Суета сует. Пятьсот лет английского афоризма

Предисловие

В этой книге читатель найдет немало всевозможных определений, в том числе и несколько определений афоризма. Принадлежат они разным авторам, писались в разное время, однако имеют между собой немало общего.

Лорд Честерфилд: «Сочинители афоризмов, в большинстве своем, красоту мысли ставят выше точности и справедливости».

Сэмюэль Джонсон: «Искусство афоризма заключается не столько в выражении оригинальной и глубокой идеи, сколько в умении в нескольких словах выразить доступную и полезную мысль».

Чарлз Лэм: «Самые блестящие каламбуры — это те, что наименее подвержены глубокому осмыслению».

Сирил Коннолли: «Тот, у кого люди вызывают любопытство, а не любовь, должны писать афоризмы, а не романы…»

Общее здесь — игровой, несерьезный характер афоризмов, их формальное совершенство, примат формы над содержанием. Прочтя эту книгу, читатель, надо думать, убедится: далеко не все афоризмы «наименее подвержены глубокому осмыслению», далеко не все сочинители афоризмов «красоту мысли ставят выше точности и справедливости».

Вместе с тем английские писатели и мыслители правы, подчеркивая, что всякий удавшийся афоризм ставит форму по крайней мере не ниже содержания. И в этом смысле афоризм во многом сродни пародии: он высмеивает, вышучивает — только не литературные клише, а житейские, не литературную прозу, а прозу жизни.

А для этого — сначала «убаюкивает» читателя, то есть использует стандартную, клишированную формулу, которую внезапно, порой всего одним словом, взрывает изнутри, выворачивает наизнанку, переиначивает. Формально — и это тоже роднит его с пародией — афоризм тем удачнее, чем больше он верен банальности по форме и чем меньше по содержанию, по сути. Например, у Уайльда: «По внешнему виду не судят только самые непроницательные люди», или «Надо иметь твердокаменное сердце, чтобы без смеха читать о смерти малютки Нелл». В первом случае Уайльд добавляет в банальную формулировку только частицу «не», во втором меняет «слезы» на «смех». Эффект — налицо.

Подобно тому, как пародия не существует без своего второго плана, без пародируемого материала, афоризмы (вроде приведенных выше) нередко накрепко привязаны к банальности, приевшейся мудрости, которую они, можно сказать, эксплуатируют.

Подобно тому, как пародийное мы порой, не разобравшись, принимаем за пародируемое, т. е. всерьез, за чистую монету, — и афоризм, особенно если он умело составлен, кажется нам поначалу чем-то давно и хорошо известным. Не потому ли даже самая абсурдная мысль, если она облечена в афористически четкую, законченную, непроницаемую форму, может на первый взгляд показаться здравой, выношенной?

Афоризм — во всяком случае, удачный афоризм — это всегда сюрприз. Читателю (или слушателю) может, фигурально выражаясь, быть преподнесен обыкновенный камень, уложенный в нарядный подарочный пакет, а может, наоборот, — драгоценная брошь, завернутая в газетную бумагу.

Разумеется, чтобы состояться, афоризму недостаточно переиначивать банальность. Он должен быть по возможности краток, емок и не только вышучивать пошлость, но и выстроить на ней, ее, так сказать, формальными средствами, свежую, оригинальную мысль. «Жизнь слишком хороша, чтобы ею наслаждаться», — заметил Честертон, не только переиначивая трюизм «если жизнь хороша, мы ею наслаждаемся», но и выражая этим — абсурдным на первый взгляд — заявлением свое глубоко выстраданное кредо, согласно которому философия оптимизма и эстетское наслаждение — вещи совершенно разные.

Итак, программа минимум для афоризма — высмеять пошлость на ее, так сказать, территории, программа максимум — создать емкую, остроумную, парадоксальную идею. Слово «парадокс», под которым понимается обычно суждение, противоречащее здравому смыслу, почему-то используется, лишь когда речь идет об афоризмах Уайльда, Честертона, Шоу, тогда как, строго говоря, никакой афоризм невозможен без парадокса, ибо парадокс здесь — понятие, что называется, формообразующее — это то формальнологическое противоречие, на котором всякий афоризм строится; противоречие между, как уже отмечалось, «банальной оболочкой» и «свежей начинкой», то самое противоречие, что и составляет главный сюрприз для читателя. Слова Уайльда: «Путь парадокса — это путь истины…» могли бы, тем самым, стать еще одним — быть может, самым точным — определением афоризма.

Впрочем, далеко не все включенные в сборник изречения, мысли, рассуждения афористичны и парадоксальны, далеко не все авторы нашей антологии умеют или считают нужным следовать формуле Честертона, писавшего: «Чтобы на истину обратили внимание, ее переворачивают вверх ногами». Многие мысли, с которыми познакомится читатель, не только не «перевернуты вверх ногами», но и, развивая метафору, «твердо, обеими ногами стоят на земле».

Быть может поэтому этой книге более подошел бы порядком затасканный подзаголовок «В мире мудрых мыслей» — он гораздо точнее определит содержание сборника «Английский афоризм», ведь собственно афоризмы из 33-х представленных здесь авторов писали немногие: Свифт («Рассуждения на темы серьезные и праздные»), Шоу («Афоризмы для революционеров», «Справочник начинающего революционера»), С. Батлер, лорд Галифакс, Томас Фуллер… Если бы этот сборник составлялся в соответствии с вышеприведенными определениями афоризма, то выбор наш поневоле ограничился бы Уайльдом, Шоу, Честертоном и, пожалуй, знаменитым доктором Джонсоном — афористами в классическом понимании этого слова.

Наша же задача была иной: представить — на русском языке впервые — богатство и многообразие английской, выражаясь словами Тютчева, «изреченной мысли» на временном пространстве пяти столетий; мысли не только глубокой, оригинальной, остроумной, но и меткой, дальновидной. В проблемы XX века, в нашу жизнь своими прозрениями «попадают» не только наши старшие современники: философ Бертран Расселл, поэт и критик Уистен Хью Оден, известные романисты и эссеисты Олдос Хаксли и Джордж Оруэлл (только жившие при «развитом социализме» могут по достоинству оценить оруэловскую «поправку» к марксистской доктрине: «все животные равны, но некоторые более равны, чем остальные»), критик Сирил Коннолли, политик, историк и писатель Уинстон Черчилль, но и такие авторы «давно минувших дней», как Бэкон и Свифт, Берк и Хэзлитт, Аддисон и Маколей, Лэм и Дизраэли.

Заранее предвидя упрек в «надерганности» многих включенных в сборник изречений, оторванности их от контекста, следует сразу же оговориться: предпочтение почти всегда отдавалось мыслям законченным, с контекстом романа, статьи, пьесы, автобиографии, эссе, письма, трактата, откуда они брались, или совсем не связанным, или связанным непрочно, условно, живущим, так сказать, самостоятельной жизнью.

Читатель, который ориентируется в английской литературе, найдет в этой книге немало изречений, умозаключений, bon mots, давно и хорошо известных, хрестоматийных, разошедшихся по многим, с завидным тщанием составленным английским и американским цитатным словарям, однако предстоит ему встреча и с новинками. Наряду с наблюдениями таких тонких психологов, как лорд Честерфилд, Уайльд, Уильям Хэзлитт, помимо исторических и философских экскурсов Маколея, Карлейля, Дизраэли, политических эскапад и парадоксов Берка, Черчилля, Оруэлла, читатель сможет познакомиться с практически неизвестными у нас суждениями философского и религиозного характера из записных книжек Сэмюэля Батлера, автора «Едгина» и «Пути всякой плоти», с малоизвестными афоризмами Свифта, с отрывками из воспоминаний Р.Л. Стивенсона, с мыслями о задачах и предназначении искусства и литературы Мэтью Арнолда, Макса Бирбома, Сирила Коннолли, Уистена Хью Одена, некоторых других писателей.

Афоризмам каждого автора предпослана короткая библиографическая справка, где указаны источники афоризмов и — в случае если автор мало известен или неизвестен вообще, как, скажем, Томас Фуллер, пастор Сидней Смит или критик Сирил Коннолли, — сжатый биографический экскурс.

Авторы «Суеты сует» расставлены по хронологическому принципу: начиная с XVI века, с Фрэнсиса Бэкона, и кончая XX, Уистеном Хью Оденом; афоризмы же (в пределах каждого автора) — по чисто произвольному: у каждого писателя своя «организация материала».

Составитель отказывается от распространенной за рубежом, да и у нас (см., например, Афоризмы. — М.: «Прогресс», 1966; составление Я. Берлина) практики располагать «крылатые изречения» по темам: Мир (Бэкон о мире, Свифт о мире, Уайльд о мире…), Прогресс, Родина, Любовь, Жизнь и Смерть, Искусство и т. д. — во-первых, так как видит в подобной регламентации определенное упрощение и — одновременно — насилие над материалом; во-вторых, поскольку не преследует этим изданием утилитарных целей (использование антологии афоризмов в качестве пособия, справочника для постигающего основы риторики политика-лектора-парламентария), а в третьих, потому что, по глубокому убеждению составителя и переводчика, «авторская» композиция, в отличие от тематической, лучше передает своеобразие каждого писателя, задает историческую и литературную преемственность, может быть прочитана как своего рода введение в историю английской мысли.

Преемственность в данном случае — это перекличка самых разных авторов и эпох, отталкивание, сближение, взаимопроникновение. Читатель станет свидетелем заочных, но от этого отнюдь не менее острых споров по поводу таких понятий, как «власть», «любовь», «искусство», «добро и зло», убедится, что английские писатели во все времена с большим недоверием относились к столь непререкаемым ценностям и добродетелям, как демократия, мужество, христианство, родина, патриотизм; обнаружит не только сходство тем и мотивов, но и самого хода мысли, даже образной системы: метафор, сравнений, гипербол. Но мы уже забегаем вперед…

ФРЭНСИС БЭКОН

1561–1626

Афоризмы мыслителя, ученого, государственного деятеля Фрэнсиса Бэкона взяты из «Распространения образования» (1605), из «Нового органона» (1620), основополагающего философского труда писателя, из многих эссе, вошедших в «Опыты и наставления» (1597–1625): «О смерти», «Об истине», «Об единстве в религии», «О мести», «О невезении», «О любви», «О мятежах и волнениях», «Об атеизме», «О предрассудках», «О хитрости», «О мудрости», «О подозрении», «О красоте», «О человеческой природе», «О похвале», «О смелости» и т. д., а также из письма Бэкона фавориту Елизаветы графу Эссексу.

Начавший уверенно кончит сомнениями; тот же, кто начинает свой путь в сомнениях, закончит его в уверенности.

Люди должны знать: в театре жизни только Богу и ангелам позволительно быть зрителями.

Вся наша нравственная философия — не более чем прислужница религии.

В гневе глупцы остры на язык, но богаче от этого не становятся.

Надежда — хороший завтрак, но плохой ужин.

Законы подобны паутине: мелкие насекомые в ней запутываются, большие — никогда.

Богатство — хорошая служанка, но негодная любовница.

Чем менее история правдива, тем больше она доставляет удовольствия.

Месть торжествует над смертью; любовь пренебрегает ею; честь ее домогается; печаль к ней стремится.

В темноте все цвета одинаковы.

Тот, кто лелеет месть, бередит собственные раны.

Ветхий завет считает благом процветание; Новый — напасти.

Больше всех мы льстим сами себе.

Поистине странное желание — добиться власти и потерять свободу.

Подобно тому как, идя к цели, все в природе движется стремительно, а достигнув ее, успокаивается, — и добродетель неистова лишь в припадке тщеславия; обладая властью, она уравновешенна и спокойна.

Отвага не держит слова.

Лекарство бывает хуже болезни.

Поверхностность в философии склоняет человеческий ум к атеизму, глубина — к религии.

Избегать суеверий — суеверие.

Нет большего вреда для державы, чем принимать хитрость за мудрость.

Если себялюбец греет себе на огне ужин, то пламя охватывает весь дом.

Выбрать время — значит сэкономить время.

Французы умнее, чем кажется, а испанцы кажутся умнее.

Возрасту вызов не бросишь.

Подозрения сродни летучим мышам — они появляются лишь с наступлением сумерек.

Человек часто скрывает свою сущность, иногда ее преодолевает и очень редко подавляет.

Красота — как драгоценный камень: чем она проще, тем драгоценнее.

В мире мало дружбы — и меньше всего среди равных.

Чтение делает человека цельным, беседа — находчивым, занятие литературой — точным.

Слава подобна реке: все легкое и мимолетное удерживается на поверхности, все тяжелое, основательное идет ко дну.

Мир — мыльный пузырь, а жизнь человеческая меньше пяди.

Тот, кто ковыляет по прямой дороге, опередит бегущего, что сбился с пути.

Дело судьи — истолковать закон, а не даровать его.

Нет ничего страшней страха.

Взрослые боятся смерти, дети — темноты. Страх перед тем и другим подогревается сказками.

Зависть не знает выходных.

Любить и быть мудрым — невозможно.

Тот, кто щадит врага, не щадит самого себя.

Имеющий жену и детей — заложник судьбы.

Плох тот путешественник, который, выйдя в открытое море, считает, что земли нет нигде.

В жизни — как в пути: самая короткая дорога обычно самая грязная, да и длинная немногим чище.

Молчание — добродетель глупцов.

Каждый человек, по моему разумению, является должником своей профессии.

Благоденствие не обходится без страхов и неприятностей, а тяготы не лишены радостей и надежд.

В истинной красоте всегда есть изъян.

Чем легче добыча, тем тяжелей кошелек.

Что самое главное в государственных делах? — Смелость. Что на втором и третьем месте? — Тоже смелость. И вместе с тем смелость — дитя невежества и подлости.

На высокую башню можно подняться лишь по винтовой лестнице.

Что, в сущности, дурного в том, что себя мой друг любит больше, чем меня?

Деньги — как навоз: если их не разбрасывать, от них не будет толку.

Без удобного случая не было бы вора.

Настоящая смелость редко обходится без глупости.

С какой стати человеку любить свои оковы, пусть бы даже из чистого золота?

В тяжелые времена от деловых людей толку больше, чем от добродетельных.

Сам по себе муравей — существо мудрое, но саду он враг.

Наше поведение сродни заразной болезни: хорошие люди перенимают дурные привычки, подобно тому как здоровые заражаются от больных.

Бывает, что человек отлично тасует карты, а играть толком не умеет.

Как в природе, так и в государстве, легче изменить сразу многое, чем что-то одно.

Легковерный человек — обманщик.

Вылечить болезнь и извести больного.

Совершая недостойные поступки, мы становимся достойными людьми.

Отвага всегда слепа, ибо не видит опасностей и неудобств, — а стало быть, дурна советом и хороша исполнением.

Для молодых людей жены — любовницы; для людей средний лет — спутницы жизни, для стариков — сиделки.

Жалок тот, у кого мало желаний и много страхов, а ведь такова участь монархов.

Нововведения подобны новорожденным: на первых порах они необычайно нехороши собой.

Как верно заметил Эзоп: «Муха села на спицу колесницы и воскликнула: „Боги, какую пыль я подняла!“»

Богатство не может быть достойной целью человеческого существования.

Нет более удачного сочетания, чем немного глупости и не слишком много честности.

Друзья — воры времени.

В Писании говорится, что мы должны прощать врагов наших, но нигде не сказано, что мы должны прощать наших друзей.

Тот, кто любит говорить с друзьями начистоту, потребляет в пищу собственную душу.

Что есть суеверие как не упрек небес?

Чем меньше заслуга, тем громче похвала.

Великим мира сего необходимо заимствовать чужие мысли, ибо своими собственными они не располагают.

Человеческий ум поклоняется четырем идолам: идолу времени, идолу логова, идолу рынка и идолу театра.

Любовь вознаграждается либо взаимностью, либо скрытым, глубоко укоренившимся презрением.

Все люди делятся на две категории: одним легче подмечать различия, другим — сходство.

Управлять природой можно лишь подчиняясь ей.

Тот, кто не хочет прибегать к новым средствам, должен ожидать новых бед.

Геройство — понятие искусственное, ведь смелость относительна.

Опасность требует, чтобы ей платили удовольствиями.

Богатство для добродетели — все равно что обоз для армии; от него не избавишься, его не сбережешь; в походных условиях он — обуза; позаботившись о нем, можно упустить победу, а то и потерпеть поражение.

Человек и впрямь похож на обезьяну: чем выше он залезает, тем больше он демонстрирует свою задницу.

В той же мере, в какой люди должны бояться злого языка остроумца, остроумец должен бояться людской памяти.

Всякий, кто любит одиночество, — либо дикий зверь, либо Господь Бог.

В мирное время сыновья хоронят отцов, в военное — отцы сыновей.

Подобно тому как деньгами определяется стоимость товара, словами определяется цена чванства.

Я много думал о смерти и нахожу, что это — наименьшее из зол.

РОБЕРТ БЕРТОН

1577–1640

«Анатомия меланхолии» (1621) задумывалась викарием оксфордского собора святого Фомы Робертом Бертоном как медицинский трактат о меланхолии, «врожденном недуге каждого из нас», однако в результате, рассматривая проявления меланхолии в религии, в любви, в политике, Бертон создал универсальный философский труд, из которого и взяты приведенные ниже изречения.

Свои постные книги они нашпиговывают салом из других книг.

Мы, как лодочник, гребем в одну сторону, а смотрим в другую.

Тот, кто тачает башмаки, сам ходит босиком.

Все поэты — безумцы.

Умереть — чтобы сократить расходы.

Холостая жизнь — ад, женатая — чума.

Боги любят наблюдать за тем, как великий человек борется с лишениями.

У всего на свете… есть две ручки; за одну следует держаться, за другую — нет.

Хороший совет может дать всякий. Он обходится дешево.

От неба все места далеки одинаково.

…Приводить в данном случае пример — все равно что зажигать на солнце свечу.

Никакой канат, никакая, даже самая толстая проволока неспособны так сильно тянуть и так прочно удерживать, как любовная сеть.

Когда сын выругался, Диоген ударил отца.

Англия — рай для женщин и ад для лошадей; Италия — рай для лошадей и ад для женщин.

Страх перед высшими силами удерживает в повиновении.

Одна религия так же правдива, как любая другая.

Не будь одиноким, не будь праздным…

У каждого человека есть хороший и плохой ангел, которые сопровождают его по жизни.

Тщеславие, эта нестерпимая, мучительная жажда успеха, есть великая пытка для ума и состоит из зависти, гордости и алчности. Это высокое безумие, сладкий яд.

Каждая ворона считает своего птенца самым прекрасным на свете.

Чистая совесть — постоянный праздник.

У желаний нет выходных.

Что может быть глупее, чем жить по-собачьи, а умереть по-королевски.

Без отчаянья нет монаха.

Берегись смирившегося врага.

Все грехи сопряжены с удовольствием и признают свою вину, только зависть не знает ни вины, ни удовольствия.

Хотя они (философы. — А.Л.) пишут contemptu gloriae[1], поставить свое имя под созданным ими трудом они не забывают.

Не делай из себя дурака ради того, чтобы развеселить других.

Надежда и терпение… две самые мягкие подушки, на которые мы можем в лишениях преклонить голову.

Он готов подняться на виселицу, если петлей будет ее подвязка…

Тот, кто обращается к судье, держит волка за уши.

Влюбленные ссорятся — любовь возгорается.

Любовь… объединяла земли, строила города, рожала детей… но если ее ущемить, она опрокидывает троны, разрушает города, сносит дома, губит целые семьи…

Бедность — наследница Музы.

Если у нее вздернут нос — она прелестна; если нос крючковатый — очаровательна; если она мала ростом и сутула — бесподобна; если высока и мужеподобна — нет ее краше; если тронулась рассудком — мудра; если пребывает в постоянной злобе — добра и покорна…

Все ее недостатки суть сплошные достоинства.

Величайший враг человека — человек, который по наущению нечистой силы становится волком, дьяволом для себя и для других.

При виде убийцы мертвецы обливаются кровью.

Насколько же перо более жестоко, чем меч!

Есть гордость в унижении, когда гордишься тем, что гордиться нечем.

Каждый из нас для себя — человек, для остальных — дьявол.

Болезни и печали приходят и уходят, но суеверная душа не знает покоя.

Болезнь, мать скромности, напоминает нам о том, что мы смертны.

Когда мы находимся на вершине славы и благополучия, она легонько дергает нас за ухо — дескать, одумайтесь.

В одиночестве человек — либо святой, либо дьявол.

Дураки и безумцы обыкновенно говорят правду.

Плачущая женщина вызывает не больше жалости, чем хромающий гусь.

Почему зевота одного вызывает зевоту другого?

Мы не способны изречь ничего такого, что бы уже не было сказано… Наши поэты крадут у Гомера… Последнее ведь всегда лучше первого.

Мельник не видит всей воды, что течет через его мельницу.

Если есть ад на земле, то он в сердце меланхолика.

ТОМАС БРАУН

1605–1682

Медик, философ, литератор, богослов, выпускник Падуанского и Лейденского университетов, сэр Томас Браун — автор ряда крупных и — для своего времени — иконоборческих богословских и философских работ: «Religio Medici» «Религия медика», 1642), «Вульгарные ошибки, или исследование многих догм и прописных истин» (1646), а также «Христианская мораль», изданная через много лет после его смерти, в 1716 году, и переизданная в 1756 г. Сэмюэлем Джонсоном, который, как и Р.Л. Стивенсон полтора столетия спустя, был большим почитателем и собирателем мудрых, большей частью мрачноватых изречений и прозрений Брауна.

Природа ничего не делает просто так.

На сотворение мира ушло шесть дней, на разрушение же придется потратить никак не меньше шести тысяч лет.

Под миром я разумею не трактир, а лечебницу, то место, где не живут, но умирают…

Человек, доживший до семидесяти или восьмидесяти лет, может вдруг испытать живой интерес к миру, ибо только теперь ему стало известно, что есть мир, что мир может дать и что такое быть человеком.

Жизнь — это чистое пламя, мы живем с невидимым солнцем внутри нас.

Все наше тщеславие в прошлом. Все великие перемены уже произошли, и времени на выполнение давних замыслов может не хватить.

Мир для меня не более чем сон или кукольный театр… Все мы, если вдуматься, фигляры и скоморохи…

Человек — благородное животное, изысканное в прахе своем, несравненное в могиле… с равным блеском и помпой отмечающее дни рождения и смерти, не гнушающееся и ратного подвига, достойного низменной природы своей.

Все мы чудовища, то бишь, люди и звери одновременно.

Ступайте с осторожностью и с оглядкой по узкой и извилистой тропе Добра.

Во мне скрывается еще один человек, который постоянно сердится на меня.

Недостатки, в которых мы обвиняем других, смеются нам же в лицо.

Сердце человеческое — это то место, где затаился дьявол.

Вереница удовольствий коротка… у радости изменчивый лик.

Дабы испытать истинное счастье, мы должны отправиться в очень далекую страну, подальше от нас самих…

Беды набивают мозоли… несчастья скользят под ногами, либо падают на наши головы, как снег.

Все мы стараемся изо всех сил, чтобы не выздороветь, — ведь выздоровление от всех болезней есть смерть.

Привязанность не должна быть слишком зоркой… любовью не занимаются в очках.

Если бы вещи воспринимались такими, какие они есть в действительности, телесная красота значительно бы поблекла.

На свете найдется немало людей, для которых мертвый враг испускает благовоние и которые в мести находят мускус и янтарь.

Человек может владеть истиной, как владеют крепостью, и все же будет вынужден эту истину, как крепость, сдать.

Не думаю, чтобы нашелся хотя бы один человек, который попал в рай со страху.

То, что для одного — Вера, для другого — безумие.

В этот мир мы приходим в муках, но ведь и покидаем его не без труда…

Покуда мы не разлучены со смертью, нам не страшны никакие беды.

Давняя привычка жить восстанавливает нас против смерти.

ДЖОРДЖ САВИЛ, маркиз ГАЛИФАКС

1633–1695

Писатель, политик, острослов Джордж Савил, маркиз Галифакс — автор многочисленных, в свое время влиятельных памфлетов и эссе: «Характер приспособленца» (1688), «Анатомия эквивалента» (1688), «Женский дар, или Советы дочери» (1688), «Письмо раскольнику в связи с Декларацией религиозной терпимости Его величества» (1686), «Характер короля Карла II» и, прежде всего, монументального труда «Политические, моральные и прочие размышления», откуда и взяты афоризмы, выстроенные по тематическому принципу.

Человек

Человеку, который все называет своими именами, лучше на улицу не показываться — его изобьют как врага общества.

В наше время, когда про человека говорят, что он «знает жизнь», подразумевается, что он не слишком честен.

Разум

Тот, кто не пользуется разумом, — ручное животное; тот, кто им злоупотребляет, — дикий зверь.

Нет для нас ничего более отталкивающего, чем разум, когда он не на нашей стороне.

В неразумный век разум, выпущенный на свободу, губителен для его обладателя.

Наибольшая польза от нашего разума состоит в том, чтобы догадаться, что думают о нас другие. Догадаться частично — опасно; полностью — увы, грустно.

Память

Знай мы, что человеку свойственно помнить, мы бы знали, что ему свойственно делать.

Хорошим воспитанием наша память не отличается.

Желание, чтобы нас помнили после смерти, суетно, поэтому не удивительно, что желанием этим обыкновенно пренебрегают.

Надежда

С надеждами следует поступать так же, как с домашней птицей: подрезать ей крылья, чтобы она не могла перелететь через забор.

Надежда — это добрый обман: в минуту разочарования мы злимся, но в целом без надежды не может быть удовольствия.

Надежда — обычно плохой поводырь, хотя и очень хороший спутник.

Репутация

Невидимое существо, что зовется «Доброе имя», суть дыхание всех тех, кто хорошо о нас говорит.

Тот, кто пренебрегает злословием, более всего его заслуживает.

Семья

Лучше допустить оплошность самой, чем указать на ошибку мужу.

Даже самая прочная семья — не прочнее карточного домика.

Обычно любовь быстро выдыхается, особенно когда ей приходится идти в гору, от детей к родителям.

Когда находишься среди детей, следует быть настороже, как будто это не собственные дети, а заклятые враги.

Мир

Человек, который отошел от мира и располагает возможностью наблюдать за ним без интереса, находит мир таким же безумным, каким мир находит его.

Своеобразие хорошо себя чувствует дома, но за забором ему делать нечего.

Мир — это не более чем тщеславие, принимающее разные обличья.

Дураки и мошенники

Колесо истории крутят дураки и мошенники… они правят миром. Они и есть мир.

Дурак не вступает в диалог с самим собой. Первая же мысль захватывает его, не дождавшись ответа второй.

Иные головы так же легко сносятся ветром, как шляпы…

Дурака, занятого делом, утихомирить сложнее, чем буйного помешанного.

Рвение мошенника делает его таким же уязвимым, как невежество — дурака.

Если б у мошенников не было дурацких воспоминаний, они бы так не доверяли друг другу.

Проглотить обман способны многие, но разжевать его — лишь единицы.

Удача

Тот, кто не доверяется случаю, немногое сделает плохо, но и немногое сделает.

Разумный риск — самая похвальная сторона человеческого благоразумия.

Значительным людям лучше стрелять дальше цели, ничтожным — ближе.

Мудрость

Тот, кто владеет собой, владеет миром.

Если хочешь быть мудрым, всегда держи врага в поле зрения.

Что может быть важнее для мудреца, чем хорошая память?

Отрицательные эмоции…

Память и совесть всегда расходились и будут расходиться в том, следует ли прощать обиды.

Гнев разжигает фантазии, да так, что можно обжечься…

Злость, как и похоть, в приступе своем не знает стыда.

Гнев никогда не бывает без причины, но причина эта редко бывает убедительна.

В нескольких собравшихся вместе людях накапливается жестокость, которой нет и быть не может у каждого в отдельности.

При дворе

Когда монарх доверяет подданому государственную тайну, тот не должен удивляться, услышав по себе поминальный звон.

Монарх, который не желает преодолеть трудность понимания, вынужден преодолевать опасность доверия.

Придворные так много времени уделяют своей хитрости, что забывают про хитрость своих врагов.

Королевский двор — это общество знатных и модных нищих.

Не место красит человека…

Тот, кто считает себя недостойным своего места, будет его недостоин.

Не бывает двух более разных людей, чем один и тот же человек, когда он еще только претендует на какое-то место и когда он уже его занял.

Высокое положение оказывает на нас столь разлагающее влияние, что отказываться от него не в нашей власти.

Зависимость одного великого человека от другого, более великого, — логика, простому человеку неподвластная.

Власть без любви — вещь страшная. Такой власти служат из страха — так же, как индейцы преклоняются хищным зверям и демонам.

Свобода

Хотя лень рабского подчинения для абсолютного большинства людей имеет свою прелесть, тот, кто создан из более благородной материи, не приемлет никакие блага мира без свободы.

Добиться свободы и сохранить ее можно лишь той ценой, какую человечество, как правило, платить не готово.

Свобода отличается таким неотразимым обаянием, что мы находим в ней красоту, которой она, быть может, не обладает… Впрочем, не будь она красавицей, мир не сходил бы по ней с ума.

Государство — это я?

Управление государством — занятие жестокое. Добрый нрав в таком деле лишь помеха.

В могучем теле народа душа может до времени дремать, ничем себя не проявляя, но стоит Левиафану восстать, как она, подобно хищному зверю, вырвется на свободу и тут уж уговаривать ее, оказывать ей сопротивление бесполезно.

Даже самая прогрессивная партия — это заговор против нации.

Большинство людей идут в партию по невежеству, а выйти не могут от стыда.

Церковь

Если что спасет человечество, так это отсутствие веры.

Бог специально создал людей такими доверчивыми, чтобы священники могли их обманывать.

Люди никогда бы не стали верить в Бога, если бы им не разрешили верить в него неправильно.

Все споры о религии напоминают ссору двух мужчин из-за женщины, которую ни один из них не любит.

Пороки и добродетели

Ничто так не смягчает присущей всем нам заносчивости, как наши собственные слабости. Не они ли внушают нам не бить слишком больно других, ибо сами мы нередко заслуживаем того же? Наши слабости хватают наш гнев за рукав и шепчут нам ласковые слова, когда мы пребываем в раздражении.

Счастлив тот, чьи убеждения не расходятся с общепринятыми.

Многие не только не управляют своими желаниями, но и с удовольствием им отдаются.

Иные проявляют смелость, не имея ее, но нет человека, который бы демонстрировал остроумие, не будь он остроумен от природы.

К тому времени, как мы созреваем для общества, нам становятся видны все его отрицательные стороны.

Если бы законы могли говорить вслух, они бы первым делом пожаловались на законников.

Деловая сметка настолько ниже образования, что человек, привыкший к последнему, едва ли испытывает склонность к первому.

Когда мы прозреваем настолько, чтобы исправить собственную ошибку, то начинаем видеть всю сопряженную с этим опасность.

Тот, кто поздно умнеет, рано смелеет.

Подозрительность — это, скорее, достоинство, чем недостаток, коль скоро она уподобляется собаке, которая сторожит, но не кусает.

Иногда человек вынужден склониться перед своей несчастливой звездой; склониться, но не пасть ниц.

Жалоба — это презрение к самому себе… Жалуясь, человек опускается, а опустившегося никто подымать не станет.

Ядовитые замечания, которые старики отпускают в адрес молодых, — это попытка старости расквитаться с молодостью.

Те, кто считает, что деньги могут все, в действительности могут все ради денег.

Поскольку все, что идет нам на пользу, может в любую минуту обернуться вредом, лучше всего «сидеть тихо».

Самодовольство повергает добродетели в сон, который прерывается редко и ненадолго. Самодовольство для ума — то же, что мох для деревьев: он обволакивает корни и затрудняет рост.

Люди, которые сами неспособны развлечь себя, испытывают в нас нужду, но не потребность.

Своим делом человек должен заниматься так, словно помощи ему искать негде.

Бесчестно не мириться с заблуждениями честного человека.

Не иметь ни одного друга — несчастье, но тот, у кого нет друга, не наживет и врага.

Все мы склонны сторониться тех, кто на нас опирается.

Благодарность — это то немногое, что нельзя купить… Негодяю и мошеннику ничего не стоит изобразить благодарность, но с истинным чувством благодарности рождаются.

Тот, кто любит давать советы, сам в них больше всего нуждается.

Повесничать так же небезопасно, как играть с огнем. Любовь — это девушка, у которой есть друзья в гарнизоне.

Слабые часто бывают жестокими, ибо они не останавливаются ни перед чем, дабы устранить последствия своих ошибок.

ТОМАС ФУЛЛЕР

1654–1734

Томас Фуллер известен только годами рождения и смерти, а также тем, что его единственное произведение «Гномология» (1732), то есть собрание изречений, максим, приписывается его однофамильцу, еще одному Томасу Фуллеру (1608–1661), историку и богослову, автору «Истории святых войн» и «Истории церкви в Британии». Многие афоризмы Фуллера воспринимаются как народная мудрость, читаются как пословицы, поговорки.

Скромность — добродетель; стыдливость — порок.

Совет потребен ему не более, чем седло барашка больной лошади.

Более всего красивую женщину ранит тот, кто не глядит в ее сторону.

Тот не верит, кто не живет по вере своей.

Мы рождаемся в слезах, живем жалуясь и умираем разочарованными.

Слепец не поблагодарит вас за зеркало.

Чем белей бумага, тем черней клякса.

Нет на свете существа более игривого, чем молодая кошка, и более степенного, чем кошка старая.

Благотворительность и гордость преследуют разные цели, но бедных они кормят в равной степени.

Обмани меня в цене, но не в товаре.

Делай как все — и люди будут хорошо говорить о тебе.

Противоречие должно пробуждать внимание, а не чувства.

Ради кого подводит брови жена слепца?

По-настоящему танцевать любят лишь те, кто танцует голыми ногами на колючей траве.

Несчастен тот, кто умирает не раньше, чем хотел умереть.

Едва ли поправится тот больной, кто сделал врача своим наследником.

Собака, что лает на расстоянии, не укусит никогда.

Никогда не три глаза чужим локтем.

Если у тебя нет врагов, значит счастье от тебя отвернулось.

На ошибках учатся лишь глупцы; велик тот, кто пренебрегает собственным опытом.

Всякая слава опасна: добрая возбуждает зависть, дурная — стыд.

Обвари собаку один единственный раз — и она даже холодной воды будет бояться.

В любовной войне побеждает тот, кто первым бежит с поля боя.

Плохо, если глуп невежа, непереносимо — если ученый муж.

Тот, кто боится тебя в твоем присутствии, возненавидит тебя в твоем отсутствии.

Тому, кому повезло в жизни, никогда себя не познать.

Помирившийся друг — враг вдвойне.

Не поджигай дом свой назло луне.

Шутить шутки со старой кошкой — пустая затея.

Золотой век никогда не был веком нынешним.

Один и тот же человек редко бывает и великим, и хорошим.

Что такое душа без печени и селезенки?

Тот, кто вознамерился вести дела только с честными людьми, должен забыть о коммерции.

Если судят гуся, лисе среди присяжных не место.

Образование делает хорошего человека лучше, а плохого — хуже.

На усердную лошадь весь груз валится.

То, что тяжело переносится, с нежностью вспоминается.

Любить радостней, чем быть любимым.

Сумасшедший дом — прибежище любви и гордыни.

Любопытство — дочь невежества.

Женщины превозносят мужскую скромность, но не любят скромных мужчин.

Не лей воду на тонущую мышь.

Человек с длинным носом уверен, что все только о его носе и говорят.

Послушание гораздо лучше проявляется в мелочах, чем в делах значительных.

В сорок лет человек либо глупец, либо эскулап.

Стыдно не быть бедным, а стыдиться бедности.

Плох тот, кто одинаково хорошо говорит обо всех.

Похвала делает хороших людей лучше, а плохих хуже.

Когда горит душа, искры летят изо рта.

Брюхо ненавидит длинные проповеди.

Легче переносить тяготы, чем забыть преуспеяние.

Если прыгаешь в колодец, Судьба тебя вытаскивать не обязана.

Нет лучшей брони и худшего покрова, чем религия.

Богатые гонятся за богатством, бедные — за богатыми.

Чесотка начинается с удовольствия и кончается болью.

Вовремя споткнувшийся может не упасть.

Подозрительность, если держать ее при себе, — мать безопасности.

Бережливость — вот философский камень!

Дерево не успело упасть, а все уже хватаются за топоры.

Доверяй ему до тех пор, пока от него не зависишь.

Нагота — лучшее украшение правды.

Богатство породило больше алчных людей, чем алчность — богатых.

Воду мы начинаем ценить не раньше, чем высыхает колодец.

Чем больше ума, тем меньше смелости.

Умный собьет замок и выкрадет лошадь из стойла, а мудрый поленится.

Опыт полезен — если за него не заплачено слишком дорого.

За жизнь женщина должна покинуть дом трижды: когда ее крестят, когда выдают замуж и когда хоронят.

Старая рана никогда не затягивается.

Через забор перепрыгивают там, где он ниже.

Дураков не поливают: они растут сами.

Говорить не думая — то же, что стрелять не целясь.

Мала гадюка да ядовита.

Надежда — обруч, не дающий сердцу лопнуть.

Полную чашу следует нести с осторожностью.

Хуже всего скупой относится к самому себе.

Каждая лошадь думает, что ее поклажа самая тяжелая.

Добрая слава лучше красивого лица.

Случай — игрок в кости.

Ленивой овце и своя шерсть в тягость.

Терпение произрастает не на каждом дереве.

Сорной траве мороз не страшен.

Из кислого винограда сладкого вина не получится.

Чем выше здание, тем ниже фундамент.

Тощая свобода лучше жирного рабства.

Где гремят барабаны, там молчат законы.

ДЖОНАТАН СВИФТ

1667–1745

В подборку афоризмов Свифта вошли изречения из «Битвы книг» (1697), аллегорической сатиры на литературные споры, из памфлета «Письма суконщика» (1726), из «Путешествий Гулливера» (1726), из «Дневника для Стеллы» (опубликовано посмертно в 1766, 1768 гг.), из сатиры на церковь «Сказка бочки» (1696), из «Вежливого разговора» (1738), диалогов, пародирующих светские нравы, из политического памфлета «Поведение союзников» (1711), а также из писем (Письмо юному священнику, Письмо в назидание юному поэту и др.). Кроме того, в антологию включены собственно афоризмы писателя: «Рассуждения на темы серьезные и праздные», писавшиеся с 1706 года и опубликованные в 1711, в 1727 гг. и после смерти Свифта, «Мысли о религии» (дата написания неизвестна), а также шуточные обеты молодого Свифта «Когда я состарюсь» (1699).

