Павел Яковлевич Зальцман (1912–1985) родился в семье кадрового офицера. Его отец после революции служил в Красной Армии. Человек глубоко интеллигентный, тонкий ценитель и знаток искусства, он даже в военное время, в условиях голода и разрухи, сумел дать сыну прекрасное образование.

В 1925 году семья переезжает в Ленинград. Знакомство с Д. Хармсом и А. Введенским, участие в домашних концертах обереутов, ученичество у П. Н. Филонова сформировывают мировоззрение и творческое кредо будущего художника. П. Я. Зальцман унаследовал одну из лучших черт русской интеллигенции — неспособность к духовному конформизму. Поэтому неудивительно, что его дальнейшая судьба складывалась трудно.

Творческая направленность художника не соответствует государственному заказу. Тематика его работ, далекая от ортодоксального оптимизма, не только не могла быть востребована сталинской системой, но и сама по себе была постоянной угрозой для автора. Как и многие другие мастера, П. Я. Зальцман ищет работу там, где ему не придется поступаться своими принципами. Таким местом оказывается «Ленфильм». В качестве кинохудожника он продолжает работу в ЦОКСе, а затем в «Казахфильме» в Алма-Ате, куда его эвакуируют после прорыва ленинградской блокады.

Свои полотна умирающий художник бросит на берегу Ладоги: не хватит сил вытащить их из-под груды вещей в грузовике. Холсты разыщут и сохранят сотрудники «Ленфильма».

Немец по национальности, без документов об образовании, без уверенности, что завтра будет крыша над головой, и почти без средств к жизни, П. Я. Зальцман самозабвенно погружается в работу — рисует и пишет. Адрес определен бесповоротно — «под кровать». Впрочем, иногда складывалось и за шкаф. Чтобы иметь хоть какой-то заработок, он осваивает новую специальность — искусствоведение. На лекции П. Я. Зальцмана, которые он читает в Университете, педагогическом институте и в художественном училище, ходят толпы студентов. Многие художники и искусствоведы Алма-Аты и сегодня называют его своим учителем.

После окончания войны Зальцман, спецпереселенец, не может вернуться в Ленинград. Но Алма-Ата становится его второй родиной. Он по-настоящему глубоко знает казахскую культуру, изучает историю казахского народа. В Алма-Ате создается роман «Средняя Азия в Средние века», серия графических и акварельных листов по мотивам стихов Олжаса Сулейменова.

Здесь в период «оттепели» П. Я. Зальцман находит и официальное признание. Звание заслуженного деятеля искусств Казахской ССР и должность главного художника «Казахфильма» делают более твердой почву под ногами, а приобретение ряда работ Третьяковской галереей, Музеем искусств народов Востока и Русским музеем приносит и моральное удовлетворение. Появляются квартира, мастерская, где весь день трудится с кистью художник, а по вечерам раскладывает свои тетради писатель.

П. Я. Зальцман панически боялся выставок (и небезосновательно: первая большая выставка 1983 года тут же вызвала анонимки в ЦК с обличениями в «чуждой идеологии»). Но еще больше он боялся за свои тетради. Лишь немногие друзья знали, что он пишет. Его произведения так и остались в обтрепанных ученических тетрадях.

Литературное наследие П. Я. Зальцмана довольно большое — два романа, стихи, около тридцати рассказов, в том числе серия рассказов гротескового характера, обнажающих абсурд и алогизм действительности. К ней, в частности, относится и предлагаемый читателям рассказ «Галоши».

Елена Зальцман

Павел Зальцман

Галоши

В этот день Иван Кузьмич вышел из дому в отличном настроении. Дышалось вольно и легко. Весеннее солнце играло в просторных витринах. Он как раз проходил мимо центрального универмага и решил побаловать себя покупкой новых галош.

Он зашел в универмаг и купил случившиеся там новые галоши. Выйдя, он еще раз полюбовался на покупку, которую нес в руках и в которой тоже играло солнце.

Бумаги же в универмаге не нашлось, и он нес галоши просто так. Увидя газетный киоск, он решил завернуть галоши в газету. И он купил газету.

