Дафна Дюморье

Рандеву и другие рассказы

Daphne du Maurier

THE RENDEZVOUS AND OTHER STORIES

Copyright © Daphne du Maurier, 1980

© Л. Брилова, перевод, 2016

© А. Бродоцкая, перевод, 2016

© Н. Жутовская, перевод, 2016

© И. Комарова, перевод, 2016

© Н. Роговская, перевод, 2016

© А. Степанов, перевод, 2016

© С. Сухарев, перевод, 2016

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2016 Издательство АЗБУКА®

Без видимых причин

Однажды утром примерно в половине двенадцатого Мэри Фаррен зашла в оружейную комнату своего мужа, взяла револьвер, зарядила его и затем застрелилась. Дворецкий услышал из буфетной выстрел. Зная, что сэр Джон уехал и вернется только к ланчу и в это время в оружейной быть никому не полагается, он отправился на разведку и увидел леди Фаррен в луже крови на полу. Она была мертва.

В ужасе он призвал на помощь экономку, и, посоветовавшись, они решили, что сперва он позвонит по телефону доктору, потом в полицию и в последнюю очередь самому сэру Джону, который был на заседании правления.

Доктору и полиции, которые появились вслед друг за другом с перерывом в несколько минут, дворецкий рассказал, что произошло; телефонное сообщение в обоих случаях звучало одинаково: «Несчастный случай с ее светлостью. Ее светлость лежит в оружейной комнате, голова прострелена. Боюсь, что она умерла».

Телефонное сообщение, призывающее домой сэра Джона, было сформулировано по-иному: «Сэра Джона убедительно просят поскорее приехать, с ее светлостью произошел несчастный случай».

Таким образом, объявить горестную весть вернувшемуся домой мужу досталось доктору.

Для доктора это была нелегкая, мучительная задача. Он знал Джона Фаррена много лет, и он, и Мэри были его пациентами. Более счастливой супружеской пары было не найти, оба с нетерпением ожидали появления на свет первенца этой весной. Никаких осложнений не предвиделось – Мэри Фаррен была спокойна, здорова и радовалась перспективе стать матерью.

Самоубийство казалось лишенным смысла. И однако, не подлежало сомнению, что это самоубийство. Мэри Фаррен наскоро написала три слова на блокноте, который положила на стол в оружейной комнате. Слова были: «Прости меня, любимый».

Револьвер хранился незаряженным. Со всей очевидностью, Мэри Фаррен достала его, зарядила и затем застрелилась.

Полиция согласилась с мнением доктора, что рана нанесена ее собственной рукой. Смерть, к счастью, наступила, судя по всему, мгновенно.

Сэр Джон Фаррен был убит горем. За те полчаса, что он беседовал с доктором и полицией, он состарился чуть не на двадцать лет.

– Почему, почему она это сделала? – повторял он в отчаянии. – Мы были так счастливы. Так любили друг друга. Мы ждали ребенка. Не было никаких причин, говорю вам, совершенно никаких.

Ни полиции, ни доктору нечего было возразить ему.

Последовали обычные формальности, произвели официальное дознание; как и предполагалось, вынесли вердикт: «Самоубийство при отсутствии данных, свидетельствующих о душевном состоянии покойной».

Сэр Джон Фаррен без конца обсуждал случившееся с доктором, но ни один из них не мог прийти к какому-либо заключению.

– Есть одна вероятность, – предположил доктор. – Бывает, что женщины во время беременности на время теряют рассудок. Но вы бы заметили признаки помешательства, и я тоже. Вы же говорите, что и накануне вечером, и за завтраком она была такой, как всегда. Насколько вам известно, абсолютно ничто не тревожило ее.

– Абсолютно, – проговорил сэр Джон. – Мы завтракали вместе, как обычно. Строили планы на вторую половину дня: вернувшись с заседания, я собирался поехать с ней на прогулку. Она была в жизнерадостном настроении и всем довольна.

Слуги подтвердили его слова.

Горничная заходила в спальню к ее светлости в половине одиннадцатого, та разглядывала шали, доставленные по почте. Восхищенная искусной работой, леди Фаррен показала шали горничной и сказала, что на всякий случай оставит обе, розовую и голубую, – для девочки или для мальчика.

В одиннадцать явился коммивояжер от фирмы, производящей садовую мебель. Ее светлость приняла его и выбрала по каталогу два больших садовых кресла. Дворецкий потому знал об этом, что после ухода агента леди Фаррен показала каталог ему, когда он зашел узнать, какие будут распоряжения шоферу; ее светлость ответила: «Нет, до ланча я выходить не буду, а потом мы вместе с сэром Джоном поедем кататься».

Когда дворецкий уходил, ее светлость стоя пила молоко. Он был последний, кто видел ее в живых.

– Получается, – заключил сэр Джон, – что приблизительно между двадцатью минутами двенадцатого и половиной двенадцатого, когда Мэри застрелилась, она внезапно сошла с ума. Но это бессмысленно. Что-то должно было произойти в этот проклятый промежуток. И я обязан выяснить, что именно. Я не успокоюсь, пока не выясню.

Доктор всячески пытался отговорить его, но безуспешно. Сам доктор был убежден, что Мэри Фаррен в приступе помешательства на почве беременности покончила с собой, не сознавая, что делает.

И на этом следовало остановиться. Оставить все как есть. А там лишь время поможет Джону Фаррену забыть.

Но Джон Фаррен не хотел забывать. Он отправился в частное сыскное агентство и проконсультировался с детективом по фамилии Блэк, которого контора рекомендовала как надежного и тактичного человека. Сэр Джон рассказал ему о случившемся. Блэк, хитрый шотландец, сам говорил мало, но зато слушал внимательно. Лично он разделял мнение доктора и причину самоубийства видел во внезапном приступе помешательства вследствие беременности. Но, будучи работником добросовестным, он отправился в загородный дом сэра Джона, чтобы побеседовать с прислугой. Он задал много вопросов, которых не задавала полиция, поболтал с доктором, просмотрел всю корреспонденцию, приходившую на имя леди Фаррен в последние недели перед смертью, навел справки обо всех телефонных звонках и встречах с друзьями, но так и не нашел ответа на вопрос своего клиента.

Единственное разумное объяснение, какое родилось в его многоопытной голове, – что леди Фаррен ждала ребенка от любовника, – не подтвердилось. Все возможные проверки не дали никаких оснований для такого предположения. Супруги нежно любили друг друга и за все три года брака ни разу не расставались. Все без исключения слуги твердили об их глубокой привязанности. Не существовало никаких финансовых затруднений. Не обнаружил проницательный Блэк и неверности со стороны сэра Джона. Слуги, друзья, соседи – все превозносили его высокую нравственность. Стало быть, жена застрелилась не оттого, что наружу вышла какая-то его вина.

На время Блэк зашел в тупик в своих поисках. Но не признал себя побежденным. Уж если он брался за расследование, то доводил его до конца. К тому же, хотя он успел всего навидаться и несколько очерстветь, душевные муки сэра Джона пробудили в нем чувство жалости.

– Знаете, сэр, – сказал он, – в подобных случаях часто приходится углубляться в чью-то жизнь и заглядывать дальше недавнего прошлого. Я осмотрел – с вашего разрешения – письменный стол вашей супруги до последнего уголка, перебрал все бумаги и письма, но не нашел ровным счетом ничего, что дало бы ключ к тому, что ее тревожило… если тревожило.

Вы рассказывали, что познакомились с леди Фаррен… тогда мисс Марш… во время поездки в Швейцарию. Она жила со своей больной тетушкой, мисс Верой Марш, которая ее вырастила, так как родители очень рано умерли.

– Все так, – подтвердил сэр Джон.

– Они жили в Сьерре, время от времени в Лозанне, и вы встретили обеих мисс Марш в доме общих знакомых в Сьерре. Вы подружились с младшей, а к концу пребывания там влюбились в нее, а она в вас, и вы сделали ей предложение.

– Все верно.

– Старшая мисс Марш не возражала, более того, была очень довольна. Вы с нею условились, что будете выплачивать ей сумму, позволяющую содержать компаньонку, которая займет место племянницы, и месяца через два-три вы обвенчались в Лозанне.

– Совершенно верно.

– Не было разговоров о том, чтобы тетушка переехала жить к вам в Англию?

– Мэри приглашала ее, так как была к ней очень привязана, но престарелая дама отказалась. Она так долго жила в Швейцарии, что опасалась английского климата и английской кухни. Между прочим, мы дважды навещали ее с тех пор, как поженились.

Блэк осведомился, получал ли сэр Джон какие-нибудь известия от тетушки уже после случившейся трагедии. Да. Он, разумеется, сразу же ей написал, да она и сама прочла сообщение в газетах. Новость привела ее в ужас. Она и вообразить не может, из-за чего Мэри вдруг покончила с собой. Всего за несколько дней до катастрофы в Сьерру пришло счастливое письмо, исполненное радости по поводу предстоящего рождения ребенка. Мисс Марш вложила его в свое письмо к сэру Джону. И теперь сэр Джон передал его Блэку.

– У меня сложилось впечатление, – заметил Блэк, – что тетушка с племянницей, когда вы с ними познакомились три года назад, вели уединенную жизнь.

– У них был небольшой домик, как я уже упоминал, а раза два в году они ездили в Лозанну, где снимали комнаты в пансионе. У тетушки было что-то с легкими, но не настолько серьезное, чтобы лечиться в санатории или еще где-нибудь. Мэри была преданнейшей из племянниц. Вот это и привлекло меня в ней прежде всего – ласковое, терпеливое обращение с тетушкой, которая, как многие немощные пожилые люди, нередко проявляла раздражительность.

– Стало быть, жена ваша, младшая мисс Марш, не очень-то часто бывала в обществе? Имела мало знакомых своего возраста и прочее?

– По всей видимости, так, но ее это как-то не волновало. Она была всегда всем довольна.

– И жила так с самого детства?

– Да. Мисс Марш была единственной родственницей Мэри. Она удочерила девочку, когда у той умерли родители. Мэри была тогда совсем еще дитя.

– А сколько лет было вашей жене, когда она вышла замуж?

– Тридцать один год.

– И никакой предыдущей помолвки, увлечения?

– Нет, ничего. Я, бывало, подсмеивался из-за этого над Мэри, но она уверяла, что не встретила никого, кто заставил бы хоть чуть-чуть забиться ее сердце. И тетушка подтверждала ее слова. Помню, мисс Марш сказала мне после того, как состоялась помолвка: «Редко можно встретить такую неиспорченную натуру. Мэри прехорошенькая, но об этом не подозревает, у нее чудеснейший мягкий характер, но и этого она не сознает. Вы счастливец». И я действительно был счастлив.

Сэр Джон устремил на Блэка такой страдальческий взгляд, что ко всему привычный шотландец с большой неохотой приступил к дальнейшим расспросам.

– Так, значит, это был брак по взаимной любви? – продолжал он. – Вы абсолютно уверены, что ваш титул и положение не сыграли тут роль приманки? Скажем, тетушка могла намекнуть племяннице, что такой случай упускать нельзя и другого такого жениха можно и не найти? В конце концов, женщинам свойственно думать о таких вещах.

Сэр Джон покачал головой:

– Возможно, мисс Марш и приходили подобные мысли, не знаю, но Мэри – нет. С самого начала я искал ее общества, а не наоборот. Если бы Мэри высматривала себе мужа, я бы заметил это сразу, как только мы познакомились. Сами знаете, какие попадаются хищницы. Моя приятельница, в чьем доме я впервые встретил Маршей, предупредила бы меня, что у нее гостит девица за тридцать, которая охотится за женихом. Однако ничего подобного она не сказала. Она сказала: «Я хочу познакомить вас с очаровательнейшей девушкой, мы все в ней души не чаем и жалеем, что она ведет такую одинокую жизнь».

– Но вам не показалось, что она страдает от одиночества?

– Вовсе нет. Она была вполне довольна жизнью.

Блэк отдал обратно сэру Джону письмо от мисс Марш.

– Вы по-прежнему хотите, чтобы я продолжал расследование? – спросил он. – Вы не думаете, что проще бы решить раз и навсегда, что доктор прав и у леди Фаррен действительно случилось помрачение рассудка и она лишила себя жизни, не сознавая, что делает?

– Нет, – ответил сэр Джон, – повторяю – где-то таится разгадка трагедии, и я не отступлюсь, пока не найду ее. Вернее, пока вы не найдете. Для этого я и нанял вас.

Блэк поднялся со стула.

– Пусть будет по-вашему, – заключил он. – Раз так, я продолжаю поиски.

– И что вы намерены предпринять? – спросил сэр Джон.

– Завтра я лечу в Швейцарию.

Прибыв в Сьерру, Блэк явился в шале «Бон Репо»[1], вручил свою карточку и был проведен в небольшую гостиную, выходившую на балкон, откуда открывался превосходный вид на долину Роны.

Какая-то женщина, видимо компаньонка мисс Марш, вывела его через гостиную на балкон. Блэк успел рассмотреть, что комната обставлена добротно и со вкусом, ничего из ряда вон выходящего, – типичная комната живущей за границей старой незамужней англичанки, которая не любит швыряться деньгами.

На каминной доске стояла большая фотография леди Фаррен, сделанная недавно, копия той, что Блэк видел в кабинете у сэра Джона. Еще одна стояла на бюро, тут леди Фаррен было, наверное, лет двадцать. Хорошенькая застенчивая девушка с длинными, длиннее, чем на последнем портрете, волосами.

Блэк вышел на балкон и представился старой даме в инвалидном кресле как друг сэра Джона Фаррена.

У мисс Марш были белые волосы, голубые глаза и твердые тонкие губы. Судя по тону, каким она обратилась к компаньонке, после чего та немедленно покинула комнату, ей нелегко было угодить. Впрочем, она, кажется, была неподдельно рада приходу Блэка и с большим участием справилась о сэре Джоне; она пожелала знать, выяснилось ли хоть что-нибудь, что могло пролить свет на случившуюся трагедию.

– К сожалению, ничего, – ответил Блэк. – Я, собственно, и приехал выяснить, что известно об этом вам. Вы знали леди Фаррен лучше, чем кто бы то ни было, лучше, чем даже ее муж. Сэр Джон надеется, что у вас есть какие-нибудь догадки на этот счет.

Мисс Марш удивленно подняла брови.

– Но ведь я уже писала сэру Джону и выразила свой ужас, свое полное недоумение. Я отослала ему последнее письмо Мэри ко мне. Разве он вам не говорил?

– Говорил, – ответил Блэк. – Я читал письмо. У вас есть и другие ее письма?

– Я сохранила все, – ответила мисс Марш. – Она писала мне регулярно, каждую неделю, после того как вышла замуж. Если сэру Джону угодно, я с удовольствием отошлю ему эти письма. Среди них нет ни одного, которое бы не дышало любовью к нему и гордостью и восхищением своим новым домом. Она сожалела лишь об одном – о том, что я не решаюсь покинуть свое жилище и навестить ее. Посудите сами – куда мне, такой развалине.

«Вид у тебя вполне крепкий, – подумал Блэк. – Может, просто не хотелось».

– Я вижу, вы с племянницей были очень привязаны друг к другу? – сказал он вслух.

– Я нежно любила Мэри, и она, смею думать, отвечала мне тем же, – последовал быстрый ответ. – Видит бог, я иной раз бываю придирчива, но Мэри словно и не тяготилась этим. У нее был прелестнейший характер.

– Вам жаль было расставаться с ней?

– Еще бы. Мне страшно ее не хватало и сейчас не хватает. Но, естественно, я прежде всего думала о ее счастье.

– Сэр Джон упоминал, что положил вам пособие, чтобы покрыть расходы на вашу теперешнюю компаньонку.

– Да. Он проявил щедрость. А вы случайно не знаете – пособие сохранится?

Голос прозвучал пронзительно.

Блэк решил, что первое его впечатление о мисс Марш как особе, отнюдь не пренебрегающей деньгами, по-видимому, было правильным.

– Об этом сэр Джон ничего не говорил. Убежден, что в случае отмены пособия вы получили бы извещение от него самого или от адвоката.

Блэк взглянул на руки мисс Марш. Они нервно постукивали по ручкам кресла.

– А в прошлом вашей племянницы, – спросил Блэк, – нет ничего, чем объяснялось бы самоубийство?

У нее сделался испуганный вид.

– Что вы имеете в виду?

– Предыдущую помолвку или неудачный роман?

– Помилуй бог, нет.

Странно. Она как будто испытала облегчение, когда он разъяснил свой вопрос.

– Сэр Джон был первой и единственной любовью Мэри. Видите ли, здесь у меня она вела уединенную жизнь. Вокруг было не очень-то много молодежи. Но и в Лозанне она не искала общества своих сверстников. И не от чрезмерной застенчивости или замкнутого характера. Просто ей была свойственна сдержанность.

– А школьные подруги у нее были?

– Пока она была маленькой, я занималась с нею сама. Позже, в Лозанне, став постарше, она проучилась несколько семестров в школе, но не жила там, а только посещала школу днем. Мы жили в пансионе, неподалеку. Помню одну-двух девочек, они заходили на чай. Но близких подруг у нее не было.

– У вас есть снимки тех лет?

– Да. Несколько штук. В одном из альбомов. Хотите посмотреть?

– Да, пожалуй. Сэр Джон показывал мне кое-какие фотографии, но, по-моему, среди них нет сделанных до брака.

Мисс Марш показала на бюро, стоявшее в гостиной, и велела выдвинуть второй ящик и принести ей альбом. Он принес, и она, надев очки, открыла альбом, а Блэк придвинулся к ней вместе со стулом.