Сатира — это такое зеркало, в котором видны все лица, кроме своего собственного.

Люблю добропорядочных, высокочтимых знакомых; люблю быть худшим в компании.

Обещания даются только за тем, чтобы их нарушать.

Нужное слово в нужном месте — вот наиболее точное определение стиля.

Я всегда ненавидел все нации, профессии и сообщества… я принципиально ненавижу, на дух не переношу животное, которое зовется человеком, хотя питаю самые теплые чувства к Джону, Питеру, Томасу и т. д.

Мы так привязаны друг к другу только потому, что страдаем от одних и тех же болезней.

Если бы на небесах богатство почиталось ценностью, его бы не давали таким негодяям.

Давно известно, что те, кому отводят вторые места, имеют неоспоримое право на первое.

Есть только один способ появления книги (как, кстати, и их авторов) на свет божий — и десятки тысяч способов этот мир навсегда покинуть.

Настоящую сатиру никто не принимает на свой счет.

Законы как паутина, в которой запутывается мелкая мошка, а не шмели и осы.

В мире нет ничего более постоянного, чем непостоянство.

Самую большую и самую искреннюю часть наших молитв составляют жалобы.

Очень немногие, в сущности, живут сегодняшним днем; большинство же — завтрашним.

Что может быть смехотворнее, чем зрелище катящегося по улицам катафалка?

Всякое правительство, действующее без согласия тех, кем оно правит, — вот исчерпывающая формула рабства!

Партия — это безумие многих ради выгоды единиц.

Слепец — не тот, кто не видит, а тот, кто не хочет видеть.

Менее всего мудрец одинок тогда, когда находится в одиночестве.

С умом — как с бритвой: острый, он ранит других; притупившись — самого себя.

Из свиного уха шелкового кошелька не сошьешь.

Многие по глупости принимают шум лондонской кофейни за глас народный.

Всякий, кто способен вырастить два колоска пшеницы на том месте, где раньше рос только один… заслуживает высшей похвалы человечества, для своей страны он делает гораздо больше, чем все политики вместе взятые.

Рассуждения на темы серьезные и праздные

Мы религиозны ровно настолько, чтобы уметь друг друга ненавидеть.

Вся прошлая история с ее раздорами, войнами, переговорами кажется нам настолько незначительной, что нас поражает, как это людей могли волновать столь преходящие проблемы; современная история ничем не отличается от прошлой, однако ее проблемы отнюдь не представляются нам незначительными.

Здравомыслящий человек пытается, учитывая все привходящие обстоятельства, высказывать предположения и делать выводы, но вот произошло нечто непредвиденное (а все учесть немыслимо), что смешало его планы, и он уже в полной растерянности, бестолковый и наивный.

Убежденность — необходимое качество для проповедников и ораторов, ибо тот, кто поверяет свои мысли толпе, преуспеет тем вернее, чем больше верит в них сам.

Как же можно рассчитывать, что человечество способно внять совету, если его не хватает даже на то, чтобы внять предостережению?

Ни к чему мы не прислушиваемся так, как ко Времени, а ведь оно внушает нам то, что в свое время напрасно старались вбить в нас родители.

Когда мы стремимся к чему-то, это что-то представляется нам исключительно в положительном свете; но вот цель достигнута, и теперь уже в глаза бросаются лишь отрицательные стороны нашего предприятия.

Похоже, что религия с возрастом впала в детство, и теперь, как и в детстве, ее необходимо подкармливать чудесами.

За все утехи и развлечения нам воздастся сполна страданиями и тоской — это все равно, что до времени промотать накопленные сбережения.

В старости умный человек занят тем, что пытается избавиться от того недомыслия и безрассудства, которые он совершил в молодости.

Если писатель хочет знать, каким он предстанет перед потомством, пусть заглянет в старые книги, — в них он обнаружит свои удачи, а также свои самые непоправимые просчеты.

Что бы поэты ни говорили, совершенно очевидно, что только себе они и даруют бессмертие; ведь мы восхищаемся не Ахиллом или Энеем, но Гомером и Вергилием. С историками же все наоборот: нас захватывают события и персонажи, ими описываемые, сами же авторы для нас мало что значат.

Тот, кто, казалось, добился всего в жизни, находится обыкновенно в том состоянии, когда неудобства и огорчения заслоняют радости и утехи.

Что проку клеймить трусов позором — ведь, страшись они позора, они не были бы трусами; смерть — вот достойная казнь, ее они боятся больше всего.

Я склонен думать, что в Судный день ни умному, с его пренебрежением к нравственности, ни глупцу, гнушающемуся веры, равно не поздоровится, ибо пороки эти неискупимы; так, просвещенность и невежество кончат одинаково…

У писателей вошло в привычку называть наш век «переломным», у художников— «грешным».

В спорах, как на войне, слабая сторона разжигает костры и устраивает сильный шум, чтобы противник решил, будто она сильней, чем есть на самом деле.

Некоторые, стремясь искоренить предрассудок, истребляют заодно добродетель, честность и религию.

Большинство браков несчастно потому, что молодые жены плетут сети, в то время как им следовало бы позаботиться о клетках.

Ничто так не нарушает расчеты, как неудача, сопровождаемая чувством стыда и вины.

В счастливый случай верят лишь обездоленные; счастливцы же относят свой успех за счет благоразумия и осмотрительности.

Тщеславие часто приводит нас к тягчайшим преступлениям, ведь карабкаемся и ползаем мы в одной позе.

Дурная компания подобна собаке, которая пачкает тех, кого больше всех любит.

Порицание — это тот налог, который человек платит обществу за право быть знаменитым.

Нас часто обвиняют в том, что мы не замечаем своих собственных слабостей, но много ли, скажите, таких, которые бы знали свои сильные стороны? Они подобны земельной породе, которая не ведает, что скрывает в себе золотую жилу.

Сатира считается наиболее незатейливой игрой ума. Я, однако, придерживаюсь на этот счет другого мнения, ибо, как мне представляется, осмеять низкий порок столь же сложно, как и вознести высокую добродетель. И то и другое не составит труда лишь в том случае, когда предмет изображения зауряден.

Не было еще ни одного мудрого человека, который хотел бы помолодеть.

Вскрыть мотивы наших самых лучших побуждений не составляет особого труда. Большинство поступков, благовидных и дурных, в конечном счете определяются себялюбием; только одних это себялюбие вынуждает угождать своим ближним, других — исключительно самим себе, — в этом, собственно, вся разница между добродетелью и пороком. Религиозность, правда, может служить лучшим мотивом любого поступка, но и религиозность — это лишь высшее проявление себялюбия.

Достаточно сказать о нас хоть одно дурное слово, чтобы потом уж никому не стоило труда и церемоний, не посовестившись, возводить на нас напраслину сколько душе угодно; точно так же поступают и со шлюхой…

Нытье — та дань, которая больше всего угодна небесам; это и наиболее искреннее проявление нашей набожности.

Присущая многим мужчинам и большинству женщин беглость речи проистекает от недостатка мозгов и слов, ибо всякий, владеющий языком и умеющий собраться с мыслями, будет вынужден, рассуждая, останавливаться, дабы подбирать подходящие слова и мысли; напротив, пустые болтуны держат в голове всегда однотипный набор идей, который и выражают однотипным набором слов — они всегда к их услугам; так, гораздо легче выйти из полупустой церкви, чем из церкви, в дверях которой толпится народ.

Порой довольно самых ничтожных причин, чтобы вывести нас из себя; зачем человеку камень — он споткнется и об охапку соломы.

Достоинство, положение, богатство в каком-то смысле необходимы старикам, чтобы молодежь соблюдала дистанцию и не вздумала издеваться над их преклонными годами.

Все хотят долго жить, но никто не желает становиться стариком.

У большинства мужчин лесть — это проявление уничижительного отношения к самим себе, у женщин — наоборот.

Любимым развлечением мужчин, детей и прочих зверей является потасовка…

Кто станет отрицать, что все люди отчаянные правдолюбы, — ведь они так откровенно и чистосердечно раскаиваются в своих ошибках, при этом не проходит и дня, чтобы они не противоречили сами себе.

Прекрасно сказано, — говорю я, когда читаю отрывок, в котором суждения автора совпадают с моими собственными, но когда мы расходимся, не прав он, а никак не я.

По сути дела, очень немногие живут сегодняшним днем, — большинство же предпринимает все возможное, чтобы отвлечься от повседневности.

Казалось бы, ложь — такая простая и общедоступная вещь, а между тем я ни в одном разговоре ни разу не слышал, чтобы даже самые умудренные лжецы удачно соврали трижды кряду.

Мы довольны, когда смеются нашему остроумию, но не нашей глупости.

Если те, кого щедро наделила природа, позволят себе ни разу не ополчиться в своих сочинениях на критиков и клеветников, следующее поколение может решить, что за всю жизнь их ни разу никто не оговорил.

А что, если церкви — это усыпальницы не только для мертвых, но и для живых?

Коль скоро великий смысл нашей религии в единении духовного и человеческого, как странно бывает видеть некоторые духовные трактаты, начисто лишенные человеколюбия.

Бывает, что я читаю книгу с удовольствием и при этом ненавижу ее автора.

Когда кто-то заметил одному весьма влиятельному лицу, что народ недоволен, тот ответил: «Подумаешь, несколько ослов сидят в кофейне да несут вздор, а им уж кажется, будто их болтовня — глас народный».

Раз смерть частного лица обычно столь мало значит для мира, стало быть, она и сама по себе несущественна, и при этом что-то я не замечаю, чтобы философия или природа сумела охранить нас от страхов, сопряженных со смертью. Равно как и нет ничего, что бы примирило нас с нею, разве что боль, стыд или отчаяние, а ведь с ее приходом отступают бедность, рок, несчастья, тоска, недуг и дряхлость.

То, что люди зловредны, меня никогда не удивляло, но вот то, что им не стыдно, мне кажется странным.

При том, как легко прощаем мы себе наши дурные поступки, мелкие страсти, как старательно скрываем немощь нашего тела, не мудрено, что и к собственной глупости мы относимся снисходительно.

Никакой порок, никакое безрассудство не требует от нас столько обаяния и изыска как тщеславие; однако стоит нам при этом не проявить должной сноровки, и мы сразу же окажемся непереносимыми.

Наблюдательность — это память старика.

Привидение — это искусство видеть невидимое.

Я сетую на то, что колода плохо перемешана только до тех пор, пока мне не придет хорошая карта.

Когда я читаю книгу, все равно умную или глупую, мне кажется, что она оживает и беседует со мной.

В молодости мне казалось, что весь мир готов вместе со мной обсуждать перипетии последней премьеры.

Слоны всегда изображаются меньшими, чем они есть на самом деле; блохи же — всегда большими.

Никто не стремится получать советы, зато деньги получать горазды все, — выходит, деньги лучше, чем советы.

Женщине не нужно много ума, — так, нам довольно, если попугай отчетливо произнесет хотя бы несколько слов.

Тщеславие — свидетельство скорее неполноценности, чем гордыни.

О лошадях говорят, что «их сила — во рту и в хвосте». Это же, по сути, можно сказать и про женщин.

Гения сразу видно хотя бы потому, что против него объединяются все тупицы и бездари.

Старики и кометы почитаются по одной и той же причине: и у тех, и у других длинные бороды; и те, и другие владеют даром предсказания.

Чем человек душевнее, тем он бездушнее.

Людей, которые пользуются всеми благами жизни, ничего не стоит вывести из себя; доставить им удовольствие куда труднее.

У писателей принято называть наш век «критическим», у богословов— «греховным».

Мне приходилось знать людей, которые обладают качествами, очень полезными для других и лишенными всякого смысла для самих себя. Таких людей можно сравнить с висящими над входом солнечными часами: по ним узнают время соседи и прохожие, но не хозяин дома.

Удовлетворять потребности ценой отказа от желаний равносильно тому, чтобы отрубить ноги, когда нужны башмаки.

Когда врачи говорят о религии, они уподобляются мясникам, рассуждающим о жизни и смерти.

Если со мной держатся на расстоянии, я утешаю себя тем, что мой недоброжелатель от меня так же далеко, как и я от него.

Если человек всего за три пенса берется продемонстрировать, как опустить раскаленную кочергу в бочонок с порохом так, чтобы порох не взорвался, он едва ли соберет много зрителей.

Когда изображаешь любовь, чтобы жениться на деньгах, уподобляешься фокуснику, который выкрадывает у вас из-под носа шиллинг и прячет под шляпой что-то очень непристойное…

Всякий придворный должен держать себя в узде и не держать слова.

Власть — такое же искушение для монарха, как вино или женщины для молодого человека, как взятка — для судьи, деньги — для старика и тщеславие для женщины.

Мысли о религии

Жить иногда имеет смысл чужим умом, но полагаться можно только на свой.

Говорить, что человек обязан верить в Бога, — не только неверно, но и неразумно.

Человека можно заставить (деньгами или угрозой) ходить в церковь — но не более того.

Отчаянное правдолюбие — это, почти наверняка, либо каприз, либо тщеславие, либо гордыня.

Отсутствие веры — это тот недостаток, который необходимо либо преодолеть, либо скрыть.

Я не отвечаю перед Богом за те сомнения, что зародились в моей душе, ибо сомнения эти — следствие того разума, который сам Он в меня вложил.

Когда я состарюсь… то обязуюсь:

Не жениться на молодой. Не водить дружбы с молодежью, не заручившись предварительно ее желанием.

Не быть сварливым, угрюмым или подозрительным.

Не критиковать современные нравы, обычаи, а также политиков, войны и т. д.

Не любить детей, не подпускать их к себе.

Не рассказывать одну и ту же историю по многу раз одним и тем же людям.

Не скупиться.

Не пренебрегать приличиями.

Не относиться к молодежи с пристрастием, делать скидку на юность и неопытность.

Не прислушиваться к глупым сплетням, болтовне прислуги и т. д.

Не навязывать свое мнение, давать советы лишь тем, кто в них заинтересован.

Не болтать помногу, в том числе и с самим собой.

Не хвастаться былой красотой, силой, успехом у женщин и т. д.

Не прислушиваться к лести, не верить, будто меня, старика, может полюбить прелестная юная особа.

Не быть самоуверенным или самодовольным.

Не браться за выполнение всех этих обетов из страха, что выполнить их не удастся.

Мне никогда не доводилось видеть, слышать или читать в книгах, чтобы духовенство пользовалось в христианской стране любовью. Завоевать симпатию у народа могут лишь те священники, которые подвергаются преследованиям.

Невозможно представить себе, чтобы такое естественное, необходимое и универсальное явление, как смерть, задумывалось Небесами в виде наказания человечеству.

Хотя разум, по воле Провидения, должен управлять нашими чувствами, в двух решающих моментах земного существования чувства все же берут верх над разумом. Таково, во-первых, желание воспроизвести себе подобных — ни один здравомыслящий человек никогда бы не женился, прислушайся он к голосу рассудка, и, во-вторых, страх перед смертью, что также противоречит здравому смыслу: если бы человек не поддавался чувствам, он бы ненавидел жизнь и хотел бы, чтобы она поскорее кончилась или никогда бы не начиналась.

ЭНТОНИ ЭШЛИ КУПЕР, лорд ШАФТСБЕРИ

1671–1713

В отличие от большинства философов и политиков своего времени, лорд Шафтсбери полагал, что между человеком и обществом, между пристрастиями личными и общественными нет противоречия. «Следует иметь пристрастия… не только по отношению к себе, но и по отношению к обществу — это и будет нравственно, честно, добродетельн» — писал он в трактате «Исследование о добродетели» (1699), вошедшем, наряду с другими трактатами Шафтсбери, в «Характеристики людей, манер, мнений, времен» (1711), откуда и взяты нижеприведенные афоризмы.

Серьезность — в самой природе обмана.

Хорошо воспитанным считает себя каждый.

Какой бы эфемерной не была моя жизнь, каким бы беспорядочным не был юмор, в ней заложенный, я не знаю ничего более значимого, ничего более материального, чем я сам.

Юмор — единственное истинное испытание серьезности, а серьезность — юмора. Ведь предмет, который не выдерживает насмешки, подозрителен, а шутка, которая не выдерживает серьезного исследования, — пустое зубоскальство.

Все разумные люди исповедуют одну религию. Правда, они не говорят, какую именно.

Постоянство — самый изобретательный способ сделаться дураком.

Наши первые мысли обыкновенно лучше вторых; собственные взгляды всегда лучше благоприобретенных и позаимствованных у казуистов.

Всякое увлечение сменяется меланхолией.

Истинная гуманность и доброта скрывают горькую правду от любящих глаз.

Наши манеры, как и наши лица, пусть даже самые прекрасные, должны отличаться друг от друга.

Из всех связей, возникающих между людьми, самой непостоянной, самой запутанной и изменчивой является связь между писателем и читателем.

Тот, кто смеется и одновременно смешит, смешон вдвойне.

Считается, что истина способна выдержать все, однако нет для нее испытания тяжелей, чем насмешка. Только если истина выдержала испытание насмешкой, она по праву может считаться истиной.

Счастливая жизнь измеряется не большим или меньшим числом солнц, которые мы лицезреем, не большим или меньшим числом вздохов, которые мы издаем, или же пищи, которую мы поглощаем, — но тем, хорошо ли мы жили, сделали ли свое дело и покинули ли этот мир с улыбкой на устах.

Найдется ли на свете хотя бы один человек, который пал настолько низко, чтобы отказаться от собственных удовольствий?

Общество чрезвычайно способствует развитию нашего воображения. Фантазии наши расцветают за столом столь же пышно, как цветы на хорошо взрыхленной клумбе.

Когда человек ладит с самим собой, он ладит и с миром.

Философ!.. Разъясни мне, что есть жизнь, и как я должен прожить ее, чтобы, когда она подойдет к концу, когда живительный источник иссякнет, не вскричать в сердцах: «Суета сует!», не проклинать и не жаловаться, что, дескать, «жизнь столь мимолетна». В самом деле, почему мы жалуемся и на быстротечность, и на долготу жизни? Может ли тщеславие, одно лишь тщеславие, принести счастье? И может ли человек пережить свои несчастья?

ДЖОЗЕФ АДДИСОН

1672–1719

Хотя афоризмов Джозеф Аддисон, литератор, ученый, журналист, политический деятель, не писал, его афористический дар в полной мере раскрылся в статьях, дававших яркие и остроумные (хотя и не лишенные дидактики) зарисовки английского быта и нравов и печатавшихся в 1711–1714 гг. в «Спектейторе», журнале, который Аддисон издавал совместно с Ричардом Стилом (1672–1729). Помимо эссе из «Спектейтора» максимы Аддисона взяты из трагедии «Катон» (1713), из «Диалогов о пользе древних медалей» (1703), из комедии в прозе «Барабанщик» (1715), из статей в «Фригольдере», газете, недолгое время (1715–1716) издававшейся Аддисоном, а также из знаменитой биографии Джеймса Босуэлла «Жизнь Джонсона» (1791), где цитировались (порой иронически) многие высказывания Аддисона.

Я всегда предпочитал радость веселью. Веселье — это манера поведения, тогда как радость — это привычка ума. Веселье краткосрочно, радость же постоянна и неизменна.

Ничто, если не считать преступления, не делает человека столь презренным и ничтожным в глазах мира, как непоследовательность.

Первый стакан — за себя, второй — за друзей, третий — за хорошее настроение, четвертый — за врагов.

Умный человек счастлив, лишь когда удостаивается собственной похвалы, дурак же довольствуется аплодисментами окружающих.

Здоровье и веселье оплодотворяют друг друга.

Лицемерие в светских районах города совершенно непохоже на лицемерие в Сити. Светский лицемер пытается казаться более порочным, чем он есть на самом деле; лицемер из Сити — более добропорядочным.

Если верить нашим философам, человек отличается от других живых существ умением смеяться.

То, что не является чепухой, не может быть положено на музыку.

Все мы что-то делаем для потомства; хотелось бы увидеть, что потомство делает для нас.

Зачаточным умением каламбурить наделены, в сущности, все, только у обычных людей эти ростки остроумия сдерживаются логикой и здравым смыслом, а у человека талантливого они дают пышные всходы.

Слова, если только они хорошо подобраны, обладают такой силой, что описанное на бумаге нередко производит более яркое впечатление, чем увиденное воочию.

Женщина редко обращается за советом, прежде чем купить подвенечное платье.

Если я люблю свой сад, то не потому, что там растет вишня, а потому, что туда залетают дрозды; они распевают песни, а я за это кормлю их вишнями.

Трудно себе представить, что сталось бы с человеком, живи он в государстве, населенном литературными героями.

Человек, который наделен даром насмешки, имеет обыкновение придираться ко всему, что дает ему возможность продемонстрировать свой талант.

«Наличными у меня всего девять пенсов, но на счету в банке — тысяча фунтов» — примерно так же соотносится искусство беседы с умением выражать свои мысли на бумаге.

Я попытаюсь оживить мораль остроумием и умерить остроумие моралью.

Мы отмаливаем грехи и пороки, предоставляя решать Всевышнему, что может значить и то, и другое.

Истинное счастье по природе своей любит уединение; оно — враг шума и роскоши и рождается главным образом из любви к самому себе.

Нет на свете существа более неприкаянного, чем вышедший из моды кумир.

Нет иной защиты от порицания, кроме безвестности.

Настоящий критик должен подробнее останавливаться на преимуществах, а не на недостатках…

Человек всегда должен задумываться над тем, насколько у него больше имущества, чем ему необходимо, и насколько несчастнее он может стать в будущем.

Всегда есть что сказать в оправдание обеих сторон.

Болезнь ревнивца столь злокачественна, что решительно все превращается ею в пищу для себя.

Мы, англичане, отличаемся особой робостью во всем, что касается религии.

Вдовы — самые испорченные существа на свете…

Великое братство подкаблучников.

В мире нет ничего более обманчивого, чем то, что принято называть «усердием».

Читатель прочтет книгу с гораздо большим удовольствием, если будет знать, кто ее автор: негр или белый, холерик или сангвиник, женатый или холостяк.

Спорщики напоминают мне рыбу, которая, попав на крючок, вспенивает вокруг себя воду, пока не становится незаметной.

Несложно быть веселым, находясь на службе у порока.

Обычно политик — собеседник довольно скучный; в его рассуждениях столько логики и здравого смысла, что он быстро становится утомительным, а то и смешным.

Злословие и насмешка — вот что пользуется у публики неизменным спросом.

Нет более приятного упражнения для ума, чем благодарность; выражение благодарности сопровождается таким внутренним удовлетворением, что обязанность в полной мере искупается исполнением.

Истинный юмор умеет сохранить серьезную мину, тогда как все вокруг покатываются со смеху; фальшивый же, напротив, смешлив — зато серьезны те, кто ему внимает.

Евреи подобны гвоздям и затычкам в многоэтажном здании: хотя сами они большой ценности не представляют, без них здание не устоит.

Для страны не бывает испытания тяжелее, чем разделение правящих на два враждующих лагеря. В результате один народ, одна нация превращается в два народа, две нации — чужеродные и ненавистные.

Порой думаешь, что лучше быть рабом на галерах, чем остроумцем, особенно если остроумие это — плод выдумок наших литераторов, людей столь же высокообразованных, сколь и малоодаренных.

Расчетливому и равнодушному хитрецу проще убедить женщину, что он ее любит, и преуспеть, чем страстному влюбленному с его пылкими выражениями чувств.

Самая необузданная страсть у всех живых существ — похоть и голод; первая вызвана постоянным стремлением к воспроизводству себе подобных, вторая — к самосохранению.

Из всех представителей рода человеческого зависти и злословию более всего предаются плохие поэты.

Тот, у кого тонкий нюх на всякого рода намеки и выпады, принимает самые невинные слова за обман и подстрекательство — зато на вопиющие пороки и заблуждения обращает внимание только в книгах.

Смысл истинной дружбы в том, что радость она удваивает, а страдание делит пополам.

Раздельный кошелек у супругов — вещь столь же неестественная, как и раздельное ложе.

Женщина слишком чистосердечна и принципиальна, чтобы внять голосу рассудка…

Радушный сельский сквайр за полчаса отвесит вам вдвое больше поклонов, чем придворный за неделю. Точно так же супруги провинциальных судей придают не в пример большее значение светским условностям, чем целая армия герцогинь.

Наши достославные клубы зиждятся на еде и питье, то есть, на том, что объединяет большинство людей.

Самые неисправимые пороки — это те, которыми упиваются.

Тот, кто издевается над пьяным, ущемляет отсутствующего.

Имей мертвецы возможность прочесть хвалебные надписи на своих надгробиях, они бы умерли вторично — от стыда.

Хотя я всегда серьезен, что такое меланхолия, мне неведомо…

Когда смотришь на усыпанное звездами небо… философия взывает к религии, а религия добавляет прелести философии.

Я не считаю, что человек теряет время, не занимаясь государственными делами. Напротив, я придерживаюсь мнения, что мы с большей пользой потратим время, если займемся тем, что не вызовет шума, не привлечет внимания.

Стоит человеку умереть, как его немедленно забывают. Мертвецы не оставляют после себя никаких следов и забываются, как будто их никогда не было. Их не вспоминают бедные, о них не жалеют богатые, их не славят образованные. Ни государству, ни друзьям, ни родственникам они не нужны. Выясняется, что человечество могло обойтись даже без самых знаменитых покойников и что люди куда менее достойные могли совершить ничуть не меньше, чем они.

По кладбищам, могильным плитам и эпитафиям можно судить о нации, ее невежестве или благородстве.

Нет в природе явления более разнообразного и многоликого, чем женский головной убор.

Когда на трон садится добрый монарх, самое время издавать законы против беззакония власти.

Так я живу в этом мире — скорее зрителем, чем участником человеческого спектакля[2].

ФИЛИП ДОРМЕР СТЭНХОУП, лорд ЧЕСТЕРФИЛД

1694–1773

Афористический дар лорда Честерфилда, писателя, государственного деятеля, дипломата, в полной мере раскрылся в его «Письмах к сыну», писавшихся практически ежедневно с 1737 года на протяжении более 30 лет и опубликованных в 1774 году. Адресованные сыну писателя, Филипу Стэнхоупу, «Письма» представляют собой обширный свод просветительских наставлений и рекомендаций и отличаются проницательностью наблюдений, тонкой иронией и меткостью афористически выверенных характеристик. Помимо «Писем к сыну», афоризмы лорда Честерфилда взяты из некоторых эссе писателя, публиковавшихся в журналах «Здравый смысл» и «Мир» в 50-60-е годы, а также из «Максим» (1777) и «Характеров» (1777).

Министры — как солнце. Чем они ярче, тем сильнее обжигают.

Политики не питают ни любви, ни ненависти. Они руководствуются не чувствами, а интересом.

Чтобы управлять человечеством, нельзя его переоценивать — так оратор, если он хочет полюбиться публике, должен презирать ее.

Всякое собрание людей есть толпа, независимо от того, из кого она состоит… Разума у толпы нет, зато есть уши, которым следует льстить, и глаза, которым надлежит нравиться.

От перевода страдают все, кроме епископа.

Те, кто громче всего требуют свободы, хуже всего ее переносят.

Стиль — одежда мысли.

Кажущееся незнание часто является самой необходимой частью мирового знания.

Праздность — один из способов самоубийства.

Рана заживает быстрей, чем оскорбление.

Позаботься о пенсе, а уж фунт позаботится о себе сам.

Если можешь, будь умней других — только никому не говори об этом.

Советы редко принимаются с благодарностью; те, кто больше всего в них нуждается, реже всего ими пользуется.

Женщины гораздо больше похожи друг на друга, чем мужчины; все они, в сущности, тщеславны и похотливы.

В злословии, как и в краже, виноватым считается потерпевший.

Храни свои знания, подобно часам, во внутреннем кармане; не демонстрируй их, как демонстрируют часы, без всякого повода, с тем лишь, чтобы показать, что они у тебя есть.

Праздность — удел слабых умов.

Знания придают вес, способности — блеск, люди же, в большинстве своем, лучше видят, чем соизмеряют.

Чтобы завоевать расположение женщины, требуется одна и та же лесть; чтобы понравиться мужчине — всякий раз разная.

Насмешка — лучшее испытание для истины.

В вопросах брака и религии я не советчик — не хочу, чтобы из-за меня люди мучились и на земле, и на небе.

Лучшая защита от дурных манер — хорошее воспитание.

Хитрость — тайное прибежище бездарности.

Каждый человек ищет истину, но только одному Богу известно, кто ее нашел.

Даже не зная до конца самого себя, я знаю, как мало я знаю это хорошее и одновременно плохое, знающее и одновременно невежественное, разумное и одновременно безрассудное существо — Человека.

Предрассудки — наша любовница; разум же, в лучшем случае, — жена: мы часто слышим его голос, но редко к нему прислушиваемся.

Пусть мудрецы говорят все что угодно, но от одной крайности можно избавиться лишь впав в другую.

Неполноценность наших друзей доставляет нам немалое удовольствие.

Веди спокойную жизнь — и ты умрешь со спокойной совестью.

Молодые люди столь же склонны считать себя мудрыми, сколь пьяные — трезвыми.

Физические недуги — это тот налог, который берет с нас наша окаянная жизнь; одни облагаются более высоким налогом, другие — более низким, но платят все.

Радуйся жизни, наслаждайся каждой минутой ее — ведь удовольствия кончаются раньше, чем жизнь.

Куда бы мы ни шли, репутация наша — неважно, хорошая ли, дурная — нас обязательно опередит.

У человечества (как считал Плиний) только одна альтернатива: либо делать то, что заслуживает описания, либо написать то, что заслуживает прочтения.

Благодарность — это тяжкое бремя, лежащее на нашей несовершенной природе.

Немногие молодые люди познали науку любви и ненависти; любовь их — беспредельная слабость, роковая для предмета любви; ненависть — страстное, опрометчивое и бессмысленное насилие, роковое для самих себя.

Брак бывает лишь двух видов — по любви и по расчету. Если вы женитесь по любви, у вас определенно будет немало очень счастливых дней и, скорее всего, не меньше дней нелегких; если же — по расчету, счастливых дней у вас не будет вовсе. И нелегких, вероятнее всего, тоже.

Сами женщины не созданы для забот; их предназначение в том, чтобы брать на себя наши заботы.

Коль скоро отцы нередко уходят из семьи, безотцовщину едва ли можно считать несчастьем; учитывая же характер и поведение большинства детей, и бездетность — не самое тяжкое испытание в жизни.

Дети и придворные ошибаются много реже, чем родители и монархи.

Женская красота и мужской ум большей частью пагубны для их обладателей…

К дуракам и шутам я отношусь с огромным почтением: даже превосходное воспитание им не помеха.

Самый глупый человек на свете испытывает те же чувства, что и самый умный.

Не доверяй тем, кто полюбил тебя от всего сердца после первого же знакомства и без всякой видимой причины. Остерегайся также всех тех, кто стыдится высших добродетелей, выдавая их за свои слабости.

Немногие отцы по-настоящему пекутся о своих сыновьях — большинство предпочитает заботиться о сбережениях. Из тех же, кто действительно любит своих детей, мало кто знает, как это делается.

Если ты нащупал в человеке какую-то характерную черту, ни в коем случае не доверяй ему в том, что этой черты касается.

Разумный человек должен относиться к женщине, как к беззаботному, смышленому ребенку: с ней можно играть, веселиться, шутить, ей можно делать комплименты — но ни советоваться, ни говорить с ней на серьезные темы, ни доверять ей нельзя.

С подозрением относись к тем, кто во всеуслышание превозносит какую-то добродетель… А впрочем, такие люди далеко не всегда, заслуживают упрека в лицемерии. Мне не раз приходилось встречать праведников, которые действительно верили в Бога; задир, которые действительно отличались завидной храбростью; реформаторов, которые подкупали своей честностью; ханжей, которые вели исключительно добродетельный образ жизни.

То, что нравится тебе в других, понравится и другим в тебе.

На свете нет ничего более безрассудного, чем полугнев и полудоверие.

Люди, к светскому общению не привыкшие, по неопытности выдают своим видом то, о чем не распространяются на словах.

Сдержанность — черта крайне неприятная, несдержанность — крайне опасная.

Терпение совершенно необходимо деловому человеку, ведь многим гораздо важнее не заключить с вами сделку, а поговорить по душам.

Всякий, кто спешит, тем самым демонстрирует, что дело, за которое он взялся, ему не по зубам.

Учись опускаться до уровня тех, среди которых находишься.

Поношение, клевета никогда не ополчаются против непогрешимости; клевета преувеличивает, но не возникает на пустом месте.

С тем, кто молчит, — молчат; с тем, кто рассказывает все, — тоже молчат.

Мудрый человек живет своим умом и своим кошельком.

Истинное остроумие — качество столь редкое, что многие им восхищаются, большинство к нему стремится, все его боятся, а если ценят, так только в себе самом.

Если угождаешь, угождай каждому по-своему.

Трудно даже вообразить, сколько у тщеславия разнообразных способов отклониться от поставленной цели.

В погоне за похвалой лучшая приманка — скромность.

Тщеславие вызывает отвращение у всех по той простой причине, что оно всем без исключения свойственно, а два тщеславия не сойдутся никогда.

Сочинители афоризмов, в большинстве своем, красоту мысли ставят выше точности и справедливости.

Если когда-нибудь я поумнею, никто, никогда не увидит меня смеющимся.

Интерес к внутренней сути и презрение к внешнему виду — таковы должны быть отношения между разумным человеком и его книгами.

Бог свидетель, нам нелегко приходится в этой жизни, и терпение — это единственный способ жить по крайней мере не хуже.

СЭМЮЭЛЬ ДЖОНСОН

1709–1784

Для англичан библиограф, критик, журналист, поэт Сэмюэль Джонсон (или доктор Джонсон) и по сей день остается эстетическим и нравственным авторитетом «номер один»: выдержки из его эссе и поэм, жизнеописаний и политических памфлетов, путевых заметок и проповедей цитируются с той же легкостью и охотой, с какой мы цитируем «Горе от ума» или «Евгения Онегина». Во всем блеске дарование Джонсона раскрылось в жанре беседы, афоризма, остроумных эскапад, дошедших до нас благодаря другу писателя Джеймсу Босуэллу (1740–1795) и его книге «Жизнь Джонсона» — английского аналога «Разговоров с Гёте» Эккермана. Афоризмы Джонсона взяты также из журнала «Рассеянный» и рубрики «Бездельник», из предисловия к Шекспиру, из «Жизнеописания английских поэтов» (1779–1781), из философской повести «Расселас, принц Абиссинский» (1759), а также из книги «Анекдоты о покойном Сэмюэле Джонсоне», которую выпустила в 1786 году приятельница писателя Эстер Трейл.

Пока я писал свои книги, большинство из тех, кому я хотел их показать, отправились на тот свет — успех же, равно как и неудача, — пустой звук.

Вот что значит принципиальный человек! В церкви не был уже много лет, но, проходя мимо, обязательно снимет шляпу.

Истина — это корова, которая не дает скептикам молока, предоставляя им доить быков.

Да, сэр, Шерри[3] глуп, глуп от природы, однако за то время, что мы его знаем, он не терял времени даром — ведь такой непроходимой глупости в природе не существует.

Перечитайте ваши собственные сочинения, и если вам встретятся превосходно написанные строки, безжалостно их вычеркивайте.

Под пером Голдсмита[4] даже Естественная История превращается в персидскую сказку.

Ирландцы — народ справедливый: друг о друге они говорят только плохое.

Искусство афоризма заключается не столько в выражении какой-то оригинальной или глубокой идеи, сколько в умении в нескольких словах выразить доступную и полезную мысль.

Истинное удовлетворение похвала доставляет лишь в том случае, если в ней во всеуслышание повторяется то, что шепчет нам на ухо гордыня…

Мильтон был гением, который мог высечь колосса из гранитной скалы, но не мог вырезать женскую головку из вишневой косточки.

Мы хотим, чтобы нас любили, но восхищаться другими вовсе не расположены; мы водим дружбу с теми, кто, если верить их громким похвалам, всецело разделяет наши взгляды, однако сторонимся тех, кому этим взглядам обязаны.

Упрямое безрассудство — последнее прибежище вины.

Писатели — вот истинная слава нации.

Как правило, мужчине приятнее видеть накрытый к обеду стол, чем слышать, как его жена говорит по-гречески.

Коль скоро мы ощущаем превосходство советчика над собой, совет, даже самый дельный и нужный, редко вызывает у нас чувство благодарности… Мы с большей охотой переносим последствия собственной неосмотрительности, чем высокомерие советчика, возомнившего себя нашим добрым гением.

Драйден[5] любил балансировать на самом краю смысла.

Главное было придумать великанов и лиллипутов[6]: все остальное не составляло труда.

Жадность — удел стариков, которые первую половину жизни отдали развлечениям, а вторую — карьере.

То, что пишется без напряжения, обычно и читается без удовольствия.

Ничто так не способствует развитию скромности, как сознание собственной значимости.

Брак, чего греха таить, приносит немало огорчений, зато холостая жизнь напрочь лишена удовольствий.

Легче переносить зло, чем причинять его; по той же причине бывает легче чувствовать себя обманутым, чем не доверять.

Существует три разновидности критиков; первые не признают никаких литературных законов и о книгах и их авторах судят, руководствуясь лишь собственным вкусом и чувствами. Вторые, напротив, выносят суждения только в соответствии с литературными законами; третьи же знают законы, но ставят себя выше них — этим последним начинающий литератор и должен стараться угодить в первую очередь.

Они («Письма сыну» лорда Честерфилда. — А.Л.) учат морали шлюхи и манерам учителя танцев.

Удовольствие, которое способен доставить хороший собеседник, никоим образом не зависит от его знаний и добродетелей.

Писать следует начинать как можно раньше, ибо если ждать, пока ваши суждения станут зрелыми, вызванная отсутствием практики неспособность выразить взгляды на бумаге приведет к такому несоответствию между тем, что вы видите, и тем, что сочиняете, что, очень может статься, вы навсегда отложите перо.

Праздной жизнью я живу не столько потому, что люблю общество, сколько потому, что избегаю самого себя.

Самая удачная беседа — это та, подробности которой на следующий день забываются…

Даже остроумия ради никогда не следует выставлять себя в невыгодном свете; собеседники от души посмеются вашей истории, но, при случае, могут ее вам припомнить и вновь посмеяться — уже над вами.

Занятия литературой обыкновенно требуют неукоснительного прилежания и постоянного упорства, к чему ум наш привыкает разве что по необходимости и от чего наше внимание отвлекается ежесекундно, обращаясь к темам, куда более приятным.

