Рональд Нокс

Убийство на виадуке. Три вентиля

(Сборник)

Ronald Knox

THE VIADUCT MURDER

THE THREE TAPS

© Lady Magdalen Asquith, 1925, 1927

© Перевод. У. В. Сапцина, 2015

© Перевод. Н. Н. Федорова, 2015

© Послесловие. В. В. Воронин, 2016

© Издание на русском языке. AST Publishers, 2016

* * *

Убийство на виадуке

Примечание для читателей

В соответствии с духом «честной игры», очевидным в его декалоге, или десяти заповедей детективной литературы, автор вводит в повествование ряд дополнительных сведений ближе к концу этой книги и к развязке сюжета, направляя читателя по цепочке подсказок.

Расписание поездов Лондон-Бинвер

Глава 1. Дорми-хаус в Пастон-Отвиле

Ничто и никогда не происходит впустую. Смерть животного снабжает удобрениями растительный мир; пчелы роятся в заброшенном почтовом ящике; рано или поздно кто-нибудь найдет применение военным заводам. Так и старинные усадьбы феодальной Англии, которые греются на солнце в окружении своих фигурных террас, хмурясь при виде туриста-плебея среди вековых аллей и вынуждая шоссе, по которым он путешествует, почтительно двигаться в обход, – пригодятся и они, хотя владельцы давным-давно решили, что жить здесь слишком накладно, а агенты, словно умиляясь детскому лепету, улыбаются при одной только мысли о том, что эти усадьбы пополнят список сдаваемой в аренду недвижимости Англии нынешних времен. Даже если сам дом обречен превратиться в груду мусора, из парка всегда можно сделать поле для гольфа. Упрямый дерн прежних пасторских земель[1], на протяжении столетий с пренебрежением отвергавших тяжесть плуга, уже взрыт клюшками-нибликами[2], а многолюдным гринам остается лишь вспоминать о нежности и ухоженности былых лужаек. Может, по ним и бродят призраки прежних времен, но наносить удары можно и сквозь них.

Пастон-Отвил (не доверяйте автору, если он не указал конкретное место действия уже во втором абзаце) был, казалось, специально приспособлен неисповедимым провидением для того, чтобы занять именно эту нишу в жизни. Огромное здание в итальянском стиле, которое пятнадцатый лорд Отвил возвел как памятник своему величию (он благоразумно продал акции Компании Южных морей заранее), загорелся в девяностых годах минувшего века и полыхал всю ночь; помощь, оказанная местной пожарной бригадой, была скорее энергичной, нежели продуманной, и Ахелой довершил хаос, начатый Вулканом. Неприлично голый остов особняка стоит и по сей день, бесстыдно выставляя напоказ оклеенные обоями комнаты и резные каминные полки, словно интерьер кукольного дома, заднюю стену-дверцу которого повернули на петлях. Сколько тайн, должно быть, хранили этот бальный зал и эти туалетные комнаты с галантных времен, когда лепной фасад еще нес свою безмолвную службу! Бедные комнаты, не скрывать им больше никаких секретов. Сад тоже охватил упадок: мощеные дорожки заросли сорняками, оставленные без присмотра балюстрады обрушились; немногочисленные живучие цветы еще распускаются здесь, но, увы, полузадушенные бурьяном, напоминают обнищалых наследников ancien regime[3]. Владельцы даже не пытались отстроить большой дом заново; они благоразумно переселились на другой конец парка – в уютный особнячок из кирпича и дерева, полтора столетия прослуживший семье вдовьим жилищем. Со временем даже эта измельчавшая роскошь была признана чрезмерной, и семья продала дом.

Но оплакивать Пастон-Отвил незачем: его поместные земли – святыня столь же незыблемая, как гольф. Один предприимчивый клуб, воодушевленный близостью железной дороги, придал сельскому уединению поместья пригородный оттенок; от Лондона до него всего час пути, и будь этот клуб менее фешенебельным, это расстояние можно было бы преодолеть за три четверти часа. Бунгало с собственными гаражами при каждом и коттеджи с бильярдными выросли по соседству – тридцать или сорок, оштукатуренные, под красными черепичными крышами, с помощью ряда продуманных различий скрывающие, что своим существованием все они обязаны воображению одного и того же архитектора. А посреди них, в окружении собора, мэрии и рыночной площади, средоточия всей местной деятельности, стоит бывший вдовий дом Отвила, ныне здание клуба – дорми-хаус. Комитет отстроил его, придерживаясь в целом того же архитектурного стиля, но в собственном понимании, и действительно, обновленное крыло возведено из кирпича и дерева, хотя в сырую погоду доскам свойственно коробиться и отваливаться. Разумеется, это не просто здание клуба, но и дорогой отель – если позволительно именовать его отелем, а не монашеской общиной, ибо обитатели его симпатичных номеров живут ради единственной цели – гольфа: дважды в день они проходят все лунки на поле, действуя с обстоятельностью и торжественностью бенедиктинцев во время молений, а по вечерам собираются вновь, чтобы в тесном кругу обсудить таинства своей религии.

Кстати, чуть не забыл упомянуть о деревенской церкви. Деревня все еще существует, загадочным образом, подобно множеству английских деревень, растянутая по периметру квадрата. В прежние времена церковь находилась между деревней и Большим домом поместья как своего рода «очистилище», где время от времени можно было умилостивить сквайра. Будучи гораздо более древней, нежели парк или состояние семейства Отвил, благодаря своему соседству церковь приобрела характер паразитического учреждения, поросли протестантского феодализма. Сегодня она почему-то воспринимается как побочный продукт гольф-индустрии; людей, спрашивающих, как пройти к церкви (таковых немного), направляют к пятнадцатому грину; воскресная служба начинается в половине десятого, словно в расчете на маловероятную ситуацию, когда кто-нибудь пожелает укрепиться духом перед утренней партией; а церковный сторож, он же могильщик, носит за игроками клюшки в те дни, когда некого хоронить. Сообразно с этим, приходской священник, одно из действующих лиц нашей истории, – гольфист, приобщенный отсутствующим сквайром к жизни, малопривлекательной с материальной стороны. Это духовное лицо умудрилось насовсем переселиться из дома при церкви, от которого было более двадцати минут ходьбы до первой метки для мяча, в клуб, небезосновательно утверждая, что именно там кипит вся жизнь прихода. Если желаете взглянуть на священника, достаточно только приоткрыть дверь курительной: вон он коротает этот дождливый и туманный октябрьский день, посиживая с тремя компаньонами, также застигнутыми врасплох непогодой, – потенциальными участниками игры двое на двое.

Этот мужчина, приближающийся к среднему возрасту, – непритязательный холостяк. Вы скажете, что у него одухотворенное лицо священника – знак предопределения или следствие естественной мимикрии? – но увы, отражающийся на нем энтузиазм направлен главным образом на единственный объект, и этот объект – игра. Нрав у него кроткий; известно, что он способен успешно сдерживаться в самых затруднительных ситуациях, даже у девятой лунки; никто и никогда не слышал брани из его уст, хотя кое-кто уверяет, что его неизменная фраза «Ч-что же это я делаю!» звучит как проклятие. Остальные трое присутствующих связаны со священником узами знакомства, какими они бывают в Пастон-Отвиле, где каждому известен гандикап, а также политические и религиозные убеждения остальных. И действительно, одного из компаньонов, по имени Александр Гордон, вряд ли могли знать иначе, нежели по его гандикапу, ибо, когда разговор заходил о религии, политике или иначе отклонялся от течения, общепринятого в клубе, точка зрения этого собеседника оказывалась совершенно ничем не выделяющейся и сугубо британской. В отличие от остальных, Гордон не жил в клубе постоянно, а приехал на отдыхе навестить своего более примечательного друга, Мордента Ривза.

Постоянное проживание Ривза в клубе объяснялось скорее силой обстоятельств, нежели прирожденной праздностью. Он закончил учебу к началу войны и был признан негодным к действительной службе по причине сильной близорукости, придававшей его лицу проницательный, если не сказать пронзительный, вид. Работа нашлась для него довольно легко, в смежном департаменте Военного министерства, и он, пожалуй, несколько злоупотреблял фразами, начинающимися со слов «Когда я служил в военной разведке…». В воображении непосвященного они вызывали картину, на которой Мордент Ривз с револьвером на полувзводе прятался за дверью, подслушивая совершенно секретные переговоры немецких супершпионов. На самом же деле его обязанность заключалась в том, чтобы к половине десятого утра являться в чрезвычайно неуютный кабинет, где уже ждала стопка газетных вырезок, присланная из другого департамента. Выискав особо воинственное высказывание какого-нибудь профсоюзного деятеля из Глазго, он велел перепечатать его, вкладывал в конверт, поперек которого небрежно писал: «Можно ли что-нибудь предпринять? Будьте добры, (инициал)», и этот документ подхватывал гигантский водоворот из никому не интересных конвертов, бесцельно циркулирующих между департаментами Уайтхолла. Сирота с приличным доходом, Ривз с наступлением мирного времени обнаружил, что он не в состоянии довольствоваться заурядной работой. Он поместил в ежедневные газеты несколько романтических объявлений, выказывая готовность выполнять любые таинственные поручения, какие только могут потребовать услуг «деятельного и неглупого молодого человека, склонного к авантюризму», однако в то время предложения авантюристов-дилетантов значительно превосходили спрос, поэтому ответа он не получил. В отчаянии Ривз удалился в Пастон-Отвил, и даже его недоброжелатели признавали, что в гольф он играет все лучше и лучше.

В мистере Кармайкле, четвертом компаньоне, распознать преподавателя не составляло труда, стоило ему только открыть рот. Никакая другая профессия не придала бы его высказываниям такую точность, взгляду – такую доброжелательность, а стремлению делиться знаниями – такую спонтанность. Неиссякающий источник занимательных бесед, он обескураживал слушателей чувством интеллектуального пресыщения, более тягостным, нежели скука. Не то чтобы он рассуждал на профессиональные темы, ориентируясь на знатоков, – его специальностью была греческая археология, говорил он о местных помещиках, о путешествиях на Ближний Восток, о производстве авторучек и снова о местных помещиках. Кармайклу перевалило за шестьдесят, он единственный из присутствующих был женат и проживал в одном из бунгало с женой настолько бесцветной, словно ее выбелил многолетний сирокко красноречия мужа; в тот момент ее не было дома, и Кармайкл поселился в клубе, как остальные. Следует сознаться, что товарищи по клубу чуждались Кармайкла, однако он был незаменим как истина в последней инстанции, когда речь заходила об установлении фактов: только он мог вспомнить, в каком году на линкс[4] забежал бык и какой мяч стал победным на открытом чемпионате три года назад.

Мерриэтт (да, такова была фамилия священника; вижу, вы искушенный читатель детективов) еще раз поднялся, чтобы придирчиво оценить погоду. Туман рассеивался, но неумолимый дождь лил по-прежнему.

– Напрасно я надеялся, что к ночи дождь кончится, – заметил он.

– Любопытно, – подал голос Кармайкл, – что в старину баскские поэты всегда говорили, что ночь не опустилась, а поднялась. Полагаю, у них имелись на то свои причины. Что же касается меня, то…

Мерриэтт, к счастью, был достаточно близко знаком с ним, чтобы вовремя перебить.

– В такие дни, – мрачно произнес он, – так и хочется кого-нибудь убить, чтобы отвести душу.

– И совершенно напрасно, – отозвался Ривз. – Только подумайте, сколько следов вы неизбежно оставите в такой грязи. Вас поймают, не успеете вы и глазом моргнуть.

– А, вижу, вы читали «Тайну зеленого пальца». Но скажите, многих ли убийц в действительности разоблачили благодаря отпечаткам их ног? Обувщики сговорились убедить род людской в том, что существует всего полдюжины различных размеров обуви, и всем нам приходится втискиваться в кошмарные ботинки одного из этих размеров, которые оптом ввозят из Америки. Ну и как тут быть Холмсу?

– Видите ли, – заговорил Гордон, – детективам в книгах всегда везет. Как правило, убийца передвигается на деревянной ноге, так что долгих поисков не требуется. Беда в том, что в действительности мало кто из убийц перенес ампутацию. А ведь есть еще и левши – как это удобно! Однажды я осматривал старую трубку, и по тому, как она была обкурена, можно было утверждать, что она принадлежала правше. Но сколько же на свете правшей!

– В большинстве случаев, – подхватил Кармайкл, – люди считают себя левшами только по причине неврозов. Гораздо интереснее вопрос с пробором. Каждому человеку с рождения предначертано носить пробор на определенную сторону, но большинство тех, кому следовало бы делать пробор справа, расчесывают его слева, ведь это проще, если ты правша.

– А я думаю, вы ошибаетесь в целом, Гордон, – возразил Ривз. – У каждого человека в мире есть свои едва уловимые особенности, которые не ускользают от взгляда опытного детектива. Вот вы, к примеру, – совершенно стандартный представитель человеческого рода, если позволите так выразиться. Однако я точно знаю, какой из стаканов из-под виски, стоящих на каминной полке, ваш, хотя они и пусты.

– Ну и какой же? – заинтересованно спросил Гордон.

– Тот, который в середине, – ответил Ривз. – Он отодвинут дальше от края: вы осторожны по натуре, поэтому инстинктивно позаботились о том, чтобы случайно не смахнуть стакан. Я прав?

– Честно говоря, мне ни в жизнь этого не вспомнить. Но как видите, здесь речь идет о человеке, которого вы знаете. Однако среди нас нет убийц – по крайней мере, я на это надеюсь. А если бы вы попытались поймать убийцу, не входящего в число ваших знакомых, вы понятия не имели бы, на что обращать внимание.

– А вы попробуйте, – предложил Мерриэтт. – Ну, знаете, как этот фокус проделывает Холмс, когда строит цепочки логических выводов, начиная со шляпы-котелка или часов брата Ватсона. Возьмите, к примеру, хоть вон тот зонт – неважно, зачем он здесь. Какие умозаключения вы вывели бы из него?

– Мое умозаключение – недавно шел дождь, – со всей серьезностью отозвался Гордон.

– Собственно говоря, – сказал Ривз, продолжая вертеть в руках зонт, – от этого зонта очень трудно добиться хоть каких-то подсказок…

– Вот и хорошо, – вмешался Кармайкл, – потому что…

– …кроме одной, – продолжил Ривз, пропустив его слова мимо ушей, – притом довольно любопытной. Сразу видно, что зонт довольно новый, однако наконечник полностью сбит, значит, им постоянно пользовались. Вывод: хозяин зонта пользуется им не только в дождливые дни, такие, как сегодняшний, но и носит с собой постоянно, как трость. Следовательно, он принадлежит старине Бразерхуду; в этом клубе он единственный не расстается с зонтом.

– Вот видите! – воскликнул Кармайкл. – Так и бывает в жизни. Я как раз собирался сказать, что сам принес этот зонт. Я позаимствовал его по ошибке у совершенно незнакомого пассажира в подземке.

Мордент Ривз кисловато усмехнулся.

– Так или иначе, – заметил он, – принцип остается неизменным. У каждого предмета своя история, главное – удержаться и не нагородить ничем не подкрепленных предположений.

– К сожалению, – сказал Гордон, – я, видимо, по природе своей Ватсон. Я предпочитаю оставлять вещи на своих местах, а истории выслушивать от людей.

– Вот тут вы заблуждаетесь, – возразил Ривз. – Люди не в состоянии рассказать историю, не придавая ей ту или иную окраску, – именно поэтому в действительности так трудно собирать доказательства. Готов признать, в этом отношении детективные романы неправдоподобны: в них свидетели всегда излагают факты с предельной точностью, тем языком, который выберет сам автор. Кто-нибудь вбегает в комнату и выпаливает: «Труп прилично одетого мужчины средних лет найден в четырех ярдах от северной оконечности кустарников на аллее. На теле покойного обнаружены следы насилия» – в точности как репортер в заметке о расследовании. А в жизни он бы воскликнул: «Господи боже! Какой-то человек застрелился там, на лужайке» – разом перескакивая, как видите, от наблюдения к умозаключению.

– Это все журналистика, – объяснил Кармайкл, – это она испортила нам детективные романы. Ибо что такое журналистика? Это стремление, независимо от того, возможно оно или нет, привести все реальные факты в соответствие с примерно двумя сотнями шаблонных фраз. Особенно пагубны заголовки: вы наверняка уже замечали, что современные заголовки больше напоминают цепочки существительных при почти полном отсутствии других частей речи. К примеру, фраза вроде «она отправилась в сад нарезать капустных листьев для яблочного пирога» превращается в «Погоню за капустой с целью фальсификации яблочного пирога», а «Как это нет мыла? Значит, ему крышка» в «Катастрофу в связи с дефицитом мыла». В таких условиях все нюансы обстановки и мотивов теряются; мы ищем истину, пытаясь уложить ее в готовую формулу.

– Насчет умозаключений я с вами согласен, – кивнул Мерриэтт, пренебрегая последним замечанием Кармайкла – его последними замечаниями вечно пренебрегали. – Но задумаемся о том, в какой степени наши представления о других людях в действительности являются умозаключениями. Что мы, в сущности, знаем о ближнем своем? Попутчики в потоке жизни – вот кто мы такие. Возьмем хоть старину Бразерхуда, о котором мы недавно упоминали. Нам известно, что он занимается чем-то в Лондоне, но мы понятия не имеем, чем именно. Мы знаем, что по будням, начиная с понедельника, он каждый вечер приезжает сюда, а с субботы до понедельника куда-то исчезает – но откуда нам знать, как он проводит выходные? Или юный Давенант из Хэтчерис: он является сюда каждый субботний вечер, в воскресенье играет свои две партии, а в понедельник исчезает, чтобы снова кануть в Ewigkeit[5]. Что мы, в сущности, знаем о нем?

– А я полагал, о Бразерхуде вы уже узнали все, что хотели, – усмехнулся Ривз. – Разве не он договорился до опровержений существования Бога в среду вечером на деревенской площади?

Мерриэтт слегка покраснел.

– Ну и что из того? – ответил он. – С таким же успехом вы могли бы сказать, что мне известно, что Давенант – католик. Но наверняка я знаю лишь то, что он изредка по воскресеньям бывает в Пастон-Бридж – полагаю, местному священнику что-нибудь известно о нем, но он вам вряд ли расскажет.

– Со мной однажды произошел удивительный случай, – объявил Кармайкл, – в Албании. Мне пришлось переводить исповедь умирающего на французский – для священника, который не знал языка. Потом священник попросил меня никому не рассказывать о том, что услышал.

– Он просто не знал, что вы за человек, Кармайкл, – предположил Ривз.

– А я, в сущности, и не говорил об этом никому, хотя услышанное было весьма любопытным.

– Не делать умозаключений, – резюмировал Ривз, – невозможно, но полагаться на них – значит допускать ошибку. В повседневной жизни нам приходится рисковать; мы вынуждены садиться в кресло к брадобрею, хотя мы и понимаем, как легко он в процессе бритья может перерезать нам горло. Однако в расследовании рисковать недопустимо, верить на слово никому нельзя. Половина нераскрытых преступлений в мире – следствие нашего нежелания подозревать всех и каждого.

– Но нельзя же совсем не принимать во внимание характер! – напомнил Мерриэтт. – Когда-то я был учителем, и хотя знал, что маленькие сорванцы способны почти на все, некоторые из них оставались вне подозрений благодаря одному только характеру.

– В этом случае опять-таки вы прекрасно знали их, – возразил Гордон.

– Вообще-то нет, – признался Мерриэтт. – Между учителями и учениками идет непрекращающаяся война с взаимными обманами. По-моему, в этом случае полагаешься в основном на безотчетные впечатления.

– Будь я детективом, – гнул свое Ривз, – я подозревал бы даже родных отца с матерью, не говоря уже обо всех прочих. Я рассматривал бы каждую версию, изучал каждую зацепку, намеренно запрещал себе думать и смотрел, куда ведет каждая ниточка.

– И действовали бы неразумно, – возразил Гордон. – В прежние времена, когда ответом в любой задаче всегда оказывалось целое число – если не заблуждаюсь, теперь так не бывает, – находились более мудрые решения. Если становилось ясно, что в ответе получится две трети полицейского, вы сразу понимали, что находитесь на ложном пути, и начинали заново, зная об ошибке в своих действиях.

– Но в жизни, – парировал Ривз, – не каждая задача сводится к простому ответу. И если полицейский, которому поручено расследование, рассуждает так, как вы, он должен пенять лишь на себя, если преступник разделит его натрое раньше, чем следствие будет закончено.

– Но хотя бы принцип cui bono[6] достоин уважения!

– Просто удивительно, – вмешался Кармайкл, – сколько людей повторяют давнюю ошибку насчет значения…

– Cui bono – худшее из зол, – жизнерадостно отозвался Мордент Ривз. – Вспомним только тех двоих мальчишек из Америки, которые убили третьего, только чтобы узнать, каково это.

– А вот это уже патология.

– Если уж на то пошло, какой процент преступлений не относится к патологии?

– Однажды я месяц провел на Святом острове, – сообщил Кармайкл. – Вы не поверите, но одного из местных жителей тошнило всякий раз, стоило ему увидеть собаку! Тошнило в прямом смысле слова.

– Как вы думаете, каково это на самом деле – убить человека? – спросил Мерриэтт. – Я что хочу сказать: как правило, убийцы вроде бы всегда теряют голову, совершив преступление, и чем-нибудь да выдают себя. Но с другой стороны, если все было продумано и спланировано, у человека должно возникнуть ощущение, что все идет по плану, значит, осталось только обезопасить себя, и самое главное – повидать как можно больше людей и вести себя в обществе естественно.

– Это почему же? – спросил Гордон.

– Чтобы обеспечить себе алиби. Им люди зачастую пренебрегают.

– Кстати, – спохватился Кармайкл, – вы не привезли с собой из Лондона газету? Я не прочь узнать вердикт по делу Стейнсби. Я слышал, тот юноша состоит в родстве со Стейнсби из Мартингтона.

– Увы, я уехал из Лондона в три, а к тому времени вышли лишь бюллетени тотализатора. Между прочим, господа, дождь кончился.

Глава 2. В высокой траве

Вид, открывающийся от третьей метки, был таким, что даже гольфист замирал в невольном восхищении. Что бы там ни говорили приверженцы Вордсворта, железные дороги облагородили наш ландшафт; они придают нашим невзрачным долинам оттенок мотива и направления. В особенности главная ветка с четырьмя путями, опирающаяся на изгиб высокой насыпи и неспособная пересечь извилистую местную речушку, кроме как на ходулях – широких опорах из долговечного гранита, поражает если не взгляд, то по крайней мере воображение. Такова железная дорога, протянувшаяся вдалеке, параллельно полю, по которому перемещаетесь вы, таков огромный виадук в сотне футов прямо по курсу, старательно перешагнувший четырьмя гигантскими арками речушку Гаджен, самую непримечательную из местных. Мелкая и узкая, она бежит, окаймленная зарослями кипрея и таволги, и поплескаться в ней любят как коровы, так и болтающиеся без дела кедди[7]. Там и сям разбросаны заплаты лозняка – одну из них, угнездившуюся у опоры виадука, особенно боятся гольфисты. Впереди, чуть выше железной дороги, там, где она убегает на север, видны соломенные и черепичные крыши Пастон-Уайтчерча, следующей станции по той же ветке. Правее раскинулось старое поместье во всем своем меланхоличном великолепии, а за ним – деревня Пастон-Отвил и местная церковь. Прекрасная аллея вязов соединяет старый дом в поместье с дорогой между двумя деревнями. Солнце только что вышло, под его лучами трава кажется зеленее, а земля – темнее после недавнего дождя; примитивные запахи дерна и взрытой почвы приветствуют его возвращение.

Сомнительно, чтобы Мордент Ривз был особенно восприимчив к влиянию красот природы, но если все же был, возможно, именно поэтому его драйв[8] превратился в слайс[9]. Мяч скатился по пологому склону к реке, пропрыгал, огибая пару кустиков густой травы, усеивающих маленькую долину, и наконец юркнул в лозняк у подножия арочной опоры. Ривз со своим партнером Гордоном сразу же направились за мячом, не доверяя нерадивому кедди, хотя тот находился ближе к тому месту. Лишь при ближайшем рассмотрении выяснилось, насколько удачно выбрал себе убежище этот мяч, скрываясь от погони. Земля здесь была сплошь в кустиках высокой травы, которые канавки между ними превращали в островки; упрямые прутики лозняка мешали разворошить траву клюшкой. Бесплодные поиски заняли бы не меньше получаса, если бы взгляд Ривза вдруг не зацепился за то, чего он никак не рассчитывал здесь увидеть, – более темное пятно среди зелени, возле самой опоры первой арки. Пятно имело очертания человеческой фигуры.

Пес спит чутко, выказывая явную готовность проснуться в любой момент. Сон человека подобен сну лошади и похож на смерть. Поначалу Ривз решил, что лежащий неподалеку человек – бродяга, который свернул с шоссе, ведущего в Лондон, и устроил себе сиесту в тени виадука. Но жизненный опыт, не исчерпывающийся службой в военной разведке, убедил его, что в такой дождливый день неизвестный прилег бы скорее под аркой, чем рядом с ней.

– Эй! – тревожно окликнул Ривз Гордона. – Тут, кажется, что-то стряслось.

Вдвоем они приблизились к простертому телу; неизвестный лежал ничком и не подавал никаких признаков жизни. Неприязнь, побуждающая здоровую натуру отпрянуть при виде разложения, охватил обоих игроков. Гордон прослужил три года в армии и видел смерть, однако там она неизменно прикрывалась жертвенными одеждами цвета хаки, и совсем другим делом оказалось увидеть смерть в городском пиджаке и серых брюках в полоску, не подходящих для ясной погоды. Казалось, солнце утратило толику своего сияния. Ривз и Гордон наклонились, перевернули тело и, повинуясь общему инстинкту, тут же отпустили его. Не только безвольно болтающаяся голова указывала на то, что здесь утратил целостность сам каркас тела: лицо отсутствовало, до неузнаваемости расквашенное. Подняв головы, Ривз и Гордон сразу поняли, что наклонный устой арочной опоры, облицованный нешлифованным гранитом, должно быть, и помешал роковому падению, и нанес дополнительные увечья. От головы неизвестного мало что уцелело для опознания, если не считать коротко подстриженных седых волос.

– Бедолага, – сипло выговорил Гордон. – Видимо, свалился сверху.

– Знаете, – отозвался Ривз, – кедди не стоит на него смотреть. Отправим его лучше за остальными.

Мерриэтт и Кармайкл уже нагоняли их, поэтому ждать их оставалось недолго.

– Кто-то умер? – спросил Мерриэтт. – Какой ужас…

И он принялся вышагивать туда-сюда, словно охваченный беспокойством, повторяя вполголоса: «Какой ужас…» Кармайкл в кои-то веки онемел. Новый голос подытожил ситуацию:

– Здорово ему досталось, так, что ли? – и все, обернувшись, обнаружили, что кедди явно доволен новыми впечатлениями.

– Послушайте, надо его куда-нибудь перенести, – предложил Гордон. – Может, в сарай для инструментов под той аркой?

– Не уверен, что смогу его поднять, – отозвался Ривз.

– Да ничего, сэр, – заверил кедди, – сейчас свистну Имбиря – он к скаутам ходил, их там учили, что делать с трупами. Эй, Имбирь! – крикнул он, и, дождавшись, когда приблизится его товарищ, другой кедди, объяснил: – Вон тот малый свалился с путей и расшибся будь здоров!

Имбирь присвистнул.

– Преставился, что ли?

– А то нет! Думаешь, прикидывается? Так сам подойди да глянь.

Имбирь не замедлил удовлетворить свое любопытство, после чего два хладнокровных юнца подняли труп на хитроумной конструкции из жердей и понесли, как велел Гордон, к сараю для инструментов.

Казалось, чары злополучного незнакомца наконец рассеялись, смятение и ужас Ривза немного отступили, оставив у него ощущение, что давать дальнейшие распоряжения должен именно он.

– Где сейчас может быть Бизли? – спросил он о местном враче.

– Он вышел в дождь, – ответил Мерриэтт. – Наверное, сейчас уже возле десятой или одиннадцатой лунки. Погодите, я сейчас за ним сбегаю, – и, не дожидаясь ответа, он припустил через фервей[10].

– Рад, наверное, что сбежал, – заметил Ривз. – Ну что ж, навещать больного уже поздновато, а хоронить умершего еще слишком рано. Кармайкл, вы, как мне кажется, тоже на нервах; вы не сходите на станцию в Пастон-Уайтчерч и не вызовете полицию? Ближайший полицейский участок, кажется, в Бинвере. Сходите? Вот и хорошо. – Когда и Кармайкл удалился, Ривз продолжил: – Слушайте, Гордон, как же нам теперь быть? Меня не покидает ощущение, что здесь что-то не так. Что скажете, если мы сами займемся расследованием, или вы не в себе?

– О, я в порядке, – откликнулся Гордон, – только как же быть с полицией? Они ведь захотят в первую очередь увидеть имущество покойного, верно? Неловко получится, если мы пойдем против закона. Забавно: я понятия не имею, существуют ли законы, запрещающие обыскивать трупы; но если нет, как полиция вообще находит хоть какие-то улики?

– А, ерунда, полиция прибудет сюда не раньше чем через полчаса, а если Бизли подоспеет первым, он не станет возражать. Словом, давайте немного осмотримся. Он упал с высоты арки и расколошматил себе лицо об облицовку опоры моста – это ясно как день. Но откуда он свалился – с путей или из поезда?

– Если хотите знать, лично я считаю, что он упал с парапета. Иногда я обращаю внимание на то, как на самом деле велико расстояние от двери вагона до парапета: выпав из вагона, человек неизбежно окажется довольно далеко от края.

– Так… – отозвался Ривз, глядя вверх. – Но поезд представляется вам неподвижным. Его неизбежно бросило бы вперед по инерции, если бы он выпрыгнул из поезда на ходу. И потом, полагаю, падение могло произойти на насыпи справа, там, где ограждения еще нет. Он катился вперед и вбок, если вы понимаете, о чем я, пока не достиг вон того места наверху, где начинается каменная облицовка, а потом – шмяк, и готово.

– Пожалуй, вы правы. Так или иначе, если мы хотим осмотреть труп, нам лучше поспешить.

Они уже направлялись к сараю для инструментов, когда Ривз вдруг воскликнул:

– Бог ты мой, его шляпа! И она… ну-ка, посмотрим… я бы сказал, ярдах в пятнадцати к северу от тела. Но почему?

– Что вы имеете в виду?

– Сегодня ветра нет. Если бы его шляпа упала вместе с ним, она лежала бы рядом с трупом. А поскольку она лежит в десятке ярдов от него, похоже, шляпу бросили следом. Участливый попутчик едва ли поступил бы так, верно?

– Вы полагаете, здесь есть какой-то злой умысел?

– Полагаю, все выглядит так, будто этот злой умысел и вправду есть. А теперь – к сараю.

Обыск трупа – непростая задача, справиться с которой поможет разве что спешка и необходимость. Большую часть работы взял на себя Гордон, а Ривз оценил результаты. В карманах покойного обнаружились носовой платок с меткой «Мастермен», самый обычный портсигар с сигаретами марки, которую курил каждый второй мужчина в округе, полупустой коробок спичек, трубка и пустой кисет, два шиллинга, два письма, личное и деловое, адресованные С. Бразерхуду, эсквайру, и часы с цепочкой. На обороте личного письма нашелся также написанный карандашом список покупок, словно в напоминание о необходимости зайти в магазин.

– Подозрительно выглядят эти часы, – заметил Ривз, – потому что на запястье у него еще одни. Интересно, сколько людей одновременно носят и карманные, и наручные часы? Остановились, наверное?

– Если остановились, тем лучше! Явно спешат на час, но идут. Неплохая реклама для часовщиков, а?

– А наручные?

– А вот они остановились.

– Когда?

– Без шести пять.

– Что я говорил насчет поездов? Поезд в 4.50 из Пастон-Отвила как раз и проезжает здесь без шести пять. Как вам такое умозаключение?

– Звучит логично. Ах, черт, вот и билет в одну сторону от города до Пастон-Уайтчерча. Сегодня шестнадцатое? Да, значит, все сходится. А теперь подождите, я посмотрю, нет ли меток на одежде.

Но ни на пиджаке, ни на рубашке, ни на воротничке и ни на брюках не оказалось никаких меток, указывающих на их владельца. Костюм был приобретен у Уоткинсов на Нью-Оксфорд-стрит, упоминать марку рубашки и воротничка здесь значило бы просто-напросто сделать ей рекламу. Все это время Ривз разбирал три документа, испытывая при этом неловкое чувство вторжения в частную жизнь покойного. Когда Гордон перешел к осмотру обуви, Ривз шикнул, предупреждая, что вдалеке появился полицейский (ибо на мотоциклах сейчас передвигается даже полиция). Паника охватила сыщиков с Бейкер-стрит, и они (позабыв о своем юридически признанном праве на осмотр тела покойного) пристыженно возобновили поиски потерянного мяча. Беспокойство о мяче выглядело неуместным – должны же существовать какие-то правила насчет того, как себя вести, если находишь на линксе труп! Само собой, партию пришлось отменить, а явно разочарованных кедди отослать прочь вместе с клюшками.

– Добрый вечер, джентльмены, – произнес полицейский, внимательно глядя на присутствующих. Не то чтобы он подозревал в чем-либо их или кого бы то ни было: просто оценивал в силу привычки, выясняя, к какому роду людей они принадлежат – к тем, при встрече с которыми следует вежливо козырнуть, или к тем, кому строго велишь посторониться. Осмотр настроил полицейского благосклонно, и он позволил обоим побродить неподалеку, вороша высокую траву и с плохо скрытым любопытством наблюдая за официальными действиями представителя Скотленд-Ярда.

Скотленд-Ярд действовал точно так же, как независимые наблюдатели, но с поразительно несообразной скрупулезностью. В блокнот были переписаны не только место назначения, класс и дата билета, но и его цена, и даже правила железнодорожной компании на обороте вызвали секундное замешательство. Незафиксированными не остались ни название компании – импортера сигарет, ни марка воротничка; обе часовые компании, почтовые марки на письмах, дата выпуска шиллингов – ничто не ускользнуло от внимания полицейского. Устав ждать, когда прибудут врач и карета «Скорой помощи», Гордон и Ривз махнули рукой на беглый мяч и в задумчивости побрели к клубу.

На пороге их встретил клубный сплетник Уилсон.

– Слыхали про старину Бразерхуда? – спросил он и тут же продолжал, не давая слушателям опомниться: – Он обанкротился, сегодня слышал в Сити.

– Правда? – отозвался Ривз. – Пойдемте выпьем.

Но если он рассчитывал, что и ему представится случай кое-что рассказать, то ошибся: из открытой двери до него донесся хорошо знакомый голос:

– Да, бил драйв и крупно промазал – вот что было с Ривзом. И вот что примечательно: в гольфе о мячах чаще говорят «крученые», а в крикете – «резаные», хотя, по сути, речь идет об одном и том же действии, хотя, конечно, при этом никто ничего не вертит и не разрезает. Так о чем это я?.. Ах да. Прямо напротив виадука – а вы видели большой виадук в Уэлвине, даже больше нашего, – он нашел…

И сразу стало ясно, что мистер Кармайкл уже завел на свой лад рассказ о главном событии того дня.

Глава 3. Собирание головоломки

Если в целом удобства клуба в Пастон-Отвиле не подпадали под определение монастырских, следует признать, что комнаты в нем, где можно было рассчитывать на уединение, мало чем отличались от келий. Однако Мордент Ривз кое-что предпринял, дабы превратить свою комнату в приличное обиталище цивилизованного человека: в ней имелись картины, отсутствовавшие в других помещениях, и книги, посвященные не только бесчисленному множеству возможных ошибок при игре в гольф. У Гордона и Ривза было по удобному креслу и по личному уголку камина, куда можно щелчком сбить сигаретный пепел, чем они и занимались тем вечером, встретившись, чтобы обсудить дальнейшее развитие сложившейся ситуации.

– Если вы заметили, – говорил Ривз, – все уже начали воспринимать предположение как установленный факт. Все говорят, что мы нашли мертвым Бразерхуда, все говорят, что он покончил с собой, потому что разорился. Но на самом деле мы понятия не имеем, Бразерхуд это был или нет. От него нет никаких вестей, но и времени прошло не так много, а для человека, который разорился, попытка исчезнуть бесследно вполне вероятна.

– Да, но кто-то же умер; следовательно, надо найти брешь в рядах нашего сообщества, чтобы соотнести с пропажей найденный нами труп.

– Тем не менее все эти рассуждения неверны. Вдобавок есть несколько моментов, опровергающих предположение, что это Бразерхуд. Во-первых, билет. Бразерхуд ездит туда-сюда ежедневно, и вы намерены уверять меня, что у него нет сезонного проездного? Во-вторых, если это действительно Бразерхуд, совпадение более чем странное: он погиб в десяти минутах ходьбы от собственного бунгало – почему именно там, почему не в каком-нибудь другом месте по той же ветке?

– Совпадение заключается в том, что Бразерхуда убили так близко к его собственному бунгало. Однако убийство, нравится нам это или нет, было совершено именно там, и я не понимаю, почему это не может быть он – с той же вероятностью, как и любой другой человек. Но идем далее.

– Третий момент – носовой платок. Зачем Бразерхуду понадобилось носить с собой чужой платок?

– Но если уж на то пошло, зачем кому-то другому понадобилось держать при себе письма Бразерхуда?

– О, Бразерхуд прекрасно вписывается в эту схему, вот увидите. Еще один момент, который следует учесть, – было ли это несчастный случай, самоубийство или убийство?

– Несчастный случай из списка можно сразу исключить. Вот это совпадение и вправду было бы удивительным: некто с письмом Бразерхуда в кармане по чистейшей случайности выпал из поезда как раз там, где живет Бразерхуд.

– Хорошо, пока что зададимся вопросом: убийство или самоубийство? В настоящий момент против самоубийства у меня есть несколько доводов. Первый из них, как я уже вам говорил, – шляпа. Значит, когда он вывалился из вагона, с ним кто-то был, иначе кто выбросил вслед за ним шляпу?

– На шляпе, кажется, не было метки?

– Только ярлык шляпника; вот что раздражает во всем этом деле. Шляпы, воротнички, рубашки – люди покупают их не задумываясь, расплачиваются наличными, так что нигде не остается никаких записей. Да еще часы – разумеется, их не пересылают по почте, их уносят с собой, чтобы избежать ущерба при пересылке. В самом крайнем случае я проверю все указанные торговые компании; вероятно, полиция уже занимается этим, но ручаюсь, что ничего у них не выйдет.

– Каков же ваш следующий довод против самоубийства?

– Билет. Четыре шиллинга лишних – и он совершил бы поездку в первом классе вместо третьего. А человеку, который вознамерился покончить с собой, нужны не лишние четыре шиллинга, а возможность побыть одному.

– Но самоубийство могло оказаться порывом в последнюю минуту.

– В это я не верю. Он упал в единственном месте в округе, где мог именно погибнуть, а не просто покалечиться. Оно выглядит обдуманным заранее.

– Хорошо. Еще что-нибудь?

– Нет, но, по-моему, пока достаточно. Более вероятным мне представляется убийство.

– Вы и в этом случае высказываетесь против случайного совпадения. Зачем кому-то понадобилось убивать Бразерхуда в тот же самый день, когда он разорился?

– А вы по-прежнему исходите из предположения, что погиб Бразерхуд. В интересах нашей беседы допустим, что у Бразерхуда остались некие сбережения и он попытался ускользнуть от кредиторов – что может быть лучше, чем попытка сбить с толку преследователей мнимым самоубийством?

– Иными словами, сбросив с виадука совершенно незнакомого человека.

– Я и не говорил, что совершенно незнакомого. А если его кто-то преследовал? Или ему только казалось, что его преследуют?

– Но он никак не мог знать заранее, что лицо окажется настолько обезображенным. Был лишь один шанс из тысячи, что он проедется лицом по каменной облицовке опоры.

– Бразерхуд мог просто стремиться убить этого человека, не надеясь выдать его труп за свой. В конце концов, нам еще только предстоит дать объяснение билету; человек, который берет билет в один конец, чтобы добраться сюда, почти наверняка не местный житель – билет с половинной скидкой очень дешев. Шпион, идущий по следу, или некто, кого приняли за шпиона. В итоге Бразерхуд напал на этого шпиона, застав его врасплох, а потом сбросил с поезда. Не забывайте, что он в отчаянии.

– Ну, при таких объяснениях все вроде бы сходится.

– Но я совсем не уверен, что эти объяснения верны. И нисколько не уверен в том, что убит не Бразерхуд и что убийца неизвестен; такое убийство может быть связано с банкротством, к примеру, с разорившимся кредитором.

– И как же вы в этом случае намерены искать убийцу?

– В этом мне поможете вы. Мы устроим себе небольшой детективный отпуск и ненадолго оставим гольф в покое. Конечно, в первую очередь понадобится разузнать всю подноготную Бразерхуда – просто удивительно, как мало людям известно о нем. Здесь, в клубе, я спрашивал у четверых, носил он наручные часы или нет: двое так и не смогли вспомнить, третий сказал, что носил, а четвертый клялся и божился, что нет. Но за его бунгало наверняка присматривает какая-нибудь прислуга, вот я и собираюсь завтра же выведать все подробности у нее.

– Представившись мистером Ш. Холмсом с Бейкер-стрит или?..

– Нет, я выдам себя за репортера из «Дейли мейл», если только не столкнусь в дверях с настоящим репортером. А вы не могли бы разобраться с зацепкой «Мастермена»?

– Какой зацепкой «Мастермена»?

– В телефонном справочнике значатся всего два Мастермена. У человека, который так одевается, наверняка должен быть телефон.

– Но мне казалось, вы уже решили, что это отнюдь не местный житель, судя по билету.

– Помню, и эта затея, скорее всего, окажется напрасной, но в данном случае это лучшее, что мы можем предпринять. Оба Мастермена живут в Бинвере, один юрист, другой врач. Адреса я вам дам.

– А я, стало быть, должен явиться к ним и спросить, какими носовыми платками они пользуются? Или же подстроить встречу и обратиться к ним со словами: «Прошу прощения, сэр, вы не одолжите мне носовой платок? Свой я забыл дома»?

– Видите ли, может оказаться, что кто-то из них умер.

– А если оба еще живы?

– Ну, тогда проведите разведку как сумеете. Действуйте так, как сочтете нужным. Расследование обещает быть увлекательным, если мы проявим хоть какую-то находчивость.

– А пока давайте еще раз взглянем на наши документы. До сих пор они мало что нам дали – что верно, то верно.

Несколько минут они сидели молча, перечитывая копию, снятую Ривзом с анонимного письма. Дата в нем не была проставлена, адрес написали большими печатными буквами; одна почтовая марка свидетельствовала об отправлении из Лондона, другая – о прибытии в Пастон-Уайтчерч. Письмо содержало только несколько рядов чисел:

– Если только это не денежные суммы, – сказал Гордон, – ума не приложу, что к чему. А если денежные суммы, то расставлены они в странном порядке.

– Минутку, – отозвался Ривз, – кажется, до меня дошло. – Он приложил ладонь ко лбу. – Да, похоже на то. Конечно же, это шифр, иначе здесь значились бы хоть какие-нибудь пояснения. Речь идет о книжном шифре, в котором первое число – номер страницы, второе – номер строки, а третье – номер слова в этой строке. Ну, что скажете?

– Чертовски гениально, – признал Гордон, – но подтвердить догадку вам нечем.

– На самом деле ее можно подтвердить, – возразил Ривз. – Вот посмотрите: этому человеку понадобилось зашифровать сообщение из десяти слов. Была взята книга, о которой каким-то образом условились заранее. Первые несколько слов – самые заурядные, какие можно найти на любой странице, и естественно, чтобы избавить себя и получателя от утомительных подсчетов, отправитель взял слова с верхней части страницы, в итоге мы получаем строки номер 7, 4, 2, 6 и 4 на страницах с номерами 8, 18, 21, 25 и 31. Шестое слово, которое ему понадобилось, оказалось довольно редким, возможно, даже именем собственным. Ему пришлось листать страницы до семьдесят четвертой, и даже там это слово нашлось лишь на тринадцатой строке. Следующие два слова нашлись сравнительно легко, а вот с девятым пришлось помучиться: оно обнаружилось только на странице 113, притом в строке 17. К тому времени он долистал книгу почти до конца, следовательно, в ней всего 120 страниц, видимо, дешевое издание в бумажной обложке – потому он был вынужден снова вернуться в начало, хотя и не собирался этого делать.

– Браво! – воскликнул Гордон. – Впрысните себе еще кокаину.

– Хуже всего то, – продолжил Мордент Ривз, – что книжный шрифт невозможно разгадать, если у тебя нет той самой книги. Думаю, нам надо выяснить личность покойного, прежде чем мы сумеем вновь заняться шифром. Давайте теперь посмотрим второе письмо.

Это было краткое официальное сообщение от железнодорожной компании, отпечатанное на бланке, куда чернилами от руки вписали лишь несколько слов:

Железнодорожная компания Лондона,

Мидленда и Шотландии

10.10.19XY

Уважаемый господин!

Подтверждаю получение Вашего письма от 9 числа текущего месяца и отданное распоряжение о бронировании места в спальном вагоне, прицепленном к поезду 7.30 в четверг (исправлено на среду) 18 (исправлено на 17) октября и следующем до Глазго. Отмечу, что Вам предстоит сесть на поезд в Кру.

С. Бразерхуду, эсквайру.

– Подозрительный вид у этих исправлений, – заметил Ривз. – Может, они значились в постскриптуме письма самого Бразерхуда? Дело вот в чем: если предположить, что Бразерхуд действительно намеревался дать деру, он вполне мог отправиться в Глазго – в сущности, это даже оригинально, – но почему тогда не сегодня, шестнадцатого, а завтра вечером?

– Возможно, он не мог уехать раньше… или все-таки мог? У вас Брэдшо под рукой?

С раздражающей педантичностью Гордон принялся изучать справочник с расписанием поездов, а Ривз ерзал от нетерпения – ибо нет нетерпения острее, чем когда видишь, как кто-то другой изучает справочник Брэдшо.

– Все верно, – наконец заключил Гордон. – Чтобы успеть на шотландский поезд в Кру, ему следовало сесть на более ранний поезд, тот, которым прибыл Мерриэтт, и сойти в Бинвере. Но, полагаю, он сел на поезд в 3.47, потому что не успел на предыдущий. Если мы не ошиблись в предположении насчет побега, он, возможно, завтра собирался совершить поездку на машине и немного запутать следы.

– Теперь происходящее напоминает попытку сбежать в меньшей степени, чем раньше. Ради всего святого, будем остерегаться предвзятости в этом деле. Так или иначе, он собирался отбыть в Глазго в среду вечером – то есть завтра, не так ли? А теперь посмотрим еще раз на тот дурацкий список на обороте анонимного письма.

Список был скопирован в точности, так как отличался предельной краткостью. Он гласил:

Socks

vest

hem

tins[11]

– По крайней мере, такое создавалось общее впечатление, но почерк был настолько неразборчивый, что чуть ли не каждая буква внушала серьезные сомнения.

– Полагаю, это что-то вроде списка покупок. Если бы последним значилось слово «бинты», он читался бы лучше, – заметил Гордон.

– Тогда кайма в этом списке лишняя.

– А может, это ветчина.

– Ветчину не покупают там же, где носки.

– И вообще, почему он писал вплотную к краю листа?

– Если уж на то пошло, кто такой этот «он»? Это не почерк Бразерхуда – я сверился с клубной книгой. По-моему, это важная зацепка. Смотрите-ка, вот еще задачка для сыщика. Слева на листе видна линия обрыва, так? И вот вопрос: когда лист разорвали – до того, как была сделана запись, или после?

– Безусловно, до. Иначе первые буквы не были бы такими четкими – разрыв проходил бы через них.

– А я в этом не уверен. Кто вообще пишет вплотную к краю бумаги? Вспомните, я в точности скопировал список, и каждое слово находилось почти у самой линии обрыва.

– И все-таки я не понимаю, что это меняет, – возразил Гордон.

– Возможно, больше, чем вы думаете. Не удивлюсь, если этот клочок бумаги принесет нам удачу, стоит только нам как следует задуматься о нем. Но кое-что озадачивает меня не на шутку.

– Что же?

– Те двое часов. По-моему, эта находка не имеет никакого смысла… Словом, пора ложиться спать – утро вечера мудренее.

Глава 4. Неиссякающие улики

Нет лучшего снотворного, чем фраза, что утро вечера мудренее, нет более ошибочного метода поисков решения, нежели этот. Трижды пробормотав себе под нос: «Посмотрим… что-то с ними не так, с этими часами», Мордент Ривз погрузился в сон, который всякий, кроме психоаналитика, назвал бы лишенным сновидений. Утром он пробудился в твердой решимости пройти девятую лунку четырьмя ударами, но в состоянии полусна эта решимость растворилась, сменилась ощущением, что прежде ему следует сделать нечто иное. Вчерашние происшествия и заботы наступившего дня вернулись к нему. Он был уже почти одет, когда вспомнил, что выбрал для утреннего расследования амплуа репортера из «Дейли мейл», и хмуро принялся снимать привычные топорщащиеся брюки гольф и ханжески длинные носки. Как бы броско они ни выглядели, но для Флит-стрит все же не годились. Признаться, представления Ривза о гардеробе репортеров были несколько беспорядочными, и в столовой, куда он вышел к завтраку, его встретили вопросами о том, не надел ли он траур по Неизвестному Пассажиру.

Гордона он застал уже за столом, в компании Мерриэтта – Мерриэтта в высоком пасторском воротничке, который его близкие друзья непочтительно называли «ежеутренней новинкой».

– Ну, как ваше самочувствие? – спросил Ривз. – Вчера вы были явно не в духе. А теперь, полагаю, вам нашлось занятие.

– Да, чтоб его, – согласился Мерриэтт, – в том-то и беда. Присяжным во время коронерского расследования придется признать случившееся самоубийством, а значит, похоронить этого человека на кладбище при церкви я не могу, и все в деревне скажут, что я отказался со зла, потому что бедняге было свойственно разглагольствовать об атеизме на деревенской площади.

– Чушь! – воскликнул Гордон. – Если его признают самоубийцей, это будет означать, что он был не в своем уме.

– Да, – подтвердил Ривз, – если речь действительно пойдет о самоубийстве.

– Но в этом же не может быть сомнений! – убежденно воскликнул Мерриэтт. – Человек только что обанкротился, и, насколько я слышал, банкротство было скандальным; несколько ни в чем не повинных людей, имевших глупость поверить ему, остались на бобах. В то же время банкротство оказалось громом среди ясного неба, поэтому маловероятно, чтобы кто-то захотел сразу же убить его. Вот увидите, это действительно самоубийство.

– Ну что же, – суховато отозвался Ривз, – мы сделаем все возможное, чтобы выяснить это. При всем моем глубочайшем уважении к полиции не думаю, что она способна исследовать каждую улику. Когда я служил в военной разведке, в распоряжении полиции постоянно передавали сведения, которыми она так и не воспользовалась, уж не знаю, в силу инертности или глупости.

– В таком случае удачи вам в расследовании, но помяните мое слово: вы убедитесь, что это было самоубийство. А я собираюсь сыграть сейчас партию, чтобы развеяться и отвлечься, но вряд ли смогу нанести удар у третьей лунки после… в общем, после того, что мы увидели вчера.

Оставшись вдвоем, Мордент Ривз и Гордон договорились вновь встретиться за обедом и сообщить друг другу, как прошли утренние расследования.

– И знаете что? – добавил Ривз. – Я убежден, что необходимо изучить все обстоятельства дела и отчетливо представлять себе место, где произошло преступление. Поэтому предлагаю после обеда прогуляться к железной дороге, подняться на виадук и осмотреться, а потом доехать поездом в 4.50 от Пастон-Отвила до Пастон-Уайтчерча, чтобы в общих чертах понять, что произошло.

Они расстались, и Ривз пешком направился к бунгало Бразерхуда, расположенному неподалеку от станции Пастон-Уайтчерч, а Гордон оседлал мотоцикл и покатил в Бинвер, сонный и тихий базарный городок, он же железнодорожный узел небольшого значения, до которого было миль двенадцать.

Экономка мистера Бразерхуда, миссис Брэмстон, держалась с достоинством домовладелицы. Она изъяснялась предельно правильным английским языком, гораздо более убийственным, чем местный кокни, и скрывающим ровно столько же смысла, сколько он и открывал. Она «приступала» к тому, что другие «начинали», «затворяла» двери, которые обычно «закрывают», и «вызывала» что-либо в памяти, а не «вспоминала». Все ее конечные согласные были свистящими и, казалось, входили в состав последующих слов. Она была неумолимой и в целом никчемной болтуньей, и поскольку визит незнакомого человека привел ее в восторг, чувство собственной значимости легко восторжествовало над остатками сопереживания покойному. Экономка даже не усомнилась в том, что Ривз репортер, но, скорее всего, разговорилась бы с той же готовностью, даже если бы он назвался настройщиком роялей.

– Из «Дейли мейл»? Ну конечно, сэр. Я всегда не прочь почитать газету, а что касается «Дейли телеграф», я ею прямо-таки зачитываюсь. Вы, наверное, насчет бедного мистера Бразерхуда; ну, с ним, несчастным, все ясно… Вовсе не мистер Бразерхуд? Не стоит заблуждаться, юноша: это он, кто же еще? Полицейские хотели, чтобы я съездила и опознала труп, но едва ли я смогла бы согласиться – говорят, сильно обезображен и выглядит ужасно. Его одежда? Разумеется, это его одежда; уж не думаете ли вы, что он оделся в чужое, чтобы совершить самоубийство? Да, он был одет так же, как всегда, в простой черный пиджак и серые брюки в полоску, в точности как сказано в газетах… Кто его портной? Так сразу не скажу, хотя много раз заутюживала на них складки; в личных привычках он был очень опрятным человеком, мистер Бразерхуд. О, безусловно, так одевается не только он, но, видите ли, я считаю, что если одежда была на мистере Бразерхуде, значит, это должна быть одежда мистера Бразерхуда, вот как я думаю.

Одинокий джентльмен? Да, он был одиноким джентльменом, одиноким и единственным в своем роде, прошу простить мне эту jeu de mots[12]. Весьма своеобразным в своих привычках. Каждое воскресенье он уходил из дома, в точности как писали в газетах, а вот куда уходил, не могу сказать, хотя и работаю у него чуть ли не целый год. С понедельника по субботу каждый день он возвращался домой пятичасовым поездом, затем шел играть в гольф, а к его возвращению я готовила легкий холодный ужин…

Нет, не могу сказать, что в последнее время я замечала за ним какие-либо странности. Видите ли, мистер Бразерхуд всегда был чрезвычайно сдержанным, немногословным, если вы понимаете, о чем я. (Ривз счел, что этой особенностью отличается большинство собеседников миссис Брэмстон.) Время от времени он просил меня оставить его, так как у него много дел. Помнится, две недели назад он чуть не вспылил, когда не смог найти свое пальто, собираясь выйти побеседовать с деревенскими, но я нашла его… Нет, к своим проповедям он приступил никак не больше двух месяцев назад. Никогда не могла понять, зачем ему это; сама я в церковь не хожу, но, видите ли, считаю, что, если люди хотят ходить в церковь, зачем же им мешать? Живи и не мешай жить другим – вот мое мнение. Прошу учесть, что я не назвала бы себя набожной, но я предпочитаю видеть, как каждый идет своей дорогой, не навязывая ее другим. Мисс Фробишер, вот она часто являлась сюда с душеспасительными брошюрками, но я говорила ей: «Мисс Фробишер, вы зря теряете время, оставляя их здесь», и это чистая правда…

Сумасшедший, сэр? Боже, нет, какое же это сумасшествие? Конечно, у каждого свои странности – а у кого их нет, сэр? И как я уже сказала, мистер Бразерхуд был своеобразным человеком, но отнюдь не помешанным; будь он не в своем уме, я не стала бы прислуживать ему… Самоубийство? Конечно, это было самоубийство, и, как теперь говорят, мистер Мерриэтт отказывается хоронить его на освященной земле, ведь так? Ну так можете поверить мне на слово: мистер Бразерхуд не стал бы возражать. Некоторым людям нет дела до того, что будет с ними после смерти; вот и мистер Брэмстон был такой, предоставил все мне – он не стал бы возражать, даже если бы мы взяли лопату и зарыли его в саду за домом, так уж он был устроен. Но, само собой, ничего подобного я бы не сделала, и его похоронили как полагается на кладбище при церкви, мистера Брэмстона то есть, и священник отслужил по нему прекрасную панихиду… Что? Вам уже пора, сэр? Безусловно, для меня было большой честью предоставить вам сведения… доброго вам утра, сэр.

Это сокращенный пересказ беседы, однако содержащий все, что сообщила миссис Брэмстон по существу вопросов. Неожиданно для себя Ривз посочувствовал коронеру, которому еще только предстояло столкнуться с этим бурлящим словесным потоком. Вернувшись в клуб, Ривз обнаружил, что обеденное время уже близко и что Гордон ждет его, успев побывать в Бинвере.

– Ну как, нашли что-нибудь? – спросил Гордон.

– Да, – ответил Ривз. – Нашел жену для Кармайкла. Нашел женщину, которая в любой беседе его за пояс заткнет. – И он перешел к повествованию о пространных рассуждениях миссис Брэмстон и ее незначительном вкладе в раскрытие тайны.

– А вам повезло больше? – наконец спросил он.

– Действуя согласно полученным указаниям, я проследовал в первую очередь к адвокатской конторе господ Мастермена, Формби и Джарролда. Она располагается в одном из прелестных особнячков времен королевы Анны на Хай-стрит – с мощенной плитами дорожкой до входной двери и голубой калиткой, которую следовало бы покрасить – хотя покраска лишь испортила бы ее. Особняк превращен в контору, пропахшую внутри плесенью и ветхой бумагой. Сильнее всего плесенью несет от старого клерка, к которому я обратился с вопросом, нельзя ли мне увидеться с мистером Мастерменом. Он ответил: «К сожалению, нельзя, сэр. Мистер Мастермен умер».

– Умер?.. Как? Когда?

– Именно так я и спросил. И старый джентльмен сообщил: «Примерно двадцать три года назад. Не хотите ли встретиться с мистером Джерралдом?» И тут я совсем растерялся, потому что, даже если старина Мастермен завещал свои носовые платки Джерралду, маловероятно, что старина Джерралд до сих пор пользуется ими, пусть даже они удачно сочетаются с мебелью.

– И как же вы в конце концов выкрутились? Ведь вы оказались в весьма затруднительном положении.

– Да, оказался, и мысленно бранил вас на все корки. Тем не менее я улизнул, избежав разговоров по душам с мистером Джерралдом. Я просто ответил: «О, прошу меня простить, я, должно быть, перепутал… если не ошибаюсь, это дом доктора Мастермена?» Убив этим выстрелом сразу двух зайцев, я не вызвал подозрений и в то же время узнал, как пройти к дому другого Мастермена – по словам моего собеседника, большому дому по другую сторону заливного луга за церковью.

– И вы отправились туда?

– Нет. Мне пришло в голову, что человек, живущий в доме таких размеров, скорее всего, держит мужскую прислугу – одного или двух человек, и я мог бы попытаться выдать себя за кого-нибудь из них. И я зашел в бинверскую паровую прачечную, где никто не знал меня в лицо, сказал, что я от доктора Мастермена, и спросил, не будут ли они так любезны сообщить вышеупомянутому доктору, как они намерены поступить в отношении двенадцати новых носовых платков, не вернувшихся из стирки. Звучит рискованно, но на самом деле никакого риска тут нет: всем мужчинам кажется, что они сдают в стирку больше вещей, чем на самом деле. Ответственная дама оказалась довольно доброй и терпеливой и, очевидно, привычной к жалобам такого рода; она ответила, что все носовые платки доктора Мастермена уже отосланы ему. К счастью, я сблефовал и потребовал, чтобы она поискала как следует; немного погодя она вернулась со стопкой носовых платков, которые я забрал с собой. Их было пять – четыре платка Мастермена и один Бразерхуда.

– О, так, значит, похоже…

– Вот именно: похоже, нам придется признать, что к этому делу причастна бинверская паровая прачечная. В сущности, если бы мы нашли у мертвеца его собственный носовой платок, это выглядело бы крайне подозрительно. Ну, и поскольку оставлять платки у себя было бессмысленно, я бросил всю стопку в почтовый ящик Мастермена. Да, неординарное решение, но мне казалось, оно избавит меня от объяснений.

– Без сомнения, все мы чрезвычайно признательны мистеру Гордону за блистательную работу в кругу Мастерменов. Но, судя по всему, мы вернулись к тому, с чего начали. Мы по-прежнему не знаем, чей это был труп.

В дверь постучали, и возник незваный гость – Кармайкл.

– Простите, если помешал, – заговорил он, – но я думал, вам будет небезынтересно узнать о том несчастном, которого мы нашли вчера. Сегодня утром мой кедди поделился со мной последними известиями. Поразительно, как эти кедди подхватывают что угодно, кроме мячей.

– Какими известиями? – встрепенулся Ривз.

– Говорят, Бразерхуд был застрахован в одной из американских контор. А они гораздо разборчивее, чем наши страховщики. В конце концов, они в своем праве: принято считать страховые компании стаями акул, тогда как на самом деле они всего лишь защищают интересы владельцев их полисов.

– Допустим, – отозвался Гордон. – Далее.

– Так вот, едва услышав о банкротстве и увидев в утренней газете сообщения о «трагедии на линксе», страховая компания насторожилась. По-видимому, в сфере страхового дела банкротства с последующими сомнительными самоубийствами случаются чуть ли не каждый день, поэтому у них имелись свои подозрения. Вот почему я утверждаю, что они вправе требовать освидетельствования человека по его родимым пятнам, прежде чем застраховать его. Поразительная штука эти родимые пятна; на самом деле мы мало что о них знаем…

– И не желаем знать, – перебил Ривз, – пока что. И что же дальше?

– Об этом я как раз и рассказываю. Человек из страховой компании явился опознать труп. Мой кедди услышал об этом от…

– О чем именно услышал?

– Как это о чем? Что это действительно Бразерхуд. Его узнали по родимому пятну.

– Вот, значит, как, – с оттенком разочарования заметил Мордент Ривз. – Будем надеяться, что страховщики не ошиблись. Признаться, после провала версии с носовым платком я уже начинал думать, что погиб действительно Бразерхуд. Полагаю, ваш кедди не удосужился упомянуть, что это было – самоубийство или убийство?

– Он считал, что речь идет о самоубийстве, но, видимо, никакими секретными сведениями не располагал. Как известно, день был туманный. А вы знали, что с точки зрения статистики в ноябре случается больше самоубийств, чем в любом другом месяце?

– Возьму себе на заметку, – пообещал Мордент Ривз.

Глава 5. На железной дороге

Нынешний день казался компенсацией предыдущего, октябрьское солнце сдержанно озаряло поле для гольфа – так добродушный пожилой джентльмен вдруг предлагает конфетку. Щедрое, но недолговечное золото летних вечеров было, казалось, скрыто в этом кратком возвращении тепла к Дню святого Луки; воздух был уже не отяжелевшим от неприятного зноя, а прозрачным и ласковым; листва не поражала летней роскошью, а с чувством собственного достоинства демонстрировала благородно приглушенные оттенки осенней позолоты. Идеальный день для гольфа – такое впечатление сразу же создавалось у завсегдатаев Пастон-Отвила, но к Ривзу мигом явилась и вторая мысль: не самый удачный день для расследования убийства.

– Все замечательно, – сказал он Гордону, – видимость отличная, дождь нам не помешает, но атмосферу мы не прочувствуем – я имею в виду, духовную атмосферу, со вчерашним моросящим дождем и туманом. Мы увидим место, где этот человек скатился с насыпи, но не ощутим подавленность и слезы, побудившие его броситься вниз или заставившие кого-то другого избавить погибшего от таких трудов. Словом, мизансцены этой трагедии мы не найдем.

Вдвоем с Гордоном они поднялись по зигзагообразной тропе на высокую насыпь неподалеку от здания клуба. Взобравшись на уровень путей, тропа пролегала вплотную к подстриженной живой изгороди, обозначавшей границу собственности железнодорожной компании, и тянулась до самого начала виадука, где под рискованным углом ныряла под первую арку и выныривала с другой стороны. Добродушные носильщики из Пастон-Отвила все до единого знали, что кратчайший путь от этой станции до следующей, Пастон-Уайтчерч, проходит по железнодорожным путям – кратчайший потому, что избавляет от необходимости спускаться по крутому склону в долину. Поэтому у местных жителей вошло в привычку в случае спешки взбираться по тропе на виадук, перелезать через запретную живую изгородь и шагать по железнодорожному мосту до продолжения тропы со стороны Пастон-Уайтчерча. Этой местной привычке и следовали сейчас Ривз и Гордон, чтобы достичь той самой точки, откуда двадцатью четырьмя часами ранее тело некоего человека было сброшено на гранитную облицовку опоры моста и в лозняк у его подножия.

– Как видите, это я и имел в виду, – заговорил Ривз. – Мы, конечно, не знаем, с какой скоростью двигался поезд – в тумане она заметно меняется. Но в интересах наших рассуждений, если мы примем силу, с которой я брошу этот камень, за импульс, приданный поездом, то увидим, что изгиб склона уведет его вправо, вон туда, и он упадет либо точно на опору, либо совсем рядом с ним. Вот как мне представляются вчерашние события: погибший делает резкий прыжок – или получает резкий толчок, и падает на самый край; схватиться здесь не за что, и под действием инерции, а также уклона насыпи он падает прямо на опору. Не знаю другого места на этой ветке, где подобное падение получилось бы столь же кратким. Коронер наверняка привлечет внимание к этому факту – поразительно, как коронерам удается привлекать внимание к наименее значимым обстоятельствам дела. Однажды я читал в газете заметку о человеке, которого сбил автомобиль сразу после выхода из церкви, и провалиться мне на этом месте, если коронер не указал на опасную привычку стоять возле церквей.

– Не могу не отметить, что это место кажется специально созданным для подобных инцидентов. Видите, какой изгиб делают пути с этой стороны?

– А его здесь быть не должно?

– Я о том, что увидеть, как Бразерхуд выпал из поезда, мог лишь человек, путешествующий в том же вагоне – находись этот человек в другом вагоне, ему пришлось бы высунуться в окно просто потому, что пути здесь делают изгиб, так что соседний вагон попросту не виден. И конечно, скрыть случившееся помог туман.

– Верно, черт возьми. Должен сказать, что я остаюсь верен своей гипотезе убийства, как бы там ни считали присяжные. Вообще-то я даже надеюсь на то, что они сочтут случившееся самоубийством, потому что в этом случае сюда вряд ли нагрянет полиция. Но по-моему, это все-таки убийство, притом тщательно спланированное.

– Хочу еще раз попробовать этот ваш фокус с бросанием камня. Вот, смотрите, я наклонюсь над самым краем и проверю, как он упадет. Только камень понадобится размером побольше, если удастся найти такой.

– Ладно, только все камни между шпалами мелкие. Сейчас поищу на насыпи… черт, а это что такое?

Зрелище, которое предстало им обоим, в любое другое время почти не вызвало бы удивления: внизу, в долине, оно было привычным, а здесь, наверху, – неожиданным. Застряв в кустике травы, примерно в двадцати ярдах от железнодорожных путей в сторону Пастон-Отвила лежал мяч для гольфа.

– Невероятно! – воскликнул Гордон. – Ни за что не поверю, что Кармайкл в худший из своих дней способен одним ударом подбросить мяч в воздух на сотню футов и закинуть его сюда, на этот куст.

Ривз внимательно осматривал находку.

– Не нравится мне это, – признался он. – Мяч практически новый, не из тех, которые человек небрежно бросит, шагая по путям. Насколько я вижу, «Буффало» – проклятье, у нас по меньшей мере дюжина человек играет такими! Ну и как узнать, был ли в их числе Бразерхуд?

– Да успокойтесь вы! Вы слишком много думаете об этой истории с убийством. Что, если этот мяч пролежал здесь много недель?

– Как видите, мяч сломал стебель цветка – кажется, он называется «скабиоза», – и цветок еще не увял. Когда я нашел мяч, он лежал прямо на стебле. Провалиться мне на этом месте, если мяч упал сюда ранее чем двадцать четыре часа назад.

– Пожалуй, нам пора возвращаться в Отвил, если мы хотим успеть на этот поезд, – напомнил Гордон. – Уже половина пятого, а нам надо еще выбраться на тропу и дойти до сигнальной будки. Дежурному на самом деле все равно, но он притворится, что недоволен.

Гордон был из тех пассажиров, которые всегда слишком спешат, чтобы сесть на поезд. Кстати говоря, до станции Пастон-Отвил они добрались еще до предупреждения о прибытии лондонского поезда в 3.47. Поезд из Пастон-Отвила отправлялся в 4.50 – с таким расчетом, чтобы на него успели пересесть пассажиры, направляющиеся в Пастон-Уайтчерч или Бинвер, поэтому он все еще передвигался туда-сюда по путям, заигрывал с парой молочных вагонов и явно был доволен происходящим. Пассажиров на перроне почти не было, на что Ривз не преминул ловко указать флегматичному носильщику.

– Мало пассажиров, говорите? Вы подождите, когда прибудет поезд из Лондона, сэр; на нем всегда приезжает много народу, который делает здесь пересадку.

– Полагаю, это первый поезд, на котором люди могут уехать после работы?

– Так точно, сэр, после дневного здесь больше никакие не останавливаются. Есть, конечно, еще скорый до Бинвера, но эту станцию он проезжает без остановок. А вам куда, сэр?

– Только до Бинвера. О, вот и касса наконец открылась. Вы не могли бы взять два билета первого класса до Бинвера, Гордон? Грустная эта история с мистером Бразерхудом, – продолжил он, снова обращаясь к носильщику.

– Это верно, сэр. Прямо тоска за душу берет, сэр.

– Вы, наверное, не видели, как он садился в поезд?

– Да здесь столько пассажиров, сэр, что каждого и не заметишь, особенно тех, кто ездит туда-сюда каждый день. А мистер Бразерхуд, он ведь был из таких, от кого лишнего слова не услышишь. Но, само собой, не все такие, как он; знаете мистера Давенанта, сэр, из Хэтчерис? Вот уж кто приятный джентльмен, это да, у него найдется слово для каждого. Я видел, как он сходил с лондонского поезда, он еще спросил, как дела у меня в саду, не погордился. Прошу прощения, сэр.

И поскольку вдалеке показался лондонский поезд, носильщик принялся вышагивать туда-сюда по перрону, невнятно повторяя что-то вроде «Пастон-Отвил» – к сведению не умеющих читать объявления на доске.

Лондонский поезд явно был набит до отказа, и хотя толпа пассажиров уменьшилась на количество прибывших жителей Пастон-Отвила, тех, кто ждал поезд на Пастон-Уайтчерч и Бинвер, осталось достаточно, чтобы среди купе не осталось ни единого незаполненного. Даже в вагоне первого класса Ривзу и Гордону лишь чудом удалось устроиться без попутчиков.

– Позвольте, – начал Гордон, – но почему до Бинвера? Мы же не собирались ехать дальше Уайтчерча, разве не так?

– О, мне пришла в голову одна мысль. Мы еще успеем вернуться на поезде как раз к ужину. Но если не хотите, можете не ехать… Внимание, мы почти на месте.

Они медленно проезжали по тому же участку дороги, который только что обозревали, стоя на твердой почве. Ривз приоткрыл дверь купе, бросил припасенный камень и удовлетворенно отметил, как тот скрылся из виду в точности так, как и предполагалось.

– А теперь, – продолжил он, – в нашем распоряжении есть четверть часа до прибытия в Бинвер. И я был бы несказанно счастлив, если бы вы объяснили мне два момента. Во-первых, как можно задумать и осуществить убийство в вагоне третьего класса, если он так же адски переполнен, как в этом поезде?

– Возможно, они путешествовали первым классом. Билеты никто не проверяет.

– Пусть так, но все-таки представьте, как велик риск. Сейчас мы соседствовали бы с той тучной престарелой особой, если бы я не пыхнул дымом ей в лицо, вдобавок в этом поезде очень мало купе первого класса. Человек, о котором мы говорим, сильно рисковал, это уж точно.

– А во-вторых?

– Почему Давенант вчера приехал этим поездом? Вы, конечно, не в курсе, в отличие от меня, но Давенант – превосходный игрок, он что-то вроде местной знаменитости. Каждому ребенку в округе известно, что Давенант приезжает сюда только по выходным, и сыграть с ним в другие дни, кроме воскресенья, невозможно. Так почему же он внезапно объявился во вторник днем?

– Ну, полагаю, он имел на то полное право, разве не так? Кажется, вы говорили, что здесь у него коттедж?

– Да, но при попытке восстановить прошлое невозможно не обращать внимания на любые отклонения от привычного хода событий. Смотрите, вот и Уайтчерч. Вы не против сойти здесь, побывать в Хэтчерис, вон в том доме, и под каким-нибудь предлогом выяснить, когда Давенант вернулся туда и где он сейчас? Вас, конечно, там не знают, но постарайтесь действовать как можно деликатнее, мы же не хотим кого-нибудь насторожить.

– Ясно! Предвижу, что без вранья не обойтись. Ох, какую же запутанную паутину мы плетем, обучаясь искусству обмана! Пока, Шерлок, встретимся за ужином.

Как выяснилось, когда Ривз сошел с поезда в Бинвере, его дела вновь имели непосредственное отношение к служащим железнодорожной компании. Подойдя к носильщику, он заговорил:

– Прошу прощения, на этой станции в вагонах убирают? Я вот о чем: если кто-то забыл в купе некую вещь, ее найдут здесь?

– Совершенно верно, сэр. Бюро забытого багажа – вот что вам нужно.

– Ну, речь идет всего лишь о книге в бумажной обложке. Я подумал, может, кто-то из ваших забирает такие вещи себе, как газеты.

– А, если это была книга, у нас нет приказа сдавать такие находки в бюро. Чаще всего мы забираем их себе; как называлась ваша книга, сэр?

Ривз совсем не желал услышать этот вопрос, но подготовился к нему.

– Это была «Скорбь сатаны» мисс Корелли, – сообщил он. – Вчера я оставил ее в одном из вагонов.

– Знаете, сэр, вчера я сам убирал в поезде, но такой книги не находил. Скорее всего, ее унес кто-нибудь из пассажиров. Я не нашел в вагонах никаких книг, кроме одной, – вот, сэр, пожалуйста, она лежала на сиденье, – и собеседник Ривза протянул отталкивающего вида том Дж. Б. С. Уотсона «Формирование характера».

Ривз затрепетал от волнения, демонстрировать которое, само собой, в этом случае не следовало.

– Ладно, даю вам за нее шесть пенсов, – предложил он, и носильщик с готовностью согласился, угадав, что шестипенсовик окажется половиной кроны.

Тащиться на малой скорости обратно в Пастон-Отвил и знать, что к расшифровке письма удастся приступить лишь после возвращения в клуб, было сущей мукой. Сама по себе книга воодушевления не внушала. Казалось, прошло несколько часов, прежде чем Ривз снова очутился в клубе и узнал, что Гордон еще не вернулся. Тем лучше, значит, он сможет поработать над роковым посланием в одиночестве. В случайное совпадение ему не верилось – впрочем, как и в успех этой затеи. Книга такой толщины, убеждал он себя, вполне может оказаться выбранной для чтения в поезде. Бразерхуд мог условиться, чтобы послание ему зашифровали по книге, которую он постоянно носил с собой. Возможно, она была при нем в поезде, но ни у трупа, ни рядом с железной дорогой ее не нашли; убийца мог просто не подумать о том, чтобы избавиться от нее. Значит, книга обязана быть той самой.

Но разобрав послание, Ривз в этом усомнился. Оно гласило: «Держаться и оно мысли с это я высочайший и до».

– Черт, – процедил Мордент Ривз.

Глава 6. Перемещения мистера Давенанта

Гордон считал, что его положение благоприятствует расспросам о местопребывании загадочного мистера Давенанта. Самого Гордона в Пастон-Уайтчерче почти никто не знал, поскольку в клубе он пробыл всего месяц, а на прогулках не заходил дальше линкса. С другой стороны, из клубных сплетен он извлек немало сведений о привычках мистера Давенанта. Хэтчерис не принадлежал к числу оштукатуренных монументов под красной черепицей, которыми современный архитектор усовершенствовал пейзаж по соседству с линксом, – это был солидный коттедж, где в лучшие времена проживал местный рыбак из парка в Пастон-Отвиле, присматривавший за всеми водоемами в поместье. Теперь же коттедж постоянно занимал угрюмый джентльмен по фамилии Салливан, который ухаживал за газоном в гольф-клубе, выращивал на продажу фрукты и овощи, а время от времени (иначе говоря, на выходных) соседствовал с превосходным игроком и загадочной личностью – мистером Давенантом. С юридической точки зрения коттедж был собственностью Давенанта, а Салливан – ее сторожем, в действительности же положение вещей гораздо точнее можно было описать следующим образом: Салливан снимал коттедж у Давенанта, а Давенант каждые выходные гостил у собственного жильца.

Значит, и к мистеру Салливану следовало обратиться, представившись членом клуба; в итоге выбирать маску или предлог Гордону было почти не из чего. Он решил, что наиболее выгодным окажется полный блеф. Поэтому, едва Салливан открыл дверь на звонок, Гордон начал:

– Мистер Давенант не оставлял никаких сообщений для меня сегодня утром, перед уходом?

– А что такое?

– Вчера я встретился с мистером Давенантом на станции и пытался условиться с ним насчет игры в следующее воскресенье, а он пообещал оставить мне записку в клубе. Но там я ее не нашел, вот и подумал, что он, возможно, оставил ее здесь. Вам он ничего об этом не говорил?

– Не говорил. Мистера Давенанта я в глаза не видел с самого утра понедельника.

– Но вчера ведь он был здесь?

– Не был.

– Удивительно, я же встретил его на станции, и, насколько я понял, он направлялся сюда. А он не мог, случайно, остаться в клубе?

– Мог.

– Ну что ж, простите за беспокойство. Всего доброго.

У Гордона создалось отчетливое впечатление, что Салливан подошел к двери не ответить на звонок, услышать который он бы попросту не успел, а потому, что куда-то направлялся. В конце дорожки, ведущей к Хэтчерис, высилась густая живая изгородь; с прискорбием сообщаю, что за ней и спрятался Гордон. Человеком он был самым заурядным и незлобивым, но и на нем начинал сказываться пыл охоты. Уже через полторы минуты Салливан вышел из коттеджа, держа в руках небольшую сумку, и направился по тропе, ведущей к полю для гольфа. Какое-то время наблюдатель размышлял, не последовать ли украдкой за ним, потом решил, что это было бы глупо. Если Салливан направится к полю, на открытой местности преследование невозможно не заметить, и кроме того, на линксе наверняка полно знакомых, которые могут остановить и задержать его. Внезапно Гордон отважился на еще более героический поступок. В коттедже больше никто не жил – так почему бы не проникнуть туда, пока Салливан отсутствует, и не поискать косвенные свидетельства, чтобы узнать, побывал Давенант здесь все-таки или нет?

Как правило, вломиться в дом непросто, даже если это ваш собственный дом, досконально известный вам. А вломиться в незнакомый дом, не зная даже наверняка, есть ли в нем собака, – поступок, требующий недюжинной отваги. Дверь была заперта, окна на нижнем этаже – закрыты и заперты на задвижки. Единственный шанс сулила крыша небольшой пристройки к дому: взобравшись на нее, можно было влезть в открытое окно второго этажа – окно ванной, судя по огромной губке, которая сушилась на подоконнике. Благодаря обуви на резиновой подошве Гордон взобрался на крышу пристройки довольно легко. Окно оказалось более серьезной задачей – мало того что узкое, так еще и заставленное изнутри рядами бутылочек и флакончиков. В такое окно легко просунуть голову и плечи, но в этом случае дальше придется пикировать на пол носом вниз. В то же время лезть ногами вперед означает вероятность ненароком что-нибудь разбить. Очень осторожно Гордон убрал все в пределах досягаемости хрупкие предметы и с величайшим трудом протиснулся в окно ногами вперед. Но несмотря на все предосторожности, был момент, когда ему уже казалось, что он неизбежно сломает себе хребет, не успев пролезть в окно даже наполовину. Наконец благополучно опустившись на пол, он поспешно отправился на осмотр безмолвного коттеджа.

Его интересовала только та часть дома, которую занимал Давенант, – ванная, спальня, маленькая столовая и кабинет. Все они носили следы недавнего присутствия хозяина, но можно ли было судить по ним о чем-либо? Так или иначе, возвращения Давенанта в будний день не ожидалось, а Салливан, по мнению Гордона, не принадлежал к числу людей, склонных наводить порядок по понедельникам, если для этого сгодится и пятница. И действительно, постель была заправлена, но из камина в кабинете не убраны окурки; стол в столовой чист, но газета за понедельник все еще валялась на стуле так, как ее бросили впопыхах. В целом все в доме указывало на понедельник как день отъезда: на отрывном календаре красовался листок с понедельником, а не вторником, принесенное в понедельник вечером письмо еще ждало в прихожей, корзина для грязного белья пустовала. Благодаря опыту, приобретенному в Бинвере, Гордон почувствовал себя таким авторитетом по части стирки, что исследовал и принесенное из прачечной белье, и прилагавшийся к нему список. И тут обнаружился любопытный факт: в списке значились два воротничка, два носовых платка и пара носков как возвращенные бинверским заведением, однако в действительности ничто из перечисленного так и не было обнаружено.

– Бинверу есть чем гордиться, – пробормотал Гордон себе под нос, – по крайней мере, так кажется…

Продолжая осмотр, он вновь заглянул в ванную: губка действительно была там, словно настаивая на том, что Давенанту принадлежат два комплекта того, что в магазинах именуют туалетными принадлежностями, но в таком случае где же бритва, мыло для бритья, зубная щетка? Значит, Давенант все-таки забрал их с собой, вместо того чтобы оставить «воскресный» набор в коттедже. Но… Боже милостивый! Еще любопытнее: в ванной не обнаружилось мыла, хотя следы его наличия еще виднелись. Но кто, проведя выходные за городом, увозит мыло с собой? Не было и полотенца для лица, однако о нем недвусмысленно упоминал список из прачечной. Нет, с отъездом Давенанта определенно было что-то не так.

И еще один любопытный факт: по всем признакам, Давенант курил, однако в кабинете не нашлось ни единой сигареты, ни трубки, ни унции табаку. Разумеется, Салливан мог настолько любить порядок, что убрал их куда-нибудь, или оказался настолько бесчестным, что попросту присвоил. Однако у Гордона сложилось впечатление, что Давенант собирался так, словно покидал временное обиталище надолго, а не так, словно в очередной раз уезжал из коттеджа, где жил с субботы до утра понедельника. Он как будто даже направлялся за границу, иначе зачем ему понадобилось забирать с собой мыло? Следующая любопытная деталь обнаружилась в кабинете. На письменном столе в нем стояла большая, украшенная орнаментом рамка для фотографии, однако снимка в ней не было, а задняя панель рамки снята, словно фотографию совсем недавно и поспешно вынули. Если косвенные улики хоть что-нибудь да значили, из них следовало, что Давенант покинул этот дом в последний раз, по-видимому, в понедельник, покинул так, как уходит человек, не рассчитывающий в ближайшее время вернуться и потому забравший с собой все самое необходимое.

Осмотр продолжался до тех пор, пока Гордон, случайно выглянув в переднее окно, не заметил с тревогой, что Салливан уже возвращается со стороны переулка. Терять времени не следовало; Гордон поспешно сбежал вниз и выскочил в переднюю дверь. Доверяться лабиринтам сада за домом означало бы идти на серьезный риск, поэтому он предпочел устремиться к живой изгороди. Но прежде чем он достиг ее, Салливан вывернул из-за поворота садовой дорожки и столкнулся с Гордоном нос к носу.

– Прошу прощения, – заговорил Гордон, на которого снизошло вдохновение, – не могли бы вы назвать мне адрес мистера Давенанта? Мне необходимо написать ему, а этот адрес – единственный, который известен в клубе.

– Мистер Давенант не оставил адреса, – ответил Салливан, и Гордон, несмотря на все старания, так и не смог понять, почудилась ему подозрительность в голосе собеседника или нет. Тем не менее неловкость была сглажена, и Гордон, мысленно поздравляя себя с удачей, направился к клубу.

По приходе он разыскал Ривза, уединившегося с Мерриэттом и Кармайклом, которым он во всех подробностях живописал свои приключения.

– Надеюсь, вы не сочтете это разглашением тайны, – добавил он, – но последнее разочарование, которое меня постигло, вызвало ощущение, что мы скорее всего на ложном пути и что нам двоим бесполезно проверять и поправлять друг друга. Это все равно что править гранки книги – для этого надо пригласить постороннее лицо. Вот я и подумал: поскольку Мерриэтт и Кармайкл были с нами с самого начала, лучше всего будет посвятить их в детали нашего расследования и действовать вчетвером.

– С удовольствием, – отозвался Гордон. – Мне удалось кое-что узнать, но не могу сказать, что я заметно продвинулся вперед.

– Вы спросили, был ли Давенант в коттедже вчера?

– Да, я расспросил Салливана, и он ответил «нет».

– Этого не может быть, – вмешался Кармайкл.

– Почему это? – с легким раздражением спросил Гордон.

– Я уверен, что Салливан не говорил «нет». Неужели вы никогда не замечали, что даже на простой и понятный вопрос ирландец не в состоянии ответить «да» или «нет»? Если спросить, перестал ли дождь, он ответит ни «да», ни «нет», а «перестал» или «не перестал». Объясняется это предельно просто: в ирландском языке нет ни того, ни другого слова, как и в латинском. А это, в свою очередь, проливает свет на очень важную особенность ирландского характера…

– А вот на это лучше ступайте проливать свет к уткам своей бабушки, – перебил Ривз. – Я же хочу узнать, чем кончилась беседа. Как думаете, Салливан сказал правду?

– Он держался так, что я ему не поверил. Поэтому дождался, когда он уйдет, дерзнул войти в дом и осмотреться, – и Гордон подробно описал, чем занимался тем вечером.

– Ей-богу, это вы погорячились, – заметил Мерриэтт. – Вас следовало бы сдать в полицию, Гордон.

– Так вы говорите, – перебил Ривз, – что вряд ли он побывал дома вчера, то есть во вторник, потому что не забрал письмо. Значит, он уехал в понедельник, взяв с собой все, что обычно берет мужчина, которому предстоит провести следующую ночь в другом доме, также захватил мыло с полотенцем, которые, как правило, в багаже с собой не возят?

– Других объяснений я не нахожу, – подтвердил Гордон. – И эта фотография – конечно, может, виной всему случайность, но я почему-то убежден, что он прихватил ее с собой в последний момент.

– И это чрезвычайно важная деталь, – добавил Ривз, – поскольку она явно означает, что в понедельник, когда Бразерхуд был еще жив, Давенант рассчитывал на некоторое время покинуть дом и при этом не вернуться туда, где он обычно живет, потому что там у него наверняка есть запас воротничков и прочего. Вместе с тем он собирался отсутствовать довольно долго, иначе не удосужился бы забрать с собой фотографию. Как выглядела рамка?

– Довольно современно; фамилии изготовителя на ней не было.

– Боюсь, все это означает, что убийство наверняка было обдумано заранее, – вставил Мерриэтт. – Как бы немилосердно это ни звучало, Давенанта я всегда недолюбливал. Не могу назвать себя человеком крайне ограниченных религиозных взглядов, вдобавок я знаком с католиками, с которыми довольно легко поладить. Но у Давенанта поистине буйный нрав, и об этом не следует забывать.

– Его буйный нрав имел бы больше значения, – возразил Гордон, – если бы убийство не было обдуманным заранее.

– Это еще не все, – настаивал на своем Мерриэтт. – Мне всегда виделось в нем что-то зловещее; у него случались припадки меланхолии, он придирался к окружающим и политикам, которых не любил, так что становилось даже страшно. Не может быть, чтобы такое впечатление сложилось только у меня.

– А как выглядел Давенант? – вдруг спросил Кармайкл.

– Боже мой, – отозвался Ривз, – кому об этом помнить, как не вам! Вы же наверняка встречались с ним в клубе каждые выходные, к тому же он довольно известная особа.

