередь… и к тому же заставляло переживать и самого Энгуса. Он заявлял, что не может ничего с собою поделать. Кейлеб был его братом, братом-близнецом, и между ними существовала связь, разорвать которую было ему явно не под силу. Убедившись, насколько неприятны ему эти разговоры, я решила их не возобновлять.

Позабыв про чай, Женевьева вновь опустила глаза, стараясь скрыть подступившие к ним слезы.

– Если бы вы знали Энгуса, вы поняли бы меня сейчас, – добавила она. – Его отличала порядочность, честь, которой я не встречала больше ни у кого. Единственным другим, столь же благородным и привыкшим делать добро, человеком стал для меня мистер Нивен. По-моему, они сблизились именно по этой причине, и поэтому я могу обратиться к нему сейчас. Энгус наверняка понял бы мой поступок.

Эстер больше ничего не оставалось выяснять, кроме фактов, которые, наверное, оказались бы совершенно бесполезными. Тем не менее она узнала у миссис Стоунфилд, на какой именно улице та жила в детстве и юности, где она впервые увиделась с Кейлебом, как познакомилась с Энгусом, а также все, что ей только удалось вспомнить об их отношениях в ту пору.

– Я почти не знала Кейлеба! – с горечью заявила Женевьева. – Честное слово, я говорю правду! Он был очень жесток, даже по меркам Лаймхауса. Я боялась его. Думаю, его боялись и другие. Он очень походил на Энгуса телосложением и чертами лица и в то же время настолько от него отличался, что их невозможно было спутать. Его походка, осанка, голос – все казалось мне ужасным и… Я просто не знаю, как вам это описать. – Она нахмурилась, изо всех сил стараясь оживить воспоминания. – Он всегда оставался настолько злобным, как будто ему удавалось сдерживать себя с огромным трудом, и стоило кому-нибудь задеть его, как эта злоба сразу бы вырвалась наружу, сокрушая все на своем пути.

Мисс Лэттерли не перебивала собеседницу. Она молча слушала ее рассказ, глоток за глотком отпивая чай и вглядываясь ей в лицо.

– Он, вероятно, обладал и положительными чертами, – продолжала Женевьева более тихим голосом. – Эта бедная женщина, Селина, похоже, любила его. – Она прикусила губу. – Сама не понимаю, почему я говорю о ней именно так. Ведь моя жизнь началась там же, через три улицы оттуда. Я бы могла оставаться там до сих пор, если б мне не встретился Энгус, у которого хватило терпения заставить меня изменить привычки, научить меня разговаривать так, чтобы меня принимали хотя бы за респектабельную женщину, если не за настоящую леди.

Грустно улыбнувшись, она, наконец, принялась за чай и продолжила:

– Он научил меня, как следует держаться в обществе, как одеваться, как вести себя с людьми. В течение долгого времени я старалась не выходить из дома, опасаясь выдать собственное происхождение, однако с годами у меня прибавилось уверенности в себе, и я, насколько мне кажется, ни разу не поставила его в неловкое положение в присутствии коллег. Понимаете, Энгус, в полную противоположность Кейлебу, обладал безграничным терпением. Я не припоминаю, чтобы он когда-нибудь выходил из себя. Это казалось ему абсолютно неприемлемым с точки зрения собственных принципов.

– Жаль, что мне не довелось с ним познакомиться, – откровенно призналась Эстер. – Возможно, он казался немного напыщенным, наверное, ему не хватало чувства юмора или воображения, но он, безусловно, отличался редкостной добротой и внутренней целостностью – качествами, которые встречаются у людей весьма редко и делают им честь. Благодарю вас за рассказ. – С этими словами девушка поднялась, собравшись уходить. – Извините меня за мои вопросы. Они наверняка заставили вас страдать.

– И доставили мне удовольствие. – Миссис Стоунфилд поднялась вслед за нею. – Мне нравится разговаривать о нем. Это очень печально, когда о человеке перестают вспоминать после смерти, как будто он вообще не жил на свете. Я рада, что вам захотелось о нем узнать.

* * *

До того как Эбенезер Гуд вышел из дома, Монк, еще раньше узнавший от Женевьевы, где прошло детство Энгуса, нанял кеб и отправился на вокзал, чтобы успеть на первый поезд, идущий в Беркшир, где находилась деревня Чилверли. Поездка эта оказалась весьма скучной: Уильяму пришлось сделать несколько пересадок, каждый раз подолгу ждать следующего поезда, а потом выбираться из теплого здания станции, где топился камин, на продуваемую леденящим ветром платформу, чтобы сесть в не менее холодный вагон. Часы показывали четверть одиннадцатого, когда он, наконец, сошел на станции Чилверли, встретившей его свежим ветром.

– Чилверли-холл? – любезно осведомился начальник станции. – Да, сэр, это примерно в трех милях к северу отсюда. Вон там. – Он указал направление, встав к Монку вполоборота. – Вы не знакомы с полковником Паттерсоном? А то вы очень напоминаете мне военного…

Такое заявление показалось сыщику весьма удивительным. Впрочем, он бы ничем не выдал собственных чувств, будь это сейчас в его интересах.

– Полковник Паттерсон? – переспросил он довольно угрюмо. – Он живет в Чилверли?

– Да, сэр, в Чилверли, в Беркшире. – Начальник станции смотрел на собеседника с явным нетерпением. – Кого вы ищете, сэр?

– Имение лорда Рэйвенсбрука.

– Господь с вами, сэр! Здесь есть такое имение, только сам Рэйвенсбрук там уже не живет. Он продал его и, как утверждают, переехал в Лондон.

– Удивительно, почему его родственники этому не воспротивились, – как бы невзначай заметил Уильям.

– Так оно и было бы, я вам скажу. – Железнодорожник покачал головой. – Но лорд Майло последний в их роду. Поэтому никто не помешал ему продать имение, когда он так захотел. Ему, наверное, уплатили кругленькую сумму. – Он приподнял кепи, приветствуя двух джентльменов, одного в широкой куртке с поясом, а другого – в шинели, которые прошли мимо, прежде чем свернуть к ведущим к дороге воротам.

– У него нет родных братьев или хотя бы двоюродных? – Этот вопрос детектив задал просто так, без всякой необходимости.

Начальник станции вновь обернулся к нему:

– Нет, сэр. У него был младший брат, но он погиб, бедняга. Это случилось в Италии или где-то еще в тех краях. – Он опять покачал головой. – Он, как говорят, утонул. Мне его очень жаль. Он был весьма приятным джентльменом, правда, немного необузданным. Красивый такой, чересчур вольно обращался с женщинами и с деньгами тоже. Но все равно, печальный конец, тем более в таком возрасте…

– Сколько лет ему было? – Это тоже едва ли имело значение, но Уильяму почему-то стало любопытно узнать такие подробности.

– Тридцать один год или, может, тридцать два, – ответил начальник станции. – Это случилось давно, больше четверти века назад; с тех пор прошло почти тридцать пять лет.

– А вы не знаете, в имении не осталось никого из прежней прислуги?

– О нет, сэр. Все слуги уехали вместе с их светлостью. Полковник Паттерсон привез сюда своих людей.

– Неужели я не встречу здесь никого, кто тогда там жил? – продолжал настаивать Монк. – А как насчет тех, кто работал не в самом доме? Например, садовник, лесник, кучер? Приходской священник, который служил здесь тогда, – может, он все еще служит?

Железнодорожник утвердительно кивнул:

– О да. Его дом стоит напротив церкви, прямо за второй рощицей вязов. – Он указал в сторону зеленой стены деревьев вдалеке. – Вы никак не пройдете мимо. Идите по дороге и никуда не сворачивайте. До него отсюда две мили, сэр.

– Спасибо. Благодарю вас за любезность и за то, что вы уделили мне время. – И, не дожидаясь ответного выражения признательности, сыщик зашагал в указанном направлении.

Обнаженные ветви вязов с шумом раскачивались под напором порывистого ветра. В небо взлетела большая стая грачей, вспугнутая охотившейся кошкой. Невысоко от земли, где стволы начинали ветвиться, прилепились их неопрятные гнезда. Зима в этом году выдалась по-настоящему суровой.

Священник оказался пожилым человеком, однако весьма подвижным, с живыми светлыми глазами. Он поприветствовал Монка, стоя возле изгороди и с надеждой разглядывая зеленую лужайку, где пробивались из луковиц первые побеги нарциссов.

Детектив объяснил цель своего визита, постаравшись изложить ее как можно короче.

В ответ священник посмотрел на него с нескрываемым интересом.

– Да, сэр, конечно, могу. Какое приятное утро, не правда ли? Еще совсем немного, и нарциссы совсем подрастут. Мне нравится, когда они зацветают. Заходите в гостиную, дружище! Там топится камин. Вам не помешает согреться с дороги.

Хозяин дома подошел к калитке и открыл ее, пропуская гостя. Потом они прошли по ведущей к дому дорожке, засыпанной мелкой галькой и обсаженной с боков кустами жимолости с тесно переплетенными ветками, на которых пока не показалось ни единого листочка.