Умным хочет быть всякий; те же, кому это не удается, почти всегда хитрят.

Огурец следует тонко нарезать, поперчить, полить уксусом — а затем выбросить за ненадобностью.

Любопытство — одно из самых непреложных и очевидных свойств мощного интеллекта.

Патриотизм — это последнее прибежище негодяя.

Поверьте, если человек говорит о своих несчастьях, значит тема эта доставляет ему определенное удовольствие — ведь истинное горе бессловесно.

Для богатых и сильных жизнь — это нескончаемый маскарад: все люди, их окружающие, носят маски; поэтому понять, что о нас думают другие, мы можем, лишь перестав подавать надежды и внушать страх.

Власть прельщает неистовых и гордых; богатство — уравновешенных и робких. Вот почему юность стремится к власти, а старость пресмыкается перед богатством.

Надеяться — огромное счастье; быть может даже, самое большое счастье на свете; но за надежду, как и за всякое удовольствие, приходится платить: чем большие надежды мы возлагаем, тем большее разочарование испытываем…

Уважения мы оказываем ровно столько, сколько его требуют.

Если ваш знакомый полагает, что между добродетелью и пороком нет никакой разницы, после его ухода нелишне пересчитать чайные ложки.

Поверьте мне на слово, эти чувствительные особы вовсе не рвутся сделать вам добро. Они предпочитают расплачиваться чувствами.

Литератор, сам по себе, — скучен; коммерсант — себялюбив; если же хочешь заставить себя уважать, следует совмещать литературу с коммерцией.

Если один человек стоит на земле, а второй барахтается в воде, то первый еще может спасти второго; когда же тонут оба, то каждый думает только о себе.

В том, что непосредственно не связано с религией или моралью, опасно долгое время быть правым.

Человек подчинится любой власти, которая освободит его от тирании своеволия и случайности.

Просьбу, с которой обращаются робкие, неуверенные в себе люди, легко отклонить, ибо проситель словно бы сам сомневается в ее уместности.

Для такого мелкого существа, каким является человек, мелочей быть не может. Только придавая значение мелочам, мы добиваемся великого искусства поменьше страдать и побольше радоваться.

Одному прохожему прочтите лекцию о нравственности, а другому дайте шиллинг, и вы увидите, который из двух зауважает вас больше.

Каждый человек вправе высказать свою точку зрения, а его собеседник, если он с ним не согласен, — пустить в ход кулаки. В противном случае на свете не было бы мучеников.

Разница между воспитанным и невоспитанным человеком заключается в том, что первого вы любите до тех пор, пока не найдется причина его ненавидеть, а второго, наоборот, сначала ненавидите, зато потом, если он того заслуживает, можете полюбить.

Все мы живем в надежде кому-нибудь угодить.

Тот, кто переоценивает себя, недооценивает других, а недооценивая, угнетает.

Там, где начинаются тайны, недалеко и до обмана.

Завтрашний день — это старый плут, который всегда сумеет вас провести.

Богатство, быть может, порождает больше обвинительных приговоров, чем преступлений.

Больше всего на свете женщины завидуют нашим порокам.

Если во второй раз пишешь на ту же самую тему, то поневоле противоречишь сам себе.

Малое может лишь забавлять, а если претендует на значительность, становится смехотворным.

Читающая нравоучения женщина сродни стоящей на задних лапах собаке: удивительно не то, что она этого не умеет, а то, что за это берется.

Когда мужчина, который был очень несчастлив в браке, женится вновь сразу после смерти жены — это торжество надежды над опытом.

Причина наших несчастий — не в сокрушительном ударе судьбы, а в мелких ежедневных неурядицах.

Если б не наше воображение, в объятиях горничной мы были бы так же счастливы, как и в объятиях герцогини.

Этой женщине по силам потопить девяностопушечный корабль — так она грузна и упряма.

Самыми нужными книгами оказываются те, которые мы готовы были бросить в огонь.

Дилемма критика: либо обидеть автора, сказав ему правду, либо, солгав, унизить себя самого.

Закон — это конечный результат воздействия человеческой мудрости на человеческий опыт.

Величайшее искусство жизни заключается в том, чтобы выиграть побольше, а ставить поменьше.

Любовь — это мудрость дурака и глупость мудреца.

Мы должны рассматривать человека не таким, каким хочется его видеть, а таким, каким он есть в действительности, — нередко подлым и всегда неуверенным в себе.

По любви обычно женятся лишь слабые люди.

Обычно чем человек веселее, тем он понятливее.

Нельзя ненавидеть человека, над которым можно посмеяться.

Нет на свете занятия более невинного, чем зарабатывать деньги.

Человека можно уговорить, но развеселить против его воли — нельзя.

Нужным советом обыкновенно пренебрегают, непрошеный же почитается наглостью.

Старость обычно хвастлива и склонна преувеличивать давно ушедшие в прошлое события и поступки.

Создается впечатление, что все, сделанное умело, далось легко — не потому ли набивший руку художник отступает в тень?

Только рискуя честью, можно стремиться к почестям.

Надо быть круглым идиотом, чтобы писать не ради денег.

Пока автор жив, мы оцениваем его способности по худшим книгам; и только когда он умер — по лучшим.

Писатель талантлив, если он умеет представить новое привычным, а привычное — новым.

Истинная цена помощи всегда находится в прямой зависимости от того, каким образом ее оказывают.

У людей, страдающих неполноценностью, благодарность превращается в своего рода месть; ответную услугу эти люди оказывают не потому, что им приятно вас отблагодарить, а потому, что тяжело чувствовать себя обязанным.

Что такое история человечества как не предлинное повествование о невоплотившихся замыслах и несбывшихся надеждах?

Независимо от того, по какой причине вас оскорбили, лучше всего не обращать на оскорбление внимания — ведь глупость редко бывает достойна возмущения, а злобу лучше всего наказывать пренебрежением.

Красота без доброты умирает невостребованной.

Чем больше книгу читают сегодня, тем больше ее будут критиковать завтра.

Так уж устроена жизнь, что мы счастливы лишь предвкушением перемен; сами же перемены для нас ничего не значат; они только что произошли, а мы уже жаждем новых.

Грусть лишь умножает самое себя. Так давайте же выполним свой долг и будем веселы.

Человек, который не любит себя сам, не заслуживает и нашей любви.

То, что нельзя исправить, не следует и оплакивать.

Плохо, когда человеку не достает разума; но плохо вдвойне, когда ему не достает души.

Когда мясник говорит вам, что сердце его обливается за родину кровью, он знает, что говорит.

Всякая самокритика — это скрытая похвала. Мы ругаем себя для того только, чтобы продемонстрировать свою непредвзятость.

Босуэлл: Что же тогда является поэзией, сэр?

Джонсон: Гораздо проще сказать, что поэзией не является. Ведь мы знаем, что такое свет; знаем — но сказать затрудняемся.

Есть люди, с которыми мы хотим порвать, но не хотели бы, чтобы они порывали с нами.

Все наши жалобы на несправедливость мира лишены оснований: я ни разу не встречал одаренного человека, который был бы обделен судьбой; в наших неудачах, как правило, виноваты только мы сами.

Прежде чем посетовать на то, что другие относятся к нам безо всякого интереса, давайте задумаемся, часто ли мы сами способствуем счастью других? Принимаем ли близко к сердцу чужие невзгоды?

Каждый человек должен жить по своим, для него одного установленным законам. Одним, например, фамильярность заказана; другие же могут позволить себе любую вольность.

От тлетворного дыхания критиков не задохнулся еще ни один гений.

Проходимец добивается успеха не столько из-за собственного хитроумия, сколько из-за доверчивости окружающих; чтобы лгать и обманывать, выдающихся способностей не требуется.

Не готовиться к смерти в зрелые годы — значит заснуть на посту во время осады; но не готовиться к смерти в преклонном возрасте — значит заснуть во время штурма.

Все мы любим порассуждать на тему, которая нас нисколько не занимает.

Семейное счастье — предел самых честолюбивых помыслов.

Все необычное быстро приедается. «Тристрама Шенди»[7] читали недолго.

Хотя ни один человек не способен убежать от себя самого, можно, по крайней мере, избежать излишних волнений. Надо быть падшим ангелом, который вдобавок научился лгать, чтобы распространяться о том, что, мол, «от беды не уйдешь».

Зависть — постоянная потребность ума, редко поддающаяся лечению культурой и философией.

Похвалу дают в долг, а лесть дарят.

Примечания часто необходимы — но необходимость эта вынужденная.

Я буду стремиться увидеть страдания мира, ибо зрелище это совершенно необходимо для счастья.

Похвала и лесть — это два гостеприимных хозяина; только первый поит своего гостя вдоволь, а второй спаивает.

Чем больше я знаю людей, тем меньшего от них жду. Поэтому теперь добиться от меня похвалы гораздо легче, чем раньше.

Автору выгодно, чтобы его книгу не только хвалили, но и ругали, — ведь слава подобна мячу, который перебрасывают через сетку; чтобы мяч не упал на землю, необходимо бить по нему с обеих сторон.

От человека, которого невозможно развеселить, добрых дел ждать не приходится.

Те, с кем мы делили радости, вспоминаются с удовольствием; тех же, с кем мы вместе переносили тяготы, — с нежностью.

Муха, сэр, может укусить — и даже больно — крупную лошадь, однако и тогда муха останется мухой, а лошадь — лошадью.

Этот человек[8] сел писать книгу, дабы рассказать миру то, что мир уже много лет рассказывал ему.

Образование шотландцев под стать хлебу в осажденном городе: каждый получает понемногу и никто не наедается досыта.

В наших школах трудно чему-то научиться: ведь то, что вбивается ученику с одного конца, выбивается с другого.

Если бы в эту комнату ворвался сумасшедший с палкой, мы бы с вами, разумеется, пожалели его, однако первым нашим побуждением было бы позаботиться не о нем, а о себе; сначала мы бы повалили его на пол, а уж потом пожалели.

Пусть лучше будут несчастливые, чем не будет счастливых вообще, а ведь именно это и произойдет при всеобщем равенстве.

Если вы хотите обидеть мало-мальски образованного человека, не называйте его негодяем; скажите лучше, что он дурно воспитан.

Страна, которой правит деспот, подобна перевернутому конусу.

Если вы бездельничаете, избегайте одиночества; если же одиноки — не бездельничайте.

Француз будет говорить вне зависимости от того, знает он, о чем идет речь, или нет; англичанин же, если ему нечего сказать, промолчит.

Когда он (Оливер Голдсмит. — А.Л.) не пишет, нет его глупее; когда же берется за перо — это самый умный человек на свете.

Можете мне поверить: по-настоящему навредить себе способны только мы сами.

В этом мире еще многое предстоит сделать и немногое узнать.

Под пенсией в Англии подразумевается жалкое денежное пособие, которое государство выплачивает своему подданому за государственную измену.

По-настоящему принципиальны только самые непрактичные люди.

Разнообразие — неисчерпаемый источник удовольствия.

Честность без знаний — слаба и бессмысленна, а знания без честности — очень опасны.

Почему-то мир так устроен, что о свободе громче всех кричат надсмотрщики негров.

Оттого-то мы и зовемся думающими существами, что часто пренебрегаем здравым смыслом и, позабыв о сегодняшнем дне, переносимся мыслями в будущее или далекое прошлое.

Пора признать, что не только мы обязаны Шекспиру, но и он нам, ведь нередко мы хвалим его из уважения, по привычке; мы во все глаза разглядываем его достоинства и отводим взгляд от его недостатков; ему мы прощаем то, за что другой подвергся бы жесточайшим нападкам.

Если бы знания дождем падали с неба, я бы, пожалуй, подставил руку; но охотиться за ними — нет, увольте.

Я не раз, со всей искренностью, говорил молодым людям: если хотите чего-то добиться, вставайте пораньше — сам же ни разу в жизни не подымался с постели раньше полудня.

Разумеется, наша жизнь скучна — в противном случае нам не приходилось бы постоянно прибегать к помощи огромного числа мелочей, чтобы хоть как-то убить время.

Тот, кто становится зверем, избавляется от боли, которой сопровождается человеческое существование.

Ощущать свое умственное превосходство — это такое удовольствие, что не найдется ни одного умного человека, который променял бы ум на состояние, каким бы огромным оно ни было.

Даже из шотландца может выйти толк — если отловить его молодым.

Гений чаще всего губит себя сам.

Даже у людей значительных и благородных первое чувство — любопытство. Первое и последнее.

Стоит нам получить все необходимое, как у нас, помимо нашего желания, разыгрывается искусственный аппетит.

Я не знаю ничего более приятного и поучительного, чем сравнивать опыт с ожиданием или отмечать разницу между идеей и реальностью.

Обет — западня для добродетели.

Наше воображение переносится не от удовольствия к удовольствию, а от надежды к надежде.

Обездоленные лишены сострадания.

Самолюбие — скорее заносчиво, чем слепо; оно не скрывает от нас наши просчеты, однако убеждает нас в том, что просчеты эти со стороны незаметны.

Доброта в нашей власти; увлечение — нет.

Чем меньше недостатков у нас, тем терпимее мы относимся к недостаткам других.

Основное достоинство человека — умение противостоять себе самому.

Мы любим обозревать те границы, которые не хотим преступать.

Если бы боль не следовала за удовольствием, кто бы терпел ее?

Нет ничего более безнадежного, чем развлечение по плану.

Больному следует приложить немало усилий, чтобы не быть негодяем.

Скорбь — разновидность праздности.

Разговор между стариком и молодым обычно кончается презрением и жалостью с обеих сторон.

В конце жизни стыд и печаль длятся обычно недолго.

Время и деньги — самое тяжкое бремя в жизни, поэтому самые несчастные из смертных — это те, у кого и того, и другого в избытке…

Гордость от сознания того, что тебе доверяют тайну, — основной повод для ее разглашения.

Дружба между смертными возможна лишь в том случае, если один из друзей будет время от времени оплакивать смерть другого.

Тот, кто не чувствует боли, не верит в ее существование.

Как правило, взаимная неприязнь — это прямое следствие намечавшейся симпатии.

Брак может быть несчастлив лишь постольку, поскольку несчастна жизнь.

Совет оскорбителен… ибо это свидетельство того, что другие знают нас не хуже, чем мы сами.

Если хочешь любить долго, люби рассудком, а не сердцем.

Что же может быть хорошего в том, отчего мы каждодневно ощущаем свою неполноценность?! (О браке. — А.Л.).

Природа наделила женщину огромной властью, и нет поэтому ничего удивительного, что законы эту власть ограничивают.

Посулы авторов — то же, что обеты влюбленных.

Немного в мире найдется людей, у которых тирания не вызывала бы восторга.

Вежливость — это одно из тех качеств, которое можно оценить по достоинству лишь испытав неудобство от его отсутствия.

Я никогда не испытывал желания побеседовать с человеком, который написал больше, чем прочел.

Счастье — ничто, если его не с кем разделить, и очень немногое, если оно не вызывает зависти.

Люди не подозревают об ошибках, которых не совершают.

Логика — это искусство приходить к непредсказуемому выводу.

Лицемерят не удовольствия ради.

Воскресенье должно отличаться от других дней недели. По улицам ходить можно, но бросаться камнями в птиц не следует.

Доказательство подсказывает нам, на чем следует сосредоточить наши сомнения.

Жизнь — это та пилюля, которую невозможно проглотить, не позолотив.

ЭДМУНД БЕРК

1729–1797

Эдмунда Берка, публициста, политического деятеля, юриста, философа, в англо-язычных странах принято цитировать почти так же широко, как его старшего современника доктора Джонсона. В своих программных сочинениях «Наблюдения о современном положении нации» (1769), «Мысли о причине существующего недовольства» (1770), «Об американском налогообложении» (1774), «Размышления о французской революции» (1790) Берк выступал решительным противником революционного насилия. Афоризмы Берка брались и из некоторых его работ по эстетике («О возвышенном и прекрасном», 1757), из частной переписки, из речей в парламенте, а также из его дневников 1750–1786 гг. и из философских, религиозных, политических этюдов раннего Берка: «Человек духа», «Истинный гений», «Религия» и др.

В основе всякой добродетели, всякого благоразумного поступка лежат компромисс и коммерческая сделка.

Рабство… — это сорная трава, что растет на любой почве.

Есть некий предел, после которого выдержка, самообладание перестают быть добродетелью.

Я убежден, что страдание и боль других доставляют нам удовольствие, и немалое.

Существует широко распространенное заблуждение, будто самые рьяные радетели интересов народа больше всего пекутся о его благосостоянии.

Человек по своей конституции — животное религиозное.

Идеальная демократия — самая постыдная вещь на земле.

Суеверие — религия слабых умов.

Тот, кто с нами борется, укрепляет наши нервы, оттачивает наши навыки и способности.

Наш враг — наш союзник.

Чтобы быть истинным патриотом, не следует забывать, что прежде всего мы джентльмены, а уж потом — патриоты.

Те, кому есть, на что надеяться и нечего терять, — самые опасные люди на свете.

Обычаи более важны, чем законы, ибо именно от них законы зависят.

Король может быть дворянином, но не джентльменом.

Плохие законы — худший вид тирании.

Средство от анархии — свобода, а не рабство; сходным образом средство от суеверия — религия, а не атеизм.

Одно из двух: либо управлять колонией, либо ее завоевывать.

Откажитесь от назойливой опеки — и щедрая природа сама отыщет путь к совершенству.

Великодушие в политике — нередко высшая мудрость; великая империя и ничтожный ум плохо ладят.

Красота, погруженная в печаль, впечатляет более всего.

Если загорелся соседний дом, не лишне окатить водой и наш собственный.

Правительство — изобретение человеческого ума, а потому люди имеют полное право пользоваться им по своему усмотрению.

Отнимите вульгарность у порока — и порок лишится половины заложенного в нем зла.

Все монархи — тираны в политике, все подданные — бунтовщики в душе.

Терпением мы добьемся большего, чем силой.

Успех — это единственный критерий расхожей мудрости.

Никогда нельзя прогнозировать будущее исходя из прошлого.

Эти нежные историки… обмакивают свои перья в молоко человеческой доброты.

Чтобы обладать свободой, следует ее ограничить.

Если мы распоряжаемся своим богатством, то мы богаты и свободны; если же наше богатство распоряжается нами — то беднее нас нет.

Чужой пример — это единственная школа человечества; в другую школу человек никогда не ходил и ходить не будет.

Тем, кто не оглядывается назад, не заглянуть вперед.

Тщеславие не только парит, но и пресмыкается.

Обычай примиряет с действительностью.

Иногда худой мир бывает ничуть не лучше доброй ссоры.

Если народ бунтует, то не от стремления взять чужое, а от невозможности сохранить свое.

Отказаться от свободы можно лишь впав в заблуждение.

В основе добрых дел лежит добрый порядок.

Власть исподволь лишает нас всех наших прирожденных добродетелей.

Обращаясь к правительству за куском хлеба, они при первых же лишениях откусят руку, их кормившую…

Покуда жив стыд, не скончалась и добродетель.

Видимость беспорядка лишь подтверждает величие Бога, ибо порядок никак не вяжется у нас с идеей Высшей Власти.

Терпимость хороша, если она распространяется на всех — или если не распространяется ни на кого.

Тиранам редко требуется предлог.

Коль скоро богатство — это власть, всякая власть неизбежно, тем или иным способом, прибирает к рукам богатство.

Не могу взять в толк, каким образом можно предъявить обвинительный приговор всему народу.

Монархи любят водить дружбу со всяким сбродом. Это у них в крови.

Свобода не выживет, если народ продажен.

Для религии нет ничего хуже безразличия, ведь безразличие — это шаг к безбожию.

Чем больше власть, тем опаснее злоупотребление ею.

У клеветы — вечная весна.

Законы, как и дома, опираются друг на друга.

Каждый человек разоряется по-своему, в соответствии со своими склонностями и привычками.

Искуснее всего скрывает свой талант тот, кому нечего скрывать.

Каждый политик должен жертвовать на добро и потакать разуму.

Сделайте революцию залогом будущего согласия, а не рассадником будущих революций.

Идея может быть благовидной в теории и разрушительной на практике, и, напротив, — в теории рискованной, а на практике превосходной.

Государство, которое неспособно видоизменяться, неспособно и сохраниться.

Полагать, что задуманное будет развиваться по заранее намеченному плану, — все равно что качать взрослого человека в люльке младенца.

В тисках ремесла и легковерия задыхается голос разума.

Для торжества зла необходимо только одно условие — чтобы хорошие люди сидели сложа руки.

Своим успехом каждый человек в значительной степени обязан мнению, которое он сам о себе создал.

Красноречие высоко ценится в демократических государствах, сдержанность и благоразумие — в монархиях.

Обычно чем больше советников, тем меньше свободы и разномыслия.

Чтобы пользоваться собственным рассудком, необходима недюжинная смелость.

То, что мы извлекаем из разговоров, в каком-то смысле важнее, чем то, что мы черпаем из книг.

Унижаясь, мы становимся мудрее.

Почти каждый человек, пусть это не покажется странным, считает себя маленьким божеством.

Люди острого ума всегда погружены в меланхолию.

Обычно свой долг перед Богом мы измеряем собственными нуждами и эмоциями.

Богу было угодно даровать человечеству энтузиазм, чтобы возместить отсутствие разума.

Гораздо важнее не что мы читаем, а как и с какой целью.

Если я жалуюсь на отсутствие поддержки, это верное свидетельство того, что я ее не заслуживаю.

Узкий круг чтения и общения — вот чем, мне кажется, гордятся больше всего!

Жизнь хорошего человека — это сатира на человечество, на человеческую зависть, злобу, неблагодарность.

Истинный джентльмен никогда не бывает сердечным другом.

Провидение распорядилось как всегда мудро: большинство профессий в образовании не нуждается.

У всякого умного человека лишь две страсти: алчность и тщеславие; остальное второстепенно и выводимо из этих двух.

Одолжения не сближают людей… тот, кто одолжение делает, не удостаивается благодарности; тот же, кому оно делается, не считает это одолжением.

Хороший человек имеет обыкновение тратить больше, чем он может себе позволить; брать в долг больше, чем он в состоянии отдать, обещать больше, чем он может выполнить, — в результате он часто представляется недобрым, несправедливым и скаредным.

Простых людей поражают невероятные явления; образованных же, напротив, пугает и озадачивает все самое простое, обыденное.

Последнее время я все чаще склоняюсь к мысли, что нам нужно не избавляться от сомнений (которых у нас не так уж много), а, напротив, учиться сомневаться.

Если плохой человек почему-то совершает хороший поступок, нам начинает казаться, что он не так уж и плох; если же допускает просчет хороший человек, мы склонны подозревать, что вся его доброта — чистое лицемерие.

Все наше образование рассчитано на показ — и соответственно стоит; оно редко простирается дальше языка.

В основе всех наших чувств лежат надежда и страх, ибо только они способны заглянуть в будущее… Поэтому если бы не было Провидения, не было бы и религии.

Умные люди умеют льстить так, что похвалы удостаивается не тот, кому лесть адресована, а сам льстец.

Истинные гении не только редко встречаются, но и редко используются по назначению. Надобность в гении возникает лишь в особых, экстраординарных случаях, в обычное же время он часто приносит не пользу, а вред…

Я не знал ни одного хорошего человека, у которого бы не было многочисленных и непримиримых (ибо ничем не спровоцированных) врагов. Спровоцированную вражду можно погасить; но есть ли в природе средство умиротворить человека, который ненавидит вас за то, что вы желаете ему добра?

Людям гораздо привычнее пускаться в яростные споры о преимуществе своих занятий, своей профессии, своей родины, чем приложить все усилия к тому, чтобы в занятиях и профессии преуспеть, а любовь к родине доказать на деле.

Утонченные рассуждения подобны крепким напиткам, что расстраивают мозг и гораздо менее полезны, чем напитки обычные.

Суровость необходима простым смертным, но не пристала начальникам, ведь, наказывая, мы теряем в достоинстве, и чем чаще человека наказывают, тем больше он этого наказания заслуживает.

Вспоминая ничтожность наших давнишних взглядов, мы восторгаемся нашим умственным ростом; мы торжествуем сравнивая, а между тем нам никогда не приходит в голову, что предстоит пройти тот же круг вновь: с высоты нашей завтрашней мудрости сегодняшний триумф предстанет таким же ничтожным, как триумф вчерашний.

Жаловаться на свой век, неодобрительно отзываться о власть предержащих, оплакивать прошлое, связывать самые несбыточные надежды с будущим — не таковы ли все мы?

СИДНЕЙ СМИТ

1771–1845

Сидней Смит являет собой довольно распространенное в Англии сочетание острослова и богослова. Пройдя путь от скромного приходского пастора до каноника собора святого Павла, Смит продемонстрировал разносторонние дарования. Он был проповедником и политиком, лектором, читавшим курс «моральной философии» в лондонском Королевском институте (1804–1806); эссеистом, писавшим для влиятельного «Эдинбургского обозрения», им же в 1802 году основанного; публицистом, рачительным фермером и — не в последнюю очередь — блестящим собеседником и острословом, чьи остроты, сентенции, эскапады дошли до нас в основном благодаря мемуарам леди Холланд, в чьем лондонском доме, столичной цитадели вигов, Смит часто бывал. Помимо «Мемуаров леди Холланд» и «Писем Питера Плаймли», афоризмы взяты из писем Смита, из его проповедей, из «Очерков моральной философии» и из эссе, печатавшихся в «Эдинбургском обозрении».

Существуют три пола: мужчины, женщины и священники.

Похвала — лучшая диета.

Какая жалость, что в Англии нет иных развлечений, кроме греха и религии.

Выгоднее всего быть низким человеком, способным на широкий жест.

В основе всех наиболее значительных изменений лежит компромисс.

Предоставьте грядущее душе, а мудрость — грядущему.

Чтобы не быть пристрастным, я никогда не читаю книгу, прежде чем ее рецензировать.

За исключением цифр, нет ничего более обманчивого, чем факты.

Чтобы шутка дошла до шотландца, необходимо положить его на операционный стол.

Сегодня вечером помолюсь за вас, но на особый успех, признаться, не рассчитываю.

Живя в деревне, я всегда боюсь, что мироздание рухнет еще до вечернего чая.

Суп и рыба занимают добрую половину всех наших житейских помыслов.

Смерть следует отличать от умирания, с чем ее часто путают.

Я еще ни разу не встречал человека, который был бы способен думать две минуты подряд.

Знание — сила, всезнание — слабость.

Найдется немного людей, для которых ненависть хуже насмешки.

Ханжа обожает публичное осмеяние, ибо начинает чувствовать себя мучеником.

В конце жизни свое превосходство ощущают лишь те, кто в начале страдал от неполноценности.

Избегайте стыда, но не ищите славы — слава дорого вам обойдется.

Напишите то, чего не знаете, — и получится великая книга.

Превознесение прошлого за счет настоящего — первый признак старости.

Когда творишь, вычеркивай каждое второе слово — стиль от этой операции только выиграет.

Мы не знаем, что будет завтра; наше дело — быть счастливыми сегодня.

Для богов нет большего удовольствия, чем созерцать борьбу мудреца с лишениями.

Я глубоко убежден, что пищеварение — самая большая тайна человеческого существования.

Хочешь быть хорошим фермером — будь богатым.

У меня, увы, осталась, только одна иллюзия, да и та — епископ Кентерберийский.

Иным представляется, что на Небесах они будут уминать гусиную печенку под звуки райских песнопений.

Справедливость радует, даже когда казнит.

Быть несчастным — наслаждение псевдорелигии.

Застенчивость — отпрыск стыда.

Любая жена, я полагаю, имеет право потребовать, чтобы ее отвезли в Париж.

Нет, по-моему, для всех нас более важной обязанности, чем воздерживаться от похвалы, когда похвала не обязательна.

Брак напоминает ножницы — половинки могут двигаться в противоположных направлениях, но проучат всякого, кто попытается встать между ними.

Переписка под стать одежде без подтяжек — она постоянно срывается.

Всю свою жизнь он закидывал пустые ведра в пустые колодцы, а теперь, в старости, изнемогает от жажды.

Острослова все хвалят за то удовольствие, которое он доставляет, но редко уважают за те качества, которыми он наделен.

Сельский житель громко храпит, зато истово молится.

Литературу мы взращиваем на жидкой овсянке (предложенный Смитом девиз «Эдинбургского обозрения». — А. Л.).

От стакана лондонской воды в животе появляется больше живых существ, чем мужчин, женщин и детей на всем земном шаре.

Если вы не сочтете меня глупцом на том основании, что я беспечен, и я, в свою очередь, обязуюсь не считать вас умным только потому, что у вас серьезный вид.

У него не хватает тела, чтобы прикрыть ум. Какой стыд!

Есть только один способ справиться с таким человеком, как О’Коннелл[9]: самого его повесить, а под виселицей поставить ему памятник.

Не питаю любви к деревне — свежий воздух вызывает у меня ассоциацию со свежей могилой.

Правда — служанка справедливости, свобода — ее дочь, мир — верный ее товарищ, благополучие ходит за ней по пятам, победа — среди ее преданнейших почитателей…

Всякий закон, замешанный на невежестве и злобе и потворствующий низменным страстям, мы называем мудростью наших предков.

Стоя на кафедре, я с удовольствием наблюдаю за тем, как прихожане слушают мою проповедь и одобрительно кивают головами… во сне.

Если мне уготовано ползти, буду ползти; если прикажут летать — полечу; но счастливым не буду ни за что.

Если представить те роли, которые мы играем в жизни, в виде дыр различной конфигурации: треугольных, квадратных, круглых, прямоугольных, а людей — в виде деревянных брусков соответствующей формы, то окажется, что «треугольный» человек попал в квадратную дыру, «прямоугольный» — в треугольную, а «квадратный» с трудом втиснулся в круглую…

ЧАРЛЗ ЛЭМ

1775–1834

«Он примирил ум и добродетель после их долгой разлуки, во время которой ум находился на службе у разврата, а добродетель — у фанатизма», — писал Томас Баббингтон Маколей о Чарлзе Лэме, поэте, эссеисте, драматурге, критике, печатавшемся под псевдонимом «Элия» в «Лондон-мэгэзин» (первая серия очерков вышла в 1823 г., вторая — десять лет спустя). Высказывания Лэма, вошедшие в настоящую антологию, взяты из «Очерков Элия», в том числе из таких эссе, как «Две разновидности людей», «Разрозненные мысли», «Жалоб а холостяка», «Первое апреля», «Расхожие заблуждения», «Оксфорд на каникулах», «Об искусственной комедии», «Здравомыслие гения», «О трагедиях Шекспира», «О гении Хоггарта», а также из писем Лэма Колриджу, Вордсворту, Бернарду Бартону, Томасу Мэннингу и Джейкобу Эмбьюри.

Тот не чист душой, кто отказывается от печеных яблок.

Играют не в карты а в то, что играют в карты.

Человек — существо азартное. Хорошего ему мало. Ему подавай самое лучшее.

Нет в жизни звука более захватывающего, чем стук в дверь.

Все человечество, собственно, делится на две категории: одни берут в долг, другие дают.

Для взрослого человека доверчивость — слабость, для ребенка — сила.

Бедный родственник — самая несообразная вещь в природе.

Чем тяжелей болезнь, тем явственнее внутренний голос.

Нет большего удовольствия в жизни, чем сначала сделать тайком доброе дело, а потом, «по чистой случайности» предать его гласности.

Подаренная книга — это такая книга, которая не продалась и в ответ на которую автор рассчитывает получить вашу книгу — также не продавшуюся.

Люблю затеряться в умах других людей.

Для меня нет ничего более отвратительного, чем излучающие самодовольство лица жениха и невесты.

Если глупость отсутствует на лице — значит она присутствует в уме, причем в троекратном размере.

Газеты всегда возбуждают любопытство — и никогда его не оправдывают.

Каламбур — материя благородная. Чем он хуже сонета? — Лучше.

Богатство идет на пользу, ибо экономит время.

В компании себе равных школьный учитель робеет, теряется… Он, привыкший иметь дело с детьми, чувствует себя среди нас, своих сверстников, подобно Гулливеру в стране великанов…

На чувства у меня времени не хватает.

Книги думают за меня.

Как существо чувствующее я склонен к гармонии; однако как существу мыслящему она мне претит.

Каламбур — это пистолет, из которого выстрелили у самого вашего уха; слуха вы лишитесь — но не разума.

Я являю собой… сгусток суеверий, клубок симпатий и антипатий.

Всю свою жизнь я пытаюсь полюбить шотландцев… однако все мои попытки оказывались неудачными.

Факты в книжном обличьи.

Ничто не озадачивает меня больше, чем время и пространство, и вместе с тем ничто не волнует меньше: ни о том, ни о другом я никогда не думаю.

Последним моим вздохом я вдохну табак и выдохну двусмыслицу.

Будущее, будучи всем, воспринимается, ничем; прошлое, будучи ничем, воспринимается всем!

От природы я побаиваюсь всего нового: новых книг, новых лиц, предстоящих событий… всякая перспектива, в силу какого-то внутреннего изъяна, меня отпугивает… я почти утратил способность надеяться и хладнокровно отношусь лишь к пережитому.

Карты — это война в обличьи развлечения.

Я с уважением отношусь ко всякого рода отклонениям от здравого смысла: чем смехотворнее ошибки, которые совершает человек в вашем присутствии, тем больше вероятность того, что он не предаст, не перехитрит вас.

В смешанной компании человеку малообразованному бояться нечего: все так стремятся блеснуть своими познаниями, что не обратят внимания на ваши.

Я ко всему могу относиться равнодушно. Равнодушно — но не одинаково.

Наименьшую неприязнь иудей вызывает на бирже: торгашеский дух сглаживает различия между нациями — в темноте ведь, известное дело, все красавцы.

Не переношу людей, которые бегут навстречу времени.

Молитва перед едой — кощунство: негоже возносить похвалу Господу слюнявым ртом.

Нищие апеллируют к нашей общей сути: в их безвыходном положении сквозит достоинство — ведь нагота гораздо ближе человеческому естеству, чем ливрея.

Знание, посредством которого меня хотели оскорбить, может, по случайности, пойти мне на пользу.

В тревоге за нашу мораль мы держим ее под байковым одеялом, чтобы ее, не дай Бог, не продул свежий ветер театра.

Смерть не умаляет человека: сожженое тело весит больше живого.

Одиночество детства — это не столько мать мысли, сколько отец любви, молчания и восхищения.

Бедного попрекает бедностью только бедный, человек одного с ним положения, тогда как богатые проходят мимо, смеясь над обоими.

Контрабандист — это единственный честный вор, ведь крадет он только у государства.

Великий ум проявляется в поразительном равновесии всех способностей; безумие же — это несоразмерное напряжение или переизбыток каждой способности в отдельности.

Истинный поэт грезит наяву, только не предмет мечтаний владеет им, а он — предметом мечтаний.

Уж не знаю почему, но в ситуациях, где приличествует скорбеть, я не могу подавить в себе необыкновенную игривость мысли.

Сатира взирает на самое себя.

Высокие притязания — вовсе не обязательно свидетельство нерадивости.

Холодность — следствие не только трезвой убежденности в своей правоте, но и беспринципного безразличия к истине.

Самые блестящие каламбуры — это те, которые наименее подвержены глубокому осмыслению.

Бедности, даже самой жалкой и безысходной, хватает изобретательности, чтобы бойко торговать своими пороками, добродетели же держать про запас.

Все новости, за исключением цены на хлеб, бессмысленны и неуместны.

Хорошее без плохого не бывает — даже школьнику на каникулы дают задание. «Какой славный человек X, — рассуждаем мы. — Если бы он еще не таскал с собой своего долговязого кузена, цены б ему не было!»

Шутки входят в дом вместе со свечами.

Счастлив тот, кто подозревает своего друга в несправедливости, но трижды счастлив тот, кто полагает, будто все его друзья, сговорившись, притесняют и недооценивают его.

Только находясь в глубоком разочаровании, испытываем мы истинное удовлетворение.

Оценивать себя с каждой минутой все выше, а мир вокруг — все ниже, превозносить себя за счет себе подобных, вершить суд над человечеством… — вот истинное наслаждение мизантропа.

Наш интеллект любит полюбоваться на себя в зеркало. Долго всматриваться в пустоту наш внутренний взор неспособен.

Это может показаться парадоксальным, но я не могу отделаться от ощущения, что пьесы Шекспира меньше всего предназначены для постановки в театре… «Лира» на сцене играть нельзя.

Истинное общество — это бальзам для всякого человека, но бальзам этот сладок и пить его приходится много и через силу.

Книгу мы читаем, чтобы сказать, что мы ее прочли.

Воображение — кобылка резвая. Одно плохо: перед ней слишком много дорог.

Живопись слишком слаба, чтобы изобразить человека.

Как быть женщине, которая лишилась своего доброго имени? Она должна побыстрей проглотить эту пилюлю и молить Бога, чтобы больше Он ей такое лекарство не прописывал.

Достаток в старости — продление молодости.

Я прожил пятьдесят лет, но если вычесть из них те часы, что я жил для других, а не для себя, то окажется, что я еще в пеленках.

Родись у меня сын, я окрестил бы его Ничего-Не-Делай: он должен прожить жизнь сложа руки. Стихия любого человека, я глубоко убежден в этом, — не труд, а созерцание.

Мой гений задохнулся от собственного богатства…

УИЛЬЯМ ХЭЗЛИТТ

1778–1830

Тонкими, порой парадоксальными наблюдениями полны различные по жанру и духу произведения критика, публициста, философа-романтика Уильяма Хэзлитта: статьи в журналах «Экземинер» и «Эдинбургское обозрение», сборники эссе «Круглый стол» (1817), «Застольные беседы» (1821–1822), статьи и очерки из сборников «Персонажи шекспировских пьес» (1817), «Лекции об английских поэтах» (1818), «Лекции об английских комических писателях» (1819), «Дух времени» (1825). Помимо этих, наиболее известных книг писателя, изречения Хэзлитта взяты из различных эссе «на свободную тему»: «Путешествуя за границей», «О невежестве образованных», «О неприятных людях», «О пошлости», «О жизни для себя», и, главным образом, из «Характеристик», сборника афоризмов, сравнимого — и не только по названию — с «Характерами» Лябрюйера и с «Характеристиками…» лорда Шафтсбери.

Здоровый желудок не принимает дурную пищу, здоровый ум — дурные взгляды.

Истинное остроумие свойственно простым людям, а не образованным.

Мысль должна сказать сразу все — или не говорить ничего.