Они листали альбом, открывая страницу за страницей. Снимков было много, ни один не представлял особого интереса. Леди Фаррен одна. Мисс Марш одна. Леди Фаррен и мисс Марш с группой других людей. Их шале. Виды Лозанны. Блэк досмотрел альбом до конца. Разгадка скрывалась не здесь.

– Это все, что у вас есть? – спросил он.

– Боюсь, что все. Хорошенькая девушка, правда? Такие добрые карие глаза… Ужасно… Бедный сэр Джон.

– Детских фотографий, как я заметил, здесь нет. Только начиная лет с пятнадцати.

Последовала короткая пауза, затем мисс Марш произнесла:

– Да, да, у меня, по-моему, раньше не было фотоаппарата.

У Блэка был тренированный слух. Он с легкостью улавливал фальшь. Мисс Марш солгала. Что она хотела скрыть?

– Жаль, – заметил он. – А мне всегда интересно узнавать детские черты во взрослом лице. Я сам человек семейный. Нам бы с женой без детских альбомов нашего сынишки жизнь была бы не в жизнь.

– Да, непростительная глупость с моей стороны, не правда ли? – произнесла мисс Марш. Она положила альбом перед собой на стол.

– У вас, наверное, найдутся портреты, сделанные в ателье?

– Нет, – отозвалась мисс Марш, – а если и были, то куда-то затерялись. При переездах, сами понимаете. Сюда мы переехали, когда Мэри уже исполнилось пятнадцать. До этого мы жили в Лозанне.

– А вы удочерили Мэри, когда ей было пять лет, так, кажется, говорил сэр Джон?

– Да, около пяти.

Снова минутное замешательство, чуть заметно дрогнувший голос.

– А нет ли у вас фотографии родителей леди Фаррен?

– Нет.

– Как я понял, ее отец был вашим единственным братом?

– Да, единственным.

– Что заставило вас взять к себе племянницу?

– Ее мать умерла, и брат не знал, что с ней делать. Она была болезненным ребенком. Мы с братом решили, что это будет наилучшим выходом из положения.

– Брат, разумеется, выплачивал вам какую-то сумму на уход за девочкой и ее образование?

– Ну естественно. Иначе я бы не справилась.

И тут мисс Марш совершила оплошность. Не будь этой оплошности, Блэк, вероятно, оставил бы ее в покое.

– Вы задаете какие-то странные вопросы, мистер Блэк, не относящиеся к делу, – проговорила она, коротко и суховато рассмеявшись. – Не понимаю, какой интерес представляет для вас пособие, выплачиваемое мне отцом Мэри. Вы хотите знать, почему бедняжка Мэри лишила себя жизни. Этого же хочет ее муж, этого хочу я.

– Меня интересует все, имеющее хотя бы отдаленную связь с прошлым леди Фаррен, – возразил Блэк. – Видите ли, именно затем меня и нанял сэр Джон. Пожалуй, пора объяснить, что я не близкий друг сэра Джона, а частный детектив.

Лицо мисс Марш приобрело серый оттенок. Куда девалось ее самообладание? Она внезапно превратилась в перепуганную старуху.

– Что вы хотите у меня узнать? – спросила она.

– Всё.

У шотландца, надо пояснить, имелась излюбленная теория, которую он часто развивал перед директором агентства, где служил, – он считал, что на свете очень мало людей, кому не нашлось бы что скрывать. Сколько раз приходилось ему наблюдать мужчин и женщин, подвергавшихся в качестве свидетелей перекрестному допросу, и все они до единого боялись, боялись не вопросов, которые им задавали и которые могли пролить свет на расследуемое дело, они боялись, как бы при этом нечаянно не проговориться, не выдать собственный секрет, могущий бросить на них тень.

Блэк не сомневался, что именно в этом положении оказалась сейчас мисс Марш. Возможно, она ничего не знает о причинах самоубийства Мэри Фаррен. Но она знает за собой какую-то вину, которую всячески пытается утаить.

– Если сэр Джон узнал про пособие и считает, что все эти годы я обездоливала Мэри, обманывая ее, то приличия ради он мог сказать об этом сам, а не нанимать сыщика, – проговорила она.

«Те-те-те, – подумал Блэк. – Дайте старушке веревку, а уж она сама на ней повесится».

– Слово «обман» не произносилось, – ответил он, – но просто сэру Джону обстоятельства показались довольно странными.

Блэк бил наугад, но чуял, что результат может стоить того.

– Еще бы не странные, – подхватила мисс Марш. – Я старалась поступать, как считала лучше, и думаю, что мне это удавалось. Клянусь вам, мистер Блэк, я очень мало денег брала для себя, большая часть шла на содержание Мэри, как мы и договаривались с ее отцом. Когда Мэри вышла замуж, и вышла, как выяснилось, удачно, я не сочла, что поступаю дурно, оставляя деньги себе. Сэр Джон богат, и Мэри без них обошлась бы.

– Я заключаю, – вставил Блэк, – что леди Фаррен ничего не знала о финансовой стороне дела?

– Ничего, – подтвердила мисс Марш. – Деньги ее никогда не интересовали, а кроме того, она думала, что целиком находится на моем иждивении. Неужели сэр Джон собирается возбудить против меня дело, мистер Блэк? Если он его выиграет, а в этом сомнений нет, меня ждет нищета.

Блэк поскреб подбородок, делая вид, что размышляет.

– Не думаю, чтобы сэр Джон имел такое намерение, мисс Марш, – проговорил он. – Но он хотел бы знать правду о том, что произошло.

Мисс Марш откинулась на спинку своего инвалидного кресла. Ни надменной осанки, ни негнущейся спины, – она выглядела усталой и старой.

– Теперь, когда Мэри умерла, правда уже не может повредить ей, – сказала она. – Дело в том, мистер Блэк, что она вовсе не племянница мне. Я получала большие деньги за то, что взяла ее на воспитание. Деньги должны были перейти к ней, когда она достигнет совершеннолетия. Но я оставила их себе. Отец Мэри, с которым у меня было письменное соглашение, к тому времени уже умер. Здесь, в Швейцарии, никто ни о чем не знал. Так просто было сохранить все в тайне. Ничего дурного у меня и в мыслях не было.

«Вот так всегда, – подумал Блэк. – Подвергни мужчину или женщину соблазну – и они ему поддадутся. При этом у них и в мыслях нет ничего дурного».

– Понятно, – сказал он. – Что ж, мисс Марш, не будем вдаваться в подробности того, что вы совершили и как потратили деньги, предназначенные леди Фаррен. Интересует меня следующее: если она не ваша племянница, то кто же она?

– Она единственная дочь некоего мистера Генри Уорнера. Вот все, что мне известно. Он не оставлял мне своего адреса, не говорил, где живет. Мне известен был только адрес его банкиров и филиала в Лондоне. Оттуда я получила четыре раза определенную сумму. Как только я взяла Мэри на свое попечение, мистер Уорнер отбыл в Канаду и умер там пять лет спустя. Банк уведомил меня о его смерти, а поскольку больше никаких известий я не получала, то сочла безопасным распорядиться деньгами по своему усмотрению.

Блэк записал себе в блокнот имя Генри Уорнера, и мисс Марш дала ему адрес банка.

– Мистер Уорнер не был вашим близким знакомым? – спросил Блэк.

– О нет. Я видела его всего дважды. В первый раз – когда я откликнулась на его объявление с номером абонентского ящика, где сообщалось, что требуется кто-то, кто на неопределенный срок возьмет на себя заботы о некрепкого здоровья девочке. В ту пору я была очень бедна и только что потеряла место гувернантки в английской семье, которая возвращалась в Англию.

В школу устраиваться мне не хотелось, и объявление это явилось настоящим подарком, особенно если принять во внимание щедрость суммы, которую отец собирался выплачивать за содержание девочки. Я поняла, что смогу отныне жить так, как, откровенно говоря, никогда не жила. Вряд ли вы станете осуждать меня за это.

К ней в какой-то степени возвращалась былая самоуверенность. Она бросила зоркий взгляд на Блэка.

– Я не осуждаю вас, – отозвался он. – Расскажите мне еще о Генри Уорнере.

– Я мало что могу рассказать. Он почти не интересовался мною и моей жизнью. Главное, на что он сделал упор, – Мэри останется со мной навсегда, он не имеет намерения забрать ее когда-либо к себе или переписываться с нею. Он уезжает в Канаду, объявил он, и разрывает все прежние связи. Мне предоставляется воспитывать его дочь, как мне заблагорассудится. Иными словами, он умывает руки.

– Бездушный тип? – вставил Блэк.

– Не то что бездушный. У него был озабоченный, замученный вид, как будто бремя ответственности за девочку оказалось ему не под силу. Жены его, видимо, не было в живых. Я спросила, что он имел в виду, говоря «некрепкого здоровья», мне не приходилось ухаживать за больными, и меня не прельщала перспектива очутиться с хворым ребенком на руках.

Он объяснил, что некрепкая не в физическом отношении. Несколько месяцев назад она стала свидетельницей страшной железнодорожной катастрофы и в результате шока потеряла память.

Во всех прочих отношениях она совершенно нормальна и разумна. Только не помнит ничего, что было раньше, до испытанного потрясения. Не помнит даже, что он ее отец. Поэтому-то он и хочет, сказал он, чтобы она начала новую жизнь в другой стране.

Блэк сделал пометки у себя в блокноте. Дело начинало приобретать какие-то очертания.

– Стало быть, вы согласились рискнуть – принять на себя пожизненные заботы о девочке, которая перенесла душевное потрясение? – спросил он.

Он не хотел, чтобы вопрос прозвучал саркастически, но мисс Марш уловила скрытую насмешку и покраснела.

– Я привыкла преподавать, иметь дело с детьми, – возразила она, – а кроме того, я ценю независимость. Я приняла предложение мистера Уорнера, но при условии, если девочка будет симпатична мне, а я ей. На вторую нашу встречу он пришел с Мэри. Невозможно было сразу не полюбить ее. Прелестное личико, большие глаза, мягкая, приветливая манера. Она показалась мне совершенно нормальной, только немного инфантильной. Я поболтала с ней, спросила, не хочет ли она погостить у меня, она ответила, что хочет, и самым доверчивым образом вложила свою руку в мою. Я тут же дала согласие мистеру Уорнеру, и сделка состоялась. Он оставил Мэри у меня в тот же вечер, и больше мы его никогда не видели. Нетрудно было внушить девочке, что она моя племянница, ведь она не помнила ничего о прежней жизни и все о себе принимала на веру. Все прошло гладко.

– И с того дня память к ней ни разу не возвращалась, мисс Марш?

– Ни разу. Жизнь началась для нее в тот момент, когда отец передал ее мне в гостинице в Лозанне, да и, по правде говоря, для меня тоже. Я не могла бы любить ее сильнее, будь она и вправду моей племянницей.

Блэк проглядел свои записи и сунул блокнот в карман.

– Значит, вы не знаете о ней ничего помимо того, что она дочь некоего мистера Генри Уорнера?

– Ровно ничего.

– Она была просто маленькая пятилетняя девочка, потерявшая память.

– Пятнадцатилетняя, – поправила мисс Марш.

– То есть как? – переспросил Блэк.

Мисс Марш снова покраснела.

– Я и забыла, – сказала она. – Я ввела вас в заблуждение. Я привыкла уверять Мэри и всех других людей в том, что удочерила племянницу, когда той было пять лет. Так было гораздо проще для меня и для Мэри тоже, ведь она не помнила о себе ровно ничего до того дня, как стала жить у меня. На самом деле ей было пятнадцать. Теперь вы поймете, почему у меня нет домашних и никаких вообще детских фотографий Мэри.

– Теперь понимаю, – проговорил Блэк. – Что ж, должен поблагодарить вас, мисс Марш, вы мне очень помогли. Вряд ли сэр Джон поднимет вопрос о деньгах, ну а ваш рассказ я буду пока считать сугубо конфиденциальным. Что мне требуется узнать сейчас, это где жила леди Фаррен – Мэри Уорнер – первые пятнадцать лет своей жизни и как она их прожила. А вдруг это имеет какое-то отношение к самоубийству.

Мисс Марш позвонила компаньонке и велела проводить Блэка. Она еще не вполне обрела присущее ей самообладание.

– Мне всегда казалось странным одно обстоятельство, – добавила она. – По-моему, отец ее, Генри Уорнер, говорил неправду. Мэри не проявляла ни малейшего страха перед поездами, и, сколько я ни расспрашивала разных людей, никто не слыхал о какой-нибудь серьезной катастрофе на железной дороге в Англии, да, собственно, и где бы то ни было в месяцы, предшествующие появлению у меня Мэри.

Блэк вернулся в Лондон, но не дал о себе знать сэру Джону, так как почел за лучшее подождать каких-нибудь более определенных результатов.

Ему показалось лишним открывать сэру Джону глаза на мисс Марш и обман с удочерением. Это еще больше расстроило бы сэра Джона, к тому же сам по себе этот факт, сделайся он вдруг известен его жене, едва ли вынудил бы ее к самоубийству.

Гораздо заманчивее было предположить, что леди Фаррен испытала потрясение, которое в мгновение ока рассеяло туман, окутывавший ее мозг в течение девятнадцати лет.

Задачей Блэка и было выяснить, что это было за потрясение. Очутившись в Лондоне, он первым делом направился в отделение банка, где имелся счет у Генри Уорнера. Блэк повидался с управляющим и объяснил свою миссию.

Выяснилось, что Генри Уорнер действительно переехал в Канаду, где женился вторично и впоследствии умер. Вдова прислала им письмо и попросила закрыть счет в Англии. Управляющий не слыхал, были ли у Генри Уорнера в Канаде дети, не знал также адреса вдовы. Первая жена Генри Уорнера умерла задолго до его переезда. Да, управляющий знал, что оставалась дочь от первого брака. Ее удочерила некая мисс Марш, проживающая в Швейцарии. Ей регулярно выплачивались деньги, но выплата прекратилась, когда Генри Уорнер женился во второй раз. Единственной положительной информацией, полученной от управляющего, которая могла оказаться полезной, был старый адрес Генри Уорнера. А также деталь, которую Генри Уорнер утаил от мисс Марш, – что он духовное лицо и в ту пору, когда мисс Марш взяла к себе его дочь, был викарием церкви Всех Святых в приходе Лонг-Коммон, Гемпшир.

Блэк ехал в Гемпшир, испытывая приятные предчувствия. Ему всегда становилось весело, когда узлы начинали распутываться. Это напоминало ему детство и игру в прятки. Любовь к неожиданностям в первую очередь и заставила его выбрать профессию сыщика, и он никогда не пожалел о своем выборе.

Он старался избежать предвзятости, но в данном случае трудно было не заподозрить в достопочтенном Генри Уорнере главного злодея в этой драме. Внезапно отдать психически нездоровую дочь совершенно чужой женщине, за границу, а затем прервать с ней всякую связь и уехать в Канаду – такое поведение казалось особенно бессердечным в священнике.

Тут пахло скандалом, и, если запах в Лонг-Коммон еще не выветрился спустя девятнадцать лет, нетрудно будет разнюхать, в чем скандал заключался.

Блэк остановился в местной гостинице, сделал вид, будто занимается описанием старинных церквей в Гемпшире, и, пользуясь тем же предлогом, написал вежливую записку теперешнему приходскому священнику, испрашивая разрешения зайти к нему.

Разрешение было даровано, и викарий, молодой человек, страстно увлеченный архитектурой, показал ему все закоулки церкви, от нефа до колокольни, и посвятил во все тонкости резьбы XV века.

Блэк вежливо слушал и помалкивал, скрывая свое невежество, а под конец незаметно свел разговор на предшественников викария.

К сожалению, нынешний викарий жил в Лонг-Коммон всего шесть лет и мало что знал об Уорнере, чей преемник перебрался потом в Халл, но слышал, что Уорнер исполнял здесь должность священника двенадцать лет и жена у него похоронена на церковном кладбище.

Блэк осмотрел могилу и обратил внимание на надпись: «Эмили Мэри, возлюбленная супруга Генри Уорнера, покоящаяся отныне в объятиях Иисуса».

Отметил он также дату смерти. Мэри, ее дочери, было тогда, должно быть, десять лет. Да, викарий слыхал, что Уорнер в большой спешке покинул приход и, кажется, переехал в Канаду. В деревне его, вероятно, многие помнят, в особенности старики. Быть может, здешний садовник помнит лучше других. Он служит при всех приходских священниках по очереди уже тридцать лет.

Насколько ему, викарию, известно, Уорнер не был ни историком, ни коллекционером и строительством церквей не интересовался.

Если мистеру Блэку угодно будет зайти к нему домой, то у него найдется много книг по истории Лонг-Коммон.

Мистер Блэк принес свои извинения и откланялся. Он выудил из викария все, что хотел. Он чувствовал, что вечер, проведенный в баре гостиницы, где он остановился, принесет куда больше пользы. И оказался прав.

Он больше ничего не узнал про резьбу XV века, но зато довольно много услыхал про достопочтенного Генри Уорнера.

Викария в приходе уважали, но не слишком любили по причине его жестких принципов и нетерпимости. Он был не тот человек, к кому прихожане обращаются в беде: склонен обличать чаще, чем утешать. Ни разу он не зашел в бар при гостинице, ни разу по-дружески не пообщался с простым людом.

Известно было, что у него имеются личные средства и он не зависит от доходов, которые ему дает место викария. Он любил, когда его приглашали в немногочисленные богатые дома прихода, так как придавал значение положению в обществе, но и там он не пользовался симпатией.