А весеннее солнце сверкало так невозбранно и тротуары так уже подсохли, что Ивану Кузьмичу вдруг пришла мысль надеть эти новые галоши, а в газету завернуть старые.

И он это сделал.

Завернув свои старые галоши в газету, он отошел от киоска и пошел дальше. Рядом с ним шагал гражданин пропорционального сложения. Пройдя еще немного, он слегка повернул к Ивану Кузьмичу свой твердый профиль и сказал:

— Гражданин, пройдемте со мной.

Иван Кузьмич как шел, так и продолжал шагать прямо туда, куда его вел этот гражданин. Не успев изменить ни походки, ни выражения лица, Иван Кузьмич держал свой пакет дрожащей рукой.

— А кто вы такой? — тихо проговорил он, хотя и понимал бессмысленность вопроса.

— Я Гаврик, — сказал этот.

— Ага, — сказал Иван Кузьмич, — вот оно что.

Гаврик довел его до машины. Откуда появилась эта машина? Бог ее знает. Улица оказалась вся в больших черных пятнах, и машина появилась из такого пятна. Ивану Кузьмичу почудилось, что как будто этот успел задержать ее и даже высадил из нее каких-то граждан. Но точно он не мог разглядеть, так как пятна мешали.

Через пять минут оба они уже поднимались на этаж, миновав сотрудника учреждения, сидевшего у входа за столиком. Они прошли в комнату № 143.

— Примите задержанного, — обратился Гаврик к сотруднику учреждения, сидящему за столом в этой комнате.

Тот спросил у Ивана Кузьмича: «Фамилия? Имя-отчество? Год рождения? Где проживаете? Ну, адрес!», записал, затем вытащил из ящика две квитанции и, наклонившись твердым профилем к одной из них, расписался, а другую протянул сопровождающему Гаврику. Тот тоже расписался.

— В чем обвиняетесь? — спросил этот, сидящий за столом, у Ивана Кузьмича.

— Не знаю, — ответил Иван Кузьмич, чувствуя, что говорит не то, что надо.

— Ну, все-таки? — продолжал следователь. — Не догадываетесь?

— Я догадываюсь, — смущаясь и нервничая, отвечал Иван Кузьмич.

Уже повернувшийся уходить Гаврик сказал: «Да вот!» — и указал на

сверток.

— Что это? — спросил следователь. Он взял сверток и развернул. Развернув его, он замер и некоторое время молчал. Затем стал что-то старательно вписывать в графы, заполняя четыре специальные формы.

— Вот, возьмите, — обратился он к Ивану Кузьмичу, протягивая два листика. — Пройдите в комнату двести три, там обратитесь к капитану Федченко. Можете идти.

Иван Кузьмич, держа два врученных ему листка спецформы, каким-то строевым шагом вышел в коридор и пошел разыскивать комнату 203. Проходя мимо одного из окон, он остановился и попытался прочесть дрожавшие листки, но ничего не понял, строчки прыгали перед глазами. Ему удалось разобрать только резолюцию в конце: «На основании статьи о нарушениях 375, § 42-6, приговаривается к высшей мере исправления. О исполнении доложить». И подпись: майор Родченко.

Несколько помявшись, Иван Кузьмич медленно двинулся обратно, остановился у комнаты № 143, тронул дверную ручку, постоял в нерешительности; наконец, повернул ручку, толкнул дверь и вошел.

— Товарищ майор, — начал он.

— Я вам не товарищ, — оборвал его Родченко.

— Гражданин начальник, — поправился Иван Кузьмич, — я хотел узнать, почему такая резолюция?

— Вы что, маленький, — спросил Родченко, — не понимаете?

— Не понимаю, — сокрушенно ответил Иван Кузьмич.

— А это что? — указал Родченко на еще не убранный развернутый пакет с галошами.

— Галоши, — сказал Иван Кузьмич.

— Так, галоши. А это что?

И тут Иван Кузьмич заметил, что в газете, как раз под левым задником одной из галош… портрет… портрет… и этот портрет очень даже сильно испачкан уличной грязью.