– О да, – подтвердил Кармайкл и пояснил: – Я-то знаю, как он выглядел. И спрашиваю, только чтобы узнать, помните ли вы. Если бы вас вызвали на свидетельскую трибуну, как бы вы ответили на вопрос о внешности Давенанта?

– Ну, полагаю, – растерянно начал Ривз, – можно с уверенностью сказать об очень темном оттенке. Я имею в виду, оттенке волос, вдобавок они густые, и по сравнению с ними его лицо ничем не примечательно. Обычно я обращаю внимание на глаза человека, но о глазах Давенанта ничего не могу сказать, поскольку он всегда носил очки в массивной роговой оправе. И конечно, играет он чертовски хорошо. Если это он убил Бразерхуда, в чем, кажется, уверен Мерриэтт, могу сказать вам, какой именно мотив этого убийства я никак не могу принять: игре Бразерхуда он ни в коем случае не завидовал. Бедолага Бразерхуд играл настолько же паршиво, насколько сам Давенант – превосходно.

– Что меня поражает, – заговорил Кармайкл, – так это то, что, несмотря на все рассуждения, вы так и не приблизились к очевидному факту, относящемуся к этой загадке. Я имею в виду основополагающий факт, который следовало принять во внимание еще до того, как расследовать все прочие обстоятельства. Вы просто не заметили этот факт, хотя он находится у вас под носом. И это чрезвычайно любопытно – то, как можно изучать всю совокупность фактов девяносто девять раз, а всю их суть уловить лишь на сотый. Феномен внимания…

– Довольно! – прервал его Гордон. – Какой факт мы не заметили?

– А-а, это, – беспечно отозвался Кармайкл. – Да просто-напросто что Бразерхуд – это Давенант, а Давенант – это Бразерхуд.

Глава 7. Дело в изложении Кармайкла

– Боже милостивый, – выговорил Ривз, едва оправившись от первого потрясения. – Расскажите об этом подробнее. Как вы узнали?

Кармайкл сложил руки, соединив кончики пальцев, и расцвел улыбкой, наконец завладев вниманием аудитории.

– Итак, признайтесь: все, чем вам запомнился Давенант, – это волосы и очки. То есть его маскировка. Разумеется, он носил парик. С самого начала и до конца он был фальшивкой.

– Во всем, кроме гольфа, – уточнил Гордон.

– Да, играл он по-настоящему – в отличие от Бразерхуда. Неужели вы не видите, что эти два персонажа дополняют друг друга, подозрительно точно дополняют? Бразерхуд проводит здесь всю неделю, но никогда не появляется по выходным; Давенанта видят лишь с субботы до понедельника. Давенант католик, словно для того, чтобы разительно отличаться от атеиста Бразерхуда. Давенант хорошо играет в гольф, поэтому Бразерхуду, чтобы отличаться от него, приходилось играть еле-еле, и по-моему, в этом заключается главная загадка этого дела. Насколько железным должно быть самообладание превосходного игрока, чтобы всю неделю он демонстрировал паршивую игру, лишь бы никто не заподозрил, кто он такой, – ума не приложу. Тем не менее подобные случаи известны; возьмем, к примеру, старого лорда Мерсингема…

– Вы хотите сказать, – потрясенно выговорил Гордон, – что Бразерхуд мазал при каждом драйве нарочно?

– Именно. А вы разве не помните тот день – позвольте, когда же? Кажется, в прошлом феврале, – когда Бразерхуд сыграл на пятьдесят фунтов и прошел партию за восемьдесят девять ударов? Разумеется, даже в гольфе возможно чистейшее везение. Помню, я сам…

– Так, – вмешался Гордон, – думаю, комитет должен что-то предпринять. Вот черт, я же был его партнером в игре двое на двое.

– De mortuis…[13] – напомнил Ривз. – И все-таки я, к сожалению, не понимаю, зачем это ему понадобилось. Ведь это продолжалось годами!

– М-да, никто из нас не в курсе, чем занимается Бразерхуд, но, судя по тому, что люди говорят о банкротстве, это был весьма сомнительный бизнес. Бухгалтерию он содержал в порядке, но если среди нас и есть человек, способный после банкротства дать деру (кажется, это так называется) вместе с тем, что в таких обстоятельствах именуют «награбленным», – так это Бразерхуд. Он годами предвидел вероятность такой ситуации и делал очень тщательные и незаметные приготовления к ней. В подобных случаях важно иметь alter ego. Второпях alter ego не создашь. Бразерхуд это понимал и потому над своим alter ego трудился годами.

– Прямо у нас под носом! – протестующе воскликнул Ривз.

– В том-то и заключалась хитрость, – продолжил Кармайкл. – Если бы некий мистер Бразерхуд жил в Пастон-Отвиле, а мистер Давенант каждые выходные проводил в Брайтоне, это никого не обмануло бы; это давно устаревшая уловка – держать два дома в разных местах. Гениальность выдумки Бразерхуда в том, что от одного его обиталища до другого можно докинуть камнем. Никто из присутствующих не смог бы сказать, что когда-либо видел Бразерхуда и Давенанта вдвоем, это само собой разумеется. Однако эти две персоны реально существовали в одном и том же мире, и найдется тьма свидетелей, способных подтвердить, что видели и ту, и другую. И когда существование Бразерхуда внезапно прекратилось, никому и в голову не пришло разыскивать его в соседнем доме.

– Боже милостивый, какой же я осел! – воскликнул Мордент Ривз.

– Такому человеку особенно полезен отдельный банковский счет, – продолжил Кармайкл. – Если бы мы могли выяснить, услугами какого банка пользовался Давенант, мы, несомненно, обнаружили бы на счету солидную сумму. Но конечно, в местный банк он не обращался.

– Почему? – спросил Гордон.

– Потому что это могло понадобиться Бразерхуду, а оставлять свою поддельную подпись весьма небезопасно. Поэтому Давенант пользовался услугами лондонского банка. Кстати, вот еще довод: вы заметили, что Давенант всегда печатал на машинке? Он не хотел рисковать, меняя почерк.

– Элементарно, мой дорогой Ватсон, – пробормотал Гордон себе под нос.

– И конечно, он заранее знал, когда ожидается крах; все было тщательно спланировано заранее. Он даже имел наглость забронировать место в спальном вагоне до Глазго.

– А вот тут возникает загвоздка, – вмешался Ривз. – Потому что он забронировал место на имя Бразерхуда, а не Давенанта. Как мы установили, Бразерхуд исчез не далее как вчера, а Давенант обрел постоянство. Так почему же он не забронировал место в спальном вагоне на имя Давенанта?

– Сколько еще раз мне повторить вам, мой дорогой Ривз, что мы имеем дело с гением? Если бы в такой момент место в спальном вагоне забронировал Давенант, это привлекло бы к нему внимание. Но бронирование места на имя Бразерхуда только усилило впечатление, что именно Бразерхуд исчез. Если так и обстояло дело, лично я считаю подобный план более дерзким. Я убежден, что Давенант намеревался уехать, по крайней мере, на время, притом именно этим поездом. В обычном вагоне первого класса он достиг бы места пересадки в Кру. Затем в Уигане… Господи помилуй!

– Что такое? – спросил Гордон.

– Я обнаружил, что непостижимым образом не могу припомнить, останавливается ли в Уигане поезд, отправляющийся в 7.30 с Юстонского вокзала. А в интересах разговора это не помешало бы знать.

В Уигане неизвестный пассажир – само собой, Давенант – спросит проводника, нет ли в спальном вагоне свободного места. А пассажир, место которого неизбежно останется свободным, – Бразерхуд. И единственный человек в мире, в котором никто не заподозрил бы Бразерхуда, совершенно случайно займет место последнего.

– Удивительно! – воскликнул Мерриэтт.

– Но конечно, все это лишь домыслы. А теперь переходим к обстоятельствам, о которых мы можем поговорить подробнее, – к планам, согласно которым Бразерхуд-Давенант осуществлял свою метаморфозу. Насколько я понимаю, она далась ему непросто: Бразерхуд и Давенант, что довольно естественно, не знали друг друга. Если бы Давенант выходил из лондонского офиса Бразерхуда, это навлекло бы подозрения, – значит, подмена ни в коем случае не должна была происходить в Лондоне. Если бы Давенанта вдруг заметили выходящим из бунгало Бразерхуда, он вновь попал бы под подозрение; следовательно, подмена не должна была происходить в Пастон-Уайтчерче. Должно быть, она совершалась в пути между двумя конечными пунктами. Вот почему Бразерхуд-Давенант носит ничем не примечательную одежду – носки, по которым после инцидента его невозможно опознать; носовой платок, который он берет с собой, оказался у него по ошибке, а вообще принадлежит другому человеку. У него при себе даже двое часов, для каждого персонажа свои. Таким образом, как видите, он может быть и Бразерхудом, и Давенантом по собственному желанию, достаточно только нацепить парик и очки.

Но действовал он отнюдь не грубо – не превращался разом из Бразерхуда в Давенанта в какой-то момент поездки. Он чередовал две своих роли всю дорогу – меня, кстати, всегда занимало происхождение любопытной фразы «всю дорогу»; здесь я, как вы понимаете, употребил его в сугубо буквальном смысле. Давенант вышел в Пастон-Отвиле – носильщик на станции видел его. Но как нам теперь известно, поездом в 4.50 из Пастон-Отвила ехал не кто иной, как Бразерхуд. Однако в Пастон-Уайтчерче он вышел как Давенант.

– Как вы узнали? – спросил Ривз.

– По билету, конечно. У Бразерхуда, естественно, имелся сезонный проездной, поскольку он ездил туда-сюда ежедневно. Следовательно, в Пастон-Уайтчерче Бразерхуд предъявил бы сезонный билет. Обычный билет в один конец требовался Давенанту. Цель всех этих действий – одновременно создать впечатление, что тем днем в Пастон-Уайтчерч вернулись и Бразерхуд, и Давенант, причем одним и тем же поездом. В этом плане был лишь один изъян, который вряд ли удалось бы предвидеть. Если бы вышло так, что Бразерхуда по дороге убили, это выглядело бы, словно его убил Давенант. А его, к сожалению, действительно убили.

– Значит, вы не считаете эту смерть самоубийством? – спросил Мерриэтт тоном, в котором сквозил подвох.

– Если это и было убийство, то оно явилось результатом минутного помешательства, почти до невероятности внезапного в своем возникновении. Самоубийство в этот план определенно не входило. Такая уловка, как инсценировка самоубийства, вполне возможна; она могла бы стать единственным способом избавиться от нежелательного существования Бразерхуда. Но задумаемся о том, что это означает. А означает это необходимость разыскать подмену, в точности похожую на Бразерхуда – предвидеть, что лицо окажется обезображенным до неузнаваемости, невозможно, – застать этого человека врасплох и убить его. В конечном итоге Давенант стал бы подозреваемым в убийстве. Более сложный и неудобный план трудно себе представить.

– Так вы имеете в виду, – отозвался Мерриэтт, – что нам надо искать убийцу, которого мы совсем не знаем?

– Этого я не говорил, – возразил Кармайкл, и на его лице возникло странное выражение. – Я имел в виду, что мы должны искать убийцу среди тех, кого мы до сих пор не заподозрили. Если Давенант убил Бразерхуда, это определенно было самоубийство, ибо Давенант и был Бразерхудом. Но по-моему, это невозможно. Все указывает на то, что предполагалось осуществить тщательно продуманный план, которому воспрепятствовал совершенно непредвиденный контрплан.

– Но послушайте, – заговорил Ривз, – значит, если бы изначальный план увенчался успехом, он собирался вернуться сюда и жить дальше под именем Давенанта?

– Напрасно вы считаете, что мне известно все; я ориентируюсь лишь по некоторым признакам. Но должен заметить, что он действительно вернулся бы сюда как Давенант, возможно, недели через три, и прочно поселился бы в Хэтчерис, а может даже – он ведь был незаурядным человеком, – купил бы бунгало Бразерхуда. Видите ли, ему нравились здешние места, нравилось общество, не нравилось лишь одно: скверно играть в гольф, а необходимость в этом отпала бы, как только он решил бы остаться Давенантом. Парик – неудобство, но, с другой стороны, и лысина тоже. А искать мистера Бразерхуда, последняя известная подробность из жизни которого – отъезд в Глазго, лишь в последнюю очередь стали бы в Пастон-Уайтчерче, где мистер Бразерхуд жил ранее.

– Видимо, я безнадежно туп, – признался Гордон, – как я сказал вчера, один из прирожденных Ватсонов. А как же быть с теми нелепыми, хоть и мелкими, свидетельствами, которые я обнаружил в Хэтчерис час назад? Они подкрепляют вашу теорию или не имеют к ней никакого отношения?

– Все идет так, как и было задумано, – объяснил Кармайкл, – но по причине, разительно отличающейся от всех, какие вы только можете вообразить. Следует учесть, что, оказывается, по-настоящему трудно изменить не такие важные вещи, как наши нравственные, религиозные или политические взгляды, а наши самые обычные, повседневные житейские привычки. Пусть Бразерхуд атеист, а Давенант – католик; Бразерхуд – воинствующий радикал, а Давенант – убежденный тори. Но у каждого мужчины есть свои предпочтения в выборе бритв, мыла для бритья и зубного порошка, и если подойти к делу с этой стороны, то мы обнаружим следующее: если Давенант пользовался мылом А, то же самое делал и Бразерхуд, а если Бразерхуд чистил зубы порошком В, то и Давенант поступал так же. Вот где кроется истинная опасность разоблачения. Существовал риск, что кто-нибудь – допустим, назойливый старый профессор – случайно узнает тайну и приступит к расследованию. Значит, надо избавиться от мелких следов и улик. И от них избавились: Давенант предусмотрительно увез их с собой. Как и фотографию – копия которой, подозреваю, хранилась в доме Бразерхуда: дело в том, что ни Бразерхуд, ни Давенант жить без нее не могли.

– А как же воротнички и носки? Ведь никто не предан одной конкретной марке воротничков настолько, чтобы…

– А это для отвода глаз. Давенант делал вид, будто бы укладывает вещи перед отъездом, поэтому ему пришлось взять с собой и одежду, а не только принадлежности для бритья.

– Но как же быть с полотенцем и мылом? Уж они-то совсем необязательны для полноты иллюзии!

– Нет, их роль гораздо важнее. У Давенанта – неужели не помните? – брови гораздо темнее, чем у Бразерхуда. Это впечатление достигается очень просто с помощью краски. Но ее надо чем-то смыть, а в поездах, идущих с малой скоростью, проходных коридоров нет.

– Да, но послушайте, – продолжал возражать Ривз, – зачем ему понадобилось брать все эти вещи с собой в понедельник? Ведь исчезнуть он должен был во вторник, или, скорее, в среду: место в спальном вагоне было забронировано на среду.

– Не думаю, что он собирался провести ночь вторника в Хэтчерис. Он уже перебрался в другое место – полагаю, в Лондон, – а в Пастон-Уайтчерч якобы за оставленными вещами приезжал на самом деле для того, чтобы продемонстрировать нам: он не Бразерхуд, а другой человек.

– В таком случае еще один момент, – произнес Мерриэтт. – Сожалею, но это нечто вроде профессионального возражения. Возможно ли, чтобы человек, который на самом деле придерживается атеистических взглядов, удосужился каждое воскресенье ходить к мессе в Пастон-Бридж? Видите ли, Давенант был пунктуален в этих посещениях. Или же, если исходить из предположения, что на самом деле он католик, мог ли он заставить себя проповедовать атеистические учения на деревенской площади?

Кармайкл поморщился.

– Увы, Мерриэтт, вы чересчур доверчивы. Неужели вы не поняли, что он был католиком и трудился на благо своей церкви, настраивая жителей деревни против вас и ваших учений? Неужели не ясно: если бы ему удалось сделать из ваших прихожан атеистов, тогда священнику из Пастон-Бридж было бы легче обратить их в католичество?

– По сути дела, – заметил Гордон, – отсюда следует вот что: нам надо искать преступника. Что толку искать Давенанта?

– В этом случае вы погнались бы за призраком, – ответил Кармайкл.

Глава 8. Коронерское расследование и новая улика

Коронерское расследование было проведено на следующий день (то есть днем в четверг) в школе Пастон-Уайтчерча. Сидя в ожидании, когда придет его черед давать показания, Ривз обнаружил, что в нем, как обычно бывает в такие моменты, почти всецело преобладают неуместные чувственные ощущения. В классной комнате присутствовал своеобразный запах, по непонятной причине неизменно напоминающий про мел и чернила. Снаружи в открытые окна врывались пыхтение и ворчание автомобилей и мотоциклов. По стенам были развешаны неизбежные изображения животных, похожие на эмблемы чуждых тотемистических культов. Картинка напротив Ривза была очень крупно подписана: «СВИНЬЯ – МЛЕКОПИТАЮЩЕЕ», как будто для того, чтобы развеять у юных школьников даже малейшие сомнения в том, что же такое на самом деле свинья. На партах красовались вырезанные и написанные чернилами имена; особенно интригующе выглядела подпись «Г. Прешес»[14] – откуда у жителей провинции такие имена? И почему в лондонском телефонном справочнике их встречается так мало? У Кармайкла наверняка есть теория на этот счет…

Вот такие мысли вяло шевелились у Ривза в голове как раз в те минуты, когда он считал своим долгом принять важные решения. Что сказать, когда его вызовут давать показания? Намекнуть ли на то, что он подозревает нечестную игру, или пусть лучше полицейские дойдут до этого своим умом, без посторонней помощи? А если все-таки высказать свои подозрения, стоит ли упоминать про мяч для гольфа, найденный на насыпи? А если его спросят, как он провел время между моментом обнаружения трупа и приездом полиции? Ривз жалел, что не успел обсудить эти вопросы заранее с Гордоном – или это был бы заговор с целью помешать правосудию? Так или иначе, он с нетерпением ждал, когда закончатся предварительные действия по делу.

Когда же Ривза наконец вызвали, он обнаружил, что никто и не собирается выяснять его мнение по каким-либо теоретическим вопросам, и действительно, ему ни разу не представилось возможности хотя бы словом упомянуть о впечатлении, которое оставило у него рассматриваемое дело. Ривза спросили лишь о том, когда именно он нашел труп (этот вопрос порядком озадачил его) и в какой позе этот труп лежал. Вместо того чтобы раскритиковать за уничтожение улик в процессе переноски трупа, Ривза поблагодарили за то, что труп был убран с прежнего места. В целом судебные процедуры поразили его странной непродуманностью в том, что касалось раскрытия тайны. Скорее казалось, что общество производит некий торжественный акт очищения над останками покойного. Наконец Ривз сел на место, чувствуя себя (в том числе и благодаря атмосфере) в точности так, словно он вернулся в школу, был вызван провести синтаксический разбор, но не отрывка, который специально вызубрил, а соседнего, и справился с этой задачей лучше, чем мог рассчитывать. Это ощущение усилилось, когда поднялся Мерриэтт: тот по-прежнему изводился, опасаясь вердикта «самоубийство», и отвечал на вопросы, которые ему задавали, путано и наобум, совсем как школьник, пренебрегший соблюдением такой условности, как выполнение домашних заданий.

Безусловно, героиней дня стала миссис Брэмстон. Коронер оказался не готов к встрече с ней, а она, воспользовавшись тем, что он застигнут врасплох, обрушила на него поток беспорядочных сведений, о которых он не спрашивал и слышать которые не желал. Затем пришла очередь незнакомых людей – из лондонской конторы Бразерхуда, из страховой компании, представителей кредиторов, а также представителей железнодорожной компании, подолгу распространявшихся о том, что по чистой случайности вывалиться из поездов их компании невозможно. В сущности, никому из них, по-видимому, не было ровным счетом никакого дела как до обезображенного храма человеческой души, лежащего в соседней комнате, так и до того, взывает оно к небесам об отмщении или нет. Значение имели лишь два момента: будет ли платить страховая компания и причитается ли компенсация с железнодорожной компании. Как выяснилось, у Бразерхуда не было в этом мире ни родных, ни друзей, поэтому, пожалуй, не удивительно, что его смерть сочли самоубийством. Однако и Мерриэтта избавили от сомнений и опасений: в последнее время в конторе замечали, что Бразерхуда что-то беспокоит, он жаловался на головные боли и даже как-то раз прикрикнул на лифтера: «Да отойдите же с дороги, черт бы вас побрал». Он покончил с собой явно по причине душевной болезни, поэтому ничто не мешало Мерриэтту организовать похороны.

На состоявшейся позднее встрече товарищей, желающих обсудить дело, Мерриэтт казался помолодевшим на пять лет. Странно, размышлял Ривз, как в некоторых натурах стремление порождает мысль. Не далее как вчера вечером Мерриэтт рвался исследовать свидетельства убийства, чтобы отделаться от навязчивой идеи самоубийства; теперь же, когда акт самоубийства был признан безоговорочно, он не проявлял желания это оспаривать.

– Это загадка, – твердил он, – и вряд ли мы когда-либо разгадаем ее. Если бы мы могли выследить Давенанта, нам было бы чем заняться далее. Но теперь, когда нам известно, что Давенант – вымышленный персонаж, к чему беспокоиться? У нас нет никаких улик, способных помочь нам в дальнейших действиях. Если, конечно, вы не хотите отправиться в полицию и рассказать там все, что вам известно.

Но на это Ривз не соглашался. С тех пор как он служил в военной разведке, а полиция проявляла очевидное безразличие к его предостерегающим письмам, Ривз ждал подходящего случая, чтобы доказать полицейским, как они ошибаются.

– Осталось одно или два обстоятельства, – указал он, – которым еще предстоит найти объяснения. А именно: зашифрованное послание, найденное в кармане Бразерхуда, и список на его обороте: всего четыре слова – и множество предположений. А также мяч для гольфа, который мы нашли на насыпи: вот эта настоящая улика у нас в кармане.

– Не бог весть какая улика, – возразил Гордон. – Оставьте этот мяч валяться где-нибудь, и каждый третий в этом клубе будет готов забрать его себе, как свою давно потерянную собственность.

По-видимому, Кармайклу было суждено и впредь ошеломлять их неожиданными заявлениями. В этот момент он вдруг заметил:

– Знаете, а ведь это не все улики, которыми мы располагаем. Еще одна вывалилась из кармана бедняги Бразерхуда, пока кедди переносили труп в сарай для инструментов. По крайней мере, кедди сами так сказали, но лично я полагаю, что юные негодники обшарили его карманы…

– Но с какой стати им это понадобилось? – спросил Ривз.

– Ну вы же знаете этих кедди – их развращает род занятий. Не то чтобы я свято верил в ценность учебы, однако чем больше мальчишки ходят в школу, тем меньше проказничают. А эти двое, по-моему, сами додумались порыться у покойного в карманах.

– И оставили там четыре шиллинга, – напомнил Гордон.

– Да, забрать деньги они побоялись: в их представлении кража денег прочно связана с тюрьмой. Но от кражи других вещей они не удержались; по-моему, они могли бы рассказать, почему кисет был пуст, а в портсигаре осталась всего одна сигарета – они слишком сообразительны, чтобы полностью опустошить и то, и другое. Знаете, ведь не так много времени прошло с тех пор, как в Корнуолле отказались от «берегового права»[15]. Помнится, я имел прелюбопытную беседу с одним человеком в гостинице «Логгер» в Фой…

– Вы собирались рассказать нам про улику, – мягко прервал Гордон.

– Ах да: один из кедди позднее обратился ко мне – тот, которого другой звал Имбирем. Странно, почему рыжим мальчишкам достается такое прозвище? Ведь, если вдуматься, имбирь имеет зеленовато-желтый оттенок… так о чем я? Да, он принес мне снимок, сказав, что тот выпал из кармана покойного, пока они несли труп. Но видите ли, это практически невозможно, так как мужчины носят снимки в нагрудных карманах, а содержимое нагрудного кармана может выпасть лишь в том случае, если перевернуть мужчину вверх ногами и потрясти. Видимо, Имбирь побоялся скрыть то, что посчитал уликой, – он сам так назвал ее, – но и нести ее в полицию не хотел, поэтому отдал мне.

– И что же вы?

– Она здесь, у меня в кармане, – заметьте, в нагрудном. Сказать по правде, я немного рассеян, поэтому вспомнил про фотографию только на коронерском расследовании и решил, что уже слишком поздно упоминать о ней при всех.

– Кармайкл, – с предельной серьезностью произнес Гордон, – если вы не выложите этот снимок сейчас же, полагаю, придется перевернуть вас вверх ногами и потрясти.

– Конечно, конечно. – Кармайкл сунул руку в карман и со всяческими предосторожностями извлек из пухлой записной книжки предмет, вызвавший нетерпение слушателей. Это был погрудный портрет молодой женщины с тонкими и, наверное, в жизни красивыми чертами лица. Фотоаппарат не лжет, но фотоаппарату местного фотографа обычно бывает непросто говорить одну лишь правду, а снимок был сделан мистером Кэмпбеллом, студия которого располагалась не далее чем в Бинвере. Между тем женщина была запечатлена на снимке отнюдь не в первом цвете юности, а прическа (как и видимая часть платья) указывала, что фотографию сделали примерно десять лет назад. Ни инициалов, ни других надписей на снимке не обнаружилось.

– Ну что ж, – заговорил Ривз, пока находку передавали из рук в руки, – это еще не значит, что мы хоть сколько-нибудь продвинулись вперед. Но мы, кажется, узнали о той стороне жизни Бразерхуда, о которой на коронерском расследовании ни словом не упомянули.

Гордон пожал плечами.

– Только представьте себе: некто внезапно отдал концы, а люди собрались и роются в его прошлом, судят о нем по старым фотографиям и памятным вещицам, спрятанным в дальних углах ящиков комода! Нет, надо уничтожать их, определенно надо уничтожать их все до единой.

Но Ривзу была чужда сентиментальность; он походил на ищейку, ведущую носом по следу.

– Посмотрим… – задумчиво произнес он. – Что-то я не припомню фамилии нынешнего бинверского фотографа.

– Вы найдете ее, – подсказал Кармайкл, – у себя над головой.

Смысл его слов дошел до Ривза не сразу.

– Да, точно – Кэмпбелл, – спохватился он. – Итак, если кто-нибудь из нас отправится в Бинвер, объяснит, что нашел этот снимок, и спросит, не будет ли мистер Кэмпбелл так любезен сообщить нам адрес, по которому этот снимок был отправлен, чтобы мы могли вернуть его, уловка должна сработать. У фотографов есть своя профессиональная этика, но в нашем случае я не вижу оснований для отказа.

– Я не прочь съездить туда, – отозвался Мерриэтт. – Вообще-то мне как раз туда и надо, встретиться с одним человеком по делу.

– Боже упаси меня, – заметил Ривз, – от каких бы то ни было дел с жителями Бинвера!

– С этим человеком вам все равно рано или поздно придется иметь дело.

– Почему это? Кто он такой?

– Гробовщик, – ответил Мерриэтт.

– Гробовщики, – подхватил Кармайкл, – ужасно оклеветаны в литературе. Их вечно изображают исполняющими свои обязанности мрачно или с подчеркнутым цинизмом. На самом же деле я слышал, что нет более внимательных или деликатных людей.

– Я вернусь минут через сорок пять, – пообещал Мерриэтт, бережно убирая снимок. – Кармайкл, надеюсь, в мое отсутствие вы не предоставите никаких новых улик.

Когда Мерриэтт ушел, а Кармайкл решил прогуляться до бильярдной, Ривз остался ерзать в нетерпении и обсуждать возможное значение недавней находки.

– Странно, – начал он, – как можно годами вести двойную жизнь в клубе, подобном нашему, и не иметь ни малейшего представления о том, кто находится с тобой рядом. Мы – целый мир в себе, и лицо постороннего человека ничего нам не говорит; скорее всего, даже имя не сказало бы. Но чего я сейчас не понимаю в этой фотографии, так это… насколько давно она была сделана, по-вашему?

– Увы, я не знаток дамских мод, но несомненно, снимок довоенный.

– Вот именно. А Бразерхуд появился здесь лишь в самом конце войны, по крайней мере, тогда он вступил в клуб – я выяснял у секретаря. Давенант же вступил в него еще позднее, год или два назад. Когда человек находит здесь дом, подразумевается, что он приехал исключительно ради гольфа. Но похоже, Бразерхуд, или его призрачный двойник Давенант, к тому времени уже успел познакомиться с обществом Бинвера – по крайней мере, настолько, чтобы обзавестись снимками местных красоток.

– Необязательно, – возразил Гордон. – Может, у нее просто не было более поздних фотографий и она подарила ему эту год или два назад.

– Верно. Однако женщины обычно не забывают обновлять запас своих портретов. И еще одно: по словам кедди, этот снимок лежал в кармане, но не могли же всегда держать его там… Боже милостивый, какой же я остолоп! Какого размера была рамка в коттедже Давенанта?

– Как раз такого. Размер, конечно, самый обычный, но мне думается, вероятнее всего, именно этот портрет Давенант прихватил с собой в спешке, покидая дом, и сунул в карман. При условии, разумеется, что Кармайкл прав.

– Да, в этом случае все ясно как день – по крайней мере, пока. Надеюсь, Мерриэтт потратит время не зря. Только подумайте, как медленно мы движемся по следу убийцы: мы уже дали ему целых два дня.

– Кстати, – сказал Гордон, – только сейчас вспомнил: четверг в Бинвере – сокращенный рабочий день.

Глава 9. Оживший снимок

– Итак? – нетерпеливо спросил Ривз, когда Мерриэтт, припозднившись, вошел в столовую. – Вы узнали?

– Да, я заходил к Кэмпбеллу…

– Но сегодня сокращенный рабочий день.

– Да, вот только… у Кэмпбелла почему-то было открыто. Он не затруднился узнать портрет или дать мне адрес. А когда я услышал имя этой дамы и ее адрес, я довольно много вспомнил о ней.

– Так кто же она?

– Мисс Рэндолл-Смит. Ее отец, старый каноник Рэндолл-Смит, долгое время служил священником в Бинвере – бесспорно, образованный старик, но довольно нудный. Он умер за несколько лет до войны, кажется, году в 1910-м, и оставил дочь практически без средств к существованию; тогда она покинула округу – это было перед самым моим приездом. В начале войны она вернулась, и, видимо, дела ее заметно поправились, потому что она поселилась в старом кирпичном доме с белыми наличниками, который стоит рядом с церковью и выглядит как дом священника, но на самом деле не является таковым. Она и теперь там живет; во время войны она вела большую общественную работу – собирала пожертвования и прочее, но лично я с ней не сталкивался. Кэмпбелл сказал, что она все еще хороша собой – кстати, самого Кэмпбелла молчаливым и сдержанным не назовешь. Он показал мне сравнительно недавно сделанную фотокарточку той же особы – этим портретом он чрезвычайно гордится – и выразил сожаление, что такая дама не замужем. Словом, мы имеем дело с общественной деятельницей и замечательной женщиной, судя по тому, что о ней говорят.

– Хм… – отозвался Ривз, – и Бразерхуд хранил ее портрет… точнее, Бразерхуд в образе Давенанта хранил этот портрет и забрал его с собой, собираясь на некоторое время покинуть эти места. Сдается мне, мисс Рэндолл-Смит могла бы кое-что поведать нам о нем.

– Боже милостивый! – воскликнул Мерриэтт. – Вы же не собираетесь и ей представляться репортером из «Дейли мейл»? Господи, да ведь одно дело – обмануть миссис Брэмстон…

– И совсем другое – обмануть мисс Рэндолл-Смит, потому что она леди? Увы, для меня это пустые сантименты.

– Я хотел сказать, если вы представитесь мисс Рэндолл-Смит репортером, она выставит вас за дверь.

– М-да. Вполне возможно. Но я могу и не говорить, что я из «Дейли мейл», а назваться репортером из «Каунти геральд», сказать, что мне поручили написать о Бразерхуде как об известной фигуре в здешних краях.

– Но чем вы объясните сам факт, что вы явились к ней? – возразил Кармайкл. – Не забывайте, что она может и не знать, кто такой Бразерхуд. Дело в том, что фотографию она подарила не Бразерхуду, а Давенанту. И неудивительно: окажись я в том же положении, я скорее добивался бы ее расположения как Давенант, а не как Бразерхуд.

– Я мог бы просто сказать, что обратился к ней как к одной из старейших жительниц наших мест.

– Деликатное вступление номер один, – подсказал Гордон. – Нет, Ривз, так не пойдет. Я не прочь вновь увидеть вас в образе репортера – по-моему, в нем есть нечто весьма привлекательное. Но не думаю, что даже в этом обличье вам удастся завоевать сердце зрелой женщины. Вам придется придумать другую уловку.

– Полагаю, вы хотели бы, чтобы я вломился к ней домой в ее отсутствие, – с излишним раздражением отозвался Ривз.

– Но вы же хотели увидеть не ее дом, – возразил Гордон, привыкший мыслить буквально, – а ее саму.

– Прекрасно, – сказал Ривз, – тогда я пойду и скажу ей правду. По крайней мере, объясню, что мы расследуем убийство Бразерхуда и что этот снимок нашли у покойного. Я постараюсь убедить ее рассказать мне, не было ли у Бразерхуда врагов или каких-нибудь секретов, которые могли бы пролить свет на его кончину.

– Пока что это лучшее из решений, – согласился Гордон. – Всегда говорите правду, и люди вам ни за что не поверят.

– Но с чего ей не верить мне?

– Для этого нет ни единой причины, просто не поверит, и все. Хотя это и выглядит сатирой на человечество, но я неизменно убеждаюсь, что самый надежный способ скрыть что-нибудь – прямо заявить об этом факте. При этом люди всякий раз полагают, что ты морочишь им голову или язвишь, в итоге тайна остается тайной.

– Вы старый недоверчивый саддукей[16]. Ни за что не поверю, что такая женщина столь низкого мнения о людях.

– Какая «такая»?

– Как на снимке.

– Вы уже влюбились в нее? Мерриэтт, сдается мне, у вас прибавится хлопот со всеми этими похоронами и свадьбами.

– Не болтайте чепухи, – перебил Ривз. – О женщинах я не имею ни малейшего представления – разве что некоторые из них настолько уродливы, что я узнаю их, встречая на улицах. Эта явно не относится к их числу. Но я немного научился судить о людях по лицам, и, по-моему, это лицо женщины, которая откровенна сама с собой и ждет от окружающих такой же прямоты.

– Давайте посмотрим еще раз, – предложил Гордон. Мерриэтт вынул снимок, его снова пустили по рукам. – Пожалуй, вы правы, – признал Гордон. – Меня занимает то, что женщина привлекательная, но не красавица – я о том, что ее красоту не назовешь классической, – приняла столь серьезный вид, пока фотограф снимал ее. Мне кажется, мистеру Кэмпбеллу могло бы хватить сообразительности пошутить с ней или, по крайней мере, посоветовать ей облизнуть губы.

– Вы правы, – согласился Кармайкл. – Вид у нее чрезвычайно серьезный, но мне кажется, тем лучше, когда речь идет о портрете. Вы когда-нибудь задумывались о том, какое преимущество по сравнению с нами будут иметь историки будущего? Вспомните, как поздно сама портретная живопись вошла в историю: пожалуй, справедливо будет указать, что миниатюрный набросок Эдварда II на полях старинной хроники – самый ранний из портретов, какой только сохранила для нас английская история. А когда портретная живопись наконец появилась, как быстро это искусство стало искажать действительность! Мы видим, что Гольбейн говорил правду, но уже к временам Ван Дейка ее начисто вытеснила придворная лесть. А историки будущего смогут увидеть, какими мы были на самом деле.

– А мне это лицо, – признался Ривз, – кажется печальным – лицом женщины, которая видела немало бед. Почему-то мне кажется, что она привыкла вот так серьезно сжимать губы.

– Едва ли вы получили представление о типичном для нее выражении лица, – вставил Мерриэтт.

– Откуда вы знаете? – изумился Ривз.

– Видите ли, Кэмпбелл показал мне ее недавний снимок, и на нем она выглядит совсем иначе.

– В таком случае, – высказался Гордон, – бессмысленно обсуждать портрет, если завтра же Ривз намерен увидеть прелестный оригинал. Я хотел бы узнать вот что: есть какие-нибудь возражения против игры в бридж?

– Удачная мысль, – ответил Мерриэтт, – так мы отвлечемся от убийства. По-моему, все вы слишком увлеклись этим делом.

– Ладно, – согласился Ривз, – но тогда не внизу, а у меня. Что толку иметь собственный камин, если не разводить огонь в октябре?

Комната Ривза заслуживает, пожалуй, более подробного описания, нежели приведенное ранее. Некогда она была лучшей спальней вдовьего дома, а к моменту перестройки под клуб, когда другие комнаты разделили перегородками, ее по какой-то причине пощадили. В итоге бывшая спальня осталась почти не пострадавшим образцом архитектуры ранней эпохи Тюдоров: здесь были окна в частых переплетах, помещающиеся в глубоких нишах; темные несимметричные балки поддерживали оштукатуренный белый потолок; стены были обшиты дубовыми панелями, а открытый камин сложен из настоящего старого кирпича. Когда огонь в нем, нехотя после долгого бездействия, наконец разгорелся и принялся отбрасывать мерцающие отблески там, где электрическое освещение создало приглушенные полутона, возникшее ощущение комфорта будто бы рассеяло все мысли о сложностях расследования, об убийцах, безнаказанно разгуливающих по всему миру, и о разверстой могиле, ждущей на кладбище в Пастон-Отвиле.

Гордон пристроил фотографию на выступающий карниз стенной панели.

– Вот, Ривз, – объявил он, – садитесь напротив дамы и вдохновляйтесь, глядя на ее изображение. Не стану обнадеживать вас и обещать, что она улыбнется в ответ на ваши старания, но эта перспектива и вправду могла бы воодушевить.

Вскоре все присутствующие погрузились в почтительное молчание и сосредоточенность, которым способствовала игра, и портрет мисс Рэндолл-Смит почти не удостаивался их внимания, хотя, вероятно, и с самой дамой, присутствуй она здесь, обращались бы столь же бесцеремонно. Ривзу, однако, было сложно отвлечься от этого предмета, и когда ему, как «болвану», недолго приходилось бездействовать, его взгляд сам собой устремлялся на снимок. Может, это лицо и заманило Бразерхуда к его необъяснимой участи? И эта женщина даже была сообщницей, ныне обремененной хранением постыдной тайны? А может, в этом деле она потерпевшая, тщетно ждущая вестей от Давенанта и понятия не имеющая, что это Давенант ждет погребения в Пастон-Уайтчерче? Несчастная женщина, в любом случае казалось, что ее ноша слишком тяжела – гуманно ли причинять ей боль настойчивыми и докучливыми расспросами по расследованию? Ривз растоптал в себе росток слабости: другого пути нет, мисс Рэндолл-Смит придется поставить перед фактами. В отблеске огня в камине, заслоненное от яркого света лампы, это лицо казалось еще милее. Ривз подошел взглянуть на него как раз в тот момент, когда сыграл последний козырь.

– Боже милостивый!

Обернувшись в раздражении от прерванного хода мыслей, остальные увидели, как Ривз в ужасе уставился на фотографию. Быстро шагнув к лампе, Ривз повернул ее в сторону, чтобы она светила прямо в стену. И тогда все присутствующие тоже слегка побледнели. Дама на снимке улыбалась.

Конечно, это был лишь легчайший намек на улыбку, которому невозможно дать определение или обвести очертания. Тем не менее у всех четверых мужчин одновременно сложилось впечатление, что выражение лица, находящегося перед ними, и характер его обладательницы в целом изменились за то время, которое понадобилось, чтобы сыграть три партии в бридж. Неопределенным образом лицо стало более одушевленным и красивым, но почему – неизвестно.

– О, ради всего святого, давайте покончим с этим ужасом! – воскликнул Мерриэтт. – Ни к чему ввязываться в такие дела, неизвестно, с чем столкнешься. Ривз, я понимаю, что незаконченное расследование ранит ваше самолюбие, но, по-моему, продолжать его было бы ошибкой. Видите ли, Бразерхуд не производил впечатления благоразумного человека, я всегда чувствовал в нем какую-то ненадежность. Так что давайте на этом и остановимся.

– Это невероятно, – с расстановкой выговорил Ривз. – Видимо, все дело в разнице освещения; внизу свет не такой яркий. Забавно, как устроено воображение.

– Сам я никогда не бывал в домах с привидениями, – произнес Кармайкл, – но прекрасно помню, что колледжу принадлежала раньше земля в Латтеркомбе, знаете, где жили де Мамфорды, так вот наш старый казначей вечно уверял, что там по ночам он слышал вопли. Впрочем, я в такие вещи не верю; фантазия еще и не на такое способна.

– Но послушайте, мы же все заметили разницу, – возразил Мерриэтт.

– Ну, есть такая штука, как групповая галлюцинация. Кто-нибудь говорит нам, что некое лицо выглядит мрачно, и наше воображение приписывает ему мрачность; потом кто-то другой утверждает, что лицо изменилось, и мрачности на нем мы уже не видим.

– Вот-вот, – поддержал Ривз, наливая себе крепкого виски с содовой. – Это групповая галлюцинация. Не иначе.

Гордон действовал типичным для него образом: не высказывая никаких мнений, он единственный из четверых с готовностью поднялся и взял снимок. И теперь держал его на свету, разглядывая под разными углами.

– Провалиться мне на месте, если он не выглядит по-другому, – наконец высказался он. – Симпатические чернила? Нет, это же абсурд. И все же чертовски подозрителен этот случай со снимком: хотел бы я знать, может, от тепла в комнате проступила какая-то тень на лице, которой мы прежде не замечали?

– Скорее было какое-то влажное пятно, – предположил Ривз, – которое поблекло. Снимок ведь находился довольно близко к огню. Но к чему терзаться напрасными вопросами? Идемте спать. А снимок я запру здесь, в ящике комода, и мы снова рассмотрим его утром. Сейчас все мы переволновались.

– Вот именно, – согласился Кармайкл, открывая дверь. – Помню, однажды в Восточной Румелии… – Но, к счастью, воспоминания оказались забытыми, как только он вышел в коридор.

Глава 10. В которой книга оказывается разговорчивее дамы

Утром, как и следовало ожидать, мнения разделились. Теперь Мордент Ривз не находил разницы между тем, каким он видел снимок в настоящий момент и за ужином накануне вечером. Кармайкл соглашался с ним, хотя продолжал разглагольствовать о групповых галлюцинациях. Гордон никак не мог принять решение, и только Мерриэтт был убежден, что фотография все-таки изменилась. Как бы там ни было, Ривз положил недавно ужаснувший его предмет в карман и после завтрака отправился в путь в коляске мотоцикла Гордона. Гордон вызвался подвезти его, хотя решительно заявил, что в дом мисс Рэндолл-Смит ни за что не войдет; Кармайкл пытался отговорить их, прибегая к мудрым изречениям и современным примерам, но его оставили в дверях клуба, multa volentem dicere[17].

Следует признаться, что Ривз испытывал некоторые опасения, ожидая в гостиной мисс Рэндолл-Смит. Интерьер отражает характер хозяина, и эта гостиная говорила о волевой натуре; со стратегической точки зрения обстановка была идеальной, цветы расставлены продуманно, книги явно коллекционировали, а не просто накапливали. Как впоследствии сказал Ривз, в этой комнате пахло так, словно в ней никогда не курили. Хозяйка дома подтверждала первое впечатление о нем. Ее красота по-прежнему была несомненна, но обезоруживала отнюдь не она. Сразу же чувствовалось, что эта женщина и добра, и властна, но если бы она могла выбирать, то предпочла бы скорее властность, чем доброту. Ей пришлась бы впору должность старшей медсестры в большой больнице – вместо положения праздной домовладелицы в провинциальном городке.

– Доброе утро, мистер Ривз, – заговорила она, – с вашей стороны было очень любезно навестить меня. Мы ведь, кажется, не знакомы? Разумеется, я знаю секретаря клуба и еще нескольких членов, но мы здесь почти не соприкасаемся с миром гольфа. Однако моя горничная говорит, вы хотели увидеться со мной по срочному делу – прошу, объясните, чем я могу быть вам полезна.

С непостижимым чувством, будто из следователя он вдруг превратился в подследственного, Мордент Ривз вынул из кармана снимок и драматическим тоном спросил:

– Прошу прощения, мисс Рэндолл-Смит, вы узнаете эту фотографию?

Последовала краткая пауза, еле заметный намек на изумленный возглас. Потом женщина ответила:

– Ну конечно! Правда, не знаю, способно ли мое зеркало… но ведь без ведома человека это невозможно, верно? Кажется, снимок был сделан, когда я приезжала сюда раньше, еще при жизни моего отца. Что вы хотите узнать о нем?

– Боюсь, мои расспросы могут показаться неслыханной дерзостью, но речь идет о чрезвычайно важном деле. Думаю, лучше будет изложить ситуацию полностью. Вы, конечно, слышали прискорбные известия о бедном старине Бразерхуде из Пастон-Уайтчерча?

– Разумеется, я читала о нем в газете.

– Так вот, некоторые его друзья, то есть знакомые по клубу, недовольны позицией, которую заняли полицейские. По мнению этих друзей… то есть по нашему мнению, полиция слишком легко поверила в версию о самоубийстве, не изучив все факты, и… словом, нам кажется, что тут не обошлось без нечестной игры.

– Нечестной игры? Но зачем кому-то понадобилось…

– О, мы тоже не можем даже представить себе, каковы могли быть мотивы. Вот мы и подумали, что вы нам поможете. Видите ли, тело нашел я и один из моих друзей, и по некоторым признакам мы смогли предположить, что Бразерхуда… убили. К примеру, место, где была найдена его шляпа… но не будем вдаваться в подробности. Наши подозрения весьма сильны, вот только улик в нашем распоряжении недостаточно, чтобы проверить их, – надеюсь, вы понимаете, о чем я. Единственное, что, как нам кажется, могло бы нам помочь продвинуться в расследовании, – эта фотография. В руки полиции она не попала ввиду чистейшей случайности, к которой я не имею никакого отношения.

– Так полиция ничего о ней не знает?

– У нас нет оснований полагать обратное. Но снимок обнаружился в кармане Бразерхуда – по крайней мере, был найден при обстоятельствах, ясно свидетельствующих о том, что он выпал из кармана, когда… когда тело Бразерхуда переносили в другое место.

Мисс Рэндолл-Смит снова взглянула на портрет, который по-прежнему держала в руках.

– В таком случае, – произнесла она, – как же я, по-вашему, должна поступить с ним?

– Ну, вам, разумеется, следует понять, что нам совсем не хочется поднимать тему, которая может оказаться тягостной для вас. И в то же время, поскольку вам, по-видимому, кое-что известно о прошлом Бразерхуда и обстоятельствах, о которых мало кто знает, мы думаем, что вы могли бы поделиться с нами своими соображениями о его смерти, если они у вас сложились. Спрошу напрямик: вы не знаете, у кого могли быть причины желать Бразерхуду зла? Или кто мог бы лишить его жизни?

– Понимаю. Вы хотите, чтобы я помогла правосудию. Только не полиции, а вам.

– Мы сами помогаем полиции. Вот только в полиции не всегда… – как бы выразиться? – не всегда приветствуется помощь со стороны, в их методах работы немало формализма. Во время войны я сам служил в военной разведке и имел возможность видеть злополучные последствия соперничества и зависти между различными отделами полиции. Мы не обращались к полицейским, решив, что лучше всего будет проделать работу самостоятельно, а затем представить ее как fait accompli[18]. Вот почему мы ни словом не упомянули в присутствии полиции о существовании снимка, найденного у погибшего.

– Мистер Ривз…

Женщина способна орудовать фамилией, как дубинкой. Уважительное обращение «мистер Такой-то», выражающее наши взаимоотношения с внешним миром, зачастую звучит зловеще. Священники пользуются им, протестуя против нашего пренебрежения посещениями церкви; прокторы – когда убеждают, что неприлично являться к ужину без мантии и шапочки. Но никто не в силах придать ему столько уничижительной силы, как исполненная презрения женщина. «Мистер» – вы мужчина, а я беззащитная женщина. «Мистер» – вы называетесь джентльменом, а ведете себя по-хамски. «Мистер» – как видите, я обращаюсь с вами предельно вежливо, хотя вы вообще не заслуживаете моего уважения. В обращении «мистер» чувствуется ирония: оно вынуждает жаждать титула.

– Мистер Ривз, к сожалению, вынуждена сказать, что вы говорите неправду.

Ривз ошеломленно замер. Обидно было сознавать, что он, сбросив маску, добился лишь обвинений во лжи. И еще обиднее – понимать, что Гордон оказался прав, уверяя, что нет лучше обмана, нежели правда. Пристыженный Ривз сидел и ждал продолжения.

– Разумеется, я понятия не имею, почему вы и ваши друзья сочли возможным так обойтись со мной. Единственное, что кажется мне ясным, – несправедливо ждать от меня откровенности по отношению к вам, если вы не были откровенным со мной. К сожалению, я ничем не могу помочь вам.

– Вы позволите мне высказаться? Боюсь, вы считаете, что вас оставили в неведении, потому что я не рассказал вам обо всех подозрениях, которые возникли у нас, а также о фактах, ставших известными нам. Если именно это вы имеете в виду, я могу вас понять, но…

– Ничего подобного в виду я не имею. Я хотела сказать лишь одно: мне достоверно известно – все, что вы сказали мне, неправда.

Ривз принужденно улыбнулся.

– Вы не могли бы объяснить мне, в каких именно словах вы усомнились?

– Право же, мистер Ривз, вы слишком многого от меня хотите. Вы, совершенно незнакомый человек, явились ко мне с просьбой о приватных сведениях. Вы просите о них на том основании, что вы якобы проводите частное расследование, о котором и рассказываете мне. Я не знаю, есть ли в вашем рассказе хоть слово правды. Мне известно только, что одна деталь в нем – заведомая ложь. И теперь вы хотите, чтобы я объяснила вам, что это за деталь, чтобы вы могли исправить единственную часть вашего рассказа, которая, как мне известно, является неправдой; разумно ли это? Ну же, мистер Ривз, расскажите мне свою историю еще раз, в точности такой, какова она на самом деле, и я посмотрю, смогу ли я помочь вам.

– Мне действительно очень жаль, но я уже рассказал вам всю правду так хорошо, как только мог. Боюсь, я не в состоянии уточнить «мою историю», как вы ее назвали, не исказив ее.

– В таком случае, боюсь, наши цели прямо противоположны. Пожалуй, лучше будет, если вы продолжите свои изыскания самостоятельно, поскольку договориться мы так и не смогли.

Не уловить в последних словах намек на входную дверь было невозможно. Со всем достоинством, на какое он был способен, Ривз поднялся и вышел. Следует с прискорбием отметить, что Гордон, выслушав его отчет, разразился буйным хохотом, так что Ривз порадовался тому, что в движении мотоцикл с коляской окутан плотным звуконепроницаемым коконом.

Кармайкл, который встретил их у дверей клуба, проявил больше сочувствия. По его мнению, мисс Рэндолл-Смит подарила фотографию Давенанту, не подозревая, что он и есть Бразерхуд, и считала, что Давенант никак не мог расстаться с этим ценным даром. Сам Кармайкл был в духе – как он объяснил, ему удалось сделать маленькое открытие.

– Помните, вы рассказывали мне, как пытались выяснить, из какой книги взят шифр – тот самый, в письме? Так вот, вы шли по верному пути, вот только, если мне будет позволено так выразиться, приняли во внимание далеко не все возможности. Допустим, вышеупомянутая книга действительно была при Бразерхуде, когда он покидал Лондон. Как вы помните, он сделал пересадку в Пастон-Отвиле. И я задал себе вопрос: а если по небрежности или с неким умыслом он оставил эту книгу в вагоне первого класса? Этот поезд, видите ли, делает конечную остановку в Пастон-Отвиле, и тем же вечером в вагонах проводят уборку.

– Ну конечно! Я сглупил, не подумав об этом.

– Словом, пока вы были в отъезде, я отправился на станцию и повторил ваш фокус.

– И, полагаю, назвали другую вымышленную книгу?

– Нет, вдали от больших городов одна история предпочтительнее двух. Я объяснил, что один мой друг потерял экземпляр «Скорби сатаны» и очень хотел бы вернуть его. Один носильщик отправил меня к другому, и тот другой сообщил мне, что нашел в поезде экземпляр книги под названием «Бессмертие».

– Но книги с таким названием нет.

– Знаю. Их могло быть много, но нет ни одной. Вскоре выяснилось, в чем дело. Проследить ход мыслей носильщика я так и не сумел, однако он отнес книгу домой, своей жене, и я ничуть не удивился, когда она показала мне проповедь Момери «Бессмертие». По-видимому, жену носильщика она разочаровала, поскольку та без сожалений рассталась с находкой.

– Но есть ли у вас причины полагать, что это та самая книга, которую мы ищем?

– Есть. Множество пометок на полях, а также восклицательных и вопросительных знаков убедили меня, что это издание побывало в руках Бразерхуда. И конечно, теперь нам нужна только ваша копия шифра, чтобы прочитать письмо.

– Молодец. Пойдемте сразу же наверх. Мне надо немедленно найти письмо, хотя я не уверен, что получится. С горничной, которая убирает мои комнаты, я веду нескончаемую игру: почему-то ей кажется, что с бумагами легче иметь дело, если они собраны в высокую стопку, а не разложены повсюду. Каждое утро я раскладываю их, и каждое утро они неизменно оказываются вновь в стопке. – К тому времени они вошли в комнату Ривза. – Посмотрим… это налоговые бумаги, это от моей тетушки, это от того человека… Так, что это? Нет-нет… не может быть… чтоб мне провалиться! Оно, похоже, исчезло.

– А вы уверены, что не клали его в карман?

– Вряд ли… нет, и в кармане тоже нет. Вот, посмотрим еще раз… Знаете, это выглядит чертовски странно, потому что я изучал шифр не далее как прошлой ночью.

– А теперь он исчез. Больше ничего не пропало?

– Насколько я могу судить, нет. Ну, знаете, это уже слишком! Сначала у меня был шифр без ключа, а теперь есть ключ без шифра.

– Такова жизнь, – высказался Гордон.

– А это что? «Держаться и оно мысли…» А, прекрасно! Смотрите, я воспользовался для расшифровки не имеющей к ней никакого отношения чудовищной книгой «Формирование характера». При этом я открывал все требуемые страницы и подчеркивал найденные слова. Значит, и старина Ватсон еще на что-то годится. Погодите минутку… да, именно. Ну что, готовы? Слово «держаться» – пятое в седьмой строчке на восьмой странице. А что на этом месте у Момери?

– Там «вы». Очень похоже на начало письма.

На этот раз работа над расшифровкой прошла более плодотворно. Когда процесс завершился, Кармайкл взял половину листа, слова на котором сложились в предложение: «Вы непременно погибнете, если решите отступиться от своей веры».

– Да, – задумчиво произнес Гордон, – слишком гладко для простого совпадения. Значит, вот какое сообщение – что это, угроза или предостережение? – прислали Бразерхуду, и старина Бразерхуд расшифровал его, очевидно, по своему экземпляру Момери, но никакой пользы из этого знания извлечь не успел. Теперь мы знаем, о чем говорится в письме, вот только это мало что нам дает.

– Полагаю, письмо означает, – заметил Кармайкл, – что Бразерхуд пообещал что-то предпринять, а потом решил пойти на попятный.

– Вполне возможно, – согласился Ривз.

– А почему «возможно»? Что еще могут значить эти слова?

– О, даже не знаю… Разумеется, не знаю, в том-то и дело. Как говорит Гордон, это мало что нам дает.

– Само по себе – да, – согласился Кармайкл. – И в то же время случайным образом обеспечивает нам еще одну улику.

– Это какую же? – спросил Гордон.

– Скажу в другой раз. Позвольте, пора обедать. Идемте вниз.

И лишь внизу он объяснил, что имел в виду:

– Еще одна улика – исчезновение шифра. С ним дело обстоит не так-то просто – конечно, если я не ошибся.

Глава 11. Похороны и вигилия

– Не вполне понимаю вас, – признался Ривз, когда они сели за стол.

– Не беда, – сказал Кармайкл, – еще посмотрим, прав я или нет. И кроме того, похороны сегодня днем, а до них предпринимать что-либо едва ли было бы прилично, так? Эй, Мерриэтт, когда начинается?

– В половине третьего. Присутствовать пожелали многие члены клуба, и желательно, чтобы они успели вернуться как раз к дневной партии. Признаться, клуб проявил великодушие к бедняге Бразерхуду, учитывая, что его знал мало кто из нас. Комитет клуба прислал превосходный венок.

– И венок этот, видимо, оказался единственным, – добавил Гордон.

– Как ни странно, нет. Есть еще один – на вид весьма дорогой, присланный из Лондона. Но на нем нет ни имени, ни каких-либо надписей.

– Хм… – отозвался Ривз. – Любопытно.

– Дорогой мой Ривз, – принялся увещевать его Гордон, – я не позволю вам изучать венки у гроба с помощью ваших луп и пинцетов. Существуют же пределы приличия.

– А я и не собирался, пока Кармайкл не… эй, постучите-ка его по спине, Гордон!

Кармайкл зашелся в припадке кашля, которым порой подвержены даже самые благовоспитанные из нас.

– Любопытная штука, – откашлявшись, заговорил он, – как когда-то, в моем детстве, было принято говорить, что питье «не в то горло попало». Но насколько я понимаю, трахея тут ни при чем.

Похороны, признаться, оказались разгулом иронии. Присутствующие члены клуба постеснялись брать на кладбище с собой клюшки, но их одежда явно была компромиссом между уважением к памяти покойного и решимостью заняться любимым делом сразу же, как только все будет кончено. Никто из этих людей не пролил ни слезинки. Жители Пастон-Отвила явились все, вплоть до малых детей, из чисто патологического любопытства – посмотреть, как «хоронят того малого, который вывалился из поезда». Высокопарные заверения заупокойной службы пришлось читать в пределах слышимости от деревенской площади, на которой менее чем неделю назад Бразерхуд старательно опроверг учение о бессмертии души. Отвилских вельмож с тех самых пор, как они отступились от прежней веры при Вильгельме III, под те же возвышенные каденции провожали на покой в этих же стенах —

Доблесть, что гроша не стоит, жизнь, что кончилась, как тень…[19] —

однако в их манере оставлять сей мир чувствовалось благородство феодалов. А этот временный житель, не знающий в местном приходе ни души, не любивший в окрестностях ничего, кроме восемнадцати маленьких ямок на поле для гольфа, – каким мог быть траур по нему, покойнику с обезображенным телом и душой, само существование которой он отрицал?

Нетрудно понять, почему люди соглашаются на кремацию. Мы приберегаем всю свою серьезность для пустяков, и что удивительного, если у людей возникает чувство несоразмерности при виде традиционных и торжественных ритуалов погребения? С деревенскими жителями, однако, дело обстоит иначе: было бы справедливо отметить, что час, ради которого они живут, – это час их похорон. В этот момент они становятся единым целым с землей, которую возделывали, наконец-то получают свое, личное владение среди полей, где работали с незапамятных времен. «Человек, рожденный женою, краткодневен и пресыщен печалями»[20] – сами того не осознавая, они учатся измерять свою жизнь вековыми дубами в большом парке, обветшалой древностью самой деревенской церкви. А эта чуждая раса беспечных интервентов, для которых каждая пядь земли не более чем удобна или же неудобна для удара, – какую роль они играют в общественной жизни долин, которые наконец-то обрели покой? Для пришельцев ничто не имеет значения.

За заупокойной службой мы наблюдали глазами Гордона; Ривз, по всей вероятности, терялся в догадках насчет дарителя таинственного венка, а Кармайкла, несомненно, происходящее наводило на тысячи мыслей. Но наконец все кончилось, и Ривз, которому не терпелось вновь взяться за дело, принялся умолять Кармайкла изложить свои соображения насчет исчезновения зашифрованного письма.

– Подождите, когда мы вернемся к вам в комнаты, – был единственный ответ. А когда желанный приют был достигнут, Кармайкл объявил: – Еще раз пересмотрите бумаги и убедитесь, что вы не пропустили письмо по ошибке.

– Боже милостивый, – вдруг воскликнул Ривз, – вот оно! Но я готов поклясться, что когда я искал его раньше, его здесь не было. Послушайте, Кармайкл, неужели вы сыграли с нами шутку?

– Нет, – ответил Кармайкл. – Ничего подобного.

– Тогда кто же?

– В том-то и вопрос. И я был бы рад, имея возможность просветить вас. Видите ли, я точно знаю, что в пропаже этого документа горничная не виновата. Она убирает комнаты лишь рано утром; так вот, а я заходил после завтрака, когда вы уехали в Бинвер. Я собирался еще раз взглянуть на шифр – на случай, если вдруг мне удастся разобрать его. И письмо было на месте.

– А вы уверены, что не уносили его с собой?

– Абсолютно. И заметьте: должно быть, документ унесли, пока вы с Гордоном находились в Бинвере, а я – на станции.

– Но как же он вновь попал сюда?

– Его вернули на прежнее место. И вернули не во время обеда, потому что после обеда я снова заходил, чтобы удостовериться, а пока мы были на похоронах. Отсюда следует, что этим днем никто из нашей компании не трогал ваши бумаги – к примеру, могу с радостью отметить, что секретарь избежал подозрений.

– Но вы и вправду считаете, что в этом доме есть кто-то, кто заходит ко мне в комнаты и роется в моих бумагах с некими корыстными целями?

– Не стоит так возмущаться по этому поводу. Последние три дня вы провели, шпионя за другими людьми; что же такого невозможного в том, чтобы другие люди шпионили за вами? Смотрите: письмо находится в вашей комнате в половине одиннадцатого, в половине первого его здесь уже нет, а в четыре часа оно снова здесь. И вы уверяете, что никто из людей, знакомых с вашими привычками, не рылся в ваших бумагах?

– Но как вы это заподозрили?

– Вот в этом и заключается странность. Вам не случалось замечать, как порой ошибочный расчет подводит нас к верному решению? Ломая голову над удивительным случаем, который произошел вчера вечером с фотографией, я вдруг задумался вот о чем: могло ли быть так, что кто-то проник в комнату и подменил снимок в ваше отсутствие? Поразмыслив, я понял, что это невозможно, ведь мы вчетвером все время находились в комнате. Однако вместе с тем я сообразил, что мы, пожалуй, слишком открыто вели расследование. Задумайтесь, как много в этом дорми-хаусе сравнительно незнакомых людей; любой из них, насколько нам известно, может быть убийцей Бразерхуда или, по крайней мере, его сообщником. А когда вы обнаружили, что зашифрованное письмо пропало, меня сразу же осенило: я был прав, здесь есть тот, кто следит за каждым нашим шагом! Вот почему за обедом я изобразил приступ кашля: вы как раз собирались завести разговор об исчезновении зашифрованного письма в переполненной столовой, и я счел это неблагоразумным.

– Но послушайте, что за игру ведет этот человек? Зачем ему понадобилось сначала уносить вещь, а потом возвращать ее на прежнее место?

– Дорогой мой Ривз, вам не следовало присутствовать на похоронах – это зрелище оказало угнетающее воздействие на ваш интеллект. Зашифрованное письмо унесли сегодня утром, когда оно могло бы вам пригодиться, – подозреваю, это сделал тот, кто видел, как я разглядываю его, и понял, что это важный документ. А потом по чистой случайности выяснилось, что письмо вам ни к чему – вы и без него сумели прочитать зашифрованное сообщение. Я догадался, что будет дальше: если мы покинем вашу комнату, бесполезный зашифрованный документ вернут на прежнее место. Так и вышло. Гипотеза превратилась в достоверный факт.

– Боже мой! – воскликнул Ривз, шагая туда-сюда по комнате. – И что же теперь нам делать?

– Прежде всего – не распространяться о наших намерениях. По мере возможности я не стал бы обсуждать их даже с Мерриэттом – он, видите ли, недогадлив, а поболтать любит, поэтому все, что вы скажете ему, может стать известным кому угодно. Гордон – другое дело, при нем говорить можно. Следующий шаг очевиден. Мы должны подстроить некую ловушку и поймать его с поличным.

– Вы имеете в виду убийцу?

– Не обязательно убийцу. Человека, который следит за нами; возможно, он и не убийца вовсе.

– И как же вы предлагаете поймать его?

– Предлагаю двоим из нас – предпочтительно вам с Гордоном, я слишком уж люблю поспать – сегодня ночью покараулить под дверью. Вместе с тем мы должны так распалить любопытство вашего гостя, чтобы вызвать у него желание наведаться в вашу комнату и провести в ней поиски. Предлагаю повесить объявление – разумеется, с разрешения секретаря, – в котором сообщить, что у вас есть одна-две книги Бразерхуда, а также вещи, которые вы хотели бы отдать на память тем, кому он был дорог, просьба обращаться к вам завтра. А теперь пойдемте выпьем чаю.

– Но у меня же нет никаких вещей Бразерхуда! – возразил Ривз, пока они спускались в столовую.

– Вот именно. И память Бразерхуда никто в грош не ставит. Вместе с тем есть немалая вероятность, что неизвестный джентльмен пожелает узнать, что же все-таки у вас есть, и явится к вам в комнаты с ночным визитом. Если вы заметите кого-нибудь, можете неожиданно накинуться на него и поймать. Если никто так и не появится, на вашем месте в час ночи я бы отдался сновидениям. Обидно отказываться от возможности поспать.

– В таком случае мы поработаем на совесть. Сегодня вечером я куда-нибудь уйду и вернусь с саквояжем, словно сходил за вещами домой к Бразерхуду.

– Неплохая мысль. Минутку, мне надо отойти к юному Ван Берену за жевательной резинкой.

– Кармайкл, – заговорил Ривз, когда его собеседник вернулся, – в последнее время вы часто удивляете нас, но об одном я даже не догадывался и вообразить себе не мог, что вы жуете резинку.

– А я и не жую, – отозвался Кармайкл и больше на подобные вопросы не отвечал. Впрочем, и Ривзу не представилось шанса задать их, так как подошел Мерриэтт и подсел к ним. – Это правда? – спросил у него Кармайкл. – Что Бразерхуд – первый член гольф-клуба, похороненный здесь?

– Правда. Был, конечно, еще Перри, который умер здесь, но похоронили его в Лондоне. Владельцы Отвила, которые на протяжении последних двух столетий устраивали себе здесь пышные похороны, удивлены, должно быть, тем, что пришлось потесниться и дать место постороннему.

– Двух столетий? А почему не трех? – спросил Ривз.

– Просто, видите ли, Отвилы были католиками – вплоть до правления Якова II. Говорят, комната, которой мы ныне пользуемся как бильярдной, одно время служила часовней. И кажется, Отвилов не хоронили здесь до времен королевы Анны.

– Вот как, Мерриэтт? – переспросил Кармайкл. – Очень интересно. Видимо, они умирали за границей, поскольку в Англии законным считался только протестантский обряд погребения. Вы не замечали, как мало образцов архитектуры раннего Ренессанса можно увидеть в английских деревнях? Вот, по-моему, еще одно свидетельство живучести католицизма. Разумеется, тут не обошлось и без пуританства, но если вспомнить, какую тягу к архитектуре принес Ренессанс, мы видели бы его наследие чаще, если бы лодианская вера упрочила свое положение.

– Судя по приходской книге записей, Отвилы были ревностными диссидентами и доставляли немало неприятностей моим предшественникам. Кроме того, в округе они занимали видное положение еще до того, как построили большой дом, – в то время они жили во вдовьем доме.

Гордона ознакомили с программой на вечер лишь после ужина; свою роль он согласился сыграть с недовольной миной, но с приятным внутренним возбуждением. Он пообещал зарядить револьвер впервые с тех пор, как расстрелял последние патроны в ноябре 1918 года. Напротив комнат Ривза, дверь в дверь, располагалась маленькая, никем не занятая комнатушка; обычно ее дверь оставалась приоткрытой, и вероятность, что ее вдруг займет без спросу какой-нибудь нежданный гость, была невелика. Гордон и Ривз тихонько прокрались в комнатушку в двенадцать часов и просидели в полной темноте до часу ночи. Они молили разрешить им сыграть в безик при свете электрического фонарика, но Кармайкл был непреклонен. Даже перешептываться им разрешили лишь в случае крайней необходимости, курить им было строжайше запрещено. До двенадцати они играли в бридж в комнате Ривза, в компании Мерриэтта, а потом разошлись, хотя Кармайкл настоял на своем желании задержаться ненадолго, пока Ривз и Гордон выходили и делали вид, что готовятся ко сну, – «на всякий случай, – как сказал Кармайкл, – если наш визитер решит явиться пораньше».

Поразительно, как много всего можно услышать даже в загородном доме, если просидеть, насторожившись, в темноте примерно час. Через Пастон-Отвил со свистом пролетали скорые поезда; один товарняк миновал ближайшие семафоры лишь после нескольких остановок, каждая из которых сопровождалась неоднократным повторением мелодичных «звяк-звяк», с которыми товарные вагоны сталкиваются друг с другом. Где-то за домами завыла собака в приступе тоски; кошки вели еженощную повесть о любви и ненависти. Где-то далеко на решетку камина сыпался уголь, периодически неестественно громко потрескивало дерево. Но ни разу в коридоре не послышались шаги, ни разу рука не коснулась двери комнаты напротив. Оба стража устали сидеть неподвижно и изнемогли к тому моменту, как часы на колокольне старой конюшни пробили час ночи, отпуская обоих спать.

– Слушайте, – прошептал Ривз, – почему бы нам не зайти ко мне и не выпить виски с содовой на сон грядущий?

– М-да? – отозвался Гордон. – А разве Кармайкл не говорил вам? Нам ни в коем случае нельзя входить в вашу гостиную.

– Негодяй! – выпалил Мордент Ривз. – Надеюсь, он знает, что делает.

Глава 12. Поиски под аккомпанемент фортепиано

Если своих товарищей Кармайкл заставил засидеться допоздна, то он отчасти искупил свою вину, поднявшись необычно рано. Ривз встретил его уже одетым, когда сам, еще в пижаме, отправился умываться.

– Что это вы бродите в такой ранний час? – спросил Ривз.

– Видите ли, – ответил Кармайкл, – мне пришлось встать и навести порядок в вашей комнате до того, как туда явится горничная. Горничные, знаете, не любят, когда к их подошвам липнет жевательная резинка.

Этим частичным объяснением Ривзу пришлось удовлетвориться до тех пор, пока они не сели выкурить трубку после завтрака в тихом углу гостиной.

– Ради всего святого, давайте объяснимся, – поторопил Ривз. – Мотив жевательной резинки, выступивший на первый план с недавних пор, тревожит меня так, что я и высказать не могу.

– А меня беспокоит не столько он, – добавил Гордон, – сколько то, что Кармайкл поднялся и оделся в половине восьмого.

– Ну, если вы настаиваете, скажем так… – отозвался Кармайкл. – Мне пришлось встать ни свет ни заря, чтобы отпереть вашу комнату, Ривз, иначе горничная не смогла бы навести в ней порядок для вас.

– Отпереть? Когда же вы заперли ее?

– Когда уходил, конечно, – в двенадцать часов минувшей ночью.

– Что?! Хотите сказать, мы с Гордоном просидели битый час, ожидая, когда некто войдет в мою комнату, а ее дверь все это время была заперта? Послушайте, Кармайкл, если вы просто морочите нам голову…

– Нет, не морочу, если я правильно понимаю смысл этой весьма туманной метафоры. Вы ждали того, кто попытается проникнуть в вашу комнату; если бы кто-то попытался, на него напали бы со спины два крепких молодых человека, и возможность войти в дверь представляла бы чисто теоретический интерес.

– А мне показалось, вы сказали, что надо поймать его с поличным. Изрядными же глупцами мы выглядели бы, если бы выяснилось, что кто-то из гостей ошибся комнатой или пришел попросить взаймы ершик, чтобы прочистить трубку!

– Согласен. Но с другой стороны, у меня было предчувствие, точнее, почти что уверенность, что гость, появлявшийся в вашей комнате, входит не через дверь.

– О, вот как? Стало быть, нас с Гордоном просто принесли в жертву вашему своеобразному чувству юмора и никакого толку от наших бдений на самом деле не было? Право слово, Кармайкл…

– Вечно вы слишком спешите с выводами. На самом деле от вашего пребывания в комнате напротив была огромная польза. Вы убедили таинственного джентльмена, что я жду его появления со стороны двери. И эта убежденность придала ему храбрости и побудила прошлой ночью нанести вам визит. Сожалею, что пришлось обмануть вас обоих, но я не придумал другого способа выманить из-за кулис того джентльмена и заставить его повести себя так, как хотел. В конце концов, я вынудил вас просидеть в засаде всего один час.

– Один час, – возразил Гордон, – невозможно как следует измерить с помощью хода часов, бездушного прибора, который ведет счет времени, но не чувствует его. Есть много причин, по которым время тянется медленнее, и три главные среди них – темнота, молчание и отсутствие возможности курить. Дозор, который мы несли прошлой ночью, вполне эквивалентен трем часам, проведенным у камина, но в отсутствие курительной трубки.

– Ну что ж, приношу извинения. Но вы наверняка будете рады узнать, что эксперимент увенчался успехом. Кто-то действительно приходил к вам в комнату вчера ночью, Ривз, и бродил повсюду, хотя, конечно, не нашел ничего, представляющего хоть малейший интерес для него, потому что и искать-то было нечего.

– Но как вы все это узнали?

– Вот для этого и понадобилась жевательная резинка. Подошел бы и костный клей, но резинка гораздо надежнее. Я даже не пытаюсь понять, зачем люди жуют ее; у меня сложилось впечатление, что просто от нервов. Те, кто толкует о подсознании, наверняка объяснили бы, что вся эта нервозность – одна из форм компенсации. Обратите внимание на это слово, ибо в нем заключен главный провал в их логике. Согласно их представлениям некто не убивал свою бабушку, однако у него есть привычка крутить большими пальцами. Следовательно, вам объяснят, что кручение большими пальцами – своего рода компенсация за отказ от убийства бабушки. Но чтобы быть убедительными, их доводы должны опираться на способность доказать связь между этими двумя действиями, а ее, вместо того чтобы доказать, неизменно подразумевают. Однако о чем это я? – Особенность жевательной резинки Ван Берена в том, что ее можно растягивать в длину сколько угодно, при этом она образует тончайшие, почти невидимые нити. Если растянуть такие нити, допустим, между одним креслом в комнате и соседним в ней же, как я проделал прошлой ночью в вашей комнате, Ривз, велика вероятность, что ничего не подозревающий визитер пройдет между креслами и унесет оборванные нити резинки на своей одежде, так ничего и не заметив.

– Как! – воскликнул Ривз. – Вы имеете в виду – как у Шерлока Холмса с сигаретным пеплом на ковре?

– Ну, это был не самый удивительный фокус Холмса. В сущности, его предвосхитил пророк Даниил. Вам следовало бы прочесть историю о Виле и драконе[21], Ривз.

– А теперь, – вмешался Гордон, – мы, полагаю, проследуем на станцию и станем приглядываться к штанинам наших товарищей по клубу, пока те ждут лондонский поезд?

– Нет, зачем же? Вряд ли этот метод что-то нам даст. В мои планы не входило выяснить, кто именно бывает в комнате Ривза, а убедиться, что кто-то в ней бывает, и входит при этом не через дверь.

– Значит, через окно?

– Нет, дорогой мой Гордон, далеко не все наделены вашим умением лазить в окна. Окна, о которых идет речь, находятся на высоте добрых двадцати футов над землей, поблизости нет водосточной трубы, а всякий, кто попытается приставить к окнам лестницу, оставит среди бегоний под ними столько следов, что по ним без труда пройдет даже кедди.

– Ну, довольно напускать таинственности. О чем речь? О потайном ходе?

– Пожалуй, это единственное разумное предположение. Разумеется, никто не ожидает найти потайной ход в клубе. С другой стороны, как вам известно, наш клуб не похож на другие, и вас, Ривз, наверняка так же, как меня, поразил смысл слов Мерриэтта, сказанных вчера вечером.

– А что такого говорил Мерриэтт вчера вечером?

– Ну, как же? Что Отвилы были католиками, более того – известными диссидентами вплоть до времен правления Вильгельма III. А это, само собой, означает, что они давали приют католическим священникам, а так близко от Лондона обеспечить священнику надежное убежище невозможно, если в доме нет тайника. Был один человек – в настоящий момент его имя вылетело у меня из головы, – который только тем и занимался, что сооружал такие тайные убежища. Значит, априори ясно, что в старом поместье Отвилов должен быть некий архитектурный секрет. И, возможно, в данном случае речь идет о потайном ходе.

– Ривз, старина, – подхватил Гордон, – только никому об этом не рассказывайте, не то вам поднимут арендную плату.

Ривз по-прежнему выглядел несколько недовольным.

– Но раз уж мы взялись за это дело, Кармайкл, нам следовало устроить засаду прямо в комнате и узнать, где находится потайной ход и кто из него появляется.

– Попытаться мы бы могли. Но скажите, сколько наших разговоров подслушал этот джентльмен? И где именно в вашей комнате вы могли бы затаиться, не подвергая себя опасности? Честно говоря, не верю, что он вышел бы, не зная наверняка, что вы с Гордоном бдительно стоите на страже по другую сторону двери.

– И вы, конечно, подразумеваете, что он не мог просто войти в дверь, воспользовавшись дубликатом ключа, после того как мы с Ривзом ушли спать?

– Не подразумеваю, а знаю. Я взял на себя смелость налепить комочек на редкость полезной жевательной резинки на дверной замок, и утром этот комочек обнаружился на том же месте. В то же время резинка, растянутая между креслами, выглядела так, словно между ними прошлись во всех направлениях.

– Ну хорошо, но мы все равно не знаем, где находится потайной ход.

– Именно так. И я думал, мы могли бы скоротать утро в поисках. Посмотрим… вижу, у вас тут фортепиано. Вы играете?

– Очень скверно.

– Это нам и нужно.

– Что это значит?

– Как это что? Если вы сядете играть на фортепиано у себя в комнате, джентльмен по другую сторону стены наверняка решит, что здесь не происходит ничего особенного. А если вы станете играть достаточно громко, то заглушите любой шум, который мы неизбежно произведем. Если же вы играете очень скверно, джентльмен по другую сторону, если он хоть сколько-нибудь музыкален, отступит к дальним пределам своего убежища.

– Но послушайте, – заговорил Гордон, – мы же не уверены, что он и есть убийца. Гуманно ли будет?..

– О, помолчите, – велел Мордент Ривз. – Вы правы, Кармайкл, как всегда. Может, прямо сейчас и начнем?

Следует признать, что со своей частью задачи Ривз справился блестяще. Он даже спел под собственный аккомпанемент. Когда он заиграл «Землю надежды и славы», Гордон осведомился, нельзя ли ему воспользоваться берушами. Он также выразил опасение, что сейчас сбегутся другие жильцы, умоляя Ривза прекратить. Но к счастью, время было дневное, обитатели клуба или уехали в Лондон по делам, или ушли на линкс играть партию, как подобает здравомыслящим джентльменам.

А тем временем под прикрытием шумовой атаки Ривза продолжались энергичные поиски.

– Вопрос с потолком отпадает, – рассуждал Кармайкл. – Даже если в нем есть замаскированный люк, было бы слишком рискованно опускать лестницу и снова втаскивать ее наверх. Так, а пол? Под ковром есть подкладка – полагаю, она прибита со всех сторон, Ривз?

В точности по кра-аю, —

запел Ривз. —

Сам ее прибил.

На Тотнем-Корт-роуд

Год назад купил.

– Ну что ж, значит, никто не осмелился бы поднимать ковер, это очевидно, а он доходит до самых стен, поэтому, думаю, пол мы тоже исключим. Итак, Гордон, в вашем распоряжении четыре стены на выбор: в одной дверь, в противоположной – окна, возле третьей – камин, а четвертая заставлена книжными стеллажами. Вы на какую ставите?

– Ни на какую. Но считаю, что первой следует осмотреть стену, в которой находится дверь, – достаточно только открыть дверь, чтобы узнать, какова толщина этой стены.

– В этом что-то есть… Ага! Дверь находится в небольшой нише. Где рулетка? Фут с половиной – пожалуй, маловато, а? Вот видите, если постучать здесь по стенной панели, звук будет довольно глухим, а это значит, что за панелью скрывается кирпич. А со стороны коридора стену прикрывает лишь штукатурка. Вряд ли таинственный джентльмен настолько тощ. И никаких выступов на стене – если не считать этого большого дубового сундука. Вы знаете, что в нем находится, Ривз?

Да, я знаю сундук, он под крышку набит,

Всяким хламом, и ящиков тьма в нем.

Мне не верите – ключ над камином лежит.

Едет с горном и гончими утром.

Ответ прозвучал убедительно, хотя Ривз и не совсем попал в размер.

– Значит, с этой стеной покончено. Так, стена с окном довольно толстая – это видно по оконным проемам. С другой стороны, это наружная стена, а в зданиях эпохи Тюдоров наружные стены обычно весьма массивны. Видите ли, артиллерия упразднила саму идею крепости, но в силу привычки наружные стены продолжали возводить толстыми – мало ли что. И конечно, некоторые из кирпичных домов того времени выдержали осаду – вам наверняка известен Астон-Холл в Бирмингеме. Если постучать, стена, судя по звуку, сплошная, верно?

– Да, – прислушавшись, подтвердил Гордон. – И потом, если уж на то пошло, этот дом возвели еще до Реформации. На момент его строительства никаких причин устраивать потайные ходы не было. А когда наступили тяжелые времена и священникам понадобились убежища, люди, которые их строили, вряд ли стали бы мудрить с толстой и сплошной наружной стеной. Скорее, они соорудили бы ложную перегородку между двумя комнатами.

– Замечательно, – оценил Кармайкл. – Похоже, нам придется вторгнуться на территорию соседей Ривза. Ривз, кто живет с вами по соседству?

Сосед, что налево, —

спел Ривз, —

полковник Стил,

Да вы с ним знакомы, наверно.

А Мердок – он справа; на виолончели

Играет он часто и скверно.

В Лондоне служба у них у обоих,

Утром туда укатили.

И в этом сомнений нету никоих,

Ни тени, ни капли сомнений,

Сомнений вообще никаких!

– Отлично, – сказал Гордон. – Я измерю шагами комнаты, хорошо? А вы не могли бы измерить коридор? И тогда рулетка нам не понадобится.

– Если вы не против, сделайте и то, и другое, тогда шаги будут одинаковыми. – Кармайкл бродил по комнате, выискивая щели, пока не вернулся Гордон. – Ну, какие новости?

– По-моему, стена с камином, – объявил Гордон. – От двери полковника Стила до этой двери по коридору – двенадцать шагов. А у него в комнате я сделал всего пять шагов и уперся в стену. Здесь, в этой комнате, до той же стены от двери – чуть больше пяти шагов. Следовательно, толщина стены между комнатами полковника Стила и Ривза должна быть примерно полтора шага. И если вдуматься, будь стена такой же толстой с другой стороны, Ривз не слышал бы виолончель Мердока.

– Полтора шага? Видимо, священники были скорее худощавыми. Да, пожалуй, вы правы: от камина до стены сбоку от камина, напротив окна, расстояние составляет примерно десять футов. На этих десяти футах нам и предстоит отыскать скрытую пружину.

– Господи! – вдруг воскликнул Гордон. – Возможно, сдвигается одна из панелей.

– Между этими панелями человек не пройдет – даже вы, Гордон, хоть вы и умеете показывать человека-змею. – Чтобы высказаться, Ривз на минуту прекратил пение.

– Не пройдет, зато может просунуть руку, забрать фотографию и поставить на ее место другую, пока присутствующие в комнате заняты своим делом – к примеру, играют в бридж и оценивают, какие карты у них на руках.

– Именно! – подхватил Кармайкл. – Но зачем, зачем?

И они с Гордоном бросились к тому месту, где две ночи назад на карнизе стояла фотография. Рядом с тем местом обнаружилась трещина, через которую человек, стоящий в темноте за панелью, мог видеть происходящее в комнате, но никаких других тайн эта трещина как будто бы не хранила. В конце концов Гордон, ощупывая небольшие выступы снизу на карнизе, нашел тот, который выдвигался вперед, действуя как своего рода задвижка. Достаточно было потянуть оставшиеся выступы, чтобы панель повернулась, открыв треугольное отверстие размером несколько дюймов в поперечнике, через которое в тихое убежище священников ворвались звуки «Энни Лори», громогласно исполняемой Ривзом.

Глава 13. Человек в коридоре

– Так… – произнес Гордон. – Что теперь?

– Первым делом, – распорядился Кармайкл, – закройте эту дыру в точности как было. А потом обсудим, как нам быть. И, думаю, будет лучше, если вы, Ривз, помузицируете еще немного.

– Если музыка – пища для расследования, продолжайте играть, – согласился Гордон. – Обеспечьте нам ее в избытке, чтобы таинственный джентльмен за панелями пресытился ею, захворал и отдал концы. Ведь через это отверстие ему не пролезть, так?

– Да, – подтвердил Кармайкл, – но внутри определенно должна быть еще одна задвижка, открывающая потайную дверь. Как видите, это отверстие явно сделано для того, чтобы человек мог просунуть руку. И поскольку отверстие для руки открывается с этой стороны, задвижка для двери явно находится с противоположной. Но лично мне совсем не хочется открывать эту дверь, не подумав прежде, что мы найдем по другую сторону. А если, к примеру, этот человек вооружен? Если есть другой выход, через который он ускользнет? А я, признаться, терпеть не могу рисковать.

– Если он является сюда прямиком с поезда, – подал голос сидящий за фортепиано Ривз, – вряд ли при нем есть огнестрельное оружие.

– Но вы забываете, – возразил Гордон, – что у него должен быть сообщник, находящийся снаружи, – тот, кто приносит ему еду. Так почему бы не принести и оружие?

– Предлагаю план, – объявил Кармайкл, – устроить засаду и поймать этого союзника. Поскольку он предположительно пользуется каким-то другим входом, и если мы найдем его…

– Ради этого можно и подождать, и пусть Ривз еще поиграет для нашего неизвестного – скорее всего, долго тот не продержится. Нет, все это замечательно, но я считаю, что нам следует предпринять что-либо и сразу, пока этот человек не увидел, что здесь что-то происходит, и не удрал. Понимаю, метод прямого действия выглядит глупо, но все-таки предлагаю войти и осмотреться. Я готов идти первым.

– Не вижу большой пользы в том, чтобы войти в убежище втроем. А если наш неизвестный выберется через другой вход и сбежит? Видите ли, он может оказаться членом клуба, который появится среди нас улыбаясь, и никто не посмеет задать ему ни единого вопроса.

– Минутку! – встрепенулся Кармайкл. – Если так подумать, нам известно, где находится выход из потайного хода. Мы знаем, что нынешняя бильярдная – это бывшая часовня. Так почему бы нам не запереть эту дверь и не сходить в бильярдную? Вы с Гордоном можете сыграть партию или притвориться, что играете, а я осмотрю стены.

Эта поправка была принята, бильярдная пустовала. Однако вид помещения свидетельствовал о том, что здесь недавно побывали: с бильярдного стола был снят чехол, шары выложены, а кий, лежащий поперек угла, словно указывал, что тревожить их не следовало бы. Однако это впечатление было признано случайным: прицельный шар лежал на метке, простой откатился к болкерной линии, биток находился в болкерной зоне, вероятно, в результате намеренного промаха. При взгляде на табло становилось ясно, что удар по прицельному шару не засчитан, а простой из-за промаха засчитали как одно очко. В сущности, казалось, что двое начали игру и прервали ее после первого удара, непопадания в болкер.

– Приступим, – объявил Гордон, – вряд ли кто-то станет сетовать на то, что мы потревожили шары, – и они вдвоем принялись за игру, сопровождая ее шумной беседой, а Кармайкл тем временем обследовал стены.

– Как видите, – объявил он, – отделка карниза на панелях та же самая. При некотором везении такой же окажется и задвижка. – И действительно, не прошло и десяти минут, как он нашел ее.

– Решено, – сказал Гордон, – позовем Мерриэтта, и они с Кармайклом смогут постоять на страже у двери бильярдной, снаружи. Мы же с Ривзом пройдем по потайному ходу сверху, прихватив электрический фонарик: по моим представлениям о схватке в темноте, человек с фонариком, способный видеть и не быть увиденным, с самого начала обладает преимуществом.