Короче говоря, достопочтенный Генри Уорнер был нетерпимым, узколобым снобом, а такое сочетание человеческих качеств не украшает викария. Жену его, напротив, все очень любили и единодушно оплакивали, когда она умерла после операции раковой опухоли. Приятная, внимательная к людям, добросердечная была женщина, и маленькая дочка пошла в нее.

Очень ли горевала девочка после смерти матери?

Никто не помнил. Пожалуй, не очень. Она уехала в школу и домой наезжала только в каникулы. Кое-кто помнил, как она каталась по окрестностям на велосипеде, хорошенькая такая, приветливая. Садовник с женой – те оба, семейной парой, служили у достопочтенного Генри Уорнера, садовник и сейчас работает в доме приходского священника. Старина Харрис. Нет, он не бывает в баре по вечерам. Он член Общества трезвости. Живет в домике неподалеку от церкви. Нет, жена у него умерла. Он живет с замужней дочерью. Большой любитель выращивать розы, каждый год получает призы на местной цветочной выставке.

Блэк допил кружку пива и удалился. Вечер был еще ранний. Он сбросил личину описателя старинных гемпширских церквей и принял роль коллекционера гемпширских роз. Старого Харриса он застал в саду, тот курил трубку. Вдоль изгороди росли ряды роз. Блэк остановился полюбоваться ими. Завязался разговор.

Понадобился чуть не целый час, чтобы перевести его с роз на прежних викариев, с прежних викариев на Уорнера, с Уорнера на миссис Уорнер, а с миссис Уорнер на Мэри Уорнер. В конце концов перед Блэком развернулась вся картина, но в ней не было ничего нового. Повторение той же истории, которую он слышал в деревне.

Достопочтенный Уорнер был человек суровый, слова приветливого не дождешься, на похвалы скуп. Садом не интересовался. Чванливый, надутый, но, чуть что не так, – в пух и прах готов тебя разнести. Вот женушка у него была совсем другая. Такая жалость – умерла. Мисс Мэри тоже была приятная девочка. Жена садовника души не чаяла в мисс Мэри. Вот уж ничуть не надутая и не спесивая.

– Наверное, достопочтенный Уорнер отказался от прихода, потому что ему было одиноко после смерти миссис Уорнер? – спросил Блэк, протягивая Харрису сигареты.

– И вовсе не потому. А из-за здоровья мисс Мэри, когда ей велели жить за границей после тяжелого ревматизма. Вот они и уехали в Канаду, и больше мы о них не слыхали.

– Ревматизм? – повторил Блэк. – Неприятная штука.

– Но здешние постели тут ни при чем, – продолжал старый садовник, – моя жена все проветривала, обо всем заботилась, как и при жизни миссис Уорнер. Нет, мисс Мэри заболела в школе. Помню, я еще сказал жене, мол, викарию надо бы в суд подать на тамошних учителей за недогляд. Девочка чуть не умерла.

Блэк потрогал лепестки розы, сорванной для него садовником, и аккуратно всунул ее в петлицу.

– Отчего же викарий не подал в суд на школу? – спросил он.

– А мы не знаем – подал или нет, он нам не докладывал. Велел только упаковать вещи мисс Мэри и отослать в Корнуолл по адресу, который дал, а потом упаковать также и его вещи и одеть чехлами мебель, и не успели мы оглянуться, как приехал громадный фургон, мебель забрали и увезли не то на склад, не то на продажу. Мы слыхали потом, что мебель продали, а викарий отказался от прихода и они перебрались в Канаду. Моя жена очень беспокоилась о мисс Мэри: ни словечка мы больше не получали ни от нее, ни от викария, а ведь столько лет у них прослужили.

Блэк согласился с тем, что им отплатили черной неблагодарностью.

– Так, значит, школа была в Корнуолле? – заметил он. – Там ревматизм немудрено подхватить – очень сырая местность.

– Да нет, сэр, – поправил его старый садовник. – Мисс Мэри поехала в Корнуолл на излечение. Карнлит, так, кажется, называлось местечко. А в школе она училась в Хайте, в графстве Кент.

– И у меня дочка в школе неподалеку от Хайта, – с легкостью соврал Блэк. – Надеюсь, это не там. Как называлась школа мисс Мэри?

– Не могу вам сказать, сэр, – Харрис покачал головой, – давно это было. Но помнится, мисс Мэри рассказывала, что местечко красивое, прямо на берегу моря, очень ей там было хорошо, спортом нравилось заниматься.

– Вот что, – протянул Блэк, – значит, не то место. Дочкина школа далеко от моря. Забавно, как люди вечно все перепутают. Как раз сегодня вечером в деревне поминали мистера Уорнера… вот ведь как бывает – стоит услышать чье-нибудь имя, тут же услышишь его опять… и кто-то сказал, мол, в Канаду они уехали потому, что дочка сильно пострадала в железнодорожной катастрофе.

Харрис с презрением засмеялся.

– Эти пьяницы чего только не наговорят, когда пива надуются. Железнодорожная катастрофа – ишь чего придумали. Да вся деревня в то время знала, что у нее ревматизм. Викарий чуть не рехнулся с расстройства, когда его вдруг в школу вызвали. Никогда не видал, чтобы человек так с ума сходил. Чего скрывать, мы с женой до той поры и не думали, чтоб он так мисс Мэри любил. Обыкновенно он и внимания ей не уделял, так мы считали. Она материна дочка была. Но тут на нем лица не было, когда он воротился из поездки, и он сказал моей жене, что Бог покарает директора школы за преступное небрежение. Так и сказал: преступное небрежение.

– А может, у него совесть была неспокойна, – предположил Блэк, – вот он и обвинял в небрежности школу, потому что в глубине души винил себя?

– Может, и так, – согласился Харрис, – может, и так. Он завсегда виноватых искал.

Блэк решил, что теперь самое время перейти от Уорнера обратно к розам. Он задержался еще минут на пять, записал несколько сортов роз, которые рекомендуется сажать любителям вроде него, желающим быстрых результатов, попрощался и вернулся в гостиницу. Он выспался и сел на первый утренний поезд в Лондон. Раздобыть еще какие-то сведения в Лонг-Коммон он не рассчитывал. В тот же день он отправился поездом в Хайт. На сей раз он не стал беспокоить местного священника, а обратился к управляющей гостиницей.

– Я ищу тут, на побережье, подходящую школу для моей дочери, – сказал он. – Говорят, в здешних краях есть недурные школы. Может, вы мне посоветуете какую-нибудь из них?

– Охотно, – ответила управляющая, – в Хайте имеются две отличные школы. Одна принадлежит мисс Брэддок и расположена на вершине холма, ну а другая, конечно, Сент-Биз, школа с совместным обучением, стоит прямо на берегу. У нас в гостинице обычно останавливаются родители тех детей, которые учатся в Сент-Биз.

– С совместным обучением? – переспросил Блэк. – И там всегда так было?

– Со дня основания, уже тридцать лет, – отвечала управляющая. – Мистер и миссис Джонсон по-прежнему во главе, хотя, конечно, уже немолоды. Дело там поставлено очень хорошо, атмосфера безукоризненная. Я знаю, у некоторых людей есть предубеждение против школ с совместным обучением, будто бы девочки от этого делаются мужеподобными, а мальчики женственными, но я сама ничего подобного не замечала. Дети как дети, выглядят веселыми, и к тому же их там держат только до пятнадцати. Если хотите, я могу устроить вам свидание с мистером или миссис Джонсон. Я их хорошо знаю.

Блэк заподозрил, что она получает комиссионные за учеников, которых поставляет для школы.

– Большое спасибо, – ответил он, – я буду вам очень признателен.

Встреча была назначена на следующее утро в половине двенадцатого.

Блэка удивило, что в Сент-Биз обучение совместное. Он не ожидал от достопочтенного Генри Уорнера такой широты взглядов. И однако, судя по описанию, данному стариком Харрисом, речь шла именно о Сент-Биз. Школа глядела на море, вид был прекрасный. Вторая же школа, принадлежавшая мисс Брэддок, скрывалась за холмом в верхней части города, обзора из нее никакого не было, спортивных площадок не имелось. Блэк удостоверился в этом собственными глазами, осмотрев школы снаружи, прежде чем отправиться на свидание с директором.

Пока, поднявшись по ступеням, он ждал у дверей, до него доносился запах вощеного линолеума, чисто вымытых полов и мебельной протирки. Открывшая ему горничная провела его в большой кабинет по правую сторону холла.

Пожилой лысый человек в роговых очках, расплываясь в улыбке, поднялся с кресла и приветствовал его.

– Рад познакомиться с вами, мистер Блэк. Стало быть, вы ищете школу для своей дочери? Хочу надеяться, вы уйдете в уверенности, что нашли ее.

Мистер Блэк определил его для себя одним словом: «коммерсант». Вслух же принялся плести небылицы про дочь Филлис, которая как раз достигла трудного возраста.

– Трудного? – переспросил мистер Джонсон. – Стало быть, Сент-Биз создан для Филлис. У нас нет трудных детей. Все лишнее, наносное стирается. Мы гордимся нашими веселыми, здоровыми мальчиками и девочками. Пойдемте, поглядите на них.

Он хлопнул Блэка по спине и повел осматривать школу. Блэка школы не интересовали, ни совместные, ни раздельные, интересовал его только ревматизм Мэри Уорнер девятнадцатилетней давности. Но он обладал терпением и дал отвести себя в каждый класс, в каждый дортуар (девочки и мальчики размещались в разных крылах здания), в гимнастический зал, плавательный бассейн, лекционный зал, на спортивные площадки и, под конец, в кухню.

После чего мистер Джонсон с победоносным видом привел его назад, в свой кабинет.

– Ну как, мистер Блэк? – провозгласил директор, глаза его за стеклами роговых очков сияли. – Достойны ли мы, по-вашему, принять Филлис?

Блэк откинулся на спинку стула и сложил руки на груди – олицетворение любящего отца.

– Школа великолепна, – начал он, – но должен сказать, нам приходится думать о здоровье Филлис. Она не очень-то крепкая девочка, легко простужается. Я вот сомневаюсь, не слишком ли резкий здесь воздух.

Мистер Джонсон расхохотался и, выдвинув ящик стола, достал книгу.

– Мой дорогой мистер Блэк, – сказал он, – Сент-Биз занимает одно из первых мест среди школ Англии по состоянию здоровья детей. Скажем, ребенок простудился. Немедленно его или ее изолируют. Простуда не распространяется. Зимой по заведенному порядку нос и горло учащимся профилактически орошают. В летние месяцы дети делают упражнения для легких перед открытым окном. Уже пять лет у нас ни разу не было эпидемии гриппа. Один случай кори два года назад. Один случай коклюша три года назад. У меня тут список болезней, перенесенных учащимися за многие-многие годы, и список этот я с гордостью могу продемонстрировать любому из родителей.

Он протянул книгу мистеру Блэку, и тот взял ее с видимым удовольствием. Именно этого свидетельства он жаждал.

– Поразительно, – проговорил он, переворачивая страницы. – Разумеется, таким превосходным результатам способствуют современные методы гигиены. Несколько лет назад такого отчета быть не могло.

– Так было всегда, – возразил мистер Джонсон, вставая и протягивая руку к следующему тому на полке. – Выбирайте любой год по своему усмотрению. Вам меня не уличить.

Без всяких околичностей Блэк назвал год, когда Мэри Уорнер была взята отцом из школы.

Мистер Джонсон провел рукой по корешкам стоявших томов и достал требуемый год. Блэк стал листать книгу, отыскивая упоминание о ревматизме. Перечислялись простуды, перелом ноги, заболевание краснухой, растянутая лодыжка, воспаление среднего уха, но интересовавшего его случая не было.

– А ревматизм у вас когда-нибудь бывал? – поинтересовался он. – Моя жена особенно боится, как бы Филлис не заболела ревматизмом.

– Никогда, – твердо заявил мистер Джонсон. – Мы проявляем крайнюю заботливость. После занятий спортом детям полагается досуха растираться, постельное белье и одежду у нас тщательно проветривают.

Блэк захлопнул книгу. Он решил действовать напрямик.

– Мне нравится все, что я здесь вижу, – сказал он, – но, пожалуй, я буду с вами откровенен. Моей жене кто-то дал список школ, ваша в том числе, но жена сразу ее вычеркнула потому, что вспомнила, как много лет назад знакомая предупреждала ее против Сент-Биз. У этой знакомой был знакомый… знаете, как бывает… короче говоря, тот знакомый вынужден был забрать дочь из вашей школы и даже собирался подать на Сент-Биз в суд за преступную небрежность.

Улыбка сошла с лица мистера Джонсона. Глаза за стеклами очков сузились.

– Буду весьма обязан, если вы откроете мне фамилию того знакомого, – произнес он холодно.

– Само собой разумеется, – отозвался Блэк. – Знакомый этот впоследствии уехал из Англии в Канаду. Он был священник. Достопочтенный Генри Уорнер, так его звали.

Очки не скрыли промелькнувшей настороженности в глазах мистера Джонсона. Он облизнул губы.

– Достопочтенный Генри Уорнер… – пробормотал он, – дайте-ка припомнить.

Он откинулся на спинку стула и сделал вид, что задумался. Блэк, привычный к уверткам, понял, что директор Сент-Биз усердно соображает, оттягивая время.

– Преступная небрежность, – повторил Блэк. – Он употребил именно эти слова, мистер Джонсон. И представьте, какое совпадение: на днях я встретил родственницу Уорнера и она как раз заговорила об этой истории. Оказывается, Мэри Уорнер чуть не умерла.

Мистер Джонсон снял очки и принялся медленно протирать их. Выражение его лица резко изменилось. Приторный администратор уступил место практичному дельцу.

– Вам эта история известна, очевидно, лишь с точки зрения родственников, – проговорил он. – Преступная небрежность была проявлена исключительно отцом, Генри Уорнером, но не нами.

Блэк пожал плечами.

– Кому прикажете верить? – пробормотал он. Реплика была рассчитана на то, чтобы раззадорить директора.

– Кому верить? – завопил мистер Джонсон, окончательно отбросив напускное добродушие и стуча ладонью по столу. – Я утверждаю со всей ответственностью, что случай с Мэри Уорнер особый, единственный, какого никогда не бывало ни до, ни после.

Мы тогда проявляли чрезвычайную бдительность. И проявляем бдительность сейчас. Я объяснял отцу: то, что произошло с Мэри, наверняка произошло во время каникул, а никоим образом не в школе. Он не поверил мне, утверждал, будто повинны наши мальчики из-за отсутствия надзора. Я вызвал по очереди всех мальчиков старше определенного возраста сюда, к себе, и учинил допрос с глазу на глаз. Мои мальчики говорили правду. Их вины тут не было. Пытаться выяснить что-либо у самой девочки было бесполезно, она не понимала, о чем идет речь и что мы хотим у нее узнать. Едва ли нужно говорить, мистер Блэк, каким ударом явилась эта история для нас с женой и для всего персонала школы. Слава богу, она была заглажена и, как мы надеялись, забыта.

Лицо его выглядело усталым и напряженным. История эта, возможно, и была заглажена, но явно не была забыта директором.

– И что дальше? – спросил Блэк. – Уорнер пожелал забрать свою дочь?

– Он пожелал? – повторил мистер Джонсон. – Прошу прощения, это мы пожелали, чтобы он ее забрал. Как могли мы держать у себя Мэри Уорнер, когда выяснилось, что она на пятом месяце беременности?

Кусочки головоломки подбирались весьма удачно. Удивительно, подумал Блэк, как они сами подвертываются под руку, стоит сосредоточиться на работе. Выявлять правду, используя людскую ложь, способ весьма продуктивный. Сперва мисс Марш – пришлось пробить ее железный панцирь. Достопочтенный Генри Уорнер тоже изо всех сил постарался навести туману. Тут – железнодорожная катастрофа, там – ревматизм. Бедняга, вот, наверное, удар для него был! Неудивительно, что спровадил дочку в Корнуолл, чтобы скрыть грех, запер дом в приходе и покинул эти края.

Но какая все-таки черствость – бросить дочь после того, как концы спрятаны в воду. Потеря-то памяти, скорее всего, подлинная. Что же ее вызвало? Стал ли мир детства кошмаром для четырнадцатилетней школьницы и тогда вмешалась природа и милосердно вычеркнула из ее памяти все, что произошло?

У Блэка создалось именно такое впечатление. Но работник он был добросовестный, за расследование ему хорошо платили, и он не собирался являться к клиенту с незаконченным отчетом. Он должен довести дело до конца. Карнлит – вот место, куда Мэри Уорнер была отправлена на излечение мнимого ревматизма. Блэк решил ехать туда.

Фирма, на которую он работал, снабдила его машиной, и Блэк пустился в путь. Ему пришло в голову, что небесполезно было бы еще разок потолковать со стариком Харрисом, и, поскольку Лонг-Коммон лежал по дороге на юго-запад, он сделал там остановку; с собой он в качестве предлога вез садовнику небольшой розовый куст, который приобрел дорогой у какого-то огородника. Он собирался выдать его за экземпляр из собственного сада и преподнести в качестве небольшой платы за совет, данный в прошлый раз.

Блэк затормозил у дома садовника в полдень, когда старик, по его расчетам, должен был обедать.

Ему не повезло, Харриса дома не оказалось. Старик уехал на цветочную выставку в Элтон. Его замужняя дочь подошла к двери с ребенком на руках. Она не представляла себе, когда отец вернется. На вид она была милая и приветливая. Блэк раскурил сигарету, отдал ей розовый куст и выразил восхищение малышом.

– У меня дома такой же, – сказал он, со свойственной ему легкостью входя в новую роль.