– Кстати, может, вы пообедаете со мною? – предложил священник, пропуская Уильяма в дом, встретивший их приятным теплом. – Я терпеть не могу есть в одиночестве. Это недостойно цивилизованного человека. Хороший разговор никогда не помешает за столом, вам так не кажется? – С этими словами он прошел через тесно заставленную мебелью прихожую и распахнул дверь, ведущую в комнату со светлыми портьерами из вощеного ситца. – Моя жена умерла пять лет назад. С тех пор я перезнакомился со всеми здешними жителями. Я знаю каждого из них. Как и они меня. К тому же мы знакомы уже долгие годы. Поэтому нам трудно чем-нибудь удивить друг друга. Зимой становится совсем тоскливо. Летом скучать некогда, хватает дел в саду. Так как, вы сказали, вас зовут?

– Уильям Монк, мистер Николсон, – представился детектив.

– Ну да, мистер Монк, так вы согласны пообедать со мной и заодно рассказать, какое дело привело вас в Чилверли?

Сыщик с радостью принял приглашение. Он замерз и проголодался, а кроме того, ему казалось, что завести разговор будет куда проще, сидя за обеденным столом, чем в гостиной, какой бы уютной она ни была.

– Хорошо, прекрасно. Тогда устраивайтесь поудобнее, а я предупрежу кухарку, – засуетился хозяин.

Преподобный Николсон настолько обрадовался неожиданному компаньону, что Монк добрую половину обеда не решался открыть ему цель своего приезда. Наконец, покончив с холодной бараниной, маринадами и овощами, он отложил в сторону нож и вилку.

Горничная поставила на стол горячий пирог с мелко нарезанными яблоками и небольшой кувшин со сметаной, после чего принялась убирать пустую посуду, всем своим видом выражая удовлетворение.

Когда она удалилась, священник начал рассказывать. Уильям слушал его с удивлением, гневом и все большим состраданием.

Глава 13

Спустя два дня коронер начал дознание по поводу обстоятельств гибели Кейлеба Стоуна. На скамьях для публики не осталось ни одного свободного места. Случай казался всем на редкость необычным, и многим не терпелось узнать, как такое могло произойти.

Лорду Рэйвенсбруку пришлось прибыть в судебное присутствие для дачи показаний, поскольку он являлся единственным непосредственным свидетелем смерти Стоуна. Вместе с ним вызвали троих конвойных, сидевших теперь напряженно выпрямившись и испытывая смущение и почти панический страх. Джимсон не сомневался в невиновности всех троих, Бейли, наоборот, считал себя и своих товарищей виноватыми с головы до ног и достойными соответствующего наказания, а третий охранник, тот, которого отправили доложить о случившемся, вообще отказывался высказывать какое-либо мнение.

Эстер явилась в суд по вызову Рэтбоуна, а не коронера. Кроме нее, там находился врач, производивший официальное освидетельствование трупа.

Энид Рэйвенсбрук сидела рядом с мужем. Ее лицо по-прежнему оставалось бледным и изможденным, но во взгляде женщины чувствовалась твердость, и она к тому же уже не выглядела столь больной, как неделю назад. Возле нее находилась Женевьева Стоунфилд вместе с исполненным спокойствия и решительности Тайтусом Нивеном.

Селина Херрис сидела в одиночестве с высоко поднятой головой. Лицо ее сделалось белым, как бумага, а взгляд неподвижных глаз казался пустым после пережитого потрясения. Посмотрев в ее сторону, Оливер испытал какое-то необъяснимое сострадание. Их не объединяло абсолютно ничего – ни культура, ни какое-либо дело, ни вера в одни и те же идеалы. Они, можно сказать, даже говорили на разных языках. И все же, глядя на нее, Рэтбоун испытал такое ощущение, будто он сам тоже понес тяжелую утрату. Он понимал, что значит лишиться того, что было тебе неизмеримо дорого, как бы ты к этому ни относился и какие бы странные чувства при этом ни проявлял.

Эбенезер Гуд пока не появлялся. Ему полагалось выступать в роли официального представителя интересов Кейлеба Стоуна.

Оливер убедил Женевьеву позволить ему представлять ее как невестку покойного и, следовательно, его ближайшую родственницу. Рэйвенсбрук, будучи лишь опекуном Кейлеба в детстве, так и не усыновил официально ни одного из братьев, а Селина не являлась его законной женой.

Коронер, грузный добродушный мужчина, часто улыбающийся, однако скорее из любезности, чем в силу врожденного чувства юмора, что вполне соответствовало его профессии, объявил о начале дознания с соблюдением необходимых формальностей, а потом пригласил первого свидетеля – охранника по имени Джимсон. Обстановка этого зала выглядела весьма скромно в сравнении с судом в Олд-Бейли. Свидетелям не приходилось подниматься на высокую трибуну, и в зале не было покрытых изысканной резьбой стульев для присяжных, а коронер, в отличие от судьи, не восседал на похожем на королевский трон кресле. Джимсон прошел за незатейливое ограждение, отделявшее свидетельское место от остальной части зала, а дознаватель устроился за довольно изящным дубовым столом.

Свидетель дал клятву говорить правду, а потом назвал собственное имя и занятие. При этом он так волновался, что у него судорожно дергалось горло и он то и дело заикался.

Коронер посмотрел на него с благосклонной улыбкой.

– Теперь, мистер Джимсон, просто расскажите, что случилось. Не надо так пугаться. Мы лишь проводим дознание, вас ни в чем не обвиняют, – подбодрил он конвойного. – Давайте! Начните с того момента, когда арестованного вновь передали под вашу охрану, объявив перерыв в судебном заседании.

– Да, сэр! Ваша честь! – с готовностью отозвался взволнованный свидетель.

– Обращения «сэр» вполне достаточно. Я не судья, – поправил его дознаватель.

– Да, сэр. Благодарю вас, сэр! – Джимсон тяжело вздохнул, и у него опять дернулось горло. – Он вел себя очень странно – я имею в виду арестованного. Он смеялся, кричал и ругался на чем свет стоит. Мне еще ни разу не попадался такой злобный парень, и еще этот смех вдобавок, как будто все это казалось ему какой-то забавной шуткой. Но он вовсе не собирался нам сопротивляться, – поспешно добавил Джимсон. – Он спокойно прошел в камеру, и мы его там заперли.

– Мы? – спросил коронер. – Вы можете вспомнить, кто именно из вас его запер?

– Да, сэр. Это был я.

– Понятно. Продолжайте.

В зале стояла почти полная тишина, нарушаемая лишь шорохом одежды, когда кто-то из зрителей пытался устроиться на своем месте поудобнее, да еще какая-то женщина обратилась шепотом к сидящему рядом соседу. Присутствующие на дознании журналисты пока не делали никаких записей.

– Потом пришел лорд Рэйвенсбрук и попросил разрешения пропустить его к арестованному, сказав, что он его единственный родственник, – продолжал свой рассказ Джимсон. – Он еще сказал, что дела подсудимого совсем плохи и присяжные, похоже, скоро вынесут вердикт, после чего ему уже не позволят с ним увидеться с глазу на глаз, как с приговоренным. А пока он оставался невиновным – по крайней мере, по закону.

– Я понимаю. – Коронер утвердительно кивнул. – Вам незачем это объяснять, это и так ясно и вполне естественно.

– Благодарю вас, сэр. – Слова дознавателя, похоже, не принесли охраннику ни малейшего облегчения. – Мы все, то есть Бейли, Элкотт и я, решили, что он прав, и позволили ему войти…

– Подождите, мистер Джимсон, – перебил его коронер. – В каком состоянии находился подсудимый, когда вы пропустили к нему лорда Рэйвенсбрука? Как он себя вел, как держался? Проявлял ли он злобу, подобно тому, о чем вы говорили раньше? Как он встретил лорда Рэйвенсбрука?

Конвойного охватило смущение.

– Вы видели его, мистер Джимсон? – продолжал настойчиво выяснять дознаватель. – Вы должны дать правдивый ответ. Речь идет о гибели человека, находившегося под вашей охраной.

– Да, сэр. – Свидетель судорожно сглотнул, в отчаянии не сознавая ничего, кроме собственной ответственности. – Нет, сэр, я не входил в камеру вместе с их светлостью. Я… Мне не хотелось туда входить. Он приходился подсудимому родственником, и к тому же я узнал от конвойных, охранявших его на суде, как плохи у него дела, узнал, что его собираются повесить. Я пропустил к нему его светлость, когда тот сказал, что ему хочется поговорить с подсудимым с глазу на глаз…

– Лорд Рэйвенсбрук заявил, что он желает остаться наедине с подсудимым?

– Да, сэр, он так и сказал.

– Понятно. А потом что случилось?

– Вскоре их светлость вышел и попросил перо, чернила и бумагу, потому что арестованному захотелось написать заявление или что-то еще, я точно не помню. – Джимсон нервно теребил воротник мундира, словно тот жал ему шею. – Я отправил за ними Бейли, и когда тот все принес, я передал это их светлости, после чего он вновь прошел в камеру. Не прошло и нескольких минут, как мы услышали крики и удары в дверь. Когда я ее отпер, их светлость вышел, пошатываясь, весь в крови, и сказал, что случилось несчастье или еще что-то вроде того и что подсудимый мертв… сэр. – Тяжело вздохнув, свидетель принялся рассказывать дальше: – На него страшно было смотреть, он сделался совсем белым и был страшно потрясен, бедный джентльмен… Поэтому я велел Бейли помочь ему. Тот, по-моему, принес стакан воды, но их светлость находился в таком состоянии, что не смог даже выпить ее.