Мерриэтта разыскали без труда и столь же легко, без длительных объяснений, уговорили заступить в караул. Кармайкл вооружился револьвером – главным образом ad terrorem[22], ибо он понятия не имел, как им пользоваться; Мерриэтт же, верный средневековому кодексу, ограничился таким оружием, как клюшка-ниблик. Гордон взял револьвер и фонарик и вместе с Ривзом отправился наверх, к началу потайного хода. Когда панель открыли, понадобилось лишь пощупать дверцу изнутри, чтобы обнаружить задвижку. Когда ее подняли, выяснилось, что стена перед ними поддается от каждого прикосновения и целая секция панелей поворачивается на вертикальной оси: ее правый край выдвигался в комнату, а левый уходил в открывшийся коридор. Сработано все это было с удивительной тонкостью, и когда дверь вновь закрыли, разглядеть щели в шиповых соединениях старых балок удалось лишь с трудом.

– Хорошо прятали этих священников, – заметил Гордон. – Могу себе представить, как те, кто охотился за ними, просто изрубили бы все это топорами. Но едва ли секретарь одобрил бы такое решение. А в остальном, пожалуй, мы в том же положении, что и подчиненные шерифа.

– А человек внутри – в положении священника.

– Если бы не одно обстоятельство.

– Какое?

– Вина, – ответил Гордон.

– Итак, что дальше?

– Чуток «голландской отваги»[23], – Гордон щедро плеснул себе в стакан чистого виски. – Будь я Кармайклом, сейчас вы удостоились бы непродолжительной лекции о происхождении выражения «голландская отвага». Видите ли, дорогой мой Ривз, оно восходит к XVII веку, к тем временам, когда мы в последний раз вели ожесточенную войну с голландцами. Между прочим, хотел бы я, чтобы мы по-прежнему воевали с немцами, а перед нами сейчас был немецкий блиндаж. Потому что тогда нам следовало бы просто встать у входа, взять бомбу и приказать врагу выйти. Но опять-таки, полагаю, секретарь был бы недоволен, – право, он превращается в помеху, этот секретарь.

– Вы так и не объяснили, что мы будем делать дальше.

– Дальше мы пойдем: я впереди, вы за мной. Я понесу револьвер, вы – фонарик. Держите его в вытянутой руке, прямо над моим плечом. Это усложнит задачу неизвестному, если он решит стрелять. Переговариваться будем вполголоса. Если мы никого там не найдем, то выйдем в бильярдной и скажем Кармайклу, что он болван.

– Хорошо. В конце концов, я не уверен, что хочу встретиться с этим человеком. Оказывается, и у любопытства есть свои пределы.

– Итак, вы готовы? Посветите фонариком в проход, как только я открою дверь. Потом пропустите меня вперед и следуйте за мной по пятам.

Открывшийся коридор оказался на удивление высоким, таким же, как комната, куда он выводил. И настолько узким, что идти по нему инстинктивно хотелось боком, хотя места вполне хватало, чтобы шагать прямо, не касаясь при этом подернутых паутиной стен.

Почти сразу же коридор начал снижаться, сменившись рядом деревянных ступеней; по приблизительным подсчетам Гордона, они очутились ниже уровня пола в комнате Ривза уже к тому времени, как прошли расстояние до внутренней стены той же комнаты. В этот момент им пришлось пригнуться, что несколько затруднило осуществление планов. Стало ясно, что эту часть тайного убежища выкроили не из толщины стен, а из глубины пола. Затем крутой поворот направо показал, что теперь они движутся параллельно коридору, проходящему мимо двери Ривза. Пол тайного коридора покрывала густая и мелкая пыль, на которой отчетливо виднелись слегка смазанные, но несомненно свежие человеческие следы.

Совершенно неожиданно коридор открылся слева, и в то же время слабый, едва заметный луч света снаружи привлек внимание обоих мужчин. Они оказались в комнате площадью в семь квадратных футов, освещенной тончайшим лучом света через какую-то незаметную трещину в кирпичной кладке наружной стены. Потолок и здесь находился на такой высоте, что взрослый человек не мог стоять выпрямившись, однако свет и воздух создавали приятный контраст с коридором. Кроме того, кто-то явно предпринял попытку подмести здесь пол: вся пыль была сметена в кучу в одном углу. Не оставалось никаких сомнений в том, что это помещение служило убежищем для гонимых священников три века назад; несомненно было также, что здесь последние несколько дней укрывался некий неизвестный и преследуемый человек.

О прежнем назначении комнаты остались кое-какие напоминания. На оштукатуренных стенах были выцарапаны инициалы – привычка туристов, но сделано это было при иных обстоятельствах, – а также христианские символы: несколько крестов и одна аббревиатура IHS[24]. Как раз в том месте, которое особенно хорошо освещал луч, виднелось несколько строк религиозных виршей, неразборчиво нацарапанных буквами XVII века. Подсвечник, прибитый к стене, служил более зримым напоминанием о давно ушедших временах.

Гораздо раньше бросались в глаза свидетельства присутствия недавнего гостя. Грубый соломенный тюфяк в этом месте никого бы не удивил; простое место для отдыха было сооружено из трех подушек, явно похищенных из гостиной клуба. Свечной огарок был воткнут в пустую бутылку из-под кларета, рядом лежали две запасные свечи. Многочисленные окурки были небрежно разбросаны вокруг пыльной кучи в углу; неизвестный курил сигареты самой обычной, ничем не примечательной марки. Порядком помятый пятничный номер «Дейли мейл» был, вероятно, позаимствован из того же источника, что и подушки. Судя по банке ваксы и сапожной щетке, неизвестный следил за своим внешним видом даже там, где находился совсем один. Все эти предметы Ривз осмотрел быстро и сосредоточенно, а потом в отчаянии повернулся к Гордону.

– Столько следов, – прошептал он, – и ни единого, который можно было бы назвать уликой. Если неизвестный сбежал от нас, то он, убегая, не оставил ни единого намека на то, кто он такой.

– Меня это не удивляет, – отозвался Гордон. – Конечно, этот человек в некотором смысле был вашим гостем, но едва ли вы могли ожидать, что он сядет и напишет вам признание.

– Мог бы издать хоть один торжествующий возглас.

– Возможно, он и был – в бильярдной.

– В бильярдной?

– Да, где кто-то оставил вам шар после промаха.

– Неужели вы считаете?..

– О, не знаю. Давайте продолжим.

Все это время в тайном коридоре не слышалось никаких звуков, кроме их шепота. Но через щель доносились звуки издалека, редкие, как обычно, когда они просачиваются сквозь узкое отверстие. Несколько раз завелся мотоцикл, на линксе кто-то крикнул «впереди!», где-то далеко внизу (по крайней мере, так казалось) наполняли ведро. Гордон и Ривз пригнулись и снова двинулись в путь, не забыв включить фонарик; шагов двадцать они прошли по ровному полу, потом начался спуск, и почти сразу потолки стали выше – опять они очутились не под полом, а в толще стены. У подножия ступеней непредвиденное обстоятельство нарушило все их планы: коридор делился надвое, одна ветвь шла прямо, а другая резко поворачивала направо.

– Что теперь? – прошептал Ривз, посветив фонариком сначала в один, потом в другой коридор. – По-моему, куда бы мы ни повернули, на нас могут напасть сзади.

– Согласен, придется рискнуть. Разделиться мы не можем, потому что у нас только один фонарь. Попробуем тот коридор, что ведет прямо, но будем готовы повернуть обратно в любую минуту.

Этот коридор оказался коротким и закончился глухой стеной. Но в ней обнаружилась щель, и Гордон, наклонившись к ней, разглядел бильярдную, которую они покинули четверть часа назад. Шары лежали в прежнем положении, а за закрытой дверью стояли на часах Кармайкл и Мерриэтт.

– Поднимите фонарик повыше, – шепнул Гордон.

Неужели фонарик Ривза вдруг стал светить ярче, чем прежде? Казалось, его яркость вдруг усилилась вдвое. И только когда Гордон вдруг понял, что за их спинами включили еще один фонарик, незнакомый голос из темноты произнес:

– Итак, вы здесь, я загнал вас в тупик. Эй вы, в сторону, бросьте фонарь… Вот так. А теперь вы, тот, что у стены, – положите оружие… Обернитесь и идите туда, откуда пришли.

Происходящее выглядело унизительно, но делать было нечего. Их застал врасплох некто, затаившийся в другом коридоре, и разглядеть этого человека было невозможно: его фонарик слепил глаза. На развилке коридоров он посторонился, пропуская пленников и по-прежнему оставаясь невидимым; возвращаясь по своим следам, Гордон соображал, не попробовать ли прорваться в комнату священника, но понял, что это безнадежное предприятие. Он окажется безоружным, в ловушке, лицом к лицу с вооруженным человеком, который наверняка и есть убийца. С позором и под конвоем они вернулись к двери в комнату Ривза, которую оставили приоткрытой.

– Выходите, – произнес голос, – и не двигайтесь, пока я не разрешу.

Оба послушно выбрались в комнату Ривза, ожидая, что незнакомец захлопнет за ними дверь и запрет ее неизвестным им способом. Но, к изумлению обоих, тайную дверь вновь заслонила человеческая фигура, и на свет выбрался человек, в котором любой узнал бы полицейского.

Глава 14. Погоня, завершившаяся сюрпризом

– Итак, – заговорил полицейский, прибегнув к стандартной процедуре действий в неожиданной ситуации, – что все это значит?

Не может быть никаких сомнений в том, что в большинстве житейских ситуаций чувство юмора оказывается недостатком. Оно подразумевает самоанализ, а тот, кто занимается самоанализом, обычно проигрывает. Однако смех – чаще всего дитя невинности, и вряд ли что-нибудь помогло бы снять с двух доморощенных детективов все обвинения так же стремительно, как полная потеря Гордоном всякой серьезности, едва он выслушал обращенный к ним вопрос.

– Что вы делаете в этих комнатах? – спросил полицейский уже с меньшей подозрительностью, но отнюдь не с большим дружелюбием.

– Видите ли, – ответил Ривз, – это мои комнаты.

– Должен предупредить, – заметил полицейский, – что вам могут грозить серьезные обвинения. У нас есть основания полагать, что в том коридоре скрывался убийца. Не говорите того, что может быть использовано как свидетельство против вас. – И он достал блокнот, заменяющий полицейским гром и молнии.

– Прошу прощения, офицер, – заговорил Гордон, – но вам следует знать, что мы ходим кругами друг за другом. Вы ищете убийцу – разрешите мне высказать неосторожное предположение, что разыскиваете вы именно убийцу Бразерхуда. Вот и мы занимаемся тем же самым. Видимо, по чистой случайности он нашел убежище в том же потайном ходе, который сообщается с комнатой, арендованной в клубе мистером Ривзом. И вместо того чтобы найти убийцу, мы с вами нашли друг друга.

– Что совершенно неправомерно, джентльмены. Вам, как и мне, известно: если вы располагаете какой-либо информацией, способствующей правосудию, ваш долг – сообщить о ней в полицию. Конечно, мне очень жаль, если я напугал вас, но посмотрим на это дело с другой стороны: чья работа вершить правосудие – ваша или моя? Видите ли, если бы вы, джентльмены, не подняли шум… нет, я не говорю, что вы сделали это нарочно, но если бы не вы, этот тип в коридоре попался бы в мою ловушку. А теперь как мне узнать, где он? Вот как обстоит дело.

– Но коронерское расследование завершилось однозначным вердиктом: «самоубийство», – возразил Ривз.

– А-а, ну да, но, видите ли, полиция не скована в своих действиях решением коронерского суда, и если у полицейских есть свои подозрения, они выясняют, обоснованны ли они; а если подозрения есть у кого-то другого, тогда долг этих людей – сообщить об этом в полицию, ясно? И тогда полиция примет соответствующие меры.

– В таком случае мне очень жаль, что мы нарушили ваши планы, – произнес Гордон, убедившись, что ярость небожителя направлена в привычное русло и излилась в виде потока банальных объяснений. – Мы как раз собирались принять по чуть-чуть после всей этой охоты за стенными панелями, очень уж пыльное занятие. Наверное, не стоит просить вас составить нам компанию, инспектор?

– Сержант, сэр, – вот кто я. Разумеется, при исполнении это против правил, но если вы угостите меня, просто чтобы показать, что никто не в обиде, – почему бы и нет, отказываться не стану. – И когда залог дружбы был разлит, небожитель скрепил договор безотказной формулировкой: – Ваше здоровье, джентльмены.

Ривз почувствовал, что настал момент содействия Скотленд-Ярду. Его впечатлил тот факт, что Скотленд-Ярд, не располагая ни мячом для гольфа, ни фотографией, ни Кармайклом с его жевательной резинкой, тем не менее сумел пройти по следу настоящего преступника.

– Знаете, сержант, – заговорил он, – вести одиночную игру нет особого смысла ни вам, ни нам, верно? Я вот о чем: почему бы нам не поохотиться сообща?

– Сожалею, сэр. Конечно, любые сведения, которые вы сочтете нужным сообщить полиции, будут приняты во внимание, но, видите ли, правила запрещают нам при исполнении обращаться за помощью к гражданским лицам. Но между нами говоря, я не прочь сводить вас, джентльмены, вниз, и показать вам, куда ведет коридор, которого вы не увидели, так как появился я.

В этот момент друзья вспомнили, что Кармайкл все еще стоит на своем никчемном посту, и согласились на такое унижение, как частная экскурсия с гидом.

– Другая дверь в подвале, но в этот подвал можно попасть снаружи, – объяснил сержант, пока вел своих спутников вниз. Но дополнить свое впечатление о потайном ходе на этот раз им было не суждено. Едва входная дверь клуба осталась позади, их чуть не сбил с ног примчавшийся опрометью второй полицейский, указывая на мотоцикл с коляской, как раз скрывающийся за воротами парка.

– Это он! – выдохнул вновь прибывший полицейский. – Укатил на чертовой машине!

Таинственный незнакомец скрылся, причем скрылся на редкость дерзким образом – на том же самом транспорте, на котором блюстители закона прибыли, чтобы выследить его.

– Идемте, сержант! – крикнул Ривз, оказавшийся на высоте положения. – Моя машина здесь за углом, а ход у нее быстрее, чем у любой другой в этих местах!

И пока взволнованный сержант втолковывал Гордону, что именно надо сказать, телефонируя на станцию в Бинвер, Ривз в рекордно короткие сроки подвел к двери своего новенького «Тарквиния Гордого». После исчезновения лихого незнакомца не прошло и трех минут, как двое полицейских, один рядом с Ривзом, а другой – с удобством расположившийся сзади, понеслись по аллее в погоню.

– Какую скорость развивает ваш мотоцикл, сержант? Миль сорок? Из своей машины я легко могу выжать пятьдесят, если нам ничто не помешает. Слушайте, а если кто-нибудь из ваших коллег задержит меня за стремительную езду?

– Вы отделаетесь предупреждением, сэр, и в бумаги оно не попадет. С вами все будет хорошо, не беспокойтесь, главное – никого не сбейте.

И правда, при скорости, которую Ривз развил, весьма желательно было избежать аварий. Мотоцикла по-прежнему не было видно, и казалось уже, что поиски напрасны. На расстоянии примерно полумили от клуба дорога расходилась надвое, каждая ветвь развилки соединялась с лондонским шоссе, но одна вела на юг, а другая на север. Куда направится беглец – к многолюдным пригородам или к открытой равнине на севере? Этот вопрос удачно разрешился, когда преследователи увидели, что отара овец, разбредающихся во все стороны усерднее обычного, перегородила северную ветвь развилки. Тому, кто спешит, и в голову не пришло бы пробиваться сквозь блеющее препятствие, если справа есть свободная дорога. Какими бы ни были планы беглеца, наверняка он выбрал курс на Лондон. Через минуту преследователи нырнули под железнодорожные пути неподалеку от станции Пастон-Отвил и вывернули на простор лондонского шоссе.

Субботний день только начинался и еще не успел породить обычный для него поток туристического транспорта, чему препятствовала и поздняя осень. Преследователям могли помешать лишь иногда попадающиеся грузовики да фуры, направляющиеся на рынок. Они обогнали два мотоцикла, при виде каждого испытав прилив надежды, умершей, впрочем, при ближайшем рассмотрении. Шоссе большей частью напоминало сглаженные «американские горки», взбегая на пологие холмы и спускаясь с них, и на вершине каждого преследователи устремляли взгляды вперед, надеясь заметить беглеца. Пространство перед капотом ниспадало каскадом и внезапно выскакивало навстречу зрителю; высохшие живые изгороди казались полосками позолоты.

Они проехали десять миль, так и не увидев свою добычу, и сержант встревожился.

– В Уэйфорде останавливаются скорые поезда, – вспомнил он, – а дотуда всего миля или две. – И он повернулся к сидящему сзади коллеге. – Не помнишь, в котором часу скорый с севера останавливается в Уэйфорде? Без четверти двенадцать? Плохо дело. Видите ли, сэр, если он доберется до Уэйфорда раньше, чем мы его заметим, то либо проедет мимо, либо свернет на станцию, а в последнем случае скорее всего успеет на скорый поезд до Лондона.

– Как можем успеть и мы, если в Уэйфорде нас ничто не задержит. Без четверти двенадцать, говорите? Думаю, успеем. А если мы не увидим его, то из-за плохого обзора. Что там, впереди?

– Его там нет, сэр. А вот и выставочные пути; семафор для скорого поезда еще не включен.

Уэйфорд – беспорядочно растянутый, неприятный с виду городок, который словно столкнулся с пробегающим мимо шоссе, и оба немилосердно набили друг другу шишки. Несколько раз преследователям пришлось сбрасывать скорость, и в довершение всего, приближаясь к переезду, они увидели, как опускается шлагбаум. Ривз притормозил, шлагбаум начали поднимать, а сержант вдруг торжествующе воскликнул:

– Вот он, сэр! Задержался у переезда и теперь опережает нас всего на полминуты.

Остаток погони запомнился как страшный сон: дети, чудом успевающие увернуться, не успевшая увернуться собака, грузовик, внезапно решивший повернуть посреди дороги… Но преследователи уже видели перед собой цель и понимали, что беглец направляется к железной дороге, они слышали гудок скорого поезда и скрежет тормозов, когда он сбросил скорость на подъезде к станции. У платформы поодаль медлительный сельский поезд с табличкой «Бинвер» отдувался после утомительного подъема в гору на последних пяти милях пути. Начальника станции, к счастью, удалось найти, скорый поезд задержали по требованию полиции. Беглец бросил мотоцикл у входа и затерялся в толпе пассажиров прежде, чем его преследователи успели выйти из машины.

Усердные и беспорядочные поиски проводились с помощью станционного начальства, продолжались минут пять и закончились безрезультатно. Казалось, преступник подкупил суетливых пассажиров, чтобы они лишь затягивали процесс, охотно подавая советы. Наконец инспектор указал на незапертую дверь пустого вагона первого класса, противоположную платформе.

– Он выбрался на междупутье, вот что он сделал, и, наверное, пробрался на другую платформу.

– Нет! – в приливе вдохновения вскричал Ривз. – Он прошел через вагон в бинверский поезд перед самым отбытием, потому и не успел запереть дверь как следует. Сержант, нам опять пора в путь!

Сержант, поколебавшись, наконец пленился этой теорией. Служащим станции поручили продолжать поиски, мотоцикл с коляской вверили попечению уэйфордской полиции, и через четверть часа после прибытия на станцию Ривз и двое бинверских полицейских уже вновь неслись по шоссе так быстро, как только могли.

Местные поезда тратили большую часть времени на ожидание на станциях и беседы машинистов со стрелочниками. Но когда они трогались с места, догнать их было нелегко даже на быстром автомобиле, особенно если он стартовал с почти десятиминутным отставанием. Между Уэйфордом и Пастон-Отвилом остановок не было – по крайней мере, для этого поезда. Разумеется, в Пастон-Отвил позвонили с просьбой задержать поезд по прибытии, но служащие той станции не отличались ни сообразительностью, ни многочисленностью, поэтому было вполне вероятно, что неуловимый пассажир снова пустится в бега, если никто не перехватит его на перроне. На этот раз себя превзошел не только Ривз, но и «Тарквиний». Улетучились и сомнения насчет поимки цели, и затаенные колебания, препятствующие целеустремленности. Водитель стал частью машины, простым рычагом в неутомимом двигателе человеческого правосудия. Почти на всем протяжении железнодорожная ветка была видна с шоссе, и по мере того, как взгляду открывались новые участки, три пары глаз принимались лихорадочно выискивать столб дыма, отмечающий путь бинверского поезда.

Его наконец заметили, только когда позади осталась целая миля. Еще немного – и машина затормозила у ворот станции чуть ли не до того, как остановились колеса поезда. Трое встревоженных представителей власти вежливо попросили раздраженных пассажиров оставаться на своих местах. Так начался непростой, но неизбежный поиск безбилетного пассажира. Наконец его нашли как ни в чем не бывало сидящим в вагоне первого класса; полицейские не попросили его выйти, а сами зашли в вагон. Следующий за ними и выслушивающий горячую благодарность сержанта Ривз мельком увидел лицо пленника.

Это был Давенант.

Глава 15. Гордон пользуется случаем, чтобы пофилософствовать

– Кажется, – произнес Кармайкл, моргая глазами за стеклами очков, – я ошибся. Мой давний наставник твердил мне: это был Бенджер; полагаю, вы его не застали, Гордон? Ну конечно, нет. Так вот Бенджер вечно твердил мне: «Мистер Кармайкл, доверяйте своему чутью. Чутье у вас верное, мистер Кармайкл, а вот мышление извращенное». Остряк он был, наш старик Бенджер, часто высказывал что-нибудь этакое.

– И ведь чертовски забавная получилась ошибка, – рассуждал вслух Ривз. – Вы понимаете, что Давенант, возможно, стоял за этой дырой в стене и слышал, как мы со всей серьезностью пришли к выводу, что его не существует? И что он никогда не существовал, кроме как своего рода бесплотная проекция старины Бразерхуда, следовательно, ныне прекратившая свое существование?

– И что еще примечательнее, – добавил Кармайкл, – мы не только не помогли правосудию – мы ему, в сущности, воспрепятствовали. Ибо, как я понимаю, нет никаких сомнений в том, что наши простукивания и измерения наверху насторожили Давенанта и обратили его в бегство.

– Простукивания? Измерения? – возразил Гордон. – Как бы не так! Это было пение Ривза. Я же говорил, что неизвестный смоется, если мы не убедим Ривза замолчать. На месте слушателя я бы сам так поступил.

– А я вот не уверен, – заговорил Ривз, – что он не обнаружил на своих брюках жевательную резинку и не пришел к собственным выводам. Так или иначе, нанесенный ущерб невелик. Полиция поймала того, кого искала, причем не доставив особых неудобств никому, кроме бедняги колли в Уэйфорде. Славный был пес – в отличие от хозяина: когда я встречался с ним, то не заметил в нем ничего хорошего.

– Полагаю, полиция способна доказать, что Давенант и совершил убийство? – осведомился Кармайкл.

– Вовсе нет, – с уверенностью ответил Ривз. – Разве что в рукавах у них припрятано больше козырей, чем нам кажется.

– Но если уж он так старательно прятался, – возразил Гордон, – если скрывался за панелями, как крыса…

– Все это замечательно, однако у них нет доказательств даже тому, что именно Давенант скрывался в потайном ходе. Видите ли, Давенанта нашли в поезде, но на этом поезде он приезжает каждую субботу. Он может сказать, что купить билет не успел, а ехал от самого Лондона, что настоящий убийца, наверное, проскользнул по междупутью и затерялся на противоположной платформе. Не знаю, что именно он скажет, но он, разумеется, вправе защищаться. И даже если они найдут свидетелей, видевших, как Давенант садился в поезд в Уэйфорде, следовательно, подтверждающих, что он тот самый человек, за которым мы гнались, отсюда еще не следует, что он и есть убийца. Поразительно, к каким только уловкам не прибегают люди, думая, что их обвинят в убийстве, даже если они виновны в нем не более, чем вы или я. Скажем так: допустим, Давенант действительно приезжает этим поездом во вторник, по причинам, которые лучше известны ему самому. Добравшись до Пастон-Уайтчерча, он слышит о том, что мы обнаружили возле третьей метки. Дать хоть сколько-нибудь правдоподобное объяснение, почему он вернулся сюда во вторник, он не может. На Бразерхуда он затаил злобу, а почему – мы понятия не имеем. Но если ему удастся скрыть то, что он приезжал сюда в тот же день, он избежит подозрений. Откуда-то ему известно о потайном ходе, благодаря чему он, как член клуба, может преспокойно разгуливать здесь, не привлекая внимания. Он решает затаиться в убежище священников до субботы, а затем появиться с сияющей улыбкой, делая вид, будто ничего не знает об убийстве. Знаете, ни в чем не повинным людям случалось совершать и более странные поступки.

– А по-моему, все это звучит малоубедительно, – высказался Гордон.

– А я повторяю: пагубна эта привычка переходить от наблюдений к умозаключению и воспринимать умозаключение как факт. Вы говорите, что Давенант убийца, а я – что мы этого не знаем; нам известно только, что Давенант – человек, который по какой-то причине ожидает обвинений в убийстве в свой адрес, в итоге ведет себя весьма необычным образом.

– И все-таки я не вполне понимаю, – подал голос Кармайкл, – что именно произошло, пока я ждал снаружи у двери бильярдной.

– Пока вы ждали у двери бильярдной, ничего не произошло – к тому времени все уже случилось. Еще раньше, пока мы хлопотали наверху, Давенант счел это место небезопасным. Он направился в бильярдную, расположил шары на столе – думаю, оставив таким образом нечто вроде сообщения для нас, – а потом ушел куда-то, видимо в зал. Очевидно, в этом доме у него есть союзник. Потом нагрянула полиция – по-моему, они выследили того, кто приносил ему еду.

– Салливана, – выпалил Гордон. – Вот чем он наверняка был занят в тот день, когда я побывал в коттедже Давенанта, – относил ему воротнички и прочее.

– Так или иначе, явилась полиция и полезла в подвал, подняв шум и гам, как это она обычно делает. Давенант понял, что положение становится серьезным, и кинулся к ближайшему транспорту, какой только смог найти, – не представляю, знал он, что это мотоцикл полицейских, или нет. И как только он бросился наутек, само собой, он не мог просто взять и остановиться в Уэйфорде и объяснить нам, что произошла глупая ошибка: обратившись в бегство, он вынужден был бежать дальше. И он поступил чертовски умно: если бы ему хватило времени запереть дверь вагона в скором поезде или прихватить с собой сезонный проездной, чтобы подтвердить свое присутствие в бинверском поезде, в чем тогда его могли бы уличить? Ведь он всегда возвращался по субботам этим же поездом.

– Вряд ли ему удалось бы легко отделаться, – возразил Кармайкл. – Правду не утаишь – в этой старой поговорке заключен глубокий смысл. Кстати, интересно, знает ли кто-нибудь из вас, откуда взялось выражение «magna est veritas et praevalebit», или, точнее, «praealet»?[25]

– Ну и откуда? – отозвался Гордон.

– На самом деле это выражение из Третьей книги Ездры[26]. Этот факт неизвестен девяносто девяти людям из ста. Но о чем я говорил?.. Ах да: поразительно то, что преступникам не удается улизнуть. Если вдуматься, мы все время следовали за нашим по пятам.

– А вот тут я не могу с вами согласиться, – заявил Гордон. – До какого-то момента мы шли по верному пути. Потом явились вы и запутали нас лозунгом «Давенант – это Бразерхуд». И тогда мы растерялись – нет, хуже, мы совершенно потеряли след, хотя объект наших поисков находился буквально в нескольких ярдах от нас. Мы смогли начать все заново лишь потому, что он вышел из своего укрытия и потревожил бумаги Ривза – с нашей точки зрения, по чистейшей случайности. А ваш идеальный детектив никогда от случайностей не зависит.

– Не будем сыпать соль на рану, – предложил Ривз. – В конце концов, мы виноваты не меньше – потому что покорно проглотили гипотезу Кармайкла.

– Между прочим, я с Кармайклом никогда и не соглашался.

– Никогда не соглашались с ним? Но продолжали старательно держать язык за зубами. И что же вас не устроило в его объяснениях?

– Мне казалось, что в них не приняты во внимание человеческие возможности. А как я уже говорил, в человеческие возможности я верю больше, чем в косвенные улики. К примеру, я не верю, что один и тот же человек способен быть католиком с субботы по понедельник и атеистом в остальные дни недели.

– Но ведь Кармайкл и это объяснил. Разве для приверженца римского католичества не естественно желание стереть с лица земли богословские теории, которые он считает ошибочными?

– Нет, он просто не станет этого делать. Одно время я общался со многими католиками и неплохо разбираюсь в их взглядах. Действовать описанным Кармайклом способом они просто не смогли бы, потому что это означало бы необходимость творить зло с благими целями. А католическое учение, знаете ли, этого не допускает.

– Я привел подобное объяснение как одно из возможных, – возразил Кармайкл. – Есть и множество других.

– Понятно. Но что толку в возможных объяснениях, каким бы ни было их количество, если ни одно из них не является вероятным? Я никогда не мог понять тот род помрачения ума, при котором человек считает, что разрешил проблему, если нашел целый ряд возможных объяснений, которые нельзя счесть вероятными. Какая тогда разница, сколько их всего? По сути дела, в нашем случае объяснение было лишь одно: Бразерхуд придерживался атеизма, но в роли Давенанта изображал католика, просто чтобы сбить окружающих с толку. Но неужели вы не видите, насколько это чудовищно? Вместо того чтобы каждое воскресенье отправляться в Пастон-Бридж, он мог бы прослыть праведником, раз в три недели появляясь среди прихожан Мерриэтта.

– А при чем тут другие человеческие возможности?

– Самая немыслимая затея в мире после смены религии каждую неделю, с субботы по понедельник, – это изменение стиля игры в гольф с субботы по понедельник. Теоретически это возможно, но в осуществление на практике мне не верится. И вам, думаю, тоже, Кармайкл, потому что гольф – такое занятие, в котором приобретается опыт.

– Так почему же вы раньше не высказали все эти сомнения?

– Вы были слишком убеждены в своей правоте. Но я могу показать вам запись в моем дневнике – о том, как я отнесся к вашей гипотезе. – Гордон ушел, а через несколько минут вернулся с внушительным фолиантом, которому каждый вечер уделял ровно по двадцать минут. – Вот, пожалуйста: «Вторник. Кармайкла осенило. Он считает, что Давенант и Бразерхуд – одно и то же лицо, что-то вроде парочки Джекила и Хайда. На мой взгляд, он упускает из виду очевидный феномен религии и гольфа. Но само собой, это так типично для…» – Он умолк. – Ну, дальнейшее не представляет для вас интереса.

– Продолжайте, – попросил Ривз. – А я и не думал, что Кармайкл типичен в чем-либо. Ну, так что там дальше?

– Да, по правде говоря, этот дневник – не просто отчет о случившемся: в нем я немного философствую. Как вам известно, Ривз, у меня есть дурная привычка писать для газет, и я понял, что ежедневная запись своих впечатлений помогает мне находить темы.

– Почту за честь узнать, какие же выводы вы сделали, – сухо заметил Кармайкл.

– «Но само собой, это так типично, – продолжал читать Гордон, – для всех этих современных философских учений. Вечно они разъясняют что-либо одно с точки зрения чего-нибудь другого, так и Кармайкл стремится объяснить Давенанта с точки зрения Бразерхуда. На понятном английском языке это означает смешение двух совершенно разных вещей. К примеру, модернисты скажут, что наказание – всего лишь синоним исправления. Но стоит только заявить об этом, как сама идея наказания в целом исчезает из поля зрения. Или же вам скажут, что концепция – то же самое, что и мысленное представление, истина – то же, что и красота или умственное преимущество, а материя – одна из форм перемещения. Корни ошибки неизменно уходят в одну из этих ошибочных идентификаций – утверждение, что А есть В, хотя на самом деле это не так.

Их причина – страстное стремление к упрощению опыта, результат – коллапс мысли. В отождествлении Давенанта с Бразерхудом чувствуется четкость и действенность, оно так много объясняет – всегда можно многое объяснить, игнорируя факты. Но в итоге бедняга Ривз, у которого до сих пор был, по крайней мере, Давенант, чтобы на него охотиться, теперь считает Давенанта воображаемым существом, а охота свелась к поискам воображаемого убийцы. Вот так и заявление о том, что наказание – то же самое, что исправление, выглядит очень стройно и действенно; оно объясняет необъяснимое, упрощает мысль. Однако на самом деле только вытесняет идею наказания в целом из головы и превращает реальность в фикцию.

А эта теория Кармайкла придает еще больше значимости притче об огромной и непростительной ошибке, которая делает одно и то же из материи и духа, говорит вам, что дух – это способ существования материи, или наоборот. Так и Кармайкл утверждает, что Давенант – способ существования Бразерхуда. Подобно материалистам или идеалистам, он выхолащивает опыт ради формулировки. Как же не написать об этом? Бразерхуд, символизирующий материю, заканчивается там, где начинается Давенант, символизирующий дух. Кармайкл, символизирующий современное мышление, считает это веским основанием полагать, что на самом деле эти двое – одно и то же. Материалист во всем видит Бразерхуда, идеалист во всем видит Давенанта, следовательно, ни тот и ни другой не может разрешить детективную загадку существования. Пожалуй, можно было бы разработать на этом основании нечто вроде восточной мифологии, по крайней мере, ничуть не уступающей другим восточным мифологиям. А курьез в том, что все это время Давенант находился за ближайшим углом». Знаете, попытка все равно была неплохой. А что, Кармайкл, я ведь даже предвосхитил ваше обнаружение потайного хода!

– Хм… – отозвался Кармайкл. – Во всем этом есть примечательная полуправда.

Глава 16. Ривз обещает сделать все возможное

Разговор, описанный в предыдущей главе, имел место (о чем я забыл упомянуть) в субботу днем. Пока Ривз пил чай внизу, ему сообщили, что некая дама желает увидеться с ним по неотложному делу. Своего имени она не назвала, но согласилась подождать Ривза в так называемой маленькой гостиной – унылой комнатушке, в которой было что-то от больничной приемной; гостья выражала надежду, что он поспешит. Игнорируя совет Гордона взять с собой Кармайкла в качестве сопровождающего, Ривз с важным видом направился в маленькую гостиную и, к своему полному изумлению, увидел там мисс Рэндолл-Смит.

– Боюсь, мистер Ривз, вы обо мне невысокого мнения, – начала она, – и, вероятно, ваше мнение изменится в худшую сторону еще до того, как я закончу объяснения. (Ривз попытался было запротестовать.) В тот день я выставила вас за дверь и в лицо обвинила во лжи. А это характеризует меня не с лучшей стороны, тем более сейчас, когда я пришла, чтобы обратиться к вам за помощью.

Ривз страшно смутился. Полицейскому в знак примирения можно предложить виски, но сделать такое же предложение леди гораздо труднее.

– Конечно, я буду очень рад, если смогу хоть чем-нибудь помочь, – ответил он. – По-видимому, в тот день я произвел на вас неприглядное впечатление, хотя до сих пор понятия не имею почему. Не лучше ли будет выложить все карты на стол и поговорить откровенно?

– Вот и я хочу того же самого. И в качестве залога доброй воли я объясню вам, что именно вызвало у меня подозрения в тот день. Вы принесли мне мою фотографию и сообщили, что нашли ее у человека, который был убит. И я была готова поверить вам, потому что моя фотография у него была и я об этом знала. Однако фотография, которую вы принесли, оказалась совсем не той, которую я подарила ему. Принесенный вами портрет был сделан в тот же раз, в той же обстановке, но выглядел несколько иначе. И я подумала, что вы подстроили для меня ловушку. Вы держались так ужасающе самоуверенно, с видом «слушайте, вы, женщина, я знаю о вас все», что я приняла вас за полицейского, вдобавок вы попытались обмануть меня… Нет, я еще не договорила. Здесь неподалеку жил еще один человек, у которого была копия той, другой фотографии, – той же самой, которую вы показывали мне. И этот человек – мистер Давенант, которого сегодня утром арестовали по обвинению в убийстве.

– Понятно. Да, конечно, вы не могли не подумать, что я пытаюсь обмануть вас. На самом деле я пока не знаю в точности, как у меня оказалась эта фотография, но могу высказать предположение, которого не мог сделать во время нашей предыдущей встречи, – и он вкратце объяснил, как был найден потайной ход и сдвигающаяся панель. – Видите ли, если за панелями все это время действительно скрывался Давенант, он вполне мог забрать снимок, который мы нашли у Бразерхуда, и заменить его другим, который вы подарили ему. Не знаю, зачем ему это понадобилось, но мы, все четверо, в тот раз решили, что фотография стала выглядеть иначе после того, как постояла на карнизе панели. Неудивительно, если на самом деле это был другой снимок.

– И мы возвращаемся к причине, по которой я обратилась к вам. Мистер Ривз, вы оказываете какое-либо содействие полиции или сотрудничаете с ней?

– Нет. Я помог полицейским, доставив их в Уэйфорд и обратно на моей машине, но я на них не работаю, я работаю на себя. Откровенно говоря, я не очень-то доверяю интеллекту полицейских или методам их работы. – Он не стал упоминать о том, что сотрудничество с гражданскими лицами противоречит полицейским правилам.

– В таком случае я могу говорить без опасений. Но пожалуйста, поймите: то, что я скажу вам, ни в коем случае не должно стать известным полиции. Возможно ли это? Я о том, что вам скорее всего придется выступить в роли свидетеля.

– Полагаю, меня могут вызвать как свидетеля, только потому, что я нашел труп во вторник, или в связи с сегодняшним случаем, когда я подвез полицейских до Уэйфорда. У них нет никаких оснований выслушивать от меня предположения, касающиеся убийцы. Так что, думаю, я смогу скрыть то, что узнаю от вас.

– Так или иначе, я рискну. Понимаете, мне известно: если уж полиция арестовала кого-либо, она старается доказать вину этого человека, просто для того, чтобы избежать неприятностей для себя и сохранить репутацию.

– Мой опыт общения с полицией свидетельствует о том же. – Ривз не имел никакого опыта в подобных делах, но решил, что согласиться не помешает.

– Так вот, лучше я сначала расскажу вам о себе и о том, как получилось, что я причастна к этому делу. Юридически я не мисс Рэндолл-Смит, хотя это моя девичья фамилия. По закону я миссис Бразерхуд.

– Значит, вы…

– Его вдова. Замечательно, наверное, быть детективом, мистер Ривз.

Этот комплимент, в котором более внимательный человек мог бы заподозрить иронию, привел Ривза в восторг. Внезапно он вспомнил, что детективам полагается иметь при себе блокнот и записывать в него факты. Блокнота у него не было, поэтому он извинился и поспешно принес лист писчей бумаги с эмблемой клуба. На нем Ривз карандашом написал: «Мисс Р.-С. = миссис Б.». Почему-то сделанная запись показалась ему глупой.

– Я выросла в этих краях, мистер Ривз. Мой отец был священником в Бинвере. Этот снимок, точнее, эти снимки были сделаны еще при жизни моего отца, до моего замужества. Единственный человек, который когда-либо просил моей руки, – мистер Давенант; полагаю, вам уже известно, что и он уроженец этих мест.

– Вообще-то я этого не знал. – Слова собеседницы указывали на то, что Ривз мог бы сделать из них некий вывод, но у него не было конкретных сведений по данному вопросу. – Полагаю, в то время он жил не в Хэтчерис?

– Нет, у его родителей был дом здесь поблизости, с тех пор его снесли. А мать его, конечно, была из Отвилов.

– Разумеется… – Ривз помусолил карандаш и записал: «Мистер Давенант-старший жен. мисс Отвил». И вдруг его осенило: – Боже мой! Так вот откуда он знал про потайной ход!

– Конечно, он знал про ход. И сам рассказывал мне, что в детстве часто играл в нем. Отношения между его родителями и Отвилами были прохладными – думаю, виной тому переход родителей мистера Давенанта в католичество. Нет, они не ссорились, но, понимаете, просто почти не виделись друг с другом. Так или иначе, мистер Давенант страстно влюбился в меня и хотел на мне жениться. Я не соглашалась – отчасти потому, что никак не могла решить, нравится ли он мне, отчасти потому, что мой отец был твердым приверженцем Низкой церкви[27] и вряд ли согласился бы на такой брак. Тогда Давенант уехал из этих мест, и я поступила так же после того, как умер мой отец; больше мы не виделись.

– Когда это было?

– За три или четыре года до войны – кажется, в 1910 году. Я начала зарабатывать себе на жизнь, потому что отец почти ничего мне не оставил. А потом довольно скоро я познакомилась с Бразерхудом. Он сделал мне предложение, я приняла его – не спрашивайте почему, мистер Ривз. Есть то, что не разузнать даже детективу, – почему женщины влюбляются в мужчин. Отмечу только, что в то время он совсем не был богат. После женитьбы мы жили в отвратительном доме в Кенсингтоне. Я никогда не была посвящена в его дела на бирже, хотя всегда подозревала, что они небезопасны, если вообще законны. Довольно скоро он начал богатеть, а потом – переписывать все, что имел, на меня. Понятно, что он опасался банкротства и хотел создать солидный запас, до которого не доберутся кредиторы. В деловых вопросах я никогда не разбиралась, иначе, полагаю, стала бы протестовать против его действий. Но я просто считала, что это весьма любезно с его стороны, и мы уговорились купить дом в провинции. Мне хотелось поселиться в Бинвере, потому что это одно из немногих мест, где у меня есть друзья.

А потом я внезапно узнала, какой он на самом деле. Нет, я имею в виду не его бизнес, а его частную жизнь. Среди атеистов есть множество прекрасных людей, но мой муж не принадлежал к их числу. Как мне кажется, отказ от нравственных принципов стоял для него на первом месте, а от религии лишь на втором – если вы понимаете, о чем я говорю, – но никак не наоборот.

Ривз записал: «Бразерхуд – не только Бог, но и нравственность», и тут же зачеркнул написанное. Мисс Рэндолл-Смит продолжала:

– Развода я не хотела: видите ли, мне привили строгие представления о подобных вещах. И само собой, он тоже этого не хотел, но уже из-за денег. И вот как раз тогда, когда мне требовались помощь и совет, я снова встретила мистера Давенанта, и после того, как я рассказала ему всю правду, он пришел в ярость. Он взялся выяснять подробности о делах моего мужа и обнаружил что-то (что именно, я не знаю), что погубило бы его, если бы всплыло на поверхность. Тогда мистер Давенант отправился к моему мужу и, так сказать, приставил ему дуло к виску – полагаю, просто шантажировал его. Он взял с моего мужа торжественную клятву отпустить меня и никогда без моего согласия не разглашать тот факт, что мы женаты. Тогда я приехала сюда, поселилась в Бинвере и думала, что теперь все будет хорошо.

Вскоре после этого, как вам известно, мой муж арендовал бунгало и перебрался жить в Пастон-Уайтчерч. Думаю, он намеревался присматривать за мной, и кроме того, он хотел убедить меня, что изменился к лучшему. Но поскольку на выходные он всегда куда-то уезжал, его старания меня не интересовали. Раз или два он просил меня вернуться к нему, но я, конечно, не соглашалась. Когда мистер Давенант пришел с войны, он тоже поселился в Пастон-Уайтчерче, но проводил в своем доме лишь выходные – с субботы по понедельник, – потому что работал в Лондоне. Наверное, он просто хотел быть поближе ко мне, чтобы помочь мне, если что-нибудь случится. Так все и продолжалось до прошлого вторника. Свое банкротство предвидел только мой муж, и он предпринимал отчаянные усилия, чтобы убедить меня вернуться к нему. Самое страшное, что у меня не было над ним никакой власти – секрет, который некогда мог погубить его, больше его не пугал, – и полагаться мне тоже было не на что, кроме одного его слова. А оно, к сожалению, доверия не заслуживало.

Я понятия не имела о том, что произошло во вторник, пока не увидела известия в газетах. До сих пор не знаю, как и почему полиция пришла к выводу, что моего мужа убил мистер Давенант. Разумеется, если они узнают все, что я рассказываю вам сейчас, то будут убеждены в своей правоте. Но я посвящаю вас во все подробности потому, что считаю своим долгом сначала сделать это, а потом, возможно, попросить у вас помощи.

– Конечно, я буду очень рад сделать все, что в моих силах, в том числе и доказать невиновность невиновного. Вы ведь это имеете в виду, мисс Рэндолл-Смит?

– Мистер Ривз, вы верите в женскую интуицию? Скорее всего, нет, потому что предпочитаете улики и тому подобное. Но уверяю вас, я убеждена, что мистер Давенант никогда даже пальцем не тронул моего мужа, – это так же очевидно, как то, что вы сидите на этом стуле. Не знаю, как объяснить это ощущение, не могу его проанализировать – для меня оно как шестое чувство. Во мне всегда была сильна интуиция, и она обычно меня не подводила. И я, отбросив всякий страх, прошу вас: поработайте над этим расследованием как можно усерднее, исследуйте все свидетельства, какие у вас только есть. Я ни на минуту не сомневаюсь, что результатом станет доказательство невиновности мистера Давенанта. Да, мне известно, что он убегал и скрывался, но в конце концов, это поведение неудивительно для невиновного, если он опасается обвинений в убийстве.

– То же самое я сказал своим друзьям как раз сегодня днем.

– Мистер Ривз, вы чудо! И пожалуйста, помните вот что. Мистер Давенант все еще влюблен в меня. И, как видите, он не может не понимать: если ему предъявят обвинения в убийстве, неизбежно всплывет мое имя. Поэтому он пытался спастись не только ради себя самого.

– Хорошо, я сделаю все, что смогу. Но не могли бы вы сами пролить хоть какой-то свет на ситуацию, добавить что-либо к сказанному? Я что хочу спросить: вы не виделись с Бразер… то есть не виделись со своим мужем или Давенантом после того, как услышали о банкротстве?

– Да, думаю, я должна рассказать вам об этом. Мистер Давенант услышал о банкротстве – или о том, что его вероятность чрезвычайно велика, – заранее и написал мне, чтобы предупредить. Я отправилась в Лондон, чтобы встретиться с мистером Давенантом, и вернулась в тот же день. Он хотел проводить меня до Бинвера на раннем поезде, но я ему не позволила – я не хотела, чтобы нас видели вместе. В итоге он приехал тем же злополучным поездом, что и мой муж, и тем самым навлек на себя подозрения в убийстве. Вряд ли я когда-нибудь смогу простить себе это.

– Давенант когда-либо давал вам понять, что намерен встретиться с Бразерхудом по этому поводу?

– Нет, никогда. Он говорил, что есть еще надежда, что мой муж сдержит слово, как и подобает порядочному человеку.

– Я хочу задать вам еще один вопрос, и он довольно неожиданный. Есть ли у вас какие-либо причины полагать, что в кармане у Давенанта лежал мяч для гольфа, когда он приехал во вторник днем?

– Конечно, такое вполне могло быть. Но вряд ли он упомянул бы об этом, верно?

– Да, просто у меня есть свои причины для такого вопроса. Ну что же, мисс Рэндолл-Смит, я сделаю все, что в моих силах, а если мне понадобятся какие-либо сведения, я, наверное, смогу еще раз увидеться с вами. У вас есть телефон?

– Да, бинверский номер 35. Большое вам спасибо, мистер Ривз. Жду от вас огромных успехов.

И он проводил ее до двери, продолжая ободряюще улыбаться.

– Чертовски приятная женщина, – сказал он себе, закрыв за ней дверь.

Глава 17. Которым поездом?

Мерриэтта он встретил по пути наверх: у того был страдальческий вид, как всегда, когда до него доходили плохие вести.

– Должен поздравить вас с удачной поездкой, Ривз. О ней говорит весь клуб. Но стоит мне подумать о бедняге Давенанте… хотел бы я знать: как думаете, может, суд присяжных сочтет Давенанта невменяемым? Почему мы всегда полагаем, что безумец отнимает жизнь у себя самого, хотя гораздо больше отчаяния чувствуется в том, чтобы отнять жизнь у кого-то другого? Какого вы мнения о душевном здоровье Давенанта – судя по тому, как вы общались с ним?

– Дорогой мой Мерриэтт, – ответил Ривз, – вы опять спешите с выводами. Полиция арестовала Давенанта, потому что его перемещения на момент убийства выглядели подозрительно, следовательно, ему предстоит объяснить их. Но насколько мне известно, никакого дела против него не возбуждено.

– Боюсь, факты более чем очевидны, – покачал головой Мерриэтт. – Человек не прячется так усердно, если не чувствует за собой никакой вины. Но я не перестаю задаваться вопросом: в своем ли уме человек, совершивший этот поступок?

Ривз слегка разочаровался, обнаружив, что все вокруг уже приняли вину Давенанта как установленный факт. Люди, подумал он, ужасающе нелогичны. И он отправился было на поиски Кармайкла – в надежде услышать новые поучительные теории, но Гордон отговорил его.

– Кармайкл сказал, что вся эта история осточертела ему, и отправился играть в гольф. По поводу Давенанта он явно злорадствует и, думаю, за то, что он оказался отнюдь не Бразерхудом, не прочь увидеть, как его вздернут. Странная все-таки штука человеческая натура.

– Слушайте, Гордон, я виделся с мисс Рэндолл-Смит, и она много чего рассказала мне. Пойдемте ко мне, сначала я выговорюсь, а потом мы еще раз обдумаем это дело целиком.

Пересказ исповеди мисс Рэндолл-Смит не впечатлил Гордона.

– По-моему, – заявил он, – здесь каждое слово только подкрепляет доводы против Давенанта, а не опровергает их. Если раньше нам недоставало лишь мотива, то здесь он налицо. Соблазн убрать Бразерхуда с дороги был для Давенанта чрезвычайно велик: при этом мир будет избавлен от презренной личности, а сам Давенант получит возможность жениться на вдове. Надеюсь, она не решит выступить с этим рассказом в суде в защиту Давенанта.

– На меня произвело впечатление другое, – признался Ривз, – никто не знает лучше мисс Рэндолл-Смит, насколько велико для Давенанта было искушение совершить убийство, и вместе с тем никто не убежден в его невиновности тверже, чем она. Я имею в виду следующее: неужели очевидность свидетельств prima facie[28] его вины не является труднейшим из возможных испытанием для ее веры в невиновность Давенанта?

– Credo quia impossibile[29], вы хотите сказать? Ну, лично я не придаю особой важности чувствам этой дамы.

– А по-моему, вы совершенно непоследовательны, Гордон. Не далее как на днях вы утверждали, что скорее поверили бы свидетельствам людей, нежели свидетельствам вещей.

– Но ее чувства – это не свидетельства. Я готов поверить тому, что ей известно о Давенанте, но не готов поверить в то, во что, по ее словам, она убедила себя поверить, будто бы она знает это о Давенанте. Я хотел сказать, что в первую очередь все это относится к женской интуиции.

– Да ладно вам! Вы же не настолько лишены воображения.

– Послушайте, она говорит, что доверяет своей интуиции, и хочет, чтобы вы доверились ей. Говорит, что всегда ей доверяла, и интуиция никогда не подводила ее. И это слова женщины, которая в здравом уме и твердой памяти вышла замуж за такого низкого мошенника, как Бразерхуд! Если бы женская интуиция хоть чего-нибудь стоила, разве она не подсказала бы этой женщине, что она своими руками бросает себя на растерзание презренному негодяю?

– Знаете, оставим ее интуицию в покое. Я хочу действовать абсолютно беспристрастно, не делая никаких допущений ни в пользу Давенанта, ни против него. А еще я хочу, чтобы вы помогли мне пересмотреть все уже собранные свидетельства и понять, нельзя ли сделать на их основании какой-либо вывод. Потому что виновен Давенант или нет, а с этим делом мы еще не покончили.

– Хотите сказать, вы намерены рассуждать вслух и чтобы я сидел напротив и время от времени восклицал: «Дорогой мой Ривз! Но как, скажите на милость?..» Хорошо, начинайте.

– Так вот, послушайте: какую вещь мы сочли самой нелепой из всех найденных при осмотре трупа Бразерхуда?

– Вы ждете от меня ответа «двое часов». А по-моему, это сам факт наличия билета. Потому что у него наверняка был сезонный проездной.

– Да, был. Я специально ходил узнавать об этом в кассу. Но, само собой, он мог забыть билет дома.

– Мог, но это еще ничего не значит. Потому что на таких коротких линиях, вроде этой, носильщики наверняка наперечет знают большинство обладателей сезонных билетов. Скорее всего, если бы он объяснил: «Я забыл сезонный билет дома», носильщик прикоснулся бы к фуражке и ответил: «Так точно, сэр». Так вот, зная об этой чуть ли не стопроцентной вероятности, мог ли Бразерхуд совершить такую глупость, как покупка билета перед отъездом из Лондона? Насколько мне помнится, билеты на этой линии не проверяют до самой пересадки или пока не выходишь со станции.

– Вы правы. В этом есть что-то чертовски сомнительное. Каким же образом к нему попал билет?

– Похоже, его подбросили, когда этот человек уже был мертв.

– А если его подбросили, то затем, чтобы запутать следствие – это очевидно. Так, посмотрим… чего хотел добиться убийца, подбросив мертвецу в карман билет? Что убитый ездил куда-либо в неурочный день – конечно, такое возможно.

– Да, но этого не было – я хочу сказать, что его убили не в понедельник. Потому что его видели во вторник утром, так сказали во время коронерского расследования.

– Хорошо, значит, это исключено. Можно также навести на мысль, что он путешествовал третьим классом, тогда как на самом деле ехал в первом. Но это бесполезные сведения, потому что на этой линии многие ездят первым классом по билету третьего, когда поезд переполнен, а этот поезд действительно был битком набит. Можно сделать вывод, что человек куда-то ездил, тогда как на самом деле он сидел дома. Но Бразерхуд явно ездил, ведь он вернулся из Лондона. Еще один возможный ошибочный вывод – что место его назначения было не тем, что на самом деле. Но черт возьми, у него билет до Пастон-Уайтчерча, а его убили… Боже милостивый!

– В чем дело?

– Какие же мы глупцы! Неужели вы не видите? Если на самом деле его выбросили из трехчасового поезда, идущего из Лондона, который не делает остановок между Уэйфордом и Бинвером, тогда билет до Пастон-Уайтчерча замаскировал бы тот факт, что он прибыл именно тем поездом, и заставил бы всех считать, что он приехал на более позднем поезде – в 4.50 из Пастон-Отвила!

– Ей-богу, это звучит многообещающе! Тогда и убийца мог бы доказать свое алиби, заявив, что приехал трехчасовым поездом, верно?

– Так и было бы. Ну-ка, посмотрим, есть ли у нас другие причины подразумевать поезд в 4.50?

– Часы – точнее, наручные часы. Они остановились в 4.54.

– Вы имеете в виду, что они остановились в тот момент, когда их стрелки показывали 4.54. Но в мире нет ничего проще, чем перевести стрелки на часах. И… кстати, Гордон, мы ведь можем это подтвердить!

– Подтвердить?

– Да, с помощью других часов, карманных. Неужели вы не помните? Когда мы нашли их, они все еще были исправны, только спешили на час. Так вот, причина, по которой они спешили на час, заключалась в том, что в 3.54 во вторник убийца вынул их из кармана и перевел на час вперед, на 4.54.

– Хотите сказать, что?..

– Я вот о чем: убийца, естественно, предположил, что они остановятся, как и наручные часы. И если бы они остановились, то показывали бы 4.54, как наручные часы. Но по какой-то случайности карманные часы не остановились, значит, мы можем подтвердить действия убийцы!

– Ну, наконец-то! Но по-моему, в связи со временем нам надо разобраться еще кое в чем… ах да. Смотрите, теперь мы можем объяснить, почему Бразерхуд забронировал место в спальном вагоне на среду, хотя следовало бы ожидать, что он попробует сбежать во вторник. Мы, как видите, сочли, что из-за приезда в Пастон-Уайтчерч в 4.50 ему было уже слишком поздно садиться тем же вечером в спальный вагон. Но по-видимому, мы ошиблись, так как он прибыл из Лондона в три часа, и помню, когда я заглядывал в расписание поездов, то обнаружил, что он мог бы успеть на свой поезд в Кру – разумеется, выехав из Бинвера.

– Да, все верно. И это уже второй вопрос. Посмотрим… место в спальном вагоне поначалу было заказано на четверг, так ведь? Потом четверг изменили на среду?

– Да, но даже если мы заподозрим тут фальшивку, это ничего нам не даст. Потому что четверг ничуть не более вероятен, чем среда, – в сущности, даже менее.

– Верно, все это чертовски странно. Полагаю, едва ли он мог… Гордон, а среда – это какое число?

– Семнадцатое.

– Вот как? В таком случае вторник – шестнадцатое, а четверг – восемнадцатое.

– Дорогой мой Ривз! Но как, скажите на милость?..

– Элементарно, мой дорогой Гордон. Но послушайте, это уже не шутки. Вы же видите: если и есть дни недели, названия которых сравнительно легко переправить одно на другое, то это вторник и четверг?[30] И если есть цифра, которую нетрудно исправить, то это шестерка, из которой всегда можно сделать восьмерку?

– Да, но здесь исправлено не…

– Ну как вы не видите? Место в спальном вагоне было забронировано на вторник шестнадцатое, день убийства. Бразерхуд намеревался отправиться прямиком из Бинвера. Убийца нашел письмо насчет места в спальном вагоне в кармане у Бразерхуда и воспринял его как удачную возможность подкрепить свою ложную улику о поездах. Конечно, он мог бы просто уничтожить этот документ – письмо представляло опасность, так как доказывало, что Бразерхуд на самом деле отправился в путь ранним поездом. Но гораздо полезнее было подделать улику, переправить вторник на четверг, а шестнадцатое число – на восемнадцатое. Смотрите, как просто это делается… вот так! Риск разоблачения невелик. Но все-таки он есть, этот риск, а человек, о котором идет речь, рисковать не желал. Поэтому, исправив «вторник шестнадцатое» на «четверг восемнадцатое», он с умыслом зачеркнул «четверг восемнадцатое» и написал «среда семнадцатое». Иначе говоря, это двойной обман. Люди вряд ли станут искать два исправления там, где легко можно заметить одно.

– Послушайте, ну и умник этот убийца!

– Умник, и его фамилия отнюдь не Давенант. Вы же помните, мы поверили носильщику на слово, что Давенант прибыл из Лондона более поздним поездом, в 3.47. И мисс Рэндолл-Смит также может подтвердить, что он приехал поздним поездом. Так что еще задолго до того, как Давенант добрался до Пастон-Отвила – и, в сущности, в тот момент, когда он был всего в семи минутах езды от Лондона, – Бразерхуд уже скатился с насыпи. Ну и что вы теперь скажете?

– Все верно – если мы правы. Но это лишь косвенное доказательство, верно? Мы подтвердили, что наша гипотеза выглядит более убедительно, чем обвинения, выдвинутые против Давенанта, но никак не продемонстрировали, что последние невозможны. Однако если мы правы, совершенно ясно одно: убийство было преднамеренным, обдуманным и тщательно спланированным. Мы должны найти того, у кого имелись и мотив, и возможность осуществить этот хитроумный план.

– Знаю. Полиция не примет во внимание наши возражения, если они не приведут к реально существующему человеку. Полицейским всегда нужна жертва.

– И мы не в состоянии доказать, что Давенант никак не мог выбросить человека из поезда в 4.50?

– В наших силах продемонстрировать, что это практически невозможно. Вспомните, насколько всегда переполнен поезд в 4.50, каким набитым он был в тот день, когда мы с вами ехали в нем. А трехчасовой из Лондона, само собой, почти пуст: в это время люди еще не начинают возвращаться с работы, в поезде едут разве что дамы после посещения магазинов. В таком поезде уединиться можно даже в вагоне третьего класса.

– И опять-таки это лишь косвенное свидетельство.

– Есть еще два момента, над которыми нам надо поработать: список из прачечной, как мы его назвали, хотя я почти уверен, что прачечная тут ни при чем, – тот самый список, который мы нашли на обороте зашифрованного письма, и мяч для гольфа, найденный возле железной дороги.

– Нам понадобится также теория насчет шифровки. Интересно, признается ли Давенант, что он написал это письмо? Как видите, оно может свидетельствовать против него. Давенант знал, что Бразерхуд дал обещание и угрожал нарушить его. Так что полиция наверняка придаст значение документу, в котором говорится, что Бразерхуд погибнет, если отступится от своей веры.

– Да, если узнает о нем. Но неужели вы полагаете, что полиция разгадала шифр? Я в этом сильно сомневаюсь.

– А разве вы не собираетесь рассказать о нем полицейским?

– Вряд ли. Я знаю, что вы на это скажете, – вы скажете, что надо всегда говорить правду. Но говорить правду – это непросто. Я знаю, в чем заключается правда, – в том, что Давенант невиновен. Следовательно, мне известно, что это письмо – второстепенный вопрос, не относящийся к прояснению истины. Если я покажу полиции, что означает этот шифр, они укрепятся во мнении, которое, как я знаю, является ошибочным. Значит, не лучше ли будет в интересах истины скрыть это зашифрованное послание и ни словом не упоминать о нем?

– Вот и я хотел бы знать, – отозвался Гордон.

Глава 18. Метод Холмса

К завтраку на следующее утро Гордон вышел приунывшим.

– Прошлой ночью в постели я обдумывал выводы, к которым мы пришли, и понял, что дело плохо. Ничего не выходит.

– Не выходит?

– Да, две загвоздки представляются мне безнадежными. Вот послушайте: если Бразерхуда сбросили с поезда в 4.50 из Пастон-Отвила, можно понять, отчего перепугался Давенант. Возможно, он видел, что произошло, или же видел, как Бразерхуд садился на поезд в Отвиле, а в Уайтчерче обнаружил, что в поезде его нет, и это навело Давенанта на мысль, что с Бразерхудом что-то случилось, хотя сам Давенант не имел к случившемуся никакого отношения. Но если Давенант вернулся поездом в 4.50, а Бразерхуда выбросили из раннего поезда, откуда Давенант мог узнать об этом? Он ничего не узнал бы, пока не распространилось известие, что мы нашли возле железной дороги труп, мало того – то, чей это труп, выяснилось лишь на следующий день. Так зачем же Давенанту понадобилось исчезать и прятаться в весьма неуютном убежище?

– Я думал об этом. Но вы забываете, что Давенант вернулся после встречи с мисс Рэндолл-Смит. Он, вероятно, проводил ее на трехчасовой поезд и видел, как в него садится Бразерхуд. Давенант отправился в Хэтчерис с твердой решимостью серьезно поговорить с Бразерхудом; значит, его первое побуждение – явиться к Бразерхуду домой. Из беседы с миссис Брэмстон он узнает, что Бразерхуд дома так и не появился. Становится ясно, что Бразерхуд либо покончил с собой, либо, что более вероятно, скрылся. В любом случае он исчез, и Давенант опасается, что его самого или, что еще хуже, мисс Рэндолл-Смит привлекут к расследованию. Может, конечно, все еще обойдется, но опасность есть. И в голову ему приходит на редкость хитроумный план: пробраться в потайной ход, где он играл в детстве, и подслушать, как обычно подслушивают в клубе, все местные сплетни. Никем не видимый, он сможет прийти к выводам и обдумать дальнейшие действия. И он затаивается, пока не осознает, что мисс Рэндолл-Смит уже вовлечена в расследование, и тогда двумя опрометчивыми поступками выдает себя.

– Ну что ж, полагаю, все это возможно. Но есть и другая, более серьезная загвоздка: экземпляр «Бессмертия» Момери с пометками, явно свидетельствующими о том, что он принадлежал Бразерхуду, был найден в Пастон-Отвиле, в поезде, прибывающем в 3.47 из Лондона. Так как же Бразерхуд ухитрился забыть свою книгу в поезде, прибывающем в 3.47, если он приехал на другом?

– Все верно. А вдруг это уловка? Не забывайте, что мы имеем дело с поразительно умным преступником. Он подделал билет, подделал время на часах, подделал заказ места в спальном вагоне – неужели он не сумел бы придумать что-нибудь с книгой, которую возил с собой Бразерхуд?

– Мы имеем дело с умным человеком, но не с тем, который настолько умен, чтобы появиться здесь в три часа и одновременно подбросить книгу в поезд в 3.47.

– Да, верно, эта задача выглядит затруднительной. Но ведь должно же быть у нее какое-то объяснение! Минутку… понял! Когда Кармайкл забирал эту книгу у носильщика, тот сообщил, что взял ее из поезда. Но если носильщик говорит про «поезд в 3.47», это необязательно означает «поезд в 3.47 во вторник» – день, о котором вы спрашиваете. «Поезд в 3.47» для него – обособленное целое, повторяющееся изо дня в день. Можете не сомневаться, он взял эту книгу из поезда в понедельник. Бразерхуд забыл Момери в поезде, когда возвращался домой в понедельник днем, следовательно, он так и не прочитал зашифрованное письмо, в котором его предупреждали об опасности. Кармайкл начал выяснять насчет книги только в пятницу, и конечно, к тому времени носильщик при всем старании не смог бы вспомнить, в какой именно день недели нашел ее.

– Здесь чувствуется логика. Но будь я проклят, если она мне по душе.

Час после завтрака в воскресенье был часом полного прекращения всякой деятельности в дорми-хаусе Пастон-Отвила. Лишь немногие члены клуба посещали церковь, а в эту неделю таковых нашлось еще меньше: некоторые сочли, что уже достаточно «побыли святошами» (по оксфордскому выражению) на похоронах Бразерхуда. С другой стороны, считалось неприличным начинать утреннюю партию до того, как священник отправится на церковную службу в половине десятого. А до этого момента полагалось курить, листать воскресные газеты и в целом делать вид, будто решаешь, пойти сегодня в церковь или нет. Прогноз погоды внушал тревогу; политическая ситуация была встречена раздраженными комментариями старших членов клуба, а клубный любитель акростихов блуждал туда-сюда, вытягивая экспертные знания из каждого, кто ему попадался. Атмосфера соответствовала дню отдохновения, но такой покой способны обеспечить лишь приготовления к гольфу. Гордон решил отдохнуть от расследования и намеревался сыграть партию с Кармайклом, а Мордент Ривз твердо решил не прикасаться к клюшке, пока не будет разрешена «тайна линкса».

– Если уж на то пошло, – заговорил Ривз по пути наверх, – вы задумывались о другой стороне вопроса? Обычно о шифровании по книге заранее договариваются обе стороны. Однако весьма маловероятно, чтобы о нашей шифровке договорились заранее, поскольку она выглядит как послание от врага. Значит, прислать его мог лишь тот, кто знал, что в данный момент Бразерхуд читает «Бессмертие» Момери – мало того, знал, что книга у него всегда под рукой. И каким же образом мог знать все это Давенант? Он не виделся с Бразерхудом, не ездил с ним в одном поезде – как можно было догадаться, что мысли инстинктивно обратятся к конкретной книге? Для Давенанта это невозможно. Кого нам надо найти, так это человека, который знал, что в определенный момент времени у Бразерхуда будет доступ к определенной книге.

– Так или иначе, давайте еще раз осмотрим эту книгу. Кармайкл сказал, что это явно собственность Бразерхуда – из-за знаков вопроса и других пометок на полях, но мы еще не успели убедиться в этом.

Им пришлось вновь пережить почти сверхъестественное повторение опыта, приобретенного Ривзом двумя днями ранее. Томик в бумажной обложке он поставил – и в этом он был совершенно уверен – на определенное место книжной полки. Но там книги не оказалось, и поиски повсюду в комнате не дали никаких результатов. В отчаянии Ривз и Гордон послали за Кармайклом, желая узнать, не забрал ли он по какой-либо причине книгу, ведь, в конце концов, она принадлежала ему. Однако об исчезновении книги Кармайкл ничего не знал и склонялся к подозрениям в запланированной краже.

– Видите ли, – объяснил он, – нам так и не удалось убедиться в том, что зашифрованное письмо забрал Давенант. Мы, конечно, подозревали его, когда узнали, что он прятался в потайном ходе; подмену фотографии можно приписать только ему. Однако зашифрованное письмо вполне мог взять любой человек, просто вошедший в дверь, – в том числе и кто-то, кто способен зайти и украсть одну из ваших книг, Ривз.

– И этот кто-то – не Давенант. Давенант, бедняга, сидит под замком.

– Странная эта история с шифром, – заметил Гордон. – Пока он у нас, кажется, что от него нет никакого проку, но всякий раз, когда он нам нужен, этот важный документ неизменно исчезает.

– Это действует мне на нервы, – признался Ривз. – Стоит мне выйти из комнаты, как здесь происходит что-нибудь подозрительное.

– Так, Кармайкл, – объявил Гордон, – ваш выход! Доставайте свой стетоскоп, вставайте на четвереньки и найдите для нас улики.

– Боюсь, что человек, вошедший в комнату за книгой, обычно почти не оставляет следов в своем окружении. Но давайте все-таки осмотримся: сегодня ведь воскресенье, горничная не приходила вытирать пыль. Если вы заметили, горничные всегда чистят камины по воскресеньям, но пыль не смахивают, а почему – понятия не имею. Так куда вы поставили книгу, Ривз?

– Вон на ту полку, вторую сверху.

– Не удивительно, что именно туда, – так она оказалась в пределах досягаемости. Но у вас высокий рост – а если речь идет о том, кто ниже? Пожалуй, тут не помешал бы стул… Благодарю. Да, он значительно ниже. Ему пришлось привстать на цыпочки, чтобы дотянуться до книги, и удерживать равновесие, как все мы делаем в таких случаях, опираясь кончиками четырех пальцев левой руки на край нижней полки. Таким образом он, как видите, зацепил указательным пальцем правой руки верхний край книги. По-моему, ростом он примерно с Гордона.

– Разоблачен! – театрально вскричал Гордон и отшатнулся. – Посылайте за «черной Марией»[31], я не окажу сопротивления.

– А я как раз собирался отметить, мой дорогой Гордон, что вы вне подозрений, поскольку у вас слишком длинные руки для вашего роста. Но этот человек, по обычным подсчетам, примерно нашего с вами роста или чуть ниже. Интересно, заглянул он на другие полки или нет? Большинство людей в поисках книги берут пару других книг просто так, из любопытства. Притягательность книг поразительна. Мне говорили, что Уайтуэлл в Оксфорде в результате воровства ежегодно лишается книг на общую сумму двадцать фунтов – вот итог предоставленной покупателям возможности свободно разгуливать по магазину. Да, Ривз, ваша комната – прямо-таки находка для детектива!

– Почему именно моя?

– Потому что у вас есть привычка к аккуратности.

– К аккуратности? – запротестовал Гордон. – Вы только взгляните на письма на столе!

– Пожалуй, следовало бы сказать «к порядку». Вы из тех людей, которые ни за что не оставят упавший предмет лежать на полу, а непременно подберут его. Следовательно, вы принадлежите к числу людей, книги которых всегда стоят ровно: одним это удается, другим нет. И если бы вот этот Шекспир и вчера был выдвинут так, как сейчас, вы заметили бы это и подровняли его.

– Полагаю, так я и сделал бы.

– Но у вашего гостя другой склад ума. Он протолкнул глубже два тома, стоящие по обе стороны от книги, которую он взял с полки, но так и не привел их в прежнее положение, так сказать, когда вернул книгу обратно. Теперь посмотрим, можно ли найти место, которое он читал. Вам, несомненно, известно, что обычно книга, если открыть ее наугад, открывается на той же самой странице, что и в предыдущий раз, – конечно, если ее какое-то время продержали открытой… В нашем случае это правило подтвердилось: наш неизвестный друг читал «Гамлета» – на этой странице как раз напечатан монолог «Быть или не быть».

– Довольно распространенное пристрастие, – высказался Гордон. – Из этого мало что можно извлечь.

– По крайней мере, можно предположить, что незнакомец – человек серьезный, а далеко не всех наших соседей по клубу можно счесть таковыми. Кстати, полагаю, нет никаких шансов на то, что потайным ходом по-прежнему пользуются.

– Едва ли. Как видите, он настолько нервировал меня, что я загородил его кушеткой.

– Ее можно отодвинуть, – возразил Гордон.

– Но нельзя придвинуть на прежнее место после того, как вы войдете в потайную дверь. Нет, думаю, все же нам следует искать одного из членов клуба (может, даже слугу) ростом около пяти футов и четырех дюймов, с пристрастием к серьезной литературе. Неужели он больше не оставил никаких следов? Наша единственная надежда – камин. Ага! По-моему, он обращается с вами слишком фамильярно, Ривз, – он позаимствовал ваш ершик для трубки и воспользовался им, – и Кармайкл, наклонившись, достал что-то из камина. – Вы вчера разводили огонь?

– Нет, было недосуг. Зато разводил днем раньше.

– В таком случае решетку в вашем камине чистили вчера, а не сегодня утром. Этот ершик немыслимо грязный, значит, ваш визитер, как и вы, не заворачивает табак в такие противные бумажные кружочки, которые портят весь вкус. Гордон, вы ведь тоже пользуетесь ими? Значит, это был посторонний, хотя и необязательно тот же, который забрал книгу. Думаю, он приходил сюда вчера, а не сегодня утром.

– Почему вы так решили?

– Потому что первая выкуренная за день трубка редко оказывается засоренной; за ночь она успевает просохнуть. А эта была чрезвычайно сильно засорена. И разумеется, если ершиком воспользовался тот же человек, который взял книгу, у него явно не было никаких преступных намерений, иначе он не вел бы здесь себя как дома.

– Но эта мысль могла прийти к нему в голову внезапно.

– Конечно, могла. Но не стоит огульно обвинять людей в воровстве только по той причине, что они курят свежепрочищенные трубки. Сейчас посмотрим, не выбил ли он ее сначала; если в трубке был обычный табак, его остаток не догорел… Да, вот и он – как я и опасался, неизбежный купаж «Трудовая армия», такой курит полклуба. Нет, боюсь, надеть на преступника наручники нам пока не доведется. Но конечно, можно под каким-нибудь предлогом обойти комнаты друзей и поискать пропавшую книгу.

– Во время вечерни, – предложил Гордон – увы, с изрядной долей иронии, так как церковные службы не имели особой притягательности для членов клуба.

– Так, все это требует осмысления. Отправляйтесь-ка лучше играть партию вдвоем, а я посмотрю, можно ли извлечь отсюда хоть что-нибудь.

Глава 19. Мордент Ривз разговаривает сам с собой

После их ухода Мордент Ривз некоторое время сидел в кресле, охотясь за самой увертливой добычей – вдохновением для работы ума. Обычное творческое вдохновение посещает нас, когда ему вздумается, при виде цветка или двух влюбленных, гуляющих по аллее, и мы не в силах ни погнаться за ним, ни призвать его к нам. Несложную умственную задачу можно решить, приложив силу воли, просто сев и обвязав голову влажным полотенцем. Но в интеллектуальных поисках бывают случаи, когда вдохновение приходит к нам лишь в результате упорного изучения фактов. Как раз в таком положении очутился Ривз: имеющихся у него улик хватало, чтобы освободить Давенанта из-под стражи – по крайней мере мысленно; однако они не были настолько очевидными, чтобы указать на какую-либо замену Давенанту в роли виновника. «Мяч для гольфа, – твердил Ривз, – мяч возле железнодорожных путей, в нескольких ярдах от того места, где упал убитый. Мяч должен иметь какое-то отношение к убийству, но как, где именно он вписывается в общую картину?» Наконец устав ломать голову, сидя перед нерастопленным камином, Ривз схватил кепку и вышел из здания клуба. Отчасти умышленно и отчасти под воздействием собственных мыслей он опомнился, лишь когда уже поднимался по крутой тропе на железнодорожную насыпь, к запретным владениям железнодорожной компании.

Тепло, вернувшееся ко Дню святого Луки, еще не успело уйти; относительная тишина оживленной субботы словно сговорилась с осенним спокойствием природы – безмятежность солнечного дня не нарушали ни стрекот кузнечиков, ни карканье грачей – убаюкать окрестности. Далеко внизу Ривз видел игроков в гольф, занятых своими молитвами, наполняющими, помимо надежд и опасений, ежедневный цикл их существования. Гордон и Кармайкл уже дошли до третьей метки; Ривз мог бы помахать им. Кармайкл вечно устраивал целый ритуал, прежде чем подступиться к мячу. Поодаль виднелся заброшенный дом, от которого исходило молчание забытого прошлого. Все вокруг было окутано дремотой; только Мордент Ривз в одиночку неутомимо расследовал преступление.

Он прилег, вытянувшись во весь рост, на насыпи неподалеку от рельсов.

– Итак, – заговорил он сам с собой, – ты в скором поезде Лондон – Бинвер, Мордент Ривз. Поезд остановился лишь один раз, в Уэйфорде, и, вероятно, чаще обычного притормаживает за пределами станций, поскольку день туманный, поезда идут медленно, периодически срабатывают сигналы плохой видимости. Если ты выстрелишь в своего попутчика из пистолета, пассажиры в соседнем вагоне, вероятно, примут звук выстрела за очередной сигнал. Но стоит ли вообще задумываться об этом? Нет, потому что в этом случае осталась бы рана, и о ней упомянули бы во время коронерского расследования. Так что по этому следу дальше тебе не пройти, дорогой.

В этом же поезде едет тот, кого тебе нестерпимо хочется убить. Причем убить сегодня же, потому что о банкротстве этого человека только что стало известно, и если его найдут мертвым, все подумают, что он покончил с собой. Ты предупредил его об осторожности – интересно, зачем? Но безусловно, ты должен был сделать это в понедельник – так сказать, чтобы дать ему шанс на спасение… Нет, так не пойдет: ты же ничего не знал о его банкротстве вплоть до вторника… А послание дошло до него во вторник утром. Другими словами, у тебя есть мотив для убийства Бразерхуда, который, вероятно, никак не связан с его банкротством, также неизвестным в настоящий момент – несомненно, добрый мистер Давенант о нем не подозревает. Он не едет этим поездом, а ждет следующего – в 3.47. В понедельник ты отправил послание, зашифрованное по книге, которую он держит при себе, и тебе известно об этом, – может, ты и дал ему эту книгу? Если потом ее найдут, она может представлять для тебя опасность, и ты решаешь украсть ее.

Тем временем поезд уже летит на всех парах, и тебе пора действовать; ты должен покончить с этим убийством. Где он – в том же вагоне или в другом? А если в другом, есть ли между этими вагонами проход? Так, посмотрим: в трехчасовом поезде коридор есть, но не в той части состава, которую отцепляют в Бинвере. Вероятно, ты в бинверском прицепе, потому что служащие железнодорожной компании обычно заполняют пассажирами именно его. Я уверен, что ты ехал в прицепе, а не в части состава с проходными вагонами, поскольку тебе предстояло проделать некоторые сложные манипуляции с трупом, а это опасное занятие, если в любой момент может появиться кондуктор со словами «Ваши билеты!». Нет, ты должен был ехать в прицепной части состава, и если вы с Бразерхудом находились в разных вагонах, единственное, что вас связывало, – подножка между ними. Пройти по ней при движении поезда непросто, но поскольку день туманный, это можно сделать во время одной из многочисленных остановок. Поезд могут задержать сигналы семафоров, связанных с выставочными путями Пастон-Уайтчерча – вон теми, которые видны отсюда. Но нет, ты их не видишь из-за тумана.

В одном ли вы вагоне? Мог бы и ответить мне хотя бы из вежливости. Скорее всего, нет, потому что люди видели, как ты садился в поезд, и если понадобится, в дальнейшем могут вспомнить, что ты ехал в том же вагоне, что и он. И потом, ты выбрал для убийства ту часть пути, где железная дорога образует изгиб в противоположную сторону от той, на которую ты собираешься сбросить этого человека. Иначе зачем ты выбрал именно это место, если не собирался пройти по вагонной подножке? Пожалуй, вы все-таки в разных вагонах. И ты намерен убить пассажира соседнего вагона. Только не надо уверять, что ты собираешься пробраться в тот вагон по подножке и напасть на противника, потому что в этом случае он наверняка успеет дернуть за сигнальную веревку.

Он едет один в вагоне первого класса, а ты – один в своем. Возможно, он задремал, но даже если так, у тебя нет способов узнать об этом. Можно, конечно, просверлить дыру в стенке – и что потом? Запустить в нее змею, как в «Пестрой ленте», чтобы заставить его спрыгнуть с поезда или прикончить его на месте? По-моему, маловероятно; как ты справедливо заметил, болотную гадюку так просто не купишь, не вызывая подозрений. Или же впустить в отверстие ядовитый газ? Поистине блестящая мысль, даю тебе за нее девяносто процентов, вот только едва ли это решение назовешь практичным, мой дорогой Ривз, – надеюсь, ты не против моих возражений. Садясь в поезд с парой кислородных баллонов или большим воздушным шаром, неизбежно будешь выглядеть по-дурацки. Нет, сверлением дыр ты ничего не добьешься. Для того чтобы хоть что-нибудь предпринять, тебе придется высунуться из окна. Чтобы что-то произошло, из окна должны высунуться вы оба.

Разумеется, люди выглядывают из окон, когда поезд останавливается, а станции рядом нет. Но невозможно знать наверняка, что тот человек тоже высунется в окно, и потом, люди обычно смотрят в сторону, куда изгибаются железнодорожные пути, – так им больше видно. Правда, ты мог бы заставить его высунуться – спокойно, Ривз, так держать! О да, это определенно в твоих силах: огромное тебе спасибо, теперь все стало намного понятнее. Затем ты тростью дубасишь его по голове так, чтобы оглушить. Из-за этой трости ты выглядишь довольно приметно, потому что обычно их не берут с собой в Лондон – я имею в виду по-настоящему прочные трости. А она должна быть прочной… черт меня подери!

И уже в следующий момент Ривз быстро принялся сползать с насыпи, несмотря на ее крутизну, к кустику высокой травы десятью футами ниже. Ему показалось, что он заметил – и теперь он пребывал в мучительной уверенности в этом – наполовину зарывшуюся в траву толстую узловатую трость, которая могла быть собственностью дружелюбного человека, но тем не менее оказалась бы весьма полезной в потасовке. Конечно, совпадение могло иметь место, однако в это верилось с трудом. Но можно ли поверить в то, что сейчас, по прошествии почти недели после убийства, Ривз держал в руках то самое, доныне не обнаруженное орудие, с которого началось преступление? Имени на трости не обнаружилось. Не было и следов крови или каких-либо других свидетельств насилия. Но несомненно, этой палкой вполне можно было оглушить человека так, чтобы сама она при этом не сломалась и на ней не осталось следов от удара.

Теперь предстояло доставить драгоценную находку домой, и сказать это было гораздо легче, чем сделать. Ривз не осмелился открыто нести трость в клуб: если убийца действительно живет там, он может заметить находку и насторожиться. Пытаться пронести палку в штанине брюк значило сразу же навлечь на себя подозрения. Ривз спрятал трость в кустах неподалеку от здания клуба, сбегал за своей сумкой для клюшек и в ней незаметно пронес новую улику к себе в комнату.

Находка взбудоражила Гордона и Кармайкла, но ни тот, ни другой не высказали вразумительных предположений о том, как теперь с ней быть. Кармайкл предложил отнести палку на могилу Бразерхуда и посмотреть, не проступит ли на ней кровь, но добавил, что, кажется, в среде детективов к этому испытанию больше не прибегают. В общем, казалось, лучше всего будет спрятать трость, помня о незваных гостях, и держать ее в надежном месте, пока подозрения не падут на кого-нибудь, и вот тогда трость может оказаться очень кстати. Между тем Ривз счел, что теперь у него достаточно оснований для оптимизма и даже для того, чтобы оправдать воскресный визит к мисс Рэндолл-Смит. На этот раз Гордон отказался сопровождать его, и Ривз отправился на своей машине, однако не поленился поставить ее у отеля, опасаясь, что у хозяйки дома вид машины вызовет мучительные воспоминания. О новостях она расспрашивала неподдельно воодушевленным и встревоженным тоном. С опрометчивостью, которую Ривз сам же раскритиковал бы еще неделю назад, он подробно рассказал мисс Рэндолл-Смит о своих подозрениях и надеждах.

– Вы молодец, мистер Ривз, – сказала она, дослушав его.

– Увы, всю умственную работу проделал Кармайкл, – признался Ривз. – Нелегко было только поддерживать его интерес к предмету – вечно он на что-нибудь да отвлекается.

– Досаднее всего думать, что я, видимо, ехала с мужем в одном поезде и ни о чем не подозревала, – заметила мисс Рэндолл-Смит. – Но в какой именно вагон я села? Да, в проходной, это несомненно, потому что узнала, что один из пассажиров поблизости курит, и перешла в другой вагон во время движения поезда. На вокзал я пришла сравнительно рано, поэтому, конечно, не видела никого из тех, кто сел в бинверский прицеп.

– Давенант, случайно, не провожал вас?

– Да, провожал.

– Какой была ваша поездка?

– О, мы буквально ползли. Вы же знаете, как это бывает на нашей ветке в туман. Я так и не могу понять, в чем заключается опасность, но мы останавливались чуть ли не у каждого семафора. И теперь, когда вы упомянули об этом, я припоминаю, что мы остановились как раз в том месте, где железная дорога делает поворот, немного не доезжая Пастон-Уайтчерча.

– Когда вы выходили из поезда в Бинвере, вы не видели никого из знакомых?

– Нет, я никого не заметила. Впрочем, мне надо было зайти по делу в багажное отделение, поэтому я отстала от остальных пассажиров. Как обидно, что я ничем не могу помочь!

– Ничего страшного, пожалуй, ваша встреча с кем-либо могла навести нас на ложный след.

– Мистер Ривз, думаю, мне надо сказать вам еще кое-что, но вы, наверное, решите, что все это лишь игра моего воображения. Меня не покидает чувство, что за мной следят.

– Следят?

– Да. Вчера, когда я села в поезд, направляясь на встречу с вами, в вагоне было почти пусто, как обычно по субботам, и я обратила внимание на одного из пассажиров, который показался мне довольно странным. Любопытно, что из Отвила он тоже ехал тем же поездом, что и я, и я почти уверена, – хотя, возможно, все это лишь фантазии, – что я видела этого человека наблюдающим за мной с противоположной стороны улицы, когда сегодня утром выходила из церкви.

– Это не шутки. Вы не знаете, кто мог затаить злобу на вас и на вашего мужа?

– Честно говоря, никого не припоминаю; видите ли, в последнее время наши пути разошлись. Нет, думаю, это всего лишь совпадение, и я рассказала об этом, только чтобы спросить: если я снова увижу того же человека, может, мне позвонить вам?

– Будьте так добры. Просто сообщите мне, что снова видели его, и я сразу приеду на машине. Тогда, может быть, нам удастся его рассмотреть.

Ривз уехал в глубокой задумчивости. Неужели тот же человек, который убил Бразерхуда, теперь ходит по пятам за его вдовой? Или же она медиум и теперь ее преследует тень умершего? Безусловно, нет ничего удивительного в том, если Бразерхуду не спится хоть и вечным, но беспокойным сном в его могиле… Его могила! Ривз задался вопросом: может, он вновь ощутит прилив вдохновения, если побывает на кладбище в Пастон-Отвиле на могиле Бразерхуда? Ривз почти устыдился этой мысли, однако… этот поступок никому не причинит вреда.

Вечер выдался отличный, не было никаких причин спешить в дорми-хаус. Вместо того чтобы выбрать кратчайший путь домой и свернуть на лондонское шоссе, Ривз направился по извилистой проселочной дороге, соединяющей два Пастона. Через несколько минут он затормозил у кладбищенских ворот, вышел из машины и зашагал по тропинке между надгробиями.

Внезапный вздох фисгармонии застал его врасплох – ну конечно, ведь сейчас время вечерни. Что это за мелодия? Кажется, «Стать ближе, Господи, к Тебе»? Он подошел к паперти: когда из здания доносятся звуки, искушение послушать их становится почти непреодолимым… Да, это был тот самый псалом, не в лад исполняемый собранием – судя по звучанию, преимущественно прихожанками, но с единственным и неизбежным мужским голосом, заглушающим остальные, очень гулким и немелодичным. На паперти создавалось совершенно типичное ощущение для воскресной вечерни в провинциальной церкви: запах лампад, уродливые сосновые скамьи, виднеющиеся через приоткрытую дверь, воскресная одежда, таблички на стенах в память об утраченных добродетелях и фарисействе. Да, псалом уже заканчивался:

В бессонных мыслях я

Хвалу Тебе воздам,

Из горестей моих

Тебе воздвигну храм.

Дабы в своей беде

Стать ближе, Господи, к Тебе,

Стать ближе к Тебе.

Затем последовал душераздирающий «аминь», для которого певцы, похоже, приберегли все силы. Послышались шорох и шарканье, стоящие силуэты превратились в сидящие, а потом с внезапной отчетливостью зазвучал голос Мерриэтта.