– Правда, сэр? У меня еще двое, Рой младший.

Они поболтали о детях, пока Блэк курил.

– Передайте вашему отцу: я съездил в Хайт денька два назад, – сообщил он, – навестил свою дочку, она учится там в школе. И, как ни странно, познакомился с директором Сент-Биз, где училась Мэри Уорнер. Ваш отец прошлый раз рассказал мне про школу, про то, как сердился на них викарий, когда дочь у него заболела ревматизмом… Так вот, директор хорошо помнит мисс Уорнер. Он утверждает (а уж сколько лет прошло!), будто то был вовсе не ревматизм, а девочка подхватила какой-то вирус дома.

– Вот оно как? – отозвалась молодая женщина. – Понятно, надо же ему как-то заступиться за школу. Да, так она и называлась, Сент-Биз. Мы примерно одних лет были, и, когда она жила дома, то давала мне покататься на своем велосипеде. Уж такое было для меня удовольствие!

– Поприветливее, выходит, своего папаши, – подхватил Блэк. – Ваш отец, кажется, его недолюбливал.

Женщина засмеялась.

– Да, – ответила она, – боюсь, у нас все были о нем неважного мнения, хотя, смею думать, человек он был достойный. Мисс Мэри – та была душенька. Все ее любили.

– Наверное, вас огорчило, что она уехала в Корнуолл, а потом даже не заехала домой попрощаться.

– Да, и еще как! В толк не могла взять, в чем дело. Я ей писала туда, но ответа так и не получила. Очень мне было обидно, да и маме тоже. Совсем не похоже на мисс Мэри.

Блэк подергал кисточку на туфельке у малыша: тот уже морщил личико, собираясь заплакать, и Блэк думал отвлечь его. Он не хотел, чтобы мать ушла в дом.

– Должно быть, скучно ей было одной в доме на каникулах, – заметил Блэк. – С вами, наверно, было не так одиноко.

– Не думаю, чтоб мисс Мэри чувствовала себя одиноко, – возразила молодая женщина. – Она была такая приветливая, с каждым поговорит – не то что надутый викарий. Мы так славно с ней играли – в индейцев и во всякое такое, знаете, чего только детишки не придумают.

– В кино, значит, с дружками не бегали?

– Нет, что вы. Мисс Мэри была не такая. Это теперь девчонки ужас какие стали, не находите? Будто они взрослые. Прямо гоняются за мужчинами.

– Ну уж кавалеры-то у вас, наверное, все-таки имелись?

– Да нет, сэр, право, нет. Мисс Мэри привыкла у себя в школе к мальчишкам. И потом, викарий не потерпел бы никаких кавалеров.

– Да, скорее всего. Так мисс Мэри его боялась?

– Нет, боялась – не скажу. А старалась не сердить.

– И домой, наверно, всегда засветло возвращалась?

– Уж конечно. Мисс Мэри, как стемнеет, из дому ни на шаг.

– Вот бы мне заставить свою дочь возвращаться пораньше, – заметил Блэк. – Летом она иной раз чуть не в одиннадцать является. Хорошо ли это? Особенно как начитаешься в газетах, какие случаи бывают.

– Да, ужас, правда? – подхватила дочь садовника.

– У вас-то тут местечко тихое, темных личностей небось не водится. Да и раньше вряд ли случались.

– Это так, – согласилась собеседница, – хотя, конечно, когда сборщики хмеля появляются, шумновато становится.

Блэк отбросил сигарету, она начала уже жечь пальцы.

– Сборщики хмеля?

– Да, сэр. Наша местность славится хмелем. Летом наезжают сборщики и раскидывают поблизости лагерь. Грубоватый народ – из лондонских трущоб.

– Как интересно. Я понятия не имел, что в Гемпшире выращивают хмель.

– Как же, сэр. У нас это давнишний промысел.

Блэк помахал цветком перед носом у малыша.

– Должно быть, вам с мисс Мэри и близко к ним подходить не полагалось, – сказал он.

Молодая женщина улыбнулась.

– Не полагалось, да мы не слушались, – призналась она. – Уж и задали бы нам взбучку, если б узнали. Помню, как-то раз… Что, мой маленький? Баиньки пора? Сонный совсем…

– Вы сказали «как-то раз»… – напомнил Блэк.

– Ах да, про сборщиков. Как-то раз мы удрали к ним после ужина… мы с одной семьей подружились… а у них вроде справляли чей-то день рождения… так они нам дали с мисс Мэри пива выпить. Мы его в жизни не пробовали и прямо запьянели.

Мисс Мэри еще пьяней меня была, она мне потом признавалась, что ничегошеньки не помнит, что вокруг происходило. Мы сидели у палаток, ну, где они жили, а после уж, когда домой добрались, в голове у нас так и кружилось, мы прямо перетрусили. Я потом частенько думала: а что бы викарий сказал, когда б узнал про это, да и мой папаша тоже? Я бы трепку получила, а мисс Мэри нагоняй.

– И поделом, – заметил Блэк. – По скольку же лет вам тогда было?

– Ну, мне тринадцать, а мисс Мэри исполнилось четырнадцать. Это было в последний раз, что она приезжала на каникулы. Бедная мисс Мэри. Я нередко вспоминаю про нее. Что-то с ней сталось? Вышла, конечно, в Канаде замуж. Говорят, красивая страна.

– Да, по всем отзывам, место чудесное. Что ж, хватит мне тут стоять и сплетничать. Не забудьте передать отцу розу. И укладывайте поскорее сынишку, пока он у вас на руках не заснул.

– Непременно, сэр, до свиданья, спасибо вам.

«Напротив, тебе спасибо», – подумал Блэк. Не зря он сюда заехал. Толку от дочки старика Харриса оказалось больше, чем от него самого. Сборщики хмеля и пиво. Почему бы нет? Как выразился бы мистер Джонсон из Сент-Биз, факты не оставляют места для сомнения. И время совпадает. Мальчики из Сент-Биз ни при чем. Но история достаточно скверная.

Блэк отпустил сцепление и двинулся через весь Лонг-Коммон на запад. Он чувствовал, что очень важно выяснить, на каком этапе Мэри Уорнер потеряла память. Ясно, что на празднике у сборщиков хмеля она не помнила ничего, что с ней произошло. Головокружение, провал в сознании – и торопливое бегство домой двух девчонок, со страхом ожидающих, что обнаружится их отсутствие.

Мистер Джонсон в пылу защиты своей школы обронил, что Мэри Уорнер, безусловно, находилась в полном неведении относительно своего состояния.

Когда школьная медицинская сестра сделала ужасное открытие и стала осыпать упреками Мэри Уорнер, девочка была ошеломлена. Она думала, та сошла с ума. «Что вы хотите сказать? – спрашивала Мэри. – Я ведь еще не взрослая и не замужем. Вы хотите сказать, что я как Дева Мария?» У нее не было ни малейшего представления об отношениях полов.

Школьный врач посоветовал не мучить девочку дальнейшими расспросами. Послали за отцом. И Мэри Уорнер увезли. На том для мистера Джонсона и остального персонала история и закончилась.

Любопытно, думал Блэк, что сказал викарий дочери. Он подозревал, что отец допрашивал несчастную девочку до тех пор, пока у нее не началось воспаление мозга. Такое потрясение вполне могло сделать любого ребенка душевнобольным на всю жизнь. Быть может, он найдет разгадку в Карнлите. Трудность заключалась в том, что Блэк хорошенько сам не знал, в чем должны состоять поиски. Достопочтенный Уорнер наверняка представился под вымышленной фамилией.

Карнлит оказался небольшим рыбачьим портом на южном побережье. Очевидно, он разросся за прошедшие девятнадцать лет: в нем имелись три или четыре довольно большие гостиницы, порядочное количество богатых домов, и было очевидно, что у населения нынче на первом месте уже не ловля рыбы, а ловля туристов.

Семейство Блэка, Филлис и сынишка, вернулись назад в свою мифическую страну – туда, откуда возникли. Теперь Блэк изображал молодожена, чья восемнадцатилетняя жена ожидает первенца. Блэк сомневался в правильности избранной линии, когда начал разузнавать про частные лечебницы. Но расспросы его увенчались успехом. В Карнлите действительно имелась частная лечебница, занимавшаяся исключительно родами. Называлась она Приморская. И стояла на краю отвесных скал, прямо над гаванью.

Он припарковал машину у стены лечебницы, вышел и, подойдя к главному входу, нажал звонок. Он выразил желание видеть старшую сестру. Да, он хочет заранее снять палату для будущих родов.

Его провели в комнату старшей сестры. Она оказалась низенькой веселой толстухой, и он почувствовал уверенность, что свою мифическую жену Перл (так в порыве вдохновения он решил ее назвать) он спокойно препоручит умелым заботам этой женщины.

– И когда ожидается счастливое событие?

Не местная корнуоллка, а жизнерадостная, громкоголосая жительница Лондона. Блэк сразу почувствовал себя в своей тарелке.

– В мае, – ответил он. – Жена-то сейчас у своих, а я вот решил съездить сам по себе. Вбила себе в голову, что событие должно совершиться у моря, а поскольку мы тут провели медовый месяц, она к вашему городку питает сентиментальные чувства. Да и я тоже.

Блэк состроил, как он рассчитывал, глуповатую улыбку будущего папаши.

Но толстуху это не устрашило, она, должно быть, и не таких дураков видала.

– Ну и правильно, мистер Блэк, – сказала она, – потянуло, значит, на место преступления? – И она громко расхохоталась. – Не все мои пациентки любят оглядываться назад. И сколько таких – вы себе не представляете.

Блэк предложил сестре сигарету. Она взяла и с удовольствием затянулась.

– Надеюсь, вы не разобьете моих иллюзий? – проговорил он.

– Иллюзий? – переспросила сестра. – Иллюзий тут немного. Все выветриваются в родильной палате. Один катается, а другой потом саночки вози.

Блэк пожалел мифическую Перл.

– Ничего, – сказал он, – жена у меня не трусиха. Честно говоря, она много моложе меня. Только-только восемнадцать исполнилось, вот что меня беспокоит. Не слишком ли она молода, чтобы рожать, сестра?

– Что значит «слишком»? – Сестра выпустила вверх струю дыма. – Чем моложе, тем лучше. Костяк еще не затвердел, и мышцы не такие жесткие. От немолодых – вот от кого голова болит. Являются сюда, когда им тридцать пять стукнуло, и воображают, будто на пикник приехали. Ну, мы им быстро мозги вправляем. Ваша жена много играет в теннис?

– Совсем не играет.

– Ей же лучше. А то у нас тут на прошлой неделе одна рожала – местная чемпионка по теннису, из Ньюки. До того мускулы жесткие – тридцать шесть часов мучилась. Мы с акушеркой к концу начисто вымотались.

– А она как?

– Что ей сделается – зашили, и все дела.

– Вам уже попадались восемнадцатилетние?

– И моложе бывали. Мы всех обслуживаем – от четырнадцати до сорока пяти. Но далеко не у всех был приятный медовый месяц. Хотите взглянуть на моих карапузов? Один мальчонка час назад родился, акушерка его обрабатывает, чтобы к матери отнести.

Блэк взял себя в руки и приготовился к тяжкому испытанию. Если старшая сестра после одной сигареты так откровенничает, то как же на нее подействуют две порции джина? Он понял, что должен пригласить ее пообедать. Он обошел с ней лечебницу, видел будущих матерей, видел нескольких, чьи иллюзии явно уже разлетелись в прах, и после того, как он произвел осмотр новорожденных, родильного отделения и прачечной, он дал себе зарок остаться бездетным.

Он выбрал палату для Перл с видом на море, определил срок в мае, даже внес задаток, а напоследок пригласил старшую пообедать.

– Очень любезно с вашей стороны, – отозвалась она, – с моим удовольствием. «Приют контрабандистов» с виду ресторанчик неказистый, но бар там лучший в Карнлите.

– Значит, «Приют контрабандистов», – заключил Блэк.

И они условились встретиться в семь вечера.

К половине десятого, после двух двойных порций джина, омара и бутылки шабли, за которой последовал бренди, трудность состояла уже не в том, чтобы заставить старшую сестру разговориться, а чтобы заставить ее замолчать.

Она пустилась в описание тонкостей акушерского дела и обрушила на Блэка такое обилие подробностей, что у него голова буквально пошла кругом. Он сказал, что ей следует писать воспоминания. Она ответила, что напишет, когда уйдет на пенсию.

– Без упоминания фамилий, конечно, – добавил Блэк. – И не говорите мне, будто все ваши пациентки – замужние женщины, все равно не поверю.

Сестра пропустила первую порцию бренди.

– Я же вам говорила, к нам в Приморскую кто только не попадает. Но пусть вас это не пугает, за эти стены ничего не выходит.

– Я не из пугливых, – отозвался Блэк, – и моя Перл тоже.

Старшая сестра улыбнулась.

– Хорошо, вы такой разумный, – заметила она. – Жалко, что не все мужья такие. Меньше бы слез проливалось в Приморской. – Сестра с доверительным видом пригнулась поближе. – Вы бы ахнули, если б знали, сколько иные платят. Само собой, не такие парочки, как вы, венчанные по закону. А те, которые оступились. Приезжают сюда, чтобы разделаться со своей заботой, и делают вид, будто все у них по-честному, все хорошо и как надо. Но меня не обманешь. Я своим делом занимаюсь давно. Бывали у нас и титулованные дамочки, притворялись, будто простые. А мужья ихние думали, что они отдыхают себе на юге Франции. Как бы не так, они в это время в Приморской занимались совсем другим, на что и не рассчитывали.

Блэк заказал еще бренди.

– А что происходит с нежеланными детьми? – поинтересовался он.

– Ну, у меня есть кое-какие связи, – ответила старшая сестра. – В здешних краях найдется сколько угодно женщин, которые не откажутся от двадцати пяти шиллингов в неделю за ребенка, пока он не достигнет школьного возраста. Вопросов они не задают. Иной раз увидишь фото настоящей матери в газете. Покажешь акушерке, и мы с ней посмеемся в кулак. «Когда рожала, так не улыбалась», – скажешь. Да, ужо возьмусь я за воспоминания. Много чего интересного понапишу, нарасхват пойдут.

Сестра угостилась еще одной блэковской сигареткой.

– А все-таки беспокойно мне насчет возраста, – вставил он. – Какие у вас самые молодые были?

Старшая сестра задумалась, пуская дым в воздух.

– Шестнадцать – пятнадцать, – ответила она. – Да, одна была – еле пятнадцать исполнилось, если правильно помню. Печальный был случай. Давно это, правда, было.

– Расскажите-ка, – попросил Блэк.

Старшая отхлебнула бренди.

– Из состоятельной семьи была, – начала она, – отец готов был заплатить мне сколько ни попроси, да я не хапуга. Назвала я ему сумму по справедливости, а он уж так рад был взвалить дочку на мои плечи, что и сверх того дал. Она у нас пять месяцев прожила. Вообще-то, так не полагается, но он заявил, что либо так, либо в исправительный дом, ну я и пожалела девчушку.

– Как же это приключилось? – перебил Блэк.

– Совместное обучение виной, так отец объяснял. Только я этой сказке не поверила. И вот ведь что удивительно – сама девчушка знать не знала, как это получилось. Обычно мне всю подноготную у моих пациенток удается вызнать, а от нее так ничего и не добилась. Отец – так она нам говорила – объявил, что это величайший позор для девушки, а ей непонятно почему, ведь ее отец священник и он во всех проповедях учит – то, что случилось с Девой Марией, – самое прекрасное чудо на свете.

К столику подошел официант со счетом, но Блэк сделал знак подождать.

– Так, выходит, она думала, будто это сверхъестественные дела?

– Именно так и думала, – подтвердила сестра, – и сбить ее с этого было невозможно. Уж мы ей растолковали, что к чему, а она все равно не поверила. Акушерке она сказала, что, может, с другими и случаются всякие ужасы, но с ней ничего подобного не происходило. Ей, говорит, часто ангелы снятся, вот какой-нибудь ангел и явился к ней во сне, и отец, мол, еще первый признает, что был не прав, когда родится ребеночек: ведь он непременно будет новый мессия. Поверите ли, слушаешь ее – и жалость берет, так она была уверена. Она нам сказала, что детей любит и ни капельки не боится и одно ее смущает: достойна ли она быть его матерью, ведь она твердо знает – именно ему суждено спасти мир.

– Ужасная история, – заметил Блэк, заказывая кофе.

Старшая сестра делалась все человечнее и отзывчивее. И даже перестала причмокивать губами.

– Уж так мы с акушеркой к ней привязались, – продолжала она. – Да и невозможно было ее не полюбить, кроткая, как овечка. Мы и сами чуть не поверили в ее ангелов. Она напомнила нам, что Дева Мария была еще годом моложе, когда родила Иисуса, и Иосиф тоже старался спрятать ее от людских глаз, стыдясь, что у нее ребенок. «Вот увидите, – говорила она нам, – в ту ночь, когда родится мой мальчик, в небе будет большая звезда». И так оно и вышло. Правда, то была просто Венера, но мы с сиделкой радовались, что звезда видна. Девочке полегче было, отвлекало от происходящего.

Старшая сестра допила кофе и посмотрела на часы.

– Пора, – сказала она, – у нас в восемь утра кесарево, выспаться надо.

– Сперва докончите историю, – остановил ее Блэк. – Чем она завершилась?

– Родился мальчишка, и я в жизни не видела картинки милее, когда эта крошка сидела на кровати со своим малышом на руках, точь-в-точь будто ей куклу подарили на день рождения. И уж такая довольная, прямо слов не находила. Знай повторяет «ах, сестра» да «ох, сестра». Знает Бог, меня разжалобить трудно, но и меня чуть слеза не прошибла, и сиделку тоже.