— Что же теперь делать? — вырвалось у оторопевшего Ивана Кузьмича, и он невольно перевел глаза на большой портрет, помещавшийся над письменным столом Родченко.

— Я же вам сказал, — произнес Родченко, отворачиваясь от него, — пройдите в комнату двести три к капитану…

— Федченко? — переспросил Иван Кузьмич.

— Да, Федченко, — твердо сказал Родченко, — Там вам все укажут, что делать дальше.

— Но почему так? — еще не соглашался Иван Кузьмич.

Родченко нетерпеливо указал на толстую раскрытую книгу. «Статья 375 о нарушениях», — прочитал Иван Кузьмич. «§ 42-а: завертывание галош в портреты вождя в чистом виде — 25 лет. § 42-6: завертывание галош в портреты вождя в грязном виде — высшая мера исправления».

— Ну? Ясно?

— Теперь ясно, — согласился Иван Кузьмич, — Разрешите быть свободным?

— То есть как свободным?.. А-а! Ну, да.

Иван Кузьмич вышел и маршевым шагом прошел в комнату 203. Он передал, что надо, капитану Федченко. Тот тщательно просмотрел два листка протокола.

— Гм… — сказал он и как бы про себя. — Сейчас… — И начал медленно и старательно писать.

— Вот, — обратился он, наконец, к Ивану Кузьмичу. — Поскольку у вас высшая мера исправления через отправление, вы тут спуститесь в корпус В, склад номер четыре, к завхозу-ординатору Скрипченко. Он вам выдаст индивидуальный пакет, укажет, как им пользоваться, и составит акт на списание. Пишите расписку.

Иван Кузьмич расписался. Федченко тоже расписался. Иван Кузьмич спустился в корпус В.

В коридоре перед дверью склада № 4 стояла пара деревянных скамеек и на них сидели несколько человек в разных позах. Все молчали.

— Кто здесь крайний? — спросил Иван Кузьмич. — Тут все к Скрипченко?

— Да, к нему. Только он велел сказать, чтоб больше очереди не занимали, прием кончился.

— Ну, может, все-таки примет? — с надеждой спросил Иван Кузьмич.

— Кто его знает. Сейчас обеденный перерыв.

— А когда у них кончается прием?

— В три часа.

— В три часа? Так сейчас еще двенадцати нет. Может, подождать?..

— Ну, как хотите, дело хозяйское.

Иван Кузьмич присел и начал ожидать. Один из сидящих внезапно встал, махнул рукой и вышел. Но Иван Кузьмич, как будто оцепенев, ожидал. Иногда от нечего делать он оглядывал соседей. На его счастье, в кармане нашлась пачка «Беломора», и он время от времени уходил в конец коридора и там курил. А потом опять присаживался на скамью.

Вдруг, часа через полтора, он поднялся и прошел прямо в дверь склада № 4. Это произошло так неожиданно даже для него самого, что сидевшие на скамьях не успели его задержать.

Склад был неприветливым, длинным и узким помещением. Окон здесь не было совсем. Вдоль обеих стен тянулись стеллажи. «Для индивидуальных пакетов», — сообразил Иван Кузьмич. Однако стеллажи были пустые. Сам, видимо, Скрипченко говорил по телефону и как раз вешал трубку.

— Вам чего? — обратился он к Ивану Кузьмичу. Тот протянул ему направление, выданное Федченко. Скрипченко недружелюбно взглянул на него и снова снял трубку. Разговор был не очень понятный:

— А так, что не могу! — сказал кому-то Скрипченко. — Не могу, товарищ капитан! А потому, что нету!.. Да, так и нету… Куда девал? А что я их, сам, что ли, потребляю?.. Если будет распоряжение, то и потреблю… Нет, не поступали. Наверное, на центральном. Там всегда задерживают… Так точно, уже звонил. Там занято… Да, не могу.

«Как бы он меня не выгнал в очередь», — тоскливо подумал Иван Кузьмич. Скрипченко повесил трубку и снова снял ее. Набрал номер. Видимо, было занято: он с досадой повесил трубку опять. И опять набрал номер… Повесил… Опять набрал. Повесил… Наконец, уселся и минуты две, опустив голову, о чем-то думал.