– Вы заходили в камеру, чтобы посмотреть, что с подсудимым? – строго спросил коронер.

– Да, сэр, конечно. Он лежал в луже крови, похожей на озеро, сэр, а глаза у него были широко раскрыты, словно он еще что-то видел. – Охранник снова поправил воротник. – Он уже умер, и ему ничем нельзя было помочь. Я прикрыл дверь, не запирая ее, потому что в этом уже не было нужды. Элкотт ушел доложить о случившемся, а я занялся их светлостью, дожидаясь, пока ему помогут.

– Спасибо, мистер Джимсон. – Коронер поискал взглядом Эбенезера. – Где мистер Гуд? – спросил он, нахмурившись. – Насколько мне известно, он должен представлять интересы близких погибшего. Я не ошибаюсь?

Рэтбоун поднялся со своего места.

– Да, сэр, вы правы. Я не знаю, по какой причине он сейчас отсутствует. Прошу суд извинить его. Я не сомневаюсь, он скоро появится.

«Ему и вправду лучше не задерживаться, – мрачно подумал Оливер про себя, – или дело решат не в нашу пользу ввиду его неявки».

– Здесь не требуется обязательного участия адвоката, мистер Рэтбоун, – раздраженно заметил коронер. – Если мистер Гуд не удостоит нас своим присутствием, дознание будет продолжаться без него. У вас имеются какие-либо вопросы к свидетелю?

Набрав полную грудь воздуха, Оливер собрался произнести как можно более длинный и уснащенный многочисленными изысками ответ. Однако ему не пришлось этого делать, потому что в эту минуту двери широко распахнулись и в зал буквально ворвался Эбенезер в пальто с развевающимися от быстрой ходьбы полами и кипой бумаг в руках. Одарив коронера ослепительной улыбкой и витиевато извинившись, он направился к отведенному для него месту, умудрившись потревожить всех находящихся в радиусе десяти футов людей, прежде чем наконец уселся.

– Вы готовы, мистер Гуд? – с мрачным сарказмом поинтересовался коронер. – Я могу продолжать?

– Конечно! – ответил адвокат со своей обычной ослепительной улыбкой. – С вашей стороны очень любезно, что вы решили меня дождаться.

– Мы не ждали вас! – сердито бросил дознаватель. – У вас есть вопросы к свидетелю, сэр?

– Несомненно, благодарю вас. – Гуд поднялся на ноги, рассыпав по полу бумаги, а потом, собрав их вновь, принялся, наконец, задавать множество вопросов, отвечая на которые Джимсон, по существу, еще раз подтверждал сказанное им раньше. Никто из присутствующих в зале не услышал ничего нового, однако на повторный допрос свидетеля ушло немало времени, чего, собственно, и добивался Эбенезер. Как и Рэтбоун, коронер с немалым трудом сдерживал все больше охватывающее его нетерпение.

Вслед за Джимсоном выступил Бейли – другой конвойный. Дознавателю удалось добиться от него абсолютного подтверждения показаний напарника, причем в весьма краткой форме. Он сейчас явно не желал заниматься исследованием возможных противоречий.

Эбенезеру пришлось проявить немалую изобретательность, придумывая достаточное количество вопросов, чтобы отнять еще полчаса, из-за чего Оливеру уже почти ничего не оставалось добавить. Адвокат Кейлеба снова пересказал его слова, описал его жесты, постарался передать интонацию его голоса и поведал зрителям все подробности его поведения на суде. Он даже поинтересовался у Бейли, о чем, по его мнению, Стоун думал и какого исхода ожидал, пока коронер не прервал поток его красноречия, заявив, что он заставляет свидетеля предполагать то, о чем он никак не может знать.

– Но, сэр, мистер Бейли – не простой свидетель. Он наверняка прекрасно разбирается в особенностях настроения и надеждах подсудимых, которых обвиняют в тяжких преступлениях, – возразил обвинитель. – Этот человек занимается этим чуть ли не ежедневно, так что он, несомненно, лучше, чем кто-либо другой, может знать, надеется ли подсудимый на оправдательный приговор или нет. Для нас крайне важно установить, находился ли Кейлеб Стоун в отчаянии или еще питал какие-то надежды остаться в живых.

– Конечно, мистер Рэтбоун, – согласился коронер. – Но мистер Бейли и мистер Джимсон уже сообщили вам обо всем, что им известно. Делать какие-либо выводы входит в мою компетенцию, а никак не в компетенцию свидетелей, какими бы опытными они ни являлись.

– Да, сэр, – неохотно ответил Оливер. Часы показывали только час дня.

Посмотрев на часы, дознаватель объявил перерыв на обед.

* * *

– Вы не получали никаких известий от Монка? – поинтересовался Гуд, сидя вместе с Рэтбоуном за столом в находящемся неподалеку от суда отличном трактире и наслаждаясь обедом, состоящим из ростбифа с овощами, кружки эля, пирога с яблоками и ежевикой и вызревшего стилтонского сыра с бисквитами. – Он что-нибудь разузнал?

– Нет, не получал, – угрюмо ответил Оливер. – Насколько мне известно, он отправился в Чилверли, и с тех пор от него не было известий.

Эбенезер положил к себе в тарелку большой кусок сыра.

– А как дела у медсестры? – спросил он снова. – Как ее зовут?.. Мисс Лэттерли? Она узнала что-нибудь полезное? Я видел ее в суде. Она, кажется, собиралась посетить Ист-Энд. Мы можем потребовать, чтобы ее допрос сегодня отложили. Что, если ей все-таки удастся кое-что для нас добыть?

– Она уже выяснила все, что только могла, – сказал Рэтбоун таким тоном, словно хотел оправдать Эстер. – По ее словам, ей там больше не о чем спрашивать.

– Так что же случилось с Кейлебом, черт побери? – сердито бросил Гуд. – Если это не несчастный случай, значит, он либо покончил с собой, что, по нашему общему мнению, весьма маловероятно, либо его убили. Нам необходимо это выяснить хотя бы по соображениям человеческой порядочности, не говоря уже о таких абстрактных понятиях, как истина и все остальное!

– Тогда нам следует проследить события, происходившие до того, как Кейлеб поселился в Лаймхаусе, – ответил его собеседник, взяв еще один бисквит. – Причина кроется в его отношениях с Рэйвенсбруком и Энгусом. Ее надо искать в Чилверли. И нам остается только тянуть время до тех пор, пока Монк не вернется или хотя бы не пришлет свидетеля!

– Одному богу известно, что он там узнает! – тяжело вздохнул Эбенезер.

* * *

После обеда, объявив о продолжении дознания, коронер вызвал в качестве свидетеля Майло Рэйвенсбрука. В зале мгновенно воцарилась полная тишина, не нарушаемая даже шорохом одежды. Замерев в напряженном ожидании, зрители обратили взгляд в его сторону. Кожа Рэйвенсбрука казалась болезненно бледной, костюм его, как всегда, выглядел безукоризненно, а осанка оставалась прямой и горделивой. Избегая глядеть по сторонам, он занял место за ограждением и произнес слова присяги четким, чуть хрипловатым голосом. Повязки на ранах не позволяли лорду застегнуть сюртук, из-за чего тот держался на плечах слишком свободно. Подбородок мужчины казался напряженным, однако определить, вызвано ли это чисто физическими страданиями или эмоциональными переживаниями, представлялось весьма трудной задачей.

Не успел коронер обратиться к свидетелю, как по залу прокатился восхищенно-сочувственный шепот.

Рэтбоун исподволь взглянул на зрителей. Энид не отрываясь следила за мужем с горечью и сожалением в глазах. Словно сама того не замечая, она протянула руку к сидящей рядом Женевьеве.

– Лорд Рэйвенсбрук, – проговорил дознаватель, – Будьте добры, расскажите, что случилось в тот день, когда погиб Кейлеб Стоун. Вы можете не повторять, что происходило до того, как вы вошли в камеру, если вы этого не желаете. Я не намерен тревожить ваши чувства больше, чем этого требуют мой долг и соображения необходимости.

– Спасибо, – поблагодарил его Майло, не поворачивая головы.

Устремив взгляд на противоположную стену, он заговорил так, словно находился в трансе. Похоже, события, проходившие сейчас перед его мысленным взором, казались ему куда более реальными, чем этот зал с деревянными панелями на стенах, участливое лицо коронера и толпа зрителей, жадно ловивших каждое его слово. Его лицо, выражавшее самые противоречивые эмоции и в то же время удивительно неподвижное, словно Рэйвенсбруку удавалось сдерживать их благодаря невероятному самообладанию, притягивало к себе взгляды всех без исключения зрителей.

– Охранник открыл дверь и отступил назад, пропуская меня в камеру, – заговорил свидетель ровным и словно бы осторожным тоном. – Перед этим я попросил разрешения переговорить с Кейлебом наедине, понимая, что такой шанс, вполне возможно, представляется мне в последний раз. Суд относился к нему с явной неблагосклонностью. – Рэйвенсбрук почти ничем не проявлял той неуверенности, которую сейчас испытывал. – Я… Я собирался сообщить ему некоторые вещи сугубо личного плана. Возможно, вам это покажется глупым, но я надеялся, что ради будущего вдовы Энгуса он откроет мне, что произошло у него с братом, и скажет, что Энгус… обрел вечный покой, если вам так будет угодно.