Некоторые дают обещания ради удовольствия их нарушить.

Счастье — по крайней мере однажды — стучится в каждую дверь.

Излюбленная мысль — богатство на всю жизнь.

Предрассудок — дитя невежества.

Желая испытать силу человеческого гения, мы должны читать Шекспира; если же мы хотим стать свидетелями незначительности человеческих познаний, то должны изучать его комментаторов.

Мы говорим мало — если не говорим о себе.

Лишь тот заслуживает памятника, кто в нем не нуждается.

Мода — это аристократизм, убегающий от пошлости и боящийся, что его догонят.

Тот, кто боится нажить врагов, никогда не заведет истинных друзей.

Ни один по-настоящему великий человек никогда не считал себя великим.

В хороших делах мы раскаиваемся ничуть не реже, чем в дурных.

Откровенная неприязнь всегда подозрительна и выдает тайное родство душ.

Нет более ничтожного, глупого, презренного, жалкого, себялюбивого, злопамятного, завистливого и неблагодарного животного, чем Толпа. Она — величайший трус, ибо боится самой себя.

Человек — единственное животное на свете, способное смеяться и рыдать, ибо из всех живых существ только человеку дано видеть разницу между тем, что есть, и тем, что могло бы быть.

Без помощи обычаев и суеверий я не смог бы пройти из одного конца комнаты в другой.

Никогда не жалейте людей, с которыми поступили дурно. Они лишь ждут удобного случая так же дурно поступить с вами.

Едва заметная боль в мизинце повергает нас в куда большую тревогу, чем уничтожение миллионов таких, как мы.

Умные люди — орудие в руках дурных.

В зависти, среди прочего, заложена и любовь к справедливости.

Мы холодны с друзьями, лишь когда скучны самим себе.

Для торжества реформы важней всего, чтобы она, не дай Бог, не увенчалась успехом.

В совершенстве искусства — его крах.

Наше самолюбие протиснется в любую щель.

Я бы всю жизнь путешествовал за границей, если б мог позаимствовать вторую жизнь, которую бы провел дома.

Честный человек говорит правду, которая может обидеть; себялюбец — которая обидит обязательно.

Все невежественные люди — лицемеры.

Нельзя считать идею пошлой только потому, что она общепринята.

Фамильярность не всегда вызывает презрение, но восхищение — никогда.

Удочка — это палка с крючком на одном конце и дураком на другом.

Я всегда боюсь дурака. Никогда нельзя поручиться, что он вдобавок не плут.

Мы любим друзей за их недостатки.

Аристократизм — та же пошлость, только более привередливая и искусственная.

Толпа, ведомая вождем, его же и ненавидит.

Человек, гордый по-настоящему, не знает, что такое вышестоящие и нижестоящие. Первых он не признает, вторых игнорирует.

Страх наказания может быть необходим для подавления зла — но ведь от него в той же мере страдают и добрые побуждения.

Мир хорош хотя бы тем, что он — отличная тема для размышлений.

Непристойно оголяется не только тело, но и ум.

Если хочешь доставить удовольствие, научись его получать.

Псевдоним — это самый тяжелый камень, какой только может бросить в человека дьявол.

Мы никогда не научимся хорошо делать дело, пока не перестанем задумываться над тем, как его делать.

Наш разум рвется к небесам, однако уютно себя чувствует лишь на земле, пресмыкаясь и копаясь в отбросах.

Человек — большой фантазер. Самим собой он бывает только тогда, когда играет роль.

Предрассудок легко усваивается лишь в том случае, если выдает себя за разум.

Даже в пороке есть свое разделение труда. Одни предаются размышлениям, другие действуют.

Со временем нам надоедает все, кроме возможности насмехаться над другими и самоутверждаться за их счет.

Старая дружба — как остывшая телятина: холодная, неаппетитная, грубая…

Женщина хорошеет на глазах, глядя на себя в зеркало.

Глупость столь же часто вызвана недостатком чувств, как и недостатком мыслей.

Умный человек не только не должен с презрением относиться к предрассудкам других, но и прислушиваться к своим собственным, подобно тому, как мы прислушиваемся к мнению стариков-родителей, которые в конечном счете могут оказаться правы.

Хорошо известно, что воображением англичанина ничего не стоит овладеть с помощью любого пугала. Чем больше он ненавидит и боится, тем больше верит в предмет своего страха и ненависти.

Те, кто громче всего жалуются на несправедливое обращение, первыми же его провоцируют… Выясняется, что преследуемые и преследователи не только не воюют друг против друга, но являются одними и теми же людьми…

Тот, кто умеет хранить секреты, не любопытен, ведь знания мы стремимся приобрести с единственной целью — поделиться ими.

Правыми мы считаем себя лишь тогда, когда доказана неправота других.

Ведущий войну с другими не заключил мира с самим собой.

Перестав быть спорной, мысль перестает быть интересной.

Варварство и невежество обучаемы, фальшивая утонченность неисправима.

Если человек в состоянии существовать без пугала, значит он по-настоящему благовоспитан и умен.

Слова — это то единственное, что остается на века.

Всем нам свойственно низкопоклонство. Стремление к власти так же присуще человеку, как и преклонение перед властью над собой. Первое свойство делает из нас тиранов, второе — рабов.

Если бы человечество стремилось к справедливости, оно бы давно ее добилось.

Те, кто любит бороться за правое дело, правдой, как правило, не злоупотребляет.

Чем больше человек пишет, тем больше он может написать.

Чтобы быть критиком, не обязательно быть поэтом; но чтобы быть хорошим критиком, обязательно не быть плохим поэтом.

Сначала мы получаем результат от изучения природы, а в дальнейшем рассматриваем природу исключительно сквозь призму получения результата.

Невыразительные картины, как и скучные люди, непременно высоконравственны.

Когда человек живет в атмосфере преследований и доносов, он сам бросается в пропасть от одного только страха, что его туда сбросят.

Дэфо говорил, что в его время сотни тысяч рыжих деревенских парней готовы были драться с папством до последней капли крови, понятия не имея, что такое «папство» — человек или лошадь.

Сквернословие — это косвенное выражение преклонения.

Притворство столь же необходимо для ума, как одежда для тела.

Молчание — особое искусство беседы.

Если человек лишен учтивости, вы оказываетесь в его власти.

Смерть наступает задолго до смерти, ведь распадаться мы начали на много лет раньше… смерть же предает земле то немногое, что от нас осталось.

ТОМАС де КУИНСИ

1785–1859

Литературная известность (для своего времени скандальная) критика, очеркиста, романиста, переводчика, Томаса де Куинси основана главным образом на «Исповеди английского опиомана» (1822), в которой писатель — впервые в литературе — делится опытом курильщика опиума, подробно описывая посещавшие его видения. Помимо «Исповеди» и «Автобиографии» (1834–1853), первоначально печатавшихся в «Блэквудз-мэгэзин», журнале, где де Куинси активно сотрудничал с первых же дней его существования, в антологию афоризма вошли отрывки как из обширного эссеистического наследия писателя(«Эссе о поэтах. Александр Поуп», «Протестантство», «Письма молодому человеку», «Убийство как высокое искусство», «О стуке в ворота в „Макбете“»), так и мемуарного: «Портреты современников» (1847, 1848) — статьи и воспоминания о Колридже, Лэме, о кумире де Куинси — Вордсворте.

Из «Исповеди англичанина-опиомана»

Нет ничего более отталкивающего для чувства англичанина, чем лицезреть, как выставляются напоказ моральные язвы или шрамы, как срывается «драпировка», которой стыдливо прикрыли их время и снисходительность к человеческим слабостям. Быть может, потому в большинстве своем подобные исповеди исходят от женщин сомнительного поведения, проходимцев и мошенников.

Что может быть более нелепым, чем все разговоры о том, что, дескать, выпивка туманит голову? Напротив, голову туманит трезвость…

Я глубоко убежден: нет такого понятия, как полная забывчивость; след, отпечатавшийся в памяти, неизгладим.

Чем больше мы отягощаем память, тем она становится сильнее; чем больше мы ей доверяем, тем более она заслуживает доверия.

Лучше перенести десятки тысяч издевательств и глумлений, чем всего один раз испытать нестерпимую и непрекращающуюся боль, причиненную собственной совестью.

Вина и горе инстинктивно прячутся от общественного взгляда; они предпочитают уединение и тайну — и даже выбирая могилу, нередко отделяют себя от более зажиточных и благополучных обитателей кладбища.

Обида вовсе не всегда предполагает чью-то вину. Все зависит от повода и планов, которыми руководствовался обидчик, а также от смягчающих обстоятельств, тайных или явных, обиде предшествовавших; все зависит и от того, насколько с самого начала было сильно искушение и насколько успешно и искренне, на словах или на деле, обидчик с этим искушением боролся.

Философ не должен смотреть на мир глазами ограниченного существа, который называет себя «светским человеком» и который полон узких и эгоистических предрассудков, связанных с его происхождением и воспитанием. Философ должен быть человеком всеобъемлющим, одинаково относящимся к людям высокого происхождения и низкого, к образованным и необразованным, к виноватым и безвинным.

Нельзя отрицать того, что Лондон в своем внешнем обличьи, как и все огромные города, невыразимо груб, жесток и гадок.

…Оксфорд-стрит[10], мачеха с каменным сердцем, ты, что упиваешься вздохами сирот и пьешь слезы детей…

Тот, кто говорит о быках, и во сне видит одних быков…

Состояние вечной, безумной спешки, преследование земных, сиюминутных интересов могут разрушить то величие, что заложено во всех людях.

Ни в одном человеке способности не раскроются до тех пор, пока он не научится жить в уединении. Чем больше уединения, тем человек сильнее…

Из «Автобиографии»

Смерть производит гораздо более тяжелое воспоминание летом, чем в другое время года… ибо яркое солнце, тропическое буйство природы и мрак, холод могилы — несовместимы.

Как правило, самые глубокие мысли и чувства доходят до нас не прямо, и не в абстрактной форме, а в сложных, запутанных сочетаниях совершенно конкретных ассоциаций, между собой нерасторжимых.

Во всей вселенной не сыщешь такого Ареопага справедливости и отвращения ко всему бесчестному, как английская толпа.

Двусмысленность, встречающаяся почти в каждой нашей фразе, — это не придирчивый казуист, а напротив, одноглазая служанка истины… Двусмысленность указывает на ограниченность выражений, понимаемых слишком общо или слишком туманно, настаивает на необходимости выбирать между значениями, дублирующими друг друга.

Бывает таинственное состояние души, вызванное истинным страданием. В этом состоянии мы, словно святотатства, избегаем красочных описаний, случайных разговоров и стремимся (по крайней мере должны стремиться) к уединению.

Горе не демонстрирует своих язв; унижение не пересчитывает обид.

Первенствует та литература, что апеллирует к простейшим чувствам, а не та, что копается в сложных мыслях.

Критики… этот жалкий, суетливый, ушлый народец, который считает своим высшим долгом не направлять общество, а всячески, с рабским низкопоклонством, ему подчиняться, потакать всем его капризам…

Два главных секрета в искусстве прозы:

1. Искусство зависимости второго шага от первого;

если писатель хочет добиться живости и естественности повествования, он должен прежде всего думать о связях, соединениях.

2. Предложения должны следовать одно за другим таким образом, чтобы модифицировать друг друга;

письменное красноречие должно строиться по закону отражения.

Существует литература знания и литература силы. Функция первой — наставлять; второй — побуждать. Если первая — это руль, то вторая — весло или парус… Литература знания вьет свои гнезда на земле, где их смывает наводнение, крошит плуг; литература силы — под куполом храма или на вершинах деревьев, где ей не грозит осквернение и клевета.

Публика — плохая гадалка.

Книги, говорят нам, должны наставлять и развлекать. Ничего подобного! Настоящая литература демонстрирует силу, ненастоящая — осведомленность.

Стоит человеку встать на путь убийства — и грабеж покажется ему пустяком.

Каин — гений первой величины, ведь это он изобрел высокое искусство убийства.

У всякого несовершенства есть свой идеал, свое совершенство.

Пренебрегайте пониманием, если оно противоречит всем остальным свойствам вашего интеллекта. Понимание, как таковое, каким бы полезным и необходимым оно ни было, является не только самой ничтожной, но и самой ненадежной способностью человеческого разума.

Всякое действие лучше всего измеряется, объясняется и предупреждается реакцией на себя.

Человек не вправе считать себя философом, если на его жизнь ни разу не покушались.

Если рассматривать убийство как искусство, то его конечная цель — та же, что и трагедия по Аристотелю: «очистить сердце посредством жалости и ужаса».

Подвижная часть населения — это, как правило, люди знатные; люди же низкого происхождения составляют ядро любой нации. Они — ее лицо, ее — до времени скрытый — характер.

Поразительно, какой огромный урожай новых истин можно собрать посредством глубоких чувств. Человек, глубоко чувствующий, видит те же предметы, что и мы, но более ясно, более отчетливо…

Более всего обращает на себя внимание не тот автор, который извлекает новые истины, а тот, который пробуждает в нас зыбкие очертания тех старых истин, что до времени дремлют в нашем сознании…

Грабитель, который забрался ночью в лавку армейского портного, может на обратном пути сколько угодно любоваться переливающимися в лунном свете золотыми галунами и эполетами. На языке полиции его преступление называется «предумышленным ограблением», и только. Непомерное увлечение цитатами — явление того же порядка.

ТОМАС КАРЛЕЙЛЬ

1795–1881

В подборку афоризмов Томаса Карлейля, публициста и историка, философа и переводчика немецкой литературы, романиста и просветителя, критика литературного и социального, одного из наиболее разносторонних и авторитетных авторов в английской литературе прошлого века, вошли высказывания из таких основополагающих трудов писателя, как «Sartor Resartus» (1836), «История французской революции» (1837), «Чартизм» (1839), «Герои, культ героев и героическое в истории» (1841), «Прошлое и настоящее» (1843), «Современные памфлеты» (1830), а также из менее известных исторических, критических и философских работ: «История Фридриха Великого» (1838–1865), «Рихтер» (1827), «Характеристики», из эссе «Произведения Гёте», «Шиллер», «Сэр Вальтер Скотт», «Приметы времени», из дневников, из обширного эпистолярного наследия Карлейля, из книги воспоминаний «Карлейль в старости».

Поэт без любви — физическая и метафизическая нелепица.

С помощь цифр доказать можно все что угодно.

Любая реформа, кроме моральной, бесполезна.

Хорошо описанная жизнь — такая же редкость, как и хорошо прожитая.

Поэзия и религия — продукт тонких кишок.

Три составные современной цивилизации: порох, печатный станок, протестантство.

Писатель — тот же священнослужитель.

Гениальность — это прежде всего выдающаяся способность быть за все в ответе.

Счастлив тот народ, чьи анналы отсутствуют в исторических книгах.

Долгое время Франция была деспотией, смягчаемой эпиграммами.

Тяготы способны перенести сотни людей, благополучие — лишь единицы.

Здоровая ненависть негодяев…

Человек не может быть неисправимо плохим, если он хотя бы раз от души смеялся.

Не будь рабом слов.

Публика — немощная старуха. Пусть себе брюзжит и капризничает.

Все беды происходят от нашей значительности; несмотря на все наши старания, мы не в состоянии спрятать Вечное за Сиюминутным.

Анархия, сколько бы она не положила голов, победы одержать не может.

Я и не претендую на постижение вселенной — она во много раз больше, чем я… Людям следует быть скромнее.

Наличные — не единственная связь человека с человеком.

Демократия — это необходимость мириться с тем, что управляют нами не герои.

История мира — это биография великих людей.

Экономика — наука зловещая…

Из всех наций на свете англичане — самые глупые в беседе и самые умные в деле.

Железная рука в бархатной перчатке…

Нет между людьми закона более нравственного, чем закон власти и подчинения.

Правительство — это машина: для голодных — собирающая налоги, для сытых — доходы.

История — это квинтэссенция сплетни.

Человек только и живет надеждой; надежда, по сути, — его единственная собственность.

Метафизика — это попытка ума подняться над умом.

Новая точка зрения всегда оказывается в меньшинстве…

Настоящее — это суммарно взятое прошлое.

Все великие народы консервативны: с недоверием относятся к нововведениям, склонны не доверять фактам.

Главный орган человеческого тела, незыблемая основа, на которой держится душа, — это кошелек.

Молчание глубоко, как Вечность; разговоры мелки, как Время.

Глупость и хорошее пищеварение — незаменимые качества для борьбы с лишениями.

Здоровое понимание… поверяется не логикой, а интуицией, ибо цель понимания — не доказательство, а знание и вера.

Благословен тот, кто нашел свое дело в жизни; большего нам не дано.

Мир — это старуха, что каждый медный грош принимает за золотую гинею.

Золотой дождь размывает все границы.

Крах вселенной может погубить нас лишь однажды.

Там (в Америке. — А.Л.) они режут друг другу глотки только потому, что одни предпочитают держать слуг всю жизнь, а другие — менять каждую неделю.

Речь — удел человека; молчание — удел Бога; но и зверя, и смерти…

А потому мы должны постигнуть оба искусства.

Самая большая вина — не сознавать свою вину.

Нет более печального доказательства ничтожности человека, чем неверие в великих людей.

Правильно во всех отношениях сказано: всякого человека судят по вере его. И по неверию.

Из всех прав самое неопровержимое — это право умного (силой ли, уговорами ли) вести за собой дурака.

Утешение ничтожества: «На мой век хватит».

Если человек знает меру, он знает все.

Всякая королевская корона всегда была и будет терновым венцом.

Демократия по природе своей — самоотречение: в конечном счете, она стремится к нулю.

Самое страшное неверие — это неверие в самого себя.

Не доверяйте тому, кто не чтит старой одежды.

Сентиментальные люди — самые бессмысленные из смертных…

Всякое величие бессознательно — в противном случае оно стоит малого или не стоит ничего.

Природа не терпит лжи.

Самый несчастный человек — это тот, для кого в мире не нашлось работы.

Благочестие и кислая мина — вещи разные.

Пусть будущие поколения оглядываются на нас с жалостью и с несказанным удивлением.

На нашем лучезарном небосклоне всегда сыщется темное пятно — и это наша собственная тень.

Никто не знает, как поступит Толпа, тем более — она сама.

Великий человек — это символ, слагаемое идеалов своего века. Покажите мне гения — и вы покажете мне век, его взрастивший.

Есть неразумные люди, которые кричат: «Мир! Мир!», когда никакого мира нет и в помине. Но как назвать тех, кто кричит: «Мир? Ведь говорил же я тебе, что мира нет и быть не может!»?!

Все обездоленные должны уяснить себе только одно: быть обездоленным глупо.

Человек, наделенный чувством юмора, видит обычную жизнь, даже самую невыразительную, в новом — веселом и нежном — свете; для него все сущее имеет обаяние и смысл.

Ни один человек в глубине души не хочет несправедливости; все мы так или иначе стремимся к добру, пусть оно и искажено до неузнаваемости…

Двое-трое — это уже Общество. Один станет Богом, другой — дьяволом, один будет вещать с кафедры, другой — болтаться под перекладиной.

Если бы Иисус Христос явился сегодня, никто бы не стал его распинать. Его бы пригласили к обеду, выслушали и от души посмеялись.

ТОМАС БАБИНГТОН МАКОЛЕЙ

1800–1859

«Великим апостолом филистеров» называл Мэтью Арнолд Томаса Маколея, авторитетного историка, критика, политического деятеля, придерживавшегося и в политике, и в истории, и в литературе взвешенных, охранительных позиций, автора монументального пятитомного труда «История Англии от вошествия на престол Якова II» (1849–1861). Высказывания и афоризмы Маколея взяты главным образом из его «Критических и исторических очерков», вышедших отдельной книгой в 1843 году и первоначально публиковавшихся в «Эдинбургском обозрении»: «О Мильтоне» (1825), «О Томасе Муре и его биографии лорда Байрона» (1831), «О Николо Маккиавелли» (1827), «О лорде Бэконе» (1837), «Монологи Саути» (1830), «Гражданская неправоспособность евреев», «Фридрих Великий» и др. В подборку вошли также отрывки из писем Маколея и выдержки из его выступлений, главным образом в парламенте.

Цель ораторского искусства — не истина, но убеждение.

Галерея (парламент. — А.Л.), где сидят репортеры, стала четвертой властью империи.

Насильное подчинение колоний обычно обходится дороже, чем они того стоят.

Католическая церковь превосходно понимает то, чего никогда не понимала никакая другая церковь, — как использовать энтузиастов.

Пуританин ненавидел травлю медведей не потому, что медведю было больно, а потому, что публике было весело.

В любую эпоху самых злостных представителей рода человеческого следует искать среди народных вождей.

С расцветом цивилизации приходит в упадок поэзия.

Вероятно, ни один человек не может быть поэтом, не может даже любить поэзию, если он, хотя бы в малой степени, не душевнобольной.

Нет зрелища более смехотворного, чем британская общественность, охваченная очередным приступом высокой морали.

«Не возлюби соседа своего, а возлюби жену его» — такова мораль, которую мы вынесли из поэзии лорда Байрона.

Я не буду доволен собой до тех пор, пока не создам чего-то такого, что хотя бы на несколько дней затмит модный роман у изголовья юной леди.

Нет ничего более бессмысленного, чем сентенция на общую тему.

Хорошее правительство — не то, которое хочет сделать людей счастливыми, а то, которое знает, как этого добиться.

Нет ничего более благодатного для народа, чем свобода торговли — и ничего более непопулярного.

Его воображение напоминало крылья страуса — он мог бежать, но подняться в воздух был не в состоянии.

Больше всего вероятности решить вопрос правильно — это решить его свободно.

Его ум был устроен таким образом, что все ничтожное представлялось ему великим, а все великое — ничтожным.

Один акр земли в Мидлсексе стоит целой империи в Утопии.

Лучшее доказательство добродетели — безграничная власть без злоупотреблений.

Он (Ричард Стил. — А.Л.) был мошенником среди ученых и ученым среди мошенников.

Те, кто сравнивает век, в котором им выпало жить, с золотым веком, существующим лишь в нашем воображении, могут рассуждать о вырождении и крахе; но тот, кто хорошо осведомлен о прошлом, никогда не станет отчаиваться по поводу настоящего.

Ваша (американская. — А.Л.) конституция — сплошные паруса и ни одного якоря.

Знания достигаются не быстрым бегом, а медленной ходьбой.

Большой ум, как и большая гора, первыми ловят и отражают утреннее солнце.

К тем, кому мы изменяем, мы испытываем то особое чувство злобы, которое во все времена было присуще отступникам.

Во флоте Карла II были джентльмены и моряки. Но моряки не были джентльменами, а джентльмены — моряками.

Проломленный череп в Колд-Бат-Филдсе производит на нас большее впечатление, чем все колониальные войны империи вместе взятые.

Умные… всегда с большим подозрением взирали и на ангелов, и на демонов толпы.

В наше время многие политики имеют обыкновение с апломбом рассуждать о том, будто народ не заслуживает свободы до тех пор, пока не научится ею пользоваться. Это умозаключение сделало бы честь дураку из старой сказки, который решил не идти в воду, пока не научится плавать. Если рабы будут ждать свободы до тех пор, пока они не поумнеют, ждать придется долго…

Первые плоды, собранные плохим хозяином, часто посажены хозяином хорошим.

Зло наказуемое хуже зла санкционированного, ибо оно оказывает пагубное воздействие на характер человека. Если первое зло — болезнь социальная, то второе — универсальная.

Единственный недостаток Макиавелли состоит в том, что в своих политических изысканиях он анализирует средства более подробно и взвешенно, чем цели.

В плохие времена у людей отбирают все подряд; в хорошие — оставляют все самое худшее и дорогое.

Всякий тиран настолько заинтересован в том, чтобы свой народ мог грабить только он сам, средства, которыми достигается эта цель, настолько ясны и просты, что людям, быть может, живется лучше при самой жестокой тирании, чем при анархии.

Наши правители будут более всего способствовать прогрессу нации, если ограничатся своими непосредственными, законными обязанностями.

Литераторы перестали обхаживать отдельных людей и начали обхаживать общественное мнение. Раньше они льстили, теперь заискивают.

Между гражданскими привилегиями и политической властью нет, если вдуматься, никакой разницы.

Обвинить… целую категорию людей в том… что они не патриоты — та же логика, какой руководствуется волк по отношению к ягненку. Это все равно что обвинить устье реки в отравлении ее истоков.

При деспотическом правлении люди вынуждены искать у своей партии той защиты, какую они по идее должны были получать от государства, а потому нет ничего удивительного в том, что любовь к родине они переносят на любовь к партии.

Правители должны не обвинять людей в отсутствии патриотизма, а сделать все от себя зависящее, чтобы они стали патриотами.

Мы часто забываем, что та же самая слабость, та же самая нерешительность, из-за которой мы предпочитаем настоящее будущему, делает нас не только хуже хорошей религии, но и лучше плохой.

Подобно тому, как у каждого климата имеются свои болезни, у каждой профессии есть свои, присущие только ему искушения… Так вот, в профессии писателя соединились искушения игрока и нищего.

Общество, как нам иногда кажется, постоянно приобретает в знаниях, и хвост его находится сейчас там, где еще несколько поколений назад была голова. Но ведь между головой и хвостом расстояние нисколько не сократилось…

Когда плохое правительство приходит на смену хорошему, разница поначалу не ощущается в полной мере ведь достоинства и добродетели, порожденные хорошей конституцией, могут на какое-то время эту конституцию пережить… Первые годы тирании еще пожинается урожай, посаженный в последние годы свободы.

Нет более убедительного доказательства того, что человечество пошло по ложному пути, чем два величайших события Средних веков: изобретение пороха и печатного станка.

Философия, которая способна научить человека быть совершенно счастливым, испытывая непереносимую боль, гораздо лучше той философии, которая боль смягчает… Философия, которая борется с алчностью, гораздо лучше философии, которая разрабатывает законы об охране собственности.

Тщетно надеяться, что может быть написана такая конституция, при которой любой избранник получит большинство голосов, а любой закон — единодушную поддержку.

Нет силы более разрушительной, чем умение представлять людей в смешном виде.

Всякое правительство, которое пытается достичь большего, добьется меньшего.

Каковы средства достижения политической цели? Их только две: вознаграждение и наказание. Вознаграждению и наказанию подвластно все в этом мире. Все, кроме сердца.

Причины ссоры множатся на глазах.

Существует поразительная аналогия между лицами и характерами людей. В природе не бывает двух одинаковых лиц, и в то же время лишь очень немногие лица значительно отличаются от остальных… То же и с характерами. И здесь число характеров необозримо, однако по-настоящему самобытных людей единицы.

То, что интересует всех, не интересует никого.

Насилие — суть войны. Умеренность на войне — непростительная глупость.

Больше всего публика превозносит того, кто является одновременно объектом восхищения, уважения и сострадания.

Единственным плодом сверхчеловеческих усилий величайших мудрецов мира на протяжении шестидесяти поколений стали слова, слова, и ничего, кроме слов.

БЕНДЖАМИН ДИЗРАЭЛИ

1804–1881

Афоризмы плодовитого романиста и крупного политического деятеля (1868, 1874–1880 — премьер-министр правительства тори) Бенджамина Дизраэли взяты из различных источников: из романов «Вивиан Грей» (1826–1827), «Конингсби» (1844), «Сибилла» (1845), «Танкред» (1847), «Лотарио» (1870), из речей, из автобиографии, а также из писем и воспоминаний современников. В свете стойких партийных пристрастий Дизраэли особенно любопытен первый афоризм.

Консервативная партия — это организованное лицемерие.

Он (Гладстон. — А.Л.) честен в самом одиозном смысле этого слова.

Когда мне хочется прочесть книгу, я ее пишу.

Лесть любят все, особенно — коронованные особы, и особенно — грубую.

Прецедент увековечивает принцип.

Англия не любит коалиций.

Категоричность — не язык политики.

Отличительное свойство нынешнего века — патологическое легковерие.

Человек… существо, рожденное для веры.

Писатель, который говорит о своих книгах, ничем не лучше матери, которая говорит о своих детях.

Без сильной оппозиции не устоит ни одно правительство.

Не читайте исторических книг — только биографические; биография — это живая жизнь.

Когда про вас начинают ходить анекдоты, пора на покой.

Мелочи действуют на мелких людей.

Знать и народ — это две нации в одном государстве.

Темнее всего в предрассветный час.

Опыт — дитя мысли, а мысль — дитя действия. Нельзя учиться по книгам.

Даже в избытке есть своя умеренность.

Разнообразие — мать наслаждения.

Не человек создан обстоятельствами, а обстоятельства — человеком.

Свободная торговля — не принцип, а средство для достижения цели.

Молодость — ошибка, зрелость — борьба, старость — сожаление.

Справедливость — истина в действии.

Общины создаются людьми, но нацию могут создать только общественные институты.

Многим кажется, что наше потомство — это вьючное животное, которое готово взвалить на себя любой груз.

Колонии не перестают быть колониями из-за того, что они обрели независимость.

Партия — это организованное мнение.

В цивилизованной стране перемены неизбежны.

Мы узаконили конфискацию, освятили святотатство и закрываем глаза на государственную измену.

Никогда не жалуйтесь и никому ничего не объясняйте.

Человек по-настоящему велик лишь тогда, когда им руководят страсти.

Лондон — это не город. Это нация.

Самое большое несчастье, которое постигло человека, — это изобретение печатного станка.

Ничего не делать и побольше «урвать» — таков наш идеал от мальчишки до государственного мужа.

Молодежь нации — попечитель потомства.

Тот, на чьей стороне большинство, всегда находчив и умен.

Две нации, между которыми нет ни связи, ни сочувствия; которые так же не знают привычек, мыслей и чувств друг друга, как обитатели разных планет; которые по-разному воспитывают детей, питаются разной пищей, учат разным манерам; которые живут по разным законам… Богатые и бедные.

Вся жизнь — скачка. Иной истины нет.

Восток — это всегда карьера.

Век рыцарства в прошлом… На смену драконам пришли казуисты.

Я никогда не отрицаю, я никогда не противоречу, я иногда забываю.

Есть три разновидности лжи: ложь, гнусная ложь и статистика.

Она (жена. — А.Л.) — превосходное существо, вот только все время путает, кто был раньше, греки или римляне.

Если помнить выгодно, никто забыт не будет.

Надо обладать железными нервами, чтобы быть приветливым каждый день с одним и тем же человеком.

Литература — это путь к славе, всегда открытый для ловких людей, которые лишены чести и богатства.

Если бы не Церковь, никто бы не знал про евреев. Церковь… хранит их историю и литературу… каждый день оглашает с амвона их историю и вспоминает о своих отцах-основателях.

Почти все великое сделано молодыми.

Ни один человек не будет забыт — при условии, что его выгодно будет помнить.

Убийство никогда еще не меняло истории мира.

МЭТЬЮ АРНОЛД

1822–1888

В отличие от таких викторианских «официозов», как Маколей и Дизраэли, поэт и критик Мэтью Арнолд полагал, что викторианское процветание обернулось засильем мещанства, падением культуры и деградацией личности. В своих программных критических работах «Функция критики в настоящее время» (1865) и «Культура и анархия» (1869) Арнолд противопоставляет викторианскому филистерству (его любимое слово) изящную словесность, ратует за развитие образования и культуры. Помимо вышеназванных произведений, в подборке использованы эссе и статьи «Литература и догма», «О переводах Гомера» (1861), «Демократия» (1861), «Литературное влияние академий», «Школы и университеты на континенте» (1868), «Слово об Америке» (1882), «Томас Грей», «Об изучении поэзии», «Морис де Герен», «Епископ и философ», «Спиноза и Библия», «Об изучении кельтской литературы» (1867), а также предисловия Арнолда к разного рода поэтическим антологиям, отрывки из писем.

Культура — это стремление к совершенству посредством познания того, что более всего нас заботит, того, о чем думают и говорят…

Наше общество делится на варваров, филистеров и толпу; то же и Америка, с той лишь разницей, что варваров там уже нет, а толпы скоро не будет.

Филистер — всякий, кто с исключительным упрямством и настойчивостью заслоняется от Света…

В основе эллинизма лежит непосредственность сознания; в основе иудаизма — организованность.

Для меня критика — это беспристрастная попытка познать и передать все лучшее что есть в мире фактов и мыслей.

Культура — это стремление к благозвучию и свету, главное же — к тому, чтобы и благозвучие, и свет преобладали.

Истинный смысл религии — не просто в нравственности, а в нравственности вкупе с чувством.

На умение вести себя мы тратим три четверти нашей жизни…

Истина застывает на губах умирающих.

С женщинами спорят сердцем, не умом.

Переводчик Гомера должен проникнуться четырьмя достоинствами великого подлинника: во-первых, его живостью, во-вторых, ясностью и простотой, в третьих, ясностью и простотой мысли, и в четвертых, — благородством.

Высокий стиль рождается в поэзии, когда благородная, поэтически одаренная натура с простотой и суровостью раскрывает серьезную тему.

По-настоящему нация велика не тогда, когда она состоит из большого числа думающих, свободных и энергичных людей, а когда мысль, свобода и энергия подчинены идеалу более высокому, чем у среднего члена общества.

Великое дело иметь собственные суждения, но, в конечном счете, важно, какие это суждения.

С идеями носиться опасно, следует держать их от себя на почтительном расстоянии.

Существует мир идей и мир обычаев. Французы склонны замалчивать первое, англичане — второе, однако вопиет в равной степени и то, и другое.

На бескрайних просторах океана клеветы, зовущегося «историей», одна волна, даже большая, особого значения не имеет.

Сила древнеримской литературы в характере, древнегреческой — в красоте. Характер привить можно, красоту — едва ли.

Я — либерал, но либерализм мой умерен опытом, размышлениями и замкнутостью. Если я во что и верю, так только в культуру.

Культура, если вдуматься, основывается вовсе не на любопытстве, а на любви к совершенству; культура — это познание совершенства.

Люди культуры — истинные апостолы равенства. Наша религия — религия неравенства.

Для поэзии идея — это все… Поэзия вкладывает чувство в идею…

То, что в Англии мы называем «средним классом», в Америке составляет всю нацию.

Дивный и бесплотный ангел (Шелли. — А.Л.), тщетно бьющий в пустоте своими светящимися крылами.

Неравенство естественным образом приводит к материализации высшего класса, опошлению среднего и озверению низшего.

Сегодня самая сильная сторона нашей религии — это ее бессознательная поэзия.

Стремление к совершенству — это стремление к свету и благозвучию… Тот, кто служит благозвучию и свету, делает все для того, чтобы восторжествовали разум и воля Господа.

Часто поневоле задумываешься: есть ли на всей земле существо более неумное, более неспособное вникнуть в природу вещей, чем юный английский аристократ.

К высшей справедливости стремится вечный «не мы».

Разница между истинной поэзией и поэзией Драйдена, Поупа, других поэтов этой школы состоит в том, что их поэзия пишется головой, а истинная поэзия — сердцем.

Мне всегда казалось, что уделом Шелли была музыка, а не поэзия.

Мне за тридцать, и я уже обледенел на треть.

Без поэзии наука наша неполноценна; большая часть из того, что сейчас выдается нами за религию и философию, будет со временем заменено поэзией.

В поэзии, где мысль и искусство нерасторжимы… шарлатану не будет места.

Хорошая литература добьется превосходства над плохой не в силу сознательного читательского выбора, а в результате… инстинкта самосохранения.

Поэзия — великий толкователь, и не в том смысле, что она способна растолковать нам тайну вселенной, а потому, что ей дано пробуждать в нас поразительно цельное и новое понимание того, кто нас окружает, а также сопричастность с тем, что нас окружает.

Власть философа над миром — не в метафизических умозаключениях, а в том высшем смысле, благодаря которому он эти умозаключения вывел…

Провинциальный тон всегда резок, он апеллирует не к духу и интеллекту, а к крови и чувствам… предпочитает не уговаривать, а отчитывать.

Критические способности ниже творческих… выражение творческой мощи, свободной творческой энергии — высшая функция человека.

Для создания литературного шедевра одного таланта мало. Талант должен угадать время. Талант и время нерасторжимы…

Человечество, в массе своей, никогда не будет стремиться увидеть вещи такими, какие они есть… Человека всегда будут привлекать идеи самые несоразмерные.

Критик окажет пользу человеку практическому лишь в том случае, если не станет потворствовать его вкусам, его взглядам на мир.

Что может быть хуже для прирожденного поэта, чем родиться в век разума!

«Филистер» — слово не английское. Быть может, у нас нет этого слова, потому что есть это явление?

Тот, кто не знает ничего, не знает даже своей Библии.

Мы забываем по необходимости, а не по желанию.

СЭМЮЭЛЬ БАТЛЕР

1835–1902

В лучших книгах Батлера, романиста, философа, теолога, а также переводчика, музыканта, художника, в романах «Едгин» (анаграмма слова «нигде», 1872) и «Путь всякой плоти» (1903), проявилось скептическое отношение писателя к мещанскому миропониманию, религиозному ханжеству, богобоязненности — сам Батлер после окончания университета принял духовный сан, однако впоследствии, проявив завидное мужество, от него отказался. Эти же мотивы сквозят и в «Записных книжках» (1934), откуда и взято большинство высказываний писателя, мыслителя глубокого, оригинального, иконоборца и христианина одновременно.

Прогресс человечества основывается на желании каждого человека жить не по средствам.

Искусству можно научиться лишь у тех, кто зарабатывает им себе на жизнь.

Считается, что любовь к деньгам — корень всех бед. То же можно сказать и про отсутствие денег.

Жизнь — это искусство извлекать значительные выгоды из незначительных обстоятельств.

Жить — то же, что любить: разум против, здоровый инстинкт — за.

В конечном счете, удовольствие — советчик более надежный, чем правота или чувство долга.

Разбойники требуют кошелек или жизнь, женщины — и то, и другое.

Есть два основополагающих закона: один общий, другой частный. Согласно общему, каждый может, если постарается, добиться того, чего хочет. Согласно же частному, каждый человек в отдельности является исключением из закона общего.

Наша непосредственность — лишь следствие незнания божьего промысла.

Жизнь — это усталость, растущая с каждым шагом.

Здоровый желудок всегда консервативен. Мало кто из радикалов может похвастаться хорошим пищеварением.

История искусства — это история возрождений.

В оправдание дьявола следует сказать, что до сих пор мы выслушивали лишь одну сторону: все священные книги написаны Богом.

Да, Бог — это Любовь. Но что за дьявольская затея эта любовь!