Намерения Мерриэтта не оставляли сомнений: он выбрал для своей речи весьма щекотливую тему. И теперь побуждал свою паству извлечь урок из трагической внезапной кончины Бразерхуда; на середине жизненного пути, напоминал он слушателям, их подстерегает смерть, и он продолжал опровергать доводы о бессмертии личности человека, высказанные самим Бразерхудом менее двух недель назад. Проповедь была продуманной, но построенной достаточно очевидным образом.

– Повсюду мы видим беспечность, безразличие, откровенное неверие и спрашиваем себя: так ли это? Действительно ли уроки, которые мы усвоили, сидя на коленях матери, не просто бабкины сказки, пригодные лишь для детей, а то, что человечество перерастет? Мы спрашиваем себя: так ли это? На самом ли деле история нашей жизни будет продолжаться где-то в другом месте, есть ли венец, который следует заслужить? И мы, возможно, убеждаем себя или думаем, что убедили, что потом не будет ничего, что нет ничего вечного, к которому мы могли бы стремиться. Смерть станет безмятежным сном и для праведных, и для неправедных, и ничем иным, как только сном. И тогда нам вспоминаются давние вопросы:

Уснуть… и видеть сны? Вот и ответ.

Какие сны в том смертном сне приснятся,

Когда покров земного чувства снят?

Вот в чем разгадка[32].

И тогда мы видим, что от наших трудностей не так легко избавиться, что нам все-таки непросто одержать верх над своей тревогой…

Продолжения проповеди Мордент Ривз не услышал. Он сидел в машине, вел ее по дороге к зданию клуба и говорил самому себе:

– «Быть или не быть…» Черт возьми!

Глава 20. Наконец-то доказательство

Вернувшись в клуб, Ривз зашел к Гордону; его собственные комнаты превратились в прибежище для неизвестных, а ему требовалось поговорить тет-а-тет.

– Ей-богу, так хочется, – начал он, – чтобы я вообще не ввязывался в эту гнусную затею.

– Применили метод мозгового штурма? Лучше снова займитесь гольфом. Волноваться из-за задачи, которая не имеет решения, бессмысленно.

– Я решил ее.

– Что?!

– Да, решил, но лучше бы я этого не делал. Послушайте, Гордон, я знаю, кто приходил ко мне в комнаты и брал моего Шекспира. Это был Мерриэтт.

– Хорошо, но не хотите ли вы сказать, что?..

– Это Мерриэтт брал моего Шекспира, ему требовалась цитата для сегодняшней вечерней проповеди. Я знаю, что вы скажете, – что Момери взял кто-то другой. Но нет, я побывал в комнате Мерриэтта и нашел у него Момери.

– Господи! Он что, просто валялся там?

– Да, на столе, прикрытый бумагами – думаю, намеренно. Несмотря на всю неловкость, мне показалось самым очевидным пересмотреть бумаги на столе Мерриэтта. И среди них я обнаружил открытку от Бразерхуда, датированную днем недельной давности, с благодарностью за подаренный экземпляр «Бессмертия» Момери.

– Но послушайте, этого же просто не может быть! Я к тому, что Мерриэтт никоим образом не похож на…

– Да, знаю. Обо всем этом я уже думал. Но обратимся к фактам. Полагаю, нет ни малейшего сомнения в том, что именно Мерриэтт побывал у меня в комнате вчера вечером. Зашел он наверняка за ершиком для прочистки трубки или за Шекспиром в поисках цитаты – в любом случае я ничего не имею против. Потом он, должно быть, увидел Момери на полке и, видимо, не мог не забрать его; ему было беспокойно, пока книга находилась у меня. Само собой, ростом он точно такого, как говорил Кармайкл, и курит «Трудовую армию», и трубки у него всегда засоренные.

– Да, но Момери мог понадобиться ему по какой-то причине.

– Так почему же он не сообщил мне, что взял его? Послушайте, давайте не будем пренебрегать фактами. Если позволите, я выстрою их в определенном порядке для вас; надеюсь, вы понимаете, что я тщательно продумал его. Во-первых, у Мерриэтта имелась причина недолюбливать Бразерхуда.

– Недолюбливать – да, но не стремиться его убить.

– Конечно, для нас с вами это не одно и то же, но мы понятия не имеем о том, какова в действительности натура священника. Мерриэтт в любом случае приложил немало стараний, чтобы выбить из местных жителей хоть немного благочестия. Так как же он должен относиться к человеку, который вдруг явился и попытался отнять у них жалкие остатки веры?

– Хорошо, продолжайте. Но само собой, это немыслимо.

– Далее, именно Мерриэтт подарил Бразерхуду книгу Момери. Бразерхуд, разумеется, взял ее с собой в Лондон, отправляясь туда на поезде в понедельник, но есть ли вероятность, что кто-нибудь еще мог обратить на это внимание? Только один человек знал наверняка, что эта книга есть у Бразерхуда, – тот, кто подарил ее.

– Но неужели Мерриэтт знал о том, что Бразерхуд связан с мисс Рэндолл-Смит, и о том, что он пообещал ей?

– Мы как раз подходим к этому вопросу. Он пока что не возник, если вспомнить, что именно было сказано в зашифрованном послании. Там говорилось: «Вы непременно погибнете, если решите отступиться от своей веры» – и теперь я усматриваю в этих словах сугубо богословский смысл, а мне известен в округе лишь один человек, способный послать подобное предостережение.

– Вы, похоже, придаете этим словам слишком большое значение.

– Далее, во вторник Мерриэтт приехал трехчасовым поездом. Он не делал из этого тайны, он сам рассказал нам об этом – почему? Именно потому, что он подстроил все так, будто бы убийство связано с поездом в 3.47: трехчасовой поезд был его алиби, и он стремился закрепить это алиби. Неужели вы не помните – перед тем как мы нашли труп, все мы обсуждали в курительной преступления, и Мерриэтт заявил, что преступнику очень важно вести себя в обществе естественным образом, чтобы обеспечить себе алиби? Этим он и занимался в тот момент.

– А я и забыл, о чем он говорил.

– Такие вещи не следует забывать. Вы, наверное, забыли и о том, что именно Мерриэтт поднял саму тему преступлений, заявив, что в такой день так и тянет кого-нибудь убить. Как видите, он не мог отделаться от мыслей о случившемся и решил, что простейший способ облегчить душу – естественным образом завести разговор об убийстве в отвлеченном смысле.

– Послушать вас, так хладнокровия ему не занимать.

– До определенного момента так и было. Вспомните, как он начал партию, зная, что тело его жертвы лежит под аркой виадука. Только на третьей метке у него сдали нервы, и он смазал удар.

– Да, но, черт побери, как может кто-то…

– Я всего лишь упомянул этот факт, но не пытался придать ему хоть какое-то значение. Так или иначе, мой удар тоже не удался, и мы нашли труп Бразерхуда. Для Мерриэтта это было уже чересчур – вспомните, как он разнервничался в тот момент. Пришлось послать его за Бизли, и он был только рад сбежать. А потом, если помните, до самого коронерского суда он пребывал в смятении. И объяснял его тем, что якобы беспокоится, разрешат ему похоронить Бразерхуда или нет; но если вдуматься, достаточно ли этой причины, чтобы объяснить все возбуждение и нервозность, которые он выказывал, как только речь заходила об убийстве? Так или иначе, суд признал случившееся самоубийством – а как мы помним, Мерриэтт постоянно уверял, что это и было самоубийство, – и все его волнения сразу же улетучились. С тех пор он, казалось, потерял к судьбе Бразерхуда всякий интерес.

Но в одном он все-таки себя выдал. Помните, когда Кармайкл принес фотографию мисс Рэндолл-Смит, Мерриэтт заявил, что не знает, кто она такая? Теперь мне кажется, что в этом деле есть обстоятельства, до которых мы пока не докопались. Но на первый взгляд любопытно, что Мерриэтт, который довольно давно живет в этих местах и знает всех священников округи, понятия не имел о дочери бинверского пастора. По какой-то причине Мерриэтт предпочел умолчать о ней. Он вызвался съездить в Бинвер и разузнать насчет снимка. Так он и сделал: тот рабочий день был коротким, студия Кэмпбелла наверняка закрылась рано. Но Мерриэтт вернулся с малоубедительным рассказом о том, что Кэмпбелл вовсе не закрыл студию, и сообщил нам не только о том, кто запечатлен на снимке, но и всю биографию дамы, о которой идет речь. По-моему, здесь он оплошал. Нам надо было отнестись к этому случаю с большей подозрительностью.

Но мы ничего не заподозрили, и тем же вечером он пришел ко мне играть в бридж. И страшно разозлился, когда, как нам всем показалось, вид фотографии вдруг изменился. Мерриэтт вышел из себя, и его нервозность приняла форму острого желания убедить нас окончательно отказаться от расследования. Он стал суеверным, как многие убийцы, и сделал все возможное, пытаясь прекратить наше расследование. Однако он потерпел фиаско, и тут положение изменилось к лучшему: оказалось, в потайном ходе прятался Давенант. Кстати, я практически убежден, хотя мне и нечем подкрепить свои слова, что именно Мерриэтт, а не Давенант, забрал копию документа с зашифрованным письмом. Разумеется, когда мы обнаружили Давенанта, забылся не только факт пропажи шифровки – наши подозрения были направлены по совершенно иному руслу.

И тут, должен отметить, Мерриэтт показал себя в неприглядном свете. Он видел, как обвиняют невиновного, но не сделал никаких попыток оправдать его. Наоборот, настойчиво твердил мне о своей убежденности в том, что Давенант виновен. Но не будем слишком сурово судить его – возможно, он собирался и до сих пор собирается выступить с разоблачением, если Давенанта признают виновным. А между тем у нас есть еще одно свидетельство, смысл которого теперь мне понятен, хотя оно долго не давало нам покоя. Помните то, что мы назвали «списком из прачечной» – те слова, которые увидели на обороте неподписанного письма?

– А как же! И что?

– Так вот, этот список – он же не относился к шифрованному письму, верно?

– Скорее всего, нет. Конечно, с уверенностью сказать нельзя, но впечатление создавалось именно такое.

– В таком случае нам, как мне кажется, предстоит выбрать одно из двух предположений. Согласно первому, этот лист бумаги – в любом случае это всего лишь половина листа – был чистым, пока на нем не написали шифровку. Затем лист попал к Бразерхуду, а Бразерхуду понадобилось быстро нацарапать список, он поискал бумагу, нашел этот лист и воспользовался им.

– Вот и я так полагал.

– Получается, усмотреть какой-то особый смысл в этом списке непросто, так? Это явно не почерк Бразерхуда, но если он писал в поезде, его почерк вполне мог измениться до неузнаваемости.

– А второе предположение?

– Ну как же? Просто обратное первому. То есть список, каким бы ни был его смысл, записали на этом листе бумаги первым. Затем убийца, собираясь отослать Бразерхуду зашифрованное сообщение, взял первый попавшийся листок, не заметив, что на его обороте уже написаны карандашом четыре слова.

– Да, это вполне возможно.

– Так неужели же вы не понимаете, что в этом случае список приобретает огромное значение? Потому что он написан рукой убийцы, а не Бразерхуда, и может раскрыть нам некие черты характера того, кто совершил убийство.

– Туманная будет подсказка. Насколько я помню, в нем говорилось про «носки, жилет, ветчину и банки».

– Да, но вы дослушайте: помните, я расспрашивал о том, как именно были записаны эти слова – у самого края бумаги, до того, как лист разорвали пополам, или после? Так вот, лично я считал, что на нем были записаны только части слов, а другие половины, возможно, с более значительными записями, оказались утраченными, когда лист разорвали.

– И вы восстановили эти слова полностью?

– Думаю, да. Сейчас я запишу их для вас.

Некоторое время Ривз писал, а потом положил перед Гордоном два листа бумаги: один, чистый, частично скрывал то, что было написано на другом.

– Так, здесь все верно, – заговорил Гордон. – «Носки, жилет, ветчина, банки» – все на месте. Хотите, чтобы я догадался, какими будут вторые половины этих слов – точнее, первые? Честно предупреждаю: за всю жизнь я не разгадал ни единой загадки.

Ривз убрал верхний лист бумаги, и Гордон снова прочел:

– «Молитвенные подушечки, жатва, хорал, утреня»[33] – чтоб мне провалиться! Для таких упражнений надо брать ручку.

– Но скажите по совести, разве не эти слова наверняка были в списке изначально, до того, как лист разорвали пополам? Конечно, мы понятия не имеем, какая между ними связь. Но все они имеют отношение к церкви – по крайней мере, в настоящее время слово «жатва» определенно к ней относится, ведь приближаются церковные праздники урожая. Мог такой листок бумаги просто валяться где-нибудь или по неосмотрительности попасть за пределы комнат священника? Скажите честно, неужели это не доказательство против Мерриэтта?

– Ну, это определенно означает, что Мерриэтту следовало бы задать несколько вопросов. Но имейте в виду: я отказываюсь верить, что Мерриэтт прикончил Бразерхуда.

– Расспрашивать его нельзя. Надо подвергнуть его испытанию.

– Какому еще испытанию?

– Для него нам наверняка пригодится эта трость. Если бы нам удалось как-нибудь неожиданно встретиться с Мерриэттом и посмотреть, как он отреагирует на нее… кажется, именно так делают в Америке.

– Кармайкл, полагаю, разъяснил бы вам, что на самом деле это датский метод.

– Почему именно датский?

– Право, Ривз, что толку в вашем изучении «Гамлета», если вы так и не поняли, что ваша очередная идея – то, что проделывает Гамлет с королем и королевой, когда входят актеры? Думаю, вы понимаете, что метод довольно опасный, ведь так легко приписать человеку мысли, которых у него пока нет. Но вот что я вам скажу: если Мерриэтт вздрогнет при виде палки, которую вы нашли сегодня, или выкажет еще какие-либо признаки замешательства, заметив ее, тогда… нет, не стану уверять, что я буду готов признать Мерриэтта виновным, но попрошу у него объяснений.

– Ладно, саддукей, будь по-вашему. Мы оставим эту трость и мяч для гольфа на самом виду у меня в комнате, а за ужином попросим Мерриэтта зайти ко мне попозже. С ужина мы уйдем первыми и спрячемся за потайной дверью. Оттуда мы сможем понаблюдать за ним и увидим, что произойдет, когда Мерриэтт появится в комнате.

– А вам не кажется, что просить его зайти – это ошибка? Он может что-нибудь заподозрить и насторожиться… Да, кстати: я могу сделать так, чтобы он зашел в вашу комнату безо всяких просьб. Предоставьте это мне и будьте наготове, как только закончится ужин. В потайной ход мы проберемся из бильярдной.

Глава 21. Испытание

Мерриэтт сидел с ними за ужином, и в этой ситуации Ривзу едва хватило силы воли, чтобы сдерживать себя. Он радовался лишь тому, что и Кармайкл был здесь, а с Кармайклом еще не успели поделиться недавними подозрениями. Однако Ривз не мог не восхищаться легкостью, с которой Гордон ухитрялся скрывать собственные подозрения, беседуя с Мерриэттом в своем обычном шутливо-любезном духе.

– Ну, Мерриэтт, как дела со сбором пожертвований? – Этот вопрос был первым из образцов остроумия Гордона.

– Как обычно, благодарю. К счастью, у меня и без пожертвований есть средства к существованию, иначе вам долго пришлось бы ждать, когда я верну те полкроны, которые я вам задолжал.

– Хор справлялся с высокими нотами?

– Вроде бы да, – с осторожностью отозвался Мерриэтт.

– Знаете, – вступил в разговор Кармайкл, – в «Деревенском кузнеце» Лонгфелло есть отрывок, который всегда казался мне примечательным образцом амфиболии[34]. Если помните, кузнецу велят прийти в воскресенье в церковь, где он «слышит пастора наставленья, слышит голос дочери его, поющей в хоре». Из контекста следует, что речь идет о дочери кузнеца, но согласно обычным правилам грамматики, это должна быть дочь пастора. Сам я редко бываю в церкви…

– Мерриэтт, – продолжал Гордон, – а хоралы в вашей церкви бывают часто?

При слове «хоралы» Ривз чуть не подскочил на целый фут. Однако Мерриэтт не выказал никаких признаков волнения.

– Крайне редко, и слава богу.

– Да и те, полагаю, во время вечерни, а не утрени?

Ривз слегка нахмурился. Старания Гордона упомянуть в разговоре значимые с недавних пор слова казались ему натужными и в то же время почти бесполезными. Маловероятно, чтобы Мерриэтт связал слова из «списка для прачечной» с зашифрованным предостережением, которое он по неосторожности отправил Бразерхуду на том же листе бумаги.

– Нет, на утренях – нет. Увы, Te Deum[35] – предел возможностей моего хора.

– Значит, вы приберегаете их для особых случаев, вроде праздника жатвы и урожая?

– Да, вроде того. Право, Гордон, сегодня вечером вы проявляете необычный интерес к жизни церкви. Неужели хотите спеть вместе с хором?

– Нет, дружище, ни в коем случае, пока у вас не появятся молитвенные подушечки поудобнее.

– Вообще-то я как раз недавно заказал их. Завтра собирался съездить в Лондон и выяснить, как там мой заказ.

В жилах Ривза забурлила кровь. Всего лишь намек на подтверждение – и этого ему хватило, чтобы удостовериться в правильности своих выводов, сделанных на основе «списка из прачечной». Оказывается, Мерриэтт совсем недавно заказал новые молитвенные подушечки, так что все сходится.

– С чем вас и поздравляю, Мерриэтт, – снова заговорил Кармайкл. – На панихиде в тот день я, к сожалению, ловил себя на мыслях о том, как неудобно моим коленям, гораздо чаще, чем о почтении памяти и добродетелей покойного. Кстати, вы уже объявили перемирие в споре с Бразерхудом – теперь, когда он не в состоянии отвечать вам?

– Увы, сегодня вечером я продолжил этот спор. Просто не смог ничего не добавить к сказанному в прошлое воскресенье. Я, видите ли, обязан был обратиться к его представлениям о бессмертии.

Кармайкл усмехнулся.

– Ну что ж, будем надеяться, что Бразерхуд спит спокойно, – заметил он. – Получится чрезвычайно неловко, Мерриэтт, если призрак Бразерхуда вернется, чтобы продолжить спор. Ведь он, как-никак, будет располагать достоверными сведениями.

– Право, Кармайкл, – воскликнул Мерриэтт, – лучше бы вы этого не говорили! Вы же сами нам объясняли, что не верите в спиритизм.

– Все в порядке, – вмешался Гордон, – если он снова объявится, вы сможете изгнать его, как нечистую силу. Попробуйте пронзить его колом – мне говорили, это весьма действенное средство. Ого! – добавил он, взглянув на часы. – Я и не думал, что уже так поздно. А я обещал Мердоку помочь настроить приемник. До встречи! – И он удалился, на прощание незаметно дернув Ривза за рукав.

Однако же выполнять свое обещание Гордон, по-видимому, не спешил. Вместо этого он направился прямиком в комнату Мерриэтта, шагая через три ступеньки. Его действия в самой комнате настолько примечательны, что заслуживают подробного описания. Первым делом он взял две из трех курительных трубок и тщательно спрятал их за ведерком для угля. Затем он развинтил оставшуюся трубку, выдернул одно-два волоконца табака из ближайшей жестянки и затолкал их в черенок трубки, ближе к мундштуку. На каминной полке лежала пара перьев; их Гордон без всякого стеснения сунул в карман.

– Итак, дружище, – сказал он, покидая комнату, – мне думается, мы сорвали ваши планы. Лично я буду удивлен, если вы не явитесь на поиски ершика, – и он проследовал вниз, в бильярдную, где встретился с Ривзом.

Комитет клуба еще не решил, как поступить с потайным ходом, поэтому двое друзей без труда проникли в него из бильярдной и прошли по коридору, освещая себе путь фонариком Ривза. Если потайной ход и утратил всю свою таинственность, то приобрел вместо нее безликую мрачность. Никому не пришло бы в голову искать привидения там, где скрывался убийца, но когда друзья проходили мимо тайного убежища, у них невольно перехватило дыхание. Здесь столько раз скрывались священники, а теперь, по странной иронии судьбы, потайной ход служил местом наблюдения за преступником из числа духовенства. В панели на стене комнаты Ривза имелись две щели, и сквозь каждую из них при мерцающем свете камина был виден темный силуэт дубовой трости, прислоненной к креслу Ривза. По зловещему совпадению палка эта стояла так, словно ее держал в правой руке человек, сидевший в кресле. Она не могла не привлечь внимание всякого, кто, войдя, включил бы свет.

Голоса, эхо которых донеслось со стороны лестницы, возвестили завершение ужина. Скрывающиеся за панелями товарищи различали высокий голос Кармайкла, рассказывающего какую-то бесконечную историю у подножия лестницы, – несомненно, Мерриэтту, который все еще медлил с приходом. Наконец послышались шаги Мерриэтта – легкая, почти юношеская поступь, отличающая его; словно для того, чтобы его узнали, он напевал псалом, который Ривз услышал на кладбище у церкви.

Как вечный скиталец,

Солнце зашло.

Тьма объяла меня.

Мое ложе – камень,

Но даже во сне…

Звуки затихли вместе с шагами, когда Мерриэтт свернул за угол к себе в комнату.

Затем воцарилось молчание – молчание, полное ожидания, а для Гордона – еще и тревоги. Почему его до сих пор нет? Неужели у него – надо было это предвидеть! – есть еще одна трубка в кармане? Или какой-нибудь щепки или скрепки для бумаг оказалось достаточно, чтобы прочистить трубку? Но нет: дверь Мерриэтта внезапно распахнулась, коридор огласили шаги. Мерриэтт по-прежнему напевал все тот же псалом, но уже свирепо – мысленному взору невольно представлялась медведица, у которой отобрали медвежат.

Путь мне открылся,

На небеса,

Что ты ниспослал

Милосердно… —

в этот момент снова распахнулась дверь, включился свет.

Ангелов зов…

Пение внезапно оборвалось. С резким, бьющим по нервам треском трубка упала на половицы. Мерриэтт застыл в дверях как вкопанный, уставившись на дубовую трость, и его лицо исказил ужас. В волнении и в то же время с облегчением Ривз протяжно вздохнул и нечаянно присвистнул – придется последить, чтобы больше это не повторялось, иначе он выдаст себя… нет, беспокоиться не стоило. Мерриэтт повернулся, опрометью выбежал в коридор, словно за ним гнались, и вскоре раздался стук захлопнувшейся за ним двери, а потом в замке повернулся ключ.

Со всеми предосторожностями Ривз и Гордон отодвинули в сторону кушетку, загораживающую потайной ход, и вышли в комнату. Мерриэтт оставил свою трубку там, где она упала, и не погасил свет, когда убегал.

– Итак, – заговорил Ривз, – какого вы мнения о невиновности Мерриэтта?

– Я иду к нему, – объявил Гордон.

– Нет, так нельзя. Мы еще не решили, что скажем ему и что будем делать дальше. Пока что оставьте его в покое.

– Входить к нему я не собираюсь, – уточнил Гордон.

На цыпочках он прокрался по коридору до двери комнаты Мерриэтта и замер в нерешительности. Внезапно из-за двери донесся сдавленный голос:

– Боже мой! – И опять: – О боже мой!

Помрачнев, Гордон осторожно вернулся обратно.

– Послушайте, Ривз, я не понимаю. Клянусь вам, я ничего не понимаю.

– Важно не столько то, понимаем мы или нет, сколько вопрос: как нам теперь быть? Объяснений мы можем потребовать и потом. У меня не хватит духу войти к человеку и спросить: «Послушайте, а вы, случайно, не убийца?» И кроме того, я уже знаю, что он убийца и есть. Сообщить полиции все, что мне известно, я просто не могу, а предоставить им докапываться самим – это как-то некрасиво. И потом, я вовсе не желаю Мерриэтту зла. Просто я пообещал мисс Рэндолл-Смит сделать все возможное, чтобы вызволить Давенанта. Так как же мне быть?

– Если вы так считаете… полагаю, вы не доверите мне самому поговорить с ним?

– Это чрезвычайно любезно с вашей стороны, но знаете, мне кажется, что это мой долг. Я должен прийти к собственным выводам.

– Тогда на вашем месте я бы написал ему письмо, просто сообщил, что некоторым его поступкам вы не в состоянии найти объяснения, и попросить дать его. Напишите, что вам по-прежнему не дает покоя убийство Бразерхуда и ощущение, что Мерриэтт, возможно, что-то скрывает, неизвестно по каким причинам. И что вы могли бы прийти к верным выводам, если бы знали всю правду. Ривз, я убежден, что этот человек не убийца: вам надо только выслушать его объяснения.

– Да, но ведь все так логично сходится! Я не смогу объяснить ему, откуда взялись мои подозрения, пока не расскажу обо всех доказательствах, которые у меня есть, а это значит, что понадобится выложить ему все разом. Я должен видеть, что он пытается оправдать Давенанта; в этом случае я не возражаю даже, если он уедет за границу, я не прочь дать ему время, чтобы скрыться. Но мне необходимо показать ему, в каком он положении, и выслушать от него признание.

– Это же невозможно!

– Слушайте, у меня идея – телефон! По нему можно поговорить с человеком, не глядя ему в лицо, пресекая ответы, если они тебе не нужны; можно обратиться к нему так, будто он и не слышит. Понимаю, эта уловка выглядит глупо, но вы же понимаете, что я имею в виду, да?

– А по-моему, разговор получится практически публичный. Разве телефонисты на коммутаторе не могут подслушать все, что захотят?

– Могут, я и забыл об этом. Знаю! Переговорная трубка в кабинете управляющего! Я смогу уговорить его предоставить мне кабинет в полное распоряжение на десять минут завтра, когда закончится утренняя суета. Тогда я свяжусь с Мерриэттом и выскажу ему все, что хочу.

– Недостаток переговорной трубки в том, что для диалога она не предназначена. Я имею в виду, говорить и слушать с помощью одной и той же трубки можно лишь поочередно.

– Тем лучше. Не хочу, чтобы он меня перебивал. Ну а теперь – ради всего святого, партию в безик: иначе у меня не выдержат нервы.

Глава 22. В тумане

– Алло, Мерриэтт, это вы?

– Да, а кто говорит?

– Это насчет Бразерхуда. О том, кто говорит, вы догадаетесь раньше, чем я закончу, так что лучше я сам скажу: это Ривз. Сейчас я буду говорить с вами по этой трубке минут десять, и вы сами постепенно поймете, что в ваших интересах дослушать меня до конца. Я намеренно выбрал именно такой способ объяснения, чтобы избавить вас от конфуза. Но разумеется, все ваши попытки перебить меня бесполезны: в этом случае я все равно не услышу вас.

Мне удалось довольно точно отследить ваши перемещения за последнюю неделю, и сейчас я вам о них расскажу, чтобы вы поняли, как много мне известно и насколько бесполезно для вас пытаться что-либо отрицать. Конечно, кое-где в деталях я могу ошибаться, но думаю, вы убедитесь, что эти ошибки несущественны.

Понимаю, вы не любили Бразерхуда, как и многие из нас. Но если остальные просто недолюбливали его, то вы его ненавидели. Не знаю, вспыхнула ли ваша ненависть еще до того, как он принялся за свои атеистические лекции. Могу предположить, что сначала завязалась ссора, в результате которой он и начал пропагандировать атеизм. Так или иначе, когда Бразерхуд принялся подрывать веру ваших прихожан, ваша ненависть достигла таких масштабов, что вы решили разделаться с ним. Я вовсе не собираюсь читать вам мораль по этому поводу – видимо, вы все время считали себя орудием в руках Бога и подкрепляли себя воспоминаниями о библейских прецедентах. Возможно, вы восприняли случившееся так же, как если бы раздавили назойливое насекомое. Но разглагольствовать о нравственности я не собираюсь.

Вам мешала одна характерная деталь. Вы не боялись погубить Божье творение и уничтожить физическое тело ненавистного вам человека, но дрожали при мысли о том, что ждет его душу, если его земная жизнь внезапно будет окончена. Вы решили предупредить его о нависшей опасности, но как сделать это, не рискуя выдать себя? Вы отправили ему в подарок книгу о бессмертии – это выглядело совершенно естественно, ведь именно о нем Бразерхуд рассуждал. А потом вы послали ему неподписанное сообщение, состоящее из одних только цифр, однако расположенных так, чтобы умный человек, такой как Бразерхуд, догадался, что это шифр, а ключ к нему – присланная книга. Ваше послание гласило: «Вы непременно погибнете, если решите отступиться от своей веры». Вы сочли, что этого предостережения будет достаточно. На самом же деле в понедельник он забыл книгу в поезде, следовательно, ваше предостережение, дошедшее ко вторнику, в любом случае запоздало.

Ваше алиби было блестяще продумано заранее. Вы отправились в Лондон, не преминув объявить всем, куда едете. С собой вы не взяли никакого оружия, если не считать тяжелой трости. Зато у вас появился могущественный союзник – серый туман, нависший над железной дорогой в тот день; туман, который замедлил движение поездов, задержал их прибытие, окутал вагоны, так что каждый из них стал почти невидимым для остальных. Вы на редкость удачно выбрали день. Как я понимаю, вы заранее знали, что скоро банкротство Бразерхуда станет достоянием гласности; вы предусмотрительно разузнали об этом, добравшись до города. Известие означало, что путь для вас свободен: убийство будет истолковано как самоубийство.

Туда вы ехали тем же поездом, что и Бразерхуд, и постарались вернуться одновременно с ним. Видимо, вы следовали за ним по пятам – оставаться невидимым вам было нетрудно в густом тумане. Вы видели, как он вошел в вагон, – скорее всего, последний в составе. Наверное, вы расстроились, потому что не смогли сесть в следующий. Но ничего, вместо этого вы сели в предыдущий. Вы оба ехали первым классом, каждый из вас был один в своем вагоне; достичь этой цели оказалось нетрудно – в такую погоду, да еще в полупустом поезде. Паровоз свистнул, поезд скрылся в тумане.

На первом этапе вашей поездки вам было нечем заняться; прежде требовалось достичь знакомых мест. В таком тумане вы не могли знать наверняка, что удар окажется смертельным, если вы нанесете его где-нибудь еще. И вы ждали, пока поезд не подъедет к началу виадука в Пастон-Отвиле, где, как вы и рассчитывали, он остановился по сигналу семафора. Это значило, что вы стоите у самого начала виадука, так что падение наверняка добьет упавшего. Кроме того, из-за изгиба железной дороги из других вагонов не видны ваши, да и в любом случае все они окутаны туманом.

Вот тогда-то вы и достали из кармана мяч для гольфа – самый обычный мяч, по которому вас никто не смог бы опознать. Высунувшись из окна с левой стороны поезда, вы зашвырнули мяч назад с таким расчетом, чтобы он ударился о дальнее окно вагона, в котором ехал Бразерхуд, – то есть об окно с наиболее удаленной от паровоза стороны. Вам представлялось, что мяч, отскочивший от окна со значительной скоростью, упадет в долину, где, конечно, эта находка никого не удивит и не возбудит подозрений. На самом же деле мяч упал на край насыпи у виадука, где его нашел я.

Стук привлек внимание Бразерхуда, и он, как вы и рассчитывали, высунулся в окно. Как вы и надеялись, он смотрел назад, потому что мяч ударился о дальнее окно. В этот момент вы с силой обрушили свою трость ему на голову, и он, обмякнув и сложившись пополам, повис на оконной раме.

Поезд стоял, вас окружал туман, поэтому было нетрудно пройти по подножке с левой стороны поезда. Но идти вам пришлось быстро, так как поезд мог тронуться в любую минуту. Вы забрали у Бразерхуда сезонный проездной билет и заменили его билетом в вагон третьего класса до Пастон-Уайтчерча. Поезд, в котором вы ехали, в Пастон-Уайтчерче не останавливался, так что билет мог навести на мысль, что Бразерхуд вывалился из поезда, идущего малой скоростью по той же ветке, но уже позднее. Вы переставили время на его часах, чтобы убедить в этом полицейских. Надели на него наручные часы, установив их на то же время. Но тут вы перестарались, нет нужды объяснять, как именно.

Все это вы проделали, видимо, пока ваша жертва еще дышала. А поезд продолжал стоять у семафора. Пришло время обыскать карманы. Ваше зашифрованное письмо по-прежнему было у Бразерхуда, и вы решили, что уничтожать его нет смысла, поскольку его никто не расшифрует. Вы забыли, что на обороте листа писчей бумаги, на котором вы написали зашифрованное послание, были нацарапаны такие слова, как «хорал», «утреня» и так далее, которые и привели меня к вам. Кроме того, вы обнаружили письмо насчет бронирования места в спальном вагоне и не стали уничтожать его, только изменили даты, потому что быстро сообразили: вряд ли заказать такое место мог человек, отправившийся домой поздним поездом, в 4.50.

Затем вы подняли еще живого человека и выбросили его из окна вагона на виадук. Поезд как раз тронулся или готовился тронуться с места; мгновение спустя вы заметили, что шляпа мертвеца осталась на вешалке, и выбросили и ее. Только один предмет вы уронили, не подумав, – трость, которой нанесли первый удар; видимо, она выскользнула из вашей руки, потому и была найдена на самом краю виадука, в нескольких футах ниже железнодорожного полотна. По прибытии в Бинвер вы отправились прямиком к нам и постарались оповестить нас, что вернулись трехчасовым поездом.

С тех пор вам довелось пережить несколько страшных моментов: когда я смазал удар, отправил мяч в лозняк и обнаружил труп, а вам пришлось взглянуть на свою жертву; когда суеверный страх навел вас на мысль, что фотография ожила; когда вы увидели на моей книжной полке и забрали тот самый экземпляр «Бессмертия» Момери, который подарили Бразерхуду, и наконец, когда прошлым вечером вошли в мою комнату и увидели перед собой ту самую трость, которая стала орудием убийства. Но гораздо сильнее вас ужаснуло то, что ни в чем не повинный человек, Давенант, ждет суда по обвинению в убийстве, а вы так ничего и не предприняли, чтобы оправдать его. Этого я не могу понять, но надеюсь, что вы намеревались хоть что-нибудь сделать, и конечно, должны будете сделать.

Я хочу, чтобы вы написали подробное письмо с признанием и принесли его в мою комнату. Мы с Гордоном, которому все эти факты уже известны, выступим в качестве свидетелей. После этого вы вольны уехать куда пожелаете. Этот путь представляется нам единственным возможным – из уважения к вашему сану и нашей дружбе. Ваше признание будет предано огласке лишь в том случае, если только таким способом мы сумеем спасти Давенанта от казни или пожизненного заключения. Разумеется, мы сами идем на серьезный риск…

Дверь кабинета управляющего распахнулась, вошел Кармайкл со словами:

– А-а, Ривз! Вы слышали, что Давенант раскаялся? О, простите, я не видел, что вы говорите по телефону.

Глава 23. Мерриэтт нарушает обещание

Мордент Ривз оторопело вскинул голову, все еще сжимая в руке трубку.

– Что вы сказали?

– Давенант, говорю, раскаялся. Знаете, это просто поразительно, как часто мы пользуемся двусмысленными выражениями и ждем, что наши слушатели истолкуют их верным образом. Давенант же католик, и заявлять о том, что он «раскаялся», так же нелепо, как вбегать в комнату с криком: «Давенант побрился!» Но когда я говорю, что Давенант раскаялся, я вкладываю в эти слова следующий смысл – и рассчитываю, что вы поймете: Давенант сознался в полиции, что он убил Бразерхуда.

– Мерриэтт, Мерриэтт! – Ривз приложил трубку к уху, но ответа не услышал. – Прошу меня простить, Кармайкл, мне надо к Мерриэтту.

– Опять двусмысленность: вы имели в виду – наверх, в его комнату, или в Лондон?

– В комнату, разумеется, а что?..

– В таком случае вам следует знать, что минут пять назад я увидел Мерриэтта во весь опор мчащимся в сторону станции.

– Мчащимся?..

– Именно. Я предположил, что он хотел поспеть на поезд в 10.30, а времени у него оставалось в обрез.

– Боже милостивый, но это же ужасно! Скажите, а Гордона вы не видели?

– Он снаружи. Предлагал сыграть партию, но мне пришлось отказаться. Дело в том, что сегодня возвращается моя жена, и мне надо домой, подготовиться к ее приезду – проверить, не навеселе ли слуги. Так что, если вы не против партии, Гордон – тот, кто вам нужен.

– Благодарю, пожалуй, именно этого я и хотел. Алло, Гордон, вы выходите? Я только зайду за клюшками и присоединюсь к вам.

Лишь когда они вдвоем уже шагали по фервею к первой метке, Ривз поделился своей печалью:

– Полагаю, вы уже слышали про Давенанта?

– Да, весьма неделикатно с его стороны во всем сознаться, как раз когда вы уже готовились надеть наручники на другого. К счастью для вас, вы еще не успели рассказать об этом Мерриэтту.

– Вообще-то успел.

– Вот как?

– Да, я как раз говорил с ним из кабинета управляющего с помощью этой адской машинки. Я уже рассказал ему всю историю так, как мы сложили ее…

– Будем считать, что это «мы» я не заметил.

– И объяснил ему, что он должен во всем сознаться. Но у него не было никакого шанса сказать хоть что-нибудь в трубку, а потом я узнал, что он сломя голову понесся в Лондон.

– Понесся! А, так вот почему он совершил рывок к станции со скоростью миль шестьдесят в час! Боже милостивый, Ривз, что вы натворили? По-моему, вы, пользуясь одной только логикой, убедили Мерриэтта, что он убийца, тогда как на самом деле он невиновен.

– Не может быть! Так он что, и вправду сбежал?

– Похоже на то – разве нет? Совсем как в старой байке про человека, который разослал телеграмму со словами: «Все открылось, немедленно бегите». У бедняги Мерриэтта, наверное, совесть нечиста? Думаю, обойдется это в сумму, незаконно позаимствованную из приходских сборов за две недели со всего Пастон-Отвила. Кажется, это мой мяч.

– Я предпочел бы, чтобы вы отнеслись к происходящему серьезно.

– Я стараюсь изо всех сил; это было чудовищно.

– Да я не про игру, тупица вы этакий, – я про стремительное бегство Мерриэтта. Что же случилось, если он действительно пытается скрыться? Чем мне удалось его пронять? И вообще, что все это значит?

– Что все это значит, не имею ни малейшего понятия. Но если хотите мое мнение, я не верю, что Мерриэтт уехал навсегда. Он ведь не взял с собой клюшки.

– Думаете, к вечеру вернется?

– Почти наверняка.

– Но послушайте, что, черт побери, мне тогда сказать ему?

– О, предоставьте это мне. Я сумею охладить его пыл. Говорил же я вам вчера, что есть пара деталей, по поводу которых я хотел бы выслушать объяснение Мерриэтта, а вы мне не позволили. На этот раз я намерен поступить по-своему.

– Если так, это чертовски любезно с вашей стороны… Ох, господи, прямо через грин, как всегда… Кстати, расскажите мне про Давенанта. Как вы узнали?

– Источником сведений стал метрдотель, а я полагаю, что этот источник достоверен. Если верить бинверским сплетникам, полиция попыталась возложить вину на вашу знакомую, мисс Рэндолл-Смит, и таким образом вынудила Давенанта выступить с признанием. Честно говоря, подлая уловка.

– Возложить на нее вину? Так, значит, за ней следили полицейские! Вчера она говорила мне, что ей показалось, будто бы за ней постоянно ходят по пятам.

– Полагаю, так оно и было.

– Но как же тогда Давенант объяснил все подробности, озадачившие нас?

– Насколько я понимаю, с корреспондентами из «Дейли мейл» он еще не беседовал. А если вы имели в виду то, как он объяснил путаницу с двумя поездами, так это очень просто. Бразерхуда из поезда никто не выбрасывал.

– Не выбрасывал?

– Именно. Давенант, идущий вместе с Бразерхудом по железнодорожным путям в тумане, вспылил и накинулся на своего спутника. По крайней мере, так вроде бы рассказывают в Бинвере.

– А, ясно. Вот это удар прямо в лунку.

Тем днем они сыграли еще партию. Больше заняться было решительно нечем, Ривз пребывал в изматывающем состоянии неопределенности, часы тянулись еле-еле. Поезд в 3.47 доставил в Пастон-Отвил внушительное число пассажиров, но Мерриэтта среди них не оказалось. Пришли еще два поезда, и опять без Мерриэтта; его место за ужином пустовало. Ривз с ужасом думал, что Мерриэтт мог вернуться незамеченным, но еще ужаснее было гадать: неужели он вообще не вернется? Наконец после ужина бледное и осунувшееся лицо священника заметили в вестибюле. Переполняемый облегчением, Ривз проследовал наверх, а Гордон ринулся за добычей.

– Мерриэтт! Вы ужинали? Отлично, пойдемте посидим немного в гостиной. Мне надо было повидаться с вами.

Существовал лишь один надежный способ завязать разговор.

– Что скажете насчет виски? По чуть-чуть? – спросил Гордон.

– Нет, спасибо. Завязал.

– Завязали?! Но с какой стати? Открываете филиал «Ленты надежды»?[36] Простите, Мерриэтт, но боюсь, вас поддержат лишь немногие.

– Нет, ничего подобного. Видите ли, врач запретил.

– Впервые слышу, чтобы Бизли запрещал такое.

– Это был не Бизли. Как вам известно, я ездил в Лондон, к специалисту.

– В таком случае примите мои извинения. А что стряслось? Сердце?

– Да я просто посетил специалиста по нервным болезням. По-моему, пользы от них никакой. Сначала он полчаса болтал со мной о французских соборах, а потом посоветовал бросить пить и курить.

– Ясно, но, черт возьми, какие у вас симптомы?

– Послушайте, Гордон, вы верите в… привидения и тому подобное?

– Постольку-поскольку. А что? Вы видели призраков?

– Знаете, я просто не могу не выговориться. Вам, конечно, известно, что прошлым вечером в проповеди я упоминал Бразерхуда. И все время сомневался, стоит ли это делать, – мне виделась в происходящем какая-то несправедливость. Но я все-таки счел своим долгом упомянуть о нем. За ужином, если помните, вы с Кармайклом потешались, гадая, что будет, если сюда явится старина Бразерхуд.

– Да, припоминаю.

– Ну, и конечно, у меня слегка расшалились нервы. А когда я поднялся к себе, оказалось, что засорилась курительная трубка, – знаете, как это бывает.

– Да, странно, как неожиданно они порой засоряются.

– Вот я и отправился к Ривзу, разжиться ершиком. Было темно, Ривз куда-то ушел, а я включил свет. И сразу же увидел прямо перед собой старую дубовую трость Бразерхуда – он обычно брал ее с собой, когда выходил проповедовать на деревенскую площадь. Хорошо помню, как он цитировал опровержение Джонсоном Беркли – ну, вы помните его – и колотил тростью об землю. Вот эту самую трость я и увидел.

– В комнате Ривза?

– Да, возле его кресла. И… нет, на самом деле я ничего не видел, но мне показалось, будто бы сам Бразерхуд незримо сидит в кресле, положив руку на трость. Я уже твердил себе, что я болван, как вдруг… он вздохнул.

– Кто?

– Не знаю. В комнате никого не было – я имею в виду, никого видимого. Увы, этого я не вынес. Я вернулся к себе и заперся. Видите ли, я слишком впечатлителен. И всегда был таким, с самого детства.

– И это все, что вас тревожило?

– Нет. Я как раз размышлял, не сходить ли мне к специалисту, поскольку все равно собирался в Лондон. Уже когда я выходил, чтобы поспеть на поезд, чудовищная переговорная трубка в моей комнате вдруг засвистела. Я взял ее и спросил: «Кто говорит?» Может, я и безнадежно глуп, но мне показалось, что эта штуковина ответила: «Это Бразерхуд». Едва услышав это, я бросил трубку и помчался на станцию. А в Лондоне сразу же поспешил к специалисту, и этот болван, само собой, растолковал мне, что я преувеличиваю.

У Гордона заблестели глаза.

– Вы сберегли бы себе как минимум пару гиней, если бы сначала поговорили со мной, – заметил он.

– Да? Но зачем? Какой в этом смысл?

– Ну… возьмем ту трость. Она имела полное право находиться в комнате Ривза. Вчера днем Ривз нашел ее возле железной дороги – должно быть, Бразерхуд выронил, когда падал. Само собой, Ривз принес трость сюда, а вчера вечером оставил ее возле своего кресла. В кресле никто не сидел.

– Но ей-богу, я слышал, как кто-то вздохнул!

– Да, слышали. Просто так уж вышло. Дело в том, что мы с Ривзом как раз прятались в потайном ходе и видели, как вы вошли. А вздох вырвался у Ривза.

– Боже милостивый! Так почему же вы мне не сказали?

– А разве вы дали нам такую возможность? Вы ведь убежали и заперлись у себя в комнате. Сегодня утром Ривз как раз звонил вам из кабинета управляющего, чтобы поделиться новостями.

– Какими новостями?

– Что тайна убийства Бразерхуда раскрыта.

– Ах да – его убил Давенант, верно? Мне об этом сказали на станции.

– Вот видите! Ривз, должно быть, начал со слов «это насчет Бразерхуда» или вроде того. А вы сглупили, бросили трубку и помчались в Лондон.

– Ей-богу!.. Знаете, Гордон, если подумать, по чуть-чуть я бы не отказался.

Глава 24. Гордон предлагает «утешение философией»

Гордон рухнул в свободное кресло в комнате Ривза и расхохотался. Никакой звук не подействовал бы на расстроенные нервы так же неприятно, как этот. Ривз с трудом удержался, чтобы не встряхнуть Гордона, требуя объяснений.

– Все в порядке, – наконец выговорил тот. – Вам удивительно повезло, Ривз. Мерриэтт на другом конце провода вас не слушал. Так что все это время вы произносили свой монолог исключительно для себя.

– И слава богу! Но как вы объяснили всю ситуацию? Что сказали ему?

– О, всего лишь правду – точнее, часть правды. А вам следовало бы избавиться от привычки дышать с присвистом, потому что из-за вашего вздоха за стенной панелью Мерриэтт решил, что вчера вечером в вашей комнате обосновался призрак Бразерхуда!

– Хотите сказать, это и напугало Мерриэтта? Почему же тогда он сбежал сегодня утром?

– Он думал, что ему телефонирует Бразерхуд. Господи, ну и денек!

– И вы все ему объяснили?

– Да, объяснил. Я сделал бы это еще вчера, если бы вы не воспротивились.

– Бросьте! Даже не пытайтесь убедить меня, что ни на минуту не поверили в виновность Мерриэтта!

– Виновность в убийстве? Ни на минуту, ни на мгновение. Я думал, что с ним что-то стряслось, – и действительно, после гибели Бразерхуда его мучили кошмары. Но я никогда не соглашался с вами в том, что Мерриэтт – убийца, и, надо отдать мне справедливость, никогда об этом не заявлял.

– Все это замечательно, но вместе с тем вы никогда не пытались объяснить мне, в чем я ошибался, пытаясь истолковать случившееся.

– Помню, но не было никакого смысла указывать вам на ошибку, ведь вы с редкой изобретательностью находили все новые объяснения. Честно говоря, я пытался указать вам на одну-две загвоздки, но вы вмиг убедили себя в том, что они не представляют ровным счетом никакого затруднения. И конечно, нагромоздили кучу новых предположений.

– Например?

– Так, вы настаивали, что все случившееся – преднамеренное, тщательно обдуманное убийство. Но если вдуматься, обстоятельства, которые ему благоприятствовали, принадлежали к числу тех, которые невозможно предвидеть. Как мог такой человек, как Мерриэтт, знать, что Бразерхуд вскоре обанкротится? О жизни Сити он осведомлен не лучше вашего. А туман? Вспомните, какую роль сыграл в убийстве туман! Откуда Мерриэтту было знать, что в тот самый день, когда он предпримет попытку убийства, будет туман? А без тумана эта попытка была бы совершенно безнадежна.

– Да, полагаю, вы правы.

– И это касается не только общего развития событий, но и деталей. Как мог Мерриэтт заранее знать, что поезд остановится именно у того семафора? Как мог предвидеть, что Бразерхуд сядет в один из непроходных вагонов и окажется в нем один? Что бы стал делать Мерриэтт, если бы Бразерхуду довелось вернуться домой как обычно – как он, в сущности, и вернулся во вторник в переполненном поезде в 3.47? Как удостовериться, что никто не видел, как Бразерхуд садился в трехчасовой поезд? И что никто не заметил его в Уэйфорде? С другой стороны, неужели вы не видите, что вы заставили мнимого убийцу пойти на сверхчеловеческие, хитроумнейшие меры предосторожности, а потом довериться слепому случаю? Но все это несущественные возражения. Как я уже сказал, я умолчал о них, потому что вы легко нашли бы объяснения для каждого. Главное мое возражение гораздо глубже.

– Ну и почему же вы не сообщили мне о нем?

– Потому что вы даже не попытались бы осмыслить его. Оно относилось, видите ли, к людям, а не к вещам. Просто Давенант из тех людей, которые способны убить человека, а Мерриэтт – нет.

– Вы имеете в виду потому, что Мерриэтт священник? Черта с два, Давенант посещает церковь.

– Церковь посещает, а к религиозным людям не принадлежит. Я вот о чем: когда речь идет о протестантах, как правило, можно без опасений предположить, что люди, посещающие церковь, религиозны; они придерживаются строгих нравственных устоев. В отношении католиков такое предположение делать рискованно: они, по-видимому, ходят в церковь независимо от своих нравственных принципов. Я не хочу сказать, что Давенант – опереточный злодей, но он всего лишь самый обычный человек, в его жилах течет алая кровь, а вот Мерриэтт – нет; надеюсь, это прозвучит не слишком жестоко. Он ни за что не убил бы человека, можно почти с полной уверенностью утверждать, что он никогда этого не смог бы.

– Хотите сказать, морально или физически?

– Я не имел в виду ни то, ни другое. Но «не смог физически» было бы ближе к истине. Прежде всего Давенант побывал на войне и, полагаю, убивал людей, – он ведь командовал подразделением бомбометателей, так? Знаете, я считаю, что для большинства людей это очень многое меняет. Думаю, именно поэтому после войн обычно нарастает волна преступности – отчасти и по этой причине. Люди привыкают убивать, а если никогда не убивал людей, начать непросто.

– Вы имеете в виду то, что Мерриэтт действительно не смог бы убить человека?

– Физически мог бы, он довольно силен. Морально – тоже; морально любой из нас способен на что угодно. По крайней мере, так нас учили в детстве. Но есть и третье затруднение, которое приходится преодолевать, чтобы убить человека, – нечто вроде отвращения к такого рода действиям. Я вовсе не хочу сказать, что Мерриэтт, пустись он во все тяжкие, не смог бы довести себя до такой степени, чтобы подмешать яду в чей-нибудь чай. Но своими руками убить человека он не сумел бы.

– Да, это звучит маловероятно. Но если не ошибаюсь, человек, у которого есть навязчивая идея, мало чем отличается от сумасшедшего, так? А согласно моему доводу, религия для Мерриэтта – нечто вроде навязчивой идеи.

– Понимаю, но неужели вы не видите, что это не так? Мерриэтт – славный малый, он считает, что все учения, которые он проповедует, скорее верны, чем нет, но религия не затмевает его разум: человек, который отрицает ее, не кажется Мерриэтту менее человечным. Вот еще один довод против вашей теории. С психологической точки зрения Мерриэтт не приспособлен для поступка, который вы ему приписываете. В нравственном отношении у него нет мотива действовать именно так, как считаете вы.

– Ладно, я, видимо, выставил себя круглым дураком. Интересно, случалось ли кому-нибудь другому так же впадать в заблуждение из-за теории?

– Кому-нибудь? А как же, дорогой мой Ривз! Вы точно в таком же положении, как примерно три четверти населения современного мира: все эти люди введены в заблуждение теориями. Вот только вас сбила с пути ваша собственная теория, а не та, которую вы позаимствовали у кого-то.

– Вы имеете в виду научные теории в медицине и так далее? Веру в заявления врачей о пользе прививок и тому подобное?

– Нет, черт возьми, сетовать на это было бы несправедливо. Уж лучше пусть у врачей будет ошибочная теория, чем никакой. Они, конечно, ошибаются, но рано или поздно догадываются, в чем их ошибка. Людям, которые умерли от неправильного лечения, фатально не повезло, и тем не менее мы делаем все, что в наших силах. Нет, я не про догадки, благодаря которым мы ведем повседневную жизнь и которые необходимы для нее, – я про теории, которые образованные люди предлагают нам, когда речь заходит о прошлом, о значении истории человечества.

– Дарвин и прочие?

– Нет, не совсем. Но признаю, вы проиллюстрировали мою мысль. Эволюция – всего лишь теория, а взаимосвязь обезьяны и человека не относится даже к числу убедительных теорий, однако, поскольку они существуют так долго и не получают хоть сколько-нибудь определенного опровержения, о них принято говорить так, словно они доказаны. Ученый по-прежнему относится к эволюции как к теории, а педагог воспринимает ее как факт. В мире образованных людей действует любопытная разновидность концепции ограничений, согласно которой невозможно назвать человека лжецом, если он с успехом продолжал лгать на протяжении пятидесяти лет. Но в конечном итоге нам есть что сказать и в защиту эволюционистов. Они поставили перед собой цель объяснить реальную проблему – почему мир так разнообразен, и даже не пытались претендовать на то, что нашли объяснение. Теоретики же, которых я имею в виду, – это люди, создающие проблемы на пустом месте, там, где их никогда не существовало, – как сделали вы, Ривз, настаивая на том, чтобы считать вопрос об убийце Бразерхуда открытым. Это люди, которые доверяют косвенным уликам, несмотря на наличие всех распространенных человеческих возможностей, – как сделали вы, Ривз, когда пытались обвинить такого простака, как Мерриэтт, в убийстве, совершенном в силу цепочки нелепых совпадений.

– Полагаю, весь этот текст взят из вашего дневника?

– Нет, я еще не записал его. Но собираюсь записать через полчаса, поэтому выкладываю вам. Видите ли, когда я думаю о том, как вы беседовали через переговорную трубку, меня поражает точность этой аллегории исторического метода в критицизме в целом – или скорее того злоупотребления историческим методом, которое обычно присваивает себе этот титул. Человек, у которого имеются свои теории насчет истории, обычно именно это собой и представляет, – того, кто говорит по переговорной трубке, высказывает ряд ошибочных утверждений тому, кто его не слышит, да еще побуждает слушателя опровергать эти утверждения.

– Гордон, по-моему, вы намерены решить проблему моего призвания. Мне всегда хотелось стать сыщиком-любителем, но теперь мне кажется, что эта работа гораздо менее притягательна, чем мне представлялось, – правда, в этом еще только предстоит удостовериться. Но послушать вас, так я мог бы добиться успеха в какой-нибудь из наук.

– Безусловно. Станьте антропологом, Ривз. Ссылаясь на весьма сомнительные авторитеты, насобирайте кучу фактов о первобытном человеке – его брачных обрядах и погребальных обычаях, о его формах землевладения. С прищуром смотрите на всю эту массу фактов, пока не узреете в ней теорию. Охватите эту теорию мыслью, представьте на всеобщее обозрение все факты, которые ее подтверждают, составьте длинное приложение по всем фактам, которые ей противоречат, доказывая, что они несущественны или не относятся к вопросу (вот с этой задачей вы справитесь на «отлично»), – и готово. Ваши антропологические изыскания будут ничуть не хуже, чем…

– А за это платят?

– Я думал, вы не гонитесь за деньгами. Но если так, обратимся к психоанализу. В общих чертах система та же самая, только вместо первобытного человека, которым можно пренебречь, потому что его здесь нет, вы имеете дело с живым человеком, который скорее всего обвинит вас во лжи. Тогда скажите ему, что он вышел из себя, а это признак некоего строгого запрета, и что именно это вы и пытались ему объяснить. Вся прелесть психоанализа в том, что вы всегда остаетесь в выигрыше. В медицине ваш диагноз «жар» вызовет некоторое замешательство, если температура пациента ниже нормальной. А в психоанализе достаточно заявить: «А это лишь подтверждает то, что я говорил».

– Похоже, напрасно я пренебрегал возможностями, открывающимися перед нашей молодежью.

– Ну, не знаю, в наше время в психобизнесе толкучка, пожалуй, слишком велика. Но по исторической линии остается еще масса возможностей. В сфере истории можно выдумывать любые теории, какие вам заблагорассудится, главное, старательно забывать про человеческие возможности и строить доказательства исключительно на подборках посторонних фактов. Конечно, и тут возможен риск: в один прекрасный день какой-нибудь болван откопает здоровенный фрагмент Тита Ливия, и все ваши теории рухнут. Однако очевидный путь решения проблемы – заявить, что Ливий врал намеренно, оставлял ложные улики умышленно – совсем как Мерриэтт у железной дороги. Как видите, все документы, не подкрепляющие вашу точку зрения, таким образом сами выдадут свое позднейшее и не заслуживающее доверия происхождение.

– Но я мало что смыслю в истории.

– Это не имеет значения; довольно легко научиться ориентироваться в ней, если ограничиться конкретным периодом или определенным родом истории. Начинающим можно с уверенностью рекомендовать историю церкви. Интерес общественности к этому предмету настолько мал, что весьма маловероятно, чтобы хоть кто-нибудь удосужился возразить вам. А на худой конец всегда можно обратиться к литературной критике – вот уж где вам абсолютно ничто не угрожает! Располагая гипотезой, подтвержденной документально, можно противостоять даже самым грубым нападкам здравого смысла.

– И как же это делается?

– Для начала надо заявить: «Этот документ состоит из трех частей. Одна часть подлинная, одна поддельная, а третья часть – свидетельство, специально сфабрикованное для того, чтобы поддельная часть выглядела подлинной!» И вам обеспечен успех. Вы всецело отвергаете те части документа, которые вам не нравятся. Затем берете оставшуюся часть и обнаруживаете, что и в ней немало мусора определенного рода – свидетельств, противоречащих вашей теории. Этот мусор вы вычищаете, называя его предумышленной подделкой. Часы показывают 4.54 – это неопровержимое доказательство того, что, во-первых, убийство произошло в 3.54, и во-вторых, что убийца пытался убедить окружающих, что это неправда. Уловили суть? Чем больше вы этим занимаетесь, тем замысловатее становится ваша теория, а чем она становится замысловатее, тем легче люди принимают ее как верную. Половина заявлений, которые мы воспринимаем как факты в истории и критике, – это заявления, сделанные критиками, настолько замысловатые, что ни у кого не хватает духу усомниться в них. На этом и стоит нелепый старый мир. А если наших прародителей поняли превратно? Мы подносим к переговорной трубке наши рты, а не уши, и почтенные джентльмены лишаются всякой возможности ответить, но это почти не имеет для них значения, поскольку, как и подобает здравомыслящим людям, они бросают свой конец трубки, предоставляя нам ронять слова в пустоту.

– Знаете, Гордон, по-моему, вы несете несусветную чушь.

– Да. Но не все сказанное – чушь. Ну а чем же в действительности предполагаете заняться вы?

– Я намерен в будущем посвятить себя игре – только игре, одной игре, и ничему другому, кроме игры.

Глава 25. Сухие факты

Дорми-хаус,

Пастон-Отвил,

Бинвер

Дорогой мой Гордон!

Только что заходил Ривз, чтобы сообщить мне, что Давенанта повесили. Комичное заблуждение, разумеется: в сущности, его не повесили, а вздернули.

Я пишу, как Вы и просили меня, чтобы перечислить известные мне сведения о действительном развитии событий в связи со случаем, который в здешних местах прозвали тайной линкса. Увязать их воедино было непросто: одна часть этих сведений всплыла во время судебного процесса, другую я узнал от мисс Рэндолл-Смит, третью – от священника из Пастон-Бриджа, которого навестил с этой целью. Это человек, отнюдь не лишенный интеллекта; как мне показалось, об окрестностях и местных жителях он знает больше, чем когда-либо будет знать Мерриэтт. Этика его ремесла, разумеется, не позволила ему поделиться со мной одной-двумя подробностями, о которых я спросил из любопытства, однако не похоже, чтобы участь Давенанта слишком опечалила его. «Можете не сомневаться, мистер Кармайкл, – сказал он, – что другие совершают и кое-что похуже и выходят сухими из воды. А он сделал эту смерть точной и чистой. И, знаете, ходит в церковь каждое утро – вот пример для всех нас». Конечно, я сказал ему, что лишен предрассудков и способен увидеть преимущества в любой религии.

Итак, в общих чертах история эта чрезвычайно проста. Давенант узнал, что Бразерхуд намерен досаждать даме из-за денег, и решил переубедить его. Бразерхуд как раз покидал контору, когда подоспел Давенант; Давенант поймал такси и последовал за ним. Бразерхуд отправился не сразу на вокзал, а сперва в свою квартиру где-то в Челси – несомненно, именно там он проводил выходные. Скорее всего, он решил положить конец этой двойной жизни теперь, когда ему оставалось только существовать на деньги жены, поэтому и поехал за личным имуществом. Он вышел примерно через десять минут, засовывая старомодные часы в карман жилета – вероятно, эти часы он забыл в квартире, потом завел в спешке и по ошибке установил время с разницей на час. С помощью водителя ему удалось погрузить гигантский чемодан, после чего машина повернула к вокзалу. Бразерхуд, не скрываясь, прикладывался к фляжке, которую доставал из кармана. Давенант следовал за ним тенью всю дорогу; он наверняка потерял бы Бразерхуда из виду, если бы не слышал, как тот отдавал распоряжения таксисту.

На вокзале Бразерхуд купил билет в вагон третьего класса и запихал в жилетный карман. Его цель стала ясна, когда на чемодан была наклеена этикетка – перевозить его таким образом было дешевле, чем оплачивать излишек багажа. В кармане пальто у него лежал сезонный билет. Кстати, почему мы не задумались над тем фактом, что рядом с трупом Бразерхуда не обнаружилось ни пальто, ни зонта, да еще в такой ненастный день? Он сел в вагон первого класса, где уже были другие пассажиры, и Давенант, убедившись, что шанса побеседовать с глазу на глаз ему не представится, сел в вагон третьего класса, надеясь, что вскоре что-нибудь изменится к лучшему.

В Пастон-Отвиле кое-что действительно изменилось: Бразерхуд сошел с поезда определенно навеселе. Ясно, что до тех пор Давенант не вынашивал зловещих планов, потому что он, сойдя с поезда, сначала поговорил с одним из носильщиков, а потом приветствовал Бразерхуда как давнего знакомого. Бразерхуд выпил слишком много, чтобы остерегаться его, радостно поприветствовал доброго старину Давенанта и предложил в ожидании следующего поезда выпить в гостинице напротив вокзала. Давенант знал, что спиртное в такой час не подают, но охотно согласился; некоторое время они стучались в дверь гостиницы, а потом увидели, как поезд на Пастон-Уайтчерч отходит от станции. Обратите внимание: к тому моменту Бразерхуд уже лишился своего багажа. Его чемодан уехал в Бинвер – как и пальто (вместе с сезонным проездным в кармане), которое Бразерхуд бросил в вагон поезда в 4.50 с платформы. И то, и другое впоследствии было найдено полицией, но пользы эти находки почти не принесли.

Будь Бразерхуд потрезвее, он наверняка вернулся бы на станцию, чтобы протелеграфировать в Бинвер о своих вещах. Но в действительности он охотно принял предложение Давенанта прогуляться до Пастон-Уайтчерча через поля, а долину перейти по железнодорожному виадуку. И они зашагали сквозь туман, немногим отставая от поезда; возможно, Давенант даже предположил, что они смогут обогнать его, если поезд подолгу будет стоять у семафоров. Но на самом деле они его не обогнали. Давенант посочувствовал банкротству Бразерхуда, в ответ Бразерхуд невероятно воспрял духом и объяснил, что у него есть жена, чертовски приятная женщина, у которой куча денег, и он намерен вернуться к ней. Давенант увещевал, угрожал, умолял, но ничто не могло испортить пьянчуге до обидного прекрасное настроение. Наконец Бразерхуд в приливе сентиментальности завел речь о прелестях своей жены – это случилось, когда они достигли виадука. Давенант не выдержал, повернулся и в припадке омерзения и ярости столкнул своего спутника со склона. Один сдавленный крик – а потом ничего, кроме тишины и тумана.

Вплоть до того момента у Давенанта не было никаких планов; убийство он не рассматривал даже как результат стечения обстоятельств. Да, он признался, что это он отправил зашифрованное сообщение, однако утверждал, что это была пустая угроза: он надеялся помешать Бразерхуду предпринять что-нибудь прежде, чем они успеют поговорить. Кстати, вопреки своему обыкновению, выходные перед своей смертью Бразерхуд провел дома. Миссис Брэмстон уклонилась от нашего вопроса, иначе мы узнали бы об этом факте от нее. Давенант ехал тем же поездом, что и Бразерхуд, и видел, как тот начал читать «Бессмертие» Момери, – это было в понедельник утром. Купив себе экземпляр в книжном киоске, Давенант отправил Бразерхуду зашифрованное послание, ожидая, что и на следующий день он будет читать все ту же книгу. Вся эта затея с шифром, по словам Давенанта, была с его стороны просто блажью.

После того, что случилось, ему срочно потребовались планы. Он не знал, мертва ли его жертва, однако спускаться в долину было слишком рискованно, вдобавок труп могли к тому времени уже обнаружить. Давенант решил скрываться, пока не станет известно, что именно произошло. Пока что туман мешал ему разглядеть, на совесть он справился со своим делом или нет. После непродолжительных поисков он нашел чуть ниже по склону шляпу Бразерхуда – это означало, что тот не сразу рухнул вниз, и в падении мог оставить где-то свою трость. Но разглядеть ее в тумане Давенант не сумел. Он отнес шляпу к тому месту, где начинался настил виадука, и еще чуть дальше, рассудив, что по крайней мере она будет падать свободно. Затем он отмерил несколько ярдов назад и положил на это место мяч для гольфа, чтобы обозначить его. Видите ли, он думал вернуться туда же, когда погода прояснится, и поискать трость. Некоторое время он шел по путям, потом свернул на тропу к клубу. Туман начинал подниматься, Давенант никого не встретил. С детства зная о существовании потайного хода, он поблагодарил свою звезду за то, что ни разу не упоминал о нем никому из товарищей по клубу. Разумеется, среди клубной прислуги у него был союзник – мисс Рэндолл-Смит говорит, что этот старик, кажется, когда-то служил семье Давенанта. Имя старика так и не всплыло, однако он помог Давенанту спрятаться в убежище священников и при содействии Салливана приносил ему все необходимое.

Большинство новостей Давенант – нет, это же удивительно! – узнавал из наших разговоров. Кстати, добровольное заточение почти не досаждало ему, так как он прекрасно знал привычки обитателей клуба. К примеру, он брился в клубной умывальной, таскал остатки пищи, которую уносили на кухню. Зная, когда именно ему никто не помешает, он не раз выходил в бильярдную, чтобы сыграть партию «правые против левых». Он был в курсе всего происходящего и, насколько я понимаю, намеревался в любом случае покинуть свое убежище в субботу днем, сыграть партию в гольф вечером, а потом вернуться в Хэтчерис как ни в чем не бывало. Разумеется, такими были его планы, когда случившееся признали самоубийством и казалось, что Давенанта уже не коснутся подозрения.

Однако наши действия всерьез тревожили его. Особенно фотография: по нашим разговорам он догадался, что это снимок мисс Рэндолл-Смит, и понял, что эта находка наверняка привлечет к ней внимание. Украсть фотографию Давенант не надеялся, так как ее пропажа выглядела бы слишком очевидно, но не устоял, просунул руку в щель между панелями, пока мы играли в бридж, взял снимок и посмотрел на него. У него самого в кармане лежала другая фотография мисс Рэндолл-Смит, сделанная во время того же сеанса; когда Давенант впервые услышал, как мы заговорили о снимках, он достал свой, убеждаясь, что не потерял его, а когда к нему в руки попала вторая фотография, он на миг включил фонарик (что было весьма рискованно) и сравнил их. И в темноте вернул на место не тот.

Зачем ему понадобилось забирать копию зашифрованного письма, он так и не объяснил. По-моему, когда он впервые задумался об этом, ему представлялось, что у нас есть оригинал письма, а этому, как мы вскоре убедимся, он придавал немалое значение. Однако он не подумал о том, как рискует, когда похитил зашифрованное письмо, а потом, обнаружив, что оно бесполезно, вернул его на место, или же когда явился среди ночи, чтобы посмотреть, какие вещи на память о Бразерхуде есть у Ривза. Думаю, он боялся, что из-за какой-нибудь новой улики виновной сочтут мисс Рэндолл-Смит, и конечно, считал, что для него самого опасность представляет только стража у двери.

Лишь на следующее утро он обнаружил на своих брюках мою жевательную резинку и догадался, что попался в расставленную ловушку. А услышав шум наших перемещений наверху, он вышел в бильярдную и попросил своего союзника спрятать его где-нибудь в комнатах для прислуги. Когда же стало известно, что полиция обследует вход в подвал, Давенант встревожился и решил спасаться бегством. Но и при этом он не терял головы, и если бы Ривз хоть немного отстал, Давенант мог бы преспокойно вернуться в Пастон-Уайтчерч медленным поездом, и предъявить ему обвинения было бы чрезвычайно трудно. Так или иначе, его выдала только неподдающаяся дверная ручка.

Тайну надписей на обороте зашифрованного письма мне разъяснила мисс Рэндолл-Смит. Разумеется, все стало ясно при виде надписей на второй половине листа, сделанной до того, как лист разорвали пополам. Мисс Рэндолл-Смит показала мне полный текст, и, признаться, поначалу я ничего в нем не понял, но Вы, несомненно, быстрее сумеете уловить, в чем суть. Так или иначе, вот он:

S O

C R

H a S socks

I n tE rest

S heC hem

M a T tins[37]

В таком виде текст представляет собой акростих и имеет какое-то отношение к конкурсу, объявленному в еженедельной газете. Первые два слова так и не были опознаны – в отличие от последних четырех. Все, что мы видели на нашей половине листа, – окончания четырех последних слов, не имеющие особого значения. Я показал этот текст Лиз-Джонсу – помните Лиз-Джонса, нашего знатока акростихов? – и он сказал, что по таким исходным данным восстановить изначальный акростих очень трудно. Ваше критическое мышление не преминет порадоваться ошибке, которую мы допустили, прочитав «отдых» как «жилет»[38] просто потому, что рядом находилось слово «носки», потянувшее за собой целую цепочку мысленных ассоциаций.

Как выяснилось, Давенант увлекался этой забавой, и мисс Рэндолл-Смит иногда помогала ему. В воскресенье накануне убийства она отправила ему ответ, расшифровав его, как смогла, на целом листе писчей бумаги, а Давенант оторвал от него половину, задумав написать зашифрованное послание Бразерхуду. Почерк на нем – мисс Рэндолл-Смит, и, по-моему, именно благодаря ему и помощи почты полиция вышла на след вышеупомянутой дамы.

Наиболее обманчивой уликой, сильнее прочих вводящей в заблуждение, оказалось письмо о бронировании места в спальном вагоне. По-видимому, сам Бразерхуд не подозревал о неминуемом банкротстве, когда отправлял это письмо, и всего лишь намеревался совершить деловую поездку в Глазго, где его действительно ждали. Исправления в письме – подлинные, необходимость в них возникла в результате ошибки клерка. На этом, если не ошибаюсь, заканчивается список загадок. Второй венок, само собой, прислала мисс Рэндолл-Смит. И действительно, человеком, который взял экземпляр Момери с книжной полки Ривза, был Мерриэтт (мне удалось выяснить это путем деликатных расспросов) – он искал материалы для вечерней проповеди.

Единственной загадкой для меня остается следующее: все ли нам известно о роли, которую играет в этой истории мисс Рэндолл-Смит? Чрезмерные старания Давенанта оградить ее от какой бы то ни было причастности к расследованию кажутся мне, признаться, подозрительными. Но я знаю, как недоверчиво Вы относитесь к теориям, и, возможно, поскольку Давенант предпочел унести свою тайну в могилу, было бы неблагородно продолжать попытки разгадать ее. Полиция, само собой, таких попыток не предпринимала. Ривз больше не навещал мисс Р.-С., не звонил ей и не получал от нее никаких вестей.

Между тем сам Ривз кардинально изменился к лучшему. Он поклялся больше не иметь дела с расследованиями и преуспел в прохождении девятой лунки четырьмя ударами. На днях я своими ушами слышал, как он начал фразу словами «Когда я служил мелким чиновником в военном министерстве», так что думаю, для него еще не все потеряно. Я зову его «Мордент Ривз, новообращенный детектив».

Надеюсь, Вы простите мне то, что это письмо отпечатано на машинке; оправданием мне служит его существенная длина. Надеюсь, вскоре мы снова увидим Вас здесь и проведем время вместе – на этот раз без приключений. Моя жена передает Вам привет и наилучшие пожелания, ревматизм у нее почти прошел.

Искренне Ваш

Уильям Кармайкл.

Три вентиля

Посвящается Сьюзен и Френсису Бейкер. Только пусть он не засиживается над этой книжкой допоздна.

Глава 1. Страховой полис

Говорят, принципы страхования не были секретом для наших англосаксонских предков. Что ж, пусть историки и ломают себе голову, каким образом в тогдашние трудные и смутные времена умудрялись страховать клиента «от пожара, наводнения, грабежа и иных бедствий», тем более что математические расчеты в этой сфере впервые применил еще достославный Ян де Витт[39]. Теперь же, в наши дни, страховые компании подвели под утлую жердочку бытия самую настоящую золотую сетку, а так как жизнь – это лотерея, благоразумный гражданин предпочитает встречать ее перипетии в твердой уверенности, что ему есть на что опереться. И если б в те далекие времена эту идею усвоили до конца, кухарка Альфреда, без сомнения, легко примирилась бы с испорченными пирогами, а король Иоанн превосходно возместил бы себе потери, понесенные на заливе Уош. Так возблагодарим же высокий гений человеческого ума, отыскавшего способ укротить для нас море бедствий, и будем добросовестно выплачивать взносы до срока, отмеченного в страховом документе, дабы несчастье не застало нас врасплох.

Впрочем, страхование в известном смысле было всего лишь эмпирической наукой – пока на свет не явилась Бесподобная Компания. Человек, застрахованный в Бесподобной, шагает по земле под надежной защитой, а грозные случайности и беды, которые для святого служат источником духовных благ, ему приносят блага материальные. Холодный восточный ветер заодно с простудой сулит ему доход, и брошенная под ноги банановая кожура чревата не просто падением, но внезапным богатством. Фермер-птицевод, оснастивший свои курятники патентованной новинкой Компании – автоматом для подсчета яиц, – никогда не потерпит убытков. Ведь едва несушка откладывает яйцо, оно сразу же мягко падает в специальную прорезь такого счетчика, и если к концу месяца общее количество яиц не достигает некоего среднего уровня, Компания выплачивает – чуть не сказал «выкладывает» – точный денежный эквивалент нехватки. Таким образом, здесь Компания берет на себя функции несушки, но при необходимости она готова заменить и пчелу; вынимая соты из ульев на глазах у ее представителей, вы можете наполнить все пустые ячейки сладким нектаром за счет Компании. Врачи могут застраховаться от избытка пациентов больничной кассы, адвокаты – от недостатка клиентуры. Можно застраховать каждый свой шаг по эту сторону могилы, но щедрость Компании неизмеримо больше, когда речь идет о шаге, который уводит нас в могилу, и многие неколебимо уверены, что если преодолеть определенные практические трудности, то Бесподобная так или этак сумеет устроить им переход в мир иной. Бывало, и шутники потешались над Компанией; дескать, он и взломщика застрахует от кражи поддельных драгоценностей, и священника – от нехватки паствы на вечерне. И вообще, каких только историй не рассказывают – и о клиенте, который, падая в лифтовую шахту, пробормотал «слава богу!», и о пассажире, который попал в кораблекрушение и был крайне раздосадован прытью спасателей, ведь каждая минута, проведенная в воде, в пробковом поясе, приносила ему ни много ни мало десять фунтов дохода. Вот так Бесподобная основательно перевернула нашу систему ценностей.

И все же ни одно из начинаний Компании не может соперничать важностью и популярностью с так называемой страховкой на дожитие. Занимаясь организацией похорон, некий титан мысли с болью в сердце наблюдал, сколь сомнителен жребий рода человеческого, заставляющий бизнесмена трудиться в поте лица без всякой уверенности в том, пожнет ли он сам плоды своего усердия или они отойдут наследнику, до которого ему, в конце-то концов, почти нет дела. Отсюда, разумеется с точки зрения страхового чиновника, следует, что он должен иметь полис, учитывающий обе возможности – безвременную смерть и нежданное долголетие, хотя первую куда щедрее, нежели последнюю. Страховка на дожитие предусматривает очень крупные взносы, это ясно. Но человек платит их с ощущением абсолютной надежности. Если он умрет, не достигнув шестидесяти пяти лет, его состояние будет немедля роздано наследникам и правопреемникам. Если же он благополучно переступит эту критическую черту, то впредь – пока, хоть и с опозданием, не свершится закон природы, – станет пенсионером Компании; каждый трепетный его вздох, пусть даже на последней стадии старческого слабоумия, – это деньги, а наследники и правопреемники не будут теперь бессердечно ждать его смертного часа, наоборот, они приложат все силы, прибегнут ко всем средствам, какие знает современная медицина, чтобы помешать его душе расстаться с телом, – ведь это в их интересах. Аннулируются упомянутые преимущества лишь в одном случае: если владелец страхового полиса кончает самоубийством. Но неисповедимы пути людских помыслов – бывает, человек льстится обогатить этаким способом свою родню; вот почему в нижней части полиса зловещая черная длань указует клиенту на статью, гласящую, что при самоубийстве страховые взносы возврату не подлежат.

Стоит ли говорить, что офисы Бесподобной одни из самых фешенебельных в Лондоне. Как видно, те, кто ведет дела в современной – иными словами, американской – манере, считают аксиомой, что процветание фирмы возможно, только если контракты подписываются в хоромах, размерами и пышностью не уступающих Тадж-Махалу. По какой причине – объяснить трудно. В менее легковерные времена мы бы, пожалуй, не преминули задуматься, откуда у них такая прорва денег и почему с нас дерут непомерные взносы – может, они были бы поскромнее, будь амбиции Компании пониже? Кстати говоря, наш юрист обитает в ужасных темных комнатушках с вытертыми коврами и вековой паутиной на стенах – ему что же, в голову не приходит, что это убожество отнюдь не внушает доверия? Да ведь и впрямь не приходит. Современная же страховая компания норовит царской пышностью офисов внушить поголовно всем, что капитал ее неисчерпаем. Восточному деспоту с его пристрастием к изысканной роскоши и не снилось то архитектурное великолепие, какое рождает трезвый практичный ум американского дельца. Сарданапал, случись ему завести непринужденную беседу в приемной зале этаких хором, наверняка бы вскричал, что в толк не возьмет, как они этого добились, а Кубла-хан недовольно проворчал бы, что все очень здорово, но неуютно.

Офис Бесподобной – здание с длинными узкими окнами, которые придают ему сходство с египетской гробницей. Постройка, разумеется облицованная белым камнем, выглядит ни много ни мало как символ вечности, и само воспоминание о тех днях, когда она была всего лишь громадным остовом из решетчатых металлических ферм, кажется едва ли не кощунством. Над главным входом помещен большой многофигурный рельеф – если не ошибаюсь, художник изобразил на нем Щедрость, утирающую слезы Вдовству, хотя люди неосведомленные до сих пор уверены, что это Дядя Сэм, обчищающий карманы Британии. Фриз, который опоясывает здание, опять-таки украшен рельефными композициями, с прицелом на то, чтобы зритель призадумался о несчетных опасностях, каковые подстерегают смертного буквально на каждом шагу: тут и дорожная авария с каретой «Скорой помощи», увозящей потерпевших; и кораблекрушение, а вот буйвол яростно бодает охотника, причем на заднем плане крадется настороженный лев. Что до внутреннего убранства, то о нем я не берусь говорить с такой определенностью, поскольку даже те, кому выпала честь быть клиентами Компании, выше пятого этажа никогда не поднимаются. Однако же, по слухам, там есть бильярдная для директоров, которые в нее отнюдь не заглядывают, а в жаркую погоду с аэроплана можно увидеть на крыше клерков, играющих в теннис. Чем они занимаются, когда не играют в теннис, и для чего служат многочисленные помещения на шестом, седьмом и восьмом этажах, невозможно себе представить – воображение отказывает.

В одной из приемных на первом этаже, под раскидистой пальмой, углубившись в «Актьюариз энд боттемри газетт», сидел клиент, к которому читатель должен отнестись с самым пристальным вниманием, потому что именно о нем пойдет речь в нашей истории. Его наружность, его костюм, его манеры выдавали человека богатого, но замечал это лишь тот, кто часто бывал в небольших провинциальных городках и знает, что деньги там весьма мало связаны с образованностью. Одет он был в короткий черный пиджак с очень широкими и длинными лацканами, крахмальный воротничок – не то шекспировский, не то самый обыкновенный дорожный, – двубортный жилет с целой гроздью брелоков и амулетов; в Лондоне этого джентльмена наверняка посчитали бы старомодным банковским кассиром с умеренными доходами. Фактически же он мог спокойно купить вас со всеми потрохами, удвоив ваше теперешнее жалованье, и хоть трава ему не расти! В Пулфорде – есть такой город в Центральной Англии, но вы вряд ли туда попадете, в Пулфорде местные, подталкивая друг друга локтем, уважительно кивают: это, мол, один из богатейших наших сограждан. В приемной зале Бесподобной он выглядел, а может, и чувствовал себя школьником, ожидающим выдачи карманных денег. Но даже и для здешнего служителя, который складывал по порядку старые номера «Актьюариз энд боттемри газетт», он был фигурой солидной. Ведь этот джентльмен, носивший волею судеб фамилию Моттрам, а по вине дурного родительского вкуса – имя Иеффай, был держателем полиса на дожитие.

Еще один служитель приблизился к нему и сообщил, что его ждут. В этих стенах не услышишь пресловутого «Мистер Моттрам, пожалуйста!», которое так зловеще разносится в приемной дантиста. В Бесподобной служители подходят к клиенту почти вплотную, делают знак рукой и конфиденциальным шепотом излагают свое поручение – это часть традиции. Мистер Моттрам встал и плавно вознесся лифтом на третий этаж, где новые служители препроводили его в один из немногих по-настоящему важных кабинетов. Там его ожидал приятный, хотя и несколько медлительный молодой человек, элегантный, с университетским образованием, ну а уж какое положение сей молодой человек занимал в сложной иерархии Бесподобной, судить не нам.

– Как поживаете, мистер Моттрам? Надеюсь, все в порядке?

Натура у мистера Моттрама, как и у всех его земляков, была грубоватая, неотесанная, и он не оценил тонкостей столичного обхождения.

– Это вы в самую точку! – сказал он. – Для вас-то милое дело, чтоб я был в порядке, а? Тут у нас с вами полное согласие. Впрочем, не удивляйтесь, но я приехал потолковать как раз о моем здоровье. Вид у меня не больной, правда?

– Вполне здоровый и бодрый. Так что я, мистер Моттрам, предпочту быть вашим страховым агентом, а не лечащим врачом. – Молодой человек живо смекнул, как в Пулфорде принято вести легкую светскую беседу.

– Вид здоровый и бодрый, это уж точно. И чувствую я себя, как никогда, здоровым и бодрым. Два года!

– Простите?

– Да он говорит: два года. Хотел бы я знать, какой прок разбираться во всех этих вещах, если сделать ничего нельзя! Он-то знай твердит, здесь, мол, вообще любые средства бессильны. Одно велит принимать, от другого отказываться…

– Извините, мистер Моттрам, я не совсем понимаю. Вы говорите о своем докторе?

– Нет, не о своем. Мой-то полфордский доктор вообще не мог сказать, в чем дело. Послал меня в Лондон, к светилу, у которого я и побывал нынче утром. Он говорит, два года. Сурово, а?

– Гм… э-э… вы были у специалиста… я… мне ужасно жаль… – Молодой человек вполне серьезно сочувствовал Моттраму, хотя был скорее обескуражен, чем опечален. У него в голове не укладывалось, что этому краснолицему мужчине, который так прекрасно выглядит и явно любит поесть, в недалеком будущем суждено уйти в лучший мир, – да нет, не может быть! Поэтому в первой своей реакции он обнаружил полнейший непрофессионализм.

Сам же мистер Моттрам деловито продолжал:

– Жаль? Ну что ж, вы вправе так говорить. Ведь это может обойтись вам в полмиллиона, верно?

– Да, но специалисты, знаете ли, нередко ошибаются. Помните, сколько шума было, когда один из них повредился рассудком и объявил всем своим пациентам, что им-де конец. Может, проконсультируетесь у нашего доктора? Он охотно вас посмотрит.

Само собой разумеется, у Бесподобной есть свой врач, без письменного заключения которого не подписывают никакие страховые документы. Он слывет одним из трех лучших врачей в Англии, а сколько легенд рассказывают о его гонорарах, позволивших ему отказаться от практики на Харли-стрит[40]. И снова молодой человек был совершенно бескорыстен, мистер же Моттрам снова нашел пищу для подозрений. Ему казалось, что Компания намерена постоянно получать точную информацию о состоянии его здоровья, и он был от этого не в восторге.

– Смысла нет, но все равно спасибо. Мой случай ясен, как дважды два четыре; если нужно, могу представить свидетельство врача. Однако пришел я сюда не ради разговоров, а по делу. Вы ведь знаете мои обязательства?

Молодой человек только что просмотрел досье мистера Моттрама и был вполне информирован о его финансовом положении. Однако в Бесподобной очень дорожат семейной атмосферой и любят поговорить с клиентом по душам, будто он для них свет в окошке.

– Ну-с, – молодой человек наморщил лоб, как бы припоминая, – сейчас вам шестьдесят три, не так ли? А через два года… о, похоже, случай у нас критический… все зависит от того, предусмотрен ли в вашем полисе пункт насчет… гм… э-э… преждевременной кончины.

– Ваша правда. День рождения у меня приблизительно через две недели. Если этот доктор совершенно точен, я обойдусь вам в полмиллиона. Если же он назвал слишком раннюю дату, я ничего не получу, а вы ничего не заплатите. Такие вот дела, верно?

– Увы, да. Вы, конечно, понимаете, мистер Моттрам, Компания в таких случаях руководствуется практическими соображениями.

– Понимаю. Но, с другой стороны, когда я подписывал полис, то не очень-то задумывался об условиях страховки. Родни у меня один племянник, а он только и знай со мной цапается, поэтому ничего и не получит. В случае чего эти полмиллиона просто пойдут на благотворительность. Но что меня соблазняло, так это рента; у нас в семье большей частью долгожители, и я был не прочь провести остаток дней с комфортом, понимаете? Хотя, судя по тому, что сказал доктор, мне ничего такого не светит. И теперь я ценю свой полис куда меньше прежнего. А сюда приехал, чтобы кое-что вам предложить.

– Компания… – начал молодой человек.

– Позвольте я закончу, потом будет ваша очередь. Меня называют богачом, и, пожалуй, я действительно богат, однако вы даже не предполагаете, как малы мои возможности распоряжаться собственным имуществом; в этаких условиях нельзя просто взять и продать что-то, если хочется. А наличные мне бы отнюдь не помешали – сами знаете, докторские счета, поездки за границу, лечение и прочее. Так вот, предлагаю следующее: вы возвращаете мне половину всех взносов, которые я уплатил со дня подписания полиса, повторяю, половину всех взносов; если я не доживу до шестидесяти пяти, то полис аннулируется и страховка не выплачивается; если же переживу этот возрастной рубеж, полис опять-таки аннулируется и рента не выплачивается. Как видите, предложение сугубо деловое. Жду вашего приговора.

– Мне очень жаль, но, знаете ли, это у нас не первое предложение такого рода, и до сих пор Компания неизменно придерживалась жесткой линии: первоначальный контракт изменениям не подлежит. Мы отвечаем за свои потери, клиент – за свои. Упраздняя таким вот образом собственные страховые обязательства, мы только нанесем непоправимый ущерб своей репутации. Я понимаю, мистер Моттрам, вы хотели как лучше, и мы благодарны вам за столь щедрое предложение, но это невозможно, в самом деле невозможно.