Одно я вам могу сказать точно: кто ей это устроил, был рыжий. Помню, я сказала девчушке: «Чистый Рыжик, ни дать ни взять». И так мы все и звали его Рыжиком, и бедняжка тоже его так звала. А уж про то, как их потом разлучили, так и рассказывать неохота.

– Разлучили? – переспросил Блэк.

– Пришлось. Отец хотел увезти ее куда-то, чтоб начать новую жизнь, а с младенцем на руках какая новая жизнь, тем более она и сама еще дите была. Мы ее с Рыжиком продержали у себя четыре недели, и то лишку получилось – она успела накрепко к нему привязаться. Но так заранее было обговорено: отец заберет ее, а ребенка отдадим в какой-нибудь приют. Мы с акушеркой потолковали и решили, что единственный способ – сказать бедняжке, будто Рыжик ночью умер. Так мы и сделали. И тут все вышло еще хуже, чем мы думали. Она вся как побелеет да как закричит… До самой смерти, наверно, у меня в ушах будет стоять тот крик. Жуткий, пронзительный, странный такой. После того потеряла она сознание, и так надолго, что мы думали, так и помрет и в себя не придет. Доктора позвали, а обыкновенно мы сами пациенток выхаживаем, и доктор сказал, что все это чудовищно и что она от потрясения может помешаться. В конце концов она пришла в себя. Но что бы вы думали? У нее начисто память отшибло. Не узнавала нас, родного отца, вообще никого. И не помнила ничего, что с нею случилось. Память как умерла. А так-то она была здорова и во всем остальном нормальная. Доктор тогда сказал, что это самое милосердное, что могло произойти. Но уж коли память вдруг вернется, так он сказал, то тут для бедной девчушки начнется ад.

Блэк подозвал официанта и расплатился.

– Жаль, конечно, что вечер наш закончился на такой трагической ноте, – проговорил он, – но все равно спасибо вам за рассказ. Непременно включите его в ваши воспоминания, когда соберетесь писать. А что, кстати, было с ребенком?

Сестра взяла со стола перчатки и сумочку.

– Его приняли в приют Святого Эдмунда в Ньюки. У меня там был знакомый в совете попечителей. Я все устроила, хотя трудов это стоило немалых. Дали мы ему имя Том Смит – хорошее имя, добропорядочное, но для меня он до сих пор Рыжик. Бедный парень, так и проживет – не узнает, что в материнских глазах он был будущим спасителем человечества.

Блэк проводил старшую сестру назад, в лечебницу, и пообещал написать сразу по возвращении домой, подтвердить заказ на палату. Затем он вычеркнул ее и Карнлит из записной книжки и приписал ниже: «Приют Св. Эдмунда, Ньюки». Досадно, что он забрался так далеко на юг, когда можно было проехать всего несколько миль и установить простой факт. Установить простой факт оказалось, однако, труднее, чем он предполагал.

В приютах, где живут дети незамужних матерей, обычно не слишком склонны открывать местопребывание своих бывших подопечных, и заведующий приютом Святого Эдмунда не был исключением из правила.

– Это не годится, – объяснил он Блэку. – Дети знают один дом – тот, в котором они выросли. Течение их жизни нарушилось бы, если бы родители впоследствии пытались завязать с ними отношения. Могли бы возникнуть разного рода осложнения.

– Вполне вас понимаю, – согласился Блэк, – но в данном случае осложнений не предвидится. Отец неизвестен, мать умерла.

– Я это знаю лишь с ваших слов, – возразил заведующий. – Извините, но у нас строго запрещено давать какие-либо сведения. Могу сказать вам только одно. Последнее, что мы о нем слышали, это что он крепко стоит на ногах, нашел работу, он теперь коммивояжер. К сожалению, больше я ничего сказать не имею права.

– Вы сказали совершенно достаточно, – ответил Блэк.

Он вернулся к машине и заглянул в свои записи.

Записи подтвердили то, о чем смутно напомнили ему слова заведующего. Теперь все совпало.

Последним, если не считать дворецкого, кто видел леди Фаррен в живых, был агент, собирающий заказы на садовую мебель.

Блэк повернул на север, к Лондону.

Контора фирмы, производившей садовую мебель, помещалась в Норвуде, Миддлсекс. Блэк добыл адрес, позвонив по междугородному телефону сэру Джону. Каталог лежал среди других бумаг и писем леди Фаррен.

– А в чем дело? Вы напали на что-то? – спросил по телефону сэр Джон.

– Просто заключительная проверка, – ответил Блэк уклончиво. – Моя всегдашняя дотошность. Я свяжусь с вами в самое ближайшее время.

Он отправился на свидание с управляющим фирмой и на этот раз не стал маскироваться. Он вручил управляющему свою карточку и объяснил, что нанят сэром Джоном Фарреном для выяснения всех обстоятельств, предшествовавших смерти леди Фаррен, сообщение о которой управляющий, несомненно, видел в газетах. Она застрелилась неделю назад. Утром перед смертью она сделала заказ на садовые кресла торговому агенту их фирмы. Нельзя ли, спросил Блэк, повидаться с этим человеком?

Управляющий выразил крайнее сожаление, но все три его агента были в отъезде, а когда они в пути, с ними нет никакой связи. Они проделывают большие расстояния. Не сообщит ли ему мистер Блэк, кого именно из агентов он хотел бы расспросить? Ах, Тома Смита. Управляющий сверился с учетной книгой. Том Смит совсем еще молодой человек. Это его первая поездка. В Норвуде он ожидается не раньше чем через пять дней. Если мистер Блэк хочет видеть Смита как можно скорее, управляющий советует зайти к Смиту прямо домой к концу четвертого дня, когда тот должен возвратиться. Он дал Блэку адрес.

– Скажите, будьте добры, – спросил Блэк, – у этого молодого человека, случайно, не рыжие волосы?

Управляющий улыбнулся:

– Шерлок Холмс? Да, у Тома Смита копна огненно-рыжих волос. Так и хочется погреть о них руки.

Блэк поблагодарил его и покинул контору.

Не поехать ли сейчас прямо к сэру Джону, размышлял он. Есть ли смысл ждать еще пять дней и допрашивать юного Смита? Все кусочки головоломки легли на свои места. История выстроилась убедительным образом. Леди Фаррен, очевидно, узнала сына – и точка. И все же… Узнала ли она его? Дворецкий принес леди Фаррен в гостиную стакан молока после того, как коммивояжер ушел, и леди Фаррен была совершенно такой, как всегда. Все затейливой формы кусочки головоломки легли на свои места – все, кроме одного. Блэк решил подождать.

На четвертый день примерно в половине восьмого вечера он отправился в Норвуд в надежде, что Том Смит вернулся. Ему опять повезло. Хозяйка, отворившая дверь, сообщила, что мистер Смит как раз ужинает, и не пройдет ли он туда сам. Она провела Блэка в тесноватую гостиную, где за столом сидел юноша, почти мальчик, и уплетал копченую селедку.

– К вам джентльмен, мистер Смит, – произнесла хозяйка и удалилась.

Смит отложил нож и вилку и обтер губы.

У него было узкое, заостренное, как мордочка у хорька, лицо и бледно-голубые, близко сидящие глаза. Рыжие волосы торчали, как на щетке. Роста он был небольшого и довольно тщедушен.

– В чем дело? – держался он настороженно, хотя Блэк еще не успел рта раскрыть.

– Моя фамилия Блэк, – с любезным видом представился детектив. – Я из частного сыскного агентства, хочу задать несколько вопросов, если вы не против.

Том Смит встал. Глазки его превратились в острые точки.

– Куда вы гнете? – сказал он. – Я ничего такого не сделал.

Блэк закурил и уселся на стул.

– Я и не говорю, что вы что-то сделали. Я даже не заглядываю в вашу книгу заказов, если вы этого боитесь. Но мне случайно стало известно, что вы недавно посещали леди Фаррен и она заказала два садовых кресла.

– Ну и что?

– Ничего. Расскажите, как прошло свидание.

Том Смит продолжал с подозрением смотреть на Блэка.

– Ладно, – произнес он наконец, – предположим, был я у этой леди Фаррен, предположим, сделала она парочку заказов. Я сам все улажу с фирмой, когда там буду, если они чего учуяли. Скажу, мол, по ошибке попросил выписать чек на предъявителя, больше этого не повторится.

Блэку пришла на память мисс Марш, а также достопочтенный Генри Уорнер. И даже мистер Джонсон с его обидчивостью и оборонительной позицией. Почему люди неизменно лгут, когда спрашиваешь их совсем о другом?

– Думаю, – проговорил Блэк, – было бы гораздо проще для вас и ваших отношений с фирмой, если бы вы рассказали мне все начистоту. Расскажите – и я не стану сообщать ни фирме, ни заведующему приютом.

Юнец смущенно переминался с ноги на ногу.

– Так вы от них? – спросил он. – Самому бы мне догадаться. Вечно они ко мне придираются, с самого детства так. Шагу ступить не дают.

В голосе у него зазвучала жалость к себе, он почти хныкал. «Дитя, призванное спасти человечество, – подумал Блэк, – явно пока не преуспело на этом поприще».

– Меня интересует не твое детство, – прервал он, – а только самое непосредственное прошлое – посещение дома леди Фаррен. Может, ты не знаешь, – леди умерла.

Парень кивнул.

– Видел в вечерней газете, потому и решился проделать эту штуку. Ведь она не могла на меня накапать.

– Какую штуку? – спросил Блэк.

– Потратить деньги, – ответил Том Смит, – вычеркнуть заказ из книги и никому ничего об этом не докладывать. Куда проще.

Блэку, курившему сигарету, вдруг представились теснящиеся палатки, грузовики, тюфяки, сваленные на поле, где по высоким шестам вился хмель, взрывы смеха, запах пива и хитрый рыжий малый с бегающими глазками, похожий на этого, прячущийся за грузовиком.

– Да, – сказал Блэк, – куда проще, как ты говоришь. Расскажи-ка поподробней.

Том Смит расслабился. Сыщик не собирался выдавать его. При условии, что он расскажет правду. Пожалуйста, расскажет.

– Леди Фаррен была в списке богачей в том районе, – начал он. – Мне сказали, денег куры не клюют, наверняка она заказ сделает. Я и заявился туда, дворецкий провел меня в комнату, я дал леди каталог, и она выбрала два кресла, а я попросил чек. Она его выписала, а я его взял. И всех делов.

– Погоди, – прервал его Блэк. – Была ли с тобой леди Фаррен любезна? Проявила к тебе внимание?

– Внимание? – удивился Том. – С чего это? Кто я такой? Просто парень, который старается всучить ей садовые кресла.

– Что она тебе сказала? – не отставал Блэк.

– Ничего, смотрела каталог, а я стоял рядом и ждал, потом отметила в двух местах карандашом, а я спросил, не выпишет ли она чек на предъявителя. Просто почву прощупывал, понимаете. Уж очень у нее лицо было несмышленое, таких легко обманывать. А она глазом не моргнула, пошла к столу и выписала чек на двадцать фунтов. По десятке за кресло. Я сказал «до свиданья», она позвонила дворецкому, и он меня выпустил. Я тут же пошел и получил деньги по чеку. Положил денежки в бумажник, но тратить их сразу или нет – сомнения брали. А как увидел в газете, что леди померла, так и сказал себе: «Вот оно». Ну разве я чем виноват? Первый раз в жизни подвернулся случай заработать немного денег, про которые ни одна душа не знает.

Блэк потушил окурок.

– Первый случай в жизни – и ты смошенничал, – проговорил он. – Какую дорожку выбрал – по такой и покатишься. И не стыдно тебе?

– Стыдно, когда за руку схватят, – ответил Том Смит и неожиданно улыбнулся. Улыбка осветила бледную хищную мордочку, сделала ярче светло-голубые глаза. Исчезло хитрое, настороженное выражение, и на лице подкупающе засияла неизвестно откуда взявшаяся невинность. – Теперь, вижу, номер не прошел, – проговорил он. – В другой раз попробую что-нибудь другое.

– Попробуй спасти человечество, – сказал Блэк.

– Чего? – не понял Том Смит.

Блэк попрощался, пожелал ему удачи и зашагал по улице, спиной ощущая, что малый стоит на пороге и смотрит ему вслед.

В тот же вечер Блэк отправился отчитываться перед сэром Джоном, но прежде, чем проследовать за дворецким в библиотеку, он высказал желание перемолвиться с ним наедине. Они зашли в гостиную.

– Вы провели коммивояжера в эту комнату и оставили одного с леди Фаррен, затем минут через десять леди Фаррен позвонила, и вы проводили молодого человека к выходу. После чего принесли для леди Фаррен стакан молока. Правильно?

– Абсолютно правильно, сэр.

– Когда вы вошли с молоком, что делала ее светлость?

– Стояла, сэр, вот примерно где вы стоите, и просматривала каталог.

– Она выглядела как обычно?

– Да, сэр.

– А потом что? Я уже спрашивал вас прежде, но хочу еще раз все проверить, прежде чем докладывать сэру Джону.

Дворецкий задумался.

– Я отдал ее светлости стакан. Спросил, есть ли распоряжения для шофера, она ответила, что нет, она поедет кататься позже с сэром Джоном. Упомянула, что выбрала два садовых кресла, и показала мне их в каталоге. Я сказал, что они пригодятся. Потом она положила каталог на стол, отошла к окну и стоя выпила молоко.

– И больше она ничего не говорила? Ни слова о коммивояжере, который доставил ей каталог?

– Нет, сэр. Она не сделала никакого замечания. Но помнится, я сделал замечание, когда выходил из комнаты. Но я уверен, что ее светлость не расслышала, она ничего не ответила.

– Какое замечание?

– В шутку – ее светлость любила посмеяться – я сказал, что, мол, если агент явится еще раз, я сразу его узнаю по волосам. «Чистый Рыжик, ни дать ни взять», – сказал я. Потом затворил дверь и пошел в буфетную.

– Спасибо, – поблагодарил его Блэк, – больше вопросов нет.

Он постоял у окна, выходившего в сад. Вскоре вошел сэр Джон.

– Я ждал вас в библиотеке. Вы здесь давно?

– Да нет, пару минут, – ответил Блэк.

– Итак, каков ваш вердикт?

– Тот же, что и был, сэр.

– То есть мы вернулись к тому, с чего начали? Вы не отыскали никаких причин, по которым моя жена могла покончить с собой?

– Ровно никаких. Я пришел к выводу, что доктор прав. Внезапный импульс, обусловленный ее состоянием, побудил леди Фаррен пойти в оружейную комнату, взять ваш револьвер и застрелиться. Она была счастлива, спокойна и, как известно вам, сэр, и всем окружающим, прожила безупречную жизнь. Не было никаких видимых причин.

– Слава богу, – произнес сэр Джон.

До сих пор Блэк не считал себя сентиментальным. Теперь у него такой уверенности не было.

Паника

Отель находился на одной из узких, неказистых улочек, ведущих от бульвара Монпарнас.

Это был грязно-серый дом, отпрянувший от тротуара и втиснувшийся между двумя зданиями, словно сознавая собственное убожество и стыдясь его. Сама вывеска, помещенная высоко над входом, казалось, не желала привлекать внимания: на ней потускневшими золотыми буквами было выведено «Hotel»[2], а ниже, смиренно и неубедительно, уточнялось: «Confort»[3].

Местоположение этого отеля, само его существование казалось бессмысленным. На улице не было ни одного кафе, где на столиках красуются веселенькие скатерти в клетку, а для привлечения прохожих выставлен щит с неразборчиво написанным, но щедрым меню. По соседству с отелем была только невзрачная фруктовая лавочка с пыльными окнами: жесткие сливы-венгерки, которые там сроду никто не покупал, да жалкие сморщенные апельсины. Выставленный товар облепили мухи, слишком вялые, чтобы шевелиться.

В отеле тоже царила недвижность. Patronne[4], обмякшая от жары, сидела за столиком в небольшой темной конторке, подперев руками пухлое белое лицо и глотая воздух раскрытым ртом. Она тяжело отдувалась и клевала носом.

Да и кого бы не сморил сон в такую погоду?

Из года в год повторялось одно и то же. В июле свирепый, мертвенный зной, подобно белому пуховому одеялу, накрывал Париж, удушая тело, удушая мозг.

По руке хозяйки лениво ползла муха, мало-помалу добралась до плеча. Сквозь дрему хозяйка почувствовала муху, стряхнула ее и, очнувшись, зевнула, проворчала что-то себе под нос и влажными от пота пальцами откинула со лба крашеные рыжие волосы. Она пошарила ногой по полу в поисках туфель и подтащила их к себе, все еще зевая и не совсем понимая, что делает.

«От жары ноги распухли», – тупо подумала она, встала со стула и подошла к двери.

По-прежнему ни дуновения. Белесое от зноя небо, тротуар пышет жаром, обжигающим даже сквозь подошвы. Она оглядела улицу. Слышался звон трамваев и пронзительные гудки такси – вечный грохот и тряска нескончаемого уличного движения на бульваре Монпарнас.

Из вереницы автомобилей на бульваре отделилось одно такси и медленно и неуверенно покатило по улице. Водитель, вертевший головой то направо, то налево, резко затормозил возле отеля.

– Не хотите попытать счастья здесь, месье? – спросил он. – Место не ахти какое, но, поверьте, Париж забит, забит до отказа. Вам повезет, если сегодня вы хоть где-то устроитесь на ночь.