Публика покупает взгляды точно так же, как съестное, исходя из того, что дешевле покупать мясо или молоко, чем держать корову. Но ведь покупное молоко можно разбавить…

Быть — значит верить, в большей или меньшей степени…

Честный бог — благороднейшее создание Человека.

Любое человеческое творение, будь то литература, музыка или живопись, — это всегда автопортрет.

То, что порок славит добродетель, известно давно. У нас это называется лицемерием.

Мечта юриста. Покойники, воскреснув, требуют обратно свою собственность, причем предъявляют иск ко всем предкам.

Самый искрометный юмор обычно совершенно бессознателен.

Определение — это попытка окружить пустыню стеной из слов.

Самый искусный лжец — это тот, кто посылает малую ложь кружным путем.

Воздержанность непотребнее, чем невоздержанность.

Все плохо, что ненормально — либо очень плохо, либо настолько хорошо, что тоже плохо.

Честность создана для счастья, а не счастье для честности.

Вера. Что такое вера как не пари или чисто умозрительная гипотеза? Следовало бы сказать: «Держу пари, что Спаситель существует».

Быть очень хорошим так же (или почти так же) плохо, как очень плохим.

Если бы Христос подал на развод с Церковью, обвинив ее в жестокости, неверности и нарушении долга, Он мог бы выиграть дело.

Справедливость — это когда мне позволено делать все что угодно. Несправедливость — это то, что мешает мне жить по своему усмотрению.

Совесть безупречно воспитана, а потому довольно скоро перестанет разговаривать с теми, кто не желает ее слушать.

Воскресение Воскресение тела? Да. Но как быть с воскресением денег? Мертвый капитал тоже воскреснет?

«Бог — это Любовь». Мне больше по душе «Любовь — это Бог».

Доводы на большинство из нас действуют плохо. Притязания — куда лучше.

Церковь оспаривает разумные выводы, делая вид, что их защищает, и стремится навязать свою точку зрения всем тем, кому не хватает ума обнаружить подлог.

Истинные влюбленные подобны закатам и рассветам: о них чаще пишут и говорят, чем видят воочию.

Репутация подобна человеческой душе, которую мы обретаем, теряя, и теряем, обретя. Репутация — как деньги; ее легче заработать, чем сохранить.

Царство божие — удовольствие сродни тому, какое получает старая собака при добром хозяине.

Реальность — не более чем иллюзия, однако иллюзия настолько сильная и универсальная, что никто не может ей сопротивляться.

Единственное по-настоящему серьезное убеждение заключается в том, что в мире нет ничего, что следовало бы принимать всерьез.

Иметь свое собственное мнение можно лишь в том случае, если знаешь, как его опровергнуть.

Тот, кто глуп в малом, будет глуп и в большом. То же и с неприязнью. И со всем прочим.

Истина в любой области — это та точка зрения, которая либо имеет, либо будет иметь власть.

Мы любим тех, кто знает гораздо больше или гораздо меньше нас, и недолюбливаем тех, кто знает немного больше или немного меньше. То же и с деньгами.

Боги либо имеют деньги, либо в них не нуждаются.

Деньги — последний друг, верный до конца.

Библия может быть правдой, однако это не «вся» правда и не «одна только» правда.

Идиот сам за себя думает вместо того, чтобы препоручить это занятие другим.

Нет более сильного зрелища, чем усмиренная толпа.

Одной капли противоестественного довольно, чтобы все люди ощутили свое кровное родство.

Добросовестность невозможно было бы переоценить, не будь она и без того переоценена.

Молчание качество, которое более всего в нас ценят.

Истинная жизнь человека — та, о которой он даже не подозревает.

Наша ошибка часто заключается не в содеянном, а в сожалении о содеянном…

Никогда не бывает, чтобы что-то долгое время было абсолютно правильным или абсолютно неправильным.

Культура. Человек должен быть культурен ровно настолько, чтобы подозрительно относиться к культуре — и не с чужих слов.

Нравственнее идти за веком, а не впереди него.

В искусстве все, что на месте, неуместно.

Зубным врачам и адвокатам мы всегда стараемся показать товар лицом.

Все мы выкидыши… одни через три месяца после зачатия, другие — через сто лет после появления на свет.

Библия сродни беднякам: она все время с нами, но знаем мы ее очень плохо.

Реформы и открытия воспринимаются как оскорбления: предотвратить их нельзя, но горе тем, чьих это рук дело.

Учиться лгать следует, как и всему остальному, с малого.

Дьявол искушал Христа. Да, но ведь это Христос искушал дьявола, чтобы тот искушал Его.

Метафизика это обыкновенная физика, только в руках ученого, который слишком далеко ходит за фактами.

Перемены — это неизменность в изменяющихся обстоятельствах.

Если не отступать от разума ни на шаг, можно далеко зайти…

Все самые значительные полотна свидетельствуют либо о том, что над ними трудились слишком долго, либо — не трудились вообще.

Речь среднее геометрическое между мыслью и действием.

Христа распяли всего один раз и только на несколько часов. Он же без всякого шума распинает с тех пор сотни тысяч людей.

Самое ценное: половые органы, деньги и религиозные взгляды.

Все то, что мы делаем совершенно бессознательно, это именно то, без чего бы мы моментально умерли.

Так много я пишу о себе только потому, что это предмет, о котором я лучше всего осведомлен.

Существует только два типа учителей: те, кто учит слишком многому, и те, кто не учит вообще.

Бог располагает, но ведь — посредством человека, а следовательно, человек и предполагает, и располагает.

Грешники пришли в этот мир, чтобы спасти Иисуса Христа.

Когда мы отмечаем красоту цветка, интерьера или картины, это лишь способ подчеркнуть свою собственную красоту.

Человеку вдумчивому одинаково трудно ответить на вопросы, удалась ему жизнь или нет, красив он или нет.

Хищники и родственники. Если после наблюдения за ними вы поняли, что у них на уме, старайтесь соблюдать повышенную осторожность.

Чистоплотность почти так же плоха, как благочестие.

Церковь становится рудиментарным органом, зато в вагоне третьего класса воскресным утром есть что-то от церкви.

Я ненавижу тех, кто ненавидит Бога, но мне кажется, что Бог недостаточно ненавидит тех, кто ненавидит меня.

Семь смертных грехов. Отсутствие денег, слабое здоровье, дурной нрав, целомудрие, семейные связи, всезнайство и христианская вера.

Вино и молоко — это вода, которая долгое время разговаривала либо с виноградом, либо с коровой и осталась вполне довольна беседой.

Разум зиждется на вере, а вера — на разуме; в мире нет «я знаю», но есть «я думаю», которое предназначено для ответа на все практические вопросы.

Академизм. В тот момент, когда человек начинает заниматься неинтересными вещами в надежде, что однажды они пригодятся, он заражается академизмом.

Нет, мне кажется, человека, который бы иногда не думал, что он очень похож на Иисуса Христа.

Формула «по праву сильного» применима не только к физическому миру, но и к миру морали и интеллекта.

Я гораздо больше раскаиваюсь не в тех литературных преступлениях, которые я совершил, а в тех, которые не совершил.

Бог не так плох, как его малюют — но и не так хорош.

Львы не станут есть Даниила. Они могут съесть многое — только не пророков.

Всякая огромная и внезапная перемена есть смерть.

Человек должен отказаться от услуг своей Церкви, так же, как он отказывается от услуг своего лакея, если тот его не устраивает.

Природа — как фокусник: за ней нужен глаз да глаз.

Мы видели немало тел, которые — так нам казалось — лишены души, но ни одной души без тела нам видеть не приходилось.

Священник. Им может быть всякий, кто считает себя лучше своего соседа.

Коммерция должна быть такой же, как религия и наука: не испытывать ни любви, ни ненависти.

Написать картину может последний дурак, а вот продать ее по силам только умному.

В основе искусства и литературы, как и в основе войны, лежат деньги.

Отвага в лучшем случае опрометчива.

Я забочусь об истине не ради истины, а ради себя.

То, что для одного комар, для другого — верблюд.

Выдумка — нередко мать необходимости.

Холостяки очень редко говорят о себе правду; женатые — никогда.

Бог. Судный день он, положим, начнет, но задолго до его окончания может, совершенно неожиданно для себя самого, очутиться на скамье подсудимых.

Добротой как и другими физическими и умственными способностями, злоупотреблять не стоит.

Церковь. Сейчас она ничуть не лучше мистера Гладстона или мистера Дарвина.

Гений — это инстинкт и, как и всякий инстинкт, неуправляем.

У англиканской церкви очень неважное чувство юмора, у католической его нет вовсе.

Жизнь — это материя, в которой мы запутаемся, если будем рассуждать о ней слишком много или слишком мало.

Жизнь и смерть подобны вере и неверию — они прячутся друг за друга.

Когда какая-нибудь вещь очень стара, совсем сломана и абсолютно бесполезна, мы выбрасываем ее на помойку, но если она просто стара, просто поломана и просто бесполезна, мы даем за нее деньги, относим ее в музей и делаем по ней доклады, на которые приезжают специально и издалека.

Литература по отношению к языку — то же, что язык по отношению к мысли; язык по отношению к мысли — то же, что мысль по отношению к чувству; мысль по отношению к чувству — то же, что чувство по отношению к действию.

Всякая коммерция — это попытка предвидеть будущее.

Родительская каторга. Есть люди, обреченные судьбой на пожизненную родительскую каторгу. Нет каторжных работ тяжелее.

Мы предпочитаем, чтобы нас хвалили за хороший вкус, а не за доброту, ум и благонравие.

В основе всякой распри, физической или интеллектуальной, лежит спор о границах. Если же речь идет о чистой вере или чистом разуме, никакой распри быть не может.

Логическая несообразность. Память и забывчивость — хороший пример такой несообразности, ибо в памяти есть что-то от забывчивости, а в забывчивости — от памяти.

Все мы умираем в Боге… Только некоторые умирают в той Его части, которая обычно зовется «дьяволом».

Говорят, о великих людях мир знает мало или не знает ничего; к этому можно было бы добавить, что и великие люди мало знают о мире… между великими людьми и миром нет ничего (или почти ничего) общего.

Смиренные и кроткие. Откровенно говоря, я не вижу особого смысла превозносить смиренных и кротких. Когда их превозносят, они перестают быть смиренными и кроткими.

Художники. Большинство из тех, кто называет себя художниками, в действительности являются торговцами картин — правда, своих собственных.

Вера, как и все в природе, идет по пути наименьшего сопротивления.

Смешное и великое. Один шаг не только от великого до смешного, но и от смешного до великого.

Пресса. Ее основное значение состоит в том, что она учит людей с недоверием относиться к прессе.

Небеса. Там, по крайней мере, не будет свадебных подарков.

Пока есть болезнь, будет не только страх, но и надежда.

Чтобы создать великий труд, человек должен быть не только очень прилежен, но и очень ленив.

Отношения между полами предполагают наличие трения.

Аналогия. Все аналогии ошибочны, и вместе с тем вся наша логика строится на аналогиях.

Есть люди, для которых трудолюбие — такой же тяжкий грех, как и праздность.

Чем вещь дороже, тем дешевле мы ее, как правило, продаем.

Удача. Этим словом мы выражаем нашу уверенность в себе и полное незнание будущего.

Социальная лестница. В социальной лестнице нет ничего плохого, коль скоро вы либо подымаетесь, либо стоите наверху; однако с нее трудно спуститься, не сорвавшись.

Самое худшее в смерти — это то, что друзья ни за что не дадут нам умереть спокойно.

История мира — это история того, как слабые проклинают сильных, а сильные слабых.

Между молчанием и тактом не обязательно стоит знак равенства.

Вражда и соперничество. Соперничество без вражды — это игра в вист на поцелуи.

Сострадание. Жил-был юный принц, которого добрые феи при рождении наделили баснословным богатством и прочими благами, однако явилась злая фея и все испортила, наделив младенца состраданием.

Логика. У нее, как и у религии, только два врага: «слишком много» и «слишком мало», причем первый враг опаснее второго.

Логика и постоянство — предмет наслаждения богов и низших животных.

Все следует принимать всерьез. Ничего не следует принимать всерьез.

Критика. Хороший критик должен знать, когда и насколько следует верить недостаточным уликам.

Умереть — значит перестать умирать.

Квадратура круга. В старое время люди пытались высчитать квадратуру круга. Теперь же они пытаются найти приемлемое решение ирландского вопроса.

Бессознательная ложь. Величайший лжец — лжец бессознательный.

«Беда тебе, если все о тебе хорошо говорят». Верно, но и: «Беда тебе, если ты обо всех хорошо говоришь».

Священники и адвокаты. Священник должен относиться к своему прихожанину, как к подсудимому — адвокат, который защищает его, даже если считает виновным и не верит в успех дела.

Последователи. Все мы в той или иной мере последователи, равно как все мы в той или иной мере чудаки и мерзавцы; но одни умеют быть последователями независимыми и достойными, другие же делают это угодливо и, насколько это в их силах, исподтишка.

Порок и добродетель создают и поддерживают друг друга. Один без другого были бы непереносимы.

Евреи. Обычно евреев ненавидят за то, что они распяли Христа, а надо бы ненавидеть за то, что они дали Ему рождение.

Особое искусство — знать, на что не следует обращать внимания. Чем дольше длится беседа, тем такое искусство более необходимо.

Женщина готова перенести любое наказание при условии, что ее наказывают не ее оружием.

Нечистая сила. Все народы питают тайную симпатию к своей нечистой силе.

В один прекрасный день мы наконец признаем, что для национального благосостояния переучивать ничуть не лучше, чем недоучивать.

Искусство — как природа. Если вы не пустите его в дверь, оно войдет в окно.

Лишения — это неуклюжая попытка добиться того же, что гораздо проще достигается благосостоянием.

Жить — то же самое, что играть в ресторане на скрипке, которую впервые взял в руки.

РОБЕРТ ЛЬЮИС  СТИВЕНСОН

1850–1894

Автор «Острова сокровищ» писал не только приключенческие романы. Его перу, как, впрочем, перу почти всякого английского писателя, принадлежит и «non-fiction» — «нехудожественные» произведения: путевые заметки, дневники, воспоминания, письма, эссеистика, литературная критика. В нашу подборку включены высказывания Стивенсона из статей, эссе, заметок, рецензий, первоначально публиковавшихся в периодике, в журналах «Корнхилл», «Лонгменз» «Скрибнерз», «Инглиш илластрейтед», «Мэгэзин оф арт», «Современное обозрение», а впоследствии вошедших в три сборника: «Virginibus puerisque» («Девам и отрокам», 1881), «Воспоминания и портреты» (1887) и «О людях и книгах» (1891).

Из сборника «Девам и отрокам»

Та самая непосредственность и легкость, что делает мужскую дружбу столь приятной, ее же в дальнейшем и разрушает.

Лев — царь зверей, но для домашнего животного он вряд ли годится. Точно так же и любовь слишком сильное чувство, чтобы стать основой счастливого брака.

Страсть к искусству стала с недавних пор определяющей функцией каждой второй представительницы слабого пола, и функция эта выполняется с такой монотонной четкостью, словно это не женщина, а отлично сконструированная и отлаженная машина.

Чтобы прожить вместе всю жизнь и при этом ухитриться друг другу до смерти не надоесть, совершенно необходим талант, и немалый.

Брак — это шаг столь серьезный и ответственный, что совершить его отваживаются лишь самые легкомысленные, азартные и непостоянные люди.

Законно молить Бога, чтобы он не дал нам впасть в искушение, но незаконно избегать тех искушений, которые нас посещают.

Мы идем по жизни, как наступающая армия по опустошенной территории: возраст, которого мы достигли… мы оставляем у себя в тылу без всякого прикрытия.

Слова и поступки легко извратить… лишить их первоначального смысла. Не знаю, хорошо это или плохо, но люди неправильно понимают смысл того, о чем мы говорим, превратно оценивают наши чувства.

Самая жестокая ложь часто говорится молча.

Надежда — это мальчишка; безрассудный, опрометчивый добрый малый, годный лишь на то, чтобы гонять голубей; вера же — это опытный, суровый и в то же время улыбающийся мужчина. Надежда живет невежеством, вера — знанием жизни, в основе которой — гнет обстоятельств и человеческая нерешительность. Надежда пребывает в поисках успеха, полного и безоговорочного; вера же полагается исключительно на неудачу, считая достойное поражение победой. Надежда — добрый, старый язычник; вера же выросла в христианское время и с детства узнала цену унижения.

Истинное счастье — это то, как мы начинаем, а не как кончаем, чего мы хотим, а не что имеем.

Желание и любопытство — два глаза, магически преображающих мир.

Как только благоразумие наподобие огромного гриба начинает расти в нашем мозгу, мгновенно возникает паралич благородных поступков.

Памятники ставятся всему тому, что наименее памятно.

По забавной иронии судьбы, те места, куда нас отправляют поправить пошатнувшееся здоровье, отличаются, как правило, поразительной красотой.

Нет ничего необычного, ничего несообразного, ничего… невероятного в том, что к имбирному пиву мы испытываем живейший интерес, а к землетрясению, даже самому разрушительному, — ничтожный.

Гораздо лучше дать себя разорить легкомысленному племяннику, чем дать себя прокормить брюзгливому дядюшке.

Напечатаете вы три или тридцать статей в год, допишите или не допишите свое эпохальное аллегорическое полотно — все эти вопросы не представляют для мира решительно никакой ценности.

Если называть вещи своими именами, то наиболее цельные, значительные и благородные роли в Театре Жизни исполняются актерами-любителями и вызывают у зрителя лишь ленивую зевоту.

Мы готовы признать, что совершали ошибки на всех предыдущих этапах своего жизненного пути лишь в том случае, если пришли к неожиданному и твердому убеждению, что уж сейчас-то мы совершенно правы.

Многое говорит в пользу трусливых и благоразумных истин. В самом деле, к мыслям человека, еще полного задора и надежды, безусловно прислушаться стоит, но если этот же самый человек потерпел бесславную неудачу и ему стыдно смотреть людям в глаза, — вот тогда ему следует внимать как пророку.

Многие наши самые сокровенные мысли идут на потребу посредственностей, которых мы своей моралью словно бы утешаем, утверждаем в их посредственности. Что ж, поскольку люди посредственные составляют большинство человечества, — так оно, наверное, и должно быть.

Из этого, однако, вовсе не следует, что Икар не заслуживает большей похвалы и, быть может, большей зависти, чем преуспевающий коммерсант мистер Сэмюэль Баджетт.

Из сборника «Воспоминания и портреты»

Англичанину иностранец может показаться забавным, как обезьянка, но снизойти до того, чтобы иностранца изучить, — никогда!

Самые чужие — это те чужеземцы, что живут среди нас.

В молодости новое заслоняет старое, однако с годами прошлое постепенно окрашивается в теплые, радужные тона.

Краснодеревщик никогда не считает, сколько мебели красного дерева он починил; даже писатель если и пересчитывает написанные им фолианты, так только когда они выстроились перед ним на полке. Зато могильщик ведет счет своим могилам.

Первый шаг — перечеркнуть раз и навсегда собственную непогрешимость!

Только когда рухнуло и рассыпалось тщательно возводимое здание наших амбиций и желаний, только когда мы сидим понурившись среди обломков — только тогда познается истинная цена дружбы!

Большинство людей, обнаружив, что причина собственного позора — они сами, еще громче поносят Бога и судьбу. Большинство людей, раскаявшись, требуют от своих друзей разделить с ними всю горечь покаяния.

Успех произведения зависит не только от того, кто его написал, но и (в неменьшей степени) от врожденного чутья того, кто его прочитал.

Воспоминания — это волшебные одежды, которые от употребления не снашиваются.

Нет большего тщеславия, чем преуспеть в беседе… только беседуя, можем мы по-настоящему узнать наше время и нас самих… Иными словами, для каждого человека говорить — это главное дело в жизни…

Жизнь — это поле битвы, ведь даже самые дружеские отношения — это всегда борьба; и если мы не отстоим собственные ценности, нам предстоит всю оставшуюся жизнь краснеть под укоризненным взглядом своего двойника, всю жизнь терпеть поражение — и в любви, и в несчастьях.

Женщины наблюдательнее мужчин… они учатся (боюсь, не от хорошей жизни) сносить утомительное и инфантильное тщеславие противоположного пола. Поэтому у любой женщины замечания тоньше и язвительнее, чем у самого бывалого, опытного мужчины.

Театр — это поэзия поведения; роман — поэзия обстоятельств.

Нынешнее поколение, уж не знаю почему, снисходительно относится к интриге (в литературе. — А.Л.), предпочитая ей позвякиванье чайных ложечек и покашливание викария.

Великий романтик — праздное дитя.

Нет искусства, которое бы создавало иллюзию. Находясь в театре, мы ни на минуту не забываем, что мы в театре…

Брак ужасен, но ведь и одинокая, заброшенная старость не менее ужасна. Связь между людьми — вещь необыкновенно приятная, но и крайне ненадежная.

Не бывает правдивого искусства… Нет искусства, которое бы «соревновалось с жизнью»… Отдаленные, невнятные звуки искусства, как правило, заглушаются гораздо более громкими звуками жизни и доносятся до нашего слуха лишь изредка, когда жизнь, как неопытный музыкант, фальшивит…

Из сборника «О людях и книгах»

Почти каждый человек, если ему поверить на слово, придерживается совершенно не тех убеждений, какими руководствуется в жизни.

Самая темная эпоха — сегодняшняя…

Эгоизм спокоен, это и сила Природы, и сама Природа… Можно было бы сказать, что деревья эгоистичны.

Всегда хорош тот поступок, про который мы задним числом говорим: «Я не мог поступить иначе».

У совести болезненная чувствительность… ей нельзя подчиняться, ее следует использовать в своих интересах, как воображение или желудок.

Если ваши нравственные устои вгоняют вас в тоску, знайте: ваши нравственные устои никуда не годятся.

Ради Бога покажите мне молодого человека, у которого хватит ума строить из себя дурака.

За деньги мы вынуждены платить свободой.

Общество необходимо хотя бы для того, чтобы указать человеку на его недостатки.

С философией Канта вы можете общаться наедине, а вот пошутить с самим собой вам не удастся.

Если хотите узнать недостатки человека, ступайте к тем, кто его любит. Они вам ничего не скажут, но они-то знают.

Разлука молодит любовь, не дает ей состариться и захиреть.

В некоторых своих проявлениях литература — не более чем тень увлекательной беседы.

Быть может, судьба более благосклонна к тому, кто любит собирать ракушки, чем к тому, кто родился миллионером…

Идя по жизни, мы вдруг обнаруживаем, что лед у нас под ногами становится все тоньше, и видим, как вокруг нас и за нами проваливаются под него наши сверстники.

Наш долг в этом мире — не преуспеть, но продолжать совершать просчет за просчетом, главное — с улыбкой.

Нет у нас обязанности, которую бы мы так недооценивали, как обязанность быть счастливым.

ОСКАР УАЙЛЬД

1854–1900

Афоризмы Уайльда, в большинстве своем хрестоматийные, взяты из пьес «Веер леди Уиндермир» (1892), «Как важно быть серьезным» (1892), «Женщина, не стоящая внимания» (1893), «Идеальный муж» (1895), из романа «Портрет Дориана Грея» (1891), из повестей «Кентервильское привидение» (1887) и «Преступление лорда Артура Сэвила» (1891), из пьесы «Вера, или Нигилисты» (1882), из «Замыслов» (1891), а также из ряда эссе, статей, заметок: «Душа человека при социализме», «Критик как художник», «Фразы и мысли в назидание молодым», «Перо, карандаш и яд» и др. Все афоризмы разбиты тематически на четыре раздела, последний из которых назван «Энциклопедией циника» — по аналогии со «Словарем Сатаны» Амброза Бирса и «Джазовым Вебстером» Генри Луиса Менкена, американских сатириков.

Ищите женщину…

Мужчины женятся со скуки, женщины — из любопытства. И те, и другие испытывают разочарование.

Количество лондонских дам, которые флиртуют со своими собственными мужьями, просто возмутительно! Что может быть хуже, чем рыться в своем, да еще чистом белье на людях?!

В браке три человека — компания, двое — нет.

Все женщины со временем делаются похожи на своих матерей. В этом их, женская трагедия. Мужчины — никогда. В этом трагедия мужская.

Никогда не следует доверять женщине, которая называет вам свой возраст. Женщина, способная на такое, способна на все.

Пусть некрасивые женщины будут пуританками. Ведь это их единственное оправдание.

Женщина — это примат дела над мыслью; мужчина — примат мысли над моралью.

Тридцать пять лет — возраст необычайно привлекательный: в лондонском свете немало женщин знатного происхождения, которые, по собственной воле, остаются тридцатипятилетними на многие годы.

Не следует дарить женщине ничего такого, что бы она не могла надеть вечером.

Ничто так не мешает роману, как чувство юмора у женщины или отсутствие его у мужчины.

В поведении людей, которых разлюбили, всегда есть что-то нелепое.

Если в наше время муж станет в обществе ухаживать за женой, могут подумать, что, оставшись с ней наедине, он ее бьет.

Прелесть брака состоит в том, что обоюдная измена — совершенно необходимое условие совместной жизни.

В мире нет ничего, что могло бы сравниться с преданностью замужней женщины. Это такое, о чем женатый мужчина даже помыслить не может.

Каждая женщина — бунтарь по натуре, причем бунтует она исключительно против себя самой.

История женщины — это история самой чудовищной тирании, какую только знал мир, — тирании слабого над сильным. Именно такая тирания и долговечна.

У женщины поразительная интуиция: она может догадаться обо всем, кроме самого очевидного.

Прелесть прошлого в том, что оно прошло. Однако женщины никогда не знают, когда упал занавес. Они всегда хотят увидеть шестое действие пьесы, которая давно кончилась.

Самая прочная основа для брака — взаимное непонимание.

После двадцати лет счастливой любви женщина превращается в развалину, после двадцати лет брака — в подобие публичной библиотеки.

Своих мужей всегда ревнуют некрасивые женщины; красивым — не до этого, они ревнуют чужих.

Женщины платят мужчинам золотой монетой, а вот расплачиваться с ними приходится мелочью.

Америка — рай для женщин. Вот почему, как в свое время Ева, они стремятся поскорей оттуда вырваться.

Когда во второй раз выходит замуж женщина, это означает, что она ненавидела своего первого мужа; когда вторично женится мужчина, это происходит потому, что он обожал свою первую жену. Что ж, женщины ищут счастья, мужчины рискуют!

Только по-настоящему хорошая женщина способна совершить по-настоящему глупый поступок.

Счастье женатого мужчины целиком зависит от тех женщин, на которых он не женился.

Мужчины познают жизнь слишком рано, женщины — слишком поздно!

Добропорядочные мужья непереносимо скучны; плохие — чудовищно самонадеянны.

В любви есть некоторая романтика, в помолвке — никакой, ведь помолвка большей частью кончается свадьбой.

Большинство браков распадается в наше время прежде всего из-за здравого смысла мужа. В самом деле, как может женщина быть счастлива с мужчиной, который считает ее абсолютно разумным существом?

Мужчина может быть счастлив с любой женщиной — при условии что он ее не любит.

Жизнь коротка, искусство бесконечно.

В делах первостепенной важности самое главное — стиль, а не искренность.

Не бывает моральных или аморальных книг. Бывают книги хорошо или плохо написанные.

Никогда не путешествую без дневника. Увлекательное чтение необходимо в дороге.

Пожалуйста не стреляйте в пианиста — он делает все, что в его силах. (Из воспоминаний об Америке. — А.Л.).

Мне нечего предъявить, кроме своей гениальности (на таможне. — А.Л.).

Люблю театр. Он гораздо реальнее жизни.

Нужно иметь каменное сердце, чтобы без смеха читать про смерть малютки Нелл[11].

Публика на удивление терпима: она прощает все, кроме гениальности.

Философия учит нас с невозмутимостью относиться к неудачам других.

Мысль, которая не опасна, недостойна того, чтобы называться мыслью.

Плохая поэзия всегда возникает от искреннего чувства. Быть естественным значит быть очевидным, а быть очевидным, значит быть безыскусным.

Истина редко бывает чистой и никогда — однозначной. Современная жизнь была бы очень скучной, будь она либо тем, либо другим, литературы же в этом случае не было бы вовсе.

Искусство, в сущности, отражает вовсе не жизнь, а зрителя.

В наш уродливый и благоразумный век поэзия, живопись, музыка черпают вдохновение не из жизни, а друг у друга.

Искусство не оказывает влияния на наши действия. Напротив, оно уничтожает желание действовать. Оно на редкость стерильно.

Когда человек действует, он кукла. Когда описывает — поэт.

Красота — это своего рода гениальность, даже больше, чем гениальность, ибо в объяснении не нуждается.

Отвращение XIX века к реализму — это гнев Калибана[12], увидевшего себя в зеркале. Отвращение XIX века к романтизму — это гнев Калибана, не увидевшего себя в зеркале.

Популярность — это лавровый венок, дарованный миром низкопробному искусству. Все, что популярно, — дурно.

Абсурдно устанавливать строгие правила того, что следует читать, а что нет. Добрая половина современной культуры зиждется на том, чего читать не следует.

Книги, которые мир называет аморальными, — это книги, которые демонстрируют миру его позор.

В чем разница между литературой и журналистикой? Журналистика нечитабельна, а литература не читается — вот и вся разница.

Для критика произведение искусства — это лишь повод для создания своего собственного произведения, которое вовсе не обязательно имеет отношение к критикуемой книге.

Искусство ничего не выражает, кроме себя самого.

Человек — это звучит…

Поначалу дети любят своих родителей, со временем, однако, они начинают их судить и редко, очень редко прощают.

Я могу сочувствовать всему, кроме страдания.

Сейчас у нас с Америкой общее все, кроме языка.

В этом мире существуют лишь две трагедии. Первая — когда не добиваешься того, чего хочешь, вторая — когда добиваешься.

Умеренность губительна. Успех сопутствует только излишеству.

Единственный наш долг перед историей — это постоянно ее переписывать.

Жизнь — слишком серьезная штука, чтобы говорить о ней всерьез.

Когда боги хотят наказать нас, они внимают нашим молитвам.

Если человек говорит правду, рано или поздно его выведут на чистую воду.

Единственная разница между святым и грешником в том, что у святого есть прошлое, а у грешника — будущее.

В наше время у каждого великого человека есть ученики, причем его биографию всегда пишет Иуда.

Простые удовольствия — последнее прибежище сложных.

Кроме самого себя, словом перемолвиться решительно не с кем.

Никогда неуважительно не высказывайтесь о высшем свете. Его ругают лишь те, кому не удается попасть туда.

Нет ничего ужаснее, чем внезапное осознание того, что всю свою жизнь ты говорил одну только правду.

Я могу справиться со всем, кроме искушения.

Сельский сквайр, который охотится за лисой, — непроизносимое в погоне за несъедобным.

Любовь к себе человек проносит через всю жизнь.

Быть принятым в обществе — скучно; быть изгнанным из него — трагедия. Ужасно, когда о тебе говорят. Но еще ужаснее, когда не говорят.

Выбирать врагов следует с особым тщанием.

По внешнему виду не судят только самые непроницательные люди.

Когда добропорядочные американцы умирают, они попадают в Париж.

Есть только один грех — глупость.

Что касается честной бедности, то ее, разумеется, можно пожалеть, но восхищаться ею — увольте!

До тех пор, пока война считается порочной, она сохранит свое очарование; вот когда ее сочтут пошлой, она перестанет быть популярной.

Хорошие советы я всегда передаю другим. Больше с ними делать нечего.

Старики всему верят, люди средних лет всех подозревают, молодые все знают.

Терпеть не могу логики. Она всегда банальна и нередко убедительна.

Чтобы быть естественным, необходимо уметь притворяться.

В современном мире ничто не производит столь благоприятного впечатления, как бесцветность. Она сближает.

Совесть и трусость — это, по существу, одно и то же. Совесть — торговый знак фирмы, только и всего.

Ученый разговор — это либо жеманство невежд, либо профессия умственно отсталых.

Умение сделать хороший салат, сродни искусству дипломатии. В обоих случаях важно знать точное соотношение оливкового масла и уксуса.

Если человек о чем-то здраво судит — это верный знак того, что сам он в этой области недееспособен.

Интерес к вопросам этики — свидетельство запоздалого умственного развития.

Для сохранения здоровых отношений в семье, отца не должно быть ни видно, ни слышно.

Я вовсе не хочу знать, что говорят обо мне за моей спиной — я и без того о себе достаточно высокого мнения.

Сопереживать страданиям друга может всякий, а вот успехам — лишь натура необычайно тонкая.

Сейчас очень многие умирают от запущенного здравого смысла и с большим опозданием узнают, что наши ошибки — это то единственное, в чем нам не приходится раскаиваться перед смертью.

Всякий раз когда человек допускает глупость, он делает это из самых благородных побуждений.

Убийство — это всегда ошибка… Не следует делать того, о чем нельзя поговорить за чашкой чая.

Лишиться одного из родителей — несчастье, но сразу обоих — некоторая беспечность.

Каждым своим неординарным поступком мы наживаем себе врага. Чтобы завоевать популярность, надо быть посредственностью.

Трагедия бедности в том, что она не может позволить себе ничего, кроме самопожертвования.

Молитва должна оставаться без ответа, в противном случае она перестает быть молитвой и становится перепиской.

Общество испытывает поистине ненасытное любопытство ко всему, любопытства не заслуживающему.

Должен сознаться, что родственники вызывают у меня живейшее отвращение. Происходит это, видимо, оттого, что невозможно переносить, когда у других такие же недостатки, как у тебя.

Религия умирает в тот момент, когда доказана ее непогрешимость.

В наши дни можно пережить все, кроме смерти и хорошей репутации.

У современной демократии есть только один опасный враг — добрый монарх.

Недостаточная искренность опасна, чрезмерная — губительна.

Есть настолько необоримые искушения, что необходимы сила и отвага, чтобы им поддаться.

Родственники — это скучнейшие люди, которые понятия не имеют о том, как жить, тем более — когда умереть.

Современные молодые люди совершенно непереносимы: они не испытывают ни малейшего уважения к крашеным волосам.

Умные никогда не слушают; глупые никогда не говорят.

Хуже Несправедливости только Справедливость без карающего меча. Когда Добро бессильно, оно — Зло.

Мир всегда смеялся над своими трагедиями, ибо только так их и можно переносить. Соответственно, все то, что мир всегда воспринимал всерьез, относится к комедийной стороне жизни.

Тот, кто оглядывается на свое прошлое, не заслуживает будущего.

Уроды и дураки живут в свое удовольствие. Они развалились в партере и пялятся на сцену. Если они и не испытали вкус победы, то им, по крайней мере, неведомо поражение.

Общество часто прощает преступника. Но не мечтателя.

Когда на руках выигрышные карты, следует играть честно.

О других мы предпочитаем думать хорошо потому, что ужасно боимся за себя. В основе нашего оптимизма — безумный страх.

Если хочешь получить от жизни удовольствие, следует хоть в чем-то быть серьезным.

Если притворяешься хорошим, мир воспринимает тебя всерьез; если плохим — то нет; такова неслыханная глупость оптимизма.

Если бы можно было научить англичан разговаривать, а ирландцев слушать, мы стали бы вполне цивилизованной страной.

Единственный способ избавиться от искушения — это поддаться ему.

Тайная информация — это почти всегда источник большого состояния и результат публичного скандала.

Хорошие люди приносят миру много вреда, и самый большой вред в том, что они придают злу такое большое значение. Абсурдно делить людей на хороших и плохих. Люди бывают либо обаятельны, либо скучны.

Нет ничего опаснее, чем быть модным. Все модное очень быстро выходит из моды.

Самопожертвование должно преследоваться по закону. Оно деморализует тех, ради кого идут на жертвы.

Вопросы никогда не бывают нескромными. В отличие от ответов.

Переделать других — очень легко, себя — намного труднее.

Если что-то и стоит делать, так только то, что принято считать невозможным.

Любой судебный процесс — это суд над жизнью, подобно тому, как любой приговор смертелен.

Трагедия старости не в том, что ты стар, а в том, что не молод.

Оптимизм начинается с широкой улыбки и кончается синими очками.

Атеизм нуждается в религии ничуть не меньше, чем вера.

Путь парадокса — это путь истины. Чтобы подвергнуть реальность серьезному испытанию, мы должны увидеть ее балансирующей на туго натянутой проволоке. Об истине можно судить только тогда, когда она становится акробатом.

Образование — вещь превосходная, но хорошо бы иногда помнить, что ничему из того, что следовало бы знать, научить нельзя.

Душа рождается старой и постепенно молодеет. Это комедийная сторона жизни. Тело же рождается молодым и постепенно стареет. А это сторона трагедийная.

Большинство из нас — это не мы. Наши мысли — это чужие суждения; наша жизнь — мимикрия; наши страсти — цитата!

Энциклопедия циника

Английский здравый смысл

Унаследованная глупость отцов.

Демократия

Запугивание народа ради народа и для народа.

Долг

То, чего ждешь от других и не делаешь сам.

Естественность

Позерство, причем самого дурного тона.

Злословие

Сплетня, потускневшая от морали.

Интеллект

Инструмент, на котором играют, только и всего. Британский интеллект — самый серьезный из мне известных. Но и он — барабан, в который бьют невежи.

Истина

Что есть истина? В религии — это чудом сохранившаяся точка зрения. В науке — это сенсация. В искусстве — чье-то вчерашнее настроение.

Мода

Это то, что носишь сам. Все, что носят другие, немодно.

Мораль

Отношение к несимпатичным нам людям.

Невежество

Нежное экзотическое растение: стоит к нему прикоснуться, как листья мгновенно опадают.

Недовольство

Первый шаг в становлении человека или нации.

Опыт

Наши ошибки.

Память

Дневник, который фиксирует все то, чего не было да и быть не могло.

Плохая женщина

Женщина, которая никогда не надоедает мужчинам.

Популярность

Лавровый венок, которым мир награждает плохое искусство.

Порочность

Миф, выдуманный хорошими людьми, чтобы объяснить себе обаяние всех остальных людей.

Последовательность

Последнее прибежище человека, лишенного фантазии.

Скептицизм

Начало веры.

Тщеславие

Последнее прибежище неудачника.

Удовольствие

Испытание, которому подвергает нас природа. Когда мы счастливы, мы всегда хорошие, но когда мы хорошие, мы вовсе не всегда счастливы.

Циник

Человек, который всему знает цену и ничто не в состоянии оценить.