С минуту царило тягостное безмолвие. Затем мистер Моттрам, трогательный в своем разочаровании, выложил последнюю карту:

– А нельзя ли уведомить об этом директоров? Само собой, вы не можете принять предложение без их согласия. Так почему бы вам не уведомить их об этом на ближайшем заседании совета – пусть рассмотрят, а?

– Разумеется, я доложу. Однако, к сожалению, надеяться здесь не на что. Взносы по страховке на дожитие настолько высоки, что среди клиентов всегда есть такие, у кого возникает желание уклониться от уплаты, достигнув компромисса с Компанией, но директора ни разу не дали на это согласия. Послушайте моего совета, мистер Моттрам, сходите на консультацию к другому специалисту, ближайшие год-два будьте повнимательнее к своему здоровью, а дальше живите в свое удовольствие на эту ежегодную ренту – дай бог, много лет. – В конце концов, молодой человек был всего лишь наемным служащим, он не хотел идти на верное поражение.

Мистер Моттрам встал, все предложения освежиться он отклонил. И чуточку устало, но с высоко поднятой головой направился к выходу в сопровождении тактичных служителей. Молодой человек кое-что себе записал, а дела Бесподобной неумолимо шли своим чередом. В дальних краях тонули корабли, в фабричные корпуса били молнии, насекомые-вредители губили урожай, дикари нападали на мирных поселенцев, люди на больничных койках боролись за каждый вздох в самой последней из битв – для Бесподобной же все это означало бизнес, и большей частью убыток. Впрочем, убыток ни на миг не ставил под угрозу платежеспособность Компании, благо закон средних величин действовал как надо.

Глава 2. Детектив malgre lui

[41]

Я уже упоминал, что Бесподобная держала собственного врача, профессионала, лучшего из лучших, причем держала без всякой необходимости, в том смысле, что куда менее высокооплачиваемый доктор справился бы с такой работой ничуть не хуже. Но престиж Компании требовал иметь первоклассного специалиста и раструбить на весь мир, что он отказался от своей практики, дабы полностью посвятить себя трудам на ниве Бесподобной; это производило впечатление, равно как и огромное белое здание, и фриз, и пальмы в приемной. А вот собственного детектива Бесподобная держала по совсем другой причине. И факт этот не афишировали, даже в официальных сводках Компании данного джентльмена именовали не иначе как нашим представителем. Ни лупы, ни пинцета, ни револьвера у него не было, наркотиками он не баловался, глуповатого задушевного друга не имел и все же был частным детективом. Сыщиком-любителем я его назвать не могу, поскольку Бесподобная, как вы догадываетесь, платила ему весьма неплохо, однако он не имел ни малейшего касательства к Скотленд-Ярду, с которым упомянутые сыщики охотно сотрудничают.

Для Компании он не был бесполезным придатком, он выполнял самые что ни на есть практические задачи. Ведь не только в юмористических рассказах, но и в жизни встречаются скромные дельцы, полагающие, что куда выгоднее сжечь склад, чем продать товар. Встречаются и дамы – их имена Бесподобная ни под каким видом не предаст огласке! – которые закладывают свои драгоценности, покупают взамен поддельные, а затем, в случае их кражи, пытаются получить страховку как за подлинные. Встречаются и мелкие компании (хотите верьте, хотите нет), которые сперва продают свои акции ниже номинала якобы другой фирме, а на деле себе же, после чего бодро-весело заявляют о годовых убытках. Такие клиенты валом валили в Бесподобную, потому что, обворовывая столь гигантское предприятие, никто не испытывал угрызений совести, – мы ведь прекрасно знаем, как иные с легким сердцем увиливают от уплаты подоходного налога, ну а здесь разве не то же самое? За мошенничества Бесподобная никого к суду не привлекала, напротив, она предусматривала подобные хищения в своем бюджете и тем позволяла им продолжаться. Однако стоило возникнуть подозрению насчет темных делишек, в игру тотчас включался «наш представитель», ненавязчиво, естественно, и, наведя нужные справки, разумеется втайне от подозреваемого, иногда успешно разоблачал мошенничество, сберегая Компании не одну сотню тысяч фунтов.

Представителя Компании – и нашего героя – звали Майлз Бридон, это был добродушный, слегка медлительный здоровяк тридцати с небольшим лет от роду. Вырос он в семье адвоката, в меру известного и удачливого. Когда Майлз учился в школе, стало уже ясно, что пробивать дорогу в жизни ему придется самостоятельно, но вот каким образом – никто понятия не имел, все тонуло во мраке. Лентяем он не был, что верно, то верно, однако весьма страдал от собственных увлечений, которые постоянно мешали ему сосредоточиться. К примеру, он хорошо соображал в математике, но, поскольку, спеша «перейти к следующему пункту», забывал записать решение, оценки его оставляли желать лучшего. И кросс он хорошо бегал, но, бывало, посреди дистанции, заметив что-нибудь интересное, делал трехмильный крюк и в итоге приходил к финишу последним. Его неизменно увлекало какое-то одно предстоящее дело, но даже мысль о чем-то другом вызывала гримасу отвращения – такова была особенность его натуры. Начавшаяся война сыграла Майлзу Бридону на руку, так как разом решила для него вопрос о выборе специальности; ему посчастливилось – за годы войны он нашел себе дело по душе. Он стал офицером разведки, работал хорошо и даже блестяще, был отмечен в официальных донесениях, хотя наград не удостоился. А самое главное – его полковник оказался дружен с одним из младших директоров Бесподобной и, прослышав, что Компания ищет надежного человека на вышеупомянутую должность, порекомендовал Бридона. И Майлз получил предложение, как раз когда его демобилизовали; восторга оно у него не вызвало, но здравый смысл, которого ему даже в ту пору было не занимать, подсказал, что бывшему офицеру привередничать никак нельзя. Он был зачислен в штат, мало того, Компания приняла его условия: околачиваться без дела в конторе он не согласен, он будет дежурить дома, а в случае нужды с ним всегда можно созвониться.

За несколько лет Бридон стал для своих нанимателей совершенно необходим, то есть они думали, что не могут без него обойтись, хотя иной раз он относился к своим обязанностям небрежно, спустя рукава. Четыре запроса из пяти вообще его не интересовали, он попросту их игнорировал, и Уайтчепел[42] благодарил бога своих отцов за его, Бридонову, тупость. А вот пятый запрос нежданно-негаданно будил его капризное воображение; не жалея времени, не считаясь с неудобствами, он в конце концов добивался успеха, который по многу недель славословили потом в офисах Бесподобной, за закрытыми дверьми. К примеру, история с молодым пройдохой из Кройдона: он застраховал свой мотоцикл, но не застраховал тещу. Ее нашли у подножия насыпи, на глухой дороге в Кенте, причем не подлежало сомнению, что бедняжку вышвырнуло из мотоциклетной коляски, только умерла она (как сумел доказать Бридон) днем раньше, естественной смертью. Или другой случай: известный бутлегер – известный по крайней мере американской полиции – застраховал в Бесподобной все свои грузы, а затем сам же на себя донес, в результате чего бдительные служители Фемиды затопили в море сотни ящиков фальшивого груза, ибо в бутылках была морская вода. Или еще: некая светская дама очень хитро инсценировала кражу собственных драгоценностей, а на деле продала их в Париже. Все эти мошенничества импульсивное чутье Бридона вывело перед соответствующими инстанциями на чистую воду.

В сущности, все были о нем высокого мнения – кроме него самого. Потому что он горько жалел о необходимости, заставившей его стать шпионом, – он пользовался именно этим словом, – и без конца пугал своих друзей, объявляя, что намерен уйти в книготорговлю или заняться каким-нибудь сравнительно честным бизнесом. Спасало его в таких случаях только… влияние жены. Да-да, я знаю, в корне неправильно женить сыщика не в последней главе, а чуть ли не на первой странице. Но я не виноват. Виноваты насмешливые глаза и необычайно ловкие руки, крутившие баранку автомобиля, который в конце войны возил офицеров по Лондону. Бридон сдался в плен этим глазам и рукам и женился, поспешно, однако на редкость удачно. Анджела Бридон нимало не обольщалась насчет блестящего военного в хаки, что стоял с нею рядом у алтаря. В отличие от многих своих сверстниц она понимала, что свадебное настроение не вечно и остаток жизни ей придется провести с неопрятным, рассеянным увальнем, который частенько будет забывать о ее существовании. Она видела, что ему нужна, во-первых, нянька, а во-вторых, шофер, и была уверена, что отлично справится с обеими этими задачами. Она взяла его в мужья, со всеми его слабостями, – даже Бесподобная не смогла бы надежнее застраховать ее будущее.

Говорят, некий епископ, хотя, может, и не епископ, а просто какая-то важная птица, сумел выиграть в Риме свое дело; когда же друзья спросили, как ему это удалось, он ответил: Fallendo infallibilem[43]. Именно под таким девизом и управляла своим мужем Анджела: тотчас замечая во всех других людях малейшие задатки к плутовству, детектив даже и не подозревал, что жена умнее его и ради его же благополучия постоянно втихомолку плетет интриги. К примеру, Майлз любил вечерком разложить собственного изобретения пасьянс, ужасно длинный и мудреный: для него требовалось четыре колоды, а количество карточных перестановок было, по сути, неограниченным. В семье считалось, что Анджела хоть и усвоила принцип пасьянса, но по-настоящему раскладывать его не умеет. Однако, если Майлз оставлял незаконченный пасьянс на ночь – а так бывало частенько, – она вполне могла ни свет ни заря спуститься на цыпочках вниз и переложить одну-две карты так, чтобы все вовремя «сошлось» и не помешало мужниной будничной работе. Рад сообщить, что эти ее богоугодные обманы ни разу не раскрылись.

Недели через две после встречи мистера Моттрама с молодым сотрудником Бесподобной наша счастливая семейная пара, пообедав, сидела у себя в гостиной; Анджела штопала носки и время от времени почесывала спину сентиментального фокстерьера, Майлз раскладывал свой бесконечный пасьянс. Большой стол перед ним был сплошь устлан картами, а отдельные части композиции на столе не уместились и лежали на полу, но в пределах досягаемости. Когда зазвонил телефон, он умоляюще посмотрел на жену – ясно ведь, он по рукам и ногам связан своим пасьянсом, а ей ничего не стоит отложить штопку, отодвинуть с дороги фокстерьера и пройти в переднюю. Анджела сигнал приняла и просьбу выполнила. У них было железное правило: если она отвечает на звонок, который предназначен Майлзу, он должен догадаться, о чем шла речь, прежде чем она ему расскажет. Это полезно, говорила Анджела, развивает сыщицкое чутье.

– Алло! Миссис Бридон у телефона… Простите, а кто его спрашивает?.. Ах, это вы… Да, он дома, но к телефону не подходит… Нет, всего-навсего пьян… Слегка под градусом… Вы по делу? Прекрасно, именно этого он и хочет… Как? Как его фамилия?.. М-о-т-т-р-а-м. Моттрам, поняла… Никогда не слыхала… Где-где? A-а, в Центральных графствах, там у них, в этих графствах, сырость и вообще паршиво, н-да… Ой! Да что вы?.. Несчастный случай предполагают?.. В самом деле, обычно это означает самоубийство, верно?.. Где он жил?.. А где это?.. Ничего, ничего, я поищу на карте… В гостинице? Гм, выходит, и впрямь не в своей постели! Как называется?.. Ну и название – смех, да и только! Ладно, а куда Майлз должен ехать? В Чилторп?.. Да, пожалуй, мы сумеем выехать пораньше. Дело-то важное? Важное?.. О-о! Ну и ну! Я бы тоже не отказалась, если б Майлз оставил мне полмиллиона! Договорились, завтра он вам телеграфирует… Да, вполне, благодарю вас… До свидания… Ну давай, комментируй, – сказала Анджела, вернувшись в гостиную. – Ты что, так все время и раскладывал пасьянс? Небось ни слова не слышал?

– Сколько раз говорить, что память и внимание находятся между собой в обратной зависимости? Я помню все, что ты сказала, как раз потому, что не обращал на это внимания. Звонил Шолто: во-первых, звонок был деловой, а во-вторых, ты хорошо знакома со звонившим, во всяком случае, надеюсь, с торговцами ты так не разговариваешь.

– Правильно, Шолто, звонил из конторы. Хотел поговорить с тобой.

– Я так и думал. А что, обязательно нужно было выставлять меня пьяницей?

– Ну, просто ничего более путного в голову не пришло. Не могла же я сказать ему, что ты раскладываешь пасьянс?! Он бы наверняка решил, что у нас несчастливый брак. Продолжай, Шерлок!

– Моттрам, проживающий в Центральных графствах, в каком-то месте, о котором ты слыхом не слыхала, но в данный момент остановившийся в деревне под названием Чилторп… Ну, стало быть, этот Моттрам умер, и его смерть требует расследования, это ясно.

– А откуда ты знаешь, что он умер?

– Ты так ойкнула… и, кстати, сама сказала, что он умер не в своей постели или вроде того. Далее: речь идет о полумиллионной страховке… вероятно, на дожитие? Нет, честное слово, из-за этих страховок случается больше преступлений, чем из-за психоанализа.

– Ну что ж, ты все понял правильно. А от чего он умер?

– От чего-то, что обычно означает самоубийство… в смысле, тебе так кажется. Может, снотворное? Веронал?

– Нет, дурачок, газ. Невыключенный газ. А скажи-ка, где находится этот Чилторп?

– На железной дороге. Если мне память не изменяет, Чилторп и Горрингтон, между Буллз-Кроссом и Лоугилл-Джанкшн. Но этот человек, по твоим словам, вообще-то живет в другом месте?

– Да, в Пулфорде, по крайней мере мне так послышалось. Шолто сказал, это где-то в Центральных графствах.

– Пулфорд… Пулфорд… Господи, ну конечно! Жуткая дыра. Там не то шагомеры выпускают, не то детские коляски, не то еще что-то… По-моему, за день на машине можно добраться. Хотя нам все ж таки нужно в этот самый Чилторп. Ты не посмотришь в справочнике, а я пока закончу ряд, ладно?

– Я, наверно, никогда не доштопаю этот носок. Разве что у тебя на ноге. Хорошо, сейчас погляжу… Пулфорд, ага, вот он, голубчик… И выпускают там не шагомеры и не коляски, а вовсе даже канализационные трубы. Еще у них есть классическая школа и сумасшедший дом, а приходская церковь представляет собой прекрасный образец раннего периода поздней английской готики, полностью отреставрирована в тысяча восемьсот втором году, про них всегда так пишут. После тысяча восемьсот пятидесятого года стал резиденцией епископа римско-католической церкви. Баптистская часовня…

– Я разве не сказал, что хотел бы узнать про Чилторп?

– Всему свое время. Та-ак, Чилторп… между прочим, это не деревня, а церковный приход. Две с половиной тысячи жителей. Тут довольно много написано насчет тамошнего прихода. Расположен на реке Баск… места рыбные, ловится форель.

– О, это уже лучше.

– Что ты имеешь в виду?

– Как что? Похоже, малый впрямь жертва несчастного случая. Он поехал туда на рыбалку, а люди не ездят в чужие деревни, чтоб покончить с собой.

– Разве что дома у них электричество, а они решили отравиться газом.

– Верно. Кстати, гостиница как называется?

– «Бремя зол». Забавно, ей-богу.

– Давай-ка теперь посмотрим по карте.

– Уже смотрю. Ага, вот он, Баск. Ой, надо же, на Баске есть деревня под названием Моттрам.

– Где-нибудь поблизости от Чилторпа?

– Его я еще не нашла. Сейчас… Да, милях в четырех. И между прочим, всего в двадцати милях от Пулфорда. Ну так что? На машине поедем?

– Почему бы и нет? «Роллс» в отличной форме. Дня за два, за три управимся, должно быть; если повезет, остановимся в «Бремени зол», а юному Френсису отнюдь не повредит денек-другой побыть на попечении няни. Ты его избаловала, совсем мальчишка на шею сел.

– Ты не заслуживаешь иметь сына. Тем не менее, по-моему, ты прав. Я не рискну отпустить тебя одного в приход, где две с половиной тысячи жителей, среди которых есть и женщины. Майлз, дорогой, это же будет твой большой успех, да?

– Наоборот, я незамедлительно сообщу директорам, что усопший джентльмен неловко обращался с газом, и пусть их платят сполна, как спортсмены. Кроме того, я покажу им, что они вообще зря тратят деньги на содержание частного шпиона.

– Прекрасно, тогда я с тобой разведусь. А сейчас я иду спать. Смотри, еще один ряд, не больше, – завтра нам рано вставать.

Глава 3. «Бремя зол»

Наутро Бридон воспрянул духом. Ранней почтой он получил от Компании конфиденциальное письмо, в котором было изложено любопытное предложение мистера Моттрама и (естественно) высказана мысль, что состояние здоровья этого джентльмена вполне позволяет допустить самоубийство. Утро выдалось чудесное, машина проворно катила по шоссе, да и само шоссе было хоть куда. Еще и время пить чай не подошло, когда они свернули с этой прекрасной магистрали на дороги похуже, ехать по которым значительно труднее. Как повсюду в Англии, указатели то поминутно провозглашали ЧИЛТОРП, ЧИЛТОРП, ЧИЛТОРП, словно этот поселок самое примечательное место во всей округе, то обходили его суровым молчанием, предпочитая упорно твердить, что вы находитесь в пределах пяти фарлонгов[44] от Литтл-Стабли. Кроме того, дорога бежала теперь среди холмов и изобиловала внезапными поворотами и крутыми уклонами: послушно одолевая эти повороты, автомобиль следовал извивам унылой долины Баска, который змеился внизу, между пустынных берегов, по гладким окатышам. Они успели пренебречь пятым приглашением в Литтл-Стабли, и тут Совет графства сыграл с ними дурную шутку: дорога раздвоилась, а куда ехать, непонятно – никакого указателя на развилке нет. Поэтому, заметив ярдах в двадцати старого джентльмена, который забрасывал удочку в многообещающую заводь, они окликнули его.

– Чилторп? – сказал старый джентльмен. – Ей-богу, кажется, чуть не весь свет устремился в Чилторп. А Совет графства, похоже, отнюдь не рассчитывал, что этот поселок привлечет столько народу. Что ж, если хотите полюбоваться природой, езжайте налево, вверх по холму. Если же вам по вкусу жидкий чай, лучше взять направо, через долину. В «Бремени зол» чай подают в пять и второй раз не заваривают.

Манеры и интонация старого джентльмена почему-то сразу вызывали искреннюю симпатию.

– Большое спасибо, – сказал Бридон. – Как я понимаю, «Бремя зол» – единственная гостиница, где тут можно остановиться?

– «Лебедь» и прежде ничем особенно не мог похвастаться. А в «Бремя зол» постояльцы теперь и вовсе летят как мухи на мед; нечасто ведь выпадает возможность заночевать по соседству с трупом самоубийцы. Вдобавок полиция в доме – ни один поклонник жутких сенсаций не устоит.

– Полиция? Когда они приехали?

– Приблизительно в полдень. Ведут себя так, будто им все ясно. Но, по-моему, собираются обшаривать реку. Полицейские вечно обшаривают реки, когда ничего другого придумать не в состоянии.

– Вы, очевидно, живете в этой гостинице?

– Да, я уцелевший постоялец. Вот отведаете тамошнего кофе, сразу поймете, откуда берется желание покончить с собой, но мне пока удается дать этому соблазну отпор. Кстати, надеюсь, вы не родня усопшему?

– Нет, я из Бесподобной. Он, знаете ли, был у нас застрахован.

– Должно быть, очень неплохо умереть в этаких условиях. Впрочем, я, наверно, многовато на себя беру, утверждая, что бедняга Моттрам покончил самоубийством, ведь это всего лишь предположение, но не факт.

– Это версия полиции?

– Кто ее знает. Вообще-то я ушел до того, как они приехали. Это версия хозяйки, и, когда вы поближе познакомитесь с этой особой, вам станет ясно, что не согласиться с ней нельзя, хотя в принципе дело спорное.

– Она, видимо, очень расстроена.

– Просто извелась. Говорит, едва на ногах держится, перышком тронь – она и упадет. И клиентуру, мол, всю теперь растеряет, а между прочим, вы уже вторые постояльцы, которые остановятся у нее как раз в результате этого происшествия, да и спиртное у нее нынче, как никогда, прямо нарасхват. «Отряд надежды»[45] явился чуть не в полном составе и хлестал пиво в надежде подхватить какую-нибудь сплетню.

– А первые кто были? Родственники?

– О нет, полицейский, настоящий полицейский из Лондона. Секретарь, видать, совсем голову потерял и вознамерился сделать из этой истории cause celebre[46]. Я-то хорош, напрочь о нем забыл! Маленького роста, зовут Бринкман, живет тоже в «Бремени»… Простите великодушно, там рыба плещется, а я непременно должен понаблюдать за этим редким событием. – Старый джентльмен приветливо кивнул и зашагал к берегу.

Чилторп – вытянутый в длину, беспорядочно разбросанный поселок, с деловой частью (все как положено!) в нижнем конце, где находится церковь, и «Бремя зол», и несколько магазинчиков; здесь же Баск протекает под широким каменным мостом, каковое зрелище в течение дня собирает изрядные толпы местных зевак. Дома выстроены из серого камня и крыты голубоватым шифером. Остаток поселка карабкается по склонам долины, растянувшись вдоль одной-единственной улицы; дома лепятся по гребню крутого откоса, едва ли не слишком крутого для садов, хотя немногочисленные кусты смородины и крыжовника все же кое-как умудряются найти опору. Пейзаж этот по-своему привлекателен; но когда осенью его затягивает пеленой тумана или в тихие летние вечера над крышами курится дымок, он почему-то выглядит до странности не английским.

Хозяйка – надо полагать, та самая Дж. Дэвис, которая имеет лицензию на продажу вина, спиртных напитков и табачных изделий, – встретила их на пороге и тотчас разразилась многословной тирадой. Судя по всему, она твердо решила впредь ни под каким видом не допускать в своем доме самоубийства постояльцев. Бридон, опасаясь, что может вспылить, предоставил переговоры с хозяйкой Анджеле, и она проявила столько деликатности, так уместно выражала сочувствие, что уже через десять минут миссис Дэвис считала их приезд редкой удачей и, приказав буфетчице поскорее подать чай, провела их в гостиную. По дороге хозяйка не уставала повторять, что, как только наведет порядок, сразу устроит их наверху. Целый день то одно, то другое, жаловалась она, неизвестно, за что хвататься, а ведь дом у нее солидный, респектабельный. Клиентура в Чилторпе, видимо, была невелика, от магистральных шоссе далеко, вдобавок невольно напрашивался вывод, что в гостиницах, включенных в перечни Британского автоклуба, самоубийства – дело обычное и тамошнее руководство знает, как поступать в таких случаях. У самой же миссис Дэвис никогошеньки нет, только буфетчица и коридорный, да и тот однорукий. Мальчишки так и вьются возле дома, в окна глазеют – стыд и срам, сказала она, – а полиция даже ухом не ведет, хотя, казалось бы, должна положить этому конец, иначе зачем она нужна? А репортеры – только за сегодняшний день она выставила шестерых! – шныряют вокруг и суют свой нос в чужие дела. Между прочим, из нее они словечка не вытянули.

Хотя сами подумайте: кто знал бедного мистера Моттрама лучше, чем миссис Дэвис? Несчастный джентльмен год за годом приезжал сюда на рыбалку; спокойный такой человек, положительный. Откуда же она могла знать, чем все это кончится? Утечки газа не было, трубы сто раз проверяли, да и не жаловался никто. Будь что-то не так, мистер Поултни не преминул бы сообщить, он из тех, кто ни малейшей безалаберности не спустит, это уж точно… Да, наверняка он, другого такого любителя рыбной ловли днем с огнем не сыщешь. Кстати, большой оригинал, и характер у него тяжелый. Вот вчера утром, когда она пришла сообщить о том, что случилось ночью, он даже глазом не моргнул, только и сказал: «Раз такое дело, миссис Дэвис, я нынче утром буду рыбачить на Долгой заводи», и все. Зато уж мистер Бринкман, секретарь Моттрама, ужас как переживал, сам себя не помнил, да-а, мистер-то Бринкман… А подумать, сколько газу растранжирили, ведь всю ночь хлестал почем зря, а с кого за это деньги взыскивать – одному богу известно. Под конец миссис Дэвис высказалась в том смысле, что мир вообще юдоль слез и человек гибнет будто сорванный цветок, так уж ему на роду написано. Все в руце Всевышнего, и чему быть, того не миновать.

Бридон выслушал хозяйкину диатрибу[47] довольно безучастно. Он слишком хорошо знал подобных людей и ни секунды не обольщался, что перекрестный допрос принесет хоть какие-то плоды. Анджела и ворковала, и вздыхала, а в нужную минуту нет-нет да и утирала платочком глаза, заслужив этими действиями горячее одобрение деспотичной собеседницы. И тут атмосфера резко переменилась: в комнату вошла служанка с чайным подносом в руках; воинственно вскинув голову, она молча шваркнула его на стол – дескать, там, за кулисами, ее вот только что отругали, а она плевать на это хотела. Девушка была рослая, бесспорно, миловидная, единственное, что чуточку ее портило (романские народы сказали бы: красило), это легкая косинка на одном глазу. При отсутствии мало-мальски серьезных соперниц она вполне могла претендовать на роль первой красавицы поселка. В ее молчании сквозила такая решительность, что Анджела, которая сумела бы развязать язык даже камню, и та инстинктивно сочла за благо отложить расспросы на потом. Неизбежную паузу, разделяющую появление молочника и чайника, она провела, лениво листая старомодную книгу отзывов. Некую мисс Харрисон добрая и внимательная хозяйка определенно окружила самой нежной заботой. Пулфордский клуб велосипедистов устраивал здесь ежегодную загородную вечеринку, и все участники написали, что они «в восторге и непременно приедут на будущий год». Молодожены хвалили Чилторп как тихое и спокойное место; а вот следующий постоялец приписал ниже: «Ничего подобного», да еще поставил несколько восклицательных знаков. Семейство Уодерспун, весьма многочисленное, уверяло, что потрясающе провело время в этом старинном подворье. Преподобный Артур Стамп с супругой увез с собой массу приятных воспоминаний о Чилторпе и окрестностях.

Майлз бесцельно слонялся по комнате, разглядывая художественные шедевры – непременный атрибут парадных комнат во всех мелких провинциальных гостиницах. Здесь, конечно же, стояло пианино, до ужаса расстроенное, с беспорядочной кипой разномастных сборников церковных гимнов и забытых танцевальных мелодий на крышке. На стене две картины, изображающие ссору и примирение влюбленных, герой и героиня облачены в костюмы для верховой езды. Узенькая книжная полка уставлена наградами из воскресной школы, среди них виднелись один-два новых романа в дешевом издании, наверняка забытые кем-то из прежних постояльцев. Вид Борнмута в уродливой ракушечной рамке. Фотография то ли какого-то местного сквайра[48], то ли иного лица верхом на лошади. Несколько портретов, предназначенные увековечить память покойного мистера Дэвиса; он был весьма плотного телосложения, но, судя по всему, предпочитал носить слишком тесные костюмы и особенно рубашки. На каминной полке – целая выставка фотографий: молодые джентльмены в военных мундирах; матрос, вероятно, тот самый, что собрал диковинную коллекцию открыток с видами (она лежала в альбоме под специальным столиком); три свадебные группы, должно быть родня, – словом, детектив, заинтересованный подобными проблемами, мог наглядно ознакомиться здесь с необычайно долгой и запутанной историей бедняков.

У Бридона все это вызвало только сильнейшую досаду. Осматривая место преступления или какого-то загадочного происшествия, он любил походить там, потолкаться среди мебели, поглазеть на книги и безделушки – вдруг да расскажут что-нибудь о людях, с которыми он имеет дело. Если даже улик против них не найдешь, говаривал он, по крайней мере проникнешься обстановкой их жизни. Моттрам не потрудился соблюсти правила игры, умерев в деревенской гостинице, где его индивидуальность никак не могла оставить следа; эта парадная гостиничная комната ничем не отличалась от других парадных комнат, в других гостиницах, и мертвое тело наверху, изъятое, вырванное из привычного окружения, окажется нелегкой загадкой. В номере наверняка висит над умывальником коврик с изречением, наверняка есть там и большой гардероб с одеждой, пересыпанной шариками от моли, и дешевый оттиск «Пробуждения души» – типичная гостиничная комната, ничего собственно моттрамовского в ней не было и нет.

– Слушай, – неожиданно сказала Анджела, – Моттрам, по-видимому, наезжал сюда весьма регулярно, притом обязательно в сезон рыбной ловли. Тут есть несколько превосходных образчиков его подписи; последний автограф оставлен всего два дня назад!

– Гм, да ну? – отозвался Бридон. – Уже и подпись в книге оставил? С датой?

– Угу. Вот смотри. И. У. Моттрам, тринадцатого июня, а дальше тире и пробел. Наверно, он не знал точно, до какого числа пробудет.

– Ну-ка, ну-ка… Нет, знаешь, все вообще как-то не так. Это ведь не журнал регистрации постояльцев, а книга отзывов. Люди, оставляющие в ней записи, не указывают, до какого числа пробудут.

– Вообще никогда не указывают?

– Никогда. Взгляни, к примеру, Артур Стамп. И почерк, и слог сразу выдают педанта. Приехал он двадцать первого мая и пробыл до двадцать шестого. Уилкинсоны приехали на день позже, двадцать второго, а уехали двадцать четвертого. Но отзыв Уилкинсонов идет первым, ведь они и уехали первыми, понимаешь? И с Вайолет Харрис та же история: ее запись стоит прежде отзыва участников сандемановского праздника. Или вот прошлогодний автограф Моттрама. Никакого пробела он тогда не оставлял и дату отъезда не вписывал. Если что-то вписано позже, так или иначе заметишь, потому что места оставляют либо слишком много, либо слишком мало. Нет, Моттрам изменил своим привычкам, когда написал «тринадцатое июня», поставил тире и оставил пробел, да и вообще, я в жизни не встречал людей, которые помечают отзыв двумя датами.

– Ну, ты иной раз и завернешь!.. Нет-нет, чай ты будешь пить за столом. Мне вовсе не хочется, чтобы ты заплескал всю комнату… Зачем он, по-твоему, это написал, а? Никто же не собирался проверять, был он тут или не был. А вдруг это фальшивка, сделанная по прошлогодней записи? Тогда, значит, наверху вовсе даже не Моттрам.

– Не спеши, придет время – узнаем… По-моему, смысл имеет только одна версия: он приехал сюда, заведомо зная, что живым не уедет. Потому и решил сделать в книге запись, которая создаст впечатление, будто он прибыл сюда как обычно и намеревался уехать в добром здравии. В таких ситуациях люди упорно не желают замечать, что грубо перегибают палку. Нелепо, конечно, делать отсюда далекоидущие выводы, но, насколько я понимаю, вполне допустимо предположить, что Моттрам всерьез собирался покончить самоубийством, однако хотел обставить все так, будто ни о чем подобном и не помышлял.

– Дата хотя бы правильная, а?

– Разумеется. Какой смысл ее фальсифицировать, если всегда можно проверить по счету. Хозяйки привыкли точно записывать, когда приезжают постояльцы.

– Тогда смотри: он приехал тринадцатого, а вчера утром, во вторник, был найден мертвым. Тринадцатое – это понедельник, выходит, он провел здесь всего одну ночь.

– Ладно, надеюсь, мы сумеем разузнать обо всем у его секретаря. Не больно-то мне охота лишний час наслаждаться обществом миссис Дэвис. А теперь плесни-ка мне еще чайку, если там осталось. Ужас как хочется пить.

Глава 4. Гостиничный номер

Бридоны не убереглись от еще одной порции миссис Дэвис: очень скоро она пришла сообщить, что для них приготовлена наверху большая комната, если угодно, она их проводит, только осторожно – потолок над лестницей низковат, можно ушибиться. Дом и правда был несуразный, как обычно в провинциальных гостиницах, на трех или четырех уровнях; даже из одного номера в другой так просто не попадешь – непременно ходи вверх-вниз или вниз-вверх по ступенькам. На лестничной площадке миссис Дэвис обернулась и театральным жестом указала на дверь, помеченную цифрой «5».

– Здесь! – возгласила она, и целая гамма чувств, прозвучавшая в ее голосе, не оставила сомнений в том, что именно здесь находится. В этот миг, явно повергнув миссис Дэвис в замешательство, дверь отворилась, и в коридор вышел невысокий смуглый джентльмен; как позднее выяснилось, Бридоны совершенно правильно угадали в нем секретаря. Следом за ним, в штатском, шагал полицейский – сей факт не скроешь никакой маскировкой. Обыкновенно Бридон вел свои разыскания самостоятельно, а зачастую и без ведома официальных представителей закона. Однако нынче судьба сыграла ему на руку.

– Ба! – воскликнул он. – Лейланд!

Он не ошибся; однако я не стану утомлять читателя дальнейшими подробностями встречи – удивленными возгласами, расспросами, воспоминаниями, объяснениями. В войну Лейланд и Бридон два с лишним года служили в одном батальоне; было это в ту пору, когда власти наконец осознали, что в Англии определенно не хватает молодежи из хороших семей, которую можно одеть в офицерский мундир, и инспектор полиции, зарекомендовавший себя как результативный работник, с легкостью получил офицерский чин, а после демобилизации с такой же легкостью вернулся на прежнее место. Воспоминаниям о давнем армейском братстве конца-краю не предвиделось, на людей сугубо штатских они только скуку наводили, поэтому Бринкман спустился вниз, а Анджела Бридон ушла к себе, не дожидаясь, когда приятели вдоволь наговорятся; более того, даже миссис Дэвис, которой не удавалось вставить ни словечка, ретировалась на кухню.

– Здорово все-таки, – сказал наконец Лейланд. – Я наверняка останусь здесь на несколько дней, пока мало-мальски не проясню ситуацию. Если ты занимаешься этим же делом, ссориться мы с тобой не станем. Хотя, откровенно говоря, я не вполне понимаю, с какой целью тебя сюда прислали.

– Видишь ли, этот человек застрахован на очень крупную сумму, а Компания по той или иной причине склонна подозревать самоубийство. Если это подозрение подтвердится, они, конечно, платить не будут.

– Я бы на твоем месте повременил с выводами денек-другой. Вам с миссис Бридон не грех и передохнуть немножко… Хотя версия самоубийства в данном случае сразу отпадает.

– Но ведь, оставляя газ открытым, люди кончают с собой, верно?

– Да, однако они не встают и не закрывают газ, чтобы затем лечь и умереть. И окно не отворяют, и не забывают его закрыть…

– Газ был закрыт? А окно распахнуто? Ты хочешь сказать…

– Я хочу сказать, если это было самоубийство, то очень уж странное, а если несчастный случай, то опять-таки очень странный. Заметь, я говорю это тебе, но ты, уж пожалуйста, держи язык за зубами. Кое-кто здесь, в гостинице, знает больше, чем надо. Словом, молчок!

– Понятно. Давай-ка посмотрим, кто у нас тут есть. Моттрамовский секретарь, потом, очевидно, тот старый джентльмен, которого я видел у реки, миссис Дэвис, буфетчица и коридорный – больше я пока ни о ком не слыхал. Правильно, подозрения с них снимать нельзя. Но я бы хотел, если ты позволишь, взглянуть на комнату. Мне кажется, там найдется кое-что любопытное.

– Тогда, по-моему, лучше сделать это прямо сейчас. Вечером приедут за покойником, а пока в комнате почти ничего не трогали. И светло еще, можно все осмотреть.

Гостиница явно знавала лучшие дни, потому что этот номер, как и бридоновский, был весьма просторный и определенно мог служить этакой однокомнатной квартиркой. Но обои давно требовали замены, мебель вытерлась, отделка не могла похвастаться изяществом – короче говоря, пулфордский богач приезжал сюда наверняка лишь потому, что здешние края славились превосходной рыбалкой и другой приличной гостиницы поблизости не найдешь. В Чилторпе, хотя поселок стоял возле бурной реки, электричества не было; однако гостиница и один-два соседних дома освещались ацетиленом, который поступал от генератора, снабжавшего квартиру священника и приходский дом. Этот-то газ, чей неприятный запах еще и теперь, два дня спустя, висел в воздухе, надо полагать, и был виной тому, что на кровати перед Бридоном и Лейландом покоился хладный труп.

Бридон на него даже не смотрел. В медицине наш детектив был профаном, да и причина смерти не вызывала сомнений – и местный доктор, и врач, приглашенный полицией, единодушно заявили, что все симптомы характерны для отравления газом, иные симптомы отсутствуют, нет ни следов насилия, ни даже следов борьбы; человек, вероятно, умер во сне, как если бы принял слишком большую дозу наркотика. У изголовья кровати стоял стакан с засохшими остатками какой-то белесой субстанции. Заметив его, Бридон вопросительно взглянул на Лейланда.

Тот покачал головой:

– Без толку. Мы делали анализ, это какое-то слабенькое снотворное. Моттрам изредка принимал его, когда плохо спал, особенно не дома. Штука совершенно невинная, по словам врачей, человека не убьет, даже если он целое ведро выпьет.

– Да, теперь ясно, почему он так крепко спал, что не почувствовал утечки газа.

– Верно, но коли уж на то пошло, тут есть над чем поразмыслить. Я имею в виду, если это убийство, то совершил его, видимо, кто-то хорошо знавший привычки Моттрама.

– Конечно, если это убийство. Но если мы имеем дело с самоубийством, напрашивается вывод, что человек накачался снотворным, рассчитывая умереть не так мучительно. А вот несчастный случай однозначно отпадает: больно уж все складно – свалился от снотворного в ту самую ночь, когда газ остался открытым. Ну-ка, посмотри, что тут с газом…

Неподалеку от двери на стене был газовый рожок, первоначально комната не имела другого освещения. Но когда из нее сделали «первоклассный» номер, для газа смонтировали еще один выход и длинной резиновой трубкой соединили его с лампой, которая стояла у окна на письменном столе. Итак, всего было три вентиля, рядышком, возле рожка. Один открывал горелку самого рожка, второй обеспечивал работу настольной лампы, а третий, наиболее старый, ближний к стене, перекрывал поступление ацетилена к обеим горелкам сразу. Сейчас этот третий вентиль был закрыт; точно так же закрыт был вентиль рожка, а вот вентиль настольной лампы – открыт.

– Они были в таком положении, когда нашли труп? – спросил Бридон.

– Да. Мы, конечно, успели покрутить их туда-сюда, проверили, обе ли горелки действуют нормально. Оказалось, все исправно. Кроме того, проверили, нет ли на вентилях отпечатков пальцев – ну, ты знаешь, с помощью порошка.

– И как?

– «Пальчики» есть только на общем вентиле: его открыли, надавив справа большим пальцем. И ни малейших следов, показывающих, что газ закрывали.

– Чертовски странно.

– Перчатки?

– A-а, ну да, ведь, по-твоему, это убийство. Все равно, если даже так, убийца, очевидно, сперва открыл вентиль, а потом закрыл. Почему же в одном случае он прятал следы, а в другом нет?

– Видишь ли, газ-то открыл Моттрам. Общим вентилем. Вентиль от настольной лампы, похоже, был открыт все время – по крайней мере, следов на нем нет. Тоже странно.

– Да, если он хотел всем внушить, что покончил с собой. Если же нет, сам понимаешь, ситуация весьма смахивает на блеф.

– Понимаю, ты считаешь, что это самоубийство, замаскированное под несчастный случай. А по-моему, это убийство, замаскированное под самоубийство. Для тебя главная трудность, как я полагаю, – объяснить, каким образом вентиль оказался закрытым.

– А для тебя?

– Не буду скрывать: дверь была заперта, и ключ торчал изнутри.

– Но как же тогда вошли в комнату и обнаружили труп?

– Взломали дверь и вошли. Она от старости трухлявая, как и все в этом доме, петли выскочили вместе с шурупами. Вот, гляди, шурупы пришлось заменить.

– Дверь, значит, заперта изнутри. А окно? – Бридон пересек комнату. – Решетка?

Окно было старинное, с частым переплетом, зарешеченное изнутри – чтобы кто попало не совался. Створки открываются наружу, но до самой стены не доходят: под углом сорок пять градусов к ней срабатывают пружинные защелки. Как раз в таком положении и застал окно Бридон.

– Ишь ты! Оно и тогда было в таком положении? – спросил он.

– Точь-в-точь. Открыто настежь. Вот и пойми, отчего газ не выдувало сразу на улицу, ведь, по словам Бринкмана, ночью в понедельник был сильный ветер. С другой стороны, при этакой решетке влезть в комнату никто вроде бы не мог.

– Думаю, ты еще хлебнешь трудностей с твоей версией.

– А ты, Бридон, с твоей. Взгляни-ка на эту рубашку. Запонки были аккуратно вставлены еще с вечера, и рубашка, заметь, чистая – видно, что ее еще не надевали. Скажешь, человек, который собирается покончить с собой, станет валандаться с какими-то дурацкими запонками?

– А по-твоему, человек пойдет на рыбалку в крахмальной сорочке?

– Да, если он преуспевающий фабрикант. Мысль о том, что для занятий спортом надо надевать специальную одежду, принадлежит имущему классу. Если хочешь знать, я видел фермера, который косить вышел в манишке, лишь бы всем было ясно: он фермер, а не поденщик.

– Допустим, ты прав, но разве человек, решивший покончить с собой, не может вставить в рубашку запонки только затем, чтобы, глядя на это, никто и не подумал о самоубийстве? Не забывай, речь идет о полумиллионном наследстве. Невелик труд – ради таких-то денег!

– Я вижу, ты совершенно уверен, так что спорить бессмысленно. А не то бы я добавил, что он еще и часы завел.

– Ну и что? Педанту куда труднее оставить часы незаведенными. Кстати, он курил? – спросил Бридон.

– Бринкман говорит, не курил. Судя по всему, так и есть.

– Надо бы издать закон, обязывающий людей курить. Особенно в постели… Если б он курил в постели, мы бы небось добыли очень неплохую информацию насчет его истинных планов. Но как я понимаю, в спальне он, уж во всяком случае, не курил; спичка тут всего одна – ею зажгли газ, и она даже на четверть дюйма не сгорела.

– Мне эта спичка тоже покоя не дает, – кивнул Лейланд. – На каминной полке целый коробок лежит, но там спички самые обыкновенные. А эта размером поменьше, и в карманах у него я таких больше не нашел.

– Может, служанка заходила зажечь газ?

– Исключено. По крайней мере, миссис Дэвис говорит, что у них это не принято.

– Он лег спать, когда уже стемнело?

– По словам Бринкмана, было около десяти. Дорогу под ногами разглядишь, но и только. Вот ему и пришлось зажечь газ, чтобы вставить в рубашку запонки… Между прочим, на столе осталось письмо, вероятно написанное позавчера, поздно вечером, хотя доказать это мы не в состоянии.

– Письмо? Что-нибудь важное?

– Адресованное в какую-то местную пулфордскую газетенку. Вот, прочти, если хочешь. – И Лейланд, взяв из бювара лист бумаги, подал его Бридону.

Текст гласил:

«Редактору «Пулфорд игзэминер».

Милостивый государь!

Ваш корреспондент, некто «Брут», выражая недовольство закрытием Моттрамовского центра отдыха в семь часов вечера, пишет, что этот подаренный городу Центр «сооружен на деньги, отнятые у бедняков». Так вот, милостивый государь, я не имею касательства к решениям муниципалитета об открытии Центра отдыха и закрытии оного. Я пишу вам как частное лицо, как гражданин, который сделал все, что в моих силах, чтобы жизнь граждан Пулфорда стала повольготней, и хочу знать, зачем нужно вовлекать мое имя в эту дискуссию, да еще в таких оскорбительных формулировках, которые использовал «Брут». Этот Центр отдыха подарен мною пулфордским жителям двенадцать лет назад, и вовсе даже не потому, что я надумал «откупиться», а потому как мне шибко хотелось, чтобы они, особенно ребятишки, кое-когда подышали свежим воздухом. Ежели «Брут» соизволит предъявить документы, которые обскажут, где и как мои работники получали меньше, чем положено…»

На этом месте письмо обрывалось.

– Пером он не больно-то ловко владел, – заметил Бридон. – Думаю, утречком нашему приятелю Бринкману пришлось бы переводить все это на английский. Да-да, я знаю, что ты сейчас скажешь: если б он решил покончить с собой, то или не стал бы вовсе начинать письмо, или потрудился бы дописать его до конца. Но как бы там ни было, мне это письмо не нравится… Между прочим, пора нам идти обедать, а то они бог весть чего напридумывают! Еще вообразят, что мы тут слишком долго вынюхиваем, а? Ладно, Лейланд, я не буду портить тебе музыку. Как насчет пари на пять фунтов – самоубийство или убийство?

– А что? Я не против. Тогда давай без секретов.

– Давай. Играем в открытую. Но каждый будет ежедневно записывать свои подозрения и аргументировать их, а потом мы сравним свои заметки. A-а, миссис Дэвис? Да, конечно, сейчас идем.

Глава 5. Ужин и мистер Бринкман

Кухня миссис Дэвис если и не вполне оправдывала иронические выпады старого джентльмена, то все же не лишала их основания. Подобно всем представительницам своего класса, хозяйка охотно пользовалась речевыми уловками и всегда недооценивала количество, говоря о большой суповой миске как о «капельке супа», но переоценивала качество, изо дня в день предлагая постояльцам на ужин «хорошую отбивную». Отбивная-то на столе неизменно появлялась, однако же, по выражению старого джентльмена, «хорошая отбивная» внесла бы приятное разнообразие. С той же неизбежностью, с какой на завтрак подавали яичницу с беконом, на ужин вас потчевали отбивной котлетой, а «немного сладких фруктов на десерт» знаменовало появление унылого бланманже (миссис Дэвис называла его формой, по главному атрибуту) и горсти охлажденных слив ренклод. Сливы были не иначе как из сада Алкиноя[49], потому что их сезон продолжался круглый год. Останься Анджела здесь недели на две, она бы, наверное, вплотную занялась миссис Дэвис и подбросила ей кое-какие интересные идеи. А так она смирилась, чувствуя, что самоубийство в доме и без того доставило хозяйке массу хлопот, с другими встрясками лучше повременить.

Столовая в «Бремени зол» была недостаточно велика, чтобы общество могло расположиться за разными столиками, тихонько беседуя и подозрительно поглядывая на соседей. Здесь был один-единственный стол на всех, а это требовало от постояльцев беспрерывных упражнений в вымученном добродушии. Бридон с Лейландом ломали голову над тайной верхней комнаты и пребывали в созерцательном расположении духа; Бринкман откровенно нервничал и отчаянно старался избегать разговоров о трагедии; Анджела, которая не впервые оказывалась в подобной ситуации, благоразумно помалкивала. Только старый джентльмен, по всей видимости, чувствовал себя совершенно непринужденно, с полнейшим хладнокровием рассуждая о Моттраме в той иронической манере, которая, похоже, была его неотъемлемой особенностью. Бринкман весьма ловко парировал его выпады, показывая присутствующим, что он и мир повидал, и вообще не дурак, хотя и обделен чувством юмора.

К примеру, в ответ на избитый вопрос о его рыбацких успехах старый джентльмен сказал:

– Нет, увы, должен признать, я ничего не поймал. Однако ж, мне кажется, я вправе без хвастовства утверждать, что кое-каких рыбешек вспугнул. Удивительно все-таки, что Моттрам, этот ваш баснословный богач, ездил на рыбалку в такое невозможное место, ведь тут о каждой пойманной рыбке впору в газете писать. Будь у меня этакая прорва деньжищ, я бы ездил в Шотландию или даже в Норвегию, хотя, откровенно говоря, не люблю скандинавов. Я никогда их не видел, но неуемные похвалы, которые расточали им учебники географии моего детства, вызывают у меня глубочайшую к ним антипатию.

– Думаю, – заметил Бринкман, – у шведов найдутся кое-какие изъяны, способные излечить вас от этой антипатии. Что же до бедняги Моттрама, то он ездил сюда по очень простой причине: он здешний, Чилторп ему – родной дом.

– Вот как, – сказал старый джентльмен, причем без особого любопытства.

– А ведь верно, – вставила Анджела, – мы видели на карте название Моттрам. Выходит, покойный был вроде как здешним сквайром?

– Вовсе нет, – ответил Бринкман. – Его предки позаимствовали имя у деревни, а не наоборот. Начал он тут с большого магазина, а затем, когда преуспел в Пулфорде, передал его кому-то из родни. После-то он с ними рассорился, но слабость к этим местам питал по-прежнему. Удивительно, сколько еще в Англии таких вот фамилий. Никакой клановой системой не объяснишь. И все же готов побиться об заклад: каждая десятая семья в этом поселке зовется Пиллок.

– Тут, скорее, напрашивается мысль о случайности рождения, а не о выборе… – сказал старый джентльмен. – Так вы говорите, семейство бедняги Моттрама родом из этих краев?

– По-моему, здесь жили многие поколения Моттрамов. Но в обычае давать людям имя по месту есть все же что-то сугубо английское. У большинства народов господствует патронимическая тенденция, например у валлийцев или у русских. А у нас, как видно, переберется человек на новое место и мигом получает прозвище Джон из Чилторпа, а потомки его так навсегда Чилторпами и остаются.

– Странная идея, – старый джентльмен упрямо муссировал неприятную тему, – приехать в родные пенаты и отправиться к праотцам. Вокруг этого поднимается столько шума, даже скандалы бывают. Я лично, если надумаю покончить счеты с жизнью, уеду куда-нибудь в глушь – в Маргит, к примеру, – и постараюсь испортить ему репутацию, всплыв хладным трупом возле пирса.

– И потерпите неудачу, сэр, – возразил Бринкман, – в смысле порчи репутации. В наше время репутацию нельзя ни улучшить, ни испортить – можно только сделать рекламу. Честное слово, я уверен, если некая фирма, рекламируя свои сигареты, объявит их отвратными, любознательная публика не замедлит раскошелиться.

– Нынче у миссис Дэвис было сколько угодно любознательной публики. Уверяю вас, когда я утром пошел на рыбалку, за мной на почтительном расстоянии следовала стайка мелюзги – должно быть, мальчишки вообразили, что я намерен обыскать дно реки. Кстати, если полиция в самом деле примется обшаривать реку, интересно, найдут они в итоге хоть одну рыбешку или нет. Вы разрешите мне при этом присутствовать, сэр? – Он повернулся к Лейланду, который был явно раздосадован его заявлением.

Анджеле пришлось вмешаться и спросить, кто из героев «Счастливых мыслей»[50] без конца упрашивал своего приятеля приехать и вычистить пруд. Тягостный разговор вилял из стороны в сторону, но мистер Поултни – так звали старого джентльмена – каждый раз возвращался к теме, занимавшей мысли всех присутствующих, а остальные каждый раз пытались его отвлечь. Бридон предусмотрительно помалкивал. Он хотел позднее потолковать с Бринкманом без свидетелей и твердо решил не давать секретарю возможности загодя составить мнение о его, Бридона, персоне.

После ужина как раз и подвернулся удобный случай: Бринкман мгновенно клюнул на предложение выкурить сигару и прогуляться в прохладе летнего вечера. Бридон рассчитывал посидеть на мосту, но, как выяснилось, все сидячие места в этот час были уже заняты. Тогда Бринкман предложил пройтись к Долгой заводи, однако Бридон эту идею отверг: дескать, далековато. Они поднялись немного вверх по холму и обнаружили возле дороги лавочку из тех, что редко бывают заняты и словно приглашают запыхавшихся путников отдохнуть. Здесь можно было посидеть в уединении, глядя, как пламенеют в лучах заката облака и сгущаются тени над вершинами холмов.

– Я, знаете ли, из Бесподобной. Миссис Дэвис наверняка вам говорила. Ну а чтобы у вас не было никаких сомнений, взгляните, вот моя карточка. Когда случаются подобные вещи, Компания посылает меня посмотреть, что к чему. Ясное дело, береженых Бог бережет. («Пусть этот Бринкман, – сказал Майлз Анджеле, – думает, что я тупица и болван; чем ниже он меня оценит, тем лучше».)

– Я не совсем понимаю… – начал Бринкман.

– Да тут и понимать нечего – самоубийство, сами знаете. И они, между прочим, не то чтобы принимают его совершенно в штыки. Случалось, и платили, когда клиент явно был не в себе. Но это идет вразрез с ихними принципами. Я к тому, что, если у человека хватает духу наложить на себя руки, он должен считаться с риском. Хотя для вас это, наверно, большая неприятность, мистер Брикман…

– Бринкман.

– Простите, у меня ужасная память на имена. В общем, я имею в виду, вам не очень-то приятно, что тут столько народу шастает-вынюхивает, но ничего не попишешь, разбираться все равно надо, и, похоже, говорить стоит именно с вами. Как по-вашему, с головой у него было все в порядке?

– Он был совершенно нормальный, не хуже нас с вами. В жизни не встречал более трезвого и рассудительного человека.

– Н-да, это важно. Вы не против, если я возьму кое-что на карандаш? Память у меня хреновая. A-а, вот еще что: наш приятель ни на что в последнее время не жаловался? На здоровье, к примеру?

Крохотная заминка, продолжительностью в ту самую роковую долю секунды, которая показывает, что собеседник обдумывает ответ. Затем Бринкман сказал:

– О, тут нет ни малейшего сомнения. Мне казалось, он был у ваших и говорил с ними об этом. Он ездил в Лондон к врачу и узнал, что жить ему осталось всего два года.

– Видимо, у него…

– Мне он ни слова не сказал. У него всегда был пунктик по части здоровья – из-за любой ерунды в панику впадал, даже из-за чирья на шее. Нет, ипохондриком его не назовешь, просто он из тех, кто всерьез никогда не хворал, поэтому всякая мелочь была способна привести его в ужас. От лондонского специалиста он вернулся вконец пришибленный, и у меня духу не хватило расспрашивать. Да, в общем, мне это и не по чину. Но думаю, он никому ничего не сказал.

– Можно, наверное, спросить у врача. Хотя эти парни чертовски неразговорчивы, правда?

– Сперва надо имя узнать. Моттрам держал его в секрете; если он и писал врачу, чтобы договориться о консультации, то через мои руки такое письмо не проходило. А опрашивать всю Харли-стрит – занятие весьма хлопотное.

– Тем не менее пулфордский врач, вероятно, в курсе. Скорее всего, он и порекомендовал специалиста.

– Что вы! Какой пулфордский врач?! Не думаю, чтобы за последние пять лет Моттрам хоть раз ходил к врачу. А уж последние несколько месяцев у меня просто язык отсох его уговаривать, ведь он твердил, что обеспокоен своим здоровьем, правда, о симптомах умалчивал. Для тех, кто не знал его, такая скрытность труднообъяснима. Но уверяю вас, если вы склонны думать, что история про визит к специалисту плод его фантазии, вы глубоко заблуждаетесь.

– Вот как?

– Да. Судите сами. Будь Моттрам жив, через два года вашей Компании надлежало выплачивать ему огромную ренту. Он готов был отказаться от своих прав, если ему вернут половину взносов. Надеюсь, это вам известно? Ну а зачем бы ему затевать такое, если на самом деле он не верил, что смертельно болен?

– Значит, вы не видите для его самоубийства иной причины? Просто устал от жизни, верно? И так далее.

– Давайте серьезно, мистер Бридон. Вы не хуже меня знаете, что люди обыкновенно кончают с собой из-за денежных затруднений, или от несчастной любви, или от заурядной меланхолии. Денежных затруднений тут в помине не было, его адвокаты подтвердят. Безумная любовь человеку его возраста, и тем более холостому, как правило, не грозит, а имя Моттрама вообще никогда не связывали с именем женщины. Ну а что до меланхолии, его знакомые ничего подобного за ним не замечали.

– Я смотрю, вы совершенно уверены, что он покончил самоубийством. По-вашему, и несчастный случай, и преступление здесь исключаются? У богачей ведь бывают враги, а?

– В книжках. Но я сомневаюсь, чтобы кто-то надумал убрать Моттрама. А несчастный случай… как его увязать с историей про врача-специалиста? И почему, когда он умер, дверь его комнаты была заперта? Спросите пулфордскую прислугу – они вам скажут, что дома он никогда не запирался, а здешний коридорный сообщит, что ему было велено первым делом принести с утра воду для бритья.

– Значит, дверь была на замке? По правде говоря, я толком не слыхал, как все обнаружилось. А вы, наверно, видели все собственными глазами.

– Видел. И, должно быть, никогда не забуду. Хотя в принципе я не противник самоубийств. На мой взгляд, зачастую в них нет ничего дурного, а то, что христианство их не приемлет, есть попросту отголосок частной распри между Блаженным Августином и кем-то из тогдашних еретиков. И все равно, когда находишь человека, которому накануне вечером пожелал «доброй ночи», мертвым, отравленным газом, это как удар обухом по голове, напрочь выбивает из колеи… Впрочем, вы хотите узнать подробности. Так вот, коридорный принес воду для бритья и обнаружил, что дверь заперта, он попробовал заглянуть в замочную скважину, однако безуспешно; тогда он пришел ко мне посоветоваться, как быть. Я заподозрил неладное, и ломать дверь вдвоем с коридорным, без свидетелей, мне как-то не очень улыбалось. Но тут я случайно посмотрел в окно и увидел Феррерса, здешнего доктора, он, как всегда по утрам, шел купаться. Коридорный привел его в гостиницу, и он тоже согласился, что другого выхода нет, надо ломать дверь. Сделать это оказалось легче, чем мы думали. Газом, конечно, воняло по-страшному, даже в коридоре. Доктор сразу же проверил вентили и выяснил, что газ перекрыт. Не знаю, как это получилось; вентиль, так или иначе, до крайности разболтан, и не исключено, что доктор ненароком сам его и закрутил. Потом он подошел к кровати и мигом установил, что бедняга Моттрам мертв и умер от газа. Ключ торчал в замке изнутри и действительно запирал дверь. Между нами говоря, Лейланд, по-моему, очень заинтригован этим злосчастным вентилем. Но в комнату явно никто не заходил, а мертвецы вентили не закручивают. Я уж и так и этак прикидывал – выходит только самоубийство. Да, чего доброго, придется давать вашей Компании свидетельские показания.

– Конечно, ситуация весьма затруднительная. Не то чтобы они жалели денег, нет, дело в принципе, понимаете? Им не хочется поощрять самоубийства. Кстати, вы не скажете, кто наследники? Я имею в виду, когда человек страхует свою жизнь, а потом сводит с нею счеты, он же наверняка должен заранее знать, кому достанется золотишко.

– Наследники, как я уже говорил за ужином, здешние обитатели. Точнее, наследник один, если не ошибаюсь, племянник покойного… Я не стал тогда вдаваться в подробности, поскольку мистер Поултни, между нами будь сказано, проявляет к этой истории, на мой взгляд, чрезмерный интерес. Но, видите ли, Моттрам почему-то не ладил с племянником, – кстати, у него здесь большой магазин, – и я больше чем уверен, в завещании он не упомянут.

– Стало быть, вы не знаете, кто счастливчик?

– Благотворительные учреждения, я полагаю. Моттрам не обсуждал со мной эту проблему. Но вы наверняка можете узнать все у его поверенных, ведь это в любом случае скоро станет общим достоянием.

Бридон перелистал – или сделал вид, что перелистал, – свои записи.

– Огромное вам спасибо. Пожалуй, пока достаточно. А то я небось надоел вам хуже горькой редьки. Ой, чуть не забыл: ваша комната далеко от моттрамовской? Вы бы услыхали той ночью, ну, если б в его комнате происходило что-то необычное?

– Моя комната прямо над ним, и окно у меня открыто. Возникни здесь хоть малейшее подозрение насчет убийства, я готов под присягой заявить, что ничего похожего на драку места не имело. Сон у меня, знаете ли, очень чуткий, да и лег я в ту ночь поздно, после двенадцати. Нашли мы его в семь утра, причем смерть, по мнению доктора, наступила несколько часов назад. Я ничего снизу не слыхал.

– Ну что ж, ужасно вам благодарен. Может, пойдем обратно, а? Завидую, вы ведь определенно не женаты, и пилить вас за вечернее отсутствие никто не будет!

В такой вот безоблачной атмосфере весьма дурашливого панибратства Бридон и его спутник вернулись в гостиницу, и Бринкман наверняка даже не заподозрил, что провел этот вечер в обществе человека поистине наполеоновского ума.

Глава 6. Любопытные уши

В столовой они застали одного мистера Поултни. Он с важным видом решал кроссворд в газете трехнедельной давности. Лейланд ушел в бар, рассчитывая услышать поселковые сплетни. Бридон извинился и поднялся к себе в номер; Анджела спать пока не собиралась, она просто устала от кроссворда.

– Ну, как твои впечатления от мистера Бринкмана? – спросила она.

– По-моему, он малость лукавит и известно ему несколько больше, чем он говорит. Так или иначе, я дал ему высказаться, а сам старательно изображал полного кретина.

– То же самое я проделала перед мистером Поултни. Во всяком случае, разыгрывала простушку. Ужасно хотелось, чтобы он называл меня «моя дорогая юная леди» – очень я это люблю; он и впрямь раза два чуть не обмолвился.

– А он как – лукавит?

– Не в том смысле. Майлз, я запрещаю тебе подозревать мистера Поултни, он мой любимец. Сказал мне, что обычно самоубийства случаются после приезда молодых леди, а не до. Я фыркнула.

– По мне, так лучше б ему утопиться. Он лишний в этом паршивом месте. Тут и без него путаницы хватает.

– Может, я поработаю Ватсоном, а?

– Если ты не хочешь спать.

«Работать Ватсоном» означало следующее: притворяясь совершеннейшей тупицей, Анджела старалась подбросить мужу новые идеи.

– Так вот, по-моему, это явное самоубийство. Я нутром чую. Здесь все пропахло самоубийством.

– Пропахло-то пропахло, но только ацетиленом. Почему все-таки ты считаешь, что это самоубийство?

– Ну, во-первых, дверь была заперта. Разумеется, мне еще предстоит повидать коридорного и проверить показания Бринкмана; однако запертая изнутри дверь и решетки на окнах разбивают лейландовскую версию в пух и прах.

– А если убийца запер дверь, чтобы выиграть время и удрать?

– Верно, только он бы запер ее снаружи. С другой стороны, запертая дверь наводит на мысль о самоубийстве; ведь, если Бринкман не врет, Моттрам свою дверь обычно не запирал, к тому же он велел коридорному принести утром в номер воды для бритья.

– Почему коридорному, а не горничной?

– Ты, Анджела, что-то слишком уж современна. В провинциальных гостиницах горничные в номера не заходят. Они ставят теплую водичку на коврик, тихонько скребутся в дверь и на цыпочках удаляются. Нет, я уверен, он заперся из боязни, что Бринкман вломится к нему среди… или Поултни ненароком перепутает дверь. Короче говоря, просто хотел покоя.

– Но необязательно для того, чтобы покончить самоубийством.

– Ты считаешь, он мог заснуть, занимаясь чем-то другим? К примеру, сочиняя письмо в «Пулфорд игзэминер»? Но в таком разе он бы находился не в постели. Случайно отравиться газом можно опять-таки только во сне. Кроме того, на газовом вентиле найден отпечаток пальца. Лейланд, слава богу, соображает, что, включая и выключая газ, человек оставляет на вентиле разные следы? Но он упорно не желает довести свои выводы до логического конца. Если б Моттрам лег спать как обычно – а в случае преступления или аварии должно было обстоять именно так, – мы бы обнаружили, что сперва он открыл газ, а потом закрыл. Но в том-то вся и штука, что Моттрам вообще не зажигал свет. В потемках улегся, выпил снотворное и открыл газ.

– Погоди, а как же он тогда написал это длинное письмо в пулфордскую газету? И как читал впотьмах свой бульварный роман? Нет, не стоит обижать беднягу Лейланда, хоть он и полицейский.

– Дай досказать. Итак, повторяю: Моттрам газ не зажигал. Потому что зажигается он в двух местах, а спичка, которую Моттрам использовал, – кстати, единственная, других мы в комнате не нашли, – горела едва ли секунду.

– Так зачем он вообще ее зажигал?

– Не спеши, всему свое время. Теперь о вентилях. Для убийцы очень важно сделать все как можно быстрее, значит, он наверняка пустит газ из обеих горелок – в настенном рожке и в лампе у окна. Самоубийца, если он решил умереть во сне, спешку пороть не станет. Наоборот, он постарается, чтобы снотворное подействовало прежде, чем запах газа станет невыносимым. А потому откроет только одну горелку, и наверняка ту, которая дальше от него. Правильно?

– Знаешь, Майлз, у тебя поразительная смекалка иногда. Прямо страх берет – вдруг в один прекрасный день ты выведешь на чистую воду меня. А теперь выкладывай то, что собирался «досказать».

– Ну, видишь ли, это не простое самоубийство. И удивляться тут нечего. Люди, имеющие страховку на дожитие, вовсе не желают, чтобы каждый встречный и поперечный – а уж тем более Майлз Бридон – знал, что они покончили с собой. Так и норовят, злодеи, подвести мне механику, чтобы я себе голову поломал, и примеров тому хоть отбавляй.

– Зря ты на них сердишься, Майлз. Ведь если б не они, Бесподобная тебя бы в два счета уволила, а Френсису не видать бы нового шотландского беретика.

– Не перебивай, женщина. Тут самоубийство с закавыками, и с чертовски хитрыми. Во-первых, та запись в книге отзывов. Явная попытка представить дело так, будто, прежде чем лег спать, он рассчитывал остаться здесь надолго. Фактически же, не потрудившись изучить записи всяких там Уилкинсонов, он перестарался – намудрил сверх меры. И мы догадались, что он попросту хотел обвести нас вокруг пальца, но не на тех напал!

– Позволь напомнить, что именно я обратила внимание на эту запись. Продолжай, пожалуйста.

– Затем он совершил два довольно-таки противоречивых поступка: принял снотворное и попросил разбудить его рано утром. Так вот, человек, который приехал на отдых, а к тому же боится бессонницы, не станет просить, чтобы его разбудили ни свет ни заря. И мы знаем, снотворное он выпил, чтобы умереть без мучений, а что до просьбы разбудить, то он, вероятно, хотел создать впечатление, что его смерть была совершенно непреднамеренна. И с этой же целью принял еще кой-какие меры предосторожности.

– А именно?

– Завел свои часы. Лейланд углядел, но не заметил, что завод у часов аж восьмидневный. Педант заводит такие часы по воскресеньям, и тут Моттрам опять чуточку перемудрил. Кроме того, он загодя вставил в рубашку запонки. А между прочим, на отдыхе вообще мало кто с этим связывается. Моттрам вдел запонки нарочно, чтобы мы думали, будто он собирался утром встать как обычно.

– Что еще?

– Окно. Убийца рисковать не будет, он закроет окно или проверит, закрыто оно или нет, а уж потом пустит газ. Человек, который, как обычно, ложится спать, либо закроет окно, либо распахнет настежь, до упора, чтобы створки не хлопали среди ночи. Моттрам окно только приоткрыл, иначе газ мигом бы выдуло. Но он знал, что утром дверь вышибут и от сквозняка створки распахнутся. Так оно и случилось.

– По-моему, он заранее подробно написал тебе обо всем.

– Молчи, женщина. Книжку он оставил у кровати, чтобы мы думали, будто он лег спать в полном согласии с Богом и людьми. В действительности, выпив снотворное, никто перед сном не читает. К тому же, если он хотел почитать в постели, надо было перенести к изголовью лампу со стола, а потом ее погасить. Далее, он приготовил письмо, точнее, дописал до половины и оставил в бюваре. Но писал он его не в номере, а в столовой; я нашел там промокашку с оттиском этого письма. Вот тебе и еще одна попытка создать видимость, что он спокойно лег спать, оставив на утро кое-какие дела. И наконец, спичка.

– Ты считаешь, он зажег ее, только чтобы внушить нам, будто включал свет, а на самом деле ничего подобного? Я правильно догадалась, да? А кстати, он ведь мог зажечь еще одну спичку и выбросить ее в окно.

– Вряд ли. В окно спички выбрасывают только курильщики, притом заядлые. Эта спичка либо завалялась у него в кармане, либо он позаимствовал ее у Бринкмана, но по назначению не использовал – самоубийцы любят темноту. И еще один нюансик – вот, взгляни! – Бридон взял в руки большую дешевую Библию, стоявшую у изголовья кровати в их номере. – Гостиницы получают их от особой организации, и, разумеется, Библия есть в каждой комнате. Моттрам убрал свою в ящик. Забавно, как мы все суеверны в конечном счете.

– Жутковато, тебе не кажется? И когда ж ты собираешься разрыть могилу на росстанях и позаимствовать у здешнего плотника осиновый кол?

– Понимаешь, есть тут одна мелкая загвоздка – закрытый вентиль. Лейланд прав, покойники газ не закрывают.

– А Бринки что говорит?

– Мистер Бринкман, с которым ты познакомилась всего три часа назад, считает, что вентиль ненароком закрутил доктор. Чепуха, конечно. Он напирает на то, что вентиль, мол, очень разболтался, но это не так – Лейланд специально ослабил его, чтобы вертеть, не оставляя «пальчиков». Не будь он тугим, на нем бы, безусловно, не было никаких следов. Вот и разбирайтесь, дорогая моя миссис Хадсон, с этой загадкой трех вентилей.

Анджела честь честью наморщила лоб.

– Загадок две, бедненький мой Лестрейд. Как вентиль оказался закрытым и почему Бринки внушает нам, что это случайность. Мне нравится, когда у тебя уйма версий, – значит, голова работает. Но пресловутая женская интуиция подсказывает, что здесь налицо явное противоречие между запертой дверью, которая свидетельствует о самоубийстве, и закрытым газовым вентилем, который говорит об убийстве. Ты вроде поспорил об этом с Лейландом на пять фунтов?

– Да, поспорил. От тебя ничего не утаишь.

– Ну, раз уж ты поставил пять футов, значит, наверняка самоубийство. Добротная женская точка зрения, правда? Вообще-то я бы предпочла другой способ и, пожалуй, нашла бы объяснение для запертой двери. Но не буду, честное слово, не буду. Интересно, а как дела у Лейланда?

– Хуже, чем у нас, ведь ему надо не только найти объяснение загвоздки с дверью, но еще и мотив убийства, и самого убийцу. Тут мы его обскакали: в случае самоубийства с преступником все ясно. И с мотивом тоже – хотя бы отчасти. Моттрам покончил с собой, чтобы обеспечить своим наследникам полмиллиона. А кто эти наследники, мы скоро узнаем. Смущает меня только одно – поведение Бринкмана: почему он так старается убедить нас, что здесь произошло самоубийство? Вероятно, завещание разъяснит и это… А пока я теряюсь в догадках. – Бридон прошелся по комнате. – Насчет двери у меня сомнений нет. Захлопнуться она не могла, в таких старых гостиницах автоматических замков не бывает. – Он остановился у своей двери, рассматривая замок, и вдруг мгновенно ее распахнул. – Анджела, поди-ка сюда… Видишь картину в коридоре? Я что-то не чувствую сквозняка, а она вон как раскачивается!

– Ты… ты думаешь, кто-то…

– Только я успел наклониться к замку, как в ту же минуту – клянусь! – услыхал легкие бесшумные шаги. Кто-то подслушивал у замочной скважины.

– Почему ты сразу не выбежал в коридор?

– Да очень уж, черт побери, неловко накрывать людей за таким занятием. И вообще, тут есть свои плюсы: мы с тобой знаем, что кто-то подслушивал, а он пусть-ка поломает себе голову – знаем мы или не знаем. И все равно ужас до чего неловко.

– Сами виноваты, забыли сдуру, что живем в деревенской гостинице и что здешняя прислуга до сих пор подслушивает под дверьми.

– Прислуга? Н-да-а… Но между прочим, прямо за углом – комната Поултни.

– Майлз, я не разрешаю тебе говорить такое о бедном стареньком Эдварде.

– Кто тебе сказал, что его зовут Эдвард?

– Наверняка Эдвард – у него на лице написано. В общем, для меня он всегда будет Эдвардом, и точка. Но он никак не мог подслушивать под дверью. Для него это занятие несколько неприличное. – Анджела очень похоже изобразила голос мистера Поултни. – К тому же он определенно еще не разделался с кроссвордом. Без меня у него все дело стоит – представляешь, каждый раз, как попадается птица из трех букв, он норовит вписать «эму»!

– Все равно, комната Бринкмана тоже близко – один лестничный марш. Конечно, может, ты и права, и это была прислуга или даже сама миссис Дэвис, но я бы предпочел выяснить поточнее. Интересно, много ли им удалось услышать?

– Майлз, дорогой, уж тебе ли не знать. Ты что, не помнишь, как подслушивал под кухонной дверью в доме старика Соломона и думал, что там какой-то мужчина, а потом оказалось, это был всего-навсего репродуктор?

– Господи, зачем только люди женятся? Ладно, пойду поищу Лейланда, предупрежу, что тут дело нечисто.

– Да, пусть поменьше разговаривает вслух с самим собой.

– Не валяй дурака. Тебе пора спать, я вернусь через полчасика.

– Иными словами, до того как запрут на ночь входную дверь? Бог ты мой, ну что за человек! Ладно, иди, только тихо, не разбуди Эдварда.

Бридон нашел Лейланда все там же, в баре, он терпеливо слушал бесконечные теоретизирования старейшего из местных обитателей.

– Вот так оно и вышло, знаете ли. Хотел закрыть газ, а вентиль до конца не завернул, и все. У него и в мыслях не было накладывать на себя руки, ясно, что не было. С какой стати-то? Ведь и богатство при нем, и вообще. Учтите, я Моттрама еще мальчишкой знал, когда он пешком под стол ходил, так что зря болтать не стану. И самоубийц видал, был у нас такой на заставе, Джони Пиллок, свихнулся парень и повесился на суку, а мог бы и на потолочном крюке. Н-да, в ту пору газа не было. Доброй ночи, мистер Уоррен, приятных вам снов, и глядите, поосторожней на ступеньках в палисаднике… Эх-хе-хе, вот я и говорю: Моттрам был человек богатый, влиятельный… – И так далее, без передышки, без жалости. Лишь перед самым закрытием Бридону удалось вызволить полицейского и предупредить его, что (судя по всему) тайной верхней комнаты интересуются не только они двое.

Глава 7. Из записной книжки Лейланда

Ну вот, поспорил с Бридоном на пять фунтов и сразу начал сомневаться в собственных выводах. Так всегда бывает, когда «хочется верить». Пока относишься к делу непредвзято, не отстаиваешь какой-либо позиции, можно выстраивать версию и ощущать ее как математическую достоверность. Но едва только возникает желание поверить, что версия правдива, она мгновенно начинает расползаться по швам. Точнее, кажется надуманной, высосанной из пальца – слишком уж незначительные улики заложены в ее основу. Вчера я был на сто процентов убежден, что здесь произошло убийство. А сегодня мучаюсь сомнениями. Изложу-ка я их, пожалуй, на бумаге, а потом, как бы дело ни обернулось, покажу Бридону.

Тут есть один важный, можно сказать, стержневой момент – закрытый вентиль. Это крупица истины, на которую должна опираться любая версия. Я не говорю, что этот факт легко объяснить, но он имел место, а значит, был и человек, его совершивший. Уже одно то, что газом кто-то манипулировал, убедило бы меня в наличии преступных действий, даже если бы не существовало других прямых улик. А они существуют.

Во-первых, окно. Утром, когда взломали дверь, его нашли распахнутым настежь, до упора, но, если бы створки находились в таком положении всю ночь, Моттрам был бы жив-здоров. Ведь, по словам Поултни, чуть не целую ночь дул сильный восточный ветер, а заядлому рыболову можно верить, он подобные вещи помнит отлично. Следовательно, окно распахнуто умышленно, и газовый вентиль закрутили умышленно, причем уже после смерти Моттрама, но до того, как поднялась тревога. Если бы несчастье произошло случайно, окно было бы закрыто с вечера, на всю ночь. Никто же не оставляет ветреной ночью окно полуоткрытым, не закрепив створок. При самоубийстве окно тоже необходимо закрыть – кому охота, чтобы оно распахнулось и вместо желанной смерти вышло только скверное отравление. Открытое окно и закрытый газ можно объяснить только одним – вмешательством постороннего лица или посторонних лиц.

Вторая прямая улика – спичка, найденная в камине. Предположение Бридона, что ею пользовалась горничная, вечером, но до того, как Моттрам вернулся в номер, не выдерживает критики: на камине лежал целый коробок, который при дневном освещении был прекрасно виден, а из него спичек не брали. Обгорелая спичка меньше размером, но самая что ни на есть обыкновенная; такие спички есть у Бринкмана, и у Поултни, и наверняка у всех курильщиков в округе. Так вот, газ этой спичкой не зажигали – пока зажжешь обе горелки, спичка успеет обуглиться почти до конца, а эту затушили, едва она вспыхнула. Возможно, ею зажгли газ в коридоре, но я не уверен. В камине же она очутилась, без сомнения, по очень простой причине: ночной гость думал, что там много таких набросано. На самом деле ту спичку, которой зажег свет, Моттрам выбросил в окно, я ее не нашел.

По многим признакам совершенно ясно, что Моттрам умирать не собирался. Прежде всего об этом говорит просьба разбудить его пораньше. Конечно, не исключено, что это обманный трюк, но если так, то очень уж варварский, ведь в таком случае трагическая весть переполошила бы всех ни свет ни заря, хотя ей куда бы лучше распространиться после завтрака. И здесь мы подходим к следующему пункту, который Бридон, похоже, проморгал. Когда человек просит разбудить его пораньше, он снотворное на ночь не принимает. Значит, на самом деле Моттрам снотворного не пил. Отсюда следует, что стакан со снотворным поставлен возле кровати для отвода глаз. Медицинская экспертиза, к сожалению, не дает однозначного ответа на вопрос, принимал Моттрам снотворное или нет. И я предполагаю, что человек, приходивший ночью – причем дважды! – поставил возле кровати этот стакан, чтобы создать впечатление, будто Моттрам покончил с собой.

Как только я это понял, сразу же прояснились и другие подробности дела. Перед нами убийство, и совершивший его преступник стремится внушить нам, что жертва сама свела счеты с жизнью. Вот почему он оставил на столе незаконченное моттрамовское письмо – то, которое Моттрам фактически написал внизу; ведь напрашивается вывод, что самоубийца попросту хитрил, запутывая следы, – дескать, не закончил письмо, отложил до утра. Такие, как Бридон, заподозрят самоубийство тотчас же. И нелепая педантичность покойного, который сперва завел на восемь дней свои часы, а потом отправился в мир иной, опять-таки уловка; сама по себе она никого бы не обманула, но тут хитрость двойная, и, по-моему, Бридон на нее попался. Он всюду видит знаки того, что самоубийца заметал следы, а убийца как раз на это и рассчитывал.

В итоге картина у меня складывается примерно такая. Уверившись, что жертва спит, убийца на цыпочках входит в комнату, ставит возле кровати стакан и кладет на стол письмо, после чего заводит часы (завод у них почти бесшумный!) и, подойдя к газовому рожку, стирает тряпицей следы пальцев Моттрама, закрутившего вентиль, а затем с помощью той же тряпицы осторожно открывает газ. Окно в это время уже закрыто. Он тихо выбирается из комнаты и час-два ждет, чтобы газ сделал свое губительное дело. А потом возвращается; по какой причине – я сейчас сказать не могу. Он ведь явно думал, что учел буквально все и вердикт о самоубийстве заранее обеспечен. Правда, убийцам свойственно возвращаться на место преступления – некоторые полагают, что их подводит нечистая совесть, – и все себе портить. И я, разумеется, в первую очередь должен выяснить, почему он вернулся; только тогда у меня будет полная уверенность, что я на верном пути. Остальные же вопросы касательно личности убийцы и мотивов преступления пока подождут.

Фактически нужно выяснить два момента – почему и как. Почему убийца закрыл газ? И как ему удалось, выйдя из комнаты, запереть дверь изнутри? Подозреваю, что в ответе на первый вопрос будут фигурировать чисто психологические факторы – вспышка смелости, раскаяние или всего-навсего лунатизм… Ответ на второй вопрос, безусловно, окажется посложнее. Думаю, теоретически можно повернуть ключ в замке с другой стороны, скажем, с помощью обрезка проволоки или какого-то аналогичного инструмента. Но практически это почти невозможно сделать, не поцарапав ключ, а царапин на нем нет, я проверил, и очень внимательно. Бридон, насколько я вижу, избрал иной подход; по его мнению, кто-то дает ложные показания. Но Бринкман, доктор Феррерс и коридорный ввалились в номер одновременно. Феррерс – честный человек, я убежден, он нимало не кривит душой, говоря, что вентиль был закрыт, и к рожку он устремился сразу, опередив остальных. Ключ с внутренней стороны двери обнаружил коридорный, однако на убийцу он никак не тянет – однорукому хитрые фокусы с замком не провернуть. Что касается Бринкмана, то его показания вполне чистосердечны и согласуются с показаниями Феррерса и коридорного. По впечатлению, он вроде бы скрытничает и лукавит, но, мне думается, у него просто такая манера держаться. Сейчас я при всем желании не вижу причин, которые могли бы толкнуть его на убийство Моттрама. Отношения у них были, пожалуй, добрые, никаких сведений о распрях мы не имеем.

Ну а Поултни… я не склонен думать, что он что-то знает и вообще заинтересован в этом деле. Насколько мне известно, для Моттрама он человек совершенно посторонний. Вдобавок с тем же успехом можно подозревать и других людей, не только постояльцев «Бремени зол»: входная дверь гостиницы была на замке, но в нижнем этаже есть весьма удобное окно, которое на ночь запирают далеко не всегда. Моттрам в Чилторпе не чужой, в молодости он жил здесь, а стало быть, допустима и вероятность вендетты со стороны кого-то из местных. До Пулфорда тоже рукой подать, миль двадцать, а там у него вполне могли быть враги; письмо «Брута» – яркое тому свидетельство. Поскольку же знаменит Моттрам прежде всего своим богатством, незамедлительно напрашивается вопрос о его завещательных распоряжениях. Завтра телеграфирую в Лондон, запрошу полную информацию, а пока наведу справки здесь. Кровными узами с покойным связан в Чилторпе только упомянутый за ужином молодой парень, владелец магазина. Он доводится Моттраму племянником, и магазин Моттрам некогда открыл сам, а впоследствии передал сестре и ее мужу, которых теперь уже нет в живых. На свою беду, парень, кажется, отличается довольно радикальными взглядами и сделал какое-то опрометчивое заявление, как раз когда Моттрам на парламентских выборах выставил свою кандидатуру от Независимых. Миссис Дэвис считает, что с тех пор они больше не виделись.

Таковы мои первые впечатления. И в ходе расследования они могут коренным образом измениться. Но в одном я уверен: дело тут нечисто и попытка представить его как самоубийство неизбежно обречена на провал.

Глава 8. Епископ в домашней обстановке

Наутро Анджела с Майлзом завтракали поздно. Когда они уже заканчивали, появился Лейланд, до крайности взбудораженный.

– Я говорил с миссис Дэвис, – пояснил он.

– Стоит ли из-за этого так волноваться? – заметила Анджела. – Вы не первый.

– Разумеется, но я имею в виду, она кое-что рассказала.

– А вот это и впрямь любопытно, – согласился Бридон. – Выкладывай, Анджела…

– Миссис Бридон, – твердо произнесла Анджела, – помогала мне во многих расследованиях, и при ней можно спокойно говорить обо всем. Выкладывайте, мистер Лейланд! Меня от этого гренка все равно ничем не оторвешь!

– Да тут и нет никаких особых секретов. Я как раз думал, вдруг вы сумеете мне помочь. По словам миссис Дэвис, Моттрам ждал утром гостя и собирался идти с ним на рыбалку.

– Таинственный незнакомец? – вставила Анджела. – С тупым предметом в руках?

– Отнюдь. Собственно говоря, это пулфордский епископ. Вы про Пулфорд хотя бы слыхали?

– Ничто не сокрыто от нас, мистер Лейланд. Там выпускают канализационные трубы, а не шагомеры и не детские коляски, как воображали некоторые. Приходская церковь – прекрасный образчик раннего периода поздней английской готики. В городе находится резиденция главы римско-католической епархии… A-а, так это его ждали в гости?

– Так сказала миссис Дэвис. Очень веселый и общительный джентльмен. Не чета этим вашим засушенным нелюдимам. Ожидали его как будто бы первым поездом, который прибывает около десяти. Моттрам велел разбудить его пораньше, потому что собирался на рыбалку, а епископу должны были передать, что мистер Моттрам ждет его преосвященство на реке, у Долгой заводи. Епископ уже бывал здесь, видимо в гостях у Моттрама. И нам теперь весьма бы неплохо выяснить, что он может сказать по этому поводу. Я бы и сам съездил, но, во-первых, мне довольно несподручно отлучаться, пока мои подозрения, – он понизил голос, – так смутны, а во-вторых, я телеграфировал в Лондон насчет завещания и хочу получить ответ в собственные руки. К тому же сегодня в четыре дознание, и опаздывать мне никак нельзя. Вот я и думаю: вы с миссис Бридон съездите в Пулфорд, а? На машине за час доберетесь, а если ты выступишь как председатель Бесподобной, получится не так… официально. Тогда вечерком можно будет обменяться информацией.

– Ты как, Анджи?

– Думаю, мне заявляться к епископу не стоит. Это не очень удобно. Но в Пулфорд я тебя отвезу и подожду в гостинице, пообедаю там, а после ты за мной зайдешь.

– Хорошо… А переодеваться надо? – жалобно спросил Майлз.

– Не обязательно. Можешь сказать епископу, что твои воскресные брюки в ломбарде – если он и впрямь такой весельчак, то оценит шутку. Кстати, в этом твидовом костюме ты выглядишь настоящим добродушным болваном, а тебе ведь того и надо? И потом, если ты останешься на обед, он будет всего-навсего холостяцким.

– Отлично, тогда вперед! Надо же, только я успел полюбить Чилторп, как опять приходится куда-то тащиться. Слушай, Лейланд, надеюсь, я не должен вручать епископу судебную повестку, надевать наручники и все такое? А то лучше поезжай сам!

– Ну что ты. Я не подозреваю епископа… пока. Я просто хочу знать, что он может сообщить о поступках Моттрама за последнее время и что думает о нем как о человеке. Вероятно, епископу кое-что известно и о завещании, но специально этой темы касаться не нужно, я ведь запросил телеграммой полную информацию… Большущее вам спасибо. Вечером потолкуем, да?

– Идет. Но на всякий случай я, пожалуй, дам епископу телеграмму, чтобы убедиться, дома ли он и готов ли принять заблудшего шпиона. А часиков в одиннадцать можно и в путь.

Когда Бридон, отправив телеграмму, возвратился в гостиницу, то, к своему удивлению, угодил прямиком в лапы мистера Поултни, который подстерегал его в холле, обвешанный удочками, катушками и прочими рыболовными снастями.

– Я вот думаю, позволительно ли сообщить вам некое соображение, мистер Бридон, – начал он. – Мне стыдно собственной слабости, но я ничего не могу с собой поделать, вы уж простите. В глубине души каждый считает, что из него выйдет замечательный сыщик. В мои годы не мешало бы поумнеть, но нечистый так и подзуживает меня кое-что вам подсказать.

Изысканная преамбула вызвала у Бридона улыбку.

– Вы меня заинтриговали, – сказал он. – Что ж, в сущности, сыск – попросту смесь здравого смысла и специальных знаний. Так почему бы нам всем не объединить наши усилия?

– Здесь речь идет как раз о специальных знаниях, иначе бы я не рискнул претендовать на ваше драгоценное внимание. Видите эту удочку? Вам, без сомнения, известно, что она принадлежит Моттраму, именно ее он собирался взять с собой в то роковое утро. А мушек видите?

«Мушки как мушки», – подумал Бридон и так и сказал.

– Верно. Тут-то и нужны специальные знания. Я не очень хорошо знаю реку, но говорю вам со всей ответственностью: использовать здесь таких мушек – особенно в эту пору года и после ночного ненастья – просто смешно. Еще я знаю, что человек вроде Моттрама, который столько лет ездил сюда на рыбалку, должен был прекрасно понимать, что на Долгой заводи от этих мушек проку нет. Вот я и думаю: а в самом ли деле Моттрам приехал на рыбалку? Ну, мне пора. Я по-прежнему льщу себя несбыточной надеждой. Честь имею! – С этими словами старый джентльмен по обыкновению резко взмахнул рукой и удалился.