Коронер кивнул в знак согласия. Зрители разом испустили тяжелый вздох.

У Женевьевы перехватило дыхание, но она не проронила ни звука, сидя с закрытыми глазами, словно не могла вынести этого зрелища.

Посмотрев в сторону Гуда, Рэтбоун встретился с его вопросительным взглядом.

– Конечно, мои надежды оказались напрасными, – продолжал тем временем Майло. – Ни одно из сказанных мною слов не возымело на него действия, не заставило смягчиться.

– Вы не заметили открытых проявлений злобы, когда впервые вошли к нему в камеру, милорд Рэйвенсбрук? – спросил коронер, сочувственно посмотрев на свидетеля широко раскрытыми глазами. – Конвойный, судя по всему, этого не знает.

– Он показался мне… подавленным, – ответил свидетель, чуть нахмурившись. Селина Херрис смотрела на него так, словно ей хотелось навсегда запечатлеть в памяти каждую его черту, но если он и заметил ее, то не выдал этого абсолютно ничем. – Я попросил его, хотя бы ради Женевьевы, рассказать, что произошло во время его последней встречи с братом, – продолжал лорд, – но он отказался это сделать. Тогда я принялся уверять его, что не стану ничего сообщать властям. Мне хотелось это узнать лишь ради моих близких. Однако он оставался непреклонным. – Голос Рэйвенсбрука звучал ровно, но в то же время слова как будто застревали у него в горле, и ему приходилось выговаривать их с усилием. Он несколько раз провел по губам кончиком языка.

Оливер вновь окинул взглядом зал. Энид сидела в напряженной позе, чуть подавшись вперед, словно ей хотелось находиться как можно ближе к мужу. Женевьева попеременно смотрела то на свидетельское место, то на леди Рэйвенсбрук. Селина Херрис сжала в кулаки лежавшие на коленях руки, а ее дерзкое лицо казалось теперь исполненным боли, но она по-прежнему не сводила со свидетеля пристального взгляда.

– Он попросил у меня перо и бумагу, – возобновил рассказ Рэйвенсбрук, – заявив, что желает записать свою последнюю волю…

– Вы хотели сказать, завещание или заявление, да? – тут же уточнил коронер.

– Он этого не сказал, а я не спрашивал, – ответил Майло. – Я предположил, что он имел в виду какое-то заявление, может быть, своего рода последнее слово. Я надеялся, что он решил сознаться или раскаяться ради спасения собственной души.

Селина коротко вскрикнула и тут же вновь замолчала. У какой-то другой женщины вырвалось сдавленное рыдание, вызванное то ли охватившей ее тоской, то ли крайней эмоциональностью этой минуты.

Тайтус Нивен незаметно и очень осторожно положил ладонь на руку Женевьевы, после чего очертания ее плеч перестали казаться столь напряженными.

– Итак, вы попросили охранника принести перо, чернила и бумагу, – поторопил свидетеля коронер.

– Да, – согласился Рэйвенсбрук. Охватившее зрителей чувство, казалось, совершенно его не трогало, возможно, из-за того, что он сам пережил слишком сильное потрясение. – Когда их принесли, я вернулся в камеру и передал все Кейлебу. Он попробовал писать, но тут же сказал, что перо царапает бумагу и его нужно заново очинить. Я достал нож, чтобы выполнить его просьбу…

– Вы не давали ему нож? – поинтересовался дознаватель, сразу подавшись вперед с посерьезневшим выражением лица.

Рэйвенсбрук чуть поджал губы, а на лбу у него появилось сразу несколько морщин.

– Нет, конечно, нет! – заверил он слушателей.

– Спасибо. Продолжайте.

Поза лорда сделалась еще более напряженной. Обуревавшие его чувства, из-за которых он находился на грани отчаяния, проявились сейчас с особой, вызывающей боль силой. В эти минуты он как будто боролся с преследующим его жестоким кошмаром, что не могло оставить равнодушным никого из присутствующих в зале.

На этот раз его не стал торопить даже коронер.

Наполнив легкие воздухом, Майло затем выдохнул его без единого звука и лишь спустя еще секунду заговорил:

– Совершенно неожиданно, не сказав ни слова, Кейлеб бросился на меня. Прежде чем я что-либо осознал, он вцепился мне в горло и, перехватив мою руку, принялся вырывать из нее нож. Между нами завязалась схватка. Я защищался, а он пытался меня одолеть, собираясь то ли убить меня, то ли отобрать нож и покончить с собой. Этого я не знаю и не могу что-либо предположить…

По залу прокатился тихий сочувственный шепот, сменившийся сострадательным вздохом.

– Ради бога, где Монк? – тихо проговорил Гуд, обращаясь к Рэтбоуну. – Мы можем тянуть волынку не дольше чем до завтра!

В ответ Оливер промолчал. Ему тоже больше не приходило в голову никаких идей о том, как задержать следствие.

– Я не могу точно сказать, что случилось, – снова заговорил Рэйвенсбрук. – Все происходило слишком быстро. Ему удалось несколько раз ударить меня ножом, раз шесть или около того. Мы продолжали бороться. Наверное, наша схватка на самом деле была не столь долгой, как казалось. – Обернувшись к коронеру, он устремил на него совершенно искренний взгляд. – Я абсолютно не представляю, идет ли речь о минутах или всего лишь о нескольких секундах. В конце концов мне удалось его оттолкнуть. Он оступился, а я по инерции повалился на него, зацепившись при этом за его ногу, и мы вместе рухнули на пол. Когда я поднялся, он остался лежать с воткнувшимся в шею ножом.

После этого Майло замолчал. В зале, где все сидели неподвижно, стояла мертвая тишина. Зрители, все как один, повернулись лицом к свидетелю, не скрывая охватившего их ужаса и открыто выражая ему сочувствие.

Селина Херрис походила теперь на призрак – она как будто стала тоньше, сразу погрузившись в безмерную печаль, а на лице у нее больше не оставалось и следа прежней дерзкой заносчивости.

– Когда я пришел в себя, – продолжил повествование Рэйвенсбрук, – и убедился, что мне больше ничто не угрожает, я наклонился к Кейлебу и попытался нащупать у него пульс. Из его раны обильно текла кровь, и я опасался, что его уже не удастся спасти. Потом, повернувшись к двери, я принялся стучать, вызывая охранников. Один из них открыл камеру и выпустил меня. Остальное вам, очевидно, уже известно.

– Вы правы, милорд, – согласился коронер. – Мне больше незачем вас беспокоить. Позвольте принести вам и вашим близким мои глубочайшие соболезнования в связи с постигшей вас двойной утратой.

– Благодарю вас. – Свидетель повернулся, собираясь уйти.

Гуд тут же поднялся на ноги.

Дознаватель жестом предложил Рэйвенсбруку задержаться, и тот посмотрел на адвоката так, словно увидел врага на поле боя.

– Если вы считаете это необходимым, – неохотно согласился коронер, кивая Эбенезеру.

– Благодарю вас, сэр. – Обернувшись к Майло, Гуд любезно улыбнулся, обнажив при этом все зубы. – Выслушав ваш рассказ, милорд, и зная о нанесенных вам весьма тяжелых ранах… – заговорил он и вдруг сменил тему: – Кстати, вы, надеюсь, уже начали поправляться?

– Да, спасибо, – коротко бросил Рэйвенсбрук.

– Весьма рад. – Эбенезер чуть склонил голову. – Так вот, судя по вашим показаниям, милорд, вы позвали на помощь лишь некоторое время спустя после начала вашей схватки с Кейлебом. Почему вы не закричали сразу? Ведь вы наверняка догадались, что вам угрожает серьезная опасность.

Майло устремил на адвоката пристальный взгляд, и лицо его побледнело еще больше.

– Конечно, я сразу догадался об этом, – ответил он, стиснув зубы столь крепко, что даже Рэтбоун со своего места разглядел обозначившиеся у него на лице мышцы.

– И вы тем не менее не стали звать на помощь, – упорно интересовался Гуд. – Почему?

Лорд теперь смотрел на него с явной ненавистью.

– Я сомневаюсь, что вы это поймете, сэр, иначе не стали бы задавать подобный вопрос, – заговорил он холодно. – Несмотря на все прегрешения, неблагодарность и даже предательство, Кейлеб Стоун оставался для меня сыном. Я надеялся, что сумею как-нибудь уладить все без вмешательства представителей власти. То, что это закончилось именно так, стало для меня величайшей трагедией. Я бы постарался скрывать нанесенные мне раны до тех пор, пока не вышел бы из здания суда. Кейлеб же до конца схватки оставался целым и невредимым.

– Я понимаю, – бесстрастно ответил Эбенезер.

После этого он принялся задавать свидетелю самые разнообразные вопросы, выясняя мельчайшие подробности, а вслед за ним то же самое проделал и Рэтбоун, убедившись, что ему больше нечего рассчитывать на симпатии публики, и истощив запас терпения коронера до опасного предела. Часы показывали уже четверть третьего, когда Оливер наконец прекратил допрос, после чего дознаватель вызвал в качестве свидетеля его самого. Чтобы выслушать показания Рэтбоуна, ему понадобилось всего двенадцать минут.