ДЖОРДЖ БЕРНАРД ШОУ

1856–1950

Афоризмы, вошедшие в настоящую подборку, взяты из пьес писателя («Человек и сверхчеловек», «Другой остров Джона Булля», «Назад к Мафусаилу», «Цезарь и Клеопатра», «Дом вдовца» и др.), из предисловий к этим пьесам, из рассказов, из газетных и журнальных статей на политические, литературные, театральные, музыкальные, религиозные темы, из многочисленных очерков, памфлетов, писем, из автобиографии («Шестнадцать очерков о себе», 1949), а также из ряда монографий и воспоминаний о Шоу, главным же образом — из «Афоризмов для революционеров» и «Справочника начинающего революционера» (1901–1903). Некоторые афоризмы взяты также из книги «Б. Шоу. Остроумие и мудрость» (Нью-Йорк, 1965), где высказывания Шоу расположены по алфавитно-тематическому принципу.

Веры, как таковой, мы не утратили; мы лишь перенесли ее с Бога на профессию медика.

Свобода — это ответственность. Вот почему все ее так боятся.

Революции никогда не облегчали бремя тирании; они лишь перекладывали это бремя с одного плеча на другое.

Опасайтесь того, кто не отвечает ударом на удар: он и вас не простит, и не даст вам простить самого себя.

Тот, кто ни во что не верит, всего боится.

Гений делает то, что должен; талант — то, что может.

Если бы великому человеку удалось донести до нас свою мысль, мы бы его повесили.

Американцы обожают меня и будут обожать до тех пор, пока я не скажу о них что-нибудь хорошее.

Нобелевская премия — это спасательный круг, который бросают пловцу, когда тот уже благополучно достиг берега.

Демократия — это гарантия, что нами руководят не лучше, чем мы того заслуживаем.

Когда недалекий человек делает что-то постыдное, он всегда заявляет, что это его долг.

Англичанин задумывается о морали, только когда ему становится не по себе.

Больше всего люди интересуются тем, что их совершенно не касается.

Жизнь слишком коротка, чтобы восприниматься всерьез.

Люди стремятся к семейной жизни потому, что в браке совмещается максимум искушения с максимумом возможностей.

Газета — это печатный орган, не видящий разницы между падением с велосипеда и крушением цивилизации.

Я против издателей; они сами же научили меня обходиться без них, за что я им очень благодарен.

Я часто сам себя цитирую — для пущего блеска.

Секрет успеха состоит в том, чтобы обидеть как можно большее число людей.

Я слишком стар, чтобы интересоваться кем бы то ни было — даже самим собой.

Боюсь ехать в Америку… Верно, ирония — моя стихия, однако при виде статуи Свободы даже я теряю чувство юмора.

Я глубоко убежден, что только высокое мастерство может служить оправданием для тех мужчин и женщин, которые посвятили себя искусству.

Читатель никогда не извлекает из книги тот смысл, какой вложил в нее автор.

Рецензенты имеют одно преимущество над самоубийцами: совершая самоубийство, вы отнимаете жизнь у себя; сочиняя рецензию — у других.

Богатые люди, у которых отсутствуют убеждения, более опасны в современном обществе, чем бедные женщины, у которых отсутствует мораль.

Точка зрения, будто верующий более счастлив, чем атеист, столь же абсурдна, как распространенное убеждение, будто пьяный счастливее трезвого.

Когда человек хочет убить тигра, это называется спортом; когда тигр хочет убить человека, это называется жестокостью. В этом, собственно, и состоит разница между преступлением и правосудием.

Основания для развода, принятые в нашем обществе, смехотворны, ведь дурной нрав — куда более веская причина для того, чтобы развестись, чем супружеская измена.

Репутация врача зависит от числа выдающихся личностей, которых он отправил на тот свет.

Когда англичанин настроен на сентиментальный лад, он ведет себя, как подвыпивший ирландец.

Англичане — нация любителей, а не профессионалов; их генералы, равно как и их писатели, — любители. Именно поэтому мы всегда выигрывали войны и создали величайшую на свете литературу.

Если не можете избавиться от скелета в шкафу, заставьте его станцевать.

Самый непростительный грех по отношению к ближнему своему — это не ненависть, а равнодушие. Равнодушие — сущность бесчеловечности.

Тому, кто ничего не знает, но считает, что знает все, — политическая карьера обеспечена.

На свете нет и не может быть ничего более страшного, чем вечное счастье.

Разумный человек приспосабливается к миру; неразумный пытается приспособить мир к себе. Следовательно, прогресс зависит от неразумных людей.

Тот, кто умеет, — делает; тот, кто не умеет, — преподает.

В результате демократических выборов из большого числа несведущих получается малое число подкупленных.

В жизни бывает только две трагедии. Одна — лишиться любимой, другая — обрести ее.

Семейная жизнь (в нашем понимании) не более естественна для человека, чем клетка для попугая.

Нет более тревожного литературного симптома, чем желание писать о смешном, — это свидетельствует о том, что чувство юмора у вас утрачено безвозвратно.

Смешить людей иногда необходимо — в противном случае они могут вас повесить.

Человека, который всю жизнь любит одну женщину, следует отправить к врачу, а может, и на виселицу.

Дайте женщинам право голоса, и через пять лет холостяки будут облагаться кабальным налогом.

Здоровая нация так же не замечает своей национальности, как здоровый человек — позвоночника.

Сначала вы жертвуете собой ради тех, кого любите, а потом их же за эту жертву ненавидите. Самопожертвование — это самоубийство.

Дайте человеку шанс — и он сделает все, чтобы погубить себя и посмеяться над собственной глупостью.

Нации подобны пчелам — они могут ужалить только ценой собственной жизни.

Талант в наше время — не редкость, поэтому гораздо важнее быть умным, чем талантливым. Здравый смысл и трудолюбие компенсируют вам нехватку таланта, тогда как вы можете быть гениальным из гениальных, однако по глупости загубите свою жизнь.

То, что принято называть пороком, — вечно; то же, что называют добродетелью, — лишь мода.

Идеальный старик — ребенок; идеальный ребенок — человек лет сорока; идеальная женщина — мужчина (о последнем, впрочем, женщины стараются особенно не распространяться).

Главное препятствие для женской эмансипации? — Вожделение.

Вам никогда не сочинить хорошей книги, не написав прежде несколько плохих.

Юность, которой прощается все, себе не прощает ничего; зато старости, которая прощает себе все, не прощается ничего.

Мало кто думает чаще двух-трех раз в год. Я потому и прославился на весь мир, что привык думать не реже одного-двух раз в неделю.

Те, кого больше всего учили, меньше всего знают.

Величие — это лишь одно из проявлений ничтожности.

Глупость суть стремление к Счастью и Красоте.

Когда наши родственники дома, нам приходится думать об их положительных качествах — в противном случае их было бы невозможно переносить; когда же их нет, мы утешаем себя, размышляя об их недостатках.

Женщине следует выходить замуж как можно раньше, мужчине — оставаться холостяком как можно дольше.

Считается, что женщина должна терпеливо ждать, пока ей сделают предложение. Не так ли поджидает муху паук?

За вычетом курева и азартных игр, все развлечения англичанина почти полностью совпадают с развлечениями его собаки.

Больше всего человеку льстит то, что вы считаете его достойным лести.

Правительство, которое грабит Петра, чтобы заплатить Павлу, в поддержке Павла может не сомневаться.

Если со слугами обращаться как с людьми, нет смысла держать их.

У дурака всегда все хорошо кончается.

Искренним быть не опасно, тем более если вы вдобавок глупы.

Строптивых женщин легче переносить, чем спокойных. Их, правда, иногда убивают, зато никогда не бросают.

Никогда не слушайтесь советов. Делайте все то, против чего вас предостерегали, — чтобы свергнуть тиранию прошлого.

Агностик — это самый обыкновенный атеист, у которого не хватает смелости признаться в своих взглядах.

Человек может взобраться на самую высокую вершину, но находиться там долго не в состоянии.

С человеком можно спорить лишь в том случае, если проигранный спор будет стоить ему жизни.

Вера — это исключительно вопрос вкуса.

Простейшая формула благотворительности: не давать людям того, что они хотят; давать им то, что они обязаны хотеть, но не хотят.

Книга — как ребенок: легче произвести ее на свет, чем потом за ней уследить.

Сострадание сродни душевной болезни.

Трусость универсальна. Патриотизм, общественное мнение, родительский долг, дисциплина, религия, мораль — все это лишь красивые слова для обозначения страха; а жестокость, обжорство и легковерие оказывают трусости моральную поддержку.

Приличие — это заговор молчания неприличия.

В смешном скрывается истина.

Научиться вести себя в обществе — так же мучительно, как научиться кататься на коньках. Единственный способ пережить позор — смеяться над собой вместе со всеми.

Наш стиль поведения определяется не жизненным опытом, а надеждами на будущее.

Мученичество — единственный способ прославиться, если нет способностей.

Человек, который ни во что не верит, всего боится.

Великое произведение искусства — это мучительная победа гениального ума над гениальным воображением.

В стране дураков гений становится богом; все перед ним преклоняются, и никто его не слушается.

По-настоящему хороший человек лишь тот, кому нравится быть хорошим.

Самый эффективный способ заткнуть гению рот — это принять его идеи на веру, признать, что он великий человек, — и забыть о нем.

И тот, кто убивает короля, и тот, кто отдает за него жизнь, — в равной степени идолопоклонники.

Дорога к невежеству вымощена хорошими изданиями.

Необходимое условие для возникновения иллюзии: ее жертва должна принимать иллюзию за реальность.

Лояльность — это свобода от необходимости думать.

Берегитесь человека, бог которого — на небесах.

То, что мы называем успехом, в действительности является компенсацией всякого человека, который обделен талантом.

Вор — не тот, кто крадет, а тот, кого поймали.

Самоотречение — не достоинство; это всего-навсего воздействие благоразумия на подлость.

Чем дольше я живу, тем больше склоняюсь к мысли о том, что в солнечной системе Земля играет роль сумасшедшего дома.

Каждый человек, которому за сорок, — отпетый негодяй.

Самопожертвование позволяет жертвовать другими не краснея.

Постарайтесь получить то, что хотите, или же вы будете вынуждены захотеть то, что получили.

Всякий пьяный шкипер уповает на провидение. Но провидение порой направляет корабли пьяных шкиперов на скалы.

Победитель нередко приобретает некоторые черты побежденного.

Королями не рождаются. Ими становятся — вследствие всеобщего заблуждения.

Для блага общества необходимо, чтобы гений имел право подстрекать к бунту, богохульствовать, оскорблять общественное мнение, развращать юные умы — иными словами, шокировать наших тетушек и дядюшек.

Если уж причинять вред соседу, то, по возможности, — непоправимый.

Интерес человека к миру возникает из-за переизбытка интереса к самому себе.

Оттого, что люди умирают, жизнь не перестает быть смешной, — ведь оттого что мы смеемся, жизнь не становится менее серьезной.

Неинтересно вешать человека, если тот ничего не имеет против.

Недавно я сделал невероятное открытие: любить наших врагов нам велят потому, что любовь эта сведет их в могилу.

Почему так устроен мир, что у людей, которые умеют жить в свое удовольствие, никогда нет денег, а те, у кого деньги водятся, понятия не имеют, что значит «прожигать жизнь»?

Нравственность нации сравнима с зубной болью: чем она хуже, тем больнее ее касаться.

Оригинальная точка зрения сначала представляется шуткой и причудой, затем — кощунством и предательством, затем — спорным вопросом и, наконец, — истиной в последней инстанции.

Государственный деятель, который ограничивается популярными мерами (равно как и драматург, что ограничивается созданием популярных пьес), подобен собаке слепца, которая следует за своим хозяином, куда б он ни пошел, на том основании, что ей с ним по пути.

Человека можно держать в рабстве только до тех пор, пока он настолько духовно слаб, что прислушивается к голосу разума.

Дураками следует управлять в соответствии с их глупостью, а не в соответствии с той мудростью, которой они не обладают.

Репутация — это маска, которую человеку приходится носить точно так же, как брюки или пиджак.

Не возлюби ближнего своего, как себя самого, ибо если ты ладишь с собой, получится неприлично; если нет — обидно.

Благодаря материнскому инстинкту женщина предпочитает владеть одной акцией из ста на первоклассного мужчину, а не всем пакетом акций на второсортного.

Убийство — это крайняя форма цензуры.

Мои пророчества забываются из-за суеты, которую они вызывают… Я — как часы, которые сильно спешат. Еще только одиннадцать утра, а я уже бью полдень.

Независимо от того, был Христос Богом или нет, нельзя не признать, что политэкономом Он был первоклассным.

Алкоголь — очень важная штука… Благодаря ему парламентарии занимаются в одиннадцать вечера тем, чем ни один нормальный человек не станет заниматься и в одиннадцать утра.

ХИЛЭР БЕЛЛОК

1870–1953

Романист, эссеист, историк, политический деятель, ревностный католик, француз по происхождению, Джозеф Пьер Хилэр Беллок отличался стойкими консервативными пристрастиями и отменным чувством юмора, склонностью (как и Г.К.Честертон, его близкий друг и единомышленник) к парадоксам, проявившимся прежде всего в его «поэзии нелепиц» («Стихии сонеты», 1896) в духе Эдварда Лира, а также в эссеистике («Ни о чем», 1908; «Обо всем», 1909; «О чем угодно», 1910). О жанре включенных нами в антологию полусмешных-полусерьезных сентенций Беллока мы предоставляем судить читателю самому.

Советы богатым

Помните, что вы скоро умрете.

Поменьше бы разговоров о налогах.

Больше жертвуйте — особенно людям вашего круга, тогда вы, возможно, избежите ада.

Не очень злитесь на человека, который расхаживает с большущей иглой в правой руке и с маленьким игрушечным верблюдом в левой. Верблюд резиновый, и его можно вставить в игольное ушко. Если очень постараться.

Не продавайтесь. Бедные ведь не продаются. У вас нет оправдания — а вы все равно продаетесь.

Не покровительствуйте: ваши собратья ничуть не хуже вас, а многие — лучше.

Вам совершенно необходимы новые ощущения. Попробуйте вот что: переоденьтесь бедной женщиной (если вы мужчина, в чем я сомневаюсь, — то бедным мужчиной) и неделю бродите по городу в поисках работы.

Не скупитесь на удовольствия. Что может быть приятнее, чем тратить на благотворительность и удовольствия? Удовольствия, разумеется, должны быть настоящие… Сейчас ведь и икра не та, а уж шампанское…

Не давайте врачам резать вас по живому: у них больше шансов взять верх, чем у вас.

Открывая устрицы

а) выбирайте раковину поглубже

б) не выливайте жидкость

в) не разъединяйте стенки

г) сразу же съедайте содержимое

д) и, пожалуйста, помните, что из шести пенсов, которые вы выложили за каждую устрицу, пять с половиной — чистый грабеж. Каковой, впрочем, вы вполне заслужили.

Разберитесь, наконец, в анатомии вашего автомобиля.

Держите в строгости ваших детей, слуг и жену (мужа) — в противном случае они будут держать в строгости вас, причем если муж (жена) — это еще полбеды, то ведь есть еще дети, слуги, домашние животные, в конце концов.

Пейте… Нет более отвратительного зрелища, чем богатый трезвенник. Берите пример с бедняков.

Правильно, что вы любите лошадей. Что может быть прекраснее англичанина в седле. Только не молитесь на глупое животное. Молитесь Богу, который вас сотворил и давным-давно раскаялся, — может, хоть этим вы его разжалобите.

Повторяю еще раз — пейте…

И молитесь за того, кто дал вам эти бесценные советы.

Китайская литания нечетных чисел

Новены

1. Девять дурных привычек: пьянство, нечистоплотность, шарканье ногами, громкий голос, чесотка, необязательность, брюзгливость, слюновыделение, повторение старых шуток.

2. Девять хороших привычек: незлобивая злопамятность и памятная незлобивость, предусмотрительная предупредительность и предупредительная осмотрительность, пытливая взыскательность и взыскательная пытливость, взвешенная воздержанность и сдержанная взвешенность, а также масштабность.

3. Девять заблуждений: считать себя бессмертным, считать свои капиталовложения надежными, принимать вежливость за дружбу, ожидать награду за добро, воображать, что богатые держат тебя за своего, продолжать пить после того, как первый раз сказал себе, что еще трезв, писать стихи, давать в долг или (что еще хуже) прощать долг, путешествовать не налегке.

4. Девять правил обращения с бедными: быть предупредительным, держаться подальше, угнетать, эксплуатировать, платить мало, платить ровно столько, сколько необходимо, испытывать сострадание, вмешиваться, жаловаться властям.

5. Девять правил обращения с богатыми: льстить, прислуживать, помнить в лицо, никого не любить, ненавидеть очень немногих, нападать только на поверженных, обогащать других советами, обогащать себя любыми доступными средствами, лгать.

6. Девять противопоказаний для гуляющих за городом: не бояться диких зверей, не гулять без цели, не пугаться, если обратился незнакомец, не спешить, не озираться по сторонам — идти уверенной мерной походкой, не бояться нарушить границы частных владений, не обходить лужи, не обходить холмы, не думать о неприятном, не идти пешком, если можно ехать — верхом, в автомобиле или на спине у слуги.

7. Девять противопоказаний для гуляющих по городу: не бормотать себе под нос, не натыкаться на прохожих, не размахивать тростью, не переходить улицу в задумчивости, не избегать приветствий, не спорить с представителями власти, не покупать ненужные товары, не отворачиваться от жадных взглядов нищих, не пренебрегать лежащей на асфальте мелкой монетой.

8. Девять радостей: смеяться, драться, набивать желудок, забывать, петь, мстить, спорить, хвастаться, отдыхать.

9. Девять несчастий: несбывшееся ожидание, невосполнимая утрата, постоянная усталость, неуслышанная молитва, невостребованная услуга, неразвеянные сомнения, смерть, светопреставление.

Септеты

1. Семь напастей: презрение любимой женщины, нестерпимая физическая боль, память о позоре, оскорбление, нанесенное богатыми, поражение в бою, морская болезнь, отчаяние.

2. Семь редкостей: видение, забвение пережитого, вкусная пища, истинная любовь, удовлетворенность, прекрасное вино, справедливость.

3. Семь обыденностей: материнская любовь, пресыщенность, ссора, тщеславие, разочарование, непонимание, аппетит.

4. Семь удовольствий: глубокий сон, ощущение силы, воссоединение, появление земли на горизонте, неожиданная похвала любимой женщины, воскресение, вечное блаженство.

5. Семь лекарств, врачующих душу: угрызение совести, покаяние, подчинение Божественной Воле, лесные просторы, возвышенная мелодия, решимость бороться с пороком в себе самом, вера вопреки всему.

6. Семь лекарств, врачующих тело: работа, постель, битва, езда верхом, хлеб, вино, сон.

7. Семь мерзостей: предатель, отступник, жестокосердный, пронырливый, псевдоучитель, дезертир, политик.

Триады

1. Три странности: карлик, великан, чужеземец.

2. Три опоры: верный друг, хорошая жена, крепкий корабль.

3. Три опасности: мир, плоть, дьявол.

Одно

(хорошее и плохое одновременно): сохраненная честь.

* * *

По природе я скептик и сенсуалист, а потому никак не могу взять в толк, как люди могут верить в невидимое и насиловать свои естественные склонности.

Каждый переводчик очевидным образом должен знать как язык, на который он переводит, так и язык, с которого переводит, однако он обязан вдобавок владеть неким таинственным промежуточным наречьем, который соединял бы эти два языка наподобие моста и позволял переводчику переходить с одного языкового «берега» на другой.

У каждого народа те кошки, каких он заслуживает.

Вся наша история и три четверти литературы — это прямое следствие политики вигов.

Даже если мыслительный процесс лишен какой бы то ни было практической цели, это — увлекательное занятие, которому есть смысл предаваться от нечего делать, когда нет ни темы для злословия, ни денежного интереса, ни увлекательного чтения.

Разница между хорошей и плохой автобиографией ничуть не больше, чем между превосходным и несъедобным омлетом.

Долг — это то, что всегда вызывало у меня приступ тошноты.

Богатство и мудрость сочетаются лишь в том случае, когда богатство не нажито, а унаследовано…

Силы покидают меня, высыпаясь точно опилки из разорванной куклы…

МАКС БИРБОМ

1872–1956

Дар критика в полной мере проявился у сэра Макса Бирбома, прозаика, эссеиста, карикатуриста, не в серьезных статьях, рецензиях, монографиях, а в литературной пародии; в классическом пародийном сборнике Бирбома «Рождественская гирлянда» (1912) «досталось» практически всем англоязычным писателям первой величины: Уэллсу, Беннетту, Голсуорси, Конраду, Честертону, Генри Джеймсу. Бирбому-пародисту, мастеру тонкой, порой язвительной иронии, не чужд и афористический дар: меткими и остроумными сентенциями, лишенными, впрочем, философской глубины Бэкона и Расселла, парадоксальности Джонсона, Уайльда, Честертона, пестрят его роман «Зулейка Добсон» (1911), театральные статьи и рецензии в «Сэтердей ревью» (1898), рассказы («Семеро»), эссе («Еще», «Все сначала», «И даже теперь») и подписи под карикатурами в книгах «Уголок поэтов» (1904), «Книга карикатур» (1907).

Я не знал ни одного гениального человека, которому бы не приходилось платить — физическим недугом или духовной травмой — за то, чем наградили его боги.

Можно, не рискуя ошибиться, сказать, что человечество делится на две категории: хозяева и гости.

В Оксфорде и Кембридже исподволь учат всему тому вздору, который с таким трудом выбивали из нас в школе.

У меня определенно сатирический темперамент: когда я над кем-то смеюсь, то очень мил; когда же делаю комплименты — до невозможности скучен.

Самую большую дань восхищения, какую только может отдать Шекспиру его французский переводчик, — это не переводить его вовсе. Даже рискуя не угодить Саре Бернар.

Чем человек менее жизнеспособен, тем он более чувствителен к искусству с большой буквы.

Женщины не так молоды, как они себя малюют.

В прошлом всегда есть что-то абсурдное.

Для подробного и исчерпывающего описания эпохи необходимо перо, куда менее талантливое, чем мое.

Она (Зулейка Добсон. — А.Л.) принадлежала к той категории женщин, которые, оказавшись на необитаемом острове, целыми днями ищут на песке отпечаток голой мужской ступни.

Завидуя гению, бездарь тешит себя надеждой, что гений все-таки плохо кончит.

Две женщины, которые любят одного мужчину, могут считаться членами одной масонской ложи.

Красота и страсть к знаниям никак не вступят в законный брак.

Американцы, бесспорно, имеют право на существование, но я бы предпочел, чтобы в Оксфорде они этим правом не пользовались.

Женщине, которая симпатизирует собакам, обычно не удается вызвать симпатию у мужчин.

Она принадлежит к тем женщинам, которые говорят: «Я ничего не смыслю в музыке, но должна сказать…»

Нельзя получить человека, поставив на задние ноги овцу. Но если поставить в это положение целое стадо овец, то получится целая толпа людей.

Заурядные святые обычно не сохраняются в памяти потомков, зато самые заурядные грешники живут в веках.

Из всех объектов ненависти самый ненавистный — когда-то любимая женщина.

Нет, кажется, на свете человека, который бы отказался позировать. Человек этот может быть стар, болен, нехорош собой, он может ощущать бремя ответственности перед нацией, а нация, в свою очередь, — переживать тяжелейший период своей истории — и тем не менее все эти доводы не помешают ему, не колеблясь, дать художнику согласие.

Быть суетным — значит заботиться о том, какое впечатление вы производите на окружающих. Быть самовлюбленным значит устраивать прежде всего самого себя.

Прошлое — это законченное произведение искусства безупречного вкуса и формы, начисто лишенное любых несообразностей.

Великие люди обыкновенно ничем от нас не отличаются — разве что ростом пониже.

Из всего бессчетного числа людей, что жило на нашей планете, не было ни одного человека, будь то персонаж исторический или легендарный, который бы умер со смеху.

Все, что стоит делать, уже делалось, поэтому теперь, мне думается, есть смысл обратить внимание на то, чего делать не стоит.

Я и без словаря цитат хорошо помню, что глаза — это зеркало души.

Жизненный опыт я черпаю прямо из жизни — быть может поэтому я так непозволительно груб.

Интересно, что бы они сделали со святым Граалем, если б нашли его?

«Так трусами нас делает раздумье»[13] — особенно раздумье бунтарское.

Нет большего бедствия за обеденным столом, чем гость, который норовит пересказать все свои сны.

Многое говорит в пользу неудачи. Во всяком случае, она куда увлекательнее успеха.

Человек, который вносит в искусство что-то новое, жестоко за это расплачивается: к нему со всех сторон сбегаются эпигоны и продают его оригинальный вклад по дешевке.

Истинная индивидуальность рождается где угодно — только не у себя дома.

Пусть молодые время от времени бунтуют. Но было бы полезнее, если б они призывали не к лучшему будущему, а к лучшему прошлому…

В известном смысле своим благополучием литература обязана критике. Вернее так: хорошая критика литературе полезна, плохая — вредна.С другой стороны, только хорошая литература может иметь хороших критиков.

К сведению политиков. Коль скоро ораторским искусством владеют лишь немногие из вас, коль скоро лишь единицы способны выражаться ясно, гладко и без банальностей, было бы гораздо лучше (и для публики, и для вас самих), если бы вы обращались к народу, стоя за закрытым окном.

Премьера — почти такая же пытка, как вернисаж…

С великими мира сего трудно разговаривать. Они не владеют искусством светской беседы, а вы — искусством беседы на вечные темы.

Утонченные литературные мастера редко гениальны. Ведь гениальность небрежна, она, по самой сути своей, всегда тороплива. Гению не до утонченности…

Время, этот усердный художник, подолгу трудится над прошлым, шлифует его, отбирая одно и отбрасывая другое с большим тактом.

Не будем пренебрегать формой в литературе. Ведь это кубок, куда наливается вино.

В конечном счете, лишь благодаря ревностному служению единиц хорошие книги становятся классическими.

Моды образуют круг, и, двигаясь по этому кругу, мы всякий раз оказываемся дальше от самой последней моды, чем от давно устаревшей.

Комедия апеллирует к голове, трагедия — к сердцу.

Профессионализм — вещь очень опасная, ведь он подбивает следовать расхожим представлениям и пренебрегать своими собственными, стремиться к тому, чтобы нравиться другим, а не себе самому.

Трагедия маститого критика: задолго до того, как завоевано право так называться, утрачена связь и с жизнью, и с искусством. Мастит, а сказать нечего.

Жажда знаний и любовь к учителю — вещи разные.

Многие неразумные вещи естественны. Все естественное — в той или иной мере неразумно.

Всякий, кто любит все недосягаемое, рано или поздно его возненавидит.

Настороженность человека к сатире можно понять. Сатира всегда бесчестна, ибо является выражением ненависти ко всему тому, что безотчетно нами любимо.

Англия, мне кажется, — это единственная страна, в которой антипатриотическая пьеса пройдет «на ура»… ведь самомнение наше столь велико, что от унижения не страдает.

Некоторые писатели боятся банальностей. Я — нет. Ведь банальность — это не что иное как старая, испытанная временем мудрость.

Разрушать — это по-прежнему самая сильная из врожденных склонностей человека.

Только безумцы принимают себя всерьез.

БЕРТРАН РАССЕЛЛ

1872–1970

Философу, логику, математику, социологу, общественному деятелю, лауреату Нобелевской премии по литературе (1950) Бертрану Расселлу принадлежит немало мудрых мыслей, в которых дали себя знать постоянно видоизменяющиеся взгляды философа и политика. Были у Расселла и постоянные пристрастия: либерализм, индивидуализм, резко отрицательное отношение к христианству, ко всем без исключения «измам», непримиримость к войне и агрессии. В нашу антологию вошли высказывания Расселла из «Скептических эссе» (1935), из «Непопулярных эссе» (1950), из таких работ, как «Завоевание счастья», «Логика и знание», «Новые надежды в меняющемся мире», «Брак и мораль», «Мистика и логика», «Мысли о мыслях», «Свобода и власть», «Власть и индивидуальность», а также выдержки из статей и интервью Рассела, из его Нобелевской речи, из писем и воспоминаний о нем.

Скука — серьезная проблема для моралиста, ибо со скуки совершается по крайней мере половина всех грехов человечества.

Каждый человек окружает себя успокаивающими убеждениями, что вьются вокруг него, словно рой мух в жаркий день.

Совместимость жестокости с чистой совестью — предел мечтаний для моралистов. Поэтому-то они и выдумали ад.

Счастливая жизнь должна быть в значительной степени тихой жизнью, ибо истинная радость может существовать лишь в атмосфере тишины.

Уметь с умом распорядиться досугом — высшая ступень цивилизованности.

Непристойность — это все то, что повергает в ужас пожилого и невежественного судью.

Мысль не свободна, если ею нельзя заработать на жизнь.

Больше всего гордятся собой две категории людей: те, кто несчастлив, и те, кто страдает бессонницей.

То время, что он не проводит перед зеркалом, уходит у него на пренебрежение своими обязанностями.

Как это ни грустно, люди соглашаются лишь с тем, что их, по существу, не интересует.

Человек — существо доверчивое, он должен во что-то верить — не в хорошее, так в плохое.

Главный недостаток отцов: они хотят, чтобы дети ими гордились.

Нет ничего более утомительного и бесполезного, чем нерешительность.

Даже в цивилизованном обществе инстинкт единобрачия иногда дает о себе знать.

Наши эмоции обратно пропорциональны нашим знаниям: чем меньше мы знаем, тем больше распаляемся.

Патриотизм — это готовность убивать и быть убитым по самым тривиальным причинам.

Плохие философы могут иметь определенное влияние в обществе, хорошие — никогда.

Смысл философии в том, чтобы начать с самого очевидного, а закончить самым парадоксальным.

В нашем великом демократическом обществе по-прежнему бытует мнение, будто глупый человек большей частью честнее умного, и наши политики, используя этот предрассудок в своих интересах, притворяются еще более глупыми, чем они родились на свет.

Когда собеседник подчеркивает, что говорит правду, можете не сомневаться: он лжет.

Когда монашек, которые моются, не снимая купальных халатов, спрашивают, зачем такие предосторожности, ведь их никто не видит, они отвечают: «А боженька? Он-то все видит».

Человек, страдающий манией величия, отличается от нарцисса тем, что власть он предпочитает обаянию, стремится вызвать страх, а не любовь. К этому типу относятся многие безумцы и большинство великих людей.

Чем больше о нас говорят, тем больше хочется, чтобы о нас говорили. Приговоренному к смерти убийце разрешается прочесть в газетах отчет о судебном процессе, и он придет в ярость, если обнаружится, что какая-то газета уделила его делу недостаточно места… Политиков и литераторов это касается в той же мере.

Из всех видов предосторожности предосторожность в любви наиболее пагубна для счастья.

Органическая жизнь, как известно, развивалась от одноклеточного организма до философа, и развитие это, как нас уверяют, безусловно прогрессивное. Плохо только, что уверяет нас в этом философ, а не одноклеточное.

Из беседы с ученым мужем я всякий раз делаю вывод, что счастье нам не дано; когда же говорю с садовником, то убеждаюсь в обратном.

Патриоты всегда говорят о смерти за родину и никогда — об убийстве за родину.

Немногие могут быть до конца счастливы, не испытывая ненависти к другому человеку, нации, вероисповеданию…

Многие готовы скорее умереть, чем подумать. Часто, кстати, так и бывает.

Он (Антони Иден[14]. — А.Л.) — не джентльмен: слишком хорошо одевается.

Предрассудки, которые принято именовать «политической философией», полезны, но при условии, что их не будут называть «философией».

В Америке каждый свято убежден в том, что выше него в социальной иерархии нет никого. Верно, но и ниже — тоже.

Мы живем двойной моралью: одну исповедуем, но не используем на практике, а другую используем, но исповедуем очень редко.

Никто никогда не сплетничает о тайных достоинствах других людей.

Нежелательно верить в гипотезу, когда нет решительно никаких оснований считать ее верной.

Я всегда считал респектабельных людей подлецами, и теперь каждое утро с тревогой разглядываю в зеркале свое лицо — нет ли на нем признаков подлости.

Я люблю математику за то, что в ней нет ничего человеческого, за то, что с нашей планетой, со всей вселенной ее, по существу, ничего не связывает. За то, что любовь к ней… безответна.

Зависть — основа демократии.

Всякая точная наука основывается на приблизительности.

Чувство долга необходимо в работе, но оскорбительно во многих других отношениях. Люди хотят, чтобы их любили, а не переносили с терпеливой покорностью.

Бояться любви, значит бояться жизни, а бояться жизни, значит быть на две трети мертвым.

Обитель для души может быть возведена лишь на очень прочном фундаменте нескончаемого отчаяния.

Машинам поклоняются, потому что они красивы; машины ценятся, потому что в них заложена мощь. Машины ненавидят, потому что они отвратительны, машины презирают, потому что они делают из людей рабов.

Если какая-то точка зрения широко распространена, это вовсе не значит, что она не абсурдна. Больше того. Учитывая глупость большинства людей, широко распространенная точка зрения будет скорее глупа, чем разумна.

Человек всю жизнь видит сны. Иногда, правда, он пробуждается на минуту, осовело смотрит на мир, но затем вновь погружается в сладкий сон.

Личное тщеславие рассеивается братьями, семейное — одноклассниками, классовое — политикой, национальное — поражением в войне. Однако человеческое тщеславие остается…

О человечестве мы думаем хорошо только потому, что человек — это прежде всего мы сами.

От страха способен избавиться лишь тот, кто знает свое место; величия может достигнуть лишь тот, кто видит свое ничтожество.

Побывав в Китае, я расцениваю лень как одно из самых главных достоинств человека. Верно, благодаря энергии, упорству человек может добиться многого, но весь вопрос в том, представляет ли это «многое» хоть какую-то ценность?

Искусство пропаганды в том виде, как его понимают современные политики, напрямую связано с искусством рекламы. Психология как наука во многом обязана рекламодателям.

В наших школах не учат самому главному — искусству читать газеты.

«Правильно жить» означает лицемерие, «правильно думать» — глупость.

Главный довод в пользу слова — уязвимость наших убеждений.

Религиозная терпимость достигнута только потому, что мы перестали придавать религии такое значение, как прежде.

В каждое начинание необходимо впрыснуть определенную дозу анархии — ровно столько, чтобы и застоя избежать, и распада не допустить.

Тщеславие — довод необычайной силы. «Смотри на меня» — одно из основополагающих человеческих побудителей.

Человек доказывает свое превосходство перед животными исключительно способностью к занудству.

Мы любим тех, кто ненавидит наших врагов, поэтому если бы у нас не было врагов, нам некого было бы любить.

Чтобы быть долгожителем, необходимо только одно: тщательно выбирать своих предков.

Всякое чувство, взятое в отдельности, — безумие. Здравомыслие можно было бы определить как синтез безумий… Тот, кто хочет сохранить здравомыслие… должен собрать в себе целый парламент всевозможных страхов, из которых каждый признавался бы безумным всеми остальными.

Вместо того, чтобы убивать своего соседа, пусть даже глубоко ненавистного, следует, с помощью пропаганды, перенести ненависть к нему на ненависть к какой-нибудь соседней державе — и тогда ваши преступные побуждения, как по волшебству, превратятся в героизм патриота.

Мы не говорим о вере, когда речь идет о том, что дважды два четыре или что земля круглая. О вере мы говорим лишь в том случае, когда хотим подменить доказательство чувством.

Современные философы напоминают мне бакалейщика, у которого я однажды спросил, как дойти до Винчестера. Выслушав меня, бакалейщик кликнул мальчика, который в это время находился в задней комнате: — Эй! Тут один джентльмен спрашивает дорогу в Винчестер.

— В Винчестер? — отозвался мальчик.

— Ага.

— Дорогу в Винчестер?

— Ага.

— В Винчестер, говорите?

— Да!

— Не знаю…

Он хотел удостовериться в существе вопроса, однако отвечать на него вовсе не собирался…

Наш страх перед катастрофой лишь увеличивает ее вероятность. Я не знаю ни одного живого существа, за исключением разве что насекомых, которые бы отличались большей неспособностью учиться на собственных ошибках, чем люди.

Неординарные люди равнодушны к счастью — особенно к чужому.

Во время кораблекрушения команда выполняет приказы своего капитана не задумываясь, ибо у матросов есть общая цель, да и средства для достижения этой цели очевидны и всем понятны. Однако если бы капитан, как это делает правительство, принялся разъяснять матросам свои принципы управления кораблем, чтобы доказать правомерность поступающих приказов, корабль пошел бы ко дну раньше, чем закончилась его речь.

В наш опасный век есть немало людей, которые влюблены в несчастья и смерть и очень злятся, когда надежды сбываются.

Когда путь от средств к цели не слишком велик, средства становятся не менее заманчивыми, чем сама цель.

Род людской — это ошибка. Без него вселенная была бы не в пример прекраснее.

ГИЛБЕРТ КИЙТ ЧЕСТЕРТОН

1874–1936

Парадокс — стихия Честертона, что бы он ни писал: романы или стихи, эссе или рассказы, трактаты или рецензии. При желании можно собрать целый том афоризмов писателя только из рассказов о патере Брауне или из монографии «Чарльз Диккенс», или из романа «Перелетный кабак». Афоризмы, включенные в антологию, взяты практически из всех жанров, в которых работал Честертон, однако в основном сюда вошли высказывания Честертона-эссеиста и журналиста: сборники «Защитник» (1901), «Назначение многообразия» (1920), «В общих чертах» (1928), «Пригоршня авторов» (1953) и «Вкус к жизни» (1963). (Эссе последних двух сборников печатались в английской периодике начала века.) В отдельную рубрику вынесена «Энциклопедия парадоксалиста» (по аналогии с «Энциклопедией циника» Уайльда).

Дело не в том, что мир стал гораздо хуже, а в том, что освещение событий стало гораздо лучше…

Легкомыслие нашего общества проявляется в том, что оно давно разучилось над собой смеяться.

Критики пренебрегают мудрым советом не бросаться камнями, если живешь в оранжерее.

Для детской натуры пессимиста каждая смена моды — конец света.

Цинизм сродни сентиментальности в том смысле, что цинический ум столь же чувствителен, сколь и сентиментален.

Растущая потребность в сильном человеке — неопровержимый признак слабости.

По-настоящему трусливы только те мужчины, которые не боятся женщин.

Возможна только одна биография — автобиография; перечень же чужих поступков и эмоций — не биография, а зоология, описание повадок диковинного зверя.

Хороший роман рассказывает читателю правду о главном герое, плохой — правду об авторе.