Ответная телеграмма пришла очень вовремя и содержала уведомление, что епископ будет весьма рад встретиться с Бридоном. И в самом начале двенадцатого они выехали в Пулфорд; на сей раз дорога шла ближе к реке и позволила им лучше рассмотреть необычный ландшафт. Баск промыл здесь узкий каньон, гладкие каменные стены которого, у подножия изъеденные водой, нависали над глубокими омутами. Настоящего водопада не было, но поток все время мчался под уклон, весело вскипая вокруг валунов, громоздившихся на его пути.

– Поултни, по-моему, зря опасается, что его реку начнут обыскивать, – заметил Бридон. – На этом участке дно обшарить немыслимо; глянь, камни-то какие – труп может пролежать тут очень долго, и никто его не найдет. Как говорится, концы в воду. Хорошо, что он умер от газа, а не утонул.

Дорога вскарабкалась повыше, к верещатникам, и начала приближаться к унылым и заброшенным очагам цивилизации. Вехами на пути Бридонов были фабричные городишки, возникшие в ту пору, когда пользовались энергией самой воды, а теперь, когда на смену пришла энергия пара, влачившие жалкое существование на этих бесплодных кручах. Мостовая хуже некуда, всю душу вытрясет, воздух мутный от дыма, верещатники черные от сажи – ясно, до людского жилья рукой подать. Вот наконец и трамвайные рельсы, окраина Пулфорда.

– Что-то я нервничаю, – признался Бридон. – Ну скажи, как мне завоевать расположение католического епископа? – спросил он у Анджелы, которая училась в монастырской школе.

– Лучше всего преклонить колено и поцеловать его перстень. Но у тебя вряд ли получится, надо было порепетировать перед отъездом. Впрочем, он так и так тебя не съест.

Бридон попробовал суммировать все, что знал о епископах. Он вспомнил школьные годы, конфирмацию: долгая утомительная церемония, бесконечное напутствие епископа, который заклинал его и еще полсотни мальчишек не бить в свои ворота. Потом вспомнил другого епископа, с этим он познакомился у приятеля в Оксфорде, – вспомнил руку на своем плече и нестерпимо суровый голос, вопрошающий, не думает ли он принять духовный сан. Может, и здешний такой? Или, наоборот, он увидит многоречивого вельможу в лиловых шелках и тонком белье, который будет угощать изысканными напитками (как в рекламе) и преспокойно лгать (как в книжках)? Что, если он стушуется перед притворной набожностью, а может, столкнется с опытным интриганом и тот заморочит ему голову? А, ладно, скоро все так и так выяснится. Автомобиль затормозил в центре города у огромного, темного от сажи отеля, сулившего максимум неудобств, и Бридон, расспросив дорогу к католическому собору и тяпнув для храбрости рюмку вермута, отправился на свидание к епископу.

Соборный дом оказался ярким образцом той забавной муниципальной готики, которая является бичом всех учреждений, основанных в середине прошлого века. В путеводителях такие дома именуют превосходными, но обитатели находят их жуткими. Комната, куда провели Бридона, была по меньшей мере столь же безрадостна, сколь и просторна. Стены до половины забраны уродливыми панелями из смолистой сосны; тяжелые, церковного вида стулья в зародыше подавляли всякое желание отдохнуть. Камин оборудован газовой горелкой. Кругом развешаны прескверные портреты давних пулфордских иерархов. Гипсовая Мадонна, из тех, что с годами перекочевывают из церкви в ризницу, а из ризницы в дом священника, тотчас бросалась в глаза своим редкостным безобразием. Большей частью эта комната пустует – разве что изредка пулфордские каноники облачаются там к соборной мессе да ожидают аудиенции некоторые посетители, чересчур солидные с виду, чтобы держать их в нижнем холле.

В дальнем конце комнаты отворилась дверь, и вошел высокий мужчина в черно-красном; искреннее радушие, которым от него так и веяло, заставляло мгновенно забыть о промозглом холоде приемной. Лицо у него было энергичное, решительное и, безусловно, приветливое; глаза смотрели на собеседника прямо и с интересом; держался он с редким достоинством и без малейшего чванства. Такой человек никогда не спросит, намерены ли вы принять духовный сан. Хитрости и интриганства в нем тоже совершенно не ощущалось. Бридон сделал поползновение выполнить не очень-то приемлемый наказ Анджелы, но рука, стиснувшая его пальцы, поспешно и с заметным неодобрением отдернулась. Он явился сюда как шпион, ожидая, что и сам тотчас попадет под наблюдение, а обнаружил, что загадочным образом чувствует себя в этом странном доме весьма уютно, как старый добрый друг.

– Простите великодушно, что я заставил вас ждать, мистер Брендан. – (Чилторпский телеграф весьма вольно обращается с собственными именами.) – Входите, пожалуйста. Итак, вы хотите поговорить о бедняге Моттраме? Что ж, он был нашим старинным другом и близким соседом. А вам нынче повезло: ехать на автомобиле в такое погожее утро – одно удовольствие. Прошу вас.

Бридон очутился в небольшой комнате; видимо, это был кабинет епископа. Множество курительных трубок и ершиков для их чистки; на столе – солидная стопка деловых бумаг; открытое пианино, на котором явно частенько бренчат, просто ради веселья, а в углу – самый прозаический репродуктор. Кресло, куда усадили гостя, было большое и удобное – судорожно сидеть на краешке при всем желании невозможно. В такой комнате рука машинально тянется за кисетом. Не угодно ли мистеру Брендану выпить глоточек для аппетита? Обед будет минут через сорок пять. Н-да, бедный Моттрам, такая жестокая судьба. Весь город искренне скорбит.

– Не знаю, вправе ли я вообще отнимать время у… у вашего преосвященства, – начал Бридон, подавляя в себе бесцеремонное панибратство. – Просто хозяйка гостиницы нынче утром сообщила, что вы должны были встретиться с Моттрамом в Чилторпе как раз в день его смерти. Вот мы и подумали, вдруг вам что-то известно о его передвижениях и планах. Я говорю «мы», поскольку расследую это дело некоторым образом вместе с полицией, инспектор оказался моим хорошим знакомым. – (Черт возьми, ну с какой стати он разом выложил на стол все свои карты?!)

– Конечно, конечно, буду рад помочь. Газеты только упомянули вскользь, будто произошел несчастный случай, но, по словам одного из моих священников, в городе ходят слухи, что бедняга покончил с собой. Правда, я лично считаю, что это маловероятно.

– Стало быть, во время вашей последней встречи он был вполне бодр и весел?

– Что бодр и весел, я бы не сказал, Моттрам, знаете ли, всегда был несколько угрюм. Но в тот вечер, без малого неделю назад, он пришел сюда весьма довольный, что едет отдыхать, и полный всевозможных планов насчет рыбалки. Тогда-то он и пригласил меня в Чилторп. В моем календаре как раз обнаружился соблазнительно свободный день, вдобавок утром есть очень удобный поезд до Чилторпа, ну, я и обещал приехать. А накануне поздно вечером позвонил генеральный викарий и сообщил, что назавтра у меня важная встреча с кем-то из министерства образования, он организовал ее по собственной инициативе и не успел заранее предупредить. От поездки в Чилторп пришлось отказаться – дела есть дела, – и утром я хотел послать Моттраму телеграмму. Но скорбная весть добралась сюда раньше, чем я сумел дойти до телеграфа.

– Вот как?

– Я получил телеграмму от его секретаря, от Бринкмана. Любезно с его стороны подумать обо мне, ведь мы едва знакомы. Точного текста не помню, кажется, что-то вроде: С прискорбием сообщаю, что мистер Моттрам минувшей ночью скончался, ваш приезд не имеет смысла.

– Вы не знаете, долго ли он рассчитывал пробыть в Чилторпе?

– Тут от Брикмана будет больше помощи, чем от меня, но, если не ошибаюсь, они проводили в Чилторпе недели две каждый год. Моттрам-то, как вам, смею полагать, известно, родом из этих краев. По-моему, он и на сей раз приехал с ежегодным визитом. Честное слово, не могу себе представить, зачем бы ему приглашать меня в гости, если он замышлял самоубийство! Конечно, если он повредился рассудком, тогда другое дело. Но, глядя на него, никто бы этого не сказал.

– Как я понимаю, Моттрам принадлежал к вашей… он был католик?

– Ну что вы! Он вообще вряд ли ходил в церковь. В Бога он, думаю, веровал и человек был весьма неглупый, хотя в юные годы ему не довелось много учиться. А его дружба с нами, в сущности, дело случая… случая и близкого соседства. Он всегда относился к нам очень хорошо… незаурядный характер, мистер Брендан, и кое в чем здорово упрямый. Любил быть правым и доказывать свою правоту, зато в вопросах вероисповедания придерживался широких взглядов, даже очень широких.

– Вам не кажется, что у него не хватило бы духу покончить с собой… по моральным причинам, я имею в виду?

– Не так давно в разговоре он защищал самоубийство. Вообще-то, по моему разумению, человек, внутренне дошедший до такого состояния, когда самоубийство представляется ему единственным выходом, как правило, уже не способен объективно взвесить, правильно он поступает или нет. По крайней мере, я надеюсь, что это так, и не думаю, что люди, теоретически оправдывающие самоубийство, из-за этого более склонны совершить его, и vice versa[51]. Извините столь беспощадный цинизм. Но здесь нет мотива, мистер Брендан. Зачем Моттраму было кончать с собой?

– Я, ваше преосвященство, увы, смотрю на подобные вещи с беспощадным цинизмом. Видите ли, моя деятельность целиком связана со страхованием, и Моттрам был у нас застрахован, причем на очень крупную сумму.

– Вот как? Понимаю, понимаю. Что ж, у вас есть опыт, у меня нет. Но не кажется ли вам странным, что человек в добром здравии, обеспеченный, без всяких там забот и хлопот, кончает с собой в надежде облагодетельствовать каких-то неведомых наследников? Не забывайте, семьи у него не было.

– В добром здравии? Значит… значит, он ничего вам не говорил о своих жизненных перспективах?

– Да нет, не говорил, однако он всегда производил впечатление весьма здорового человека. Неужели что-то было не в порядке?

– Ваше преосвященство, то, что я вам скажу, должно остаться между нами, если вы не против. Поскольку вы так близко его знали, я не вправе утаить от вас, что Моттрам имел основания тревожиться о своем здоровье. – И Майлз рассказала о странном визите Моттрама в Бесподобную. Слушая его, епископ все больше мрачнел.

– Боже мой, я понятия не имел об этом… даже не подозревал. И как же? До сих пор так и неизвестно, что с ним было? A-а, ну да, конечно, это меняет дело. Для людей, страдающих тяжелым недугом, особенно если он сопровождается мучительной болью, соблазн огромен, ведь боль туманит рассудок… Ну почему, почему я не догадался, что он в беде? Хотя сделать ничего не сделаешь, и все равно… Но в этом весь Моттрам, он всегда был немного стоик и иллюзиями не обольщался, я не раз слышал от него: какой смысл прежде времени бояться беды? Н-да, деньги – это еще не все.

– Он был, видно, очень богат?

– Вряд ли. Но все же весьма состоятелен. Кому-то здорово повезло.

– Как я понимаю, он не говорил вам, что намерен делать со своими деньгами?

– Ну, Моттрам не прочь был пошутить и частенько говорил, что обеспечит наше процветание, но, по-моему, всерьез он об этом не помышлял. Он, знаете ли, на свой лад тяготел к религии, а вот с ее служителями был не в очень-то хороших отношениях. Англиканцы, дескать, вечно между собой ссорятся – хороша церковь: сама не знает, чего хочет! От нонконформистов опять же городу никакого проку; церквей-то полно, а прихожан в каждой по воскресеньям человек тридцать-сорок, не больше. Думается, он был не вполне справедлив к нонконформистам, они много хорошего делают, по крайней мере некоторые. Что же до Армии спасения, так ее он вообще на дух не принимал. Вот и твердил, что скорее откажет свои деньги нам, чем кому-либо из них. Но, по-моему, он просто иронизировал на словах; люди, сколотившие много денег, зачастую любят порассуждать, что они с ними сделают. Для нас это, конечно, имело бы очень большое значение, однако не думаю, чтобы он говорил всерьез.

– Я чрезвычайно признателен вашему преосвященству, а теперь, пожалуй, пора и…

– Как? Вы собираетесь уходить, а обед на столе! Нет-нет, мистер Брендан, у нас в Пулфорде так не принято. Идемте-ка со мной, я познакомлю вас с нашими священниками. Уж я-то знаю «Бремя зол» и эти их отбивные! Прошу! Без обеда мы вас не отпустим.

Отказаться было совершенно невозможно, Анджеле придется подождать.

Глава 9. Бывший приходский священник из Хипли

Обед оставил у Бридона смутное впечатление, так как он по привычке наблюдал за сотрапезниками и анализировал свои оценки. Сервировка страдала изъянами, которые Анджела наверняка бы заметила и мигом исправила, но это и неудивительно, ведь хозяйничали здесь холостяки. Зато сам обед был выше всяких похвал, и подавали его с шумным и напористым радушием, словно ты за столом почетный гость. Комната, казалось, прямо кишела священниками – в действительности их было человек пять, не считая епископа, – и в том, как они себя вели, чувствовалось полнейшее отсутствие всякой официозности и чопорности, а постоянные мелкие знаки внимания доказывали гостю, что о нем ни на секунду не забывают. Бридону довольно отчетливо запомнилось, что застольная беседа, тон в которой задавали епископ и наиболее молодой из священников, представляла собой ученую, если не сказать техническую, дискуссию о перспективах местной футбольной команды на следующий сезон. У самого же Майлза концы с концами упорно не сходились и никакой версии не выстраивалось. Вот, к примеру, отец О’Шоннесси, он родился и вырос в Пулфорде и, похоже, никуда отсюда не выезжал. Или отец Эдвардс, говорящий с сильнейшим ирландским акцентом; трезвенник-визави то и дело потчевал его минеральной водой.

Соседями Бридона по столу были сам епископ и единственный здешний мирянин, что, надо полагать, тоже знаменовало трогательную заботу о госте. Представили этого человека как секретаря его преосвященства, и выглядел он, не в пример другим присутствующим, как типичный священнослужитель. На вид ему было лет пятьдесят; по натуре неразговорчивый, он высказывался редко, но с тем суховатым юмором, который, похоже, забавлял всех, кроме него самого. Бридон поневоле задумался, как этот человек в его-то годы угодил на такую должность, ведь его речь выдавала университетское образование и обширную эрудицию, и тем не менее он явно считал себя в этом доме нахлебником. Загадка разрешилась, когда, отвечая на какой-то вопрос о поездке в Чилторп, Бридон пояснил, что родом он не из Лондона, а из суррейской деревушки под названием Беррингтон.

– Как-как? – воскликнул мистер Эймс (так звали секретаря). – Не тот ли Беррингтон, что неподалеку от Хипли?

А когда Бридон спросил, знаком ли ему Хипли, он сказал:

– Знаком ли? Еще бы. Я десять лет служил в тамошнем приходе.

Перед глазами у Бридона тотчас возник приходский дом в Хипли, каким он виден с шоссе. Теннисная лужайка по фасаду, окаймленная кустами чудесных роз; невозмутимое достоинство дома, выстроенного в стиле королевы Анны; аккуратно подстриженные газоны. Да, этого человека вполне можно облачить в платье священника, и он великолепно впишется в этот просторный сад; так и видишь его в развевающемся от ветра саккосе[52] – идет по дорожке к церкви позвонить в колокол перед вечерней, совершенно в своей стихии. А здесь, по собственной воле лишив себя духовного сана, он жил как наемный служащий, чуть ли не иждивенец в этом унылом доме, в этих безрадостных комнатах… Удивительно ли, что он молчалив и меланхоличен в разговоре.

Ничто так не сближает незнакомых людей, как общие воспоминания. Они, кажется, и учились в одном университете, в одном колледже, только в разное время, однако перебрали всех профессоров и служителей, эти вехи короткой студенческой памяти, и обсудили их замашки, а когда в конце трапезы епископ встал, рассыпаясь в извинениях, что у него назначена встреча, Эймс вызвался проводить Бридона в гостиницу.

– Я подумал, ваше преосвященство, нам не помешает взглянуть на дом бедняги Моттрама; смею надеяться, мистеру Бридону будет интересно. Тамошняя экономка, – пояснил он Майлзу, – из наших людей.

Епископ одобрил этот план, и, попрощавшись со всеми, они вышли из соборного дома.

– Да-а, – сказал Бридон своему провожатому, – замечательный у вас тут епископ.

– Согласен, – кивнул Эймс, – он неизменно пробуждает самые добрые чувства. Мало о ком можно сказать такое без оговорок.

– А вот Моттрам никак у меня не вписывается в это окружение.

– Потому что вы не провинциал. Наши с вами корни в Оксфорде и в Лондоне. А в таких городишках люди знакомятся и общаются потому, что они соседи.

– Даже духовенство?

– Католическое, во всяком случае. Видите ли, наши священники не переезжают из одной епархии в другую, они, что называется, привязаны к земле. А значит, в большинстве тоже местные, и остальное местное население чувствует себя с ними легко и просто.

– И все же… для человека в общем-то нерелигиозного… такая близкая встреча с вашей верой – это для него как бы вызов, разве нет? По-моему, он не может не откликнуться, тем или иным способом.

– Я бы не сказал. Поразительно, какой огромный теоретический интерес человек иной раз проявляет к вере, оставаясь от нее практически за тридевять земель. Взять того же Моттрама – недели три назад он изводил нас дебатами насчет старого тезиса «цель оправдывает средства». Как протестант, он, конечно, толковал его совершенно однозначно: творить зло во имя грядущего добра. Душу вынул из епископа, все убеждал его, что по справедливости именно так и надо. Отказывался понять, почему епископ упорно твердит, что творить зло недопустимо ни под каким видом. И странное дело, он, похоже, искренне считал, что его позиция куда больше приличествует католику, чем наша. Однако вам это скучно.

– Нет-нет, напротив. Я хочу знать о Моттраме все, и глупо делать вид, будто вероисповедание не имеет тут ни малейшего значения. Как вы полагаете, он не собирался стать католиком?

Эймс пожал плечами.

– Откуда мне знать? По-моему, нет. Но человек он был религиозный, на свой лад, конечно, но никак не безбожник вроде Бринкмана. Вы с Бринкманом знакомы?

– Да, мы живем в одной гостинице. И признаюсь, он меня тоже интересует. Как вы его находите? Кто он, где Моттрам его подцепил?

– Не знаю. Мне лично этот коротышка не нравится. Неизвестно даже, кто он по национальности, но не англичанин, наверняка не англичанин, много лет жил в Париже. И нас всех терпеть не может. В Париже он, кажется, писал для какой-то газеты и водил дружбу с тамошними фанатиками-антиклерикалами, в результате его, по-моему, оттуда попросили. Моттрам, если не ошибаюсь, взял его по рекомендации кого-то из друзей; хотел вроде бы написать историю города, ну а Бринкман, ясное дело, пером владеет. Здесь у нас Бринкман бывал очень редко и чувствовал себя неуютно, точно собака среди змей. По-моему, он свято верит, что в нашем доме полно казематов. Словом, он насквозь пропитан зарубежным антиклерикализмом… Ну, вот мы и пришли.

Они свернули в короткую аллею, которая через обнесенный толстой стеной парк вывела их к парадному подъезду до отвращения безвкусного викторианского дворца. Именно дворца, на дом эта постройка была совершенно не похожа. Казалось, некая стихия перемешала элементы разнообразных стилей – готики, византийского, восточного – и выплеснула это диковинное месиво на краснокирпичного урода, воздвигнутого в начале семидесятых годов минувшего века. Кремовые и шиферно-серые изразцы змеились нелепыми узорами на пустом пространстве стен. Добрую половину нижнего этажа загораживали оранжереи. Что и говорить, этот дворец как нельзя более годился для той роли, какую он стал играть впоследствии, когда в нем разместили муниципальный музей и в дождливые воскресные дни публика заходила полюбоваться подлинными историческими памятниками Пулфорда.

– Ну как, – сказал Эймс, – чувствуете моттрамовскую атмосферу?

– Боже сохрани жить в этаких хоромах!

– Вот вам и расплата за непомерное богатство. Лишь один человек на тысячу способен, имея в распоряжении миллион, зримо запечатлеть себя, свое «я» во всем том, что его окружает. Конечно, этот ужас сотворил не Моттрам, но, уверяю вас, не купи он его у собрата-предшественника, он бы сам построил в точности такой же. Кстати, внутри там ничуть не лучше.

Последнее замечание Эймса оказалось вполне справедливо. Комнаты битком набиты дорогостоящей безвкусицей; стены сплошь увешаны скверной мазней местных художников; упитанные нимфы подпирают бесполезные капители; бархат, и тусклая позолота, и разноцветные мраморные столбики довершают сходство с большим вокзальным рестораном.

Никаких особых вещей, никаких любимых безделушек у Моттрама не было. Дом представлял собою плод его денег, а не его личности. Он дал архитектору полную свободу и жил среди всей этой варварской роскоши бездомным изгнанником.

Экономка мало что добавила к тому, что Бридон уже знал. В эту пору года хозяин всегда ездил отдыхать, вместе с мистером Бринкманом. Он рассчитывал вернуться недели через две-три. Никаких признаков депрессии или тревоги ни она, ни другие слуги не заметили; прощальных распоряжений, намекающих на долгое отсутствие, он не оставил. Письма велено было, как обычно, пересылать в «Бремя зол». Да их, в сущности, и не было, только несколько счетов и циркуляров. А к пулфордским докторам, во всяком случае регулярно, хозяин вряд ли ходил, а ездил ли он в Лондон к специалисту, она не знает. Болел ли он? Да вроде бы нет, разве что простужался иногда, а снотворное действительно время от времени принимал.

– Так и есть, – сказал Эймс, когда они вышли на улицу, – мы никогда не замечали у Моттрама признаков депрессии и тревоги. Но, помнится, намедни вечером он явился к нам несколько взбудораженный. Впрочем, не исключено, что это моя фантазия. Память и фантазия очень уж близкие соседки. И все же, когда он приглашал епископа к себе в Чилторп, у меня было явственное ощущение, что он слишком настойчив. Конечно, он очень симпатизировал епископу, но, честное слово, не до такой же степени! Послушать его – так без епископа ему просто отдых не отдых.

– Н-да… и что бы это значило?

– Что угодно или вовсе ничего. Возможно, он правда впал в депрессию, благо причины-то были, вот и решил, что лучше бы залучить себе в компанию кого-то еще, кроме Бринкмана, тогда он сумеет справиться с депрессией. Или… не знаю. Он вообще был скрытный. Подарил его преосвященству автомобиль, заранее выяснив, какой именно ему подойдет, и знали бы вы, скольких ухищрений ему это стоило, но своего замысла он до последней минуты не раскрыл. А намедни вечером… сейчас мне кажется, будто я уже тогда заподозрил за всем этим какую-то заднюю мысль. Но так ли это на самом деле? Не знаю.

– Ну а в целом-то вы разделяете версию самоубийства?

– Я этого не говорил. Кстати, вполне возможно, что человек, каким-то образом предчувствующий насильственную смерть, сперва постарается сколотить компанию, а уж потом поедет в такой медвежий угол, как Чилторп, согласны?

– А враги у него в Пулфорде были, как вы думаете?

– У кого их нет? Но враги врагам рознь. Для своих работников он, по-моему, был этаким цербером, поборником палочной дисциплины, как в старину. В Америке обездоленный работник иной раз в отместку хватается за ружье. Но у нас в Англии такое не принято. Даже взломщики, говорят, как правило, ходят безоружными, из опасения, что выстрелят, поддавшись минутному соблазну. Возможно, в Пулфорде и найдется две-три сотни людей, которые злобствуют на моттрамовскую удачливость и обзывают его кровопийцей, но ни один из них не станет подстерегать его в глухой аллее, чтобы угостить по затылку обрезом железной трубы.

– Что ж, большое вам спасибо за все. Я был бы очень рад, если бы в ближайшие день-два у вас нашлось время приехать в Чилторп и помочь мне распутать эту историю. Впрочем, это, наверно, уже чересчур?

– Вовсе нет. Епископ завтра уезжает на конфирмацию, и время у меня, пожалуй, найдется. Раз вы полагаете, что от меня будет толк, я обязательно приеду. Чилторп мне нравится, там все радует глаз – кроме кошмарных отбивных! Нет-нет, заходить не стану, мне пора возвращаться.

Анджела позволила себе слегка поиронизировать над долгим мужниным отсутствием, но, видимо, провела время не без пользы. Даже в позднеготическую церковь не поленилась зайти. Они быстро вернулись в Чилторп, где у дверей гостиницы их нетерпеливо дожидался Лейланд.

– Ну как, – спросил он, – разузнали что-нибудь про Моттрама?

– Честно говоря, улов невелик. Самое любопытное вот что: один весьма и весьма наблюдательный человек сообщил, что на прошлой неделе, когда Моттрам заходил к епископу, он выглядел несколько взбудораженным и слишком уж настойчиво приглашал его преосвященство к себе в Чилторп. Тот же наблюдатель не мог отделаться от впечатления, будто Моттрам что-то скрывал, вынашивая некий секретный замысел. Я побывал и в его доме – жуткое место, разумеется, с электрическим освещением. Повидал экономку, вполне безобидная особа с примесью ирландской крови; ничего нового она не рассказала, однако думает, что у пулфордских докторов Моттрам не лечился.

– Та-ак, а что ты скажешь о епископе?

– В самом деле – что? Хм, оказывается, подвести итог весьма непросто. Принял он меня чрезвычайно радушно и любезно; в манерах – ни крупицы высокомерия, как у иных важных шишек, и все же он настоящий церковный иерарх. В нем чувствуется совершенная естественность, и я готов поклясться, он человек честный.

– Тем лучше, – сказал Лейланд.

– Ты о чем? Получил ответ на свою телеграмму?

– А как же! И очень подробный. Юристы без звука сообщили все факты. Лет пятнадцать назад Моттрам составил завещание, главным образом в пользу своего племянника. Через несколько лет он это завещание аннулировал и сделал другое, согласно которому его имущество должно пойти на благотворительные цели – самые что ни на есть никчемные, такая уж у них, у богачей, манера. Точно я не запомнил, но, кажется, он хочет, чтобы его дом стал каким-то дурацким музеем, обеспечивает создание муниципальной художественной галереи, и прочее в том же духе. Но вот что важно: в последнем завещании страховка на дожитие вообще не упомянута. А три недели назад он сделал дополнение насчет того, как распорядиться деньгами, которые выплатит Бесподобная.

– И как же именно?

– Эти полмиллиона целиком отходят пулфордскому епископу, и использовать их надлежит на нужды епархии, по его собственному и его преемников усмотрению.

Глава 10. Ставка удвоена

Обсуждать эту неожиданную новость было недосуг, так как подошло время дознания, а Лейланд с Бридоном не могли на нем не присутствовать. К «Бремени зол» примыкала ветхая пристройка, где в более счастливую пору, скорее всего, располагался фермерский трактир. Теперь присяжные вынесут здесь свой вердикт, предварительно наслушавшись банальностей коронера.

Показания Бринкмана мы повторять не станем, потому что он изложил все то, что нам уже известно. Местный врач и коридорный подтвердили, что тело обнаружено именно так, как засвидетельствовал секретарь. Особенно пристальное внимание привлекли, разумеется, газовый вентиль и запертая дверь. Доктор был совершенно уверен, что, когда он подошел к вентилю, тот был закрыт; газ в это время уже почти выветрился, и он первым делом зажег спичку и проверил обе горелки. Ни та ни другая не вспыхнули, хотя вентиль настольной лампы был открыт; значит, нет никакого сомнения, что общий вентиль хорошо перекрывает оба газовых выхода. На вопрос, не открывал ли он на пробу общий вентиль, доктор ответил отрицательно, и коронер поздравил его с такой осмотрительностью. Полиции, заметил сей благоразумный чиновник, было бы куда проще работать, если б на местах происшествия никто ничего не трогал. Проверив газ, доктор немедля переключился на пациента. Тут последовало множество медицинских подробностей, но для нас опять-таки ничего нового не выявилось. Когда же доктора спросили, сколько времени потребовалось, чтобы газ вызвал асфиксию, он затруднился с ответом. Сказал, что все дело в окне: в какой-то момент оно распахнулось настежь, хотя первоначально было прикрыто. По его впечатлению, смерть наступила около часа ночи, но надежного способа точно определить время смерти, увы, не существует.

Коридорный, по его собственным словам, вошел в комнату прямо за доктором. Дверь, когда ее вышибли, упала внутрь почти плашмя, почти – потому что не совсем сорвалась с нижней петли. Коридорный прошагал прямо по ней и дал доктору спичку. Затем доктор прошел к кровати, а сам он – к окну, чтобы выкинуть спичку. Доктор Феррерс и мистер Бринкман стояли возле кровати, он же тем временем осмотрел дверь и попытался ее приподнять. Ключ чин чином торчал снизу, то есть с внутренней стороны. Ему нечасто доводилось будить постояльцев по утрам, но в этот-то раз так было велено. В коридоре припахивало газом, это верно, но окончательно он заподозрил неладное, когда подергал дверь и обнаружил, что она заперта. Обычно постояльцы в этой гостинице дверей не запирали, хотя ключи у них есть… Да, он нагнулся и посмотрел в замочную скважину, но там было темно – понятное дело, ключ-то торчал в замке. Тогда он пошел к мистеру Бринкману и спросил, как быть, поскольку никоим образом не желал превышать свои полномочия.

Буфетчице оказалось впрямь нечего добавить. Она последний раз заходила в этот номер часов в шесть, ну, максимум в полседьмого вечером в понедельник, когда наводила там порядок. Ее попросили уточнить, и она объяснила, что откинула угол одеяла. Спички она даже и не думала зажигать – зачем? Средь бела-то дня! Утечки газа в этой комнате она никогда не замечала, потому что аккурат в марте газовщик все проверил. Оконные защелки, по ее мнению, тоже были исправны, во всяком случае, ни один постоялец не жаловался, что створки хлопают по ночам. Ну а Библия вроде бы лежала на месте, у изголовья, когда она заходила не то в шесть, не то в полседьмого. Она Библию не трогала, да и вообще ни к чему не прикасалась.

Миссис Дэвис подтвердила все сказанное в той мере, в какой оно требовало подтверждения. Да, Моттрам просил разбудить его пораньше и обратился с просьбой именно к ней, причем совершенно естественным тоном, а на прощание весело пожелал доброй ночи.

Мистер Поултни практически ничего существенного сообщить не смог. Накануне вечером он ничего не заметил, ночью ничего не слыхал, в номер Моттрама после трагических событий не входил.

Наконец выступил с речью коронер, который долго и многословно наставлял коллегию присяжных. Он напомнил, что утечку газа, строго говоря, нельзя считать стихийным бедствием. Подчеркнул, что они не могут вынести вердикта о смерти от неизвестной причины, ибо причина известна. Если они готовы дать закрытому вентилю какое-то новое объяснение, то вправе написать в вердикте «смерть от несчастного случая» или «самоубийство»; насчет самоубийства возможно добавить особое мнение, гласящее, что покойный страдал душевной болезнью. Если они готовы по-новому объяснить загадку запертой двери, то у них есть возможность вынести вердикт об умышленном убийстве, совершенном неизвестным лицом или неизвестными лицами. Да, читатель согласится, что коронер всего лишь человек, такой же, как все.

Присяжные, которым оказалось не по силам умственное напряжение, необходимое в данной ситуации, признали наличие преступления без установления преступника.

Коронер поблагодарил их и произнес краткую речь, фактически не имевшую касательства к делу. Он подчеркнул преимущество электрического освещения перед газовым: в доме с электрическим освещением такого вообще бы не случилось. Далее, он настоятельно призвал всех проверять перед сном, закрыт ли газ, а также – что не менее важно – открыто ли окно. Засим дознание было окончено, а Моттрам, который не оставил завещательных распоряжений насчет того, где и как его следует похоронить, на другой день упокоился на кладбище поселка, лицезревшего схватки его юности, и Пулфорд тотчас о нем забыл.

После дознания Лейланд и Бридон, как и уговаривались, решили всесторонне обсудить новые сведения. В гостиницу они не пошли, отчасти потому, что там сейчас было полно народу, а отчасти потому, что, памятуя о бридоновских наблюдениях накануне вечером, опасались чужих ушей. Моросил дождь, и они отправились на гостиничные задворки, откуда заросшая тропинка привела их по берегу реки к развалинам старой мельницы. Возле обветшалого мельничного колеса была не то кабинка, не то сараюшка, щелястая, с дырявой крышей, но все же какое-никакое укрытие от непогоды. Даже посидеть можно, хотя и без особых удобств, благо есть скамейка, сколоченная из узловатых сучьев и покрытая темно-коричневым лаком. Временами, когда ветер задувал в щель за спиной или за шиворот капала вода, приходилось неловко ерзать, но, поскольку «Бремя зол» удобствами так или иначе не баловало, они были вполне довольны своим приютом.

– Признаться, я в некоторой растерянности, – сказал Бридон. – Не то чтобы у меня появились объективные причины пересмотреть свою точку зрения, но раньше я очень хотел видеть здесь самоубийство, а теперь уже нет. Епископ просто замечательный старик и определенно найдет применение этим пятистам тысячам, ну, хотя бы обои поменяет… Или прибавит жалованье своему секретарю. Откровенно говоря, у меня нет ни малейшего желания рекомендовать Компании воздержаться от уплаты. Для них это не расход. Но, должно быть, где-то во мне сидит совесть, потому что я, так или иначе, намерен докопаться до истины. Значит, ты говоришь, Моттрам сделал это дополнение меньше трех недель назад?

– Да, примерно так. По моим расчетам, это было до, а не после его визита в Бесподобную.

– Еще не легче. Если он решил одарить пулфордскую епархию, то зачем предлагал аннулировать свою страховку при условии, что мы вернем ему половину взносов? А если не собирался одаривать епархию, то зачем все эти хлопоты с изменением завещания?

– Не забудь, когда сделал это дополнение, он, возможно, еще не побывал у специалиста.

– Тоже верно… Слушай, допустим, он не сделал бы дополнения – какова в таком случае была бы участь страховки? Она что же, как и все остальное, ухнула бы на эти его бредовые затеи с художественными галереями?

– Нет, в завещании не было туманных формулировок вроде «после моей смерти все мое имущество…». Он расписал все подробно и четко, но касательно страховки вообще никак не распорядился. Следовательно, не сделай он этого дополнения, она отошла бы его ближайшему родственнику.

– То есть племяннику? Н-да, неплохо бы повидать этого джентльмена.

– Ты его видел.

– Видел? Где?

– На дознании. Такой тщедушный, невысокий, с крысиной физиономией, стоял на крыльце, когда все кончилось. Это он и есть, Симмонс, а если тебе охота посмотреть, что это за птица, нет ничего проще – у себя в магазине он сам обслуживает покупателей. Подбирая новые подтяжки, или таблетки от кашля, или что-нибудь еще, можно без зазрения совести с десяти утра до семи вечера пользоваться его вниманием.

– Этого-то коротышку я заметил. И не скажу, чтобы он вызвал у меня симпатию. Но знакомство надо непременно продолжить. А ты что о нем думаешь? Извини, наверно, такие вопросы против правил?

– Ну, вообще, я тоже от Симмонса не в восторге. Хотя мы с ним говорили и, судя по всему, он отвечал вполне честно и откровенно. Не нервничал, не вилял.

– Кстати, есть один важный момент, связанный с моттрамовским завещанием. Я полагаю, ты выяснил у юристов, известны ли кому-либо завещательные распоряжения.

– Из основного завещания Моттрам, по их данным, секрета не делал и как будто бы обсуждал его с членами пулфордского муниципалитета. Кроме того, он распорядился, чтобы адвокаты направили заверенную копию Симмонсу, вроде как в упрек; дядя с племянником в ту пору рассорились. А вот с дополнением совсем другое дело, здесь все было как нельзя более конфиденциально. Бринкман и тот ничего не подозревал, хотя, конечно, не исключено, что он врет или осторожничает. В общем, думаю, маловероятно, чтобы о нем знал кто-то еще, кроме тебя, миссис Бридон, ну и юристов, разумеется.

– Так, может, Симмонс воображал и воображает до сих пор, что от нашей Компании ему ненароком обломится большой куш? Или, по-твоему, он не знал, что Моттрам застрахован?

– Почему? Наверняка знал, ведь в первом завещании, которое Моттрам аннулировал, страховка на дожитие была четко оговорена. Так что не ты один интересуешься молодым Симмонсом… Ну, какое у тебя складывается впечатление?

– Раз уж мы играем в открытую, я должен тебе кое-что сказать, иначе будет нечестно. Недели три назад Моттрам крупно поспорил с епископом по какому-то богословскому вопросу и пытался убедить его преосвященство, что у человека есть моральное оправдание творить зло во имя грядущего добра.

– Большое спасибо за информацию, дружище, но подобные домыслы меня не слишком увлекают. Моя задача – ловить людей, которые творят зло, а во имя чего они его творят, мне безразлично.

– Значит, эта информация тебя не впечатляет?

– Да не очень.

– Ну и ладно. Может, удвоим ставку?

– Удвоим? Ты с ума сошел! Впрочем, я и сам хотел предложить то же, но думал, ты наверняка откажешься. Ведь денежки-то, считай, у меня в кармане!

– Это мы еще посмотрим. Так согласен или нет?

– Согласен? Что ж, если хочешь, я готов учетверить.

– Идет! Стало быть, двадцать фунтов. А теперь послушай мою версию.

– Охотно. Но уж потом с удовольствием поучу тебя уму-разуму.

– Ну так вот, – начал Бридон, – с самого начала все эта история для меня крепко пахла самоубийством. Каждый шаг Моттрама казался продуманным шагом человека, идущего навстречу вполне определенной denouement[53]. Накануне, когда он ходил к епископу, вид у него был таинственный и возбужденный. А приехав сюда, он изо всех сил старался вести себя как обычно. Для отвода глаз распорядился разбудить его пораньше, оставив как бы недописанное письмо, положил у изголовья роман, завел часы, вставил в рубашку запонки – короче, сделал все, чтобы создать впечатление (по его расчетам, вполне удовлетворительное для коронера), будто здесь произошло что угодно, только не самоубийство. Кое в чем он хватил через край: к примеру, оставил в книге отзывов запись с пробелом для даты отъезда, хотя это совершенно не принято; загодя оснастил удочку мухами, но, по словам Поултни, совсем неподходящими. Вдобавок принял меры – через Бринкмана, миссис Дэвис или еще как-нибудь, не знаю, – чтобы после того, как все будет кончено, газ в его комнате закрыли – это полностью исключит вердикт о самоубийстве. Затем он выпил снотворное, открыл газ и лег в постель. Я был уверен во всем этом еще до поездки в Пулфорд, до телеграммы из Лондона. Я не мог понять только мотива, а теперь и это ясно как божий день. Моттрам решил отказать полмиллиона пулфордской епархии и таким манером обеспечить себе уютное гнездышко на том свете. Он знал, христианская мораль не допускает самоубийства, но считал, что все в порядке, ведь он-то творил зло во имя добра. А заодно избавлялся от мучений, связанных с болезнью, и, как ему казалось, гарантировал себе радушный прием на том свете, если таковой существует.

– Вот, значит, какая у тебя версия. Не отрицаю, логика тут есть. Однако все упирается в два момента, и, по-моему, роковым образом. Раз Моттраму так приспичило одарить пулфордскую епархию, то почему он завещал большую часть своего состояния какому-то дурацкому муниципалитету, а епархии оставил малую толику, которой им не видать, если присяжные вынесут вердикт о самоубийстве? Далее, допустим, он постарался найти человека, который закроет газ и тем самым замаскирует самоубийство, но почему тогда велел ему запереть дверь и оставить ключ изнутри? Придется тебе решать эту задачку.

– Видит бог, полной ясности у меня пока нет. Так, набросок, в самых общих чертах. А теперь давай послушаем proxime accessit[54] версию.

– Прямо хоть прощения проси. Даже совестно, что я до такой степени прав. Но ты сам этого добивался. Понимаешь, главная сложность в этом деле – явный обман: то вся история выглядит как самоубийство, замаскированное под несчастный случай или убийство, то, наоборот, как убийство, замаскированное под самоубийство. Но один факт просто кричит, и никуда от него не скроешься – отключенный газ. Самоубийца газ закрыть не мог, для убийцы же это поступок до крайности бессмысленный, потому что он начисто исключает возможность вердикта о самоубийстве. Только вчера перед сном меня осенило: убийца закрыл газ нарочно, чтобы показать – здесь не самоубийство, а убийство. Он как бы нарочно написал об этом огромными буквами. Дескать, думайте что угодно, только не считайте это самоубийством; самоубийство тут совершенно исключено.

– Что ж, моя версия тоже позволяет сделать такое допущение, – заметил Бридон.

– Не спорю. Но ты безнадежно запутываешься в психологических домыслах. По-твоему, человек совершает самоубийство, оставляя сообщника, который потом закроет газ. Удивительно, как мы, люди, обожаем стороннее вмешательство, и все-таки я не верю, что у самоубийцы могут быть сообщники. Кроме разве что всем известных «соглашений о смерти». Ведь попробуй скажи кому-нибудь, что надумал покончить с собой, и он не только постарается тебя отговорить, но и предпримет тайком шаги, которые помешают тебе исполнить задуманное. Здесь у самоубийцы не иначе как был сообщник; стало быть, это не самоубийство, а убийство. И все же убийца, ничуть не стремясь выдать свое деяние за самоубийство, очень хотел однозначно показать, что это не самоубийство. Странная ситуация, верно? Странные и таинственные ситуации, – продолжал Лейланд, – однако же не из тех, какие труднее всего разгадать. Можно продолжить поиски убийцы, уповая на то, что именно он непременно останется в проигрыше, если будет вынесен вердикт о самоубийстве. Я вчера вечером долго размышлял об этом и не сумел обнаружить такого лица. Между нами говоря, я склонен был подозревать Бринкмана, но при всем желании не вижу причин, толкнувших его на убийство, и уж тем более не могу разумно объяснить, зачем бы ему акцентировать, что это не самоубийство. Бринкман не наследник, страховка на дожитие не имеет к нему касательства.

Сведения, полученные сегодня утром, выводят меня на совершенно иной след. Есть на свете человек, причем один-единственный, в чьих интересах убить Моттрама, и непременно так, чтобы не возникло ни малейших подозрений насчет самоубийства. Я имел в виду, разумеется, молодого Симмонса. Он, скорее всего, думал, что убийство Моттрама в его интересах, ведь если Моттрам доживет до шестидесяти пяти, страховка будет аннулирована. Это был для Симмонса предпоследний шанс, учитывая, что ежегодные визиты Моттрама в Чилторп предоставляют оптимальную возможность с ним разделаться. Через два года Моттраму стукнуло бы шестьдесят пять, и полмиллиона – тю-тю. Были и другие причины для спешки: как знать, вдруг Моттраму взбредет на ум составить новое завещание? И Симмонс рассудил, что достаточно отделаться от одинокого, заскорузлого старого холостяка, уготовив ему безболезненную смерть, и он, ближайший родственник, спокойненько положит в карман пятьсот тысяч. При этом не должно возникнуть ни малейших подозрений насчет самоубийства, поскольку любое подозрение такого рода означало бы, что ваша Компания откажется выплачивать страховку и полмиллиона опять же исчезнут как дым.

Когда молодой Симмонс через окно первого этажа проник в «Бремя зол», он боялся только одного – неправильного вердикта. По натуре он не способен на хладнокровное убийство. С развитием цивилизации преступления вообще делаются все более изощренными: человеку все труднее убить другого своими руками. Симмонс мог бы дать своему родичу яд, но нашел более надежный способ и отравил его газом. Однако оружие, к которому он прибег, имеет изъян – оно может подвести коллегию присяжных к ложному выводу. Поэтому нужно было не просто убить жертву, но оставить улики, подтверждающие факт убийства. И вот, открыв газ в комнате спящего, он часа два выжидал снаружи, затем вернулся, распахнул окно, чтобы проветрить комнату и закрутить газовый вентиль, предварительно убедившись, что жертва умерла.

Как он проделал фокус с дверью, я не знаю. Со временем выясним. А пока для твоего сведения: один из приятелей, которых я завел вчера вечером в баре, сообщил, что после закрытия Симмонс отирался возле гостиницы, хотя в баре не появлялся (он трезвенник). И было это как раз в ночь убийства. Вот тебе один – ноль в мою пользу. Есть и еще кое-что, о чем ты тоже знал, но особо не задумался. Помнишь письмо на столе у Моттрама? Ответ корреспонденту по имени Брут. Я не поленился и добыл в редакции номер с его статьей. Статья грозная, предупреждающая Моттрама, что его ждет возмездие за те эксплуататорские методы, какими он добыл свой капитал. И подпись: «Брут»… У тебя классическое образование, мог бы и сообразить, в чем тут соль; я-то смотрел в энциклопедии. Брут был не просто демагог, он возглавил восстание, в результате которого его дядя по матери, царь Тарквиний, был изгнан из Рима. Как видишь, здесь те же родственные отношения, что и между Моттрамом и Симмонсом.

В общем, я запросил ордер на арест. Но спешить с его использованием незачем; пока Симмонса не спугнули, он вполне способен ненароком себя выдать. Поэтому я установил за ним наблюдение. Ты, конечно, пойди к нему, побеседуй, составь себе впечатление, но я уверен, ты лишнего не скажешь, о моих домыслах не проболтаешься. А двадцать фунтов мне тоже не к спеху…

Бридон просто онемел. Он словно воочию видел, как все происходило, мог до тонкости проследить ход рассуждений преступника. И тем не менее полной уверенности у него не было. Он уже собрался сказать об этом Лейланду, как вдруг некое обстоятельство отвлекло его от темы.

– Лейланд, – проговорил он очень спокойно, – ты не куришь, моя трубка погасла минут десять назад – так откуда же тянет сигаретным дымом, а?

Лейланд мгновенно насторожился и посмотрел по сторонам. Только теперь он осознал, до чего иллюзорно их уединение. Дождь кончился, и вполне может быть, что кто-то посторонний стоит за стеной и подслушивает возле одной из несчетных щелей. Схватив Бридона за руку, полицейский выскочил наружу и метнулся за угол. Там никого не было. Но у самой стены валялся окурок, расплющенный и грязный, будто на него наступили ногой. Лейланд поднял его – крохотная искра и тонкая струйка дыма красноречиво свидетельствовали, что сигарету затоптали буквально только что, и не слишком удачно.

– «Галлиполи», – прочитал он, осмотрев окурок. – Здесь таких не купишь. Сдается мне, Бридон, что мы вышли на свеженький след. Имеет смысл оставить окурок на том месте, где мы его нашли.

Глава 11. Военное искусство Анджелы

– Анджела, – сказал Бридон, разыскав жену, – есть задание.

– Какое же?

– Ты должна устроить так, чтобы Бринкман и Поултни открыли свои портсигары и притом не догадались, что мы их проверяем, вот и все.

– Майлз, так не пойдет. Ты знаешь, я не умею работать вслепую. И вообще, терпеть не могу, когда между мужем и женой нет полного доверия. Садись и рассказывай. Но сперва примем меры предосторожности. – Она опустила заслоночку, которая прикрывала изнутри замочную скважину.

– Ну хорошо. – И Бридон рассказал давешнюю историю с окурком. – Это почти наверняка кто-то из гостиницы. Бринкман и Поултни оба курят, и мне бы, конечно, ничего не стоило попросить сигарету, сославшись на то, что мои кончились. Но как раз это может насторожить таинственного слухача. А мне вовсе неохота шастать вокруг и подбирать бычки. Поэтому ты должна направлять разговор и как бы невзначай выяснить, какие сигареты курит каждый из них, причем так, чтобы они ничего не заподозрили.

– Почему бы не выкрасть сигареты из их комнат?

– Можно и так. Но поскольку в конце войны люди начали курить всякую гадость, никто не возит с собой запас «своих» сигарет. Курево покупают на месте. Эти «Галлиполи» – марка необычная, у владельца их осталось явно немного, и надежней всего поискать у него в кармане. В общем, надо попытаться.

– Запустим пробные шары, да? – задумчиво сказала Анджела. – Ладно, попытаюсь. Только ты не вмешивайся, сиди себе и обеспечивай прикрытие. А пока лучше ступай вниз и перехвати в баре чего-нибудь для веселья, потому что я намерена переодеться к ужину.

– Переодеваться к ужину? В такой дыре? Зачем?

– Ты не понимаешь главного. Если я должна полностью контролировать разговор, то и выглядеть должна лучше всех. Впечатлительному старичку вроде Эдварда это не безразлично.

Спустившись к ужину, Анджела и правда выглядела очаровательно, хотя чуточку экзотично. При виде ее буфетчица едва не уронила на пол суповые тарелки.

– Много ли вы увидели в Пулфорде, миссис Бридон? – спросил Бринкман, узнав об их поездке.

– Много ли? Да я теперь просто тамошний старожил. Отныне зрелище детской коляски, вернее, канализационной трубы будет наполнять меня самыми теплыми чувствами. Муж пировал с духовенством, а меня на целых три часа оставил одну.

– Милейший человек – епископ, верно? – сказал Бринкман, обращаясь к Майлзу.

– «Милейший»… до чего же бесцветный эпитет! – заметил старый джентльмен. – Я бы предпочел, чтобы меня называли благорасположенным. Когда нет оснований говорить о доброте или милосердии и личных симпатий человек не пробуждает, но в его натуре все же есть некая доброхарактерность, которую невозможно обойти молчанием, – вот тогда и говорят «милейший».

– Как диккенсовский персонаж? – вставил Бринкман.

– Нет, персонажи Диккенса слишком человечны, их просто «милейшими» не назовешь. Мистер Пиквик – милейший! Это все равно что назвать Страшный суд прекрасным зрелищем. Кстати, как только Пьюзи[55] мог восторженно острословить по поводу этакого сравнения?!

– По-моему, острослов – характеристика не самая приятная, – сказала Анджела. – Мне кажется, острословы вечно терзают своих собеседников длиннущими анекдотами. Я ужасно рада, что нынче анекдоты не в моде!

– Да, миссис Бридон, но только у нас, в Старом Свете, – поправил Бринкман. – Вы не бывали в Америке? Там анекдоты переживают пору ранней юности, причем анекдоты бородатые, мафусаиловых лет.

– Американскому юмору, – возразил Поултни, – свойственна этакая славная невозмутимость. Хотя мне, признаться, недостает в нем пикантности.

– Как в виргинском табаке? – ввернул Бридон и в награду получил от Анджелы под столом жестокий пинок.

– Впрочем, – продолжал мистер Поултни, – анекдот – враг беседы. Он омрачает наше веселье тенью самовлюбленности. Человек, который собирает анекдоты и время от времени их выкладывает, есть социальная непристойность, с тем же успехом он мог бы раздеться и изобразить что-нибудь акробатическое. Посмотрите только, как он ждет подходящего случая, как стремится улучить момент, когда вполне позволительно вставить сакраментальное: «Это мне напоминает…» На следующей ступени бесстыдства такой человек в открытую нападает на вас, восклицая: «А этот вы слыхали?» Но пока мужчины не растеряли последних крох учтивости, представительницы прекрасного пола, миссис Бридон, спасают нас от этого словесного кошмара. А едва дамы нас покидают, анекдоты хлещут потоком, как из прорвавшейся дамбы.

– Мы не умеем рассказывать, вернее, растягивать анекдоты, вот в чем дело. Я, например, как рассказываю, вечно ловлю себя на том, что выложила всю соль, не успевши толком начать.

– Вы скромничаете, миссис Бридон. Ваша защита – природный альтруизм. Женщины всегда стремятся поддержать разговор, а не душить его в зародыше. Вы потакаете нам, мужчинам, вволю нас дурачите, но неизменно оберегаете беседу от наихудших крайностей – словно басовые ноты органа, вы ненавязчиво задаете нам тон. А потому хвала вашему бескорыстию.

– Видно, так уж нас натренировали, или мы сами натренировались. Не иначе как цивилизация научила нас поддразнивать мужчин.

– Ну что вы, – улыбнулся мистер Поултни, который теперь искренне наслаждался беседой. – Общительность – естественное достоинство прекрасного пола. Сама природа, повелевающая павлину важно вышагивать ради восторгов павы, повелевает вам стимулировать мужской интеллект. Вы льстите мужчине своим вниманием, и он безотчетно купается в лучах вашего одобрения. Насколько же больше Гомера знал о человеческой натуре Вергилий! Алкиной никогда бы не вытянул из Одиссея всей его истории: услышав недоверчивые нотки в первом же вопросе, герой наверняка бы сердито буркнул, что просто без дела болтался по свету. Понадобилась Дидона, оправдавшая hysteron proteron[56] – «multa super Priamo rogitans, super Hectore multa»[57]. Она знала, как это делается!.. Ой, что-то я впал в лирику.

– О, мистер Поултни, пожалуйста, впадайте в лирику! Майлзу это очень полезно, ведь он воображает себя человеком сильным, немногословным, а что может быть ужаснее! Коренится-то все явно в том, что он считает себя вроде как сыщиком и не должен выходить из этой роли. Ну а вы, мистер Лейланд, вообще рта не раскрывали.

– Это называется помощью в беседе, миссис Бридон? Похоже, вы силком вовлекаете нас в нее.

– Суровое безмолвие сыщика, – заметил старый джентльмен, – выдумка романистов. Писатель вынужден затыкать своему сыщику рот, иначе не сохранит загадку до последней главы. Вот уж кому надо быть профессиональным молчуном, так это мистеру Бринкману. Какой же он секретарь, если не умеет держать язык за зубами?!

– Я молчун не от природы, а поневоле, – сказал Бринкман. – Каждый второй павлин от страха перед потасовкой даже и пыжиться не смеет.

– Для меня лично молчание – просто-напросто возможность скинуть бремя беседы, – вставил Бридон. – Тому, кто говорит, я благодарен не меньше, чем тому, кто, опередив меня, прыгнет в воду спасать тонущего ребенка. Он избавляет меня от необходимости прилагать усилия. Иногда я думаю, что именно потому и женился.

– Майлз, – сказала Анджела, – если ты ударишься в гнусности, тебе придется уйти. По-твоему, раз книжные сыщики грубят, то и тебе можно, да? Вон мистер Лейланд, хоть и молчалив, но по крайней мере вежлив.

– Мистер Бридон женат, – обронил Поултни. – В неволе птица не красуется. Спешу добавить, цепи у него золотые, однако ж инициативу все равно сковывают. Тем не менее я не слишком уважаю мужчин, которые отказываются делить с другими бремя беседы. Они ничего не вносят в общий котел. Мистер Бринкман, я покидаю ораторскую трибуну. Скажите-ка вы, какими должны быть сыщики – суровыми и немногословными или нет?

– Боюсь, мистер Поултни, я недостаточно начитан в этой области. Мне представляется, сыщику выгодно быть немногословным, ведь в таком случае, когда истина выйдет наружу, его «А я что говорил?» прозвучит более веско.

– Но сыщику все время приходится разговаривать, – возразила Анджела. – В книгах они только этим и занимаются. Правда, смысл их реплик, как правило, темен и загадочен и для остальных персонажей, и для читателей. «Позвольте еще раз обратить ваше внимание, – говорят они, – на зловещую роль, которую сыграла погнутая решетка рашпера», – а ты сидишь дурак дураком… Вам не хочется стать сыщиком, мистер Поултни?

– Ну, в каком-то смысле я и есть сыщик. – Крохотная пауза, только-только чтоб мысленно перевести дух, и старый джентльмен продолжил: – Я ведь школьный учитель, а эти две профессии очень близки. Кто испачкал маслом потолок, кто из мальчиков у кого списал, куда девалась пропавшая почтовая марка – вот проблемы, волнующие мою бесславную старость. Я не знаю, отчего директора позволяют мальчикам собирать марки, ведь их неизменно крадут.

– А почему их вообще собирают? – спросила Анджела. – Хотя некоторые марки, конечно, красивые, и даже очень. Но сколько надо терпения, чтобы педантично рассортировать все, по датам выпуска и форме водяного знака! Нет, это не для меня. Впрочем, вам водяной знак наверняка помогает в расследовании, да, мистер Поултни?

– Я вообще-то не очень в этом разбираюсь. Тут лучше привлечь филателистов. Кстати, так еще называют людей, которые не любят драматических ситуаций. Но в этом смысле коллекционеры марок ничуть не отличаются от прочих смертных.

– Сыщики в книжках, – вставил Лейланд, – всегда извлекают важнейшую информацию из водяных знаков на той бумаге, на которой написан некий загадочный документ. Тут им здорово везет. Если же взять наугад четыре каких-нибудь листка и посмотреть на просвет, легко убедиться, что на трех из них водяные знаки вообще отсутствуют.

– Знаю, – кивнула Анджела. – А когда я была маленькая, мне все уши прожужжали, что настоящее серебро всегда помечено клеймом в виде льва. Но на самом деле наверняка ничего подобного. Майлз, дорогой, я почти уверена, что на часах, которые ты мне подарил, никакого льва в помине нет. – Она расстегнула браслет. – Или он уж вовсе микроскопический.

– Думаю, тут вы ошибаетесь, миссис Бридон, – возразил Бринкман. – Позвольте взглянуть… Конечно, вот он, наверху, немножко стерся, а все ж таки лев.

– По-моему, львы всегда на месте, – не растерялся Бридон, вытаскивая серебряный пенальчик. – Точно, здесь даже целых два: один с поднятой лапой, а другой в рамке.

– Давайте поглядим на ваших часах, мистер Лейланд, – предложила Анджела, – или они посеребренные?

– Да вроде бы чистое серебро. Ага, вот он, малыш!

В следующий миг Анджела была вознаграждена – мистер Поултни вытащил из кармана серебряный портсигар и протянул ей.

– Он, наверно, внутри, да? Ой, нет, здесь сплошь позолота. A-а, вижу, вот он, сверху. – Подозреваю, что Анджела про себя чертыхнулась, потому что портсигар был пуст.

– Похоже, я тут единственный бедняк, – вздохнул Бринкман, – у меня кругом пушечный металл.

Анджела не старалась подталкивать разговор, пока тема не исчерпает сама себя. Потом, чуть не с отчаянием, сказала:

– Курите, мистер Лейланд, я ведь знаю, вам до смерти хочется. Какой же сыщик без табаку! – И вновь была вознаграждена: Бринкман достал свой портсигар и закурил. Мистер Поултни, удостоверившись, что сигареты у него кончились, начал не спеша набивать трубку.

Сигарета в портсигаре у Бринкмана была последняя, это Анджела заметила. Вдруг она вообще последняя в пачке?

– Жаль, я не курю, – сказала Анджела. – Но если б курила, то трубку – с виду очень уютно. Между прочим, с трубкой можно и задремать, и уснуть, а с сигаретой нельзя, опасно.

– Дремать с трубкой совсем невкусно, – возразил Бринкман. – Когда куришь впотьмах, никакого удовольствия не получаешь, как ни странно.

– Неужели правда? Я и раньше слыхала, что вкус зависит от зрения и что, если закрыть глаза, нипочем не отличишь одно вино от другого. Майлз, сейчас я завяжу тебе глаза, и мы посмотрим, отличишь ты свое вино от сидра мистера Бринкмана или нет. Ну как, попробуем, а? Я тебе дам по ложечке того и другого.

– Я крепко зажмурюсь и не буду подсматривать, – сказал Бридон. Ох уж эти мужчины, ничего не соображают!

– Нет, мы сделаем, как я сказала. У кого-нибудь есть чистый платок? Большое спасибо, мистер Лейланд… Вот так, замечательно… Теперь открой рот, но не очень широко, а то поперхнешься… Ну, что это было?

– По-моему, сидр.

– На самом деле уксус, разбавленный водой.

– Это уже нечестно. – Майлз сорвал повязку. – Пропади все пропадом, не хочу я выдрючиваться. Я человек семейный, в конце-то концов.

– Тогда пусть попробует мистер Бринкман. Вы ведь не станете возражать, мистер Бринкман?

Подозреваю, что Анджела одарила его кокетливым взглядом, во всяком случае, секретарь капитулировал. Когда ему завязали глаза, он машинально положил сигарету на край своей тарелки. Анджела ловко уронила ложку и отправила мистера Поултни искать ее на полу, а сама быстро взяла бринкмановскую сигарету и прочла на ней – «Галлиполи».

Глава 12. Ловушка

На сей раз Бридон совершил вечернюю прогулку в обществе Лейланда. События, чудилось Майлзу, надвигались на него словно ночной кошмар. Он обязался доказать версию самоубийства, а добиться успеха, по сути, мог лишь при условии, что Лейланд не обнаружит подходящего кандидата на роль убийцы. Но теперь убийц, похоже, было хоть отбавляй. Разве что Макбета недостает.

– Ну, по крайней мере, хоть что-то проясняется, – сказал Бридон. – Какую бы роль Бринкман ни играл в этом деле, он определенно проявляет к нему нездоровый интерес, иначе бы не болтался где не надо. Можно припереть его к стенке, и пусть выкладывает все как на духу. Я полагаю, ты не станешь возражать, ведь подозрения в убийстве к нему не относятся?

– Да нет, – отозвался Лейланд, – мы все же поступим по-другому. Полиция, я имею в виду. Не спорю, в данный момент на подозрении у меня не Бринкман, но пока это лишь версия, и она может оказаться ложной. Вот когда я полностью докажу ее справедливость, тогда только Бринкман будет снова чист, как стеклышко.

– Но где, черт возьми, мотив? Ручаюсь, у Симмонса был резонный мотив разделаться с дядюшкой. Он имел основания думать, что дядюшкина смерть обеспечит ему ровнехонько полмиллиона. С дядей он поцапался и считал, что тот плохо с ним обошелся. И вообще, Моттрам, по его разумению, был сущий кровопийца и симпатий не вызывал. А приезд Моттрама в Чилторп предоставил Симмонсу прекрасную возможность с ним расправиться. Все сошлось как по заказу – и время удачное, и место, и ненавистная особа тут как тут. Ну а Бринкман, насколько можно судить, от смерти Моттрама ничего не выгадал, только потерял хорошую работу и должен теперь искать новую, притом что покойный наниматель рекомендациями его не снабдил. Лично я уверен, что Бринкман знал об изменении завещания и, уж во всяком случае, ему было известно о моттрамовских неурядицах со здоровьем. По-твоему, реально предположить, чтобы наш секретарь – даже если бы Симмонс обещал ему половину всех денег – согласился стать соучастником преступления, которое на поверку могло оказаться совершенно ненужным?

– Ты чересчур увлекся предположениями. У нас нет пока точных данных о том, что Бринкман не имеет здесь материального интереса. Пойми, это, конечно, притянуто за волосы, но не исключено. Все твердят, что у Моттрама не было семьи, а с чьих слов? Да с его же собственных! Где он подцепил Бринкмана? Никто знать не знает. Зачем ему понадобился секретарь? Ходили слухи, что он якобы пишет историю Пулфорда, но написанного никто не видал. Почему же Моттрам принимает такое участие в судьбе Бринкмана? Не скажу, что вероятно, однако возможно, что Бринкман – сын Моттрама от некоего тайного брака. Если дело обстоит так и если Бринкман не знал о дополнении к завещанию, то он сам и есть тот ближайший родственник, который вступит во владение этими пятьюстами тысячами. В такой ситуации умный человек – а Бринкман умен, – возможно, сочтет за благо убрать Моттрама с дороги, притом чужими руками. Он опасается, что Моттрам доживет до шестидесяти пяти лет и пользы от страховки не будет. Или боится, что Моттрам вздумает составить новое завещание. И что же он предпринимает? А вот что: идет к Симмонсу и объясняет ему, что он, как ближайший родственник, только выиграет, покончив с Моттрамом. Симмонс, ни о чем не подозревая, так и делает, а Бринкман тут как тут, только и ждет своего часа, чтобы потребовать эти полмиллиона себе, на основании материнского свидетельства о браке!

– Ты, брат, тоже перемудрил. Так не бывает.

– Еще как бывает! Причем иной раз на карте стояли куда меньшие суммы, чем полмиллиона. Нет, я не намерен сбрасывать Бринкмана со счетов, а потому не намерен посвящать его в свои замыслы. Но то, что он занимается подслушиванием, позволяет нам провернуть одно важное дельце, и мы этого шанса не упустим.

– Я что-то не очень понимаю…

– Это потому, что ты не профессионал и не знаешь, как работает полиция. Посторонняя публика не в курсе, а мы о своих секретах почем зря не трезвоним. Но, между прочим, половину или по меньшей мере треть крупных дел удается раскрыть исключительно хитростью, мы «заводим» подозреваемого, с тем чтобы он, переполошившись, выдал себя. Конечно, обман есть обман, и приятного тут мало, так что приходится задействовать не слишком щепетильную агентуру. И сейчас нам тоже представился удобный случай перехитрить нашего знакомца и добиться, чтобы он себя разоблачил.

– Каким же образом?

– Мы с тобой еще разок встретимся на мельнице. И договоримся о встрече при всех, в открытую, тогда у нас будет полная уверенность, что Бринкман потащится следом и станет подслушивать. Убедившись, что он точно расположился там и навострил уши, мы его одурачим. Он подслушает кое-что, специально для него предназначенное, хотя будет считать, что адресат кто угодно, только не он.

– A-а, понятно… липовый разговор. Вообще-то актер из меня не бог весть какой. Куда бы лучше сыграла Анджела.

– Здесь играть не надо. Просто сиди себе и, как обычно, с пеной у рта доказывай, что это самоубийство, вот и все. Липовую часть я возьму на себя, да и врать-то особенно не придется. Я повторю то, что говорил тебе вчера про Симмонса. Это более-менее соответствует истине, я действительно подозреваю галантерейщика, хотя лучше бы он на допросе вел себя менее простодушно и спокойно. Затем я скажу, что подозреваю и Бринкмана – про сигарету и прочее, конечно же, умолчу, но какую-нибудь причину для подозрений назову. Симмонс, скажу, несомненно, убийца, но у меня есть основания думать, что Бринкман знает об этой истории больше, чем говорит. И я, дескать, установлю за ним наблюдение и запрошу ордер на его арест. А потом добавлю, что, если он ни в чем не виноват, лучше пойти и честно обо всем рассказать. Ну и так далее. После этого нам останется только ждать, как он поступит.

– По-моему, смотается.

– И пускай. Он, ясное дело, уже под наблюдением. И если впрямь ударится в бега, у меня будет веский повод взять его под стражу.

– А еще что он может сделать?

– Ну, если большой вины за ним нет, может во всем признаться.

– Вон как, понятно, понятно. Черт, и зачем я согласился стать шпионом! Не по душе мне эта работа, Лейланд. Слишком уж много… интриг.

– Ты же служил в разведке, а? И пока шла война, готов был провернуть любую штуку, только бы обвести немчуру. Почему же вдруг такая непомерная щепетильность, когда речь идет о благополучии общества? Твоя работа – защищать интересы всех честных людей, застрахованных в вашей Компании. Мое дело – заботиться о том, чтобы невинных граждан не травили газом во сне. И так или иначе, мы оба должны добраться до истины. Позволь напомнить тебе, мы даже пари заключили насчет этого.

– Слушай, а если Бринкман все мне расскажет, я что, должен обмануть его доверие? Нечестно как-то получается.

– Ну, если ты не дурак, то лучше не обещай хранить тайну. А вообще, как твоя чуткая совесть подскажет, так и действуй – другого совета дать не могу. Но помни, сбежать Бринкману не удастся, он у меня под присмотром. Если его роль в случившемся достаточно невинна, втолкуй ему, что самое милое дело – признаться во всем.

– Ладно, я помогу тебе устроить ловушку. Если Бринкман явится ко мне на исповедь, я за свои действия не ручаюсь, разве что ты с меня подписку возьмешь… Кстати, а вдруг Бринкман вообще не отреагирует? Что тогда?

– Останемся при своих, вот и все. Но, по-моему, он наверняка клюнет. Между прочим, ему незачем тут оставаться, а он даже и не думает уезжать. После похорон он захочет прояснить ситуацию, хотя бы и только для того, чтоб найти новую работу.

Они уже шагали обратно в гостиницу по дороге, ведущей вниз с холма; темнело, немногочисленные чилторпские фонари еще не зажглись. Совершенно в порядке вещей, что летним вечером такая дорога становится местом любовных свиданий. Все мы от природы наделены толикой сентиментальности, которая подсказывает нам, что юношу и девушку, едущих в одном железнодорожном купе, нужно оставить наедине; точно так же и мимо влюбленной парочки в аллее нужно пройти как можно быстрее, не бросая в их сторону любопытных взглядов. Вот так инстинкт повелевает нам ублаготворить богиню любви. И Бридон, поравнявшись с одной из парочек, видя их головы, склоненные друг к другу в серьезной беседе, конечно же, ускорил шаги и ни разу не оглянулся. А Лейланд, конечно же, поступил иначе: он хотя и ускорил шаги, но на мгновение задержал на парочке взгляд, бегло, словно бы невзначай. Но когда они очутились вне пределов слышимости, доказал, что взгляд был отнюдь не мимолетный.

– Ты видел их, Бридон, а? Видел?

– Видел – люди какие-то. Я не…

– Ясно, что «не». И очень зря. Девушка – буфетчица из «Бремени зол», та, которая всегда говорит «Ладненько!», о чем бы ее ни попросили. А кавалер – наш приятель мистер Симмонс. Похоже, для мистера Симмонса дело идет к мезальянсу. А значит… возможно, это значит весьма много.

– Или вовсе ничего.

– Ну, я лично полагаю, для нас немаловажно узнать, что Симмонс, как говорится, одной ногой шагнул через порог «Бремени зол». И там был человек, который мог впустить его в дом и выпустить поздно ночью. Был человек, который мог в случае нужды замести его следы, когда преступление совершилось. Думаю, наши сети начинают затягиваться.

– Как насчет спрятаться за кустами и подслушивать, что они там говорят?

– Можно, отчего же. Но, по-моему, они говорили очень тихо, причем все время, а не только когда мы с ними поравнялись. Нет, тут как в баре, ничего не услышишь.

У Анджелы идея ловушки вызвала куда больше энтузиазма, чем у Майлза.

– Знаешь, Бринки наверняка не очень хороший человек, иначе бы не подслушивал у нас под дверью. Только подумать, а вдруг бы я пилила тебя за дурные манеры за столом или за что-нибудь еще! Нет уж, если он решил прятаться за ковром, то пускай и получает по заслугам, как Полоний. А явись он к тебе с намерением поплакаться в жилетку, ты, в конце-то концов, всегда можешь обойтись без обещаний сохранить все в тайне. Мир, кстати говоря, был бы куда счастливее, если б люди не раздавали обещаний направо и налево.

– Совсем-совсем не раздавали?

– Давай-ка без сантиментов. Ты не в аллее влюбленных. Между прочим, неплохо бы тебе превозмочь природное благодушие и завтра же потолковать с мистером Симмонсом. Тем более что ты захватил с собой, кажется, всего три носовых платка и в любом случае должен наведаться к галантерейщику.

– Ладно, только я пойду один. При тебе я чувствую себя скованно, потому что ты всем своим видом кричишь: мне нужен носовой платок для этого молодого джентльмена!

– Ну что ж, утешимся разговором с буфетчицей, поглядим, способна ли она сказать что-нибудь, кроме «Ладненько!». А то, что у нее есть парень, для меня не новость, я с самого начала знала.

– Чепуха! Откуда?

– Майлз, миленький, ни одна девушка не работает так плохо и не вскидывает таким манером подбородок, если не собирается в ближайшем будущем послать эту работу куда подальше. Я и подумала, что у нее есть парень.

– Ты небось успела уже втереться к ней в доверие?

– До сих пор она не вызывала у меня интереса. Но сегодня вечером, во время ужина, она здорово нервничала – даже ты не мог не заметить. Ведь едва не грохнула тарелки и дрожала так, будто ее застигли с поличным.

– Это все твое переодевание к ужину.

– Глупости. Ты что, не разглядел, девчонка была просто в кусках. В общем, пора потолковать с ней по душам.

– Хорошо. Только все же не пугай бедняжку.

– Майлз! В самом деле, стоит ли эдак переживать из-за первой встречной женщины! Я отнесусь к ней со всей деликатностью, которой мне, как известно, не занимать. Вспомни, как я их разделала за ужином! А ведь, ей-богу, до слез было бы обидно, если б «Галлиполи» курил Эдвард. Думаешь, Лейланд по-прежнему точит зубы на Симмонса? Или он решил арестовать Бринки, а Симмонс для него просто ширма?

– Он здорово разволновался, когда мы встретили Симмонса в аллее. По-моему, сейчас он готов взять под стражу обоих: Симмонса – за убийство, а Бринкмана – за то, что склонил его к убийству или пособничал. Лейланд держит их под присмотром, только, надеюсь, слежку ведут не здешние полицейские, они, на мой взгляд, чересчур уж неповоротливые. Но прав я, вне всякого сомнения.

– Конечно. Хотя, ты уж извини, мне сдается, Моттрам успел покончить с собой очень вовремя, опередив своего убийцу. Лейландовская версия насчет Симмонса имеет один недостаток: он считает галантерейщика непомерным хитрецом. По-моему, заурядного преступника Лейланду вообще не поймать, он ловит только самых что ни на есть хитрющих, а таких, ясное дело, единицы. Совершат ошибочку, маленькую, чепуховую, – тут-то их и хватают.

– Ну, ты что-то сама слишком нахитрила. Спать тебе пора.

– Ладненько, как говорит твоя подруга-буфетчица. Нет-нет, нечего топтаться здесь и изображать пещерного человека. Будь паинькой, ступай вниз и помоги Лейланду вывести на чистую воду Чилторпского Старейшину. Он только того и дожидается.

Глава 13. Утро с галантерейщиком

Наутро ярко светило солнце, оно будто прослышало, что ожидаются похороны, и решило на них присутствовать. Постояльцы «Бремени зол» встали, конечно, не с первыми лучами, а попозже и приблизительно в одно время спустились к завтраку.

– Боюсь, мы скоро лишимся вашего общества? – сказал Анджеле мистер Поултни. – Случившееся здесь преступление подарило нам счастье узнать вас, но, когда бренные его останки предадут земле, миссия вашего супруга, надо полагать, будет завершена? Если, конечно, бекон и яичница миссис Дэвис не внушат вам желания остаться на отдых.

– Честное слово, мистер Поултни, я пока не знаю, как мы поступим. Мужу наверняка придется писать отчет для этих нудных типов из Компании, а это потребует времени. Мужчины почему-то всегда тратят на отчет целый день. Так что, думаю, раньше завтрашнего дня мы не уедем. Может, вы еще и рыбку успеете поймать.

– Если вы согласитесь остаться до этого момента, мы все будем в восторге. Серьезно, ужасно жаль расставаться с вами. Когда я приехал в эту гостиницу, я думал, мне суждено одиночество да изредка компания случайного коммивояжера. А оказалось, я попал на пиршество ума и вовсе не желаю, чтобы оно кончилось.

– С вами останется мистер Бринкман.

– Что такое Бринкман? Человек, который не способен с закрытыми глазами отличить пиво от сидра… А вот и он. Я тут сожалел об утрате, которая постигнет наш уединенный островок с отъездом мистера и миссис Бридон. Хотя вы, наверно, тоже возвратитесь в Пулфорд, прежде чем остынет поминальный пирог?

– Я? Не знаю… У меня пока нет четких планов. Дом в Пулфорде, по сути, на замке, там одна экономка, остальные разъехались. Скорее всего, я еще немного побуду здесь, а потом, должно быть, махну в Лондон, поищу работу.

– Надеюсь, на более выгодных условиях. Да, вам не грех и передохнуть, а после можно вновь засучить рукава. Кстати, о рукавах, – старый джентльмен обратился к буфетчице, которая как раз подавала яичницу с беконом, – вы не могли бы известить миссис Дэвис, что желательно отдать кое-что из моих вещей в стирку?

– Ладненько, – рассеянно кивнула она.

– Благодарю. Вы исполняете мои мельчайшие прихоти… О-о, мистер Лейланд! Надеюсь, во сне вы стряхнули усталость и скуку, навеянные вчерашней речью коронера?

– Спасибо, вполне, – усмехнулся Лейланд. – Доброе утро, миссис Бридон! Привет, Бридон, ты не уделишь мне после завтрака минуток десять-пятнадцать?.. Нет, благодарю вас, овсянки не надо, только яичницу и бекон.

– Пожалуйста, – сказал Майлз. – Если ты не против, прогуляемся опять к мельнице, я, кажется, обронил там пачку курительной бумаги. А лучше сделаем вот так: я пойду сейчас и подожду тебя. Спешить некуда.

Лейланд появился минут через двадцать, и почти сразу же оба услыхали за стеной едва различимый хруст, точно кто-то, осторожно ступая, сдвинул расшатанный камешек. Они переглянулись, после чего Лейланд начал условленный разговор. Жутковатое занятие – вот так рассуждать исключительно ради тайного слухача, но оба они вполне достойно справились со своей задачей.

– Ну что, – сказал Бридон, – все убийц ищешь?

– Убийцу, так будет точнее. Двух на один газовый вентиль многовато. И по правде говоря, я его не ищу, я за ним охочусь, травлю как дичь. Мотив достаточно ясен, способ тоже, если не считать кое-каких деталей, но, прежде чем действовать, я хочу укрепить свои позиции.

– Ты ведь вроде ордер на арест запрашивал?

– Да, на Симмонса. Вчера вечером отослал, хотя стараниями здешней почты до Лондона он дойдет только нынче вечером, притом поздно. Правда, мои люди за Симмонсом присматривают.

– Ты по-прежнему считаешь, что это его рук дело?

– Безусловно. Мотив есть, и какой – полмиллиона фунтов. И предпосылка тоже есть – естественная обида на родного дядю за плохое отношение да плюс еще сознательный протест против его огромного богатства и способов, какими он его нажил. Есть и угроза – письмо «Брута» скажет свое слово в суде, или я не знаю присяжных! Далее, есть удобная возможность – приезд Моттрама в Чилторп. И благоприятные условия: нам известно, что он в приятельских отношениях с буфетчицей, которая в любое время суток могла впустить его в дом, содействовать его планам и уничтожить за ним следы. Наконец, есть свидетели, готовые заявить под присягой, что он отирался вокруг «Бремени зол» в такое время, когда честным трезвенникам давно пора быть в постели. Мне недостает для ареста только одного, с другой же стороны, только одно способно меня остановить.

– И чего же тебе недостает?

– Твердой улики, что он побывал в номере Моттрама. Если б он обронил там что-нибудь, ну, хоть спичечную головку, если б оставил хоть где-нибудь отпечаток пальца, я бы сразу накинул петлю ему на шею. Но когда нет такой вот последней, окончательной улики, присяжные зачастую не торопятся вынести обвинительный приговор. Я могу рассказать тебе про убийц, которые сейчас разгуливают на свободе просто потому, что нам не удалось фактически доказать, что они присутствовали на месте преступления и держали в руках оружие, каким это преступление было совершено.

Бридон невольно восхитился полицейским. Ясно же, он все еще допускает возможность, что Бринкман виновен, и, зная, что секретарь прячется за стеной, предлагает ему сфабриковать улику, которая укажет на Симмонса, и тем себя выдать. Бридон даже призадумался: уж не это ли подлинная цель беседы и не водят ли его самого за нос? Но деваться было некуда, надо сыграть роль до конца.

– А что способно тебя остановить?

– Удовлетворительное доказательство, что Симмонс знал о существовании дополнения. Понимаешь, мы-то с тобой знаем, что Симмонс не имел шансов что-либо выгадать, убив дядю, потому что фактически тот отписал все «его» денежки пулфордскому епископу. Так вот, будь у меня полная уверенность, что Симмонс знал, на каком он свете, знал, что ему, ближайшему родственнику, ничего не обломится, – тогда бы мотив развеялся как дым, а вместе с мотивом и мои подозрения. Он не любил дядю, питал к нему неприязнь – это факт, однако не повод для убийства. Стыдно сказать, но люди идут на подобные преступления только при наличии quid pro quo[58] в виде звонкой монеты. Будь я уверен, что Симмонс не лелеял ни малейших иллюзий касательно своих видов на дядино наследство, я бы сразу его оправдал или по крайней мере был бы готов оправдать. С другой же стороны, если кто-нибудь убедительно докажет, что Симмонс ожидал завещания в свою пользу, то моя версия крепко станет на ноги.

И опять Бридон слушал с восхищением. Человек за стеной служил у Моттрама секретарем и почти наверняка знал, как обстояли дела, – кому и знать, как не ему! И Лейланд уговаривал: если вы имеете хоть какую-то полезную информацию о том, как Симмонс оценивал свои виды на наследство, сообщите ее нам; если не имеете – сфабрикуйте ее и таким образом разоблачите себя. Игра начала увлекать Майлза вопреки его воле.

– А как насчет другого нашего приятеля?

– Бринкмана? Я ведь говорил тебе, прямых подозрений у меня нет. Судя по всему, мотивов для убийства здесь не было. Но играет он нечестно, а почему – я, ей-богу, не могу понять. К примеру, он изначально готов был поддержать твою идею насчет самоубийства. Фактически, похоже, именно он и произнес первым слово самоубийство в связи с этой историей. Например, он сказал тебе, что доктор Феррерс, как ему кажется, случайно сам перекрыл главный вентиль. Ты же, помнится, сам говорил, что, по его словам, вентиль совершенно разболтан. На самом же деле вентиль поворачивался очень туго, и Бринкман отлично об этом знал, потому что, когда я решил его ослабить, он-то и ходил за пассатижами. Есть и другие мелкие улики, которые я, к сожалению, не могу назвать, – так вот – они заставляют меня смотреть на поступки Бринкмана с подозрением. Малый что-то скрывает, но что?

– Не вижу, какой ему прок отмалчиваться.

– То-то и оно. Не хочу зря обижать парня, но я обязан добраться до истины. Сегодня же запрошу ордер на арест. Не потому, что считаю его виновным, а потому, что мы каким-то образом должны выяснить, что у него за душой, и, понюхав тюрьмы, он, по-моему, непременно заговорит. Ясное дело, для него это паршиво, ведь подобный факт – пусть даже его сто раз оправдают – здорово ему навредит в поисках новой работы. Возможно, он бережет репутацию Моттрама, возможно, боится подвести под монастырь себя, а возможно, просто потерял голову; поскольку же посоветоваться ему не с кем, он не в состоянии решить, какие предпринять шаги. Но ведь он сам себя губит, вне всякого сомнения. Думаю, он вряд ли виновен, иначе давно бы смылся. Оглянуться бы не успели, а он раз-два – и в Вене. Вот и сиди тогда, кусай локти. Однако он остается, как будто может чего-то этим достичь.

– Но если он сбежит, ты сможешь арестовать его по подозрению, верно?

– Арестовать? Вряд ли. Сейчас у меня маловато данных. Я, понимаешь ли, рассчитываю на показания, которые после ареста даст Симмонс. Слава богу, я неплохо изучил этот тип людей, анемичных, дерганых; как только мы возьмем его под стражу, он мигом все выложит, а тогда, если у Бринкмана впрямь рыльце в пушку, он уже не вывернется. Но повторяю: не верится мне, что Бринкман человек пропащий. Ему бы повиниться во всем – мне или тебе, – коли он боится полицейских… Я решил рассказать тебе все это, чтобы ты знал, как обстоит с Симмонсом. Миссис Бридон говорила, ты нынче собираешься его навестить.

– Собираюсь. Пожалуй, прямо сейчас и пойду, так как, если пойти сейчас, до наплыва покупателей, будет легче потолковать с ним приватно. Конечно, наплыв клиентов в Чилторпе едва ли очень уж велик, но я не хочу, чтобы какие-нибудь старушки пришли выбирать ленты и помешали нам.

Бридон не спеша зашагал прочь. Лейланд еще немного посидел на скамейке, а когда решил, что путь свободен, осторожно заглянул за угол сараюшки. Его расчеты полностью оправдались: сигаретный окурок, который они с Бридоном накануне вечером оставили на земле, исчез, его аккуратно убрали.

Добравшись до магазина, Майлз обнаружил, что фортуна ему благоприятствует. Кроме Симмонса, там был всего один человек – веснушчатый белобрысый парень мыл стекла витрин, причем делал это с явной прохладцей. Клиентов не видно, для чилторпцев час слишком ранний. Мистер Симмонс выслушал Бридона с таким видом, будто насчет носовых платков только к нему и следовало обращаться. В магазине, понятно, продавалось много чего: зубочистки, например, и тросточки, и лакрица, и так далее. Но если вам понадобились носовые платки, то вы пришли к настоящему знатоку, который торгует ими ни много ни мало полтора десятка лет. Может быть, требуется что-то помоднее? С этими словами он бросает оценивающий взгляд на клиента, словно признавая в нем обладателя тонкого вкуса.

– Однотонные? Просто белые, сэр? Гм, забавно, но я не уверен, что такие найдутся. Видите ли, на платки с цветным рисунком спрос выше, скажем, на такие, с каемкой. К тому же новая партия что-то задержалась доставкой. – Новые партии у Симмонса почему-то всегда задерживались. – Три недели назад, сэр, я бы предложил вам замечательный ассортимент гладких платков, но сейчас едва ли. Погляжу, конечно…

Засим на прилавок обрушилась лавина носовых платков всевозможных расцветок – только не однотонных. Вот яркие подковки на красном, синем, зеленом, желтом фоне; вот разводы наподобие ивовых листьев; вот смешной комплект с портретами кинозвезд; каемки в полоску, в горошек, в клеточку – однотонных платков нет как нет. Временами мистер Симмонс принимался расхваливать достоинства своего ассортимента, намекая, что, мол, счастливый случай даровал ему клиента с такими непритязательными запросами.

– Взгляните, сэр, превосходные платки, вы, право же, не найдете ничего лучше, если, конечно, пожелаете купить комплект с узором… Нет-нет, сэр, что вы, какое там беспокойство?! Смею надеяться, вот это вам подойдет… Разве они не радуют глаз? Вдобавок и стоят недорого, я приобрел их после банкротства одной фирмы. Пощупайте ткань, сэр, ведь ей износу не будет… Да, согласен, сэр, рисунок скорее веселенький. Но у нас тут редко спрашивают гладкие платки, похоже, людям они нынче не по душе. Конечно, если вы пробудете здесь еще денек-другой, я непременно постараюсь вам помочь, послезавтра пошлю в Пулфорд… А пока, увы, ничего подходящего нет… О-о, вы возьмете вот эти, в клеточку… полдюжины? Благодарю вас, сэр, не сомневайтесь, качество превосходное, таких платков днем с огнем нигде не сыщешь. Мы их столько лет держим в запасе, и проблем со сбытом никогда не возникало. Что-нибудь еще?

Других покупок Бридон не замышлял. Он уже начал догадываться, что в Чилторпе покупают не то, что нужно, а то, что припасено у мистера Симмонса. Когда платки были упакованы, он уселся на неудобный высокий стул возле прилавка и завел беседу об усопшем. Симмонс хотя и ссорился с дядей, но, как человек малообразованный, явно испытывал мрачное удовольствие от близкого родства с покойником.

– Вас ведь постигла тяжелая утрата, мистер Симмонс?

Гм, почему это он так резко повернул к посетителю бледное, осунувшееся лицо и вздрогнул, будто прозвучавшая реплика была совершенно не к месту? О родстве знали все, о нем публично упоминали на дознании. Лейланд твердил, что, беседуя с Симмонсом, ни разу не заметил ни малейших признаков тревоги. А нынче утром заурядная ссылка на Моттрама, похоже, напрочь выбила его племянника из колеи! Ходячие профессиональные фразы автоматически слетали у него с языка, но едва посетитель заикнулся насчет поселковых сплетен, как все его самообладание пошло прахом; перед Майлзом Бридоном стоял бледный, дрожащий человек.

– Да, сэр, увы. Весьма печальное событие. Он был моим дядей, сэр… О да, сэр. К нам сюда он нечасто заглядывал… нас ничего не связывало, сэр. Отношения наши были не из лучших… в смысле, он был не очень-то высокого мнения обо мне. Н-да… Но все ж таки родной дядя, сэр. Жил в Пулфорде, отсюда уж много лет как переехал, хотя родился здесь, в Чилторпе.

– Тем не менее кровь-то не водица, верно?

– Как вы сказали, сэр? A-а, понимаю, понимаю… Конечно, сэр. Вот, о похоронах позаботился, и вообще. Прошу прощения, сэр, одну минуту. Сэм! Возьми стремянку и убери коробки на место. Та-ак, отлично. Молодец!.. Угодно еще что-нибудь, сэр?