Гуд, как ни ломал голову, не сумел придумать, о чем еще спросить у коллеги.

В двадцать девять минут пятого коронер вызвал Уильяма Монка, однако тот до сих пор не появился. Оливер потребовал, чтобы сыщика нашли и доставили в зал суда. Однако дознаватель заявил, что поскольку Рэтбоун в интересующее его время находился рядом с Монком, тот своими показаниями все равно не сумел бы добавить ничего существенного.

Эбенезер тоже поднялся, чтобы заявить протест, но и он получил отказ.

Вслед за этим коронер объявил, что дознание возобновится на следующий день.

Рэтбоун и Гуд вышли из здания суда вдвоем, охваченные глубокой тревогой. От Уильяма по-прежнему не поступало никаких известий.

* * *

На следующее утро первой в качестве свидетеля выступала Эстер Лэттерли.

– Мисс Лэттерли. – Коронер посмотрел на нее с благосклонной улыбкой. – Прошу вас, не надо нервничать. Просто постарайтесь отвечать на вопросы как можно более ясно. Если ответ вам неизвестен, скажите об этом без обиняков.

– Да, сэр. – Кивнув, девушка тоже невинно улыбнулась.

– Вы выходили из здания суда после судебного заседания, когда охранник Бейли сообщил вам, что в здании находится раненый, которому необходимо оказать медицинскую помощь, – это так? – Коронер явно не собирался позволить свидетельнице распространяться, пересказывая всю историю целиком собственными словами, заранее решив передать ее содержание в предельно сжатом виде.

Рэтбоун потихоньку выругался.

– Если Монк не появится через час, все будет кончено, – заявил Гуд. – Где его черти носят?! Сегодня есть утренний поезд из Чилверли? Может, мне следует поискать его?

Оливер в отчаянии огляделся по сторонам.

– Я отправлю за ним секретаря, – ответил он своему коллеге.

– Мистер Рэтбоун? – нахмурившись, сделал замечание коронер.

– Прошу прощения, – угрюмо извинился тот.

Дознаватель снова обернулся к Эстер:

– Мисс Лэттерли?

– Да? – отозвалась медсестра.

– Будьте добры, отвечайте на вопрос.

– Извините, сэр. О чем вы спрашивали?

Очень медленно коронер повторил только что заданный им вопрос.

– Да, сэр, – ответила девушка. – Я присутствовала на суде вместе с леди Рэйвенсбрук.

После этого она подробно рассказала обо всем: о том, как выходила из зала, как ее нашел Бейли, как Энид отреагировала на услышанное и как заволновалась она сама, что она сказала кучеру и по какой причине, как еще она могла поступить и почему этого было нельзя делать… Не забыла свидетельница и сообщить, что Энид не сомневалась в том, что с ней ничего не случится и что она спокойно доедет до дома одна. Потом мисс Лэттерли во всех подробностях описала, как они с Бейли прошли через несколько залов для судебных заседаний и как она, наконец, добралась до камер для подсудимых. Неоднократные попытки коронера остановить этот безудержный поток слов ни к чему не приводили: свидетельница как будто перестала его замечать.

Исподволь поглядывая в сторону Гуда, Рэтбоун заметил, что его лицо с каждой минутой принимает все более удивленное, если не сказать ошеломленное, выражение.

– Да, – мрачно проговорил дознаватель. – Благодарю вас. Что вы увидели, когда оказались рядом с камерами, мисс Лэттерли? Пожалуйста, постарайтесь ограничиться лишь существенными подробностями.

– Как вы сказали? – переспросила девушка.

– Постарайтесь говорить о том, что действительно важно, мисс Лэттерли!

– О чем, сэр?

– О том, что является важным, мисс Лэттерли! – объяснил коронер очень громким голосом.

– Важным в каком смысле, сэр?

На этот раз дознавателю пришлось сделать над собой немалое усилие, чтобы сдержаться.

– В смысле обстоятельств гибели Кейлеба Стоуна, мадам, – процедил он сквозь зубы.

– Боюсь, я не знаю, что в этом смысле является важным, – ответила Эстер, сохраняя на лице абсолютно бесстрастное выражение. – Я бы сказала, на основе собственных наблюдений, что он испытывал просто неимоверную ненависть в отношении человека, некогда являвшегося его опекуном – я имею в виду лорда Рэйвенсбрука, – что он был готов любой ценой, не побоявшись даже окончить жизнь на виселице… Это, конечно, ужасная смерть, я вам скажу… Нанести ему серьезные раны или даже убить его. Извините. У меня получилась очень сложная фраза. Может, мне следует сказать все по-другому…

– Нет! – Голос коронера сорвался на крик, а потом он тяжело вздохнул. – В этом нет необходимости, мисс Лэттерли. Я вполне разобрался в том, что вы имели в виду, даже если для меня остались неясны причины, заставившие вас сделать подобное заявление.

Медсестра тут же пустилась в рассуждения насчет причин, натолкнувших ее на только что высказанные умозаключения, по-прежнему не обращая внимания на коронера, делавшего отчаянные попытки заставить ее замолчать. Зрителям показалось, что она была туговатой на ухо, а то и вовсе почти глухой. Эстер подробно описала, в каком состоянии находился лорд Рэйвенсбрук в момент ее прихода, вдаваясь в каждую мелочь с поистине медицинской обстоятельностью и с видом знатока, подкрепляя свои слова примерами из почерпнутого ею во время Крымской войны опыта, когда ей не раз приходилось оказывать помощь находящимся в шоке солдатам. Потом она приступила к описанию нанесенных Майло ран, принялась объяснять, как они выглядели, как она их обрабатывала, как ей пришлось воспользоваться сорочкой Рэтбоуна и почему для этой цели не годились рубашки конвойных. При этом девушка не забыла принести Оливеру извинения за нанесенный ущерб и выразить надежду, что Рэйвенсбрук возместит ему эту потерю. Покончив с этой темой, она, не переводя дыхания, принялась рассказывать о том, как лорд воспринял ее лечение. К половине первого мисс Лэттерли еще не добралась до того момента, когда она открыла дверь камеры и увидела тело Кейлеба Стоуна.

Наконец коронер объявил обеденный перерыв и с весьма изможденным видом удалился.

* * *

– Гениально, если не считать того, что отдает балаганом, – строго заметил Гуд, встретившись с Рэтбоуном в том же самом трактире. – Но если после обеда не объявится Монк с какими-нибудь новостями, мы ничего не добьемся. По-моему, кому-то из нас надо ехать за ним в Чилверли!

– Он бы приехал, если бы что-то узнал, – ответил Оливер.

* * *

Когда заседание возобновилось, в зале вновь не осталось буквально ни одного свободного места. Столь необычного скопления публики никто не мог объяснить. Возможно, это произошло потому, что дело приняло совсем не такой оборот, как ожидалось раньше, или потому, что у присутствующих появилась надежда узнать что-либо неожиданное. А может быть, причиной тому послужил устроенный Эстер утром нелепый спектакль. В общем, процесс приобрел неожиданный интерес для публики.

После сытного обеда у коронера явно поднялся боевой дух, и теперь он не спускал с продолжавшей давать показания медсестры строгого взгляда, а в голосе у него появилась неожиданная твердость, свидетельствовавшая о том, что он, в случае необходимости, сумеет заставить ее замолчать.

– Пожалуйста, скажите, Кейлеб Стоун был мертв, когда вы заглянули в камеру, мисс Лэттерли? – спросил он сурово. – Меня устроит, если вы ответите просто «да» или «нет».

– Да, – сказала свидетельница с весьма любезной улыбкой.

– Он был мертв?

– Да.

– Как вы это определили?

Девушка тут же принялась довольно пространно объяснять, какими способами можно констатировать смерть.

– Я сам врач и юрист, мадам! – закричал в ответ коронер. – Мне прекрасно известно, в чем разница между жизнью и смертью!

– Что вы сказали? – вежливо переспросила мисс Лэттерли.

Дознавателю пришлось повторить собственные слова.

– Нет. – Эстер покачала головой. – То есть извините меня за то, что я стала объяснять вам давно понятные вещи, сэр. Я, конечно, знала, что вы юрист, но я абсолютно не подозревала, что вы еще и доктор. Если это показалось вам неуважительным, пожалуйста, простите меня.

– Не стоит извинений, – великодушно ответил коронер. – Благодарю вас. У меня больше нет к вам вопросов. – Он бросил многозначительный взгляд в сторону Рэтбоуна и Гуда. – Я нахожу ваши показания довольно полными.

Эбенезер тем не менее поднялся с места и попросил Эстер кое-что объяснить, поскольку он, по его собственным словам, опасался, что не так ее понял. Адвокат старательно тянул время, проявляя поистине чудеса изобретательности и воображения, когда в зал вошел пожилой джентльмен в одежде священника. С трудом пробравшись к креслу, где сидел Рэтбоун, он протянул ему какое-то письмо.

Разорвав конверт и ознакомившись с бумагой, Оливер вздохнул с нескрываемым облегчением.

Обернувшись к нему, Гуд увидел в его глазах надежду на спасение. Дождавшись, когда Эстер закончит очередной ответ, он отпустил ее, к немалой радости коронера и к некоторому разочарованию тех зрителей, которые не знали Энгуса и Кейлеба и не имели представления об эмоциональной подоплеке развернувшегося на их глазах действа.