Иван Кузьмич стоял и ждал. Скрипченко вновь набрал номер. Кажется, дозвонился.

— Центральный? — закричал он в трубку. — Говорят из склада четыре-ве. Дайте завскладом… Товарищ Храпченко? Что же ты, Храпченко, волокитой занимаешься? Где пакеты?.. Расходуем?.. Ну, это не нам с тобой, Терентий Федотыч, решать!.. Какой расстрел? Ты в своем уме? Почитай инструкцию! Этак мы в два дня без боеприпасов останемся!.. Да что ты мне рассказываешь? Ты дело говори: где пакеты?.. Что посылал?.. Три дня уже не получаем… При чем тут гараж?.. Какие профилактики, что ты мне голову дуришь!.. Куда забрали?.. В колхоз забрали? Так сколько у вас забрали из двенадцати машин?.. Скаты? Так что я, должен тебе еще скаты доставать?.. Запчастей? Нет у меня запчастей! Ты чего мне душу тянешь! Приходят тут от Федченко, требуют, душу вынимают… Ну, а мне что делать?.. А я тоже не могу их держать… Да, так я их к тебе посылать буду!.. Ничего не сдурел. Сам раздавай… А как хочешь!.. Ну и пиши, я твоего рапорта не испугался!

Скрипченко со злостью прихлопнул трубкой и, вынув из стола пачку желтых бланков, взял один и начал заполнять. «Акт на списание», — издали прочитал Иван Кузьмич. «На основании решения… приговаривается…» И в конце: «Приговор приведен в исполнение».

— Вот с этим пройдете по этому адресу, — сказал Скрипченко. — Склад номер шестнадцать, к лейтенанту Храпченко. Там вам отпустят. Можете идти.

Иван Кузьмич мялся с бумагой в руке. Как-то не хотелось сразу покидать Скрипченко, но тот отвернулся и, склонив голову набок, нагнулся к нижнему ящику стола и совсем исчез с глаз.

— Разрешите быть свободным? — неуверенно пролепетал Иван Кузьмич. Так как Скрипченко молчал, он тихо вышел.

— Вот пройда! — сказал кто-то из сидевших на скамейке. — Влез-таки без очереди! — Но озабоченный Иван Кузьмич не стал отвечать. Он торопился явиться по указанному адресу.

Нужно было ехать на самый край города. Тут поперек шоссе проходила железнодорожная линия, заросшая пыльной травой, а дальше, вдоль шоссе, располагалось городское кладбище.

— Гм… — подумал Иван Кузьмич.

Склад находился на правой стороне шоссе, почти у самого шлагбаума. По верху примыкавшей к нему длинной стены шло два деликатных рядка обвисшей колючей проволоки, однако широкий вход во двор был открыт. Людей не было. Во дворе стояло несколько грузовых машин-полуторок, все с неполным комплектом колес, и ходила маленькая черная собачка. Она слегка откинулась на задние лапы и стала лаять. Морда у нее была худая, рыжеватая и глаза гнойные.

— Эх ты, неухоженная, — озабоченно подумал Иван Кузьмич и прошел мимо. А собачка отпрыгнула.

Из-за угла одноэтажного корпуса вышел пожилой человек. «Сторож, — с тревогой подумал Иван Кузьмич, — Нехорошо…»

— Тебе чего? — спросил сторож.

— Начальство где тут?

— Никого нет, — сказал сторож, — у нас закрыто.

— Как? — спросил Иван Кузьмич.

— Уехали все в колхоз на субботник.

— А как же начальник? — не унимался Иван Кузьмич. — Мне к товарищу Храпченко.

— А товарищ Храпченко на автобазу поехал. Никого нет.

Иван Кузьмич уныло вышел со двора и отправился домой. Он не верил всей этой процедуре. Со стороны Скрипченко направление его к Храпченко было сплошной авантюрой, потому что Храпченко, ведавший снабжением отдельных спецскладов и снабжавший их по общим накладным, никакого отдельного индивидуального пакета ему, конечно, не выдаст, так как оформить такую единичную выдачу из подотчетных фондов никак невозможно. Это и ребенку ясно. И значит, ему, Ивану Кузьмичу, завтра предстоит, во-первых, отыскать товарища Храпченко, который его, конечно же, прогонит, а во-вторых, опять явиться к Скрипченко, сидеть в очереди, а потом Скрипченко начнет ссылаться на то, что пакетов у него нет, и Бог знает когда все эти мытарства кончатся.