Да нет, Бридону ничего больше не требовалось. Он приготовился к долгому разговору, но рассчитывал-то говорить с самодовольным, суховатым торгашом, который, глядишь, ненароком что-нибудь полезное и сболтнет, а увидел вконец перепуганного человека, который чуть ли не собственной тени боится. В гостиницу Майлз вернулся хмурый и озабоченный: плакали его двадцать фунтов, равно как и полмиллиона Бесподобной. Однако что же все это значит? Почему Симмонс в присутствии Бридона дрожал как осиновый лист, а разговаривая с Лейландом, даже бровью не повел, хотя Лейланд – сотрудник полиции? Да, такое впечатление, что любая попытка распутать клубок событий только еще сильнее его запутывает.

Глава 14. Прогулка

У крыльца «Бремени зол» стоит трактирная скамейка – иначе ее не назовешь. В идеале на ней полагалось бы восседать старикану в белой блузе, потягивать сидр и курить длинную трубку. Будь здесь по-настоящему передовая гостиница, такого старика непременно бы наняли за поденную плату. Сейчас, ярким июньским утром, роль рекламы, не столь удачной, но все же вполне добротной, исполняла Анджела; когда ее муж вернулся от галантерейщика, она сидела на этой скамейке и вязала – милая, старомодная картина, слегка подпорченная тем, что за работой Анджела насвистывала.

– Ну что, купил? – спросила она.

– Купил, и как будто бы выгодно. Меня заверили, что качество превосходное, второго такого платка мне-де в жизни не сыскать. А точнее, второй полудюжины. Оригинальность – вот их главное достоинство. Даже тебе, Анджела, трудновато будет потерять их в стирке.

– А как мистер Симмонс? – спросила Анджела, понизив голос.

Бридон осторожно огляделся по сторонам. Однако Анджела выбирала место с умом, она знала, что публичность – наилучшая гарантия конфиденциальности. На открытой площадке перед гостиницей – да никому в голову не придет, что люди говорят не о пустяках. Бридон поделился своей озабоченностью и тревогой, четко, не оставляя места сомнениям, описал странные поступки галантерейщика.

– Да, – сказала Анджела, когда он закончил, – ты правильно сделал, что не стал приставать к нему с расспросами. Только страху нагнал бы, и все. Похоже, ты не больно-то ловок в таких деликатных делах. Ну а я с самого завтрака вплотную занялась нашей Ладненько и много чего из нее вытянула. Майлз, эта девушка – сущий клад. Если б она не собиралась замуж, я бы взяла ее к нам в Беррингтон, невзирая на твою всем известную влюбчивость. Но, увы, бедняжка решила распрощаться со свободой!

– Променяв ее на узы брака с мистером Симмонсом?

– Должно быть, судя по вчерашним рассказам мистера Лейланда. Но я, понятно, не настолько нахальна, чтобы спрашивать имена.

– И как же ты ухитрилась втереться к ней в доверие? Я бы живо уперся в каменную стену.

– Нужно отбросить гонор. Женщинам это легче сделать. Меня вдруг осенило, что наверняка ужасно противно мыть после завтрака такую прорву тарелок, особенно в гостинице, где редко бывает разом больше двух постояльцев. Вот я и предложила помочь. Ты в это время был в магазине. Я ведь хорошо мою посуду, слава богу, не зря замужем. Она сказала: «Ладненько!» – и мы отправились в буфетную, где я творила чудеса. В буфетной же мне попалась на глаза книжка «Советы для дома», и это очень важно.

– Почему? Я что-то не понял.

– Есть у тебя один приятель, такой брюзгливый старый холостяк, он как-то заходил к нам в Лондоне, помнишь? Кажется, его зовут Сомс, он еще говорил, что ведет в газете рубрику «Лабиринт Купидона». Советы читателям насчет сердечных делишек, помнишь? Величайшее заблуждение – думать, что современная девушка менее сентиментальна в своих амурах, чем барышня прошлого века. Интуиция подсказала мне, что Ладненько – кстати, бедняжку зовут Эммелиной – запоем читает «Лабиринт Купидона». И тут я, признаться, слукавила.

– Анджела, ты меня удивляешь. Какой же ложью ты запятнала свою совесть на этот раз?

– Да я вообще ни слова не говорила. Но так уж вышло, что она решила, будто именно я веду «Лабиринт Купидона», а я не стала ее разубеждать. В конце концов, мистер Сомс твой приятель, и я не слишком погрешила против истины. Майлз, она мигом попалась на крючок.

– Бог даст, тебе простится! Ладно, продолжай.

– Между прочим, я все это делала, чтобы сберечь твою двадцатку. Сперва она рассказывала самые обыденные вещи – у нее, мол, есть сестра в Лондоне, которую она навещает, а в Чилторпе скучно, тут и в кино-то почти не ходят, да и вообще, ей тоже охота перебраться в Лондон… словом, ничего особенного, пустяки разные. А вот когда я намекнула, что я и есть Тетушка Дафна из «Лабиринта Купидона», она вмиг раскололась. Подруга ее, дескать, попала в очень щекотливое положение, может, я что-нибудь посоветую несчастной девушке? Ладно, говорю, выкладывайте, что там за история. Подруга, оказывается, встречалась с молодым человеком, вполне состоятельным, ну, в том смысле, что семью он бы мог обеспечить. Но в один прекрасный день он объявил, что, если умрет кто-то из его родственников, он рассчитывает здорово разбогатеть, ему тогда большой капитал достанется, им обоим такой и не снился.

– Прелюбопытная ситуация, причем во многих отношениях.

– Не перебивай. Ну вот, он предложил ей обручиться, и они обручились, только под секретом. А потом, недели две назад, а может, чуть больше, он вдруг сообщил этой подруге, что все эти мечты о богатстве неожиданно пошли прахом. Богатый родственник оформил новое завещание, в котором родня вообще не упомянута. Молодой человек воспринял это очень спокойно, а Эммелининой подруге, конечно, сказал, что предложил ей руку и сердце, думая, что сделает ее богатой, а теперь, выходит, все зря. Так что, если она хочет разорвать помолвку, он готов предоставить ей полную свободу.

– Честный малый.

– Подруга горячо запротестовала, у нее-де и в мыслях нет идти на попятный. Она согласилась выйти за него не ради денег, а ради него самого. Поэтому помолвка осталась в силе. Но трудность, подругина трудность, вот в чем: что заставило ее сказать, будто деньги не имеют для нее значения, – безотчетная склонность к мелодраме? Или это гордыня внушила ей мысль, что она по-прежнему любит его, хоть он больше и не наследник? Или она впрямь его любит? Такой вот вопрос, и я должна была на него ответить.

– И как же ты ответила?

– Да не все ли равно! Конечно, я постаралась получше сыграть роль Тетушки Дафны и наговорить всякой чепухи вроде той, какую пишет Сомс. Не бог весть какая сложная задача, в самом деле. Я сказала, что если он сейчас вполне состоятелен, то для них обоих к лучшему обойтись без баснословного богатства; ну и напирала на лживость богачей, хотя мне отнюдь не помешало бы иметь побольше опыта в этой сфере, ты не находишь? Еще я сказала, что раз они встречались до того, как он упомянул про наследство, значит, ее подруга уже любила его или по крайней мере была им увлечена до того, как вообще зашла речь о деньгах. И что, по-моему, ее подруга будет очень счастлива с этим человеком как раз потому, что он знает: она вышла за него не ради денег. И все такое… Откровенно говоря, чувствовала я себя при этом изрядной свиньей. А она так радовалась, ей, видно, ни на секунду не пришло в голову, что она выдает себя со всеми потрохами. Должно быть, понятия не имела, что вы с Лейландом слонялись вчера вечером в аллее. Такие вот дела.

– Да какие важные! Анджела, ты просто сокровище! Мы положили Лейланда на обе лопатки. Он сам говорил, его версия насчет Симмонса лопнет, если будет доказано, что Симмонс знал про дополнение, знал, что исключен из завещания. А мы как раз это и доказали! Слишком уж подозрительное совпадение, что все это случилось недели две назад или около того, правда? Очевидно, Симмонс, прослышав о дополнении, решил вернуть Ладненько ее слово, и мне кажется, это весьма благородно с его стороны.

– Объективность вынуждает меня признать, что поработала я неплохо. Но, Майлз, дорогой, пока что особого смысла тут не видно. Да, мы знаем, что Симмонс не рассчитывал на дядюшкино наследство, а потому не имел мотива для убийства, разве что совершил его со злости. Почему же тогда Симмонс так перепуган? Ты вовсе не страшный, между прочим.

– Н-да, похоже, у Симмонса все-таки есть что-то на совести. Равно как и у Бринкмана. Может, Бринкман предпримет какие-то шаги в ответ на наш утренний разговор, и мы узнаем кое-что новенькое.

Только Бридон это сказал, как на крыльце появился Бринкман. Подойдя прямо к Майлзу, словно его-то и искал, он сказал:

– Мистер Бридон, может, составите мне компанию? Пройдемся немножко для моциона. После обеда не прогуляешься, из-за похорон, вот я и подумал, может, вам интересно сходить в каньон. Это ведь местная достопримечательность, и до отъезда вы просто обязаны там побывать.

Хитрость, шитая белыми нитками. Он как бы не увидел Анджелу, подчеркнуто, глазами, отлучил ее от приглашения. Явно хочет поговорить наедине. Во взгляде у Анджелы мелькнуло удивление, которого она не чувствовала, а может быть, и обида, укол которой она таки испытала, однако она не ударила в грязь лицом.

– Сводите его на прогулку, мистер Бринкман. А то он совсем тут зажирел. Вместо моциона сидит со мной и болтает на виду у всех, будто и не муж, а так, приятель, я из-за него только петли пропускаю.

– А ты с нами не пойдешь? – спросил Бридон, без всякой необходимости подмигнув.

– Нет, конечно. Одежда у меня неподходящая для прогулок в каньон. Если хочешь, на обратном пути купи открытку с видом.

Мужчины зашагали вверх по холму. Сердце Бридона билось учащенно. Бринкман явно сделал выводы из подслушанного разговора и готовился что-то открыть. Неужели разгадка тайны наконец близка? Ну что ж, надо соблюдать осторожность, а то, не дай бог, выдашь себя наводящими вопросами! Маска туповатого симпатяги-дилетанта, уже знакомая Бринкману, вполне сгодится и на сей раз.

– Замечательная штука этот каньон, – сказал Бринкман. – Он начинается прямо за Долгой заводью, но, к счастью, Поултни сегодня на Заводи нет, так что никто не будет вопить, чтоб мы держались подальше от берега. Правда-правда, по-моему, в Чилторпе и кроме рыбалки кое-что есть – ну, хотя бы каньон. Вы что-нибудь знаете о геологии и тому подобных вещах?

– Откуда? Уму непостижимо, как народ в этом разбирается.

– Уму непостижимо, как река умудряется творить такое. Тонкая струйка воды – камешек в полфунта весом и то не сдвинет. Но дайте ей несколько тысячелетий, и она прогрызет себе дорогу сквозь сплошную скалу, промоет русло футов пятнадцать-двадцать глубиной. И все это лишь краткий миг на фоне миллионов лет, прожитых Землей. Говорят, если считать возраст земной коры, то мерить надо вообще миллиардами лет. Чудно, правда?

– Чертовски.

– И ведь мы наверняка еще преуменьшаем. Вам не кажется иной раз, будто вся жизнь человечества на этой планете не более чем эпизод и все наши хваленые достижения просто пылинка в океане бесконечности?

– Иной раз кажется. Но ведь в таком случае всегда можно пустить себе пулю в лоб, разве нет?

– Можно, конечно, если уж совсем припечет… Забавный старикан Поултни.

– Умничает многовато, верно? При нем я опять чувствую себя мальчишкой-школьником. А жене он все равно нравится.

– Типичный школьный учитель, по всем статьям. Эта профессия вырабатывает привычку ораторствовать перед массой народу, которая лишена возможности отвечать. Иногда такое случается и со священниками. Я вправду уверен, что он будет прямо-таки обескуражен, если поймает рыбу, ведь он обожает насмешничать над собственными стараниями… Вы раньше не бывали в здешних краях?

– Нет, никогда. И очень досадно знакомиться с ними в столь трагических обстоятельствах. Смотришь на окрестности с тяжелым чувством, и немудрено, когда впервые видишь их, стоя у смертного одра.

– Наверно, вы правы… А вообще, ужасно жаль, что ближе к Пулфорду все так испорчено фабриками. Раньше эти места считались одними из красивейших в Англии. А с пейзажем сельской Англии ничто не сравнится, правда? Вы много путешествовали, не считая войны, конечно?

«Черт, что ж это он задумал?» – спрашивал себя Бридон. Может, Бринкман, решив было облегчить душу, никак не мог начать и хватался то за одну тему, то за другую, лишь бы оттянуть страшный миг исповеди? Другого объяснения этим разговорным причудам, пожалуй, не подберешь. Надо бы его подбодрить, но как?

– Да, честно говоря, очень мало. Вот вы небось поездили с Моттрамом, а? Я думаю, богач вроде него вряд ли упустит шанс посмотреть мир. Забавно, что он решил провести отпуск в этаком захолустье.

– Наверно, у каждого из нас есть на свете любимый уголок… Смотрите, как глубоко река вгрызлась в скалу!

Они свернули на тропинку, которая шла круто вниз, к берегу, среди елей и высоких, по пояс, зарослей папоротника-орляка, и очутились в глубокой каменной ложбине с отвесными склонами, больше похожей на ущелье; высоко над головой виднелись нагромождения валунов да пучки папоротников. Узкая стенка впереди была словно пробита или вырублена в скале, футах в пяти-шести над бурлящим потоком, и пенные брызги, вскипающие на камнях и летящие во все стороны, только чудом не достигали до нее. Людского жилья не видно; рев воды заглушал голос, можно было лишь кричать; солнце, уже приближавшееся к полудню, не доставало подножия скал, и сам каньон по контрасту выглядел мрачно и жутковато.

– Пройдемте немного вперед по тропинке, – сказал Бринкман. – Впечатление куда сильнее, когда стоишь прямо посередине всего этого. Тропинка, – пояснил он, – тянется вдоль берега, обычно как раз по ней и ходят рыбачить на Долгую заводь. Я пойду первым, ладно?

Секунду Бридон помедлил. Этот человек всю дорогу отвлекал его нарочито пустым разговором и так явно стремился отвести именно сюда, что Майлз вдруг заподозрил враждебный умысел. Протянет руку: дескать, обопритесь, удобнее будет обогнуть выступ! – а сам легонько толкнет, и полетишь ты, голубчик, с тропинки прямиком в воду. Вокруг ни души, а камни и река тайну открыть не поспешат. Но отказаться невозможно – благовидный предлог с ходу не сочинишь. К тому же Бринкман чуть не на голову ниже его ростом…

– Ладно, – кивнул он, – я пойду за вами. – И мысленно добавил: «На безопасном расстоянии».

Ярдов через двадцать они остановились на площадке, где каменный карниз расширялся примерно до пяти футов. Площадку окаймляла шести-семиметровая каменная стенка, образующая опять-таки узкий карниз, новую ступеньку этой исполинской лестницы.

– Любопытно, правда, – сказал Бринкман, – каким образом эти скалы громоздятся друг на друга? Взгляните на длинный уступ вон там, справа, ведь точь-в-точь багажная полка в железнодорожном вагоне! Какой случайности он обязан своим возникновением? А может, это не случайность, а забытый след человеческой мысли?

В самом деле здорово похоже на полку в кладовой некоего беглеца, прятавшегося тут в незапамятные времена. Клочок белой бумаги – наверняка упавшая сверху обертка от сэндвича – усиливал эту иллюзию.

– Да, – отозвался Бридон, – так и ждешь таблички с надписью: «Только для легких вещей». Бог ты мой, ну и местечко!

Забыв о своих опасениях, он прошел мимо Бринкмана дальше, разглядывая каньон. Бринкман медленно, почти нехотя последовал за ним. Оба шагали молча, но вот каньон кончился, и по удобной тропинке они выбрались на верхнюю дорогу.

Ну, теперь самое время для доверительных признаний! Однако, к удивлению Бридона, спутник его помрачнел и насупился; ни единая попытка начать разговор успеха не принесла, Бринкман отвечал невпопад, односложно, вдобавок таким тоном, который отбивал всякое желание затевать с ним беседу. В конце концов Бридон тоже умолк и вернулся в «Бремя зол» до крайности недовольный собой и озадаченный еще больше прежнего.

Глава 15. Бумажный обрывок

Лейланд еле дождался его возвращения. Он узнал от Анджелы, что Бридон ушел с Бринкманом на прогулку, причем инициатива исходила от Бринкмана, и выступил он с ней неожиданно и настойчиво (Анджела не забыла сообщить и об этом). Лейланду, понятно, не терпелось первым услышать о бринкмановской исповеди. До обеда было еще целых полчаса, и Бридон, следуя примеру жены, предложил посидеть на «трактирной» скамейке – там можно без помех все обсудить.

– Ну как? – спросил Лейланд. – Я и надеяться не смел, что Бринкман отреагирует так быстро. Что он сказал? Вернее, что ты сообщишь мне из его рассказа?

– Ничего. Ничего он не рассказал. Мы только прогулялись в каньон и обратно.

– Слушай, старина, ты что темнишь? Я имею в виду, если Бринкман согласился поговорить с тобой под секретом, ради бога, так и скажи. Я уж как-нибудь потерплю.

– Да не говорил он со мной! Все, что он там наболтал, с тем же успехом могло быть сказано при всех, хотя бы в здешней гостиной. Ни черта не понимаю.

– Ну знаешь, нечего мне морочить голову! Понятно, ты куда щепетильней меня в этих делах, но сам посуди: что за беда, если ты расскажешь мне бринкмановские откровения? Мне от этого ничуть не легче и не труднее посадить тебя на свидетельскую скамью, не говоря уже о том, что, если ты не захочешь, я ничего из тебя не вытяну. Изводить я тебя не собираюсь, выуживать сведения хитростью тоже, честное слово. Только не прикидывайся, будто тебе не больше моего известно про то, что Бринкман делал в течение последней недели.

– Что, черт подери, я должен рассказывать? Ему правду говорят, а он не верит. Сказано же, по дороге в каньон он болтал все, что в голову взбредет, а на обратном пути молчал как рыба… не мог я развязать ему язык.

– А в самом каньоне?

– Рассуждал про каньон. Прелестное утро в обществе герра Бедекера. Ей-богу, больше ничего не было.

– Слушай, давай разберемся. Мы с тобой устроили разговор в том месте, где, как мы точно знаем, за стеной подслушивал Бринкман, и подслушивал не впервые. Я громко объявляю, что выписал, вернее запросил, ордер на арест, его арест, и что спастись от ареста можно только одним способом – покаявшись мне или тебе. Примерно через час он является к тебе, вы с миссис Бридон как раз сидите на улице и разговариваете. Он вообще не замечает миссис Бридон, но приглашает тебя на утреннюю прогулку – под явно надуманным предлогом, что покажет тебе этот свой дурацкий каньон. А потом без толку тратит час с лишним твоего и своего времени, болтая всякую чепуху насчет пейзажа. Мы что же, так это и проглотим?

– Пес с ним, придется проглотить. Для меня это такая же горькая пилюля, как и для тебя. Но видит бог, я дал ему все возможности высказаться – была бы охота.

– Может, он решил прощупать тебя, а? Вспомни, о чем он вообще толковал?!

– О Поултни, например. Он, дескать, типичный школьный учитель и так далее. Да, еще о геологии рассуждал – о вероятном возрасте Земли, если мне память не изменяет. Спросил, бывал ли я здесь раньше и много ли мне довелось путешествовать. Вот, кажется, и все.

– А ты сам ничего не брякнул, что могло бы его спугнуть, заставить передумать?

– Да я в жизни так не осторожничал, каждое слово взвешивал.

– Ну-ну… А ты-то что думаешь насчет всего этого?

– Может, Бринкман почему-то хотел увести меня из дому и решил, что это самый надежный способ, больше ничего мне в голову не приходит.

– Гм… может быть и так, конечно. Только зачем уводить тебя из гостиницы, тем более что он сам идет вместе с тобой?

– Не знаю. Нелепица какая-то. Ты уж прости, Лейланд, мне правда очень жаль. – Бог весть почему Бридон чувствовал себя виноватым, хотя решительно никакой вины за ним не было. – Слушай, я скажу тебе одну вещь… хоть оно и против уговора, но, думаю, не будет беды, если я тебе скажу. Симмонс не рассчитывал на страховку. То есть сперва-то рассчитывал, но недели две назад узнал о дополнении, согласно которому все отходило епископу… по крайней мере узнал, что ему страховка не светит. Так что версия насчет Симмонса, боюсь, требует пересмотра.

– Пересмотр уже состоялся. Очень интересно: значит, ты говоришь, Симмонсу было точно известно об изменении дядюшкиных планов.

– Да. Попробуй догадаться, откуда у меня эти сведения…

– А как по-твоему, он знал, где находится новое завещание? В смысле – в Лондоне или у самого Моттрама?

– Понятия не имею. Да и не все ли равно?

– Нет, не все равно. Ладно, раз ты сыграл в открытую, я плачу тем же. Но предупреждаю: тебе моя информация не понравится, потому что она не в пользу твоей версии о самоубийстве. Ну, слушай…

Лейланд глянул по сторонам, удостоверился, что никто не подсматривает, вытащил из кармана конверт и аккуратно вытряхнул из него на ладонь бумажный треугольничек. Голубая линованная бумага, вроде бы служебного вида. Уголок, явно оставшийся от какого-то сожженного документа, судя по опаленной гипотенузе. Бумажка была исписана «конторским» почерком – иначе этот гибрид уродства и разборчивости не назовешь. Три строчки, на каждой обрывки слов и широкие пустые поля. От огня уцелел нижний правый угол, а написано на нем было вот что:

…вещаю

…ключенный

…марта месяца

– Ну как? – сказал Лейланд. – Думаю, вряд ли мы с тобой прочтем это по-разному.

– Да уж. Досадно для документа, хотя бы и в обрывке, попасть в руки детектива в столь превосходном состоянии. Не так уж много найдется глаголов, чтоб кончались на «вещаю» да еще употреблялись в официальных бумагах, а на следующей строчке явно было написано «заключенный», и думаю, я не ошибусь, предположив, что речь идет о страховом договоре. Ты, случайно, не помнишь, в каком месяце Моттрам подписал страховой договор на дожитие? У меня где-то записано, но листок наверху.

– В марте, – ответил Лейланд. – Содержание документа впрямь не вызывает ни малейшего сомнения. Это был экземпляр моттрамовского завещания, составленного с учетом страховки. Стало быть, либо совершенно новое завещание – такой вариант полностью исключить нельзя, – либо второе, последнее завещание, а точнее дополнение касательно страхового полиса, потому что в самом завещании, если ты помнишь, о страховке не было ни слова.

– Выходит, этот клочок бумаги, бесспорно, принадлежал Моттраму.

– Совершенно верно… Кстати, нашел я его при весьма любопытных обстоятельствах. Нынче утром приходил похоронный агент, ему надо было сделать… кое-какие приготовления. Как тебе известно, ключ от комнаты Моттрама я держу у себя; по моему приказу она была заперта после того, как мы с тобой ее осмотрели, ну, отпирали ее только раз, когда я показывал место происшествия коронеру. Похоронный агент пришел ко мне нынче утром за ключом, и я вместе с ним поднялся в номер, а пока он делал там свои дела, я бесцельно бродил по комнате и вдруг заметил этот вот клочок бумаги, который мы с тобой проглядели. И неудивительно, бумажка пряталась между столом и окном, в складке скатерти. Но все равно не пойму, как мы ее не увидели, ведь буквально землю носом рыли!.. Поскольку же комнату занимал Моттрам, едва ли так уж нелепо предположить, что это – клочок его завещания.

– Да, вроде бы вполне логично. А как это вписывается в твою версию? Я имею в виду…

– Ну, можно, конечно, допустить, что документ сжег сам Моттрам. Но если вдуматься, большого смысла тут нет. Мы с тобой знаем, и Моттрам знал, что это всего лишь скромная копия, а оригинал завещания находится в Лондоне, у юристов. Стало быть, документец не ахти какой важный. И я уверен, ты тоже обращал внимание, что зимой от бумаг проще простого избавиться, бросив их в горящий камин, а вот летом жгут бумаги разве только в крайних случаях – очень уж плохо они горят от спички. Да и целиком не сожжешь без ухищрений, ведь надо либо держать страницу в руке и, таким образом, оставить один уголок в сохранности, либо положить ее на решетку или куда-нибудь еще, но тогда пламя гаснет прежде, чем бумага догорит. В нашем случае совершенно ясно, что страницу держали в руке, иначе бы уголок не уцелел. Правда, отпечатков пальцев не видать.

– Мне кажется, если документ важный, его постараются уничтожить без остатка, разве нет?

– Конечно, если располагают временем. К примеру, если бы завещание сжег сам Моттрам. А здесь, похоже, действовали в спешке, и я подозреваю, что человек, который сжег эту бумагу, действительно спешил или по меньшей мере лихорадочно суетился, и было отчего: он совершил убийство, а в такой ситуации вообще мало кто способен сохранить присутствие духа.

– Значит, по-твоему, это Симмонс?

– А кто еще? Видишь ли, поначалу я оказался в некотором затруднении. Мы с тобой сделали самое естественное допущение: Моттрам держал свое дополнение в тайне, Симмонс знать ничего не знал и убил Моттрама, ошибочно полагая, что, как ближайший родственник, унаследует страховку. Если исходить из этого, то завещание он обнаружил случайно и сжег его по вполне понятным причинам. Однако ты говоришь, Симмонс знал про дополнение, а раз так – мои трудности снимаются сами собой. Здесь перед нами два преступления, причем оба – умышленные. Ты думал, что, так как Симмонс знал о дополнении, у него появляется вроде как моральное алиби. Напротив, это лишь затягивает петлю на его шее. Он решил разом уничтожить Моттрама и его завещание и таким образом получить наследство. Мотив тут просто как на ладони. На свою беду, Симмонс упустил из виду, что уничтоженный им документ всего-навсего дубликат, оригинал же находится в Лондоне.

– Это уж чересчур! По-твоему, Симмонс знал не только о существовании дополнения, но и о том, что Моттрам привез документ с собой и держит в комнате, где найти его будет очень легко?

– Ты забываешь о моттрамовской психологии. Обиженному дяде показалось мало просто исключить Симмонса из завещания; племянника надо было еще и поставить об этом в известность через юристов. Позднее, подготовив дополнение насчет страховки, Моттрам держал его от всех в строжайшем секрете и, однако же, как мы знаем, сообщил о нем Симмонсу. Мне думается, он написал Симмонсу письмо: «Я отказал страховку посторонним только затем, чтобы она не досталась тебе; заходи, когда я буду в Чилторпе, сам все увидишь». И Симмонс, не приняв в расчет скрупулезности законников, вообразил, что Моттрам привез с собой оригинал завещания, а не копию. И когда явился с визитом, ночью, точнее на рассвете, он завернул газ, распахнул окно, вскрыл чемоданчик для бумаг, отыскал завещание и поспешил сжечь его возле открытого окна. Вероятно, он подумал, что уцелевший клочок упал за окно, на самом же деле бумажка завалилась за стол, вот так-то!

– Надо полагать, про Симмонса тебе сказала Анджела? Ну, что он знал, что исключен из завещания?

– Миссис Бридон хотела как лучше. Она наверняка думала, что эта сенсационная новость развеет мои подозрения насчет галантерейщика. В сущности, все превосходно совпало. Вот тебе лишнее доказательство, что незачем тратить время на разгадку проблемы, пока нет уверенности, что сопоставлены все факты. Мы с тобой ломали себе головы над этой загвоздкой, а почему? Потому что не заметили на полу этот клочок бумаги – и возможно, никогда бы его не нашли, если б я не зашел туда с похоронным агентом. Теперь осталось только выяснить роль Бринкмана. Все прочее ясно как божий день.

– Ты так думаешь? Ладно, считай меня чудовищным консерватором, но даже сейчас я не прочь удвоить ставку.

– Сорок фунтов! Господи, старина, тебе не иначе как мешками деньги платят! Или тебя застраховали от проигрыша? Для моего жалованья это был бы серьезный урон. Но раз ты намерен швыряться деньгами, я возражать не стану.

– Отлично! Сорок фунтиков. Анджеле мы об этом все-таки не скажем. Слышишь? Ладненько лупит в гонг как ненормальная, значит, миссис Дэвис уже смахнула пыль с холодной баранины. Неплохо бы пойти заморить червячка. Ты как?

Глава 16. Гость из Пулфорда

Едва они вошли в столовую, у Бридона возникло впечатление, какое бывает временами у нас у всех: в комнате слишком много народу. А несколько секунд спустя, проанализировав свои ощущения, он с удовольствием обнаружил, что вновь прибывший не кто иной, как мистер Эймс; он о чем-то говорил с Бринкманом, а вот другим его, похоже, не представили.

– Здравствуйте, здравствуйте! – воскликнул Бридон. – Как я понимаю, с моей женой вы еще незнакомы… А это мистер Поултни… Замечательно, что вы сдержали свое обещание.

– Оказалось, что мне в любом случае нужно ехать в Чилторп. Епископ собирался на конфирмацию и, когда услыхал о похоронах, послал меня сюда в качестве своего представителя. Мы, видите ли, узнали от юристов о нечаянном даре, свалившемся как снег на голову, – подозреваю, что вы, мистер Бридон, умышленно промолчали, – и его преосвященство был очень тронут добротой мистера Моттрама. Жалел, что не может прибыть лично, мистер Бридон, но конфирмацию, увы, так просто не отменишь.

– Я ничего не знал о завещании, когда приезжал в Пулфорд, честное слово! – запротестовал Бридон. – Мне сообщили уже по возвращении. Разрешите передать епархии мои поздравления, или вы сочтете это фарисейством?

– Чепуха, вы на службе у Компании, мистер Бридон, и мы на вас не в обиде. Кстати, надеюсь, я не расстроил ненароком ваших планов, упомянув об этом предмете? – Эймс покосился на старого джентльмена. – Епископ рассказал все мне одному, так как полностью отдает себе отчет в том, что здесь могут возникнуть юридические сложности.

– Я не хуже других умею хранить секреты, – заметил Поултни. – Иными словами, мне свойственно общечеловеческое тщеславие, и потому я, как все, ужасно люблю секреты, однако вульгарный зуд выложить информацию терзает меня, пожалуй, меньше, чем моих ближних. А вы, сэр, плоховато знаете Чилторп, если говорите об осторожности в тех же четырех стенах, где находится миссис Дэвис. Уверяю вас, завещательные распоряжения покойного мистера Моттрама у нее просто с языка не сходят.

Крохотная пауза – все пытались сообразить, откуда миссис Дэвис обо всем узнала, и наконец вспомнили, что сей предмет, хотя и вскользь, был упомянут на дознании.

– Разумеется, – сказал Эймс. – Я уже имел счастье встречаться с миссис Дэвис. Если верно, что признание облегчает наше бремя, то «Бремя зол» не слишком его обременяет.

– По-моему, очень здорово, что название гостиницы не изменили, – вставила Анджела. – Эти старинные названия мало-помалу становятся редкостью. Тем более что «Бремя зол» звучит не так уж ободряюще.

– В годы моей юности в приходе, где я жил, – сказал Эймс, – была гостиница под названием «Напрасный труд». Порой мне казалось, что в этом заключено некое предзнаменование.

– Вы идете на похороны, мистер Поултни? – полюбопытствовал Лейланд, глядя на черный костюм старого джентльмена.

– От вас, сыщиков, ничего не утаишь. Да, хочу увидеть сельские похороны. В нашей учительской жизни подобные треволнения редкость; нас теперь в шестьдесят отправляют на пенсию. Мой жребий – обретаться среди молодых; на моих глазах происходит смена поколений, заполняются лакуны в рядах человечества, и, признаться, глядя на иные образчики, начинаешь сомневаться, а имеет ли все это смысл. Впрочем, не позволяйте мне омрачать минуты веселья. Давайте же есть и пить, вот что говорит всем своим видом миссис Дэвис, ибо завтра мы умрем.

– Надеюсь, мне идти необязательно, – сказала Анджела. – Если б знала, я бы привезла с собой черное платье.

– Без черного платья вы будете вопиющим оскорблением деревенского этикета. Нет, миссис Бридон, на ваше присутствие, к счастью, никто не рассчитывает. От Компании не требуется представительства на похоронах, пусть она лучше прольет над гробом золотые слезы. Вот мы – другое дело! Мистер Эймс отдаст последний долг благодетелю своей епархии. Мистер Бринкман, как положено хорошему секретарю, должен проводить бренные останки к месту вечного упокоения. Ну а я? Я странник в мире, случайно очутившийся с ним в одной гостинице, а, собственно, кто такие мы все, как не странники в этом эфемерном мире? О, миссис Бридон, вы-то, разумеется, исключение.

– Пожалуйста, остановите его, – сказала Анджела. – Как вы сюда добрались, мистер Эймс?

– Дневным поездом, а по сути, с похоронной процессией. Что, мистер Моттрам был так популярен в здешних краях?

– Он стал популярен, – ответил мистер Поултни с явной издевкой. – Жертва скоропостижной смерти похожа на вора-карманника: при всей нашей порядочности мы обожаем смотреть, как он ворует.

– По-моему, кроме Симмонса, близкой родни у Моттрама нет, – сказал Бринкман. – На кладбище Симмонс, наверно, придет, хотя они и недолюбливали друг друга. А вот слушать завещание ему вряд ли так уж интересно.

– Кстати, мистер Бринкман, его преосвященство просил передать, что вы всегда будете желанным гостем в соборном доме, если, конечно, останетесь в Пулфорде.

– Чрезвычайно любезно с его стороны. Но я еще до отъезда на отдых закончил дела мистера Моттрама и вряд ли понадоблюсь тут. Дня через два поеду в Лондон. Мне ведь рассчитывать не на кого, только на себя, сами понимаете.

– Выпейте кофе, Эймс, – предложил Бридон, – вам не повредит после такой утомительной поездки.

– Спасибо, не откажусь. Но вообще-то я не устал. Время в поезде проходит быстро, если не сидишь без дела.

– Ба, да вы никак из тех счастливцев, которые способны в поезде работать?

– Ну что вы, нет, конечно. Я всю дорогу раскладывал пасьянс.

– Пасьянс? Я не ослышался? Впрочем, вы наверняка приехали с одной колодой.

– Нет, я всегда вожу с собой две.

– Две? И у мистера Поултни две! Анджела, это же замечательно! Сегодня вечером я устрою соревнования.

– Майлз, дорогой, ты серьезно? Знаешь ведь, что за пасьянсом ты ни о чем другом думать не умеешь. Мистер Эймс, прошу вас, выбросьте карты в реку! Ну просто беда с моим мужем: стоит ему засесть за эти бесконечные пасьянсы, и он начисто забывает о работе и вообще обо всем.

– Ничего ты, Анджела, не понимаешь. Это прочищает мозги. Когда бьешься над какой-нибудь загадкой, вот как я над здешней проблемой самоубийства, мозги лубенеют и истощаются, поэтому надо их взбодрить. Для того-то пасьянс и служит. Нет-нет, молока не надо, спасибо. Будьте добры, – он обратился к буфетчице, – передайте миссис Дэвис, что вечером я буду занят и прошу меня не беспокоить. Все, Анджела, даю тебе полчаса на возражения, но ты меня не переубедишь.

Фактически Майлзу и Анджеле удалось поговорить с глазу на глаз лишь после того, как вынесли гроб и участники похорон отправились на кладбище. Бридоны прошли к старой мельнице, чувствуя, что сегодня им ничего там не грозит, поскольку Бринкман занят в другом месте.

– Ну-с, – сказала Анджела, – видимо, надо поработать Ватсоном?

– Еще как надо! Видишь ли, ситуация для нас с Лейландом понемногу накаляется. С каждым новым фактом он все больше жаждет крови Симмонса, а я все больше убеждаюсь в правоте своей изначальной версии.

– Вы что, опять удвоили ставку, да?

– Это пустяки. Слушай, сейчас я тебе расскажу, что он нашел нынче утром.

И Майлз поведал историю с бумажным обрывком и лейландовские выводы.

– Ну а ты что обо всем этом думаешь? – спросил он у жены.

– Пожалуй, он прав. Мне кажется, его доводы вполне логичны и обоснованны.

– Да, но тут есть сложности.

– Выкладывай какие. Хотя погоди минутку. Я попробую сама их назвать. Испытаем женское чутье. Во-первых… вы бы заметили эту бумажку, будь она там, когда вы осматривали комнату.

– Необязательно. Ты не представляешь, сколько всего можно проглядеть, если специально об этом не думаешь.

– Ладно, и тем не менее Симмонс вряд ли такой дурак, чтобы жечь документ прямо в комнате. Особенно когда там несет газом, да еще и труп рядом. Он бы сунул бумагу в карман и забрал ее домой.

– Толково. Но Лейланд скажет, что Симмонс побоялся унести документ – вдруг остановят и обыщут.

– Не слишком убедительно. Вдобавок, если для него было так важно уничтожить бумагу, он бы не оставил ни клочка. Проследил бы, чтоб она сгорела дотла.

– Лейланд говорит, что это из-за спешки.

– Давай теперь ты. Я иссякла.

– Тебе не кажется, что, сжигая в руке важный документ, человек возьмет его за наименее важный угол, вероятно, за пустой верхний? Здесь же определенно не очень-то стремились уничтожить всякий след документа и держали его за нижний правый угол, что вполне естественно.

– А почему не в левой руке, спичку же – в правой? Ага! Преступник – левша. Вот это везение!

– Ну, не преувеличивай. Сперва бумагу держат за левый угол, а потом, бросив спичку, перекладывают в правую руку. Попробуй сама, когда будешь в следующий раз сжигать счет от портнихи. Далее. Чтоб не надышаться газу, Симмонсу пришлось бы стоять не иначе как высунувшись в окно. Он бы с удовольствием положил бумагу на подоконник и поджег – пусть, мол, горит! – но тогда на подоконнике остался бы характерный след, который я непременно бы обнаружил. Но следов нет, я проверял. Если же он держал бумагу в руке, то наверняка высунул бы ее за окно, а он вряд ли такой дурак, чтобы бросить уцелевший уголок в комнате, когда можно отправить его на улицу. И еще: он бы не рискнул жечь огонь возле окна, ведь это неминуемо привлечет внимание.

– Нет, мои соображения все-таки посолиднее. Ладно, продолжай.

– Ну так вот, поскольку во время первого нашего визита этого обрывка в комнате, скорее всего, не было, он появился там, должно быть, позже. Или, во всяком случае, после первого полицейского обыска. Потому что комната была на замке.

– Вашего брата не проведешь.

– А это почти сводит на нет вероятность, что бумажку вообще обронили случайно. Тот, кто заходил в номер, делал это тайком и постарался бы не оставить следов. Значит, дорогая Анджела, неизбежно напрашивается вывод, что бумажку подбросили умышленно.

– Какая четкость аргументации! Ну-ну.

– Бумажка подброшена нарочно, чтобы создать некое впечатление. К примеру, что убийца – Симмонс. Кому это выгодно?

– Мистеру Лейланду.

– Анджела, не валяй дурака. Кому же?

– Насколько нам известно, у Симмонса врагов нет. Разве что какой-то клиент, разочарованный качеством его носовых платков. Тебе очень хочется услышать от меня, что выгодно это человеку, который убил Моттрама и намерен спасти свою шкуру, свалив всю вину на Симмонса.

– Будь я проклят, если мне этого хочется! Как раз наоборот! Конечно, если предположить, что Моттрама убил Бринкман, все вроде бы превосходно встает на свои места, и даже более чем. Понимаешь, когда мы с Лейландом держали тут речь перед Бринкманом, который прятался за стеной, Лейланд сказал, что не может арестовать Симмонса единственно за отсутствием улик, подтверждающих, что он был в номере Моттрама. Я-то смекнул, куда он клонит: он хотел, чтоб Бринкман (если, конечно, он и есть настоящий убийца) попался на крючок и начал фабриковать улики против Симмонса. Вот и выходит, что Бринкман впрямь клюнул и действует по лейландовской схеме, черт бы его побрал!

– Однако Бринки-то ловкач – зашел в номер сквозь запертую дверь!

– Это пустяки. Вполне возможно, у него есть второй ключ. Нет, честное слово, кроме отсутствия мотива, аргументировать мне совершенно нечем. Ну, скажи на милость, с какой стати Бринкману убивать Моттрама?.. Хотя есть все-таки еще один аргумент. Только бездоказательный, чисто интуитивный.

– Какой же именно?

– Тебе не кажется, что все выстраивается чересчур уж гладко? На мой взгляд, тут за милю несет хитростью! Подбросить бумажку с пятком слов, но каких слов – не оставляющих ни тени сомнения насчет характера и содержания документа. Ведь явная же липа!

– Но если бумажку подбросил Бринкман, это и должна быть липа.

– Да, но какая-то она слишком уж явная, тебе не кажется? Настолько явная, что нечего и рассчитывать, будто кто-нибудь, скажем Лейланд, хоть на секунду примет ее за подлинник. Мог ли Бринкман в самом деле уповать на то, что Лейланд его не раскусит?

– А если он не уповал…

– Двойной блеф, милая моя, двойной блеф. Знаешь, преступление в наши дни становится поистине особой профессией. Неужели непонятно, что Бринкман рассуждал примерно так: «Если я подброшу явно сфабрикованную улику, Лейланд сразу решит, что она сфабрикована одним преступником, чтобы свалить вину на другого. Кто эти преступники и что каждый из них натворил, роли не играет. В любом случае это убедит его, что здесь произошло убийство. И скроет от него тот факт, что это было самоубийство». Конечно, отсюда следует, что Бринкман весьма хитер. Но, по-моему, он такой и есть. И эта бумажка для меня – часть двойного блефа, который должен подкрепить уверенность умника Лейланда в том, что самоубийство было убийством.

– Н-да. Для присяжных аргументы жидковаты, а?

– Сам знаю, что жидковаты. Особенно в той части, где я констатирую, что Бринкман готов был скорее принять на себя подозрение в убийстве, чем признать, что здесь имело место самоубийство. Но чего я не понимаю, так это мотива. Бринкман, без сомнения, фанатик-антиклерикал и наверняка сделал бы что угодно, лишь бы моттрамовские деньги не ушли в католическую епархию… Ой, а это что такое?!

Неожиданно прямо у них за спиной послышался чих, да-да, возле сараюшки кто-то чихнул. Бридон мгновенно выскочил наружу и кинулся за угол. Но за стеной никого не было.

Глава 17. Загадочное поведение старого джентльмена

Бридоны удивленно переглянулись. Быть не может, чтобы похороны уже кончились, и уж тем более совершенно невероятно, чтоб Бринкман, игравший в этой церемонии столь важную роль, сумел незаметно улизнуть в самый ее разгар. Каким путем скрылся выдавший себя слухач, сомнений не вызывало: за стеной в живой изгороди был просвет, и оттуда тропинка вела прямиком к черному ходу «Бремени зол». Когда они подошли к гостинице, там царило безмолвие – не дом, а склеп какой-то, такое сравнение действительно напрашивалось само собой. Казалось, будто гроб, отправившийся отсюда в последний путь, унес с собой всю жизнь, и только тиканье часов да свист чайника на кухне нарушали тишину этого безлюдья. Снаружи по-прежнему ярко светило солнце, хотя с юга уже надвигался зловещий облачный фронт. Воздух был удушлив и тяжел; ни хлопка двери, ни скрипа оконной рамы. Мухи на окнах и те еле ползали. Анджела с Майлзом прошлись по дому в тщетной надежде обнаружить незваного гостя, но повсюду была все та же пустота, все та же тишь. Бридон не мог отделаться от нелепой мысли, что им все-таки надо было пойти на похороны; странно, совсем как в детстве – сиротливое безлюдье школы, когда летним днем все, кроме него, были где-то на улице.

– Я тут долго не высижу, – сказал он. – Давай пройдемся в сторону кладбища, может, повстречаем их. По крайней мере, выясним, кого там не было.

Поход, однако, сорвался в самом начале: почти у крыльца они столкнулись с Эймсом, а дальше по улице из кладбищенских ворот по двое – по трое тянулись остальные: похороны подошли к концу.

– Зайдите-ка сюда, – сказал Бридон. – Надо кое-что обсудить, мистер Эймс. – И наша троица проследовала в ту «парадную гостиную», где Бридона в день приезда поили чаем. – Вы с похорон?

– Прямиком оттуда. А что?

– Можете перечислить всех, кто там присутствовал? Бринкман, к примеру, был?

– Конечно. Рядом со мной стоял.

– А мистер Симмонс, галантерейщик?.. Вы его знаете в лицо?

– Ну как же, главный персонаж… мне его показали. После я даже поговорил с ним немножко. А что это вас так заинтересовала сия печальная церемония?

– Скажи ему, Майлз, – попросила Анджела. – Вдруг он поможет нам разобраться.

И Бридон рассказал Эймсу о странном слухаче за мельничной стеной и еще кое-что о своих и Лейландовых подозрениях и о загвоздке, с какой они столкнулись при попытке объяснить случившуюся трагедию.

– В самом деле удивительно… Ну, Поултни, разумеется, вообще не был на похоронах…

– Поултни? Не был?

– Да. Вы разве не слышали? После обеда он объявил, что его добрые намерения пошли прахом и на похороны он вообще не пойдет. Я еще тогда удивился.

– Тому, что он так неожиданно передумал?

– Нет, причине, на которую он сослался: погода, мол, чересчур соблазнительная, и он просто не может не пойти на рыбалку.

– Для Поултни тут ничего странного нет, по-моему. Он существо эксцентричное.

– Да, но на сей раз он покривил душой. Скоро будет гроза, вы чувствуете? Нет? Зато рыба чувствует. Она перед грозой вовсе не клюет. И Поултни знает об этом не хуже меня.

– А вы не запомнили, какова с виду его удочка?

– Запомнил, он показывал ее мне перед обедом.

– Пойдемте-ка.

Они вышли в холл. Эймс огляделся.

– Да вот она, в углу. Поултни на такой же рыбалке, как и мы с вами.

– Эдвард! – воскликнула Анджела, когда они вернулись в гостиную. – Надо же, оказывается, это все мой Эдвард!

– Шутки в сторону, Анджела, тут дело серьезное. Может быть, Поултни и подслушивал все время?

– Когда вы с Лейландом уговаривались после завтрака пойти к мельнице, он был рядом. И за обедом тоже, хотя, по-моему, ни я, ни ты о прогулке на мельницу не заикались. Однако он мог и догадаться. Господи, что же наш старикан задумал?

– Ладно, кое-какие моменты прояснились. Насчет Бринкмана, я имею в виду. С какой бы целью он ни приглашал меня на прогулку в каньон и ни рассуждал о геологии, это не был «ответ» на лейландовские авансы, потому что за стеной подслушивал не он. И еще: бумажный обрывок, который Лейланд нашел в верхнем номере. Если его подбросил Бринкман, то сделал он это по собственной инициативе, а опять-таки не в ответ на лейландовский намек на улики, изобличающие Симмонса.

– Между прочим, – возразила Анджела, – у нас вообще нет доказательств, что эту улику подбросил Бринкман. Мы сделали такое предположение, думая, что именно Бринки подслушивал за стеной.

– По-твоему, если подслушивал Поултни и если Поултни… ну, каким-то образом выгодно запутать следы убийства, возможно, он-то и подкинул эту бумажонку.

– Я так не говорила. Но в нынешних обстоятельствах эта возможность не менее реальна, чем любая другая.

– Давайте-ка посмотрим, что нам известно о Поултни. Во-первых, той ночью, когда скончался Моттрам, он был здесь, в гостинице, спал у себя в номере. А номер у него по соседству с моттрамовским – фактически между моттрамовским и тем, который сейчас занимаем мы. По его собственным словам, он всю ночь крепко спал и ничего не слышал. С другой стороны, из его показаний следует, что он лег позже Моттрама и Бринкмана, а значит, нам нечем подкрепить эти его утверждения. Наутро после трагедии он проснулся и, услышав о случившемся, сказал… как он сказал, Анджела?

– Раз такое дело, миссис Дэвис, я нынче утром буду рыбачить на Долгой заводи.

– Впору истолковать это как намек, что смерть Моттрама в общем-то его не удивила, верно? Все его последующие высказывания по поводу смерти Моттрама отличались… м-м-м… равнодушием, что ли. Он, кажется, не меньше Бринкмана старался, чтобы мы сочли эту смерть самоубийством, ведь именно он подвел меня к заключению, что Моттрам снарядил удочку неподходящей наживкой и, стало быть, на рыбалку вовсе не собирался. Далее, он весьма назойливо выспрашивал, когда уезжает Бринкман, да, кстати, и мы тоже. Вот, пожалуй, и все, что свидетельствует против него. А на другой чаше весов – полнейшее отсутствие всякого мотива.

– И склад характера – на той же, другой чаше, – заметил Эймс.

– Пожалуй… Конкретно – какое впечатление он на вас производит?

– По-моему, он далек от реальной жизни. Весь его черный юмор, разные там шуточки насчет покойников и прочего – вещь сугубо абстрактная: на самом деле он никогда со смертью не сталкивался. Я не говорю, что первоклассный актер не сумел бы сыграть роль такого язвительного насмешника. Просто куда естественней считать его безобидным старым джентльменом, который любит поразглагольствовать, однако делать ничего не делает. Способность к аналитическим размышлениям и способность к решительным действиям редко уживаются в одном человеке. По крайней мере, таковы мои наблюдения.

– Ну хорошо, допустим, мы снимем с него главное обвинение, так же как Лейланд снимет его с Бринкмана, но подслушивать-то он все равно мог, это-то подозрение остается. Он вполне подходящий претендент, как и Бринкман; правда, окурок, который мы вчера нашли под стеной, был от бринкмановской сигареты.

– Если ты помнишь, у Эдварда сигареты кончились, – вставила Анджела. – Он мог попросить сигарету у Бринки или стащить, когда тот отвернулся. И если уж соблюдать полную точность, то не забудь, первый раз, когда подслушивали под дверью нашего номера, слухач исчез прежде, чем ты выскочил в коридор, а ближе всего там – комната Эдварда.

– Вдобавок нам известно, что на сей раз подслушивал никак не Бринкман. Ведь он был на похоронах. А вот Поултни уклонился от похорон под вопиюще негодным предлогом, однако не пошел ни на похороны, ни на рыбалку. Если предположить, что подслушивал все время один и тот же человек, дела у Поултни плохи.

Стук в дверь неожиданно прервал беседу.

– Можно войти? – послышался тихий голос, а затем в дверях возникло разрумянившееся от быстрой ходьбы, но, по обыкновению, сияющее благодушием лицо мистера Поултни. – A-а, мистер Бридон, мне сказали, что вы здесь. Надо бы поговорить. Может, выйдем на минутку? Или…

– Чепуха, мистер Поултни, – твердо сказала Анджела. – Если мы с мистером Эймсом чего не знаем, так это и знать незачем. Идите сюда и выкладывайте, что там у вас.

– Ну хорошо… Видите ли, я должен, так сказать, сделать признание. И весьма унизительное для меня, потому что я, увы, опять согрешил любопытством. Я просто не могу не вмешаться в чужие дела.

– Что же вы натворили? – спросила Анджела.

– Э-э… я вот сказал в обед, что пойду на рыбалку, но тем самым, каюсь, погрешил против истины. Еще когда объявил, что иду на похороны, я уже начал плести коварную паутину, как всякий, кто впервые идет на обман. Понимаете, я не хотел, чтобы Бринкман знал…

– Что знал?

– Ну, что его поступки не внушают мне доверия. Я несколько раз спрашивал, когда он думает уехать, а он все время твердил, что еще, мол, не принял решения. Так он ответил за завтраком, вы ведь помните. Но сегодня утром, когда ходил за губкой, которую забыл в ванной, я видел, как Бринкман укладывает вещи.

– Укладывает вещи?

– Ну да, он расхаживал по комнате, разбирал бумаги, на столе стоял открытый чемоданчик для документов, а на полу – саквояж. Но я ведь знал, он должен быть на похоронах, и мне показалось странным, что он выбрал для отъезда такое время. Да и миссис Дэвис ни словечка не сказал. Вот я и подумал, вдруг за этим что-то кроется.

– Гм, причины для подозрений у вас были, – сказал Бридон. – И что же вы предприняли?

– Мне внезапно вспомнилось, что Моттрам приехал сюда на автомобиле. А у миссис Дэвис, хоть она и пишет в своей рекламе: «Все удобства для людей и животных», гаража нет. В Чилторпе гараж всего один – вон там, вниз по дороге. И я подумал: если Бринкман собрался сбежать, он, скорее всего, подготовился заранее. Пожалуй, стоит сходить в гараж и взглянуть на автомобиль, может, удастся выяснить, готов ли он к отъезду, хоть я ничегошеньки не понимаю в автомобилях.

– Вы, должно быть, очаровали механиков, – сказала Анджела, – иначе они бы решили, что вы надумали угнать машину.

– Да, мне вообще пришлось постараться… Я отказался от мысли идти на похороны и сказал, что, мол, пойду на рыбалку. Я слышал, как вы тихонько ахнули, мистер Эймс, но Бринкман-то ничего в рыбалке не понимает. Потом, когда вы ушли, я отправился в гараж. К счастью, мне очень повезло; там никого не было. Механиков вообще всего двое, да и к работе они относятся равнодушно. На всякий случай я заготовил себе оправдание, но, когда очутился в гараже один как перст, мигом отбросил все предосторожности. У них там есть картотека, по ней-то я и установил, который из автомобилей принадлежал Моттраму. Я осмотрел машину и сделал вывод, что на ней хоть сейчас можно тайком отправиться в дальнее путешествие.

– Расскажите-ка, что вы там обнаружили, – серьезно сказала Анджела. – Так, ради интереса.

– Первым делом я снял крышку с этой штуковины сзади и таким образом сумел заглянуть в этот… ну, как его?.. бензобак, вот. Я осторожно опустил туда карандаш и обнаружил, что бак полон; стало быть, его наливали уже после их приезда.

– Видно, израсходовали горючее по дороге в Чилторп, путь-то неблизкий – миля-другая, – иронически заметила Анджела. – Но ведь это не все?

– Да, не все. На водительском сиденье лежала карта, сложенная кое-как, небрежно. Мне показалось весьма любопытным, что Пулфорда на ней нет; поездка предполагалась как будто бы на запад или на юго-запад.

– Ну, это не так уж важно, – сказал Бридон. – Однако наводит на некоторые мысли. А еще что?

– Еще я поднял одно из сидений и нашел там сверток с сэндвичами и большую бутылку виски.

– Ах ты черт! Но, может, они были заготовлены на дорогу сюда? Вы не попробовали – сэндвичи свежие?

– Отчего же, попробовал. Признаться, довольно-таки черствые. Но не мне жаловаться. Я ведь всего-навсего визитер, и только. Хочу обратить ваше внимание на другое: маловероятно, чтобы Моттрам стал брать с собой сэндвичи в поездку за какие-то двадцать-тридцать миль.

– Это верно. А нарезаны они как следует? В смысле – профессионально?

– Я бы сказал – артистически. Рука миссис Дэвис, вне всякого сомнения. Виски я открывать не рискнул. Но мне поневоле пришло на ум, что эти приготовления сделал человек, задумавший продолжительную поездку, причем такую, которая не оставит ему времени зайти в ресторан.

– А почему вы сказали, что отъезд тайный?

– Ну как же, кто-то замазал черной краской табличку, которая, по-моему, называется номерным знаком. Я, конечно, в этом деле профан, но разве так принято?

– Да нет, я бы не сказал. А краска была свежая?

– То-то и странно. Сухая. Поэтому я и предположил, что Бринкман начал готовиться к отъезду не вчера и не позавчера.

– Очень любезно с вашей стороны взять на себя такие хлопоты и все нам рассказать.

– Ну что вы. Я подумал, что стоит рассказать об этом, вдруг вы решите взять Бринкмана под стражу.

– Ой, мистер Поултни, – с жаром воскликнула Анджела, – мы-то как раз собирались взять под стражу вас!

Глава 18. Буфетчица изобличена

Изумление, отразившееся на лице мистера Поултни после этого примечательного восклицания, быстро уступило место искреннему удовлетворению.

– Наконец-то! – сказал он. – Вот это жизнь! Во мне заподозрили преступника, чуть ли не убийцу – вот мое absolvo[59]. Долгие годы я вел безупречную жизнь человека, призванного ежечасно наставлять молодое поколение: я поднимался ни свет ни заря, дабы мои ученики осознали грех позднего вставания; я был умерен в еде, дабы внушить им, что пища, которую обеспечивает наше учебное заведение, вполне удовлетворительна, хотя на самом деле это не так; я изображал патриотические чувства, суровую честность, моральное одобрение и негодование, которых вовсе не испытывал. Поверьте, факир и школьный учитель мало чем отличаются друг от друга; что тот, что другой проводят дни в скучном умерщвлении плоти, ибо тем зарабатывают свой хлеб. И вот теперь, в великий час достославной старости, меня по ошибке сочли преступным интриганом. Кровь бурлит в моих жилах, я переполнен признательностью. Если б остановить этот миг!

– Мистер Эймс, – сказала Анджела, – одно свое заявление вы должны взять обратно. Вы сказали, что мистер Поултни далек от реальной жизни и не способен на решительные действия. Но теперь вы сами слышали, как он проник в гараж, украл кусок сэндвича и отвинтил крышку бензобака, хотя вовсе не был уверен, что машина не взорвется. Разве это бесцветный учитель, которого вы нам живописали?

– Я прошу прощения, – сказал Эймс. – Публично прошу у мистера Поултни прощения. И впредь зарекаюсь от подобных оценок. Можете выдвигать любые версии, и я вместе с вами взвешу все «за» и «против» – пусть даже кандидатом в убийцы назовут миссис Дэвис.

– А кстати, – заметила Анджела, – самое пикантное в том, что мы так и не знаем, кто отирался возле сараюшки.

– О, на сей счет, – скромно сказал Эймс, – у меня лично сомнений нет. Жизнь среди духовенства, по-видимому, изрядно обогащает опыт в такого рода делах. Но ведь и вам, мистер Бридон, известно, что прислуга вечно таскает хозяйские сигареты. По-моему, это даже как бы узаконено. Что бы ни делал богач-хозяин, прислуга тотчас берет с него пример. И хотя буфетчица не домашняя прислуга, она определенно притязает на такие же права.

– По-вашему, выходит… – начал Бридон.

– Вы ведь заметили, что пальцы у нее в желтых пятнах? Я обратил на это внимание, когда она подавала мне яичницу. Дамы, как правило, предпочитают дорогие сигареты, и я не сомневаюсь, при случае эта особа непременно польстилась бы на «Галлиполи».

– Майлз, милый, – проворковала Анджела, – кто говорил, что у нашей двери подслушивала прислуга?

– Люди необразованные не разделяют мнения мистера Поултни насчет любопытства. Я уверен, эта юная леди частенько подслушивает под дверьми. Тем более сейчас, когда в доме покойник да сыщики кругом шастают. А уж если сыщикам вздумалось потолковать с глазу на глаз рядышком с тем местом, где она обыкновенно курит конфискованные сигареты, так это же замечательно. Однако результат оказался весьма серьезным: подслушивая из праздного любопытства, она неожиданно узнает кое-что очень важное для нее самой: молодого человека, с которым она встречается, подозревают в убийстве.

– Боже милостивый, так это она откликнулась на наши подсказки, а не Бринкман! Не помню, Анджела, говорил ли я тебе, но когда мы с Лейландом толковали в сараюшке, он сказал, что только одно помешает ему арестовать Симмонса – улика, доказывающая, что галантерейщик знал о своих нулевых шансах на дядюшкино наследство. Именно такую улику Ладненько нам и подбросила.

– Вот ужас-то! – воскликнула Анджела. – Я воображала, будто очень ловко расколола Эммелину и выудила у нее все, что хотела, а на самом деле она действовала вполне обдуманно и говорила только то, что считала нужным?!

– Боюсь, что так, дорогая. Кажется, нынче гибнет одна репутация за другой. И вся ее история, по моему убеждению, наверняка сплошная выдумка, состряпанная с определенным прицелом. А мы опять на старом месте – понятия не имеем, знал ли Симмонс, что лишен наследства, или нет.

– С другой стороны, – заметила Анджела, – теперь нам известно, что так напугало молодого Симмонса. Когда вы с Лейландом вчера вечером обогнали в аллее галантерейщика и Эммелину, она, поди, как раз объясняла, что его подозревают в убийстве и что ему не мешало бы взвешивать свои слова, следить, кому и что он говорит. То-то он и струхнул, решив, что ты пришел выпытывать насчет дядюшки.

– Ну а Бринкман-то что задумал? У нас ведь нет против него никаких улик, кроме находок в автомобиле. Черт подери, разложишь тут пасьянс, как же!

– Не хочу мешаться в чужие дела, – виновато проговорил старый джентльмен, – но не стоит ли сообщить обо всех этих странностях в гараже мистеру Лейланду? Если Бринкман вправду намерен удрать, он может сняться с места в любую минуту. Жаль, что я совершенно не разбираюсь в автомобилях, а то бы непременно вывел из строя какую-нибудь важную деталь. Но, увы, толку от меня чуть.

– А кстати, где Лейланд? – спросил Бридон.

– Вон он идет, – сказал Эймс, глядя в окно. – Я позову его.

– Привет! Чем это ты занимался? – полюбопытствовал Бридон, когда Лейланд появился на пороге.

– Сказать по правде, следил за мистером Поултни. Вы уж простите меня, мистер Поултни, но я на всякий случай всю неделю держал вас под пристальным наблюдением и только в гараже, когда вы копались в машине, окончательно убедился, что вы ни в чем не виноваты.

– Что? Опять подозрения?! О, какой день! Если бы я хоть немножечко догадывался, что вы за мной следите, мистер Лейланд, уж я бы вас поманежил! Напустил бы туману, будьте уверены! Каждую ночь выходил бы на улицу с лопатой и фонарем «летучая мышь». Я просто вне себя!

– Простите мне, по крайней мере, шпионаж за вашими детективными разысканиями. Для любителя вы работаете превосходно, мистер Поултни, но у вас маловато недоверчивости.

– В самом деле? Я что-то проглядел? Какая жалость.

– Когда вы поднимали переднее сиденье, вы не заметили на нем тонкого разреза, который зашили совсем недавно. Иначе вы бы наверняка сделали то же, что и я, – распороли шов.

– А можно узнать, что вы нашли внутри?

– Мы зашли уже слишком далеко, и секретничать друг перед другом незачем. Я уверен, и вы, мистер Поултни, и вы, мистер Эймс, хотите, чтобы свершилось правосудие, и готовы помочь нам хотя бы своим молчанием.

– Безусловно, – сказал Поултни.

– Располагайте мною, – сказал Эймс.

– Хорошо. А нашел я вот что. – Театральным жестом Лейланд вытащил небольшой водонепроницаемый бумажник и вытряхнул на стол его содержимое. – Здесь тысяча фунтов в купюрах Английского банка.

– Ну и как? – спросил Бридон, когда утихли возгласы изумления. Ты все еще подозреваешь молодого Симмонса?

– У меня пока нет полной ясности. Но, как я понимаю, Бринкман замешан в этой истории куда больше, чем я думал. Невиновный человек не готовится удирать с тысячей фунтов на чужой машине.

– Так, – сказал Бридон, – по-моему, за Бринкманом надо присмотреть.

– Дорогой мой, – улыбнулся Лейланд, – неужели ты не смекнул, что двое моих людей уже целую неделю торчат в «Лебеде» и что Бринкман ни минуты не оставался без надзора? Беда в том, что он знает о слежке и не станет себя выдавать. По крайней мере тут я вполне уверен. Но автомобиль, безусловно, ставит нас в весьма выгодное положение. Нам известно, каким образом он собирается бежать, а потому мы можем снять наблюдение за его персоной и взять под надзор машину. Вот тогда он раскроет свои карты, ведь ему не терпится поскорее пуститься в бега. Сейчас он у себя в комнате, курит сигарету и читает старый роман. По-моему, он шагу не сделает, пока не удостоверится, что мы ему не помеха. Скорее всего, он тронется в путь после ужина, не раньше, поскольку ночной поезд устроит его лучше всякого другого. И ночка, кстати, тоже как по заказу: если не ошибаюсь, надвигается сильная гроза.

– А как насчет Симмонса? – спросил Бридон.

– И буфетчицы? – добавила Анджела.

– Ну, можно, конечно, опросить обоих сразу или поодиночке. Правда, я предпочел бы воздержаться от этой тягостной процедуры. Миссис Бридон, а не потолковать ли вам после чая с девицей Эммелиной? Вдруг вытяните из нее что-нибудь путное?

– Я не против. Честно говоря, мне даже хочется разобраться с малюткой Эммелиной. У меня с ней свои счеты, знаете ли. Ну а сейчас давайте-ка выпьем чайку. Интересно, Бринки спустится?

Бринкман спустился, и чаепитие вышло не очень веселое. Все в гостиной считали его вероятным убийцей и, уж точно, вором. А следовательно, все старались быть с ним полюбезнее и оттого вели себя до крайности фальшиво. Даже красноречие мистера Поултни словно бы иссякло в этой затруднительной ситуации. Фактически лучше всех держался Эймс. Его сухая меланхолическая манера ничуть не изменилась; он говорил с Бридоном о пасьянсе, обсуждал с Бринкманом пулфордские сплетни, пытался завести Поултни насчет проблем образования. Но большинство участников облегченно вздохнули, когда чаепитие закончилось, Бринкман снова ушел наверх, а Анджела отправилась в подсобку разбираться с буфетчицей.

С общего согласия «парадная» гостиная превратилась в подобие штаба; там кипели страсти, там мучительно размышляли и спорили – и все это время в их подсознание назойливо вторгались броские портреты покойного мистера Дэвиса, нахально заполонившие стены. Именно в той комнате Анджела и нашла нашу честную компанию, когда через полчаса с покрасневшими глазами явилась из подсобки.

– Ну, на сей раз я финтить не стала, выложила ей все напрямик. Тогда она заплакала, я тоже, словом, мы обе здорово наревелись.

– Все-таки женская натура – это загадка, – сказал мистер Поултни.

– Да где уж вам, мужчинам, понять. Что ни говори, а бедняжке пришлось несладко. В тот первый вечер, когда подслушивала у нас под дверью, секунду-другую, просто из любопытства, она не узнала ничего интересного. А вот вчера вечером ваш разговор ее насторожил. Начало она подслушала случайно, что лишний раз доказывает, как важно соблюдать предельную осторожность. Она перехватила имя «Симмонс», впервые услыхала про страховой полис и про то, какое значение он бы мог возыметь для них обоих. После этого Эммелина, разумеется, стала слушать дальше, и таким образом ей стали известны все соображения мистера Лейланда по делу против Симмонса. Вы не убедили моего мужа, мистер Лейланд, зато весьма преуспели по ту сторону стены. Бедная девушка, выросшая на повестушках и грошовых романах, впитала всю историю как губка. И вправду поверила, что человек, который за ней ухаживал, которого она любила, хладнокровный убийца. Она решила действовать, и, по-моему, действовала вполне правильно. В тот вечер он пригласил ее прогуляться, по дороге она и выложила ему обвинение в убийстве. Если вдуматься, поступок очень рискованный.

– Верно, – кивнул Лейланд. – Людей находят мертвыми в канавах и за меньшие обиды.

– Так или иначе, вышло как надо. Симмонс выслушал ее обвинения и от всего открестился. Веских аргументов в свою пользу он привести не смог, но она ему поверила. И ссориться они не ссорились. Наутро, то есть сегодня, Эммелина услыхала, как вы договаривались о встрече возле мельницы. Ловушки она не заподозрила и прямиком в нее угодила. Ваш разговор убедил ее, что единственный способ спасти Симмонса – подбросить свидетельства того, что он знал насчет страховки и своих нулевых шансах на ее получение. Бедняжка вспомнила, что в ту ночь, когда умер Моттрам, Симмонс слонялся возле гостиницы: ждал, когда она закончит работу и выйдет. И тогда – опять-таки храбрый поступок, по-моему, – она преподнесла мне историю про свою подругу и молодого человека, оставленного без наследства. Да я и сама по чистой случайности помогла ей состряпать эту басню и попалась на крючок. Она думала, что хоть и запятнает немножко собственную совесть, зато спасет жизнь невинного человека.

– И это все, что ей известно?

– Нет. В конце обеда она услышала, как ты, Майлз, сказал, что даешь мне полчаса на все возражения, и, увидев, как мы пробираемся в то укромное местечко возле мельницы – она-то на похороны не пошла, – побежала за нами и опять стала подслушивать. К своему ужасу, из твоих слов она поняла, что все ее вранье оказалось напрасным. Лейланд по-прежнему и даже еще тверже верит, что ее жених – преступник. От волнения она забыла об осторожности и, неожиданно чихнув, выдала себя. Вернуться в дом она не посмела, спряталась в кустах бирючины.

– Короче говоря, – подытожил Лейланд, – эта ее история тоже ничего не доказывает. Симмонс с равным успехом может быть и виновен, и невиновен; она ничего об этом не знает. Она не сообщила, что делал Симмонс в ночь убийства?

– По ее словам, она до самого закрытия находилась в баре, а потом украдкой шмыгнула к задней двери, где он ее поджидал, и какое-то время с ним разговаривала.

– Долго?

– Может, минут пятнадцать, а может, и все сорок пять, она точно не помнит.

– Н-да, факты хлипенькие.

– Нет, с этими холостяками каши не сваришь! Майлз, ну объясни ты ему! Хотя наверняка все без толку, ничего он не поймет.

– Очень уж неудачно для Симмонса, что в то самое время, когда в моттрамовской комнате был открыт газ, он не то пятнадцать, не то сорок пять минут предавался любовным восторгам.

– Между прочим, – вставил Бридон, – ты, надеюсь, понимаешь, что твоя версия насчет Симмонса изрядно пошатнулась. Ведь ты пытался доказать, что Симмонс убил Моттрама и сжег завещание, зная, что оно лишает его наследства. Но поскольку показания Ладненько на веру принимать нельзя, мы не имеем никаких данных о том, что Симмонс вообще хоть краем уха слышал о завещании и о страховке.

– Это верно. И другое тоже верно: наши последние открытия побуждают меня все больше подозревать Бринкмана. Я присмотрю за Симмонсом, но пока главная наша дичь – Бринкман. Его признание обеспечит мне выигрыш в сорок фунтов.

– Что ж, если ты припрешь Бринкмана к стенке и он во всем сознается, деньги твои. И даже если он что-нибудь над собой сделает, ну, скажем, наложит на себя руки, только бы уйти от ответа, я тебя оправдаю за недостатком улик, и мы будем считать это убийством. А сейчас прошу прощения – пожалуй, самое время разложить перед ужином пасьянсик.

– Нет, он безнадежен, – сказала Анджела.

Глава 19. Вечер Лейланда

Но уйти оказалось не так-то легко: Лейланд настаивал, чтобы они сию же минуту, до ужина, разработали план действий.

– Поймите, – сказал он, – нам необходимо обложить Бринкмана, а вот он сам должен твердо верить, что за ним не следят. Задачка не из простых. Однако нас несколько выручит то, что по пятницам в Чилторпе показывают кино.

– Кино в Чилторпе?! – воскликнул мистер Поултни. – Да неужели?!

– Тут у них за домом священника есть большой сарай, и раз в неделю или в две приезжает передвижка. Цивилизация шагает вперед семимильными шагами – просто дух захватывает! Я подумал вот о чем: пусть наша подруга-буфетчица зайдет во время ужина в столовую и спросит, нужна ли она здесь вечером или ей можно проветриться. Не греша против истины, она сообщит, что коридорный собирается в кино и она тоже не прочь пойти. Миссис Дэвис, мол, будет занята в баре, поэтому на звон колокольчика отвечать некому, так что, если мы не возражаем, придется нам потерпеть.

– Макиавеллиевские приемчики, – покачал головой мистер Поултни.

– Тогда кто-нибудь – например, вы, миссис Бридон, – предложит и нам тоже сходить в кино. Ваш муж откажется, потому что, дескать, хочет побыть дома, разложить пасьянс.

– А что, мне этот план по душе, – сказал Бридон. – По-моему, все как надо. Надеюсь только, вы разрешите мне сдержать мое слово.

– Конечно, я к этому и веду. Все остальные согласятся составить компанию миссис Бридон, а вот Бринкман, скорее всего, нет. Вскоре после ужина – сеанс начинается в восемь – мы все отправимся из гостиницы в кино, а это, к счастью, совсем в другой стороне, чем гараж.

– И мне придется отсидеть в сарае до конца сеанса? – спросила Анджела.

– Нет, конечно. Вы с мистером Эймсом вернетесь в гостиницу, но другой дорогой – по аллейке, которая ведет к старой мельнице: тогда вы спокойно пройдете через живую изгородь во двор, а там и в дом. Вы, мистер Эймс, останетесь караулить в коридоре возле бара, а если Бринкман пойдет в бар подкрепиться на дорожку, спрячьтесь на подвальной лестнице. Надеюсь, ваша репутация от этого не пострадает. И держите под наблюдением парадный вход, на случай, если Бринкман выберет этот путь.

– Дурак он будет, если выберет, – сказал Бридон. – Во-первых, от черного хода по тропинке до гаража намного ближе. Во-вторых, на тропинке его не увидят, а выбери он парадную дверь, весь бар обратит внимание.

– Я знаю и намереваюсь полностью отбить у него охоту идти через парадную, а для этого поручаю и тебе тоже наблюдать за дверью. Ведь твое окно выходит на фасад, верно? Вот и отлично, будешь сидеть в номере, раскладывать пасьянс, но только у окна, пожалуйста, и при поднятых жалюзи.

– Но если он выйдет через парадную, мне что, идти за ним? Я же…

– Нет, не надо. Этим займется мистер Эймс. Ты останешься у окна со своим пасьянсом. Если Бринкман выйдет через парадную, вы, мистер Эймс, дождетесь, когда он свернет за угол, а затем на некотором расстоянии последуете за ним. Ваша задача – посмотреть, что он будет делать по дороге к гаражу. Ни догонять его, ни чинить ему препятствия не надо.

– Ясно.

– А мне что делать? – спросила Анджела.

– Думаю, по возвращении из «кино» вам неплохо бы потихоньку подняться в комнату к мужу. Для этого очень удобно воспользоваться черной лестницей. В номере вы можете чем-нибудь заняться, например почитать, а если Бринкман выйдет через парадную, ваш муж, сидя у окна и вроде бы ничего не замечая, подаст вам знак. Тогда вы спуститесь вниз и позвоните в гараж, чтобы мы подготовили Бринкману достойную встречу.

– Весьма символично. И бедному мистеру Поултни вы уготовили эту почетную и опасную миссию?

– Если мистер Поултни не против. Он уже освоился в гараже.

– Буду счастлив пройти дорогою славы. Если я погибну, надеюсь, вы поставите мне скромный, но изысканный памятник и напишете на нем, что я сложил голову, исполняя чужой долг.

– А как насчет двух твоих людей? – спросил Бридон.

– Одного я пошлю наблюдать за Симмонсом, ведь, как я уже говорил, его нельзя пока сбрасывать со счетов. Второй будет караулить на задворках, где именно – я укажу; если (точнее, когда) Бринкман выйдет через заднюю дверь и направится в гараж, мой человек проводит его туда и станет у ворот на случай, если возникнет необходимость прибегнуть к физической силе. Ну, вот, кажется, и все.

– И надолго затянется наше бдение? – спросил Эймс.

– Думаю, максимум до девяти; в девять гараж закрывается, и, хотя владельца можно вызвать звонком, я думаю, Бринкман вряд ли пойдет на такой риск. Стемнеет сегодня рано, туч-то вон сколько; а если, как я сильно подозреваю, грянет гроза, ночь для него будет прямо как по заказу. Для нас это, наоборот, помеха, потому что я не выставил наружных постов, опасаясь потопа.

Если чаепитие было тягостным, то ужин оказался сущим кошмаром. Но когда буфетчица, тщательно проинструктированная Анджелой, попросила отпустить ее в кино, начался замечательный спектакль. Анджела превосходно отыграла свою роль, муж ее тоже достойно справился со своей флегматичной репликой; мистер Поултни с отменной пылкостью предложил сопровождать Анджелу; лейландовское недовольство программой и Эймсова юмористическая покорность судьбе довершили картину. Бринкман после гнетущей паузы сказал, что он, пожалуй, все-таки не пойдет. От кино, дескать, устают глаза.

– Ладно, – сказал Бридон, – в таком случае мы с вами побудем хранителями очага. Правда, я засяду наверху, у меня там начат пасьянс, и я не в силах с ним расстаться. Но если вы боитесь грозы, мистер Бринкман, милости прошу – заходите.

Мнимые поклонники кинематографа вышли без пяти восемь. К этому времени Бридон у себя в номере уже с головой погрузился в таинственные карточные манипуляции, и до дверей нашу компанию проводил виновато улыбающийся Бринкман.

– Вы нас не ждите, мистер Бринкман, если мы припозднимся, – сказала Анджела, чисто по-женски переигрывая, – мы бросим камешек в окно моего мужа.

Дверь гостиницы, смешная, в сине-желтую шашечку, закрылась за ними, и они услышали на лестнице шаги своей ничего не подозревающей жертвы. Пока они шли по улице, закапал дождь, тревожный предвестник бури. Анджела ускорила шаги, реалистичность ее актерства простиралась не настолько далеко, чтобы она захватила зонтик. Да и идти им с Эймсом было всего-навсего два шага: едва свернув за угол и тем самым скрывшись из виду, они поспешили обратно по тропинке, ведущей к черному ходу гостиницы. Там, на крыльце, они встретили Эммелину и коридорного; при виде этой пары невольно напрашивалась мысль, что, добравшись до кинотеатра, девушка определенно найдет себе кавалера поприятнее. Лейланд и Поултни постояли у поворота, а когда убедились, что все идет гладко, продолжили путь в гараж.

В гараже все было наготове. Хозяин, стоя у дверей, ждал распоряжений.

– Ну вот, – сказал Лейланд, – мы с этим джентльменом покараулим здесь некоторое время. Где у вас телефон? Ага, понятно. А спрячемся мы за этим фургоном – отличное местечко. Если кто придет и спросит вас, он может воспользоваться этим звонком, да? По телефону мы ответим и дадим знать, если звонят вам. Но пока что и вы, и ваш механик, я полагаю, подержитесь в тени, ладно?

– Конечно, сэр, насчет этого вы можете быть спокойны. И надолго ли вам нужен гараж, сэр?

– До девяти – вы ведь в это время закрываете? Возражения есть?

– Нет-нет, сэр, только вот мне надо вывести свою машину: я должен встретить на станции джентльмена, который приедет поездом в восемь сорок. Но если я выведу ее прямо сейчас, без долгих проволочек, все будет тип-топ, верно? Машина-то, как говорится, уже под парами.

– Отлично. Без двадцати девять… наверно, чуть раньше, тридцать пять девятого. Может, вы еще застанете нас тут, когда вернетесь, а может, и нет. Ну что ж, у меня пока все.

Как только хозяин исчез в глубине гаража за дверью мастерской, Лейланд и Поултни заняли пост за сенным фургоном, который обеспечивал им надежное укрытие. И в ту же секунду внезапная вспышка молнии вырвала из темноты гараж и дорогу, затем послышался отдаленный раскат грома. Поднявшийся ветер зловеще стонал в стропилах гаража, который, по сути, был всего-навсего большим ветхим сараем.

– Местечко как по заказу, лучше не сыскать, – пробормотал старый джентльмен. – Жаль, нет у меня револьвера. Не то чтобы я умел пользоваться этим смертоносным оружием, просто для храбрости. Самое печальное, что, расскажи я в следующем семестре ученикам о событиях нынешнего вечера, они все равно не поверят, потому что любая информация, исходящая из такого источника, всегда вызывает у них сомнения. Для вас-то, поди, это будничное дело?

– Не верьте в такие басни, мистер Поултни. Большую часть жизни сыщик проводит в конторе, заполняя всевозможные формуляры, как любой банковский клерк. Кстати, у меня револьвер с собой, но, я полагаю, стрельбы не будет. Бринкман, по-моему, не того поля ягода.

– По вашему замыслу, я должен кинуться на негодяя и свалить его? В чем, собственно, состоит моя задача?

Лейланд несколько смешался. По правде говоря, он не вполне доверял мистеру Поултни и потому решил держать его при себе.

– Один ум хорошо, а два лучше, – наконец сказал он, – вдруг придется срочно менять план. Но с арестом нашего приятеля трудностей быть не должно. Если он выйдет через заднюю дверь, за ним присмотрит мой человек. Если через парадную – там на страже мистер Эймс. Так что никуда он не денется.

– Однако, если он сядет в машину и рванет прочь, мистеру Эймсу придется туго.

– Не беспокойтесь, мистер Поултни: я принял меры, без моего ведома этот автомобиль никто с места не сдвинет… Н-да, ну и ночка! Надеюсь, Бринкман не перетрусит.

Похоже, они и впрямь угодили в самое око грозовой бури – она бушевала вокруг, не задевая их. Каждые несколько секунд все небо озарялось быстрыми двойными вспышками, на мгновение из тьмы выступали черные контуры чилторпских кровель, и тусклой белизной светилась дорога. Шквалы дождя хлестали по гаражу, сточные желоба выплескивали целые водопады, а черепичная крыша превращалась в решето – из каждого шва лило ручьями; потом, без всякого предупреждения, ливень почти прекращался. Временами молнии сверкали ближе, огромными зигзагами через весь небосвод, словно зарываясь в вершины холмов над поселком. Когда стихии на секунду утихали, кругом воцарялась зловещая тишина – ни собачьего лая, ни звука шагов на пустынной дороге.

Оба они уже только и ждали новых и новых оглушительных раскатов, а потому вздрогнули, словно от ужаса, когда зазвонил телефон. Лейланд метнулся к аппарату и услышал в трубке сдержанный голос Анджелы:

– Это вы, мистер Лейланд? Бринкман сию минуту вышел из гостиницы через парадную дверь… Да, через парадную. Я, понятно, его не видела, но муж сказал, что вышел он совершенно спокойно, только посмотрел на наше окно, будто проверяя, следят за ним или нет. Я сразу же пошла к телефону. По пути заглянула в коридорчик возле бара – мистера Эймса там не было, думаю, он отправился за Бринкманом. Передать что-нибудь вашему человеку у черного хода?.. Да, у него был чемоданчик для бумаг, так что он наверняка скоро будет у вас… Хорошо, мы дождемся вашего возвращения.

– Все как будто идет по плану, – сказал Лейланд своему спутнику. – Давайте спрячемся. Но почему же он, скажите на милость, вышел через парадную дверь… черт, вот это нервы! Видно, тертый калач – с чемоданом, в парадную дверь и сюда, за моттрамовской машиной! Не высовывайтесь из-за фургона, мистер Поултни… Это еще что?

Дверь мастерской отворилась, и на пороге вырос хозяин, натягивающий автомобильные перчатки.

– Прошу прощения, сэр, тридцать пять девятого. Мне пора на станцию. Да-а, не приведи господь ездить в такую ужасную погоду – дождь заливает ветровое стекло, молния поминутно слепит глаза.

– Давайте быстрее, – нетерпеливо бросил Лейланд. – С минуты на минуту он будет здесь. Как вернетесь, подъезжайте к «Бремени зол»: вероятно, нам понадобится машина.

Взревел мотор, зашуршал гравий – такси выехало из ворот гаража. Лейланд и Поултни опять скрылись за фургоном и стали ждать. Послышался гудок клаксона – такси свернуло у моста, затем скрежет, когда чуть позже водитель переключил скорости, затем шум умолк – и опять тишина. Прошло пять минут, десять; кругом была все та же полутьма. Мысли у Лейланда крутились бешеным вихрем. Допустим, Бринкман делает крюк, чтобы избавиться от «хвоста», но разве это займет столько времени? Тут впору весь поселок обойти… Вдруг с улицы донесся топот бегущих ног. Лейланд выхватил револьвер и затаил дыхание.

Глава 20. Вечер Бридона

Бридон в этот вечер явно устроился лучше всех. Целых два дня он не брал в руки карт и здорово стосковался по своему любимому развлечению. Условия, правда, были далеки от идеальных. Лейланд нелепо настаивал, чтобы он сел возле самого окна; сесть там было где, да вот места на подоконнике маловато – карты как следует не разложишь. Вместо того чтоб лежать горизонтально, рядки карабкались по складкам выцветшего ситца; в результате время от времени случались лавины и, конечно же, вспышки раздражения. Будь мир совершенен, размышлял Бридон, было бы выстроено просторное помещение вроде закрытого теннисного корта, там бы и раскладывали пасьянсы, разъезжая между карточными рядами в кресле-коляске.

За дверью послышался шорох, и вошла Анджела.

– Ой, так здорово было, я чувствовала себя настоящей разбойницей, – сказала она. – Мы с мистером Эймсом крались по тропинке прямо как жулики. Лучше всякого кино, честное слово. Мы прятались за живой изгородью, а в дом вошли через кухню миссис Дэвис. Я никогда не думала, что ступеньки на черной лестнице так оглушительно скрипят. Ты слышал?

– Да нет. Но ведь я был занят. А для такого, как Бринкман, настороженно прислушивающегося к малейшему шороху, твои шаги звучали, наверно, как топот кавалерийского эскадрона. Ты хорошо закрыла дверь? Думаю, незачем говорить, что неожиданный сквозняк развеет все мои надежды. А тебе не помешает немножко поработать спицами, Анджела, для успокоения нервов и мыслей.

– Ты поменьше рассуждай. Вдруг Бринки сейчас выйдет! Заметит, как ты шевелишь губами, и мигом насторожится. Не забывай, он думает, ты здесь один. Хотя, вероятно, он теперь считает тебя совсем тронутым и не удивится, решив, что ты разговариваешь сам с собой. Слов нет, до чего мне было давеча стыдно! Все с ног сбились, а ты сидишь себе развлекаешься. Прямо Нерон – Рим горит, а он играет на флейте!

– Скажи лучше – Дрейк, он требовал закончить партию в шары. Или это был Вильгельм Телль? Я всегда забываю. Так или иначе, старый добрый британский дух. Как это говорят? Не бестрепетный, а… невозмутимый, вот. Прислужники Скотленд-Ярда шастают на улице туда-сюда; великий сыщик спокойно сидит в доме, но все нити в его руках. Мои сети затягиваются вокруг преступников, Ватсон. Черт, похоже, Поултни меня подвел. Где его вторая двойка пик?

– Не хочу портить тебе настроение, но позволь все же напомнить, что ты должен смотреть во все глаза и, если Бринки выйдет через парадную дверь, сообщить мне. А как ты его увидишь, если и дальше будешь вот этак елозить под окном?

– Ладно, тогда будь хорошей девочкой и отыщи мне эту пиковую двойку, а я послежу за улицей. Честное разделение труда. Кстати, как вечерок-то? О-о, хорошая гроза собирается. Видала вспышку? Я полагаю, сейчас легонько громыхнет. Ну, что я говорил? Так и есть.

– Тут не столько природная лень, – пробурчала Анджела как бы себе под нос, – сколько редкостная самонадеянность. На, вот твоя чертова двойка, и чтоб больше не терял. Нанизал бы, что ли, карты на шнурок да повесил на шею. Слушай, неужели ты не нервничаешь? А как по-твоему, Бринки будет сопротивляться, когда они его сцапают в гараже?

– Не отвлекай меня. Я хочу отключиться. Передо мной интереснейшая головоломка, составленная из двухсот восьми игральных карт. А за нею, в туманных глубинах моего наполовину бодрствующего сознания, проглядывает другая интереснейшая головоломка, только детективная. И я горжусь, что способен решать обе одновременно. Но до того ли мне, если женщины болтают над ухом?

– Просьба к пассажирам не мешать водителю разговорами. Ладно, продолжай свой дурацкий пасьянс. А я буду вязать. Хотя, когда в комнате торчит такой фрукт, как ты, вязание не доставляет ни малейшего удовольствия.