Затем дал показания врач, производивший освидетельствование трупа. Коронер выслушал его и отпустил в течение менее четверти часа. Ни Эбенезер, ни Оливер не смогли придумать для него каких-нибудь новых вопросов. Медик сообщил, что причиной смерти стала рана, нанесенная перочинным ножом точно в яремную вену, из-за чего пострадавший скончался от потери крови. Ему представлялось весьма правдоподобным, что Кейлеб, держа нож в руке, мог сам вонзить его себе в горло в момент падения или во время схватки, а больше ему было просто нечего добавить.

Рэтбоун поднялся с места. Где же задержался Монк? Если он не подойдет в течение нескольких минут, они проиграют дело ввиду неявки свидетеля. Ему больше не удастся тянуть время. Терпение коронера и так уже грозило вот-вот иссякнуть.

– Извините, сэр, но при безусловной правдивости и важности показаний свидетелей мы до сих пор не можем установить, носила ли смерть пострадавшего случайный характер или нет, – громко заявил Оливер.

– Ввиду отсутствия доказательств, подтверждающих самоубийство, мистер Рэтбоун, – спокойно ответил коронер, – нам следует предположить, что он напал на лорда Рэйвенсбрука в таком же припадке злобы и ненависти, как, вероятно, и в том случае, когда он поднял руку на брата. Только на этот раз его собственное оружие обернулось против него, и он сам оказался жертвой.

Оливер тяжело вздохнул, поскольку в эту минуту ему предстояло положить на чашу весов собственную репутацию.

– Или существует еще одна вероятность, сэр, – возразил он. – Кейлеб не собирался нападать на лорда Рэйвенсбрука, а исход их схватки был предрешен еще до ее начала.

В зале воцарилась гробовая тишина, не нарушенная ни единым вздохом удивления. Казалось, сама жизнь по какой-то причине остановилась. Лицо Энид стало пепельно-серым, Женевьева замерла, словно парализованная…

Наконец к коронеру вернулся дар речи.

– Мистер Рэтбоун, вы полагаете, милорд Рэйвенсбрук умышленно убил Кейлеба Стоуна? – спросил он изумленно.

– Я полагаю, что такое вполне могло произойти, сэр, – твердо ответил Оливер.

Закрыв глаза, Гуд откинулся на спинку кресла. Лицо его приняло страдальческое выражение.

На щеках Майло Рэйвенсбрука двумя пятнами выступила краска, но он не пошевельнулся и не произнес ни слова.

Селина Херрис теперь пристально вглядывалась в фигуру Рэтбоуна, впившись зубами в костяшки сжатых в кулаки пальцев.

– Ради Всевышнего, что заставило вас сделать такое предположение? – спросил коронер.

В эту минуту одна из дальних дверей распахнулась, и в зале появился Монк, вымокший под дождем, с взъерошенными волосами и изможденным после нескольких бессонных ночей лицом. Его сопровождали пожилой мужчина и одетая во все черное полная женщина.

От невиданного облегчения Оливер почувствовал слабость. Отвечая на вопрос дознавателя, он заметил, что у него дрожит голос:

– Я вызову свидетелей, которые ответят вам, сэр. С вашего позволения, я сначала предоставлю слово преподобному отцу Горацио Николсону из Чилверли.

Коронер на некоторое время замялся. Окинув взглядом зал, он увидел лица зрителей, широко раскрывших глаза в нетерпеливом ожидании. Единственный оставшийся среди них журналист сидел с карандашом в руке, всем своим видом выражая жажду новостей. Он не мог обмануть надежды публики.

– Я остановлю его, если он хоть на минуту заговорит о чем-то незначительном или попытается возводить напраслину, – предупредил дознаватель. – Будьте осторожны, мистер Рэтбоун, очень осторожны, имейте это в виду! Я не позволю просто так заниматься очернительством кого бы то ни было.

Склонив голову в знак согласия, Оливер предложил Горацио Николсону занять свидетельское место.

Медленно, глубоко о том сожалея и всем своим видом выражая смущение, преподобный Николсон поднялся на невысокую трибуну и произнес слова присяги.

Рэтбоун начал допрос с того, что выяснил, кем именно является свидетель, чтобы заставить суд лишний раз убедиться в важности занимаемого им положения.

– Итак, вы достаточно хорошо знали лорда Рэйвенсбрука и его семью в то время, когда Энгус Стоунфилд появился в Чилверли? – спросил он священника.

– Да, сэр, – ответил тот с угрюмым выражением на лице.

– Вы имели возможность познакомиться с Энгусом?

– Да. Я занимался с ним латынью, когда ему еще не исполнилось и девяти лет, как я полагаю. Он был отличным учеником, умным, старательным и сообразительным. Он запомнился мне милым ребенком, очень задумчивым и хорошо воспитанным. – Воспоминания заставили старика невольно улыбнуться. – И он очень нравился моей жене. Она переживала за него. Понимаете, Энгус довольно часто болел, а временами уходил глубоко в себя. – Голос его зазвучал чуть тише. – Он постоянно казался мне печальным, особенно в раннем детстве. Я объяснял это тем, что он лишился обоих родителей, будучи едва ли не младенцем.

– И потом он оставался таким же отличным учеником, мистер Николсон? – поинтересовался Рэтбоун.

Лицо Горацио сделалось совсем горестным.

– Нет. Боюсь, он сделался очень непостоянным. Временами он прекрасно занимался, точно так же, как прежде, а иногда куда-то пропадал, и я не видел его по нескольку недель.

– Вам известно, почему это происходило?

Николсон набрал в грудь воздуха, а потом у него вырвался тихий вздох.

– Я, естественно, стал выяснять, в чем дело, – ответил он. – Лорд Рэйвенсбрук по секрету сказал, что иногда Энгус становится непокорным, неуправляемым, а порой – даже буйным.

В зале то и дело слышался тихий шорох: рассказ свидетеля пока не вызывал ни у кого интереса.

– Впрочем, я должен сказать в его оправдание, что лорд Рэйвенсбрук не принадлежал к числу тех, кому легко можно угодить. – Горацио говорил так, словно не заметил находившегося в зале Майло – он ни разу не посмотрел в ту сторону, где тот сидел, неподвижный и бледный, как полотно. – Сам он был красив, привлекателен и талантлив, – продолжал Николсон. – И ему хотелось, чтобы все его близкие отвечали тем требованиям, которые он предъявлял к себе. В противном случае он подвергал их жестокой критике.

– Но Энгус, в узком смысле слова, не являлся его родственником, – заметил Рэтбоун. – Если только довольно дальним. Он, кажется, был сыном его двоюродного брата, да?

Черты лица свидетеля сделались жесткими, словно его неожиданно охватила глубокая жалость.

– Нет, сэр, он был незаконным сыном его младшего брата, Финиса Рэйвенсбрука. Стоунфилд – это фамилия молодой женщины, единственное, что он унаследовал по закону, – рассказал священник. – Но в его жилах текла кровь Рэйвенсбруков.

До слуха Оливера долетел удивленный шепот, в зале раздалось несколько сдавленных вздохов.

Коронер подался вперед, словно желая прервать рассказ свидетеля, но потом все-таки не стал этого делать.

– Почему лорд Рэйвенсбрук не усыновил его? – спросил Оливер. – Тем более после того, как у него умерла жена, не оставив ему детей.

– Лорд Рэйвенсбрук и его брат не поддерживали друг с другом близких отношений, сэр, – покачал головой Николсон. Его тяжело звучащий голос и мягкие черты лица выражали неизмеримую печаль. – Между ними всегда существовало напряжение, давнее соперничество, из-за чего ни один из них не радовался успехам другого. Майло – то есть тот, кого сегодня называют лордом Рэйвенсбруком, – был старшим в семье. Он отличался умом, привлекательностью и талантом, но мне кажется, что амбиции у него превосходили способности, какими бы значительными они ни были.

Воспоминания, казалось, осветили лицо старого сельского священника.

– Финис же совершенно не походил на брата, – продолжил он. – Он был очень живым, веселым, изобретательным. Финиса все любили. А он, похоже, ни к чему особо не стремился, разве что к развлечениям…

Коронер снова подался вперед, наклонившись над столом, за которым сидел.

– Мистер Рэтбоун! Разве это имеет какое-то отношение к гибели Кейлеба Стоуна? – обратился он к обвинителю. – Эта история, похоже, очень стара и носит исключительно личный характер. Вы можете объяснить, зачем она вам понадобилась?

– Да, сэр, в ней кроется вся суть интересующего нас дела, – заявил Оливер с глубоким чувством, заставившим его слова прозвучать чуть ли не страстно. Его голос и даже поза свидетельствовали о желании поведать что-то чрезвычайно важное. На нем теперь сосредоточились взгляды всех находившихся зале людей, и поэтому дознаватель после недолгого раздумья позволил ему продолжать.

Рэтбоун кивнул Николсону.

– Боюсь, что Финису удавалось остаться безнаказанным даже в тех случаях, когда его поступки явно заслуживали осуждения, – тихо проговорил свидетель, но в тишине звук его голоса достигал даже самых дальних уголков зала. – Стоило ему улыбнуться, как люди переставали на него сердиться. Они прощали ему слишком многое, за его добрые качества или за те же качества Майло. Это не совсем справедливо, вам не кажется? Словно все удовольствия и страдания, которые приносит нам жизнь, можно сопоставить друг с другом, а это вправе сделать лишь Господь в конце пути, который всем нам известен.