Никогда не ломайте забор, не узнав, зачем его поставили.

Воспитание детей всецело зависит от отношения к ним взрослых, а не от отношения взрослых к проблемам воспитания.

Страдание своим страхом и безысходностью властно влечет к себе молодого и неискушенного художника подобно тому, как школьник изрисовывает тетради чертями, скелетами и виселицами.

Постоянно подвергаться опасностям, которые нам не угрожают, давать клятвы, которые ничем нас не свяжут, бросать вызов врагам, которые нам не страшны, — вот фальшивая тирания декаданса, которая зовется свободой.

Любовь, по природе своей, сама связывает себя, а институт брака лишь оказал рядовому человеку услугу, поймав его на слове.

Издеваясь над ограниченностью, мы сами подвергаемся серьезной опасности сделаться ограниченными.

Простые люди всегда будут сентиментальны — сентиментален тот, кто не скрывает свои сокровенные чувства, кто не пытается изобрести новый способ их выражения.

Честность не бывает респектабельной — респектабельно лицемерие. Честность же всегда смеется, ведь все, нас окружающее, смешно.

Главный грех журналистики в том, что в своих статьях газетчик выставляет в ложном свете себя самого.

Все человеческие беды происходят от того, что мы наслаждаемся тем, чем следует пользоваться, и пользуемся тем, чем следует наслаждаться.

Они (современные философы. — А.Л.) подчиняют добро целесообразности, хотя всякое добро есть цель, а всякая целесообразность — это не более чем средство для достижения этой цели.

Газета, выходя чрезвычайно быстро, интересна даже своими просчетами; энциклопедия же, выходя чрезвычайно медленно, не интересна даже своими открытиями.

Скорость, как известно, познается в сравнении: когда два поезда движутся с одинаковой скоростью, кажется, что оба стоят на месте. Точно так же и общество: оно стоит на месте, если все члены его носятся как заведенные.

Установить непреложную истину в споре тем проще, что ее не существует в природе.

Раз человек учится играть в свое удовольствие, почему бы ему не научиться думать в свое удовольствие?

Сила всякого художника — в умении контролировать, укрощать свою несдержанность.

Человек может претендовать на ум, но претендовать на остроумие он не может.

Многие из тех, кто способен сочинить эпическую поэму, не способны написать эпиграмму.

Мы так погрязли в болезненных предубеждениях, так уважаем безумие, что здравомыслящий человек пугает нас как помешанный.

Для человека страсти любовь и мир загадка, для человека чувствительного — старая как мир истина.

Круглых дураков тянет к интеллекту, как кошек к огню.

Многие детективные романы не удаются именно потому, что преступник ничем не обязан сюжету, кроме необходимости совершить преступление.

Люди сентиментальные всякий день и час — самые опасные враги общества. Иметь с ними дело — все равно что ранним утром лицезреть бесконечную череду поэтических закатов.

Роман, в котором нет смертей, кажется мне романом, в котором нет жизни.

Если вам говорят, что какой-то предмет слишком мал или слишком велик, слишком красен или слишком зелен, чересчур плох в одном смысле и так же плох в противоположном, знайте: нет ничего лучше этого предмета!

В великом произведении всегда содержится простейшая истина в расчете на простейшее прочтение.

Хотя я вовсе не считаю, что мы должны есть говядину без горчицы, я совершенно убежден, что в наши дни существует куда более серьезная опасность: желание съесть горчицу без говядины.

Современному миру не суждено увидеть будущее, если мы не поймем: вместо того, чтобы стремиться ко всему незаурядному и захватывающему, разумнее обратиться к тому, что принято считать скучным.

Из чистого человеколюбия и возненавидеть недолго.

Серьезные сомнения чаще всего вызываются ничтожными мелочами.

Для поэта радость жизни — причина веры, для святого — ее плод.

В любви заимодавец разделяет радость должника…

Мы не настолько щедры, чтобы быть аскетами.

В великих битвах нередко побеждают побежденные. Те, кого побеждали к концу боя, торжествовали в конце дела.

Много говорят смиренные; гордые слишком следят за собой.

Безумными могут быть приключения; герой же должен быть разумным.

На свете нет слов, способных выразить разницу между одиночеством и дружбой.

Единственный шанс остаться в живых — не держаться за жизнь.

Единственный минус нашей демократии в том, что она не терпит равенства.

Какой смысл бороться против глупого тирана в Лондоне, если такой же тиран всевластен в семье?

Если уж делать, так делать плохо.

Тот, кто хочет всего, не хочет ничего.

В упоении победой забываются ошибки и возникают крайности.

Часто бывает, что плохие люди руководствуются хорошими побуждениями, но еще чаще, наоборот, — хорошие люди — плохими побуждениями.

Гораздо естественнее ведет себя тот человек, который машинально ест икру, чем тот, кто принципиально не ест виноград.

О безумце можно сказать все что угодно, кроме того что действия его беспричинны. Наоборот, сумасшедший во всем усматривает причину.

От глаз к сердцу проложена дорога, которая не проходит через интеллект.

На свете нет такого понятия, как неинтересная тема. Зато есть такое понятие, как безразличный человек.

Демократы ратуют за равноправие при рождении. Традиция выступает за равноправие после смерти.

Всякий консерватизм основывается на том, что если все оставить как есть, все останется на своих местах. Но это не так. Если хотя бы одну вещь оставить на своем месте, она претерпит самые невероятные изменения.

Вся разница между созданием и творением сводится к следующему: создание можно полюбить лишь уже созданным, а творение любят еще несотворенным.

Отбросив тщеславие и ложную скромность (каковую здоровые люди всегда используют в качестве шутки), должен со всей откровенностью сказать: мой вклад в литературу сводится к тому, что я переврал несколько очень недурных идей своего времени.

Энциклопедия парадоксалиста

Анархия. Анархия и творчество едины. Это синонимы. Тот, кто бросил бомбу, — поэт и художник, ибо великое мгновение для него превыше всего.

Английский радикализм всегда был скорее позой, нежели убеждением, — будь он убеждением, он мог бы одержать победу.

Англичане. Меня всегда до глубины души поражает странное свойство моих соотечественников: неоправданная самонадеянность в сочетании с еще более неоправданной скромностью.

Бедные и богатые. Бедные бунтовали иногда и только против плохой власти; богатые — всегда и против любой.

Благо. Единственное истинное благо — неоплатный долг.

Благотворительность. Способность защитить то, что незащитимо.

Вор чтит собственность. Он хочет ее присвоить, чтобы чтить еще больше.

Газеты не просто сообщают новости, но еще все подают в виде новостей.

Город. Современный город уродлив не потому, что это город, а потому, что это джунгли…

Десять заповедей. Если вы не хотите нарушить Десять заповедей, значит с вами творится что-то неладное.

Дураки. Карлейль говорил, что люди в большинстве своем дураки; христианство же выразилось точнее и категоричнее: дураки — все.

Женщины и мужчины. В женщине больше непосредственной, сиюминутной силы, которая зовется предприимчивостью; в мужчине больше подспудной прибереженной силы, которая зовется ленью…

Жизнь слишком хороша, чтобы ею наслаждаться.

Журналистика это фраза типа «лорд Джон скончался», адресованная людям, никогда не знавшим, что лорд Джон был жив.

Зло и добро. Зло подкрадывается, как болезнь. Добро прибегает запыхавшись, как врач.

Интеллектуалы делятся на две категории: одни поклоняются интеллекту, другие им пользуются.

Искусство это всегда ограничение. Смысл всякой картины в ее рамке.

Критик. Современный критик рассуждает примерно так: «Разумеется, мне не нравится зеленый сыр. Зато я очень люблю бежевое шерри».

Литература и беллетристика — вещи совершенно разные. Литература лишь роскошь, беллетристика — необходимость.

Мода. Любая мода — форма безумия. Христианство потому и немодно, что оно здраво.

Мужчины — люди, но Мужчина — женщина.

Надежда. Умение бороться в обстоятельствах, не внушающих ничего, кроме полнейшего отчаяния.

Насилие над человеком — это не насилие, а мятеж, ибо каждый человек — король.

Нелепость признак достоинства.

Память. По-настоящему мы вспоминаем лишь то, что забыли.

Парадокс напоминает о забытой истине.

Половая жизнь не приравниваема ко сну или к еде; если пол перестает быть слугой, он становится деспотом.

Прогресс. То, что мы называем «прогрессом», — это лишь сравнительная степень того, от чего не существует превосходной.

Психоанализ. Исповедь без отпущения грехов.

Пуританин. Человек, который изливает праведное негодование не на то, что следует.

Пуританин и католик. Пуританин стремится постичь истину; католик довольствуется тем, что она существует.

Свободная любовь. Стремление к свободной любви равносильно желанию стать женатым холостяком или белым негром.

Сноб и резонер. Сноб уверяет, что только на его голове настоящая шляпа; резонер настаивает, что только под его шляпой настоящая голова.

Сумасшедший. Человек, который лишился всего, кроме разума.

Традиция. Следовать традиции значит отдавать свои голоса самой загадочной партии — партии наших предков.

Убийца и самоубийца. Убийца убивает человека, самоубийца — человечество.

Увеселения. Ничто не наводит в наш век большего уныния, чем увеселения.

Угнетенные. Для угнетенных хуже всего те девять дней из десяти, когда их не угнетают.

Факт и фантазия. Факт — это то, чем человек обязан миру, тогда как фантазия, вымысел — это то, чем мир обязан человеку.

Фанатик тот, кто воспринимает всерьез собственное мнение.

Филантроп. Одно дело — любить людей, совсем другое — быть филантропом.

Христианский идеал это не то, к чему стремились и чего не достигли; это то, к чему никогда не стремятся и чего достичь необыкновенно сложно.

Художественный темперамент болезнь, которой подвержены все любители.

Человеколюбие. Из чистого человеколюбия и возненавидеть недолго.

Человечество это не табун лошадей, которых мы должны накормить, а клуб, в который мы должны записаться.

Юмор с трудом поддается определению, ведь только отсутствием чувства юмора можно объяснить попытки определить его.

УИНСТОН ЧЕРЧИЛЛЬ

1874–1965

Хотя сэр Уинстон Черчилль, государственный деятель, историк, писатель, является автором многих книг в основном исторического и мемуарного характера («История Малакандской армии», 1898; «Саврола», 1900; «Мировой кризис», 1922–1931; «Ранние годы», 1930; «Мысли и приключения», 1932; «Мальборо», 1933; «Великие современники», 1937; «Последствия», 1941; «Вторая мировая война» (в 6-ти томах), 1948–1954; «История англоязычных народов» (в 4-х томах), 1956–1958 и др., за что в 1953 году он был удостоен Нобелевской премии по литературе, — в антологии афоризмов в основном представлено его устное творчество: высказывания и реплики в Палате общин, отрывки из речей и банкетных спичей, где в полной мере выразились остроумие, дальновидность, афористическое искусство британского политика номер один. Некоторые высказывания Черчилля выделены в отдельные, тематические рубрики: «Кто есть кто», «На войне как на войне» и «Черчилль — собеседник».

С чего начинается семья? С того, что молодой человек влюбляется в девушку — другой способ пока еще не изобретен.

Нет никаких сомнений, что власть гораздо приятней отдавать, чем брать.

Школьные учителя обладают властью, о которой премьер-министрам остается только мечтать.

Диктаторы ездят верхом на тиграх, боясь с них слезть. А тигры тем временем начинают испытывать голод.

Поразительные существа эти домашние животные. Собаки смотрят на нас снизу вверх, кошки — сверху вниз, и только свинья — как на равных.

Миротворец — это тот, кто кормит крокодила в надежде, что тот съест его последним.

Политический талант заключается в умении предсказать, что может произойти завтра, на следующей неделе, через месяц, через год.

А потом объяснить, почему этого не произошло.

Говоря «прошлое в прошлом», мы жертвуем будущим.

Написание книги — целое приключение. Сначала это не более чем забава, однако затем книга становится любовницей, женой, хозяином и, наконец, — тираном.

Копить деньги — вещь полезная, особенно если это сделали за вас родители.

Положительное решение суда хорошо всегда — даже если несправедливо.

Рыцарская доблесть не является отличительным свойством победившей демократии.

Заглядывать слишком далеко вперед — недальновидно.

Хорошо быть честным, но и быть правым тоже немаловажно.

Пропасть у нас и спереди, и сзади: впереди пропасть дерзости, сзади — осторожности.

Достоинства не прибавится, если наступить на него ногой.

Следует опасаться ненужных новшеств — особенно если они продиктованы здравым смыслом.

Смелость не зря считается высшей добродетелью — ведь в смелости залог остальных положительных качеств.

Поддеть красивую женщину — дело не из простых, ведь она от ваших слов не подурнеет.

Всякая медаль не только блестит, но и отбрасывает тень.

Если истина многогранна, то ложь многоголоса.

Благородные души всегда охотно отступают в тень — и далее, в мир иной.

Парламент может заставить народ подчиниться, но не согласиться.

Демократия — это худший способ управления страной, если не считать тех способов, к которым до сих пор прибегало человечество.

Пуля, попавшая в ногу, делает из смелого человека труса; от удара по голове мудрец становится дураком. Я где-то читал, что достаточно двух стаканов абсента, чтобы честный человек превратился в жулика. А значит, дух еще не одержал окончательную победу над плотью.

По счастью, жизнь пока еще не очень безмятежна — в противном случае путь от колыбели до могилы мы проходили бы гораздо быстрее.

Время — плохой союзник.

Когда волнений много, одно перечеркивает другое.

Многие пытаются ставить знак равенства между пожаром и пожарной командой.

Наука тычется своей умной головой в навозную кучу инфернальных изобретений.

Наши проблемы не исчезнут оттого, что мы закроем глаза и перестанем на них смотреть.

Совесть и ложь — непримиримы. В отрыве от истины совесть — не более чем глупость, она достойна сожаления, но никак не уважения.

Консультация — это когда человека спрашивают: «Вы не против, если мы вам завтра отрубим голову?», и, узнав, что он против, на следующий же день голову отрубают.

Репутация державы точнее всего определяется той суммой, какую она способна взять в долг.

При существующих политических институтах иногда еще приходится считаться с чужим мнением.

Главный урок истории заключается в том, что человечество необучаемо.

Сначала нужно быть честным, а уж потом благородным.

Ответственность — это та цена, которую мы платим за власть.

Если мы хотим сбить человека с ног, то только с одной целью: чтобы он поднялся с земли в лучшем расположении духа.

По миру распространяется огромное число лживых историй, и хуже всего то, что добрая половина из них — правда.

Патриот должен уметь не только преодолеть в себе страх, но и — что труднее — скуку.

Лучшее из возможных сочетаний — власть и милосердие; худшее — слабость и драчливость.

Время и деньги большей частью взаимозаменяемы.

Человек может простить человеку все, кроме плохой прозы.

Чем дольше вы смотрите назад, тем дальше видите вперед. И это не политическое или философское умозаключение — всякий окулист скажет вам то же самое.

Всякая тирания, какие бы формы она ни принимала, требует, чтобы свободные люди, рискуя жизнью, попытались ее свергнуть.

Главный недостаток капитализма — неравное распределение благ; главное преимущество социализма — равное распределение лишений.

Когда доходит до убийства, ничего не стоит быть вежливым.

Я никогда не представлял себе, какую огромную и, безусловно, благотворную роль играет мошенничество в общественной жизни великих народов.

Человечество подобно кораблю в шторм. Компас поврежден, морские карты безнадежно устарели, капитана выбросило за борт, и матросы по очереди должны его заменять, причем каждый поворот руля приходится согласовывать — и не только с членами экипажа, но и с пассажирами, которых на палубе с каждой минутой становится все больше…

Кто есть кто

Англия, англичане

Британцы — единственный народ на свете, который любит, когда им говорят, что дела обстоят хуже некуда.

В моей стране представители власти горды тем, что являются слугами государства; быть его хозяином считалось бы позором.

У англичан всегда своя линия поведения — но не прямая.

Девиз британцев — бизнес несмотря ни на что!

Стэнли Болдуин[15]

Он иногда падает, споткнувшись о правду, но поспешно вскакивает и бежит дальше, как будто ничего не произошло.

Нет решительнее его в нерешительности и сильнее — в слабости.

Германия

До 1933, даже до 1935 года Германию еще можно было спасти от того ужаса, в который она нас ввергла.

Немцы, как никакая другая нация, сочетают в себе качества образцового воина и образцового раба.

Гитлер

Диктатор угодил в собственную западню, стал жертвой собственной партийной машины — путь назад отрезан; он должен приучать своих собак к крови, подсовывать им добычу — иначе они сожрут его самого, как сожрали некогда Актеона. Он чудовищно силен снаружи и отчаянно слаб внутри.

Если бы Гитлер завоевал ад, я бы произнес панегирик в честь дьявола.

Индия

Индия — это не страна, это географический термин; называть Индию «нацией» все равно, что называть «нацией» экватор.

Италия

Мы будем и впредь перевоспитывать итальянского ишака. Спереди — морковкой, сзади — дубинкой. (1943)

Лорд Керзон[16]

Он вызывал зависть и восхищение — но не любовь и ненависть.

Стэффорд Криппс[17]

Никто из его коллег так энергично и целенаправленно не разваливал государство, как он.

Ленин

Только Ленин мог бы вывести русских из того болота, куда он сам их завел.

Первая трагедия России — рождение Ленина; вторая — его смерть.

Джеймс Рамсей Макдональд[18]

Все мы знаем, что он обладал уникальным даром сочетать обилие слов с отсутствием мысли.

Монтгомери[19]

В поражении — непревзойденный; в победах — непереносимый.

Польша

В мире найдется немного достоинств, которыми бы поляки не обладали, и немного ошибок, которые бы они не совершали.

Россия, русские

Я не верю, что Россия хочет войны. Она хочет плодов войны… (1946)

Больше всего русские восхищаются силой, и нет ничего, к чему бы они питали меньше уважения, чем к военной слабости. (1946)

Русских всегда недооценивали, а между тем они умеют хранить секреты не только от врагов, но и от друзей.

Предсказать, как поведет себя Россия, — невозможно. Это всегда загадка, больше того — головоломка, нет — тайна за семью печатями.

Большевизм — это не политика, это заболевание… это не кредо, это чума. Как и всякая чума, большевизм возникает внезапно, распространяется с чудовищной скоростью, он ужасно заразен, болезнь протекает мучительно и заканчивается смертельным исходом; когда же большевизм, как и всякая тяжелая болезнь, наконец отступает, люди еще долгое время не могут прийти в себя… пройдет немало времени, прежде чем их глаза вновь засветятся разумом…

Большевики сами создают себе трудности, которые с блеском преодолевают.

Судьба обошлась с Россией безжалостно. Ее корабль затонул, когда до гавани оставалось не более полумили. (1917)

Борис Савинков

С политической точки зрения Савинков был явлением уникальным — террорист, преследовавший умеренные цели.

Таунсэнд[20]

Все, кто знал Таунсэнда, его любили. Согласитесь, для военачальника это комплимент сомнительный.

Троцкий

Этот человек обладал качествами, необходимыми для развала государства. Он совмещал в себе организаторский талант Карно, холодный ум Маккиавелли, ораторское искусство Клеона и звериную жестокость Джека Потрошителя.

Франция

Нельзя представить возрожденную Европу без сильной Франции… Я всю жизнь стремился к тому, чтобы Франция была сильной, я никогда не терял веры в ее судьбу… (1946)

Франция вооружена до зубов и миролюбива как младенец. (1939)

Черчилль

В молодости я тешил себя самыми невероятными амбициями, и, странное дело, все они удовлетворены.

Мы с женой попробовали вместе завтракать, но пришлось из-за угрозы развода от этой привычки отказаться.

Я давно заметил, что все стремятся во всем обвинить меня. Наверно, они думают, что чувство вины меня украшает.

Лучше всего ко мне относились люди, которые больше всего страдали.

Учтите: алкоголь больше обязан мне, чем я — ему.

Я готов встретить Создателя. Другой вопрос, готов ли Создатель встретить меня.

Бернард Шоу

Он одновременно алчный капиталист и искренний коммунист. Его герои готовы убивать за идею, сам же он даже мухи обидеть не в состоянии.

Эттли[21]

Эттли — овца в волчьей шкуре.

Неудивительно, что Эттли — очень скромный человек. Ему и в самом деле нечем гордиться.

На войне как на войне

Политика — так же увлекательна, как война. Но более опасна. На войне вас могут убить лишь однажды, в политике — множество раз.

Военнопленный — это тот, кто сначала пытается убить вас, а затем просит пощадить его.

Что может быть более увлекательного, чем видеть, как в вас целятся и не попадают?!

Победу в войне нельзя гарантировать, ее можно только заслужить.

От бокала шампанского настроение подымается, разыгрывается фантазия, чувство юмора… однако от целой бутылки кружится голова, в глазах темнеет, подкашиваются ноги. Примерно так же действует и война… Чтобы по-настоящему почувствовать вкус и того, и другого, лучше всего заняться дегустацией.

Я всегда придерживался той точки зрения, что сначала побежденные должны пережить поражение, а уж потом победители — разоружиться.

Если хочешь выиграть войну, необходимо помнить старую истину: тише едешь, дальше будешь.

Никогда еще миллионы не были обязаны единицам столь многим. (О Битве за Англию, 1940. — А.Л.)

Мы ждем давно обещанного вторжения. И рыбы — тоже. (1940)

Меня часто спрашивают, за что сражаются Англия и Франция. Могу ответить: «Если перестанем сражаться — тогда узнаете». (1943)

Когда я предупредил французское правительство, что в случае чего Британия будет воевать одна, их генералы сказали: «Через три недели они свернут вам шею, как цыпленку». Хорошенькая шея! Хорошенький цыпленок! (1939)

Те, кто умеет воевать, не умеют заключать мир. Те же, кто подписывает выгодный для себя мирный договор, никогда бы не выиграли войну.

Как глава правительства торжественно заявляю: мне нечего вам предложить, кроме крови, пота, каторжного труда и слез. (Из речи в Палате общин 13 мая 1940 г. — А.Л.)

Черчилль — собеседник

Бэсси Брэддок (член парламента):

— Уинстон, вы пьяны!

Черчилль:

— А вы, Бэсси, уродливы. Я-то завтра буду трезв…

Леди Астор:

— Если бы вы были моим мужем, я бы подсыпала вам яд в кофе.

Черчилль:

— Если бы вы были моей женой, я бы этот кофе выпил.

ТОМАС СТЕРНЗ ЭЛИОТ

1888–1965

Одному из крупнейших англоязычных поэтов XX века, драматургу, критику, культурологу, лауреату Нобелевской премии по литературе (1948), американцу по рождению и британцу по месту жительства (с 1915 года Элиот жил в Лондоне) и, так сказать, по призванию, — принадлежит немало глубоких мыслей и рассуждений — в основном в сфере культуры, искусства. В антологию вошли выдержки из таких программных работ Элиота, как «Традиция и индивидуальный талант» (1919), «Функция критики» (1923), а также из многих статей и эссе, посвященных истории и теории литературы, творчеству Сенеки, Данте, елизаветинцев, таким английским и французским поэтам и мыслителям, как Блейк, Марвелл, Драйден, Суинберн, Бодлер, Паскаль, а также проблемам традиции, преемственности, значения классического наследия, взаимовлияния литературы и религии и т. д. В отдельную рубрику «Красота спасет мир?» выделены высказывания Элиота об искусстве и литературе.

Традицию нельзя унаследовать — ее надо завоевать.

Прошлое должно видоизменяться посредством настоящего подобно тому, как настоящее видоизменяется посредством прошлого.

Обладатели внутреннего голоса едут по десять человек в купе на футбольный матч в Суонзи. Они прислушиваются к своему внутреннему голосу, вечному зову тщеславия, страха и похоти.

Стремление к совершенству — признак незначительности, ибо это свидетельство того, что мы признаем существование над собой непререкаемого духовного авторитета, которому пытаемся подчиниться.

Факт, как таковой, не может развратить вкус; в худшем случае он потворствует вкусу — вкусу к истории или к древности, или к мемуарам… Развращает не факт, а суждение, воображение.

Чувство юмора возникает в том случае, когда человек начинает сознавать, что он играет роль.

Мы все знаем и ни в чем не убеждены до конца.

Только неверующих шокирует богохульство. Богохульство — признак веры.

В мире есть много того, что следовало бы изменить, но мир без Зла едва ли приспособлен для жизни.

Люблю говорить — это помогает думать.

Вкусы, которым мы потворствуем, никогда открыто не проявляются.

Смирения добиться труднее всего — ведь желание хорошо о себе думать умирает последним.

Восторжествует ли Вечная Истина, неизвестно и довольно сомнительно; зато хорошо известно и не вызывает никаких сомнений, что для устранения одной ошибки необходимо совершить другую.

Я давно привык, что энтузиасты придают моему творчеству поистине вселенское значение; что вещи, которые я говорил всерьез, воспринимаются vers de société[22]; что мою биографию переиначивают на основании тех пассажей, которые я либо заимствовал из других книг, либо выдумывал из головы, и что, наоборот, игнорируется все то, что я писал исходя из собственного опыта…

Влияние человека отлично от него самого.

Стоицизм — это прибежище личности, находящейся в разладе с миром, чужеродным и враждебным… это постоянное основание для бодрости.

В период охватившей всех нас дебильности мало кто в правительстве обладает достаточной целеустремленностью, чтобы придерживаться умеренных позиций; для ленивых или пресыщенных умов имеется только одна альтернатива: экстремизм или апатия, диктатура или коммунизм, энтузиазм или безразличие.

Если способность к вере и не увеличилась, то суеверия против нее стало меньше.

Становясь респектабельной, эмансипация в значительной степени теряет свое обаяние.

Те, кто когда-то считался интеллектуальными бродягами, теперь стали набожными пилигримами, они распевают гимны и беззаботно бредут по дорогам куда глаза глядят…

В современном мире дисциплина чувств встречается даже реже, чем дисциплина ума.

Приверженность англичан к здравому смыслу сочетается с прискорбной английской привычкой все переворачивать с ног на голову во имя здравого смысла.

Демократия восторжествовала — и теперь быть личностью стало еще труднее, чем раньше.

Атеист, как правило, мало заботится о том, чтобы объяснить себе мир, он не слишком расстроен царящими в нем беспорядками. Не заботит его и то, что принято называть «сохранением ценностей».

Люди, в большинстве своем, ленивы, тупы, нелюбопытны, погрязли в тщеславии и неразборчивы в чувствах, а потому неспособны ни на сомнение, ни на веру. Когда средний человек называет себя скептиком или неверующим — это большей частью просто поза, неумение и нежелание задуматься о чем-то всерьез.

Гуманизм не отвергает, он убеждает, полагаясь на аксиомы культуры и здравого смысла.

…Не бывает Проигранного Дела, ибо нет и того, что называется Торжествующим Делом. Мы сражаемся за Проигранное Дело, так как знаем, что наше поражение… может стать прелюдией к победе наших последователей.

Коль скоро мы люди, мы должны творить либо Зло, либо Добро — покуда мы творим Зло или Добро, мы люди; лучше, как это не парадоксально, делать зло, чем не делать ничего — ведь, делая зло, мы хотя бы доказываем, что существуем. Правильно сказано, что слава человека — в его способности к спасению; но правильно и то, что его слава — в способности быть осужденным на вечные муки. Худшее, что можно сказать о наших злодеях, от государственных мужей до карманных воров, — это то, что им не хватает человеческого, чтобы быть проклятыми.

Если отказать в эпитете «человеческий» всему тому, что дала нам вера в сверхъестественное, человек предстанет не более чем ушлым и злобным прохвостом.

Всякой религии грозит опасность окаменеть, превратиться в ритуал и привычку — хотя без ритуала, привычки религия невозможна.

Красота спасет мир?

Искусство

Ни один поэт, ни один художник не выражает только самого себя… его значение — в связи с поэтами и художниками прошлого.

Прогресс художника — это постоянное самопожертвование, постоянное пресечение всего личного.

Между истинными художниками разных эпох существует бессознательная общность.

Второстепенный художник… не может позволить себе отдаться общему делу, ибо его главная задача — заявить о своей уникальности, непохожести. Только тот художник, которому есть что сказать, который помнит о деле и забывает о себе, готов к сотрудничеству и взаимовлиянию.

Важно, чтобы произведение искусства было самодостаточно, чтобы художник — сознательно или бессознательно — очертил себе круг, за который выходить нельзя…

Поклонники русского балета, наверное, замечали, что великие танцоры, мужчины и женщины, существуют только во время представлений, что это… живое пламя, которое появляется из ниоткуда и исчезает в никуда…

Восприятие эстетической ценности сродни творчеству.

Посредством самовыражения ни одному, даже самому талантливому художнику не создать великое произведение искусства.

Создание произведения искусства — это… взаимопроникновение личности автора и личности его героя.

Важно, чтобы художник был хорошо образован в своем искусстве, однако общее образование ему скорее мешает, чем помогает.

Поэзия

Задача поэта — не искать новые эмоции, а по-новому использовать старые…

Плохой поэт обычно бессознателен там, где он должен быть сознателен, и, наоборот, сознателен в тех случаях, где ему следовало бы быть бессознательным.

Истинный поэт живет не в настоящем, а в настоящем моменте прошлого… ощущает не то, что умерло, а то, что уже воскресло.

Поэзия — не выход эмоций, а уход от эмоций.

Великая поэзия должна быть и искусством, и забавой одновременно.

Поэт, который «думает», на самом деле лишь выражает эмоциональный эквивалент мысли, сама мысль его интересует далеко не всегда… Почему-то считается, что мысль всегда точна, а эмоция — расплывчата. В действительности же, эмоции бывают и точными, и расплывчатыми. Для выражения точной эмоции необходимо такое же интеллектуальное усилие, как и для выражения точной мысли.

Когда великий поэт пишет о себе, он пишет о своем времени.

Если бы Шекспир руководствовался более значительной философией, он писал бы менее глубокие стихи…

Автор может сочинить сколько угодно прекрасных строк, строф и даже целые стихотворения и при этом оставаться плохим поэтом. Хороший поэт тем и отличается от плохого, что все его стихи отмечены печатью личности — значительной, законченной, многогранной.

Поэтические заимствования говорят о многом. Незрелые поэты подражают, зрелые крадут; плохие поэты уродуют то, что берут, хорошие же переиначивают на свой лад. Хороший поэт погружает украденное в свой, уникальный мир чувств; плохой — пытается соединить несоединимое. Хороший поэт обычно заимствует у авторов, далеких от него по времени, языку, интересам…

Я давно заметил: чем меньше я знаю о поэте и его стихах, тем лучше его воспринимаю.

Истинная поэзия воспринимается прежде, чем понимается.

Литература

Историческое чувство предполагает не только восприятие «прошлости» прошлого, но и его «настоящести»… историческое чувство побуждает человека писать не только от имени своего поколения, но и с ощущением, что вся европейская литература от Гомера до наших дней существует одномоментно, представляет собой единое целое.

Некоторым писателям кажется, что чем чувство невнятнее, тем оно сильнее.

В наше время литература заменяет нам религию, а религия — литературу.

Как видно, у каждой великой нации хватает сил лишь на одну эпоху литературного господства.

Получить всеобщее признание… пользоваться высокой репутацией, обладать высшими добродетелями и… читаться только историками литературы и антиквариями — вот самый коварный заговор одобрения.

Второстепенным авторам всегда было свойственно принимать расхожую мораль, ибо их интересует не нравственность, а чувства.

Читая Достоевского, мы иногда ощущаем, что его герои живут словно бы в двух плоскостях, в одной, нам известной, и во второй, недоступной. Нельзя сказать, чтобы они вели себя неадекватно, скорее — в соответствии с законами какого-то непостижимого нам мира.

Огромная опасность, равно как и значительный интерес английской прозы и поэзии в сравнении с французской, состоят в том, что английская проза и поэзия допускают и даже оправдывают преувеличение.

Величие литературы не может определяться чисто литературными нормами.

Наше поведение — это мост между религией и беллетристикой.

Всякое сочинительство возникает либо от привычки говорить с самим собой, либо от привычки говорить с другими. Большинство людей не умеют делать ни того, ни другого — поэтому они и ведут такую активную жизнь. Всякий же, кто хочет писать, должен уметь разговаривать, ибо существует только четыре способа думать: говорить сразу с несколькими собеседниками, говорить с кем-то одним, говорить с самим собой и говорить с Богом.

Есть два типа писателей: одни говорят с другими, вторые, менее удачливые, — с самими собой.

Критика

Перед всяким критиком стоят, собственно, две задачи: анализ произведения искусства и исправление вкуса.

Каждый критик должен обладать высоко развитым чувством факта… интерпретация уместна лишь в том случае, когда это не интерпретация, а выявление фактов, на которые сам читатель не обратил бы внимания.

Автор, работающий над свой рукописью, — по преимуществу критик, ибо просеивание, комбинирование, конструирование, вычеркивание, исправление, опробование — весь этот каторжный труд в большей мере удел критика, чем художника.

Главные инструменты критика — сравнение и анализ…

Каждый творец — одновременно и критик.

Английская критика проявляет большую склонность к дискуссии и убеждению, чем к констатации фактов.

Театр

Монолог, реплика в пьесе должны быть рассчитаны не на зрителя, а на героев пьесы; важно, чтобы мы не подымались на сцену, а оставались на своих местах и наблюдали за пьесой со стороны…

Между театром и религией всегда существует определенная связь.

Шекспир был слишком велик, чтобы оказать слишком большое влияние.

Урок трагедий Шекспира: слабохарактерность ведет к несчастьям.

Театр — это дар, отпущенный отнюдь не каждой, даже высококультурной нации.

Слабость елизаветинского театра не в отсутствии реализма, а в потугах на реализм, не в условности, а в отсутствии условности.

Чем жизненнее пьеса, тем больше отличается интерпретация одной роли разными актерами.

Неизвестно, кого больше: тех, кто считает «Гамлета» произведением искусства, потому что эту пьесу интересно читать, или же тех, кому интересно читать «Гамлета», потому что это произведение искусства… «Гамлет» — это литературная Монна Лиза.

Драматург вовсе не обязательно должен знать людей; он должен их чувствовать.

Общность Гамлета с его создателем в том, что неспособность героя найти объективное выражение своим чувствам есть продолжение неспособности Шекспира решить поставленную художественную задачу.

Читатель и писатель

С читателем можно говорить только один на один. Большинство же писателей — это люди, двигающиеся в потоке, разве что чуть быстрее основной массы. Восприимчивость у них есть, а вот интеллекта не хватает.

Многие почему-то убеждены, что книги, которые не запрещены, — безвредны. Не знаю, бывают ли совсем безвредные книги, но не сомневаюсь: есть книги настолько бессмысленные, что причинить вред они просто не в состоянии.

Начитанность полезна хотя бы потому, что, подпадая под влияние то одной, то другой крупной личности, мы перестаем зависеть в своих вкусах и пристрастиях от одного или нескольких кумиров.

Я склоняюсь к довольно тревожному выводу, что именно литература, которую мы читаем из удовольствия, «забавы ради», оказывает на нас самое большое и непредсказуемое влияние.

Часто влияние писателя зависит не от него самого, а от восприимчивости читателя.

На читателя надвигается толпа писателей, каждый из которых считает, что у него штучный товар, а в действительности ничем от других не отличается.

Наш читательский долг — знать, что мы любим читать. Наш христианский и читательский долг — знать, что любить. Наш долг честных людей — не думать, что все, что мы любим, следует любить. И, наконец, наш долг честных христиан — не думать, что мы любим то, что должны любить.

ОЛДОС ХАКСЛИ

1894–1963

Афористическое мышление, страсть к остроумным, порой несколько претенциозным эскападам, передались от прозаика, поэта, эссеиста, философа Олдоса Хаксли героям его романов 20-30-х годов, таким же, как и он, интеллектуалам и эгоцентрикам, любящим порассуждать о бренности человека, об элитарности истинного искусства, о будущем цивилизации… Порой нелегко отличить остроту, меткое наблюдение самого Хаксли от острот и наблюдений таких его персонажей, как Скоган и Барбекью («Желтый Кром», 1921), Гэмбрил и Колмэн («Шутовской хоровод», 1923), Куорлз, Рэмпион, Барлеп («Контрапункт», 1928). Многие афоризмы Хаксли взяты также из его «нехудожественного» наследия, из книг публицистического и философского характера, а также из многочисленных эссе и поздних, менее удачных романов, больше похожих на разросшиеся очерки или трактаты. В отдельную рубрику выделены афоризмы из романа «Контрапункт».

Очень многие предпочитают репутацию прелюбодея репутации провинциала.

Официальный статус дипломатического представительства растет обратно пропорционально значимости державы, где оно открылось.

То, что люди не учатся на ошибках истории, — самый главный урок истории.

Последовательность одинаково плоха и для ума, и для тела. Последовательность чужда человеческой природе, чужда жизни. До конца последовательны только мертвецы.

Цель не может оправдывать средства по той простой и очевидной причине, что средства определяют природу цели.

До тех пор, пока люди будут преклоняться перед Цезарями и Наполеонами, Цезари и Наполеоны будут приходить к власти и приносить людям несчастья.

Целомудрие — самое неестественное из всех сексуальных извращений.

Смерть — это единственное, что нам не удалось окончательно опошлить.

Я могу сочувствовать страданиям людей, но не их радостям. Что-то в чужом счастье есть на редкость тоскливое.

Факты истории интересуют нас только в том случае, если они вписываются в наши политические убеждения.

Во всем считают себя правыми лишь те, кто добился в жизни немногого.

Опыт — это не то, что происходит с человеком, а то, что делает человек с тем, что с ним происходит.

Усовершенствовать можно только самого себя.

Большинство людей обладают совершенно уникальной способностью все принимать на веру.

Факты — это манекены чревовещателя. Сидя на коленях у мудреца, они могут изрекать мудрости, но могут, окажись он где-то в другом месте, тупо молчать или нести вздор, или же удариться в мистику.

Искусство — это средство, с помощью которого человек пытается превознести жизнь, а значит — хаос, безумие и — большей частью — зло.

Для художника XV века описание смертного ложа было таким же верным средством обрести популярность, как для художника XX века — описание ложа любовного.

Между цивилизованным обществом и самой кровавой тиранией нет, в сущности, ничего, кроме тончайшего слоя условностей.

Мысль о равенстве может в наше время прийти в голову разве что буйнопомешанному.

Факты не перестают существовать от того, что ими пренебрегают.