Некоторое время в комнате царила тишина – Бридон колдовал над своими картами, изредка поглядывая вниз, на улицу. Прикинув возможности какого-нибудь пасьянсного гамбита, он вдруг развивал бурную деятельность – точь-в-точь оператор китайской пишмашинки (говорят, изобрели и такую!), которая напоминает размерами огромный орган, ведь каждое слово в китайском языке имеет, говорят, собственный символ, вот оператор и снует туда-сюда: здесь точку поставит, там пробел сделает. Как только «гамбит» был реализован, Майлз минуту-другую сидел в задумчивости, обмозговывал дальнейшие комбинации. Улица внизу тонула в каком-то призрачном полумраке. Обычно в эту июньскую пору лампы не зажигали, но толстая пелена туч поглотила все сияние заката, и мир за окном был сумрачен и угрюм. Бридон видел световое пятно от парадной двери, а дальше – более мягкий свет, процеженный сквозь красные занавески на окнах бара. Время от времени резкая вспышка молнии озаряла окрестности, и этот рукотворный свет, словно устыдясь, на миг исчезал, уходил в небытие.

– Анджела! – не оборачиваясь, вдруг сказал Бридон. – Не знаю, интересно ли тебе, но некая фигура воровато выползла на свет божий. Света, впрочем, маловато, и все ж таки… Вызывающе закрученные усы, заносчивое пенсне… возможно ли? Это… наш старый приятель Бринкман. В руках чемоданчик для бумаг, другого багажа нет. Направляется по улице к повороту, может быть, идет в гараж – кто его знает? Ха! Оглядывается на мое окно. Та-ак, хорошо, заметил меня. Что ж, тебе пора к телефону.

Спокойствие Анджелы было напускным. Она поспешно вскочила на ноги, уронив при этом вязанье, быстро, но бесшумно распахнула дверь и тотчас закрыла ее за собой, быстро и опять-таки бесшумно. Однако же успела нанести непоправимый ущерб. Надвигалась гроза, и весь вечер то и дело внезапными шквалами налетал ветер. Один из таких шквалов обрушился на дом, как раз когда Анджела отворила дверь, – вихрь аккуратно подхватил с подоконника три карты и вынес их наружу.

Бридон здорово разозлился и вместе с тем даже растерялся, недоумевая, как быть. С одной стороны, без трех карт, старшинства которых он не помнил, продолжать пасьянс никак невозможно. С другой стороны, Лейланд оставил вполне однозначные инструкции: сидеть у окна, и дело с концом. Тогда Майлз призвал на подмогу здравый смысл: Бринкман-то уже скрылся из виду, и, даже если он еще наблюдает с поворота за его окном, все равно не догадается, что движение наверху означает, что он замечен. Бридон с большим трудом выбрался из своего кресла, осторожно, опасаясь нового сквозняка, открыл дверь и через полминуты уже искал под окном сбежавшие карты.

Пиковый король, отлично. А вот и тройка бубен. Но беглянок было три, он уверен. Услужливая вспышка молнии на секунду выхватила дорогу из темноты: Бринкмана не видать, кто-то другой, вероятно Эймс, как раз исчезал за поворотом. Карты же на улице не было, он вообще не заметил никаких бумажек. Бридон озадаченно осмотрелся. И тут его взгляд упал на открытое окно нижнего этажа – парадная гостиная. А что, если беглая карта опять нырнула в дом? Он высунулся в окно – так и есть, вот она, голубушка, возле столика с фотоальбомом. Майлз быстро вернулся в дом и очень скоро был у себя, вместе с драгоценной добычей.

– Ах ты черт! – неожиданно воскликнул он. – А если все дело в этом? Тогда, конечно… ну и что, черт подери? A-а! Вот оно как.

Пасьянс лежал забытый, глаза Бридона сверкали, руки впились в подлокотники кресла.

Вернувшись от телефона, Анджела с удивлением отметила происшедшую в муже перемену. Он стоял у камина спиной к пустой решетке, слегка раскачиваясь и напевая обрывки какой-то старомодной песенки.

– Майлз, дорогой, – воскликнула она, – что случилось? Пасьянс не сошелся?

– Пасьянс? Нет, с пасьянсом пока неясно. Зато у меня сильное подозрение, что очень и очень близка разгадка нашей маленькой детективной тайны. Раз уж ты на ногах, будь добра, сходи вниз к миссис Дэвис и спроси, делала ли она когда-нибудь сандвичи для мистера Бринкмана.

– Бедненький ты мой! – вздохнула Анджела, но пошла. Она разглядела в странном поведении мужа знаки победы.

Когда она вернулась с ответом, Майлз по-прежнему тихонько напевал.

– Миссис Дэвис говорит, что никаких сандвичей не готовила, во всяком случае, для мистера Бринкмана. Вот мистер Поултни, тот частенько берет с собой на рыбалку хороший сандвич. Она, конечно, не всегда готовит сандвичи сама, Эммелина делает их ничуть не хуже. Но мистер Бринкман сандвичей вообще не заказывал, на этой неделе уж точно. Это все, что она сказала. По крайней мере, тут я ушла.

– Прекрасно! Прогресс налицо! Позволь обратить твое внимание на сей скромный факт: миссис Дэвис никаких сандвичей не готовила. Анджела, я нащупал один коварный поворотец, и ты мне, пожалуйста, не мешай.

– Неужто в самом деле разгадал?

– Пока что не до конца, но я как раз на том этапе, когда великий сыщик восклицает: «Боже, каким я был слепцом!» Правда, таким уж слепцом я себя не считаю; наоборот, чертовски здорово, что я зацепил эту мыслишку именно сейчас. Все, до поры до времени с тебя хватит.

– Майлз, ну, будь хорошим мальчиком. Расскажи мне про все, а? Тогда я, может, пересмотрю свое мнение о твоей персоне.

– Кто насмехался надо мной за то, что я сижу дома и раскладываю пасьянс, когда остальные просто с ног сбились? Нет, ничего я тебе не скажу. Да у меня и нет пока полной картины.

– Ну скажи хотя бы, выиграл ты эти сорок фунтов или нет.

– Дудки, потом все узнаешь.

– В таком случае я заставлю мистера Лейланда взять тебя под стражу и пытать тисками. Кстати, интересно, как там мистер Лейланд? Бринки уже небось добрался до гаража, и, по-моему, его вот-вот доставят обратно в гостиницу.

– До гаража? Конечно-конечно. Хотя погоди-ка… Ясное дело, если вдуматься, нет вообще ни малейшего основания считать, что Бринкман собирался брать машину.

Глава 21. Вечер Эймса

Эймс стоял у окна в коридоре, ведущем к бару, предварительно убедившись, что света за спиной нет и снаружи его не видно. Да, без сомнения, на сумеречной улице появился именно Бринкман, Бринкман-беглец, с чемоданчиком в руке. Эймс подождал, пока он свернет за угол, затем нахлобучил шляпу и двинулся следом. У него не было опыта в таких делах, но, к счастью, ничего особенного тут не требовалось. Бринкман наверняка направляется в гараж, а когда он войдет в открытые ворота, сам Эймс без труда юркнет за ним и спрячется за створкой, чтобы перекрыть беглецу путь к отступлению. Черт побери, почему он все-таки не пошел короткой дорогой?

Скоро, однако, Эймс заметил, что опередил события и успокоился преждевременно. Бринкман дошел до поворота, но к гаражу не свернул. Он направился к Пулфордской дороге, той самой, которая вела к каньону и Долгой заводи. Вот так номер! В их расчеты ничего подобного не входило. Черт побери, что же этот малый замыслил? Ведь он не просто оставлял машину – он оставлял гараж, а значит, и весь наличный чилторпский транспорт. Не пойдет же он в Пулфорд пешком – слава богу, ни много ни мало двадцать миль. Он и до Лоугилл-Джанкшн вряд ли на своих двоих доберется, все-таки восемь миль, хотя, конечно, таким манером он вышел бы к железнодорожной магистрали. Чилторпская станция об эту пору безнадежна, оттуда с цивилизацией никак не свяжешься. Нет, если Бринкман и отправился по этой дороге, то лишь затем, чтобы по ней же и вернуться в поселок.

Однако можно ли ему, Эймсу, твердо рассчитывать на это? Можно ли пойти сейчас прямо в гараж и предупредить Лейланда о том, что происходит? В таком случае он оставит Бринкмана без надзора, а ему велено глаз не спускать с секретаря. Эймс привык выполнять приказы, выполнил и на этот раз. Надо было соблюдать осторожность, ведь если Бринкман вдруг повернет обратно, не исключено, что он угодит прямехонько в объятия своего преследователя. Вот почему Эймс крался за своим поднадзорным чрезвычайно осторожно, на расстоянии ярдов тридцати от него, перебегая от одной двери к другой, прячась за купами ракитника и дрока на обочине дороги. В нависшем полумраке задача эта была не из легких, но внезапные вспышки молний не позволяли ему подобраться к Бринкману поближе. Наконец последний чилторпский дом остался позади, теперь они направлялись вверх по холму к развилке. Если Бринкман пойдет нижней дорогой, значит, он решил добраться до Лоугилл-Джанкшн, и тогда его можно в два счета догнать на машине. Нет, все же вряд ли он так поступит, вряд ли поставит крест на автомобиле и тысяче фунтов!

Та-ак, в Лоугилл он не собирается. Вместо этого пошел вверх по холму, а эта дорога выведет его либо к железнодорожной станции, либо через болота к Пулфорду. Как бы там ни было, каждый шаг уводит и охотника, и дичь все дальше от помощи.

«Если он пойдет дальше, – сказал себе Эймс, – я нарушу приказ и от первого же дорожного столба поверну в Чилторп, в гараж, пусть садятся в машину и едут за ним… Ба, что это он еще надумал?»

Бринкман сошел с дороги и не спеша зашагал полевой тропинкой в сторону каньона. Еще не легче; тропинка была крутая, а Эймс, хоть и взял на всякий случай у Бридона электрический фонарик, не смел им воспользоваться, опасаясь выдать себя. Поступок Бринкмана поверг его в полное недоумение. Других дорог здесь нет, пройдя через каньон, Бринкман разве что выберется на то же шоссе, только на несколько сот ярдов выше. Подождать, что ли, у начала тропинки? Или пойти по шоссе, наблюдая за ним сверху? И снова Эймс вспомнил приказ. Единственный способ постоянно держать Бринкмана в поле зрения – это идти за ним по пятам. Скорей всего, рассуждал Эймс, тут все ноги в потемках собьешь, но отступать поздно. Хорошо, хоть елки и папоротники помогают незаметно следовать за беглецом. И дождь под елками не так чувствуется, а то плащ уже почти насквозь промок и брюки отсырели до самых колен. Ну и ладно, дело есть дело.

В грозу любое место выглядит величественно и сурово, а уж скалистый пейзаж и подавно. В трепетном зареве молний склоны долины по обе стороны бушующей внизу реки казались крыльями исполинской бабочки, которая стряхивает с себя капли безжалостной росы. Жерло каньона, наполненное мраком, потому что свет молний не проникал в его глубины, походило на иллюстрацию к Дантову «Аду». Дождинки на косогоре, отражая грозовые вспышки, искрились, точно алмазы; текучий огонь, думал Эймс. Да, от такого зрелища обо всем на свете забудешь. Но Эймсу было не до красот природы – слишком трудную и зловещую миссию на него возложили.

У самого Бринкмана фонарика то ли не было вовсе, то ли он его не зажигал. Да, в общем, он и не торопился, хотя чуть ускорил шаги, когда часы на церковной колокольне пробили половину девятого. К этому времени он уже подошел к каньону и исчез среди скал, а Эймс, под надежным прикрытием темных папоротников, припустил за ним бегом по мокрой траве. Каньон и всегда-то наводил ужас, а теперь, в бурю, под грозовым небом, казался еще более жутким. Тропинка была кое-как различима в полумраке, но человек, незнакомый со здешними местами, в любую минуту мог потерять почву под ногами, вдобавок молнии поминутно высвечивали внизу свирепую пляску речных валов. К счастью, рев стихии заглушал топот шагов по камням. Помедлив секунду, Эймс по узкой тропке шагнул в каньон.

Впереди смутным силуэтом маячил беглец: он как раз вышел на ту площадку посередине каньона, где совсем недавно прервал разговор, чтобы обратить внимание Бридона на причудливую форму скал. Сейчас беглец остановился – Эймс тоже, он отставал всего ярдов на двадцать и был у последнего каменного выступа, который мало-мальски обеспечивал ему укрытие. И слава богу, что он остановился, – точно вырвавшись из противоположного склона долины, полыхнула исполинская ветвистая молния, и несколько секунд все вокруг лежало как на ладони, залитое пронзительно-ярким светом.

Взгляд Эймса был прикован к беглецу, он изо всех сил пытался разгадать неожиданное и необъяснимое поведение Бринкмана. Когда вспыхнула молния, он увидел, как коротышка подпрыгивает, вытянув вверх правую руку, – то ли хочет достать до края, то ли до чего-то на краю того самого уступа, который он утром сравнивал с полкой в железнодорожном вагоне. Поистине, Бринкман сейчас весьма напоминал юного пассажира, который никак не может снять с полки узелок и потому вынужден подпрыгивать. Предмета бринкмановских ухищрений Эймсу разглядеть не удавалось, и вообще было непонятно, старается ли секретарь что-то снять с «полки» или, наоборот, положить на нее. Но гротескные ужимки, на мгновение выхваченные из тьмы грозовой вспышкой, сомнений не вызывали.

После этой вспышки Эймс ненадолго ослеп, как человек, только что разминувшийся с автомобилем, у которого очень мощные фары. Когда зрение восстановилось, темной фигуры под карнизом уже не было. Неужели Бринкман почуял опасность? Он ведь оглянулся после своего нелепого прыжка, будто почувствовал погоню. Так или иначе, Эймсу надо спешить, а то он окончательно упустит свою добычу.

Когда Эймс очутился возле карниза, вновь сверкнула молния, и впереди, у выхода из каньона, он увидел Бринкмана, который мчался сломя голову. Продолжать игру в прятки бессмысленно, пора и ему прибавить шагу, а без фонарика здесь, на узком карнизе, это невозможно. Включив фонарик, Эймс бросил взгляд на уступ, возле которого подпрыгивал Бринкман, а поскольку его самого бог ростом не обидел, он без труда увидел там конверт, каковой, очевидно, и объяснял бринкмановские ужимки. Эймс хотя и не сразу, но достал этот конверт, сунул его в карман и припустил бегом. На верхней дороге слышался рокот автомобильного мотора.

Вскарабкаться по откосу в дальнем конце каньона оказалось легче, чем он опасался: при свете фонарика даже человек столь почтенного возраста мог шагать весьма уверенно. Но когда перед Эймсом открылась дорога, он увидел только удаляющийся автомобиль, определенно увозивший Бринкмана. Эймс крикнул вдогонку: «Остановитесь!» – но раскат грома заглушил его слова. Он махнул рукой, повернулся и бегом заспешил вниз по дороге – с такой быстротой минут через десять он будет в гараже. Однако, вытащив на ходу из кармана конверт, Эймс посветил фонариком и прочитал: «Его Преосвященству епископу Пулфордскому. Лично, в собственные руки». Эймс спрятал письмо с удивлением, но запыхавшемуся человеку, которому еще бежать и бежать, не до загадок. Может, завернуть в «Бремя зол» и попросить кого-нибудь другого отнести весточку в гараж? Нет, это без толку, к тому же и объяснять долго, а тут каждая минута на счету.

До гаража он добрался едва дыша, сперва даже говорить не мог и в ответ на оклик Лейланда только осветил себя фонариком. Лишь через минуту-другую, устало прислонясь к фургону, он выдавил:

– Уехал он… на автомашине… в сторону Пулфорда… не сумел я задержать… нужно ехать вдогонку… машина вроде бы не быстроходная… потерял его в каньоне… возьмите меня с собой, по дороге все объясню…

– Черт, но куда ж он все-таки поехал – в Пулфорд или в Лоугилл? Дорога-то с развилкой. Начнем с Лоугилла, оттуда можно дать телеграмму, чтобы его задержали. Эй, кто там еще?

В гараж влетела Анджела, взбудораженная, без шляпы. Она сообщила всем загадочную фразу Бридона насчет автомобиля. Зная мужнино пристрастие к тайнам, она, не задумываясь, решила обратиться прямо к Лейланду, тем более что ее «Роллс» самая быстроходная машина в поселке.

– Вы правы, – кивнула она, услышав, в чем дело, – я отвезу вас обоих в Лоугилл. Садитесь в машину!

– Мистер Поултни, – сказал Лейланд, – будьте добры, сходите в конюшню, которая за гостиницей, там ждет мой человек. Объясните ему, что произошло, пусть идет на почту – в случае чего может и дверь взломать! – и по телефону предупредит Пулфорд и Лоугилл. Времени в обрез, надо спутать бринкмановские планы. Да, кстати, мой человек вас не знает и, не дай бог, примет за Бринкмана. Как подойдете к конюшне, обязательно громко скажите: «А вот и мы!»

– Опять меня ждут новые впечатления! – сказал мистер Поултни.

Глава 22. В тупике

Анджела вернулась в гостиницу около одиннадцати, а поскольку она решительно заявила, что расскажет Майлзу о том, что произошло, только если он сообщит про свои новые идеи, никакого разговора в этот вечер не вышло.

– Я не то чтобы любопытна, – сказала она, – но мне очень хочется раз и навсегда отучить тебя от скверной привычки упрямиться.

– Ну что ж, – ответил Бридон, – если ты предпочитаешь пускаться в такие вот ночные экспедиции и купать в пыли мое имя вкупе с моей машиной, нам говорить не о чем.

На том все и кончилось.

Утром, когда они спустились в столовую, Лейланд уже сидел за завтраком. По его словам, он встал в шесть и уже успел навести множество справок.

– Должен признать, – добавил он, – миссис Бридон не виновата, что вчера мы его упустили.

– Эта женщина небось, как всегда, гнала сломя голову? – спросил Бридон.

– Вовсе нет, – запротестовала Анджела, – я просто немножко ее раскочегарила.

– Судя по указателям, до Лоугилла восемь миль, – сказал Лейланд, – но на самом-то деле побольше. Миссис Бридон одолела это расстояние минут за двенадцать с хвостиком, а, заметьте, уклон там гораздо круче, чем на Пулфордской дороге. Однако нам не повезло, лондонский поезд – единственный экспресс, который останавливается в Лоугилле, – отошел буквально перед тем, как мы подъехали. И, конечно, одному богу известно, отбыл ли на нем наш приятель. Машина, на которой он приехал, встретилась нам на шоссе, всего за несколько сот ярдов от станции, но у нас не было времени останавливаться.

– А что за машина?

– В том-то вся и дьявольщина… прошу прощения, миссис Бридон.

– Да, хреновина, что и говорить, – безмятежно поправила Анджела. – Машина была из здешнего гаража, и выехала она в тридцать пять девятого, прямо под носом у мистера Лейланда. Даже мистер Поултни с его сыщицкой прозорливостью и тот не догадался, что происходит.

– Понимаешь, – объяснил Лейланд, – нас хладнокровно, обдуманно обвели вокруг пальца. После обеда Бринкман позвонил в гараж и попросил владельца подъехать к поезду, который прибывает в Чилторп в восемь сорок. Назвался он Мерриком. Хозяин гаража, конечно, не спрашивал, откуда звонят: он часто ездит встречать пассажиров этого поезда и, разумеется, предположил, что и на сей раз кто-то приедет. А по дороге на станцию, над самым каньоном, такси остановил пешеход с чемоданчиком, который шагал в сторону Чилторпа, будто бы с поезда. Он спросил, за кем машина, не за мистером ли Мерриком, а потом сообщил, что очень торопится, так как хочет успеть в Лоугилле на экспресс. Хозяин, разумеется, не усмотрел в таком желании ничего подозрительного, да и времени оставалось в обрез, – словом, он поднатужился и домчал «мистера Меррика» к экспрессу. Только по возвращении в Чилторп до него дошло, что он наделал. Но увы! Никто нам теперь не скажет, остался ли Бринкман в Лоугилле или в самом деле сел на экспресс.

– Или уехал ночным поездом обратно в Пулфорд.

– Вот это нам удалось проверить совершенно точно: в Пулфорд он не возвращался. Что же до экспресса, то ясности нет, и для моих планов это катастрофа. Я предупредил Лондон, чтобы прибывающий поезд держали под наблюдением, и сообщил приметы Бринкмана, но толку наверняка никакого не будет. Через полчасика из Лондона телеграфируют, что поиски не дали результатов.

– А в пути экспресс нельзя было остановить?

– Я-то бы не прочь. Но поезд почтовый, вдобавок вагоны первого класса вечно битком набиты богачами. Будь поезд местный, хотя бы и вечером в субботу, я бы его задержал часика на два, вместе со всеми пассажирами, они потом разве что в газеты нажалуются. Если же остановить по случаю розыска преступника такой вот экспресс, а в итоге никого не найти, мигом посыплются запросы в палату общин. Да и положение у меня невыгодное, сам понимаешь. Я не могу доказать, что Бринкман убийца. По крайней мере, сейчас не могу. Если б он удрал на моттрамовском автомобиле, я бы арестовал его за угон, но он на кражу не пошел. Счет у миссис Дэвис и тот оплатил.

– Ты хочешь сказать, что он попросил счет вчера после обеда, а мы и знать не знали?

– Нет, он поступил хитрее: дал буфетчице два шиллинга и уехал, оставив деньги на комоде.

– А как насчет его саквояжа?

– Саквояж не его, а Моттрама. Свои вещи он унес в чемоданчике. Если не считать того, что он назвался владельцу гаража чужим именем, уехал он вполне en regle[60]. Тут сто раз подумаешь, останавливать ли поезд и брать ли этого человека под стражу. Ведь не исключено, что он скрывается где-то в Лоугилле.

В этот миг в столовой появился мистер Поултни. Старый джентльмен энергично потирал руки, с восторгом вспоминая вчерашние события; вы бы наверняка решили, что ему и завтракать незачем: он со вкусом обсасывал все, что пережил накануне.

– Какой день! – восклицал он. – Какой день! Я обыскал автомобиль и даже открыл без спросу часть его механизма. Меня подозревали в убийстве. Я караулил в гараже, на жутком сквозняке, потому что мне поручили схватить преступника. А в довершение всего я пошел к совершенно незнакомому человеку со словами: А вот и мы! Нет, жизнь уже ничем меня не удивит… Но где же мистер Эймс?

– Он доехал с нами до Лоугилла, – объяснила Анджела, – а там попрощался и ночным поездом вернулся в Пулфорд. Сказал, что должен срочно обсудить кое-что с епископом. Пижама и зубная щетка остались здесь, так что он, как и говорил, заедет за ними сегодня днем. Стало быть, вы его еще увидите.

– Удивительный человек! По натуре – хитрый судейский. Сразу распознал во мне склонность к размышлениям. Боже милостивый! Неужели миссис Дэвис угощает нас сосисками?

– Замечательно, правда? – сказала Анджела. – Должно быть, она почувствовала, что это надо отметить. И очень обрадовалась, что счет оплачен. По-моему, Бринки все же не самый противный из людей.

– Поверьте, – серьезно сказал Лейланд, – нет большего заблуждения, чем уверенность в том, что преступник начисто потерял все человеческое. Бринкман вполне мог убить своего хозяина, приготовиться к бегству на его машине с тысячей фунтов, которые принадлежат не ему, и тем не менее он же капитулировал перед перспективой, что честная женщина вроде миссис Дэвис останется после его визита в убытке. Все мы люди, и все мы разные.

– Но как странно, что он ни с того ни с сего кинулся в каньон! Конечно, место, как я слыхала, весьма любопытное, и Бринки был в восторге от тамошнего ландшафта, он сам говорил моему мужу. И все-таки не странно ли, что ему вздумалось напоследок бросить на сей пейзаж долгий тоскующий взгляд, а уж потом улизнуть в Южную Америку?

– Вполне возможно, что каньон чем-то его притягивал, – согласился Лейланд. – Но, по-моему, бринкмановские поступки куда разумнее, нежели вам кажется. Ведь, выбравшись из каньона, он хладнокровно направился в Чилторп, и, когда остановил машину, вид у него был совершенно естественный. Скажу больше: я почти уверен, что он знал о слежке. Эймс – человек толковый, но следил он за Бринкманом, по-видимому, кое-как, ну, и выдал себя. Хотя Бринкман небось думал, что его «пасет» Бридон.

– Потому что «пасли» небрежно, да? – спросила Анджела. – Майлз, что за манеры?! Хлеб за столом не бросают.

– Я имел в виду другое: он считал, что мистер Эймс сидит в кино, а вот Бридона он своими глазами видел в гостинице, у окна, которое выходит на улицу, и наверняка решил, что следит за ним тот, кто находится у окна.

– Это бы еще полбеды, – сказал Бридон. – Но, видишь ли, когда Анджела выходила из комнаты, она, по обыкновению, беспечно распахнула дверь, и три мои карты упорхнули на улицу. А я, вообразив, что Бринкман уже далеко – его нигде не было видно, – спустился вниз и подобрал карты, ведь мне казалось, я ничем не рискую. Ну а вдруг он наблюдал за мной и мое исчезновение как раз и навело его на мысль, что за ним следят? Мне очень жаль, что так вышло.

– Знаешь, по-моему, это дела не меняет. Он мужик крутой, хладнокровный. Решил небось, что ты сидишь у окна для отвода глаз, а вообще под наблюдением держат черный ход. Тут он, надо сказать, был недалек от истины.

– Что верно, то верно, – кивнул мистер Поултни. – На мой взгляд, в конюшне караулил джентльмен, у которого зрение просто как у рыси.

– И наш приятель обнаглел. Он принимал слежку в расчет, но это не имело для него значения, пока преследователь держался на значительном расстоянии, а значит, сам он наверняка мог в нужный момент нырнуть в такси и уехать. Если кто и напортачил, так это я, да как! Но поймите, я был твердо уверен, что он придет за моттрамовской машиной, которая явно была подготовлена к отъезду. Даже сейчас я не могу взять в толк, как это он так спокойно отказался от хозяйского лимузина. Ну разве только пронюхал, что в гараже засада, и потому можно в два счета погореть. Хотя без этой тысчонки он наверняка остался на мели.

– Мой муж, – ехидно заметила Анджела, – похоже, заранее знал, что Бринкман за машиной не явится.

– Да, кстати, – оживился Лейланд, – как насчет этого, а?

– К сожалению, додумался я поздновато. У меня даже в мыслях ничего такого не было, пока я не сказал это вслух, но, увы, время-то упустил. Впрочем, это всего лишь итог долгих размышлений, которые шли у меня в мозгу. Я старался проанализировать факты, и мне показалось, что наконец нашел вариант, учитывающий все их до единого. И хотя моя новая версия не исключает возможности, что Бринкман намеревался дать деру на машине с тысячей фунтов, она все же рассматривает эту возможность наряду с другими.

– Ты что же, по-прежнему носишься со своей навязчивой идеей, с самоубийством?

– Я этого не говорил.

– Черт побери, туману тут, конечно, еще хоть отбавляй, но все ж таки ясно, что Бринкман – темная личность. А чем в таком случае мотивированы его поступки, как не тем, что он убийца?! С моей точки зрения, невиновность не вяжется с неожиданным бегством под покровом сумерек и с вымышленным именем, которое называют, заказывая машину на станцию.

– Однако этого недостаточно, чтобы считать человека темной личностью и на таком основании отправить его на виселицу. Нужно отыскать мотив, который привел его к убийству, и способ, каким он сумел это убийство осуществить. Ты готов назвать их?

– Да, готов, – сказал Лейланд. – Всех подробностей я, конечно, наизусть не помню, но, как мне представляется, я готов рационально объяснить все обстоятельства. А суть сводится к тому, что Моттрам был убит.

Глава 23. Версия Лейланда

– Что до мотива, – продолжал Лейланд, – я, пожалуй, не смогу выделить какой-то один. Но вполне достаточно и комбинации нескольких сравнительно веских мотивов. В целом я склонен поставить на первое место деньги – тысячу фунтов. Моттрам был богат, а секретарю своему платил не ахти сколько, да еще, как я понимаю, поговаривал о том, что уволит его. Бринкман знал, что у Моттрама есть эта сумма, так как сам получал в банке наличные по чеку, притом за день-два до отъезда в Чилторп. С другой стороны, я сомневаюсь, знал ли Бринкман, где спрятаны деньги; Моттрам определенно не слишком доверял ему, иначе не стал бы зашивать их в сиденье автомобиля. Когда я обнаружил cache[61], я предположил, что Бринкману известно о его существовании, и как раз по этой причине был уверен, что он пойдет прямо в гараж. Теперь-то я думаю, что он рассчитывал отыскать деньги в моттрамовских вещах, которые надеялся просмотреть до того, как явится полиция.

– Значит, по-твоему, страховка здесь ни при чем? – спросил Бридон.

– Я бы не сказал. Бринкман, безусловно, ярый антиклерикал – Эймс говорил, – и мне кажется, он, скорее всего, был бы рад при случае убрать Моттрама с дороги, особенно если бы смерть была обставлена как самоубийство. Ведь при самоубийстве Бесподобная страховку не выплатит. Впрочем, он так и так хотел представить убийство самоубийством, чтобы спасти собственную шкуру.

– Ты думаешь, здесь равно присутствуют два мотива?

– Возможно. Думаю, он почти наверняка знал, что у Моттрама плохо со здоровьем, а следовательно, знал и об опасности – с его точки зрения, – что страховка отойдет пулфордской епархии. Но мне кажется, одного этого мотива недостаточно, а вот вкупе с тысячей фунтов, которые он рассчитывал прикарманить, это уже кое-что.

– Ладно, на время оставим в покое мотив, – сказал Бридон. – Мне интересно, как он, по-твоему, это сделал.

– Наша ошибка в том, что мы с самого начала не хотели примириться с фактами. Надо было действовать сообразно, а не подгонять их под свою схему. В первую же минуту мы столкнулись, казалось бы, с неразрешимым противоречием. Запертая дверь убеждала, что Моттрам умирал в одиночестве, тогда как перекрытый газ свидетельствовал об обратном: он был не один. Факты позволяли подозревать как убийство, так и самоубийство; сложность заключалась в том, чтобы вписать весь комплекс фактов в одну из двух версий. И я повторяю, мы совершили ошибку, не приняв факты как руководство к действию. Дверь была заперта изнутри – это непреложный факт. Значит, Моттрам был один с той минуты, как лег в постель, и до тех пор, как утром взломали дверь. А когда ее взломали, газовый вентиль был перекрыт. Кто-то его закрутил, а для этого должен был находиться в комнате. Но там находился только один человек – сам Моттрам. Значит, он и закрутил вентиль.

– Ты имеешь в виду, в агонии?

– Нет, это уже из области фантастики. Моттрам наверняка закрыл газ самым обычным способом. Следовательно, смерть вызвана не тем газом, который имеется в его комнате.

– Черт, но если все произошло не в его комнате…

– Я имею в виду источник газа. В комнате Моттрама газ был перекрыт. Значит, явно существовал какой-то другой, независимый источник газа, из которого он и был отравлен.

– А именно?..

– Ты не догадываешься? Вспомни: комната очень низкая, а окно довольно высоко. Разве нельзя подвести газ сверху, через окно?

– Боже милостивый! Ты хочешь сказать, что Бринкман…

– Комната Бринкмана расположена выше этажом, прямо над моттрамовской. После его скоропалительного отъезда я имел случай внимательно ее осмотреть и нынче утром немножко поэкспериментировал. Во-первых, если высунуться из окна в комнате Бринкмана, можно палкой регулировать положение оконных створок в номере Моттрама, конечно, при условии, что они не зафиксированы ограничителем. По желанию можно закрыть окно почти наглухо или распахнуть почти настежь.

– Согласен.

– Далее, в комнате Бринкмана тоже есть настенный газовый рожок и переносная лампа. Но если у Моттрама общий вентиль расположен возле двери и трубка, идущая от него к лампе, позволяет поместить эту лампу на стол, у Бринкмана дело обстоит иначе. Общий вентиль находится подле окна, и соединительная трубка дает возможность поставить лампу у кровати. Общий вентиль у Бринкмана всего-навсего в ярде от окна, а длина трубки ярда четыре.

Когда Моттрам лег спать, Бринкман поднялся к себе. Он знал, что Моттрам принял снотворное, а стало быть, примерно через полчаса крепко уснет, отключится до утра. Благоразумно выждав, сколько надо, Бринкман взялся за дело. Прежде всего он отсоединил трубку от цоколя лампы – это очень просто. Затем перекинул трубку через подоконник, приоткрыл тростью моттрамовское окно – оно было не заперто – и пропустил трубку в щель. После этого он опять затворил хозяйское окно, щелочка, конечно, осталась, но совсем узкая, в трубку шириной. Тогда он открутил вентиль, питающий лампу, и газ пошел к Моттраму. Трубка – вот та ядовитая змея, которая могла отравить спящего Моттрама в запертой комнате и которую потом, когда она сделала свое черное дело, с легкостью и не оставляя следов удалили.

Почему окно распахнулось и стало на ограничитель, я не знаю – может, по небрежности Бринкмана, а может, и от ветра. Так или иначе, для его планов это уже не имело значения. Он сумел совершить убийство, причем таким способом, который едва ли придет кому-нибудь в голову. Но оставалась еще одна закавыка. Чтобы не возникло ни малейших сомнений в том, что здесь произошло не убийство, а самоубийство, нужно было открыть газ в комнате Моттрама. Через окно Бринкман при всем желании не мог достать до моттрамовских вентилей. Следовательно, без обмана тут не обойтись. Он рассчитал, что, обнаружив запертую дверь, коридорный непременно позовет его. Они вместе вломятся в комнату, и он сразу бросится к вентилю, делая вид, будто закрывает газ. Разве кто усомнится, что именно он закрыл вентиль? В комнате нечем дышать – даже человек поумнее коридорного и тот, безусловно, придет к выводу, что газ был открыт.

Как видите, он до тонкости продумал свой план, и, если б не одна мелочь, все бы сошло гладко, со стопроцентным успехом. Но, рассказывая тебе, как было дело, Бринкман обмолвился, что сам заметил на улице доктора Феррерса и предложил позвать его на подмогу. В действительности же и заметил доктора, и предложил его позвать коридорный, который так все и рассказал. Этот чрезвычайно важный факт на дознании упомянули только вскользь, потому что не оценили его значимости. Бринкман отнюдь не горел желанием звать доктора Феррерса, но ведь нельзя отмести такое разумное предложение. Бринкман навалился на дверь с той стороны, где замок, а Феррерс – с другого боку. Наш приятель рассчитывал, что замок не выдержит, а тогда он первым ворвется в комнату и, не навлекая на себя подозрений, перекроет газ.

Однако на деле не выдержали дверные петли. Доктор Феррерс, понимая, что надо сию же минуту перекрыть газ и очистить воздух, прямо по обломкам двери, опередив Бринкмана, устремился к вентилю. И, конечно же, удивленно вскрикнул, обнаружив, что газ уже выключен. Ему оставалось только твердить, что вентиль разболтанный и доктор Феррерс сам нечаянно его закрыл. Так он тебе, Бридон, и внушал. А мы знаем, что это вранье.

– Я не очень понимаю, – сказал Бридон, – как вписываются в эту версию виски и сандвичи. Ну, те, что в машине. Это-то как объяснить?

– Бринкман явно с самого начала решил бежать. Как только осознал, какими осложнениями чревато для него то, что он не сумел первым добраться до вентиля. И все эти приготовления он сделал, видимо, до моего приезда – запасся едой, замазал номер. Ведь я сразу же установил за ним тщательное наблюдение, но приехал-то я во вторник после обеда, а к тому времени у него, ясное дело, все уже было на мази.

– Почему же он не смылся?

– Думаю, его напугало мое появление. Он пытался навязать мне версию самоубийства, но я на нее не клюнул. И его побег лишь укрепил бы меня в уверенности, что произошло убийство; сам он, конечно, мог бы выйти сухим из воды, но Бесподобной пришлось бы выплатить страховку епископу Пулфордскому. Это было для него невыносимо, и он предпочел торчать здесь, стараясь переубедить меня, поскольку ты и без того был склонен считать, что мы имеем дело с самоубийством и Компании придется раскошелиться.

– Выходит, он дожидался похорон и сразу же скрылся?

– Нет, он дожидался момента, когда, как он думал, за ним не будет наблюдения. Слежка – штука странная: с одной стороны, нет никакой нужды, чтобы человек видел, кто именно за ним следит и откуда, с другой же – зачастую отнюдь не мешает показать ему, что он находится под надзором, так как от этого он теряет голову и выдает себя. Бринкман не знал, что я подозреваю, и, похоже, понятия не имел о моих агентах в «Лебеде». Но мне удалось довести до его сведения, что за ним установлена слежка и что для него рискованно далеко уходить из моего поля зрения. Старая игра – внушить человеку такую мысль, а затем вдруг создать видимость, будто он совершенно свободен – хотя бы ненадолго. Он своего шанса не упустит, и с божьей помощью полиция берет его под стражу. Вчера вечером Бринкман и вправду решил, что ты один наблюдаешь за фасадом гостиницы. Однако у него, черт побери, хватило ума смекнуть, что в гараже может подстерегать опасность. Тогда он по телефону заказал автомобиль на станцию к поезду в восемь сорок, а затем придумал – и здорово придумал! – как сесть в нее en route[62]. Винить, в общем-то, некого, но я очень опасаюсь, что убийца ушел безнаказанным.

Словно в подтверждение его слов, вошла буфетчица с телеграммой. Быстро пробежав глазами текст, Лейланд смял листок.

– Так я и думал, – сказал он. – На конечной станции полиция обыскала поезд, но означенного лица не обнаружила. Решено установить наблюдение за выходами с вокзала, но, по-моему, его теперь вряд ли сцапают. Гиблое дело.

– На мой взгляд, ты объяснил не все, – сказал Бридон. – Я имею в виду бринкмановские поступки после убийства. Да-да, ты действительно объяснил не все, отчасти потому, что ты всего и не знаешь. Но в целом твоя версия чрезвычайно остроумна, и очень бы хотелось, чтобы так оно и было на самом деле. Ведь это означало бы, что впервые в жизни мы столкнулись с по-настоящему умным преступником. Однако есть тут, понимаешь, небольшой нюанс, который перечеркивает всю твою версию. Ты не объяснил, почему Моттрам оставил отпечатки пальцев, открывая вентиль, и не оставил их, закрывая его.

– А ведь верно, нюанс загадочный. И все же вполне можно помыслить обстоятельства…

– Помыслить, конечно, можно, только нельзя подгонять их под факты. Если б вентиль был рядом с моттрамовской кроватью и под рукой случилась спичка, он мог бы закрутить ею газ; я знавал лентяев, которые так поступали. Но для этого газ был не настолько близко. Или, к примеру, если б Моттрам лег спать в перчатках, он мог бы закрыть вентиль и не оставить следов, но перчаток он не надевал. К тому же вентиль тугой, с трудом поворачивается в обе стороны, значит, если его закручивали голой рукой, непременно должны были остаться следы. А их нет, стало быть, голой рукой вентиль не закручивали. Выходит, ни Моттрам его не закрывал, ни служащие гостиницы, которым это положено по штату. Его закрыл человек, преследовавший некую тайную цель.

– Иными словами, преступную?

– Я этого не говорил. Я сказал: тайную. Твоя версия, Лейланд, этого не объясняет; а раз она этого не объясняет – хотя ты, безусловно, поведал нам чрезвычайно любопытную историю, – выкладывать сорок фунтов, по-моему, не за что… Э-ге-ге! Кто это к нам пожаловал?

К гостинице подъехало такси из чилторпского гаража и высадило пассажиров, определенно прибывших утренним поездом из Пулфорда. Общество в столовой оставалось в неведении недолго: дверь отворилась, и вошел епископ Пулфордский, а за ним – Эймс. Вид у епископа был слегка виноватый и словно бы говорящий: «Прошу вас, ради бога, не вставайте!»

– Доброе утро, мистер Бридон. Извините великодушно за вторжение, господа, я помешал вам завтракать. Но мистер Эймс рассказал мне о вчерашних ваших треволнениях, и я подумал, что нынче утром вы тут совсем замучитесь от догадок. А потому решил, что пора сообщить вам все, что мне известно, ведь мистер Бринкман уехал так поспешно.

Бридон коротко обрисовал сложившуюся ситуацию, а под конец спросил:

– Значит, вам все же что-то известно?

– О, вы, наверное, думаете, что я обманул вас тогда, мистер Бридон. Но документ, о котором я говорю, попал мне в руки только вчера ночью. Однако он чрезвычайно важен, ибо доказывает, что бедняга Моттрам покончил жизнь самоубийством.

Глава 24. Письмо

– Быстрая корректировка мысленной перспективы – неоценимое упражнение, – сказал мистер Поултни, – особенно в моем возрасте. Но, признаюсь, кое-что изрядно мешает этому процессу. Выходит, что же, мистер Бринкман никакой не убийца, а совершенно невинный человек, который просто любит по ночам кататься на автомобиле? Я не сомневаюсь, все это имеет вполне удовлетворительное объяснение, но мне кажется, кто-то здесь играл нечестно.

– По-видимому, мистер Эймс, – сказал епископ. – Должен признаться от его имени, что он кое-что утаил, и безоговорочно взять на себя вину за его поступок – если здесь есть вина. Не думаю, однако, что преждевременное раскрытие тайны помогло бы правосудию, впрочем, я и не замедлил представить вам эти бумаги.

– Вы имеете в виду письмо на имя епископа Пулфордского, оставленное в каньоне? – уточнил Бридон. – Письмо с признанием в самоубийстве?

– Господи, мистер Бридон, похоже, вы знаете об этом не меньше меня! Ну что ж, вкратце история такова. Вчера вечером мистер Эймс сказал вам, мистер Лейланд, что прошел за Бринкманом по всему каньону и что в конце концов Бринкман уехал на такси. Но он умолчал о том, что посреди каньона, возле каменного уступа, Бринкман несколько раз подпрыгнул – то ли пытался что-то туда положить, то ли, наоборот, взять. Так вот это что-то, несомненно, и есть документ, который я держу в руках. Мистер Эймс достал его, когда Бринкман пошел дальше, и, увидев, кому он адресован, да еще с пометкой «Лично, в собственные руки», счел за благо без вашего ведома отвезти его мне. Как я понимаю, он и вам, мистер Бридон, ничего не говорил.

– Совершенно верно, – кивнул Эймс.

– Отлично, мистер Эймс! – воскликнула Анджела. – Вы не представляете себе, как мы замучились с Майлзом! Он воображает, будто нашел разгадку, а нам не говорит – ну разве не гадко с его стороны? Нет, я ужасно рада, что вы сумели хоть что-то от него утаить.

– Не совсем! – запротестовал Бридон. – Взгляните сюда, мистер Эймс. – С этими словами он показал Эймсу, а затем и остальным документ, который и впрямь сводил на нет все Эймсовы предосторожности. Собственно, это был просто клочок бумаги, исчерканный карандашными каракулями – сразу видно, автор ехал в автомобиле со скверными рессорами на скорости тридцать пять миль в час, да еще по ухабам. Записка была весьма лаконичная: «Пусть Эймс покажет вам то, что нашел в каньоне. Я думал, что это вы. Ф. Бринкман».

– Вот как! – сказал епископ. – По всей видимости, у Бринкмана были некоторые сомнения относительно судьбы документа, попавшего в руки служителей католической церкви. Бедняга, он всегда был непримирим. Но как бы там ни было, мы здесь, мистер Бридон, и все вам рассказали, как примерные мальчики. Я приехал специально, чтобы передать вам этот документ. Однако, по-моему, мистер Эймс правильно рассудил, что конверт с такой пометкой необходимо вручить мне лично, не упоминая о его существовании третьим лицам.

– Что до меня, – вставил Лейланд, – я одобряю его действия. Я не верю во все эти посмертные откровения и предпочитаю уважать секреты покойников. Но если не ошибаюсь, ваше преосвященство тем не менее готовы познакомить нас с содержанием письма?

– Безусловно. Мне кажется, свои последние распоряжения бедняга Моттрам сделал просто из пиетета перед моими взглядами на сей счет. И я не боюсь предать их огласке. Прочитать вслух?

Все согласно кивнули, и епископ, вынув из конверта письмо, приготовился читать.

– Предварительно должен заверить вас, – сказал он, – что я хорошо знаю почерк Моттрама и нисколько не сомневаюсь в подлинности документа. Я совершенно уверен, что это не фальшивка. Позднее вы поймете, отчего я говорю об этом. Итак, слушайте.

Ваше преосвященство!

Помня наш разговор в прошлый четверг, ваше преосвященство наверняка не забыли, что в тот раз защищал право человека в определенных обстоятельствах покончить жизнь самоубийством, к примеру, когда его жизни грозит неизлечимая и мучительная болезнь. Я, правда, помянул про это вскользь, хотел только пояснить свой следующий довод, а именно: цель оправдывает средства, даже когда эти средства негодные; главное – была бы цель благая. Ваше-то преосвященство держится противоположного мнения: мол, означенная цель не оправдывает означенные средства. Но я все ж таки уверен, что в случае вроде нынешнего ваше преосвященство, скорее всего, примет мою сторону, потому как я действую из лучших побуждений, а вы сами, ваше преосвященство, много раз говорили, что больше этого человеку в сомнительных обстоятельствах никак не сделать.

С прискорбием сообщаю вашему преосвященству, что не так давно я съездил в Лондон к специалисту и узнал, что хвораю неизлечимой болезнью. Я не шибко ученый и название ее написать не сумею, а раз она не из обычных, вашему преосвященству навряд ли очень интересно знать, как она называется. В общем, специалист сказал, что жить мне осталось года два или около того и что под конец меня замучают сильные боли. Вот почему, согласно моим убеждениям, которые я изо всех сил старался объяснить вашему преосвященству, я намерен покончить жизнь самоубийством, как я это сделаю, все узнают еще раньше, чем мое письмо попадет в ваши руки.

Как вашему преосвященству известно, твердых религиозных убеждений у меня нету. Я верую в загробную жизнь и что мы все будем судимы по нашим прирожденным задаткам и по тому, как мы их использовали. Я верю, Бог милостив и примет во внимание наши разногласия насчет того, что такое правильный поступок и каким способом надо его совершать. У меня случались в жизни тяжелые времена, и, может, я не всегда действовал наилучшим образом. Так что теперь, желая примириться с Господом, я решил часть моей собственности завещать лично вашему преосвященству на нужды пулфордской епархии. Означенная собственность составлена из взносов по страховому полису на дожитие, который я подписал с Бесподобной Страховой компанией. Соответственные распоряжения я направил моим адвокатам в завещании, сделанном мною на днях.

Я уверен, что ваше преосвященство, будучи духовным лицом, норовит заботиться о своих пулфордских согражданах, а стало быть, эти деньги наверняка пойдут на благие цели, хоть я и не во всем согласный с вашим преосвященством. Ваше преосвященство, конечно, понимает, что это письмо должно остаться между нами, и не станете никому говорить про то, что я покончил с собой. Ведь если Страховая Компания заподозрит насчет самоубийства, она, скорей всего, откажется платить; такое уж у них правило, они платят, только если самоубийца повредился рассудком, ну а я-то, слава богу, в полном уме и твердой памяти. Впрочем, если мои приготовления пройдут успешно, присяжные даже не подумают на самоубийство и страховка будет выплачена. Ваше преосвященство должны понять, тут все по справедливости, так как 1) кончая самоубийством, я только приближаю на пару месяцев исполнение приговора судьбы и 2) деньги я завещал не на забавы нескольких себялюбцев, а на то, что послужит духовной поддержкой многим людям, большей частью беднякам. Потому я и пишу лично вашему преосвященству, а другим про это и знать не надо. Я убежден, что Господь простит меня, если мой поступок вообще можно считать дурным, я ведь боюсь физических страданий и шибко хочу, чтобы мои наследники употребили эти деньги на благие дела. Большое вам спасибо за доброе отношение, которое я всегда чувствовал в соборном доме, хоть я и другой веры. Остаюсь

покорный слуга вашего преосвященства

И. Моттрам.

В некоторых местах голос у епископа слегка дрожал; и в самом деле, трудно было остаться равнодушным – ведь автору письма, явно неискушенному в тонкостях языка, стоило неимоверных усилий изложить на бумаге свои добрые намерения.

– Мне и вправду очень жаль беднягу, – сказал епископ. – Чем старше мы становимся, тем бережнее должны относиться к странным капризам людской совести. Это письмо написал не сумасшедший. И все же как быть, если совесть у человека такая исковерканная?.. Впрочем, я приехал не затем, чтобы донимать вас подобными разговорами. Как видите, автор письма советует мне хранить тайну, но не требует этого – иначе он бы поставил меня в очень и очень неловкое положение. А так я без колебаний прочитал это письмо вам и без колебаний предоставлю его суду. По всей видимости, наше наследство, в конце-то концов, попросту химера.

– Н-да, бедняга… – вздохнула Анджела. – И вам тоже не повезло, мистер Лейланд. Понимаете, ваше преосвященство, мистер Лейланд вот только что убедил всех нас, что Бринкман убил своего хозяина, напустив к нему в номер газу из комнаты наверху.

– Слава богу, ничего такого не случилось! – воскликнул епископ. – А это письмо, по крайней мере, поможет нам лучше думать о Бринкмане.

– Для простого стечения обстоятельств, – сказал мистер Поултни, – было бы весьма странно и даже более того, прелюбопытно, если б Моттрам у себя внизу травился газом, а Бринкман в то же самое время, ни о чем не подозревая, добавил еще газу сверху. Попробуй реши тогда, что произошло – самоубийство или убийство. Однако, – он слегка поклонился епископу, – здесь присутствуют сведущие люди.

– Умоляю, не спрашивайте меня! – Епископ протестующе вскинул руки. – Тут нужна консультация каноника-правоведа. И если не ошибаюсь, он скажет, что в данном случае акт убийства входит в акт самоубийства, только я не уверен, что это поможет делу.

– А не скажет ли нам мистер Бридон, – вставил Эймс, – какое решение приняла бы Компания?

– Думаю, ей пришлось бы туго, – ответил Бридон. – К счастью, в нашем деле все ясно. Ведь мистер Лейланд построил свою версию на одной только невозможности самоубийства, точнее, на том, что газ в номере Моттрама был закрыт. А вот замечательная версия мистера Поултни учитывает все сложности, которые мистер Лейланд старался обойти.

– Разрази меня гром, если я хоть что-нибудь понимаю! – сказал Лейланд. – Кошмар какой-то – едва нащупаешь твердую опору, как она раз! – и рухнула! Поневоле начнешь верить в привидения. А само письмо? С ним-то как прикажете быть? Можно мне взглянуть на конверт, ваше преосвященство?.. Спасибо. Ну что ж, Бринкман не клал его на уступ, а, наоборот, пытался достать, это ясно. Конверт пролежал там несколько дней – видите, уже успел пожелтеть от солнца. Но с чего это Бринкману так загорелось унести письмо с собой? Ведь оно подтверждает, что Моттрам покончил самоубийством, но Бринкман как раз это нам и внушал!

– Бринкман мог и не знать, что в письме, – заметил Эймс.

– Или решил, что в конверте та самая тысяча фунтов, – добавил Поултни, – этакий сюрприз для его преосвященства. Я вот не акробат, но за тысячу-то фунтов и повыше бы подпрыгнул, да что там – на крыльях взлетел!

– Интересно все-таки, знал Бринкман о содержании письма или нет? – задумчиво проговорил Лейланд. – Если знал, то, выходит, он был прямым пособником Моттрама и в таком случае определенно боялся за себя… но это совсем уж нелепо…

– Нельзя ли взглянуть на само послание? – попросил Бридон. – Только, бога ради, не сочтите меня неотесанным грубияном, просто любопытно, каково оно с виду… Благодарю вас, ваше преосвященство… Гм… забавно… писали-то с черновика!

– С черновика? – переспросил епископ. – Господи помилуй, откуда вы это взяли?

– Я мысленно сравнил его с тем, недоконченным письмом, которое мы нашли в комнате Моттрама. Бедняга был не мастер сочинять письма, перо у него бойкостью не отличалось. И подтверждение тому – письмо в «Пулфорд игзэминер»; присмотревшись, вы увидите, что лишь последнюю фразу внизу страницы промокнули, как только она была написана. А все остальное высохло естественным способом, пока Моттрам обдумывал, что писать дальше. Другое дело – письмо вашего преосвященства, оно написано сразу, в один присест, и следы промакивания к концу страницы становятся все заметнее. Вот я и говорю, что у Моттрама был заготовлен черновой текст, который он просто перебелил.

– По-твоему, письмо диктовал Бринкман? Так, что ли? – спросил Лейланд. – Эта версия, безусловно, открывает новые возможности.

– Нет, я имел в виду другое: не верится мне, чтоб самоубийца так хладнокровно писал свое прощальное письмо. Впрочем, это мелочь.

– А сейчас, – сказал Лейланд, – ты наверняка ждешь, чтобы я выложил эти несчастные сорок фунтов?

– Ба! – вскричал епископ. – Оказывается, у вас тут личный интерес, мистер Бридон?! Ну что ж, Компании вы сберегли куда более значительную сумму. Ведь, так или иначе, вам придется уведомить Бесподобную, что здесь было самоубийство и претензии на выплату страховки недействительны.

– Вовсе нет, ваше преосвященство. – Бридон не спеша выколотил трубку в камин. – Я хочу написать, что Компания должна выплатить страховку, так как Моттрам скончался в результате несчастного случая.

Глава 25. Версия Бридона

– Силы небесные! – воскликнул епископ. – Вы что же, собираетесь утаить правду? В таком случае ваши нравственные принципы не менее порочны, чем Моттрамовы.

– Нравственные принципы здесь роли не играют, – ответил Бридон. – Речь о фактах. Я напишу Компании, что Моттрам жертва несчастного случая, ибо это чистая правда.

Анджела тихо ахнула.

– Неужели? – Мистер Эймс даже руками всплеснул.

– Опять новый поворот! – простонал мистер Поултни.

– Совершенно верно. Я не профессиональный детектив и не умею, как они, сесть, проанализировать все от начала до конца и сделать выводы. Я самый обыкновенный человек и, как все люди, ошибаюсь и недоумеваю. Но проходит немного времени, и вот, когда я думаю совсем о другом, например о пасьянсе, события неожиданно предстают передо мной в новом свете. Ну, вроде как узор из кубиков: поначалу он кажется вогнутым, а стоит отвести глаза, и – щелк! В мозгу словно что-то переключается: посмотришь снова, а узор-то выпуклый! Отчего так происходит? Оттого, что достаточно увидеть по-другому один кубик, и меняется весь узор. Так и здесь: взгляни по-новому на какой-то один факт – и вся история предстанет в новом свете.

– Весьма признателен за блестящую лекцию, – сказал мистер Поултни, – но события минувшей недели для меня по-прежнему не вполне ясны.

– Майлз, не томи душу, – взмолилась Анджела. – Начни-ка с самого начала и не мудри.

– Пожалуйста. Вообще-то второй вариант гораздо интереснее, ну да ладно. Прежде всего несколько слов к портрету Моттрама. Какой он был? Я, конечно, могу только догадываться, однако попробую кое-что сказать. Он был очень богат, а вот наследника, близкого человека не имел. Практичный и прижимистый по натуре, он считал, что все только и знай охотятся за его деньгами. У богачей это не редкость – вспомните диккенсовского старика Чезлвита. Надеюсь, пока вы со мной согласны?

– Вполне, – кивнул епископ.

– С другой стороны, он обожал всякие секреты, тайны, сюрпризы, розыгрыши. А еще по-своему тщеславен, старался произвести впечатление на окружающих и разузнать, что именно о нем думают люди. Кроме того, он глубоко уважал католическую церковь, по крайней мере ее пулфордских представителей.

– Что правда, то правда, – сказал Эймс.

– Я полагаю, он в самом деле намеревался оставить некоторую сумму пулфордской епархии. Нет-нет, не перебивайте, тут все не так просто, как вам кажется. Он в самом деле намеревался обеспечить епархию и сказал об этом Бринкману. Бринкман же, как мы знаем, ярый антиклерикал, а потому резко воспротивился. Католики, мол, все одним миром мазаны, доброта и искренность – даже у таких, как ваше преосвященство, – только для отвода глаз. А на самом деле все католики и особенно, мол, католические священники вечно охотятся за деньгами и ради денег на что угодно пойдут, да-да, на что угодно! В итоге Моттрам решил сам разобраться, что и как. Для начала он явился к вам в гости и затеял спор о том, позволительно ли творить зло во имя благой цели. Хотел посмотреть, как в соборном доме отнесутся к этому тезису, но его теория поддержки не получила. Тогда он надумал сообща с Бринкманом устроить практическое испытание. Проверить по всем статьям искренность вашего преосвященства.

Он съездил в Лондон к юристам и составил дополнение к завещанию, отказав свою страховку епископу Пулфордскому. Боюсь, однако, Моттрам тогда даже и не подумал придать этому документу законную силу. Для него это была просто часть секретного плана, и только. Затем он наведался в Бесподобную и наплел нашим про визит к врачу, который якобы сказал, что жить ему, Моттраму, осталось не больше двух лет. На самом-то деле он был здоров как бык, а насчет болезни все выдумал, чтобы в решающий момент для его смерти нашлось разумное (хотя и не единственное) объяснение – самоубийство. Вернувшись домой, он стал готовиться к отъезду: дескать, пора отдохнуть, сменить обстановку. Собирался он в Чилторп, но это, заметьте, только для начала. И настойчиво приглашал ваше преосвященство приехать сюда и составить ему компанию, что было очень важно для его замысла.

– Потому он так и уговаривал меня, да? – спросил епископ.

– Разумеется. Он сделал все возможное, чтобы вы приехали в Чилторп следом за ним на другое утро. Приедете, а вам скажут, что он был на рыбалке и ждет вас у Долгой заводи. Таким образом он хотел заручиться гарантией, что именно вы первый обнаружите его исчезновение.

– Как вы сказали?

– Его исчезновение. Он собирался исчезнуть. И не только ради проверки, по-моему, а еще и для забавы – посмотреть хотел, что будет. Мечтал увидеть свое имя в газетах, стать героем дня. Прочесть о своей жизни. Вот почему он написал, точнее, продиктовал Бринкману письмо в «Пулфрорд игзэминер», обвиняющее его, Моттрама, чуть не во всех смертных грехах, а подписался, разумеется, псевдонимом. Лейланд подтвердит. Верно, Лейланд?

– Да, черт бы его побрал! Я только сегодня утром выяснил, что «Брут» на самом деле Бринкман. Но не догадался, чего ради они это затеяли.

– Потом он настрочил незаконченный ответ на брутовские обвинения, рассчитывая, что эту бумагу найдут после его исчезновения и тиснут жирным шрифтом в «Пулфорд игзэминер». Тут уж о нем заговорят, будут взахлеб читать его некрологи. Да и он сам не прочь был заглянуть в них. Но прежде надо было исчезнуть.

Место он выбрал – лучше не придумаешь: Чилторпский каньон. Брось шляпу на кромке обрыва, спрячься где-нибудь – и наутро тебя объявят жертвой трагической случайности. Моттрам все тщательно подготовил. Отдыхать он собирался инкогнито, в другом месте – наверно, в Ирландии, хотя, может, и на континенте. Думал скрыться вместе с Бринкманом на своей машине. Ведь еще перед отъездом из Пулфорда запасся провизией. В Чилторпе он первым делом закрасил номерной знак и спрятал некоторую сумму в подушках сидений – по-моему, без всякой необходимости, просто из любви к секретам.

План у Моттрама был вот какой. Рано утром во вторник он отправится в каньон. Бринкман же выедет на автомобиле из гаража будто бы в Пулфорд, а сам подхватит на дороге Моттрама – тот спрячется под сиденьем, изменит внешность или еще что-нибудь придумает – и на всех парах рванет к побережью. Между тем вы, ваше преосвященство, приедете в «Бремя зол» и услышите, что Моттрам ждет вас у Долгой заводи. На тропинке в каньоне вы (по-моему, он планировал именно так) найдете какие-нибудь следы: его шляпу, к примеру, или удочки – и наверняка решите, что бедняга сорвался с обрыва. Оглядевшись по сторонам, вы заметите на уступе вот это письмо, прочитаете его и поймете, что Моттрам покончил жизнь самоубийством.

А тогда… тогда вы либо предадите письмо гласности, либо умолчите о нем. Если прав Бринкман, вы утаите письмо. Тем временем все уверятся, что Моттрама нет в живых, и Бесподобная вот-вот раскошелится на полмиллиона, но тут-то Моттрам и возникает из небытия, и ваше преосвященство окажется в весьма щекотливом положении. Если же Моттрам правильно оценил ваш характер, вы предадите письмо огласке, гибель Моттрама сочтут самоубийством, и Бесподобная ни гроша по страховке не выплатит. Затем «покойник» воскреснет и позаботится о том, чтобы пулфордская епархия была так или иначе вознаграждена за честность ее главы.

Но заговорщик из бедняги Моттрама получился весьма не блестящий. Как оказалось, он допустил три серьезных просчета. Хотя, увенчайся его затея успехом, они – по крайней мере два из них – не имели бы значения.

Во-первых, он записался в книге отзывов сразу, как только приехал. Чтоб никто не усомнился: вечером в понедельник в «Бремя зол» прибыл именно он, Иеффай Моттрам собственной персоной. Чтоб журналисты благоговейно любовались подписью великого человека. На самом-то деле никто не хватается за книгу отзывов сразу по приезде. Меня это насторожило тотчас, Анджела подтвердит.

Во-вторых, вечером в понедельник он из предосторожности составил новое завещание, но забыл подписать. Думаю, Бринкман объяснил ему, что береженого бог бережет, ведь случись беда – ну, скажем, автомобильная катастрофа, – и дополнение, по которому полмиллиона отходят его преосвященству, прекраснейшим образом вступит в силу. Вот они и составили новое завещание, и если бы Моттрам не забыл про подпись, с его смертью оно стало бы правомочным юридическим документом. А так, оставшись без подписи – может быть, потому, что время было позднее и писал текст Бринкман (почерк вроде бы его), – оно казалось никчемной бумажкой.

В-третьих, он сделал вечером кое-какие дела, которые следовало отложить до утра. Мало того что написал, он «отправил» письмо его преосвященству: сходил с Бринкманом в каньон и положил на тот уступ, где его преосвященство должен был утром найти конверт. Моттрам вообще раздумал идти назавтра в каньон. План был такой: часиков в восемь он выйдет из гостиницы, как бы направляясь к реке, а уже в десять минут девятого Бринкман догонит его на машине. Прямо с дороги они забросят в каньон моттрамовскую шляпу и, в случае чего, спихнут вниз по камням удочки, тогда все поверят, что он там был. (Таким манером Бринкман обеспечит себе алиби, никому в голову не придет обвинять его в том, что он убил Моттрама в каньоне.) Но письмо бросать с дороги рискованно, поэтому его надо определить на место накануне. Вряд ли конверт отыщут раньше времени, ведь, в конце-то концов, Моттрам положил его не на виду, а припрятал на высоком уступе, где его заметит только очень рослый человек, да и то если будет внимательно смотреть по сторонам.

Это и есть главная закавыка всей истории, остальное – результат двух простых случайностей. Моттрам в тот вечер лег не слишком поздно, он сильно нервничал и решил принять снотворное. Часы, запонки – это все от возбуждения, которое охватывает любого из нас накануне большого приключения. Я думаю, спичку, чтобы зажечь газ, он позаимствовал у Бринкмана. Правда, ночь была ясная, лечь в постель можно было и без света. Но в последнюю минуту – роковую для него – он все-таки зажег газ, наверное, хотел прочесть перед сном страничку-другую.

Конец истории проще рассказать наверху. Может быть, поднимемся в его номер? На месте происшествия куда легче восстановить всю картину…

Слушатели с готовностью согласились.

– В начальной школе это называется наглядным уроком, – заметил мистер Поултни. – Малыши их любят, можно давать друг дружке пинка, когда учитель отвернется.

Наверху Бридон поймал себя на том, что заговорил вдруг поучительным тоном.

– Ну надо же, – пробормотала Анджела, – точь-в-точь экскурсовод, сопровождающий группу туристов в развалинах древней темницы. Обратите внимание, джентльмены, вот здесь, на этом самом месте, произошло ужасное преступление!

– Посмотрите, как тут работает газ, – продолжал Бридон. – Общий вентиль – обозначим его буквой А – полностью контролирует подачу газа. Вентиль Б питает рожок на стене, вентиль В – настольную лампу, через трубку. Пока вентиль А закрыт, можно сколько угодно открывать вентили Б и В – газ не пойдет.

Когда Моттрам улегся в постель, вентили Б и В были открыты, но А был тщательно закручен. Моттрам не присматривался, какой вентиль открыт, а какой закрыт, он повернул наугад первый попавшийся – А. Потом чиркнул спичкой и поднес ее к рожку, который, ясное дело, зажегся. Спичку он сразу же бросил. Это неоспоримый факт, потому что мы ее нашли, она едва-едва обгорела. А ведь газ пошел и через трубку, к настольной лампе, но ее-то он даже не подумал зажечь! Стояла она в дальнем конце комнаты, у отворенного окна, и, на свою беду, Моттрам не учуял небольшой утечки газа. Бринкман мне говорил – и, видимо, это правда, – что с обонянием у Моттрама было неважно. Через минуту-другую, чувствуя, что глаза слипаются, он опять подошел к вентилям, но по забывчивости, вместо того чтобы закрутить вентиль А, повернул вентиль Б. Рожок послушно погас.

Вот вам и объяснение «пальчиков» на вентиле А. Он ходит туго, и Моттрам, когда открывал его, оставил след; заверни он тот же вентиль, второй отпечаток был бы тут как тут. Но Моттрам-то закрутил другой вентиль, Б, который слушается легкого прикосновения, следов и не осталось. Теперь представьте себе: Моттрам лежит в постели, снотворное уже подействовало, поднимается ветер и прикрывает окно, вентиль А по-прежнему открыт, вентиль В – тоже, и через горелку настольной лампы в комнату идет ацетилен.

Бринкман по натуре «жаворонок». Коридорный, который в этом заведении встает раньше всех, говорит, что, когда он собирал и чистил башмаки постояльцев, Бринкман неизменно был уже на ногах. Утром во вторник Бринкман, видимо, проснулся чуть свет и сразу почувствовал запах газа, который проник либо с улицы, либо даже через пол – щелей-то полно. Удостоверившись, что утечка не у него, он, должно быть, первым делом подумал про комнату ниже этажом. Спустился в тамошний коридор, и усиливающийся запах подтвердил его опасения. Он постучал к Моттраму – ответа нет, тогда он ворвался в комнату, бросился к окну и распахнул его, чтобы глотнуть воздуху и проветрить. Потом подбежал к кровати. Увы, помощь явно опоздала.

– Он понял, что это несчастный случай? – спросил Эймс. – Или решил, что самоубийство?

– Мне кажется, он все-таки понял, что произошло. А теперь представьте себе его положение. Моттрам нежданно-негаданно умирает. В Лондоне лежит дополнение к завещанию, согласно которому полмиллиона отходят пулфордской епархии. А ведь это дополнение вовсе не должно было вступать в силу. Моттрам составил его только ради проверки. Теперь же, из-за этой нелепой смерти, оно вступит в силу, хотя и не отражает истинной воли Моттрама. Да-да, его, безусловно, признают правомочным, если только… если только присяжные не вынесут вердикт о самоубийстве. Хороший ли Бринкман человек, плохой ли – значения не имеет, а вот как секретарь он выше всяких похвал. Поставьте себя на его место, мистер Эймс. У него был один-единственный способ исполнить действительную волю покойного хозяина – выдать несчастный случай за самоубийство.

Помните реплику из «Как важно быть серьезным»[63], что потерю одного из родителей еще можно рассматривать как несчастье, но потеря обоих похожа на небрежность? Так и у Моттрама с вентилями. Два открытых вентиля – свидетельство несчастного случая и будут восприняты именно как таковое. Но три открытых вентиля уже однозначно говорят о самоубийстве. Бринкман действовал не задумываясь и торопливо, потому что комната еще была полна отравы. Пальцы он обернул носовым платком, чтобы не оставить следов. А затем впопыхах повернул не тот вентиль. Хотел открыть Б, а вместо этого закрыл А. Звучит невероятно, я знаю. Но обратите внимание: закрытые вентили А и Б находятся в горизонтальном положении, тогда как закрытый В – в вертикальном. И когда Бринкман их увидел: горизонтальные Б и В и вертикальный А, – он в спешке, естественно, вообразил, что если все три займут одинаковое, горизонтальное, положение, то все три будут открыты. И машинально повернул А, так что вентили оказались в той же позиции, в какой были, прежде чем Моттрам зажег спичку. Газ не шел вообще. Результат бринкмановских манипуляций версию самоубийства не подкрепит, зато вызовет у полиции подозрения в убийстве. Полузадохнувшийся, он выскочил из комнаты, запер дверь снаружи, а ключ унес к себе в номер.

– Погоди-ка, – перебила Анджела. – Для чего он запер дверь?

– Может, не хотел, чтоб туда совались, пока он не обдумал все до конца, а то ведь коридорный вот-вот явится. Но, скорее всего, он опять-таки старался создать впечатление, что здесь произошло самоубийство, и с этой минуты действовал четко и хладнокровно. Сам помог взломать дверь и – пока Феррерс проверял газ, а коридорный зажигал ему спичку – воткнул ключ в замок с внутренней стороны двери. Только после этого, уже решив, что полностью обеспечил версию самоубийства, он вдруг увидал, что совершил роковую ошибку – повернул не тот вентиль, – и чуть не сорвался, но, к счастью, эмоции в такую минуту очень даже простительны.

– Выходит, он подумал, что его обвинят в убийстве? – спросил Лейланд.

– Необязательно. Но твой приезд здорово его напугал, ты ведь сразу сказал: убийство, и все тут.

– Чего ж он тогда не удрал? Машина-то была наготове.

– Беда в том, что Бринкман человек по-своему честный. Он не мог примириться с мыслью, что моттрамовская страховка достанется епархии. И меня воспринял как подарок судьбы – этакий бестолковый симпатяга, по долгу службы обязанный защищать версию самоубийства. Как только я приехал, он начал звать меня в каньон.

– В каньон? Зачем? – спросил епископ.

– Чтобы я нашел это письмо. Вчера он своего добился, повел меня туда и даже привлек мое внимание к уступу. Я и бумагу заметил, но мне в голову не пришло посмотреть, что это такое. Бедняга Бринкман! Ведь он наверняка решил, что я круглый дурак!

– Но почему он сам не достал письмо и не принес нам? Или не оставил где-нибудь на видном месте?

– Ирония судьбы! Бедняга попросту не мог его достать, рост не позволял. Вдобавок ветер в понедельник ночью, похоже, отнес конверт подальше от края. Конечно, он бы мог притащить стремянку или подставить под ноги камни, но ты ведь держал его под наблюдением, и я уверен, что он об этом знал. Потому и счел за благо привести нас, точнее меня, в каньон, чтобы я сам нашел конверт. И привел, и чуть ли не носом ткнул – а я не понял и не увидел. Тут он вконец пал духом и решил все-таки удрать. Положение-то хуже некуда: за каждым шагом следят, того гляди арестуют. А возьмут под стражу, так придется либо врать и навлекать подозрения на себя, либо сказать правду и увидеть, как страховка уплывает в руки католиков.

Он заказал в гараже такси к поезду, который прибывает в Чилторп в восемь сорок, – заказал, рассчитывая перехватить машину по дороге на станцию. Про хозяйский автомобиль с сангвинами – в смысле, сандвичами – и виски он, по-моему, даже и не вспомнил. Он человек честный. Но на дорогу, к такси, он решил идти через каньон, причем непременно с «хвостом», там он привлечет внимание «хвоста» к письму, а сам исчезнет. Багажа у него было всего ничего, оставалось только разобраться с бумагами, которые большей частью принадлежали Моттраму. Среди них было и новое завещание, составленное вечером в понедельник, но неподписанное. Его он сжег, ведь оно не имело ни малейшей ценности. Сжег у окна, а уцелевший от огня клочок выскользнул у него из рук и залетел в комнату ниже этажом – ту, где жил Моттрам. Вот и объяснение твоей находки, Лейланд. Как ни странно, именно эта пустячная деталь и вывела меня к разгадке всей истории. Карта из моего пасьянса залетела в окно первого этажа, и, когда я нес ее наверх, до меня дошло, что уголок завещания попал в моттрамовский номер точно таким же путем. Тут я задумался, что это было за завещание и почему Бринкман его сжег, – и неожиданно передо мной стала вырисовываться истинная картина происшедшего, примерно так, как я вам сейчас рассказываю.

Бринкману не везло до самого конца. Я уронил карту в ту самую минуту, когда он со своим чемоданчиком вышел из гостиницы; заметив, что меня в окне нет, он обрадовался, поскольку решил, что я иду за ним, ведь я единственный, в чьих интересах было доказать самоубийство. Он направился в каньон, к тайнику, считая, что ведет за собой меня, там он дождался молнии и подпрыгнул раз-другой, чтоб привлечь внимание к конверту. Но когда оглянулся, то в гаснущем отсвете увидал, что идет за ним Эймс, а не я. Как назло, Эймс – человек, который наверняка удерет с бесценным документом! Однако времени у Бринкмана оставалось в обрез, на холме уже слышен был рокот автомобильного мотора. Он бегом припустил к дороге, плюхнулся в машину и, с отчаяния, послал мне через таксиста записку: пусть, мол, Эймс предъявит свою находку. Где Бринкман сейчас, я не знаю, но надеюсь, с ним все будет в порядке.

– Золотые слова, – кивнул Лейланд. – Хороши бы мы были, если б арестовали его. Ну сами подумайте, в чем его можно обвинить? За то, что человек по ошибке повернул не тот газовый вентиль, в тюрьму не сажают.

– Бедняга Симмонс тоже вздохнет с облегчением, – сказала Анджела.

– Кстати, – заметил епископ, – я слышал, Моттрам не указал в завещании кой-какое имущество, и, по-моему, оно должно отойти Симмонсу. Там не очень-то много, но вполне достаточно, чтобы позволить себе жениться.

Анджела готова руку дать на отсечение, что в этот миг услыхала за дверью шорох и удалявшиеся шаги. Н-да, прислугу в самом деле невозможно отучить от дурных привычек.

– А я вот в большом затруднении, – продолжал епископ. – Есть ли у меня моральное право на эти деньги? Ведь, по сути, завещатель не имел намерения оставлять их мне.

– С другой стороны, ваше преосвященство, вы их заслужили, – сказал Бридон. – Если разобраться, Моттрам просто хотел испытать вашу честность. И я полагаю, вы весьма достойно выдержали испытание. Да, между прочим, вы и не можете отказаться от наследства, потому что завещано оно епархии, а вы только распорядитель. Надеюсь, Пулфорд в скором времени увидит плоды ваших трудов.

– Церковные сборы тотчас же начнут падать, – меланхолично обронил Эймс.

– Зря я не присмотрелся повнимательней к сиденьям в машине, – сказал мистер Поултни. – Похоже, мне от этого вообще никакой корысти.

– Кстати, вы мне напомнили! – воскликнул Лейланд. – Думаю, у нас ничья, верно, Бридон?

– И благодарности от Компании мистер Бридон не дождется, – прибавил епископ. – Боюсь, мистер Бридон, вы останетесь внакладе.

– Не знаю, не знаю, – сказал Бридон.

Десять заповедей детективного романа

I. Преступником должен быть кто-то, упомянутый в начале романа, но им не должен оказаться человек, за ходом чьих мыслей читателю было позволено следить.

Таинственный незнакомец, который явился неизвестно откуда, например сошел, как это часто бывает, с борта корабля, и о существовании которого читатель никак бы не мог догадаться с самого начала, портит все дело. Вторую половину этой заповеди труднее сформулировать в точных выражениях, особенно в свете некоторых замечательных находок Агаты Кристи. Пожалуй, вернее будет сказать так: автор не должен допускать при изображении персонажа, который окажется преступником, даже намека на мистификацию читателя.

II. Как нечто само собой разумеющееся, исключается действие сверхъестественных или потусторонних сил.

Разгадать детективную тайну при помощи подобных средств – это все равно что выиграть гребную гонку на реке с помощью спрятанного мотора. И в этой связи я позволю себе высказать мнение, что рассказам Честертона об отце Брауне присущ один общий недостаток. Автор почти всегда пытается направить читателя по ложному следу, внушая ему мысль, что преступление, должно быть, совершено каким-то магическим способом, но мы-то знаем, что он неизменно верен правилам честной игры и никогда не опустится до подобной разгадки. Поэтому, хотя нам редко удается угадать настоящего преступника, мы обычно лишены возможности пощекотать себе нервы, подозревая не того, кто совершил преступление.

III. Не допускается использование более чем одного потайного помещения или тайного хода.

Я бы добавил к этому, что автору вообще не следует вводить в повествование потайную дверь, если только действие не происходит в таком доме, в каком можно предположить существование подобных вещей. Когда мне случилось прибегнуть в одной книжке к тайному ходу, я позаботился о том, чтобы заранее сообщить читателю, что дом принадлежал католикам в эпоху гонений на них. Потайной ход в «Загадке Редхауза» Милна вряд ли отвечает правилам честной игры: если бы в доме современной постройки был сделан потайной ход – невероятно дорогое, между прочим, удовольствие, – об этом наверняка знала бы вся округа.

IV. Недопустимо использовать доселее неизвестные яды, а также устройства, требующие длинного научного объяснения в конце книги.

Может быть, и существуют неизвестные яды, оказывающие совершенно неожиданное действие на человеческий организм, но пока-то они еще не обнаружены, и, покуда они не будут открыты, нельзя использовать их в произведениях литературы – это не по правилам! Почти все вещи Остина Фримена, написанные как отчеты о делах, раскрытых доктором Торндайком, имеют небольшой изъян по части медицины: для того чтобы оценить, до чего хитроумной была разгаданная загадка, нам приходится выслушать под занавес длинную научную лекцию.

V. В произведении не должен фигурировать китаец.

Чем вызван этот запрет, я не знаю; наверное, причину надо искать в привычном для Запада представлении о жителе Небесной империи как о существе чересчур умном и недостаточно нравственном. Могу лишь поделиться собственным опытом: если вы, перелистывая книгу, натолкнетесь на упоминание о «глазах-щелочках китайца Лу», лучше сразу отложите ее в сторону – это плохая вещь. Единственное исключение, которое приходит мне на ум (возможно, есть и другие), – это «Четыре трагедии Мемуорта» лорда Эрнеста Гамильтона.

VI. Детективу никогда не должен помогать счастливый случай; он не должен также руководствоватъся безотчетной, но верной интуицией.

Может быть, это слишком сильно сказано, детективу позволительно испытывать озарения, строить догадки по наитию, но, прежде чем начать действовать, он обязан проверить их в ходе подлинного расследования. И опять-таки вполне естественно, что у него будут моменты прозрения, когда ему внезапно откроется смысл предшествовавших наблюдений. Но недопустимо, например, чтобы он обнаружил пропавшее завещание в механизме высоких стоячих часов, поскольку-де необъяснимый инстинкт подсказал ему, что искать нужно именно там. Он должен заглянуть в часы потому, что именно там спрятал бы завещание он сам на месте преступника. И вообще, необходимо проследить за тем, чтобы не только общий ход рассуждений детектива, но и каждое частное умозаключение были добросовестно выверены, когда дело дойдет до объяснения в конце.

VII. Детектив не должен сам оказаться преступником.

Это правило применимо только в том случае, если автор лично засвидетельствует, что его детектив – действительно детектив; преступник может на законном основании выдать себя за детектива, как это случилось в «Тайне дымовых труб», и ввести в заблуждение других персонажей, подсунув им ложную информацию.

VIII. Натолкнувшись на тот или иной ключ к разгадке, детектив обязан немедленно представить его для изучения читателю.

Любой писатель способен набросить на повествование покров таинственности, поведав нам, что в этот самый миг великий Пиклок Холс вдруг нагнулся и поднял с земли предмет, который не пожелал показать сопровождавшему его другу. Он лишь прошептал: «Ага!» – и лицо у него стало серьезным. Все это – неправомерный способ разгадывания детективной тайны. Мастерство писателя-детективиста состоит в том, чтобы суметь выставить свои ключи к разгадке напоказ и с вызовом сунуть их нам прямо под нос. «Вот, смотрите! – говорит он. – Что, по-вашему, из этого следует?» А мы только глазами хлопаем.

IX. Глуповатый друг детектива, Уотсон в том или ином облике, не должен скрывать ни одного из соображений, приходящих ему в голову; по своим умственным способностям он должен немного уступать – но только совсем чуть-чуть – среднему читателю.

Это правило адресовано тем, кто хочет совершенствоваться; вообще-то, в детективном романе вполне можно обойтись без Уотсона. Но если уж он там есть, то существует он для того, чтобы дать читателю возможность помериться интеллектуальными силами со спарринг-партнером. «Может быть, я рассуждал и не очень умно, – говорит он себе, закрывая книгу, – но по крайней мере я не был таким слабоумным тупицей, как бедный старина Уотсон».

X. Неразличимые братья-близнецы и вообще двойники не могут появляться в романе, если читатель должным образом не подготовлен к этому.

Это слишком простой прием, и основан он на слишком маловероятном предположении. Добавлю в заключение, что никакому преступнику не следует приписывать исключительные способности по части изменения своего внешнего вида, если только автор честно не предупредит нас, что этот человек, будь то мужчина или женщина, привык гримироваться для сцены. Как восхитительно, например, упомянуто об этом в «Последнем деле Трента»!

1929

Примечания

1

Земли, принадлежащие приходской церкви или приносящие ей доход. – Примеч. авт.

2

Ниблик – клюшка для гольфа, соответствующая современной металлической девятого номера. В 1900–1930 гг. клюшки для гольфа имели деревянные рукоятки, а мячи были ячеечными. – Примеч. авт.

3

Старый режим (фр.); обычно о монархии во Франции до революции 1789 г. – Здесь и далее, кроме особо оговоренных случаев, примеч. пер.

4

Площадка для гольфа на песчаном основании.

5

Вечность (нем.).

6

Кому выгодно? (лат.)

7

Помощник гольфиста, в обязанности которого входит перенос спортивного инвентаря и помощь советами.

8

Основной прямой удар в гольфе.

9

Боковой крученый удар в гольфе, при котором мяч сильно отклоняется в сторону.

10

Относительно ровная часть поля для гольфа с травой средней длины.

11

Носки, жилет, кайма (или ветчина, слово написано нечетко), банки.

12

Каламбур (фр.). – Примеч. авт.

13

De mortuis aut bene aut nihil – о мертвых или хорошо, или ничего (лат.).

14

От англ. H. Precious – чрезвычайно драгоценный.

15

Право жителей прибрежных районов присваивать себе вещи, выброшенные на берег после кораблекрушения. При этом спасшихся хозяев вещей зачастую убивали.

16

Представитель древнееврейской религиозно-философской школы, в которой настаивали на буквальном восприятии библейского текста и отвергли все религиозные обычаи, не имевшие отражения в Библии. – Примеч. ред.

17

О многом сказать хотел (лат.) «Энеида», 2:790.

18

Законченную, свершившийся факт (фр.).

19

Р. Браунинг. Токката Галуппи. Пер. Т. Левит.

20

Иов 14:1.

21

Продолжение Книги Даниила (в православной Библии – 14-я глава, отсутствующая в еврейской Библии). – Примеч. ред.

22

Для устрашения (лат.).

23

Пьяная удаль, от англ. Dutch courage.

24

Iesus Hominum Salvator – Иисус, спаситель человечества (лат.).

25

«Велика истина и сильнее всего» (2 Езд. 4:41).

26

На самом деле цитата взята из Второй книги Ездры.

27

Обиходное название одного из течений англиканской евангелической церкви.

28

При первом появлении, на первый взгляд (лат.).

29

Верю, потому что это невозможно (лат.).

30

Tuesday и Thursday.

31

Жаргонное название полицейской машины для перевозки арестованных.

32

У. Шекспир. Гамлет. Пер. Б. Пастернака.

33

Hassocks, harvest, anthem, mattins – слова, получившиеся при дополнении слов из первого списка (socks, vest, hem, tins).

34

Двусмысленности. – Примеч. ред.

35

Христианский гимн «Тебя, Бога, хвалим».

36

Британская христианская благотворительная организация, основанная в 1855 г. в целях борьбы против алкоголизма и наркомании.

37

По вертикали образуются слова «schism or sect» – «раскол или секта».

38

Схожие по написанию слова «rest» и «vest».

39

Де Витт, Ян – крупный нидерландский политик; один из создателей актуарных расчетов.

40

Улица в Лондоне, где расположены приемные ведущих частных врачей-консультантов.

41

Наперекор себе (фр.).

42

Один из беднейших районов Ист-Энда в Лондоне, пользующийся дурной репутацией.

43

Здесь: пришлось обмануть непогрешимого (лат.).

44

Фарлонг – мера длины (201,17 м), используется обычно на скачках.

45

Одно из английских обществ трезвости.

46

Громкое дело, сенсация (фр.).

47

Резкая речь с нападками личного свойства (греч.).

48

Почетный титул в Великобритании. Термин часто употребляется в значении «джентльмен».

49

Алкиной – в греческой мифологии царь феаков, внук Посейдона; принимал Одиссея на острове Схерия, в своем дворце, окруженном вечнозеленым садом.

50

«Happy Thoughts» – книга английского комедийного писателя и драматурга Ф. С. Бернанда.

51

Наоборот (лат.).

52

Часть облачения христианского духовенства в виде прямоугольного куска материи с вырезом для головы.

53

Развязке (фр.).

54

Следующую (лат.).

55

Пьюзи Э. Б. (1800–1882) – один из основателей Оксфордского движения, выступавшего за возвращение к католицизму, но без слияния с римско-католической церковью.

56

Более позднее (становится) более ранним – речевая фигура (греч.).

57

«Все о Приаме она и о Гекторе все расспросила» – цитата из «Энеиды» Вергилия. Перевод С. Ошерова под ред. Ф. Петровского (лат.).

58

Здесь: воздаяния (лат.).

59

Ныне отпущаеши (лат.). Здесь: оправдание.

60

По закону (фр.).

61

Тайник (фр.).

62

По дороге (фр.).

63

Пьеса О. Уайльда.

Content

Рональд Нокс
Убийство на виадуке. Три вентиля
(Сборник)

Убийство на виадуке

Примечание для читателей

Глава 1. Дорми-хаус в Пастон-Отвиле

Глава 2. В высокой траве

Глава 3. Собирание головоломки

Глава 4. Неиссякающие улики

Глава 5. На железной дороге

Глава 6. Перемещения мистера Давенанта

Глава 7. Дело в изложении Кармайкла

Глава 8. Коронерское расследование и новая улика

Глава 9. Оживший снимок

Глава 10. В которой книга оказывается разговорчивее дамы

Глава 11. Похороны и вигилия

Глава 12. Поиски под аккомпанемент фортепиано

Глава 13. Человек в коридоре

Глава 14. Погоня, завершившаяся сюрпризом

Глава 15. Гордон пользуется случаем, чтобы пофилософствовать

Глава 16. Ривз обещает сделать все возможное

Глава 17. Которым поездом?

Глава 18. Метод Холмса

Глава 19. Мордент Ривз разговаривает сам с собой

Глава 20. Наконец-то доказательство

Глава 21. Испытание

Глава 22. В тумане

Глава 23. Мерриэтт нарушает обещание

Глава 24. Гордон предлагает «утешение философией»

Глава 25. Сухие факты

Три вентиля

Глава 1. Страховой полис

Глава 2. Детектив malgre lui

Глава 3. «Бремя зол»

Глава 4. Гостиничный номер

Глава 5. Ужин и мистер Бринкман

Глава 6. Любопытные уши

Глава 7. Из записной книжки Лейланда

Глава 8. Епископ в домашней обстановке

Глава 9. Бывший приходский священник из Хипли

Глава 10. Ставка удвоена

Глава 11. Военное искусство Анджелы

Глава 12. Ловушка

Глава 13. Утро с галантерейщиком

Глава 14. Прогулка

Глава 15. Бумажный обрывок

Глава 16. Гость из Пулфорда

Глава 17. Загадочное поведение старого джентльмена

Глава 18. Буфетчица изобличена

Глава 19. Вечер Лейланда

Глава 20. Вечер Бридона

Глава 21. Вечер Эймса

Глава 22. В тупике

Глава 23. Версия Лейланда

Глава 24. Письмо

Глава 25. Версия Бридона

Десять заповедей детективного романа

Примечания