Он тяжело вздохнул и продолжил после небольшой паузы:

– Может, именно по этой причине Майло относился к бедному Энгусу так строго, не желая, чтобы тот пошел по стопам отца. Подобное очарование может превратиться в страшное проклятие, способное уничтожить все хорошее, что только есть в человеке. Нельзя спасаться от заслуженного наказания с помощью обольстительной улыбки. Этим мы преподаем друг другу уроки несправедливости.

– Лорд Рэйвенсбрук действительно был очень строг, мистер Николсон? – уточнил Оливер.

– На мой взгляд, да, сэр.

– В чем заключалась его строгость?

Лицо коронера передернулось, но он не стал вмешиваться.

Тишину в зале нарушали лишь шорохи материи и скрип обуви. Майло Рэйвенсбрук беспокойно задвигался на своем месте, а потом, поднявшись, сделал несколько шагов, как будто собираясь говорить, но тем не менее не произнес ни слова.

Николсон же, несмотря на довольно жалкий вид, без колебаний ответил на вопрос тихим ровным голосом:

– Иногда его светлости, казалось, было невозможно угодить. Он унижал мальчика за ошибки и глупость, что на самом деле являлось лишь результатом незнания или неуверенности, отсутствия жизненного опыта. А ребенок в таком случае, несомненно, чувствует себя еще более неловко, делает еще больше ошибок. Это ужасно, сэр, ощущать себя ни на что не пригодным, понимать, что ты обязан кого-то благодарить, а вместо этого постоянно подводишь именно того человека, которого желаешь отблагодарить в первую очередь. – Собственные слова глубоко взволновали старика, поэтому ему пришлось сделать над собой заметное усилие, чтобы продолжать. – Мне часто приходилось видеть, как Энгус в детстве изо всех сил старался удержаться от слез и очень стыдился, когда ему это не удавалось. За это его тоже ждало наказание. Он испытывал нестерпимый стыд, когда его били, что случалось весьма часто. Это повергало его в настоящее отчаяние, он считал себя чуть ли не трусом.

Из толпы зрителей послышалось сдавленное женское рыдание.

Селина Херрис не оплакивала гибель Кейлеба, ставшую для нее совершенно неожиданным потрясением. К тому же она испытывала к этому человеку довольно противоречивые чувства – от гордости до презрения и страха. Но сейчас ее, должно быть, охватили очень простые, понятные всем эмоции по отношению к бедному ребенку. По щекам у нее потекли слезы, которых она нисколько не стыдилась и которые не пыталась сдержать.

Энид Рэйвенсбрук сидела с каменным пепельно-серым лицом, выражавшим невыносимую боль, словно на нее обрушилась трагедия, которой она давно опасалась. Временами женщина исподволь смотрела на мужа, но лицо ее при этом не менялось, оставаясь столь же непроницаемым. Сам Рэйвенсбрук ни разу не обернулся к жене. Возможно, у него не хватало духу заглянуть ей в глаза.

Женевьева Стоунфилд больше не могла плакать, однако она сжала руку Тайтуса Нивена так крепко, как будто боялась упасть, если б невзначай отпустила ее.

– Мистер Николсон… – поторопил свидетеля Рэтбоун.

Горацио испуганно моргнул.

– У меня разрывалось сердце, когда я смотрел на страдания Энгуса; мне не раз хотелось обратиться к лорду Рэйвенсбруку и замолвить за него словечко, но я опасался, что такой поступок не приведет ни к чему хорошему. Мое вмешательство могло заставить его относиться к мальчику с еще большей строгостью. Он бы, чего доброго, решил, что Энгус пожаловался мне, расценив это как проявление трусости и неверности к нему лично.

– Я понимаю. – Перед мысленным взором Оливера встала картина столь нестерпимых страданий, что ему не удалось найти более сильных и подходящих слов. Что должно было скрываться под внешней порядочностью и откровенностью Энгуса? Мог ли он когда-нибудь простить Рэйвенсбруку эти полные мучений годы?

Коронеру, который не только не пытался прервать речь свидетеля, но даже ни разу не взглянул на часы, всем своим видом выражая глубокое участие, теперь все-таки пришлось обратиться к обвинителю:

– Мистер Рэтбоун, какой бы печальной ни казалась эта давняя история, она тем не менее никак не связана с гибелью Кейлеба Стоунфилда. Вы сами наверняка это понимаете. Показания мистера Николсона относятся исключительно к Энгусу.

– Потому что он никогда не встречался с Кейлебом, – ответил Оливер. – Позвольте мне пригласить мою последнюю свидетельницу, сэр. Она объяснит нам все до конца.

– Надеюсь, ей удастся это сделать, мистер Рэтбоун, иначе может показаться, что вы лишь разбередили наши чувства и бесцельно потратили наше время.

– Я сделал это вовсе не бесцельно, уверяю вас. Приглашаю мисс Эбигейл Рэтчетт, – объявил Оливер.

Мисс Рэтчетт оказалась очень полной женщиной с черными волосами: цвет их был довольно неестественным, если учесть, что ей было никак не меньше семидесяти пяти лет. Однако, несмотря на плохой слух, эта дама держалась довольно уверенно и рассуждала вполне здраво. В ее сторону устремились нетерпеливые взгляды зрителей.

– Вы являетесь медсестрой, мисс Рэтчетт? – задал Рэтбоун первый вопрос, четко выговаривая каждое слово. При этом голос его звучал немного выше и громче, чем обычно.

– Да, сэр, и еще я акушерка. По крайней мере, занималась этим раньше, – ответила свидетельница.

Лицо коронера сразу сделалось жестким. У Гуда вырвался похожий на стон вздох. Но Оливер не обратил внимания ни на того, ни на другого.

– Вы оказывали помощь мисс Элис Стоунфилд, когда у нее в октябре тысяча восемьсот двадцать девятого года родились два мальчика, чьим отцом был Финис Рэйвенсбрук?

Рэтбоун посмотрел на Майло Рэйвенсбрука. Лицо его теперь сделалось мертвенно-бледным.

– Я помогала ей, сэр, – ответила мисс Рэтчетт. – Но у нее были нормальные роды, как и любые другие, – никаких близнецов, сэр, только один ребенок. Мальчик… миленький такой. Вполне здоровый. Она назвала его Энгусом.

В зале мгновенно воцарилась мертвая тишина.

– Что вы сказали? – переспросил Оливер.

Коронер подался вперед, вперив в свидетельницу пристальный взгляд.

– Мадам, вы отдаете себе отчет в собственных словах? Здесь находятся люди, видевшие как Энгуса, так и Кейлеба! – воскликнул он.

– У нее родился один ребенок, сэр, – повторила Эбигейл. – Я видела это сама. У мисс Элис был один ребенок. Я помогала ей его нянчить. Он рос на моих глазах, пока его бедную мать не убили. А через год и Финис Рэйвенсбрук умер где-то за границей. Потом бедного малютку взял к себе его дядя. Ему было всего пять лет, и он очень страдал от тоски. У отца никогда не находилось времени, чтобы с ним заниматься. Он так и не признал его своим сыном, да и его мать он никогда не любил. – Лицо старой женщины выдавало ее отношение к Финису Рэйвенсбруку.

– Ваши слова лишены всякого смысла, мадам! – в отчаянии закричал коронер. – Если у нее был только один ребенок, откуда тогда взялся Кейлеб?! Кем он был? И кто убил Энгуса?

– Об этом мне ничего не известно, – невозмутимо ответила Рэтчетт. – Но я знаю, что у нее родился только один мальчик. Однако я на собственном опыте убедилась, насколько сильно у детей развито воображение! Мне пришлось ухаживать за маленькой девочкой, которая выдумала себе подружку по имени Мэри. Если она делала что-то не так, то говорила, что в этом виновата Мэри, а не она. Она была хорошей, а Мэри – плохой.

– Обычное оправдание для ребенка, – заявил дознаватель. – У меня тоже есть дети, мадам. Мне не раз приходилось слышать подобные рассказы.

Преподобный Николсон поднялся с места.

– Прошу прощения, сэр. – Он обратился к коронеру вежливо и вместе с тем твердо. – Но не могло ли случиться так, что мальчик, чувствуя себя несчастным и отверженным, страдая от ощущения невыполненного долга и от одиночества, создал для себя что-то вроде второго «я», человека, который брал бы на себя вину за его проступки и который в то же время был бы вправе ненавидеть дядю не меньше, чем ненавидел его он сам?

Он повысил голос, чтобы его не заглушал усиливающийся шум в зале – рыдания, испуганный шепот, слова сострадания, гнева или недоверия…

– Что, если несчастный и униженный ребенок нашел убежище в собственном воображении? – спросил священник. – А потом это состояние переросло в подлинное безумие, поскольку в нем как бы поселились два разных человека – один изо всех сил старался угодить и поэтому получал поощрения, а на другого, без какой-либо на то вины, обрушивался весь гнев и ненависть, так как он являлся сыном человека, так и не ставшего ему настоящим отцом, а дядя, постоянно находивший у него какие-то изъяны, видел в нем лишь отражение собственного брата, которому всегда завидовал и теперь мог отомстить, лишь отыгравшись на его ребенке?