Все мы рано или поздно приходим к выводу, что если в природе и есть что-то естественное и рациональное, то придумали это мы сами…

Основная разница между литературой и жизнью состоит в том, что… в книгах процент самобытных людей очень высок, а тривиальных — низок; в жизни же все наоборот.

Человек — это интеллект на службе у физиологии.

Ритм человеческой жизни — это рутина, перемежаемая оргиями.

Преимущество патриотизма в том, что под его прикрытием мы можем безнаказанно обманывать, грабить, убивать. Мало сказать, безнаказанно — с ощущением собственной правоты.

Идеализм — это благородные одежды, под которыми политик скрывает свое властолюбие.

Угрызения совести — это не до конца раскаявшаяся гордыня.

Революция хороша на первом этапе, когда летят головы тех, кто наверху.

Естественных прав нет — есть улаживание спорных притязаний.

С точки зрения отдельно взятых барашков, ягнят и коз, нет такого понятия, как «хороший пастух».

Опыт учит только тех, кто на нем учится. Художники же, известное дело, всю жизнь только и делают, что и учат, и учатся.

Цинизм — это героический идеализм, вывернутый наизнанку.

Трагедия — вещество химически чистое, иначе бы она не была столь мощным средством воздействия на наши чувства.

Каждая иерархия создает своего Папу Римского.

Иностранцы, особенно пожилые и женского пола, питают противоестественную страсть к домашним животным.

Светская беседа — как тоник без джина: возбуждает, но не пьянит.

Аксиома: чем больше любопытства вызывают наши новые знакомые, тем меньше они его заслуживают.

Как замечательны, интересны, оригинальны люди — на расстоянии.

Чтобы все знать, надо быть не только зрителем, но и актером.

В любую эпоху теория вызывала у людей любовь ко всему плохому и ненависть ко всему хорошему.

Пророчество интересно прежде всего тем, какой свет оно отбрасывает на настоящее.

Предаваться безделью — большое искусство. Все мы мастера ничего не делать, но лишь немногим дано бездельничать со вкусом.

Почти все наши ошибки, в сущности, языкового характера. Мы сами создаем себе трудности, неточно описывая факты. Так, например, разные вещи мы называем одинаково и, наоборот, даем разные определения одному и тому же.

Различие между любовью священной и святотатственной, идеальной и плотской очень условно, зыбко. Самая идеальная любовь коренится в плоти; самая священная — сублимация святотатственной.

Глупо, даже бессовестно критиковать писателя за то, что ему не удалось. Читателя должно интересовать не то, что писатель не сделал, а то, что он сделал.

Сочиняя сонет, нужно думать о себе: если читатель сочтет его скучным или лишенным смысла — тем хуже для читателя. Когда же сочиняешь рекламу, необходимо думать о других.

Удивительно, каким сложным путем шла к простоте литература.

Абсурд, как и поэзия, с которой он тесно связан, как философское умозаключение, как всякий вообще продукт воображения, есть утверждение духовной свободы человека, восставшего против тирании обстоятельств.

Тяга к сельской жизни, стремление вырваться «на природу» особенно широко распространены в странах с плохим климатом…

Только потому, что мы люди, мы считаем себя вправе рассуждать о Человеке.

Всякая литература, всякое искусство, книги, которые раскупаются за час или пылятся на прилавках годами, должны прежде всего быть искренними… ведь человек не может быть никем, кроме самого себя.

Искренность в искусстве — это не вопрос метода, вкуса или нравственного выбора между честностью и бесчестьем. Это прежде всего вопрос таланта… В искусстве искренность — синоним одаренности.

Из романа «Контрапункт»

Некоторые сознают, что такое добро, лишь против него ополчившись.

Один из путей познания Бога — его отрицание.

Ночи — как люди: интересными они становятся далеко не сразу. Около полуночи они достигают зрелости, в два — совершеннолетия; с двух до половины третьего — их звездный час, но уже в половине четвертого они начинают сникать, а к четырем часам утра от них остается лишь бледная тень. Смерть их ужасна… В самом деле, что может быть страшнее рассвета, когда бутылки пусты, а гости похожи на утопленников…

Христианство сделало нас духовными варварами, наука — интеллектуальными.

Если у вас отсутствует религиозный опыт, верить в Бога нелепо. С тем же успехом вы можете верить в совершенство устриц, если от них вас тошнит.

Не стоит понимать искусство слишком буквально…

Правда — это правда; правда с большой буквы — химера, пустое место.

Природа чудовищно несправедлива. Талант — тому свидетельство.

В искусстве простые вещи бывают сложнее самых сложных. Чтобы решать простые задачи, нужен талант — и не от головы, а от сердца.

Чувственность и чувство, похоть и нежность бывают не только врагами, но и друзьями.

Есть люди, которые, не успев чем-то восхититься, уже испытывают ненависть к предмету своего восхищения…

Благородная Бедность выродилась из знатной дамы в нищенку, из аристократки в поденщицу в сальном фартуке, в дырявых резиновых сапогах. Чтобы боготворить столь отталкивающую Дульсинею, надо быть безумнее самого Дон Кихота…

Его (Рембо[23] — А.Л.) вера была столь сильна, что он готов был потерять жизнь в надежде обрести иную, лучшую.

Работа ничем, в сущности, не отличается от алкоголя и преследует ту же цель: отвлечься, забыться, а главное, спрятаться от самого себя.

При рождении каждый человек имеет право на счастье, но горе тому, кто этим правом воспользуется.

Плохую книгу написать так же трудно, как хорошую, — и даже труднее, ведь плохой писатель пишет «от души», «сердцем».

Несколько оправданий всегда звучат менее убедительно, чем одно.

Замены таланту нет. Целеустремленности и добродетели без таланта — грош цена.

Пародия и карикатура — самая целенаправленная критика.

Чем более изощрен порок в теории, тем более невыразителен и однообразен он на практике…

Для всякого разумного человека страшен ад, как таковой, а не способ доставки туда.

Стараясь быть значительнее, мы что-то в себе убиваем и, в результате, становимся еще ничтожнее. В доброе старое время поэты сначала теряли невинность, а потом ее воспевали. У нас же все наоборот: мы начинаем с поэзии жизни, а кончаем прозой…

У реформаторов только и разговоров о размере, цвете и механизме двигателя прогресса. Неужели они не понимают, что тут важен не двигатель, а цель, направление?! Неужели они не понимают, что мы сбились с пути и должны возвращаться, причем лучше всего — пешком, а не на «колесах истории»?

Человек — это канатоходец, который идет по проволоке, на одном конце которой его ум, сознание и душа, а на другом — тело, инстинкт, все земное, подсознательное, таинственное.

Сказать людям, чтобы они подчинились Иисусу, значит требовать от них сверхчеловеческих усилий. А все сверхчеловеческое, как свидетельствует опыт, кончается недочеловеческим.

СИРИЛ КОННОЛЛИ

1903–1974

Критик, эссеист и журналист Сирил Коннолли сотрудничал в журналах «Нью-Стейтсмен» и «Обсервер»; в 1939 году, вместе с поэтом Стивенсом Спендером (р. 1909), основал журнал «Горизонт». Коннолли — автор романа «Денежный фонд» (1933), а также нескольких сборников эссе: «Противники обещаний» (1938), «Беспокойная могила» (1953). Афоризмы взяты из эссе Коннолли, из его статей, публиковавшихся в английской и американской периодической печати, в том числе и в «Горизонте», и — в первую очередь — из наиболее известного сборника «Беспокойная могила», в котором сам Коннолли фигурирует под псевдонимом Палинурия, рулевого из «Энеиды» Вергилия, который заснул за штурвалом, упал в воду, по счастливой случайности остался жив, был выброшен волной на берег, однако вскоре был убит местными жителями. Палинурий — символ беспечного, легкомысленного поводыря, и его история — довольно прозрачная метафора роли и удела художника в XX веке.

Литература — это то, что читается дважды; журналистика — один раз.

Подобно тому, как скрытые садисты становятся полицейскими или мясниками, человеконенавистники становятся издателями.

Если боги хотят вас погубить, они внушают вам, что вы подаете надежды.

Нет более беспощадного врага истинного искусства, чем детская коляска за дверью.

Всем обаятельным людям есть что скрывать — и прежде всего свою полную зависимость от чужого вкуса.

Впредь художника будут оценивать по степени его одиночества. И по глубине его отчаяния.

Лучше писать для себя и лишиться читателя, чем писать для читателя и лишиться себя.

Крупный писатель создает своей собственный мир, и его читатели гордятся, что живут в этом мире. Писатель посредственный тоже может залучить читателей в свой мирок, но очень скоро он увидит, как они, один за другим, потянутся к выходу.

Чтобы получать удовольствие от обучения в закрытой школе, необходимо обладать добродетелями человекообразной обезьяны.

Писатель становится хорошим стилистом, когда его язык делает все, что от него требуется, без всякой стеснительности.

Я всегда ненавидел себя в любой, отдельно взятый момент. Сумма таких моментов и есть моя жизнь.

Мальчики не взрослеют постепенно. Они продвигаются вперед толчками, как стрелки станционных часов.

Английский аристократ — отстойник мелкой лести.

Секрет журналистики: писать так, как говорят люди… не обязательно то, что говорят, но ничего такого, чего бы не говорили.

Будь счастлив — основной закон Американской конституции.

Прислушиваясь к мнению других, писатель теряет себя…

Литературная репутация тонет в волне успеха. Реклама, спрос, ажиотаж — все это оборачивается против книги, ее автора.

Никто из писателей не рассчитывает, что его книги станут бестселлерами, но, сами того не сознавая, они пытаются создать ту химическую реакцию иллюзии и разочарования, которая в наше время делает бестселлером любую книгу.

Из сборника «Беспокойная могила»

Жизнь

Жизнь — это лабиринт, в котором мы начинаем блуждать еще до того, как научимся ходить.

В каждом толстом человеке сидит худой и требует, чтобы его выпустили.

Все мы отбываем пожизненное заключение в темнице своего «я».

Наши воспоминания — это картотека, которой однажды воспользовались, а затем разбросали как попало…

Тучность — это состояние психики, болезнь, вызванная тоской и разочарованием.

Хозяин своей судьбы — раб разума.

Многие не смеют покончить с собой из страха вызвать неодобрение у соседей.

Мысль появляется лишь тогда, когда исчезает привычка думать…

Что сказать о собачьих монастырях, котах-отшельниках и тиграх-вегетарианцах? О птицах, которые, раскаявшись в содеянном, оторвали себе крылья, или о быках, что рыдают от угрызения совести?

Секрет счастья (и, следовательно, успеха) в том… чтобы каждая следующая волна жизни относила нас поближе к берегу.

Долгая дружба возможна, только если каждый из друзей уважает своего товарища настолько, что ничего от него не требует…

Наша национальная болезнь — самодовольная умственная лень.

То, что мы делаем, всегда хуже того, что мы фантазируем.

Братство — это взятка, которую государство дает человеку.

Мы живем в такое безысходное время, что счастье следует скрывать, как физический изъян.

Прошлое с его тоской прорвется через любые оборонительные укрепления обычаев и привычек.

Цивилизация — это зола, оставшаяся от горения Настоящего и Прошлого.

Тоска возникает оттого, что мы не реализуем своих возможностей; угрызения совести — оттого, что мы их не реализовали; тревога — оттого, что реализовать не в состоянии. Спрашивается, что же это тогда за возможности?

В молодости мы верим людям, с возрастом же больше доверяем ситуации или определенному типу людей.

Ленивый человек, какими бы задатками он не обладал, обрекает себя на второсортные мысли и на второсортных друзей.

Невротики бессердечны…

Эгоизм прижимает нас к земле, как закон всемирного тяготения…

Реальность, союз с реальностью — вот истинное состояние духа, здорового и уверенного в себе.

Симптомы ухудшающегося здоровья: бессонница, чистовыбритый подбородок, сверхопрятность в уборной и в ванной, осторожность при переходе улицы, забота о внешнем виде, отвращение к накопительству, равнодушие к газетам, предупредительность в общественных местах, Folie de mo[24].

Меланхолия и уничижение — это тот корабль, в котором не страшно плыть по бурному морю жизни; правда, нам, меланхоликам, легче сесть на мель, чем легкому, плоскодонному фрегату любителей удовольствий, зато мы выстоим в шторм, который наверняка их потопит.

Не бывает ненависти без страха. Ненависть — это высшая, объективная форма страха… Ненависть — следствие страха, ведь сначала мы боимся, а уж потом ненавидим. Ребенок, который боится темноты, повзрослев, темноту возненавидит…

Искусство

Чем больше книг мы читаем, тем больше убеждаемся, что единственная задача писателя — это создание шедевра. Все остальные задачи лишены всякого смысла.

Писатели могут познакомиться, только если остановятся помочиться у одного и того же фонарного столба[25].

Писатели всегда надеются, что их следующая книга будет самой лучшей, и никогда не признаются себе в том, что создать ничего нового они не способны.

Стоит писателю коснуться пером бумаги, как он начинает принадлежать своему времени… и, следовательно, будет забыт. Тот, кто хочет написать книгу на века, должен пользоваться невидимыми чернилами.

Есть лишь два способа хорошо писать: принимать жизнь такой, какая она есть (Гомер, Шекспир, Гёте), или, подобно Паскалю, Прусту, Леопарди, Бодлеру, усугублять ее ужас.

Нельзя служить одновременно красоте и власти. «Le pouvoir est essentiellement stupide»[26].

Награда за искусство — не слава или успех, а опьянение. Вот почему даже совершенно бездарные писатели не в состоянии бросить писать.

Литературное обаяние, которое возникает от стремления понравиться, несовместимо с тем захватывающим полетом духа, что стоит всех на свете удовольствий.

Тот, у кого люди вызывают любопытство, а не любовь, должен писать афоризмы, а не романы — нельзя стать романистом, если не любишь людей.

Искусство — это память, а память — вновь испытываемое желание.

Пока существует мысль, слова живут и литература остается бегством — но не от жизни, а в жизнь.

У наших писателей либо нет личности и, стало быть, нет стиля, либо есть псевдоличность и, следовательно, есть дурной стиль. Такие писатели путают предрассудок с целеустремленностью, благосостояние с мировоззрением.

Есть писатели, которые сначала долго осаждают нашу индивидуальность, а затем без предупреждения идут на приступ, рассеивают слабый гарнизон и берут цитадель штурмом.

Сегодня функция художника — привить воображение науке, а науку — воображению. Там, где они соединятся, и будет миф.

Любовь

В войне полов беспечность — оружие мужчины; мстительность — женщины.

Нет боли сильнее, чем та, что причиняют друг другу влюбленные.

Коль скоро все те, кого мы давно и сильно любим, становятся частью нас самих; коль скоро мы ненавидим в них себя, — мы мучаем себя и их одновременно.

Цель любви — освобождение от любви.

За порок мы платим сознанием того, что мы порочны; за удовольствие — чувством разочарования — увы, запоздалого.

Мы любим всего один раз, ибо всего только раз мы по-настоящему готовы к любви… И от того, какой окажется наша первая — и единственная — любовь, будет зависеть вся наша дальнейшая жизнь.

Собираясь вступать в брак, мы испытываем два страха: одиночества и зависимости. Когда страх остаться в одиночестве оказывается сильнее страха попасть в зависимость, мы женимся.

Остерегайтесь женщины, у которой много подруг, ибо они будут постоянно стремиться разрушить ваш брачный союз, ваше «мы». Впрочем одна подруга — еще хуже: в дальнейшем она может стать вашей женой.

Идеальный союз мужчины и женщины подобен туго натянутому луку, и никому не дано знать, то ли тетива сгибает лук, то ли лук натягивает тетиву.

Я всегда ненавидел себя в данный конкретный момент. Сумма этих моментов и есть моя жизнь.

Владеющий собой — раб разума.

Долголетие — это месть таланта гению.

Жизнь — это лабиринт, где мы ошибаемся поворотом еще до того, как научились ходить.

ДЖОРДЖ ОРУЭЛЛ

1903–1950

Автор знаменитой притчи «Скотный двор» (1945) и антиутопии «1984» (1949), книг, которые до самого последнего времени были у нас запрещены, считались крамольными, Джордж Оруэлл (настоящее имя Эрик Блэр) сочетал несочетаемое: увлечение социализмом и ненависть к тоталитаризму. Это противоречие сказывается и на его афористическом наследии, в основном в эссеистике: («Дорога на Уиган-Пир», 1937; «В чреве кита», 1940; «Критические эссе», 1946; «Убийство слона», 1950).

Человек

В пятьдесят лет у каждого человека лицо такое, какого он заслуживает.

Вам когда-нибудь приходило в голову, что в каждом толстяке скрывается худой, подобно тому, как в каждой каменной глыбе прячется статуя?

Озлобленный атеист не столько не верит в Бога, сколько испытывает к нему неприязнь.

Все, что смешно, — противозаконно, каждая хорошая шутка — это, в конечном счете, — кот в мешке…

Нам, представителям среднего класса, кроме правильного произношения, терять нечего.

Англия — это не шекспировский изумрудный остров и не преисподняя, какой изображает ее доктор Геббельс, а… дом викторианского образца, где все шкафы доверху набиты скелетами.

Если бросить камень, то непременно попадешь в племянницу епископа.

Неискренность — главный враг ясной речи.

Каждое поколение считает себя более умным, чем предыдущее, и более мудрым, чем последующее.

Профессиональный спор — это война без стрельбы.

Очень многие получают от жизни удовольствие, но в целом жизнь — это страдание, и не понимать этого могут либо еще очень молодые, либо совсем глупые люди…

Реклама — это когда изо всех сил колотят палкой по днищу пустой кастрюли.

Люди с пустыми желудками никогда не впадают в отчаяние; собственно говоря, даже не знают, что это такое…

Часто материалист и верующий заключают между собой перемирие… однако рано или поздно все равно придется выбирать между этим миром и следующим.

Писатель

Лучшие книги говорят то, что известно и без них.

Неопровержимый признак гения — его книги не нравятся женщинам.

Когда говорят, что писатель в моде, это почти наверняка означает, что восхищаются им только люди до тридцати лет.

Хорошие романы пишут смелые люди.

Для писателя ссылка, быть может, еще более тяжела, чем для художника, даже для поэта, ведь в ссылке он теряет контакт с живой жизнью, все его впечатления сводятся к улице, кафе, церкви, борделю, кабинету.

Писатели, которые не хотят, чтобы их отождествляли с историческим процессом, либо игнорируют его, либо с ним сражаются. Если они способны его игнорировать, значит, они, скорее всего, глупцы. Если же они разобрались в нем настолько, чтобы вступить с ним в бой, значит, они достаточно умны, чтобы понимать: победы не будет.

Трагедия возникает не тогда, когда добро терпит поражение, а в том случае, когда человек кажется благороднее тех сил, которые его губят.

От популярного писателя ждут, что он все время будет писать одну и ту же книгу, забывая, что тот, кто пишет одну и ту же книгу дважды, не в состоянии написать ее даже один раз.

Когда я сажусь писать, я не говорю себе: «Сейчас я создам шедевр!» Я пишу, потому что хочу изобличить ложь или привлечь внимание людей к какому-то факту. Главное для меня — быть услышанным.

Все писатели тщеславны, эгоистичны, самолюбивы… однако в них скрывается какая-то тайна, таится какой-то демон, которому невозможно сопротивляться, который нельзя постичь… Демон этот — тот же инстинкт, что побуждает ребенка громогласно заявлять о себе…

Автобиографии можно верить, только если в ней раскрывается нечто постыдное.

Невозможно написать ничего толкового, если постоянно не подавлять в себе личное. Хорошая проза — как чисто вымытое оконное стекло…

Политик

Большинство революционеров — потенциальные консерваторы…

И католики, и коммунисты полагают, будто их противник не может быть одновременно честным и умным.

Самый быстрый способ закончить войну — это потерпеть поражение.

Худшая реклама социализма (как и христианства) — его приверженцы.

Типичный социалист — это аккуратный маленький человечек, обычно мелкий чиновник и тайный трезвенник, нередко — вегетарианец, который — и это в нем самое главное — ни на что не променяет свое социальное положение.

Политический язык нужен для того, чтобы ложь звучала правдиво, чтобы убийство выглядело респектабельным и чтобы воздух можно было схватить руками.

Пока святые не докажут свою невиновность, их следует считать виновными.

Чтобы видеть то, что происходит прямо перед вашим носом, необходимо отчаянно бороться.

Вожди, которые пугают свой народ кровью, тяжким трудом, слезами и потом, пользуются большим доверием, чем политики, сулящие благополучие и процветание[27].

Если хотите увидеть картину будущего, представьте себе сапог, наступающий на человеческое лицо.

Мне иногда кажется, что цена свободы — это не столько постоянная бдительность, сколько вечная грязь.

Со временем мы придем к убеждению, что консервы — оружие более страшное, чем пулемет.

Все животные равны, но некоторые более равны, чем остальные.

В Европе коммунизм возник, дабы уничтожить капитализм, но уже через несколько лет выродился в орудие русской внешней политики.

Бывают ситуации, когда «неверные» убеждения более искренни, чем «верные».

Они (английские интеллектуалы. — А.Л.) могут проглотить тоталитаризм по той простой причине, что в своей жизни они не знали ничего, кроме либерализма.

Всякий писатель, который становится под партийные знамена, рано или поздно оказывается перед выбором — либо подчиниться, либо заткнуться. Можно, правда, подчиниться и продолжать писать — вот только что?

В любом обществе простые люди должны жить наперекор существующему порядку вещей.

Важно не насилие, а наличие или отсутствие властолюбия.

Противники интеллектуальной свободы всегда пытаются изобразить, что они призывают к борьбе «за дисциплину против индивидуализма».

Тоталитаризм требует постоянного изменения прошлого и, в конечном счете, неверия в существование объективной истины.

Общество можно считать тоталитарным, когда все его структуры становятся вопиюще искусственными, то есть когда правящий класс утратил свое назначение, однако цепляется за власть силой или мошенничеством.

Правительство всегда должно быть готово ответить на вопрос: «А что вы будете делать, если?..» Оппозиция же брать на себя ответственность и принимать решения не обязана.

Общество всегда должно требовать от своих членов чуть больше, чем они могут дать.

Патриотизм по природе своей не агрессивен ни в военном, ни в культурном отношении. Национализм же неотделим от стремления к власти.

Национализм — это жажда власти в сочетании с самообманом.

Всякого националиста преследует мысль, что прошлое можно — и должно — изменить.

Свобода — это возможность сказать, что дважды два — четыре. Если это не запрещено, все остальное приложится.

В девяти случаях из десяти революционер — это скалолаз с бомбой в кармане.

Война — это Мир. Свобода — это Рабство. Невежество — это Сила.

УИСТЕН ХЬЮ ОДЕН

1907–1973

Поэта, драматурга, публициста, критика Уистена Хью Одена всегда — и в поэзии, и в прозе — отличало искусство афористического мышления, умение лапидарно и остроумно ставить и решать сложные философско-этические проблемы. В поэзии это искусство нашло свое наиболее полное выражение в сборнике 1971 года «Академические граффити», в прозе — в сборнике статей, в основном критических, «Красильщик скрыть не может ремесло» (1962), заглавие которого представляет собой скрытую цитату из 111 сонета Шекспира.

Не бывает умных опер, ведь люди не поют вслух, громким голосом, когда находятся в здравом уме.

Профессор — это тот, кто вещает в чужом сне.

Никто не воспринимает собственные замечания как прозу.

Счастлив заяц по утру, ибо не дано ему знать, с какими мыслями проснулся охотник.

Мы грешны в той мере, в какой несчастны.

Нельзя пользоваться свободой без права нарушать ее.

Впечатление от себя самого никогда не совпадает с мнением о тебе других людей.

Человек — творящее историю существо, которое не может ни повторить свое прошлое, ни избавиться от него.

Почти все наши отношения начинаются и существуют в той или иной форме взаимной эксплуатации, умственного или физического товарообмена и заканчиваются, когда одна или обе стороны израсходовали весь свой товар.

Единственный греческий бог, который хоть что-то делает, — это Гефест, да и тот — хромой рогоносец.

В наш век создание произведения искусства — акт политический.

Есть игра под названием «Полицейские и разбойники», но нет игры «Святые и грешники».

Христианское искусство — такой же вздор, как христианская наука или христианская диета. Картина с изображением распятия по духу не более (а может, и менее) христианская, чем любой натюрморт.

В людях, которые мне нравятся, которыми я восхищаюсь, найти что-то общее трудно; те же, кого я люблю, совпадают в одном — все они вызывают у меня смех.

На сегодняшний день главная политическая задача не в том, чтобы дать человеку свободу, а в том, чтобы удовлетворить его потребности.

Человек одновременно хочет иметь и свободу, и вес, что невозможно, ибо чем больше он освобождается, тем сильнее «теряет в весе».

Среди нескольких вещей, ради которых всякий честный человек должен быть готов, если понадобится, умереть, право на развлечение, на легкомыслие — одно из самых главных.

Дьявол не интересуется Злом, ибо Зло — это то, что ему давно и хорошо известно. Для него Освенцим — такое же общее место, как дата битвы при Гастингсе. Дьявола интересует не Зло, а Добро, ибо Добро никак не укладывается в его картину мира.

Мы серьезно заблуждаемся, полагая, что дьявол лично заинтересован в том, чтобы погубить нашу бессмертную душу. Моя душа интересует дьявола ничуть не больше, чем тело Эльвиры — Дон Жуана.

Читатели и писатели

Интересы писателя и интересы читателя никогда не совпадают — разве что по удачному стечению обстоятельств.

Читатели могут изменять писателю сколько угодно, писатель же должен быть верен читателю всегда.

Читать — значить переводить, ибо не бывает на свете двух людей, у которых бы совпадал жизненный опыт. Плохой читатель сродни плохому переводчику: он воспринимает буквально то, что следовало понимать фигурально, и наоборот.

Некоторые книги незаслуженно забываются, но нет ни одной, которую бы незаслуженно помнили.

В каждом «самобытном» гении, будь то художник или ученый, есть какая-то тайна — как у азартного игрока или у медиума.

Когда рецензент называет книгу «искренней», сразу же ясно, что книга: а) неискренняя, б) плохо написана.

Отец стихотворения — поэт; мать — язык.

Нет ничего хуже плохого стихотворения, которое задумывалось как великое.

В качестве читателей мы иногда напоминаем тех мальчишек, что подрисовывают усы девицам на рекламных изображениях.

Книга обладает безусловной литературной ценностью, если каждый раз ее можно прочесть по-разному.

В новом писателе мы замечаем либо только одни достоинства, либо только одни недостатки, и даже если видим и то, и другое, увязать их между собой не в состоянии.

Когда перед нами маститый автор, наслаждаться его достоинствами можно, лишь терпимо относясь к его недостаткам.

Известный писатель — это не только поэт или прозаик, но и действующее лицо в нашей биографии.

Поэт не может читать другого поэта, прозаик — другого прозаика, не сравнивая себя с ним.

В литературе пошлость предпочтительнее ничтожности, ведь даже самый дешевый портвейн лучше воды из-под крана.

Хороший вкус — это скорее вопрос выбора, чем запрета; даже когда хороший вкус вынужден запрещать, он делает это с сожалением, а не с удовольствием.

Удовольствие никак нельзя считать непогрешимым критическим принципом, и в то же время принцип этот наименее уязвим.

Когда читаешь заумную критику, цитаты оказываются более нужными, чем рассуждения.

К взглядам писателя на литературу следует прислушиваться с большой осмотрительностью.

Когда кто-то (в возрасте от двадцати до сорока) заявляет: «Я знаю, что мне нравится», в действительности он хочет сказать: «Своего мнения у меня нет, я придерживаюсь мнения своей культурной среды».

Если вы не уверены в своем вкусе, знайте: он у вас есть.

Причину того, что хороших критиков обычно меньше, чем хороших поэтов или прозаиков, следует искать в нашей эгоистической природе.

«Не будь побежден злом, но побеждай зло добром…»[28]. Для жизни это химера, для искусства — аксиома.

Нет необходимости нападать на плохое искусство — оно погибнет и так.

Плохую книгу невозможно рецензировать, не рисуясь.

Строго говоря, автор хорошей книги должен оставаться анонимом, ибо мы восхищаемся не им, а его искусством.

Подобно тому, как хороший человек, совершив хороший поступок, немедленно о нем забывает, хороший писатель забывает о книге, которую только что написал.

Если писатель и вспоминает о своей книге, то в голову ему приходят скорее ее минусы, чем плюсы. Слава часто делает писателя тщеславным, но редко — гордецом.

Когда преуспевающий автор анализирует причину своего успеха, он обычно недооценивает свой талант и переоценивает мастерство.

Когда какой-нибудь болван говорит мне, что ему понравилось мое стихотворение, я чувствую себя так, словно залез к нему в карман.

Чтобы свести все поэтические ошибки до минимума, наш внутренний цензор должен состоять из сентиментального подростка — единственного ребенка в семье, домашней хозяйки, логика, монаха, непочтительного фигляра и, может даже, из всеми ненавистного и всех ненавидящего солдафона, который считает поэзию «дребеденью».

Большинство писателей… страдают «расстройством» искренности подобно тому, как все люди на свете страдают расстройством желудка. Средство в обоих случаях очень простое: во втором необходимо сменить диету, в первом — общество.

У каждого писателя есть несколько тем, которых он, в силу своего характера и особенностей своего дарования, касаться не должен.

Цельность писателя страдает гораздо больше, когда его упрекают в отсутствии гражданской совести и религиозного чувства, чем в корыстолюбии. Ведь легче снести упреки коммивояжера, чем епископа.

Некоторые писатели путают подлинность, к которой все они должны стремиться, с оригинальностью, которая нисколько не должна их заботить.

Если перед нами по-настоящему крупный писатель, то после его смерти все его книги будут представлять единое целое.

Даже самый великий писатель не способен смотреть сквозь кирпичную стену, но, в отличие от всех нас, он эту стену не возводит.

Только второстепенный писатель может быть идеальным джентльменом: крупный талант — всегда в некотором роде хам… Таким образом, умение хорошо держаться — неопровержимый признак бездарности.

Поэт должен обхаживать не только собственную Музу, но и леди филологию, причем начинающему поэту важно завоевать сердце второй дамы, а не первой.

Если начинающий литератор одарен, он охотнее играет словами, чем высказывает оригинальные суждения. В этом смысле его можно сравнить с одной пожилой дамой, которая, по словам Э.М.Форстера[29], говорила: «Откуда мне знать, что у меня на уме, прежде чем выяснится, что у меня на языке?!»

Рифмы, стихотворные размеры, строфику и т. д. можно сравнить с прислугой. Если хозяин достаточно добр, чтобы завоевать расположение прислуги и достаточно строг, чтобы заставить себя уважать, в доме будет порядок. Если хозяин — тиран, слуги уволятся; если же он мягкотел, они распустятся, начнут грубить, пить, воровать…

Поэта, который пишет белым стихом, можно сравнить с Робинзоном Крузо на необитаемом острове: он должен сам себе готовить, стирать, штопать.

Слава и одновременно позор поэзии в том, что ее средство — язык — ей не принадлежит, не является ее, так сказать, частной собственностью. Поэт не может придумать своих слов; слова, которыми он пользуется, принадлежат не природе, а обществу.

Творчество молодого писателя (классический пример — «Вертер») носит иногда терапевтический характер: поэт инстинктивно чувствует, что должен избавиться от преследующих его мыслей и чувств, выплеснуть их на бумагу. Единственный способ от них избавиться — это отдаться им целиком.

Грустно сознавать, что в наше время поэт может заработать гораздо больше, рассуждая о своем искусстве, чем им занимаясь.

Нет смысла искать разницу между поэтическим и прозаическим языком. Чисто поэтический язык нельзя прочесть, чисто прозаическому — не стоит учиться.

Поэзия — это не чары, не волшебство. Наоборот. Если считать, что у поэзии, у искусства вообще, есть некая цель, то цель эта — говоря правду, освобождать от чар, отрезвлять…

Единственный язык, который приближается к поэтическому идеалу символистов, — это язык светской беседы, когда смысл банальностей почти полностью зависит от голосовых модуляций.

Гении — счастливейшие из смертных: их обязанности совпадают с наклонностями.

В чтении лучший принцип — доверять собственному вкусу, пусть наивному и неразвитому.

Все поэты обожают взрывы, раскаты грома, смерчи, ураганы, пожары, руины, сцены вселенской бойни.

Нет, поэтическое воображение — не лучшее качество для государственного деятеля.

Главная цель поэта, художника вообще, — создать нечто цельное, незыблемое. В поэтическом городе всегда будет одно и то же число жителей, живущих и работающих в одних и тех же местах.

Положение человечества всегда было и остается столь безотрадным, что если бы кто-то сказал поэту: «Господи, да перестань ты петь! Сделай что-нибудь полезное: поставь чайник или принеси бинт», он бы не смог отказаться. Но никто пока этого не говорит.

Человек и толпа

Толпа не любит ни себя, ни всего того, что находится вне ее.

Публика любит только себя; наша с вами любовь к себе подчинена любви к себе публики.

Чтобы влиться в толпу, вовсе не обязательно выходить на улицу — достаточно, сидя дома, развернуть газету или включить телевизор.

У каждого человека есть свой отличительный запах, по которому его узнают жена, дети, собаки. У толпы — общий, всегда одинаково дурной запах. Публика же запаха лишена вовсе.

Толпа активна: она крушит, ломает, убивает, либо жертвует собой. Публика, наоборот, пассивна; она не убивает, не приносит себя в жертву. Публика либо молча наблюдает, либо отводит глаза, когда разъяренная толпа избивает негра или полиция загоняет евреев в газовые камеры.

Если два человека встречаются и беседуют, то цель этой беседы — не обменяться информацией или вызвать эмоции, а скрыть за словами ту пустоту, то молчание и одиночество, в которых человек существует.

Примечания

1

Пренебрежением к славе (лат.).

2

Девиз журнала «Спектейтор» (букв. «Зритель»).

3

Томас Шеридан, английский актер, отец драматурга Ричарда Бринсли Шеридана (1751–1816).

4

Оливер Голдсмит (1730–1774), английский писатель.

5

Джон Драйден (1631–1700), английский поэт.

6

Имеется в виду «Путешествие Гулливера» Дж. Свифта.

7

Роман Лоренса Стерна (1713–1768).

8

Имеется в виду Джордж Литтлтон (1709–1773), английский политик, меценат и писатель, автор «Истории жизни Генриха II» (1767 — 1771).

9

Имеется в виду Дэниэл О’Коннелл (1775–1847) — лидер ирландского национального движения, поборник эмансипации католиков.

10

Одна из главных торговых улиц в центре Лондона.

11

Героиня романа Диккенса «Лавка древностей».

12

Калибан — безобразное чудовище, персонаж из «Бури» Шекспира.

13

«Гамлет», акт III, сц.1. — Перевод М. Лозинского.

14

Сэр Антони Иден (1897–1977), премьер-министр Великобритании в 1955–1957 годах, консерватор.

15

Стэнли Болдуин (1967–1947), премьер-министр Великобритании в 1923–1924, 1924–1929, 1935–1937 гг., консерватор.

16

Джордж Керзон (1859–1925), министр иностранных дел Великобритании в 1919–1924 гг., консерватор.

17

Стэффорд Криппс (1889–1952), министр финансов Великобритании в 1945–1950 гг., либерал.

18

Джеймс Рамсей Макдональд (1866–1937), премьер-министр Великобритании в 1924, 1929–1931, 1931–1935 гг., лейборист.

19

Бернард Лоу Монтгомери (1887–1976), английский фельдмаршал.

20

Сэр Чарлз Таунсэнд (1861–1924), английский военачальник.

21

Клемент Ричард Эттли (1883–1967), британский политик, премьер-министр 1945–1951; лейборист.

22

Светской проказой (франц.).

23

Артюр Рембо (1854–1891), французский поэт-символист.

24

Безумие нравов (франц.).

25

Английский драматург Джон Осборн (р. 1929) сострил однажды примерно в том же духе: «Спрашивать писателя, что он думает о своих критиках, — все равно что спрашивать фонарный столб, что тот думает о собаках».

26

Власть, по сути своей, глупа (франц.).

27

Имеется в виду У.Черчилль и его речь в парламенте от 13 мая 1940 года.

28

Послание к Римлянам, 12:21.

29

Эдвард Морган Форстер (1879–1970), английский писатель.

Content

Суета сует. Пятьсот лет английского афоризма

Предисловие

ФРЭНСИС БЭКОН 1561–1626

РОБЕРТ БЕРТОН 1577–1640

ТОМАС БРАУН 1605–1682

ДЖОРДЖ САВИЛ, маркиз ГАЛИФАКС 1633–1695

ТОМАС ФУЛЛЕР 1654–1734

ДЖОНАТАН СВИФТ 1667–1745

ЭНТОНИ ЭШЛИ КУПЕР, лорд ШАФТСБЕРИ 1671–1713

ДЖОЗЕФ АДДИСОН 1672–1719

ФИЛИП ДОРМЕР СТЭНХОУП, лорд ЧЕСТЕРФИЛД 1694–1773

СЭМЮЭЛЬ ДЖОНСОН 1709–1784

ЭДМУНД БЕРК 1729–1797

СИДНЕЙ СМИТ 1771–1845

ЧАРЛЗ ЛЭМ 1775–1834

УИЛЬЯМ ХЭЗЛИТТ 1778–1830

ТОМАС де КУИНСИ 1785–1859

ТОМАС КАРЛЕЙЛЬ 1795–1881

ТОМАС БАБИНГТОН МАКОЛЕЙ 1800–1859

БЕНДЖАМИН ДИЗРАЭЛИ 1804–1881

МЭТЬЮ АРНОЛД 1822–1888

СЭМЮЭЛЬ БАТЛЕР 1835–1902

РОБЕРТ ЛЬЮИС  СТИВЕНСОН 1850–1894

ОСКАР УАЙЛЬД 1854–1900

ДЖОРДЖ БЕРНАРД ШОУ 1856–1950

ХИЛЭР БЕЛЛОК 1870–1953

МАКС БИРБОМ 1872–1956

БЕРТРАН РАССЕЛЛ 1872–1970

ГИЛБЕРТ КИЙТ ЧЕСТЕРТОН 1874–1936

УИНСТОН ЧЕРЧИЛЛЬ 1874–1965

ТОМАС СТЕРНЗ ЭЛИОТ 1888–1965

ОЛДОС ХАКСЛИ 1894–1963

СИРИЛ КОННОЛЛИ 1903–1974

ДЖОРДЖ ОРУЭЛЛ 1903–1950

УИСТЕН ХЬЮ ОДЕН 1907–1973

Примечания