По лицу водителя градом катился пот. Он замотался, ему было все безразлично. Когда уже эти англичане наконец что-то найдут!

Девушка неловко выбралась из такси и посмотрела на отель, потом на толстую, неопрятную patronne, которая стояла у входа, улыбаясь с притворным радушием.

– Vous désirez, Madame?[5] – заговорила она, скашивая глаза к носу и облизывая губы.

Девушка инстинктивно отпрянула и засмеялась, стараясь утаить это невольное движение от своего спутника.

– Я не знаю… Что ты думаешь? Тут как-то совсем убого, тоскливо.

Мужчина нетерпеливо дернул плечом:

– Конечно, тут убого, в этих заведениях всегда так. Чего ты ожидала? Но мы должны где-то приткнуться.

Он не пытался скрыть своего раздражения. Сколько можно привередничать? С женщинами вечно так: им непременно нужно, чтобы все выглядело романтично, привлекательно; им хочется обряжать прозу жизни в яркие цвета. Вот и эта – весь день куксилась, отмалчивалась. Одна морока с ней! Если так и дальше пойдет, то все приключение кончится пшиком.

Он повернулся к patronne и спросил по-французски, старательно выговаривая слова:

– Vous avez une chambre pour ce soir?[6]

– Entrez, Monsieur… On va vous trouver quelque chose. Gaston… Gaston![7] – позвала она.

Появился мальчик в несвежей рубашке, на ходу вытирая руки о полотенце. Он вынес из такси два их чемодана. Женщина заглянула в темную конторку и вернулась с полной связкой ключей в руке.

– Une chambre avec salle de bain?..[8] – начала было девушка.

– Ah! Non, c’est impossible. On n’a pas d’eau courante ici[9], – оборвала ее женщина и повела приезжих вверх по замызганной лестнице.

– Какая разница? – с досадой шепнул девушке ее спутник. – Выбирать не приходится…

В коридоре стоял странный запах, весь воздух был им пропитан: казалось, он исходит от самой хозяйки – запах застарелых духов и еще более застарелой пудры. Запах тех, кто спит днем, не снимая одежды. Запах от невытряхнутых пепельниц и перезрелых фруктов, съеденных в спальне.

Хозяйка постучала в один из номеров. Оттуда послышались короткое восклицание и тяжелая поступь босых ног. Дверь приотворилась, показалась мужская голова со встрепанными влажными волосами.

Мужчина улыбнулся, сверкнув золотыми зубами:

– Je regrette, Madame, mais je ne suis pas présentable[10].

Хозяйка засмеялась и с довольным видом приподняла бровь, пробормотав:

– Excusez-mois, je vous croyais parti[11].

Она осторожно прикрыла дверь и повела приезжих к номеру в конце коридора.

– C’est ce que nous pouvons trouver de mieux pour ce soir[12].

В крохотном номере было невыносимо жарко. Хозяйка отворила окно, выходившее на узкий дворик. Во дворике сидели две кошки; девушка что-то стирала под краном. В углу комнаты стояла недавно заправленная большая кровать с грудой лишнего постельного белья. Другой угол занимал умывальник – пузатый кувшин с трещиной посередине. Обои с уродливым узором, на полу красный ковер. Мужчина с беспокойством взглянул на девушку.

– Убого, но куда деваться? – сказал он с деланым смешком. – Пойдем куда-нибудь перекусим.

Они поужинали в ресторанчике на бульваре Монпарнас. Девушке есть не хотелось, она поковыряла в тарелке, потом со вздохом ее отодвинула.

– Послушай, тебе нужно подкрепиться, – заговорил мужчина. – В поезде ты почти ни к чему не притронулась. Что с тобой? Неужели ты – ты! – чего-то боишься?

– Не говори глупостей! Конечно же нет. Я не голодна, вот и все.

Она притворилась, что наблюдает в окно за прохожими. Мужчина встревоженно взглянул на нее. Этим вечером девушка выглядела совсем иной – не такой, как в Лондоне. Возможно, потому, что наконец они остались вдвоем. Раньше почти всегда вокруг были люди, и она казалась собранной и решительной; во взгляде у нее сквозили понимание, жизненный опыт. Именно это его в ней и привлекало. Нынешним вечером она даже внешне выглядела моложе – совсем юная, почти девочка. Пить она тоже не стала. Мужчина тщательнейшим образом изучал винную карту. Приключение такого рода требует легкого подпития.

Это путешествие он мыслил совершенно иначе. Почему бы ей себя не пересилить? Неужели надо было тащиться черт-те куда – и вот эдак себя вести?! Он с досадой отметил, что девушка для него теперь не слишком притягательна. Лицо как лицо – ничего необычного. У него закралось подозрение, что не так уж сильно он ее и желает. Ну нет, это идиотское ощущение должно пройти; просто оба они немного устали. Странные существа женщины: поди разбери, что они чувствуют и тем более – почему.

Странные, но время от времени необходимые. Давно уже его так сильно ни к кому не тянуло; он не намерен был останавливаться на полпути, пока цель не достигнута.

«Вот вам оборотная сторона темпераментной натуры, – подумал он. – Чувства играют тобой как хотят». Мысленно он нарисовал свой портрет: необычный, экстравагантный, с искрой гениальности, обуреваем страстями, околдован этой девушкой… Портрет интригующий.

– Garçon! Garçon! – позвал он, помахав винной картой. – Garçon!

Он начинал входить во вкус.

В отель вернулись уже затемно. Patronne, по-видимому, ушла спать: конторка была пуста. Зато невесть откуда, зевая и протирая глаза, появился мальчик все в той же рубашке. Пока они поднимались по лестнице, он озабоченно глядел им вслед.

– В этом отеле есть что-то зловещее, – прошептала девушка. – Напрасно мы здесь остановились.

Она засмеялась, надеясь выдать свои слова за шутку. Из какой-то комнаты донеслось тихое женское бормотание, мужской кашель. Потом все стихло. Где-то заскрежетали жалюзи. В их номере, хотя окно было открыто, жара казалась нестерпимой. Луч лунного света падал на треснувший кувшин и на полоску уродливых обоев.

Мужчина сел на стул и стал снимать туфли.

– Местечко так себе, – согласился он. – Но ради бога, попытаемся сохранить чувство юмора.

Жаль, надо было выпить чуточку больше: он чувствовал себя несуразно трезвым.

Девушка не ответила. Она налила немного воды в стаканчик для чистки зубов и жадно выпила. Руки у нее дрожали. Она не понимала, зачем она здесь и что ее ждет, но думать об этом было слишком поздно. Она чувствовала себя совершенно разбитой и больной, и глубоко внутри ее притаился холодок страха. Что привело ее сюда? Любопытство, тяга к приключениям, бессмысленная бравада. На месте ее спутника мог быть кто угодно.

– А что если про нас узнают? – спросила она.

– Не говори ерунды. Никто никогда ни о чем не узнает – во всяком случае, обо мне. Наверное, и ты со своей стороны устроила все как надо?

Уж конечно она ничего не упустила и не натворила глупостей.

– Разумеется.

Девушку не оставляло ощущение, что все это происходит с кем-то другим, не с ней! Сама она сейчас дома, ставит машину в гараж.

«Что будет, если про нас все-таки узнают?» – с беспокойством думал он. Вероятно, он, как честный человек, должен на ней жениться. Впрочем, теперь уже слишком поздно, раньше следовало спохватиться. Почему она постоянно делает все наперекосяк? Ну вот, в кои-то веки села на постель – бледная, словно насмерть перепуганный ребенок. Что за невозможная ситуация!

Он подошел к умывальнику и начал чистить зубы. Трудно было сдерживаться: ему хотелось ее ударить. Чертовы куклы! Почему они никогда, никогда не могут быть в нужное время в нужном настроении? Впрочем, потакать ей он не собирался, нельзя же строить из себя дурака. Проделать весь этот путь, притащиться в Париж! Он подумал, что должен пересилить себя и постараться скрыть свое недовольство. Он отбросил полотенце и подсел к девушке на кровать.

– Ноги не стынут? – небрежно спросил он. – Что ты обычно делаешь в такой ситуации? Как ты вела себя раньше?

Девушка отодвинулась от него и с нервной улыбкой ответила:

– В том-то и штука. Со мной это впервые.

Он опешил.

– Что ты этим хочешь сказать? – Он почувствовал, как к лицу его прихлынула краска. Он в ярости стиснул ей руку, лицо у него пылало. – Если ты собираешься морочить мне голову…

Он проснулся внезапно, как от толчка, вынырнув из глубин сна, в который провалился, как в пучину смерти.

В чем дело? Она бредит во сне, ей привиделся кошмар?

– Что такое? Что с тобой? – прошептал он.

Девушка дышала странно – часто, сбивчиво, словно задыхаясь, и в горле у нее что-то клокотало. Он нашарил спички, чиркнул и вгляделся в ее лицо. Белое, страшное, ни кровинки. Волосы – хоть выжми; глаза смотрели на него в упор, не узнавая, стеклянные, потухшие. В тихой комнате слышалось только ее хриплое, прерывистое дыхание – жуткое, несмолкающее.

– Тише, – в отчаянии умолял он, – тише, кто-нибудь услышит. – Он встал с постели, налил в стаканчик немного воды. – Выпей, дорогая, выпей.

Ее зубы застучали о стакан, вода пролилась на подбородок. Она была в беспамятстве.

«Что мне делать? – беспомощно подумал он. – Что же делать-то, господи?» Он подкрался к двери и прислушался. В коридоре было по-прежнему темно, но в распахнутое окно уже пробивался луч рассвета.

Он растерянно застыл посередине комнаты. Увидел на стуле пояс для чулок, засунутый под ночную сорочку. В голове пронеслась нелепая мысль: «Розовый, почему пояс для чулок розовый?»

Он провел рукой по лбу. На пальцах остались капли пота. Он словно со стороны услышал свой собственный судорожный глоток.

Внезапно ее дыхание стихло. С кровати больше не долетало ни звука. Он стоял недвижно, не в силах шевельнуться, не в силах ни о чем подумать, напряженно прислушиваясь к тишине.

В распахнутое окно просачивался серый свет. Мебель приобрела очертания, проступил узор на обоях. В голове вертелись глупые вопросы: кто выбирал эти обои? Сколько лет их не меняли? Мозг отказывался ему повиноваться.

«Незачем тут стоять, – подумал он. – Незачем стоять посреди комнаты».

Конечно, она умерла. Куда яснее? Умерла. Странно, но никаких чувств он не испытывал. Все вытеснил страх. Он склонился над постелью. Девушка как будто съежилась, ссохлась, рот у нее приоткрылся. Она не дышала, не слышно было ни единого звука. Да, она умерла. Он пошел к умывальнику, смочил лицо и руки. Бессмысленно гадать, в чем причина. Сердце, наверное. Она никогда не выглядела здоровой. Ей нужно было его предупредить, он не виноват. Разумеется, не виноват! Не он же ее убил? Правда, о женщинах он знал мало. И даже не предполагал…

«Понятия не имею, как надо поступать, когда кто-то умирает», – подумал он, вытирая руки о полотенце.

Его пугало отсутствие каких-либо чувств. Возможно, от шока они зажаты, подавлены; возможно, что-то неладно с рассудком. Но нельзя позволить себе впасть в истерику. Еще расхохочется в тишине этой темной, зловещей комнаты и разбудит других постояльцев отеля. И тогда они все сползутся к двери в номер – странные призрачные фигуры, выглядывающие из-за жирного плеча patronne. Человек с золотыми зубами поклонится с улыбкой: «Je regrette, mais je ne suis pas présentable». Он представил себе его серое, небритое лицо, сползающую с лица ухмылку при виде неподвижного тела на постели…

Вот ужас-то! Он готов был расхохотаться – и ужаснулся тому, что готов был расхохотаться.

В голове у него завертелась глупая строчка из старой песенки, услышанной много лет назад:

Веселее, Дженни, ты скоро умрешь —

Жизнь коротка, зато весела.

Сейчас вот он распахнет дверь настежь и огласит коридор припевом: «Жизнь коротка, зато весела…»

В горле у него, нарушив безмолвие комнаты, заклокотал истерический смешок. Это привело его в чувство. Нужно поскорее одеться и уйти. Нельзя, чтобы его обнаружили рядом с ней. Полиция… И вопросы, бесконечные вопросы. Правду из него быстро вытянут, прибудет ее семейство… чудовищные допросы у следователя… сцены… и вопросы, снова вопросы. Конца этому не будет никогда, никогда. Его охватила паника, словно горло стиснула невидимая рука. Почему с ним должен был случиться этот кошмар? Почему ему выпало сыграть эту роль? Впрочем, если сейчас он тихонько уйдет, никто никогда ни о чем не узнает. Скользкими от пота пальцами он натянул на себя одежду. Установить его личность не удастся, он никак себя не назвал. Гостиничные регистрационные листки так и лежали на каминной полке, еще не заполненные. Он затолкал вещи в чемодан и захлопнул крышку. Краем глаза увидел темное очертание ее тела на кровати. Притворился, что ничего не видел. Страшно, если эта сцена навсегда останется у него перед глазами. Тесный раскаленный номер, мертвая девушка на кровати и уродливые обои на стене за ее головой. Он вздрогнул и отвернулся.

Надвинув на глаза шляпу, прокрался вниз по лестнице с чемоданом в руке. Где-то один раз пробили часы. Послышался дверной скрип. Он прижался к стене и затаил дыхание.

В коридор вышла женщина и остановилась, прислушиваясь. В руках она что-то несла. Потом неслышно прошла по коридору и юркнула в другой номер.

Мужчина на лестнице выжидал; ему казалось, будто ноги у него окаменели. Снова перед его глазами мелькнуло недавнее видение: гробовая тишина в душном номере, темная фигура на кровати.

Он вышел из гостиницы и бросился бежать – прямо по улице, потом по другой, пересек бульвар и дальше, дальше по бессмысленной веренице улиц и переулков. Серые дома, все одинаковые, и унылые пустые кафе. Это был не тот Париж, который он знал, это был кошмар у него в мозгу, это был ад. И все это время топот ног отбивал такт в ритме сердца – под бессмысленную, бесконечно повторявшуюся песенку:

Веселее, Дженни, ты скоро умрешь —

Жизнь коротка, зато весела.

Дальше бежать он не мог. Пошел ровным шагом – в одной руке чемодан, через другую перекинуто пальто. Париж просыпался к новому дню, белый, искрящийся, как и во все прежние дни. На улицах стали появляться прохожие. Сонные мальчишки открывали ставни магазинов и вяло протирали столики в кафе.

Кто-то, высунувшись из окна, вытрясал матрац. Женщина с упавшими на лицо волосами обметала крыльцо дома. Желтый пес потянулся и стал обнюхивать фонарный столб. По булыжникам мостовой загремели колеса.

Дальше мужчина идти не мог. Он сел за столик в уличном кафе и обхватил голову руками. Помнил только одно: он устал, и единственным его желанием было повалиться на землю и уснуть головой в канаве.

Перед ним остановился сонный официант. Мужчина услышал, что заказывает себе кофе. Мимо катили трамваи и редкие ранние такси.

«Жизнь коротка, зато весела. Жизнь коротка, зато весела». Отвяжется ли от него когда-нибудь эта песенка, сущая нелепица? Да, нужно сесть в поезд и уехать, прямо сейчас. Куда-нибудь на Средиземное море. Быть может, он сумеет написать там пьесу – хоть чуть-чуть поработает.

Он подозвал официанта и спросил счет. Нужно немедля пойти и выяснить расписание поездов: сядет в первый же, который отправляется на юг. Вглядываясь в счет, он обшарил карманы. И тут словно лопнул обруч, который стягивал его голову; мысли стали ясными и холодными.

Сердце его стиснуло что-то вроде липкой руки. Он сразу весь обмяк. Струйка пота поползла по лбу и скатилась по щеке.

Он вспомнил, что оставил свою записную книжку и все, что в ней было, – письма, деньги, адреса – там, в номере отеля на бульваре Монпарнас.

Прирожденный артист

Отыграв дневной спектакль, он прямо со сцены направился в свою гримерную, напевая что-то себе под нос и ни о чем особенно не думая. За ним по пятам шла девушка, на ходу поправляя выбившийся локон.

– У тебя сегодня тушь потекла, когда ты заплакал, – попеняла ему она. – Теперь у меня вся шея сбоку в грязных потеках, только погляди, какая пакость. Неужели обязательно было плакать?

– Не знаю, я как-то не задумывался, – отозвался он. – Вечером попробую по-другому. Можно вообще полностью переиграть последний акт. Вот если, скажем, приклеить бороду… С бородой подача всегда другая. – Он повернулся к зеркалу в гримерной и, прищурясь, скосился на свой профиль.

– С бородой ты мне совсем разонравишься. – Девушка погладила его по подбородку. – Сразу станешь старый, грузный… Милый, дай мне честное слово, что никогда-никогда не отпустишь бороду!

Он взял ручное зеркальце и полюбовался на себя с другого ракурса.

– А я вот не уверен, – протянул он и, не оборачиваясь, окликнул костюмера: – Монктон, а если бороду в последнем акте?.. Как вам?

Костюмер вежливо кашлянул, прикрыв рот ладонью.

– Не мне судить, сэр, однако едва ли это будет уместно. Неподходящая роль, сэр.

– Ну, может, вы и правы. И почему мне вечно всё запрещают?!.. Эй, куда это ты?

Девушка обернулась с порога:

– Наверх, переодеваться. Ты на машине?

– Да… Подбросить тебя?