Коронер застучал молотком, призывая сохранять тишину.

– Попрошу соблюдать порядок! – приказал он и снова посмотрел на Горацио. – Вы нарисовали ужасную картину, сэр, да простит вас за это Господь! Я не удивлюсь, если близкие Рэйвенсбрука не проявят к вам снисхождения. – Дознаватель посмотрел в ту сторону, где сидел Майло – весь бледный как полотно, за исключением двух ярко-алых пятен на щеках.

Однако лицо Энид, исполненное гневом и жалостью, заставило коронера горестно вздохнуть, и это позволило Рэтбоуну заключить, что отец Николсон оказался недалек от истины.

– Полное безумие, – сквозь зубы процедил Рэйвенсбрук. – Ради бога! Все, кто здесь находится, прекрасно знают, что братьев было двое! Эта женщина или клевещет, или просто выжила из ума. Ее разум затуманил алкоголь. – Он стремительно обернулся: – Женевьева! Ты видела и Энгуса, и Кейлеба! – Теперь голос его сорвался на крик. – Скажи, что это нелепо!

– Я видела их, – тихо ответила миссис Стоунфилд, – но всегда порознь. Я ни разу не видела их обоих одновременно. Но… это невозможно! Они так отличались друг от друга! Нет. – Она бросила взгляд в сторону Эбигейл Рэтчетт. – Нет, вы ошиблись! С тех пор прошел сорок один год. Вы что-то путаете. Сколько младенцев вы приняли за свою жизнь? Несколько сотен?

– У нее был только один ребенок! – сердито заявила Эбигейл. – Я не пьяна и еще не выжила из ума, что бы там обо мне ни говорили.

С выражением отчаяния на лице Женевьева обернулась к Монку. Ей пришлось повысить голос, чтобы ее могли слышать.

– Вы говорили, что кто-то видел их вместе в тот день, когда убили Энгуса! Найдите этого человека и приведите сюда. Тогда все станет на свои места!

Коронер опять стукнул молотком, призывая к тишине, а потом тоже посмотрел на Уильяма.

– Что? – строго спросил он. – Вы действительно нашли такого свидетеля? Если так, то к чему вся эта несуразица? Вы, похоже, проявили вопиющую безответственность, сэр!

– Я отправился туда снова, – ответил сыщик спокойным и вместе с тем суровым голосом. – Я разыскал того свидетеля и отправился с ним туда, где тот видел Энгуса и Кейлеба, стоявших лицом друг к другу. Я сам стоял на том же месте, где, по его словам, находились они.

Шум в зале неожиданно прекратился.

– Я стоял перед зеркалом, сэр, – сказал, наконец, детектив, широко улыбнувшись. – Я смотрел на собственное отражение на стекле, и наблюдавший за мною человек вспомнил, что с ним произошел такой же казус.

– Это ничего не доказывает! – громовым голосом заявил Рэйвенсбрук. – Вы утверждали, что Кейлеб сознался в убийстве Энгуса. Как можно убить самого себя?

– Он сказал, что уничтожил Энгуса, – поправил его Монк, – и что мне никогда не найти его тела. Это была шутка. Вот почему он тогда засмеялся. Кейлеб знал Энгуса и презирал его. А Энгус, по-моему, не имел о Кейлебе представления. Он бы просто не смог вынести такого знакомства. Для него он действительно являлся другим человеком, темным призраком, существовавшим независимо от него. И Энгус испытывал перед ним глубокий страх.

– Чепуха! – возразил Майло, еще больше повысив голос. – Вы ничем не сможете подтвердить столь жуткий и непристойный рассказ. Кейлеб, несомненно, был сумасшедшим, и он убил собственного брата. А потом, убедившись, что его признают виновным и повесят, он в приступе неистовой ненависти набросился на меня, потому что, да простит меня Господь, я всегда любил Энгуса больше. Если я действительно в чем-то виноват, то мое единственное прегрешение заключается только в этом!

Голос Рэйвенсбрука звучал все более громко. В зале возникло какое-то неопределенное движение.

– Это можно доказать, – перекрывая шум, заявил сыщик, обращаясь к коронеру. – Труп Кейлеба Стоуна находится в морге. – Он стремительно обернулся к Селине: – Мадам, я полагаю, вы знаете тело Кейлеба достаточно хорошо, чтобы отличить его от тела Энгуса?

– Да, конечно, – ответила та, даже не покраснев.

Уильям перевел взгляд на Женевьеву:

– А вы, миссис Стоунфилд, вы можете отличить тело вашего мужа от тела Кейлеба?

– Да, – проговорила она шепотом. Кровь разом отхлынула от ее лица.

– Тогда давайте положим конец этому спектаклю, – приказал коронер. – Этих женщин необходимо проводить в морг. – С этими словами он поднялся, и лицо его приняло застывшее выражение, а взгляд сделался немигающим. Его абсолютно не волновал поднявшийся в зале возмущенный шум, и он, казалось, не замечал газетчиков, сражавшихся друг с другом, чтобы поскорее пробраться к выходу и отправить сенсационное сообщение с курьером.

* * *

Служитель морга показал посетителям обнаженный труп, откинув до паха прикрывавшую его простыню. В холодном помещении стоял запах воды и смерти. Желтый свет единственной свечи был настолько слаб, что углы комнаты тонули в полумраке.

Селина Херрис стояла, опираясь на локоть Эстер, со спокойным, почти красивым лицом, с которого теперь исчезло выражение дерзкой злобы. Она посмотрела на лицо покойного, на его покатый лоб и точеный рот, на чуть прикрытые зеленые глаза… А потом взгляд ее скользнул ниже, на широкую грудь, с мраморно-белой и покрытой шрамами кожей. Расположение следов старых ран оказалось весьма своеобразным.

– Это Кейлеб, – тихо проговорила Херрис, а потом осторожно дотронулась кончиками пальцев до холодной щеки покойного, словно он мог ощутить прикосновение ее руки. – Да успокоит его Господь! – прошептала она.

Коронер кивнул, и мисс Лэттерли вышла вместе с Селиной. Несколько минут спустя она снова появилась в комнате, теперь уже в сопровождении Женевьевы, и служитель снова откинул простыню. Миссис Стоунфилд пристально вгляделась в то же умиротворенное лицо с полузакрытыми глазами и в то же побледневшее тело, испещренное старыми шрамами.

Наконец к ее глазам подступили слезы: они потекли у нее по щекам, заставив женщину вновь испытать мучительную тоску – щемящую боль, от которой ей уже не суждено было избавиться.

– Да, – прошептала Женевьева так тихо, что ее голос наверняка бы никто не услышал, находись она где-нибудь еще, а не в этой проникнутой дыханием смерти комнате. – Да, это Энгус. Я знаю эти шрамы. Мне не спутать их ни с чем. Почти все его раны я бинтовала сама. Пусть Господь примет его к себе и даст ему последнее успокоение!

Она медленно повернулась, и Эстер не выпускала ее из объятий, пока та рыдала, охваченная горестным сознанием того, что ей не удалось излечить боль, преследовавшую мужа с раннего детства, что это оставалось для нее недосягаемым в течение столь долгих лет.

– Я добьюсь, чтобы Рэйвенсбрука судили как убийцу! – горячо заявил Рэтбоун.

– Вы не сумеете этого доказать, – заметил Монк.

– Все равно! – Оливер стиснул зубы, ощутив сильное напряжение во всем теле. – Такое обвинение погубит его. Этого будет достаточно.

Чуть наклонившись, Уильям взял покойника за руку – изящную, с тщательно ухоженными ногтями. Теперь он наконец понял, почему Кейлеб всегда носил перчатки, – чтобы сохранить руки Энгуса. Детектив осторожно сложил руки мертвеца на груди. Наверное, никто из находившихся в этом помещении людей не испытывал столь глубокого сочувствия и сердечной жалости к человеку, страдавшему от раздвоения личности, вынужденному жить в постоянном страхе перед собственным вторым «я», остававшимся для него темным и неизвестным.

– Спи с миром, – сказал Монк. – Мы заплатим за тебя твои долги.

Примечания

1

То есть в начале XVIII в.

2

Пип-шоу – показ картинок, часто непристойного содержания, так, как будто их рассматривают через замочную скважину.

3

Игра слов; имя Монк (Monk) переводится с английского как «монах».

4

Бедлам – психиатрическая больница в Лондоне. Первоначально была названа в честь Марии из Вифлеема. Впоследствии слово «Вифлеем» – в английском произношении «Бетлиэм» – преобразовалось в Бедлам.

5

Атака легкой бригады – атака британской кавалерии под командованием лорда Кардигана на позиции русской армии во время балаклавского сражения 25 октября 1854 года, во время Крымской войны, – героическая, но катастрофическая по своим последствиям, практически самоубийственная и ничего не давшая англичанам.

6

Флит-стрит – улица в лондонском Сити, сразу к востоку от Стрэнда; с XVI века здесь стали размещаться офисы основных лондонских газет.

7

Регентство – период с 1811 по 1820 г., время правления регента Георга, Принца Уэльского.

8

Гуд (англ. Good) – созвучно со словом «good» – «добро».

Content

Энн Перри
Брат мой Каин

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Примечания