А сейчас ехать было совершенно бессмысленно, поскольку прием у Скрипченко заканчивался в три, а за всеми хлопотами день прошел и уже клонился к вечеру. Оставалось только возвращаться домой.

На другой день Иван Кузьмич поднялся ни свет ни заря, и даже не прослушав по радио «Пионерскую зорьку» и утренние сообщения, поехал на центральный склад, чтоб не упустить товарища Храпченко.

Улица была залита солнцем. Здесь, за городом, воздух был особенно чист. Откуда-то издалека раздавались звуки громкоговорителя. Передавали какие- то сообщения.

Во дворе склада опять было пусто. Собачка появилась, но вела себя как-то странно: хвост у нее был туго поджат, спина согнута, а в глазах стояли слезы. Иван Кузьмич обошел ее бочком. Навстречу ему вышел сторож.

— Ну, чего тебе опять? — сухо спросил он.

— Да вот… — сказал Иван Кузьмич. — Помог бы ты мне, папаша… Товарищ Скрипченко послал меня к товарищу Храпченко. Пакет надо получить.

— Да ты што! — махнул на него рукой сторож. — Не до тебя тут сейчас! Сейчас у нас общее собрание. Поезжай, милый человек, обратно.

Иван Кузьмич поехал. Предъявив направление и пройдя мимо работника за столиком у входа, он, уже легко ориентируясь, спустился в корпус В.

В коридоре почему-то никого не было. А у самых дверей склада № 4 Иван Кузьмич столкнулся со Скрипченко, который как раз выходил оттуда.

— Это что? — сказал Скрипченко, задерживаясь на ходу и просматривая свое направление. — Акт о списании не подписан?.. Так вы еще живы?.. Ну, тогда пройдите с этим в комнату сто сорок три к майору Родченко. — И он быстрым шагом удалился.

Иван Кузьмич направился в комнату 143.

— Разрешите войти? — спросил он, приоткрывая дверь.

— Входите, входите, — сказал Родченко, отрываясь от каких-то бумаг. — Вам чего?.. Ага, — произнес он, пробежав глазами направление, — помню. И что же? Вам вчера не удалось оформиться? Так-с. Ну, а теперь уже ничего нельзя поделать… — он развел руками. — Так вы что, за галошами пришли? — спросил он внезапно.

— То есть, как? — изумился Иван Кузьмич.

— Конечно, — продолжал майор, — мы могли бы привлечь вас за хранение запрещенной литературы… Но это могло бы иметь место, если бы газета была завернута в галоши, а не наоборот…

Иван Кузьмич шатался. Ему казалось, что комната ползет вокруг него; казалось, что она вообще стала какой-то другой… И действительно, когда он поднял глаза, с испугом ища в наступивших сумерках света, он увидел, что над столом майора Родченко, на том месте, где вчера висел портрет, теперь было пусто.

Тут его качнуло. Он почувствовал сотрясение, как будто его ударил гром, и на глазах его выступили слезы. Пока он тяжело переводил дух, Родченко сказал ему, протягивая пропуск на выход:

— Ваши галоши вы можете получить в корпусе Д на складе номер восемь. Можете быть свободны.

Пошатываясь, Иван Кузьмич пошел отыскивать корпус Д. Коридор, в который он попал, был тускло освещен, скамеек у двери с номером 8 не было, и вокруг сильно пахло карболкой.

Он тихонько постучал.

— Войдите! — послышалось из-за двери. Он приоткрыл ее и увидел складское помещение. Вдоль стен тянулись длинные стеллажи, сплошь заставленные галошами. Иван Кузьмич трясущейся рукой прикрыл дверь и стал быстро уходить.

Content

Павел Зальцман Галоши

Павел Зальцман Галоши