– Будь ангелом, отвези меня домой, если, конечно, к тебе не выстроилась очередь посетителей на сто человек! А то я могу и на автобусе…

– Глупости! Отвезу тебя куда угодно, о чем речь! Беги одевайся. Монктон, меня ведь вроде бы никто не ждет? – Он начал снимать сюртук.

– Совсем забыл, сэр, прошу прощения, но, кажется, вас желает видеть какая-то дама. Вот ее визитная карточка, хотя она говорит, что вряд ли вы по карточке догадаетесь, кто она такая. Я ее предупредил, что после дневных представлений вы обычно спешите, и она, похоже, огорчилась. Сказала, что подождет: вдруг вы все же уделите ей несколько минут.

– Дайте карточку. – Он прочел имя, нахмурился, повертел карточку в пальцах. – Миссис Джон Пирс… Это мне ничего не говорит. Как она выглядит, Монктон?

– Даже не знаю, сэр, как вам лучше ее описать. Дама средних лет, седая, высокая… Одета чуть ли не по-деревенски. Но голос очень приятный.

– Не было печали! Плесните мне выпить и позовите ее.

Он закурил и постарался вспомнить вторую строчку привязавшейся песенки.

Почему ты со мной так жестока?

Почему ты…[13]

Он совершенно позабыл о посетительнице – пока не стукнула дверь и он не очутился лицом к лицу с незнакомой дамой. Она рассмеялась, протянула к нему руки:

– Да ты совсем не изменился!

Перед ним стояла женщина с бронзовым, обветренным лицом и густыми седыми волосами под кошмарной шляпкой. Голубые глаза и милая улыбка; улыбка ее очень красила. Одета, правда, совершенно безвкусно, да и щиколотки толстоваты. Как видно, не особенно заботится о своей внешности.

Он отпрянул, как громом пораженный, изобразив восторг и изумление. Кто она такая, он, конечно, понятия не имел.

– Дорогая, – проговорил он, – вот так сюрприз, просто глазам своим не верю! Что же ты сразу не сказала?..

Казалось, она не в силах сойти с порога – так и застыла на месте, испытующе заглядывая ему в глаза: правду ли он говорит?

– Я не думала, что ты меня узнаешь, – начала она. – Я была готова к тому, что ты не вспомнишь, кто я. Ведь когда это было – почти тридцать лет тому? Сколько воды утекло, сколько всего произошло с тех пор…

– Какая ерунда! – перебил он ее. – Я тебя сразу узнал, едва ты вошла!

Он ворошил воспоминания – не мелькнет ли в прошлом спасительный огонек. Да кто же она такая?! Миссис Джон Пирс…

Она ослабила шарф на шее и села на краешек дивана.

– Наконец-то набралась храбрости прийти к тебе, – призналась она. – Все время хотела, но что-то меня удерживало – должно быть, глупая гордыня. Как подумаю, что ты не узнаешь меня, не вспомнишь… Я была на всех твоих спектаклях, представляешь? Вот ведь сентиментальная дурочка – до сих пор вырезаю из газет все заметки про тебя, вырезаю и вклеиваю в альбом!

Она поглядела на него и со смехом покачала головой. Он тихонько булькнул горлом, чтобы обойтись без слов.

– Видишь ли, я теперь живу в деревне, – продолжала она. – Выбраться в Лондон для меня целая история. Но уж если выбираюсь – раза два в год, – то всегда стараюсь попасть на твой спектакль. Не знаю, как так получается, но возраст на тебе совершенно не сказывается. Я-то теперь усталая старая фермерша, а ты все тот же мальчик, которого я знала: забавный, восторженный, вечно лохматый. Развела сантименты, да? Можно мне сигарету?

Она потянулась к сигаретнице на столе. Он не понимал, почему гостья ни намеком не выдает, кто она такая: хоть бы одно имя упомянула, одно название! А между тем они, очевидно, были близко знакомы. Просто нелепость! Бронзовое лицо, седые волосы, миссис Джон Пирс…

– Погоди-ка, – задумчиво произнес он, глядя в пространство, – когда же мы с тобой виделись в последний раз?

Она сурово следила за выражением его лица.

– Я только что сказала – лет тридцать тому назад, может быть, немного меньше. Время – такая непонятная штука. Знаешь, стоит мне только забыться и начать вспоминать – и я будто наяву слышу, как трогается с места твое такси и ты уезжаешь, клокоча от ярости, а я лежу на постели в полной уверенности, что разбитое сердце уже не склеишь.

Ого! Неужели все зашло так далеко?! Гневные слова… слезы… И после всего этого он начисто ее забыл!

– Вероятно, я повел себя как свинья, – сердито проговорил он. – Не понимаю, как мы могли рассориться!

Она запрокинула голову и рассмеялась:

– Уж не хочешь ли ты сказать, что мы расстались из-за ссоры?! Не может быть, чтобы ты так думал. У нас с тобой ни одной размолвки не было. Уж это-то ты должен помнить.

– Помню, еще бы не помнить! – Он тоже рассмеялся, гадая про себя, заметила ли она его оплошность. – Мы с тобой всегда жили душа в душу, как лучшие друзья…

Она немного помолчала, склонив голову набок и раздумывая над его словами.

– Вот тут ты ошибаешься, – возразила она. – Беда как раз в том, что нам так и не удалось наладить крепкие дружеские отношения, это-то все и сгубило. Наверное, мы были просто слишком юны, чтобы здраво судить о жизни, юны и себялюбивы. Никакого представления об истинных ценностях. Будто жадные дети – объедались до тошноты.

Он серьезно кивнул, глядя на нее поверх бокала. Значит, у них был страстный роман. Тридцать лет назад… Он мучительно рылся в памяти, но все напрасно. У него возникло неприятное ощущение, что он скверно обошелся с сидевшей перед ним седовласой дамой. Правда, не прошло и минуты, как его оправдали.

– Я ни о чем не жалею, – вдруг объявила она. – Ни на миг. Влюбиться, до смерти влюбиться – это ведь лучше всего на свете, правда? Я только об одном иногда жалела – что вот так оттолкнула тебя. Мы ведь могли быть счастливы и дальше.

Выходит, он все-таки не виноват. Судя по всему, это он ушел от нее с разбитым сердцем. Трогательная картина. Ну почему у него такая отвратительная память? Он уже готов был разрыдаться над трагедией собственной юности.

– Да я тогда чуть не пустил себе пулю в лоб! – горько произнес он. – А ты, наверно, даже и не задумалась, какой это будет для меня удар. Знаешь, что я чувствовал? Что мне незачем больше жить, не за что держаться в жизни!

– Я догадывалась, что поначалу будет тяжко, – улыбнулась она. – Но ты быстро оправился – судя по всему.

Лично он был убежден, что страдал не один месяц, пока не пришел в себя. Да, тридцать лет назад эта женщина совершенно выбила у него почву из-под ног. По всему получалось, что они безумно любили друг друга, но она бросила его, разбила ему сердце. Он уже позабыл о кошмарной шляпке, об усталом, обветренном лице. И сочинил себе другую визави – юную, стройную. Перед глазами у него мелькали картины немыслимых безумств.

– Эти долгие дни вдвоем, – мечтательно протянул он. – Твое простое платьице… твои волосы… ты всегда зачесывала их назад…

Она озадаченно сдвинула брови:

– Дни? Днем-то мы с тобой почти не виделись.

– То есть ночи, – спохватился он. – Долгие-долгие ночи. Иногда луна рисовала на полу узоры. Ты закрывала глаза руками, пряталась от света…

– Правда?

– Правда-правда, сама знаешь. И мы частенько сидели голодные, без гроша в кармане. Разве что иногда удавалось наскрести на сэндвич с ветчиной – один на двоих. И ты зябла… Я давал тебе свое пальто… но ты презрительно морщила нос: «Лучше уж мерзнуть!» И тогда мне хотелось придушить тебя, я ведь так тебя любил, и…

Он осекся, ослепленный собственной фантазией и несколько задетый удивленным выражением на ее лице.

– Ничего такого я не помню, – призналась она. – Мне казалось, в деньгах ты не нуждался. И нам незачем было делить пополам сэндвичи с ветчиной, мы почти всегда ужинали с мамой.

Он сердито уставился на нее, оскорбленный в лучших чувствах. Его версия была куда романтичнее. А она все испортила. Вот зачем было приплетать сюда каких-то родственников?!

– Я твою мать терпеть не мог, – холодно процедил он. – Мы никогда не ладили. Просто не хотел тебе говорить.

Она смотрела на него в полном недоумении:

– Почему ты не сказал?.. Ты же знаешь, это бы все изменило!

Он только махнул рукой: при чем здесь ее мамаша? Он думал о себе – юном, несчастном, по уши влюбленном… Все остальное отодвинулось на второй план.

– Поначалу я пробовал пить, – мрачно продолжал он. – А толку? Не мог прогнать из головы твое лицо – ни на миг, ни днем ни ночью. Это был полнейший, кромешный ад…

– А как же твои грандиозные планы? Честолюбие всегда подпитывает интерес к жизни. Тем более когда к тебе пришел успех…

– Честолюбие? Успех? – Он разразился горьким смехом и швырнул недокуренную сигарету в камин. – Все это ерунда в сравнении с моей любовью к тебе! Как ты не понимаешь? Когда ты отвергла меня, я был сломлен, я погиб навсегда! Ты отняла у меня единственный шанс стать счастливым. Я был молод, я верил в идеалы, и больше всего на свете я верил в тебя! А ты бросила меня, и я уже никогда не узнаю почему. Тебе было безразлично, что со мной станется! И теперь ты преспокойно сидишь здесь и рассуждаешь: оказывается, раз я добился успеха, мне легче было выкинуть тебя из головы! Да как ты не понимаешь, что весь этот успех не принес мне ни грана счастья, что в глубине души я всегда знал: главное для меня – это ты?!

Он шумно высморкался и налил себе еще выпить. Глаза у него были красные, руки тряслись от наплыва чувств.

Она поднялась с дивана и положила ему ладонь на плечо.

– Я понятия не имела, что ты так страдаешь, – тихо проговорила она. – Пожалуйста, не надо, не упрекай меня. Я думала, что поступаю так тебе же во благо. Боялась стать для тебя обузой.

Он не желал, чтобы его утешали. Покачал головой и с убитым видом произнес:

– Ты была светом моей жизни, смыслом моего существования! – Он опустил глаза и увидел обручальное кольцо у нее на пальце – и вдруг понял, что пылает от неукротимой ревности. – За кого же ты, интересно, вышла? – бесцеремонно поинтересовался он. – Этот Джон Пирс, чтоб ему пусто было… Даже не сумела сохранить верность единственному…

– Я познакомилась с ним через полтора года после того, как рассталась с тобой, – ответила она. – Мы с Джоном женаты уже двадцать семь лет. Только подумай – четверо взрослых детей! Живем тихо-мирно в глуши, в Девоншире. Ты же помнишь, я всегда любила деревню. Так что моя мечта сбылась. Кстати, у меня с собой есть фотокарточка моего младшего. Симпатичный, правда? Он сейчас в Бирме, прекрасно устроился…

Он удостоил фотографию лишь мимолетным взглядом и отвернулся. Какое ему дело до ее детей, до ее дома в Девоншире?

– А твой муж о нас знает?

Она убрала снимок в сумочку.

– Конечно! Я ничего от него не скрываю.

– И что он… Его это не задевает?

– С какой стати? Какое ему дело до событий тридцатилетней давности? Напротив, он всегда тобой интересуется. Мы вместе читаем заметки о твоих успехах. Представляю, как он обрадуется, когда я расскажу, что повидалась с тобой!

Такой поворот его не устраивал. Надо, чтобы у нее был огромный свирепый муж, который бы ее тиранил, который никогда ее не понимал. И чтобы она была одинокой, нелюбимой и по ночам с тоской глядела из окна, высматривая в небе заветную звезду… А тут на́ тебе – двадцать семь лет замужем, четверо взрослых детей! Нет, это никуда не годится. К тому же она, похоже, давно смирилась и вполне довольна жизнью. И его чувства для нее ничего не значат.

– А еще говорят – верность, верность… – угрюмо процедил он. – Всякие там клятвы да обеты – сплошная ерунда, одно притворство. Помнишь, как мы держали друг друга в объятиях и шептали – «всегда», «никогда»?.. Жалкое глупое вранье, вот что это было. Сегодня ты окончательно разбила мои иллюзии, и теперь я точно знаю – в жизни нет ничего стоящего!

Она пожала плечами и рассмеялась как ни в чем не бывало, натягивая перчатки на большие загорелые руки:

– Можно подумать, ты никогда не любил других женщин!

– Других?..

Он только махнул рукой. Что тут обсуждать? Перед его глазами проплыла бессмысленная череда всех тех «других», кому он говорил точно такие же слова. Это видение его покоробило – получалось как-то некрасиво. Вот бы люди жили словно птички на дереве: высоко-высоко на ветке сидит онемевший от горя, безутешный соловей, а внизу, на земле, лежит его бездыханная возлюбленная. Как это печально! Он ни с того ни с сего почувствовал себя очень несчастным. А она уже стояла, нахлобучив кошмарную шляпку и как попало намотав на шею шарф.

Он схватил ее за руку:

– Не уходи!

Она улыбнулась и невозмутимо двинулась к двери:

– Мне надо успеть на поезд с Паддингтонского вокзала. Джон и дети ждут. Я так рада, что повидалась с тобой. Сяду в вагон и всю дорогу буду перебирать в голове наш разговор. Такое событие в моей тихой, размеренной жизни! Благослови тебя Бог – и всего тебе самого доброго. Ты даже не представляешь, какой юной я себя с тобой почувствовала.

Он посмотрел на ее седую шевелюру, на бронзовое, обветренное лицо.

– Ты словно уносишь с собой частицу меня самого, – проговорил он. – Забираешь у меня что-то, чему нет названия, что-то бесконечно дорогое. Знать бы еще, что это…

Но на сей раз она в голос расхохоталась – не поверила его словам.

– Полно, сейчас ты просто актерствуешь, – заявила она.

– Нет, – возразил он, – нет, просто тебе не дано это понять.

Она пошла в конец коридора и скрылась за дверью, и вскоре он услышал, как за окном удаляются по переулку ее шаги. И посмотрел на себя в зеркало над камином. До чего же он устал!

– Монктон! – позвал он. – Монктон!

Он снял грим и умылся; из зеркала на него смотрело бледное худое лицо. Под глазами проступили морщинки. В волосах проглядывала седина.

В дверь постучали. Это была девушка – уже одетая, с беретом в руках.

– Что это за старуха от тебя вышла – с седыми волосами и огромным бюстом? – спросила она.

– Не знаю, – ответил он. – Честно говоря, до сих пор представления не имею.

– Бедненький мой! Продержала тебя целую вечность! Представляю, как она тебя измучила!

Он не ответил. Она поспешила за ним на улицу, в машину. Когда они подъехали к ее перекрестку на Пикадилли, девушка внимательно посмотрела на него, гадая, о чем он думает.

А он рассеянно напевал себе под нос, мыслями где-то далеко-далеко:

Почему ты со мной так жестока?

Почему ты…

Он внезапно оборвал песенку.

– Скажи-ка, – вдруг спросил он, – та женщина… Тебе не показалось, что она старая, совсем-совсем старая?

Adieu Sagesse

По общему мнению, Ричард Фергюсон был скучнейший тип. От таких поневоле хочется спрятаться в первый попавшийся магазин, лишь бы не столкнуться с ним на улице. Едва завидев его, прохожие говорили друг другу: «Давай-ка завернем на минутку к Смиту, а не то столкнемся с занудой Фергюсоном». Нет, конечно, ничего страшного не произошло бы. Все наперед знали, что Фергюсон лишь приподнимет шляпу и пройдет дальше. Даже не попытается вступить в разговор. Просто он был скучный, ужасно скучный! Жители Молтби никак не могли взять в толк, как он ухитрился стать управляющим «Вестерн-банком»? И как сумел жениться?.. Впрочем, этого давным-давно никто не обсуждал. Никто уже не помнил, каким Фергюсон был в молодости. Впрочем, никто не сомневался, что он и тогда симпатии не вызывал.

А вот его супруга была милейшая женщина, милейшая! Гостей принять, поддержать компанию – всегда пожалуйста. А какое у нее бесподобное чувство юмора – сразу узнаешь уроженку Молтби. И все три ее дочки такие же – душа любого общества. И как только эти милые дамы выносили зануду Фергюсона?

Ах, как он был скучен! Правда, поговаривали, что он подкаблучник. Ну, так ему и надо. В Молтби ценили мужчин с характером, а не таких, как Фергюсон, у которого характера ни на грош. Да и воспитания, если уж на то пошло. Бывало, пригласят его на ужин, а он сидит как истукан или встанет у окна и будто не слышит ни слова из того, о чем идет разговор. И все время улыбается, странной такой улыбкой. Улыбкой превосходства – так, наверное, можно сказать. Да, именно, – превосходства! Жителей Молтби это бесило. Что, собственно, он хотел сказать своим видом, сидя как сыч в углу и непонятно чему улыбаясь?

Бедная, бедная миссис Фергюсон! Просто удивительно, как она терпит такую дубину. Видели бы вы ее на вечеринке: заливается так, что ее звонкий смех заглушает все прочие голоса. Слышали бы вы ее в церкви в воскресенье, когда она выводит вместе с хором мальчиков: «Слава тебе, Господи!» Или на ежегодной августовской регате в Молтби… Ей так к лицу серое атласное платье! Особенно когда она прохаживается по террасе яхт-клуба с зонтиком от солнца – непременно в тон платью. Вот она слегка толкнула в бок юного Шиптона: «Джек, а не пора ли тебе остепениться?» Отличная шутка для тех, кто понимает. Она наверняка намекала ему на свою старшую, Хелен, которой пришло время выходить замуж. А что? Возможно, летом Шиптон пригласит Хелен покататься на яхте. Не теряя времени даром, миссис Фергюсон завела разговор с кем-то другим, и снова с улыбкой на лице. Рано или поздно ее дочки непременно найдут себе женихов. Такие милые, такие забавные девочки! Такая чудесная женщина эта миссис Фергюсон! Вот она уже снова смеется – громко, весело, от всего сердца.

Барышни тем временем пили чай в клубной зале. Они перешептывались и понимающе кивали друг другу.

– Смотрите, миссис Маршалл явилась в том же платье, что и в прошлом году. Как вам это нравится? Перекрасила его, разумеется.

Они так и стреляли глазами в собравшихся.

– Говорю тебе, она та-ак посмотрела…

– А правда, что они…

– Ах, пожалуйста, замолчи, я не желаю этого слышать!

Они фыркали, пересмеивались, пожимали плечами – прямо как птички, которые ерошат и распушают свои перышки. Но вот мимо прошел юный Шиптон с приятелем, и между барышнями словно пробежала черная кошка. У каждой в голове промелькнули ядовитые мысли по адресу подружек. Бросив барышням пару слов, Шиптон пошел себе дальше. Молодой человек сознавал свою власть.

Сияло солнце, искрилось море, под навесом играл духовой оркестр, хотя и немного медленнее, чем нужно. Молтби был en fête[14].

– Ах, какой превосходный день, как все удачно складывается, – говорили гуляющие, завидев друг друга.

И тут же, отойдя пару шагов, перешептывались со своими спутниками:

– Господи, да что такое у нее на голове – грелка на чайник?.. Э-э! Тут дело нечисто: смотри-ка, он от нее ни на шаг не отходит…

Славный, веселый, беззаботный Молтби!..

Один только Фергюсон был в своем репертуаре: повернувшись к обществу спиной и попыхивая сигаретой, он смотрел с балюстрады вниз, на толпу.

О чем же думал самый скучный человек в Молтби?

Прямо под ним качалась на волнах лодка, до отказа заполненная людьми. Это Сэм Коллинз, ловец крабов, выехал покататься со своим семейством. Семейство облачилось в лучшие платья. Дамы ежесекундно подпрыгивали – устраивались на скамейках, пересаживались с места на место и болтали руками в воде; на корме разместились жена Сэма, ее сестра, подруга и сестра подруги.

– А я возьми и скажи: да разве можно в эдаком виде… Вся всклокоченная, как не знаю что, физиономия размалевана… – доносилось с лодки.

Сэм сидел на веслах. Лучший костюм, в который он облачился, явно его стеснял: видно было, что ему не терпится все это снять. И шума он не переносил, и неразберихи, когда собирается столько лодок. Он с тоской поглядел на выход из бухты, где, перекатываясь через мол, шумела вода. Потом тяжко вздохнул и покачал головой:

– Как пить дать, сегодня за молом полно макрели!

Но никто его не услышал. Хотя нет, кое-кто услышал: сверху раздался смешок. Сэм поднял голову и увидел, что у балюстрады стоит управляющий банком. Сэм смутился и испуганно улыбнулся. Они оба улыбнулись, а потом посмотрели в сторону выхода из бухты – и вздохнули. И тут Фергюсон подмигнул. Да-да – подмигнул Сэму, ловцу крабов.

«Скучнейший тип, – в эту самую секунду подумал юный Шиптон, оглядывая Фергюсона со спины, – скучнейший».

Фергюсон сидел у стола в кабинете управляющего «Вестерн-банком». Перед ним были разложены бумаги, но он на них даже не глядел. Он барабанил пальцами по колену. Нет, все бесполезно: он никак не мог сосредоточиться, заняться работой. И объяснить это недомоганием не получалось – Фергюсон знал, что совершенно здоров. Никогда в жизни не чувствовал себя так хорошо.

Здоровье в порядке. Но тем не менее что-то было не так, совсем не так. Словно в дальнем уголке сознания свербила какая-то затаенная мысль, только ему не удавалось ее ухватить. Она не давала ему покоя недели или даже месяцы. Ощущение, что жизнь его, в сущности, пустая штука.

Фергюсон стал все чаще задумываться, зачем он сидит здесь день за днем, год за годом? Без забот, не зная горя. Даже война его не затронула. И вот ему уже шестьдесят, почти шестьдесят один. Он занимает одно из самых видных мест в Молтби. У него любящая, верная жена, три прекрасных дочери. А его дом, «Каштаны»? Разве оттуда не открывается лучший в Молтби вид? И разве у него не лучший сад в городе? На самой вершине холма, откуда вся бухта как на ладони.

Еще у него есть собственный летний домик в конце сада. Он любит уединяться там, наблюдать в подзорную трубу за покидающими гавань кораблями. Ну-ка, ну-ка… так вот в чем дело… Вот что за идея маячила перед ним в тумане с тех самых пор, как в его груди поселилось это странное чувство. Как-то раз вечером, уже давно, прошлым летом, он сидел один в своем любимом убежище. Наверное, уснул, поскольку именно во сне он услышал зов. Зов или, вернее, призыв, шедший из глубины души, который проник ему в сердце и завладел умом.

Он помнил, как, вздрогнув, проснулся – весь в ожидании и тревоге. И тогда… приказ прозвучал снова! Фергюсон вскочил на ноги и огляделся. И только тогда сообразил, что это было. Просто-напросто пароходный гудок. Гудок судна, покидающего порт. Уходящего из Молтби. Вот и все. Такое происходит ежедневно. Но отчего такой пустяк проник в его сон? Почему гудок прозвучал, словно призыв восстать из мертвых?

Фергюсон припомнил, как стоял однажды в своем летнем домике, с подзорной трубой под мышкой, и все глядел вслед пароходу, удалявшемуся в открытое море. Три гудка – три протяжных гудка огласили окрестности. Сигнал прощания. Прощания с Молтби. Скоро судно превратилось в пятнышко на горизонте, а потом в еле видную полоску дыма. Прощай, Молтби!

И тут на Фергюсона снизошло озарение. Он же мертв. Все они мертвы. Молтби – мертвый город… Хуже, чем призрачные Помпеи, занесенные пеплом. Единственным живым существом здесь был вот этот самый пароход, покидающий город. Его не сумели удержать. Он ушел раньше, чем все спохватились и попытались его остановить. Теперь уже поздно – на горизонте только полоска дыма. И не важно, куда он направляется. Гудок парохода был зовом, обращенным к нему: живые звали к себе мертвецов. Прощай, Молтби…

Ба! Оказывается, дождь пошел. Хлещет прямо в окно.

Фергюсон снова обратился к лежавшим перед ним документам. Звук привел его в чувство. Что это на него нашло – размечтался среди бела дня? Дождь поливал улицу за окном так, как поливает только в Молтби.

Фергюсон взял в руку перо и принялся писать. Над его головой торжественно тикали настенные часы.

«Касательно изложенного в Вашем письме от…»

Однако перед глазами у него по-прежнему стоял превратившийся в точку корабль у горизонта, а в ушах все дрожал звук прощальной сирены.

Выпив чаю, Фергюсон поднялся из-за стола и подошел к окну. Да, погода типичная для Молтби. После утреннего дождя воздух пропитан сыростью. Солнце пытается выдавить кривую улыбку, и на плоском небе кое-где наметились голубые просветы. Фергюсон направился к двери, бормоча себе под нос что-то про спички. В холле перед кабинетом он задержался и прислушался. Нет, никто за ним не шел. Он втиснулся в свой старый твидовый пиджак, схватил с вешалки шляпу, взял с подставки любимую трость и вышел на улицу.

Внизу, окутанный дымкой тумана, лежал Молтби. Из труб поднимались струйки дыма, с пляжа под городской набережной доносились крики детей. Фергюсон попытался убедить себя, что он всего лишь хочет прогуляться, подышать свежим воздухом. Но если бы дело было только в этом, он прошелся бы по эспланаде и, возможно, добрался бы до поля для игры в гольф.

Отчего же он решительно двинулся в прямо противоположную сторону?

И пошел он в ту сторону не по ошибке или забывчивости. Фергюсон прекрасно знал, куда идет – прямиком к илистому участку берега у дальнего края бухты. Там было очень тихо, безлюдно. Никаких голосов, которые могли бы его потревожить. После отлива чайки копались в тине, выискивая рыбьи ошметки.

В самом низком месте, под склонившимся к воде деревом лежала яхта. Ну, по крайней мере, эта посудина очертаниями напоминала яхту. В Молтби ее назвали бы прогулочной яхтой. А в свое время это был отличный куттер водоизмещением семь тонн. Правда, он никогда, даже в свои лучшие времена, не был особенно красив: широковат для своей длины, да еще с высокой, довольно уродливой транцевой кормой. Ну и ладно. И все-таки это была яхта, настоящая морская яхта, а не просто несколько сколоченных вместе досок, лишь бы получилась красивая форма, – на таких, покрашенных в белый цвет с небесно-голубой ватерлинией прогулочных «яхтах» катаются в тихие вечера, не выходя за пределы бухты.

Фергюсон провел ладонями по бортам. Потом достал из кармана перочинный нож и поковырял дерево. Лицо его медленно осветила улыбка. Вообще, улыбался он редко.

– Крепкая, – тихо сказал он. – Еще послужит.

Он поглядел на полустертые золотые буквы на корме: «Adieu Sagesse».

Вспомнил, как купил ее десять лет назад: прежний владелец умер от гриппа. Странноватый был человек. Француз, неизвестно откуда здесь взявшийся. Приплыл однажды вечером в Молтби на этой самой яхте, а две недели спустя его нашли в каюте – уже при смерти. Странный малый! Похоже, у него были не все дома. Фергюсон купил лодку считай что задаром.

Откуда приплыл француз – так и осталось неизвестно, яхта не была зарегистрирована. У Фергюсона регистрация заняла не больше получаса – переговорил с начальством в порту, и все дела. И зачем он ее купил? Никто не мог понять. Да он и сам толком не понимал. Ему никогда не хватало смелости выйти на ней в море, и она так и провалялась здесь, в грязи, целых десять лет.

– Ну не дурь ли это? – восклицала миссис Фергюсон. – Купить старое корыто! Ты станешь посмешищем в яхт-клубе. Хоть бы о дочках подумал! Ну и что ты собираешься с этой развалюхой делать, раз уж купил?

Супруг ничего не отвечал. Просто стоял и чесал в затылке. Никакого вразумительного объяснения он предложить не мог. Да, поддался порыву, и вот теперь пожалуйста. Что-то шептало ему: «Купи да купи – на всякий случай!» – словно сирены его соблазняли.

Десять лет его яхта провалялась на берегу. «Adieu Sagesse»! Фергюсон искоса поглядел на нее и глубоко вздохнул. В эту минуту он был похож на большого бездомного пса.

Кто-то приближался к нему по пляжу, увязая в топком иле. Вот обогнул дерево, и стало видно – это Сэм, ловец крабов. Они улыбнулись друг другу, как заговорщики.

– Добрый вечер, Сэм!

– Добрый, сэр…

Старик Фергюсон закурил. Сэм прокашлялся и сплюнул, прикрыв ладонью рот.

– Вот пришел взглянуть на яхту, Сэм. Похоже, она еще крепкая, словно и не провалялась здесь столько лет. Я проверил, поковырял ножом.

Сэм погладил бороду и подмигнул.

– А что ей сделается, сэр? Ничего не сделается. Покрасить – и хоть завтра в море.

Они молча покурили.

– На ней хоть бы и в Америку доплыть можно. Ей-богу, я бы доплыл, и ни ведра воды бы не зачерпнул, – хвастливо заявил Сэм. – Вы гляньте, какая широкая. На шпангоут гляньте. Сейчас таких уже не делают, разучились…

Снова помолчали. Потом Фергюсон сказал:

– У меня есть ключ. Давай залезем внутрь и посмотрим что и как. – И оглянулся, словно провинившийся школьник.

Они забрались по шаткому, обросшему водорослями канатному трапу на голую палубу. Фергюсон топнул пару раз ногой.

– Твердая, как скала, – сказал он.

Сэм вонзил нож в мачту.

– Хороший рангоут, – кивнул он. – Отчистить только надо и лаком покрыть.

Совместными усилиями они подняли тяжелый грязный парус, прикрывавший люк. Спустились в кокпит, и Фергюсон вытащил из кармана ключ.

Дверца отворилась не сразу, со скрипом и стоном. Они с нетерпением сошли вниз – сходной трап вел в каюту: две койки по бокам и шаткий столик посередине. Фергюсон заглянул в ящики и шкафчики для посуды, а Сэм тем временем поднял пыльный световой люк. Иногда они перебрасывались короткими фразами, не ожидая ответа на свои слова.

– Смотри-ка, не отсырела. А сколько лет пролежала!

– И места вдоволь. По мне, уж лучше на ней, чем на ихних ланерах.

Перед каютой находился крошечный камбуз, он же кладовка, а рядом – гальюн. Дальше – рубка и большой рундук.

Они заглянули повсюду, и каждый что-то бормотал про себя, ощупывая дрожащими от любопытства пальцами все, что попадалось под руку. Потом уселись рядышком на одной из коек. Сэм обнаружил под столом сундук со старыми картами и принялся их изучать, задумчиво сунув в рот грязный палец.

– Как ты думаешь, сколько времени понадобится, чтобы привести ее в порядок? – вполголоса спросил Фергюсон, испытующе посматривая на товарища и в то же время избегая встречаться с ним взглядом.

Сэм рассудительно кашлянул.

– Да нечего тут долго возиться, по-моему. Мачту отдраить да палубу. Покрасить все. А такелаж лежит целехонький. Я видел – у Стивена на чердаке. Мигом оснастим. Я сам займусь, как нечего делать. – И он с шумом прочистил нос.

Фергюсон с деланым равнодушием засвистал. Потом поднялся и вышел на палубу. Они прикрыли световой люк, заперли дверь, снова заложили сходной люк потрепанным парусом. Сойдя на сушу, еще какое-то время стояли и смотрели на яхту. Солнце закатилось за холм. Прилив надвигался, волны накатывали на топкий берег. В воде плясали золотые пятна, и даже воздух, казалось, был весь заполнен сверканием.

Чайка, взмахнув крыльями, уселась на верхушке мачты. Фергюсон и Сэм вздохнули и улыбнулись, словно прочитав мысли друг друга.

– Думаю, она в любую погоду не подведет, – заметил Фергюсон.

Небо и море что-то напевали на два голоса, поскрипывала мачта, постукивали ванты. Белая пена, белые облака. И впереди весь мир, плыви куда хочешь. Один. Один.

– Не подведет, факт. Полетит, как птица, – откликнулся Сэм.

Колючие брызги в лицо и привкус соли. Коричневые паруса над головой. Румпель, взбрыкивающий, как необъезженный жеребец. Яхта, выпрыгивающая из волн и весело отряхивающаяся, словно живая. Ни полоски земли на горизонте… и дикий, дикий ветер.

Какой-то отдаленный звук послышался в промозглых сумерках. Сэм обернулся и прислушался. Фергюсон прикрыл глаза. Это был тот самый, заветный зов: гудок корабля, который покидает бухту и направляется в открытое море.

Сэм неуклюже заковылял к корме и вслух прочитал название, произнося каждую из стертых золотых букв по отдельности.

– Признаться, ни черта не разобрал, сэр, а уж который раз пытаюсь. Чушь какая-то.

– «Sagesse» по-французски значит «благоразумие», Сэм. А «adieu» – это «прощай».

– Ну и слова у этих иносранцев, язык сломаешь. Прощай, значит, благоразумие! – вот оно что. Надо же… – Сэм поразмыслил немного и признал: – А ничего название, подходящее. Но все равно они чокнутые, факт.

Фергюсон улыбнулся – в сгустившихся сумерках его улыбку было не разглядеть. Он снова почувствовал себя молодым, на душе стало легко и спокойно. Эх, взбежать бы сейчас на холм и с самой вершины помахать всем рукой!.. Adieu, sagesse!

И снова со стороны моря послышался гудок. Прощальный ликующий сигнал. Серые воды, серые небеса.

– Спокойной ночи, Сэм!

– Спокойной ночи, сэр!

– И что такое нашло на старика Фергюсона? – недоумевал секретарь яхт-клуба. – Сегодня днем встречаю его на поле для гольфа, а он, представьте, насвистывает что-то себе под нос! Помахал мне тросточкой и расплылся в улыбке. Чудеса, да и только! Должно быть, впадает в детство.

– Если хотите знать мое мнение, – вступил в разговор достопочтенный Трэверс, пастор на пенсии, – то дело тут в другом, совсем в другом. Не хочется говорить подобные вещи про старого друга… Вы ведь знаете, как я уважаю Фергюсона… Но если вы действительно хотите знать мое мнение, то я скажу. Бедняга запил.

Пастор горестно помотал головой и задумчиво отхлебнул виски с содовой.

– И где он пойло берет? – пробормотал полковник Стронг, ранее служивший в Индии. – Никогда не видел, чтобы он пил в клубе что-нибудь крепче имбирного пива. Ни разу не предложил мне выпить.

– Наверное, ходит тайком в бар на Квин-стрит, – предположил секретарь, – и там хорошенько налимонивается. А может быть, просто прячет бутылку в спальне. Весьма несолидно для человека его положения! Думаю, общество должно об этом знать.

– Счастье еще, что он не член комитета, – глубокомысленно заметил достопочтенный Трэверс. – Иначе мы все попали бы в крайне неприглядную историю. Полагаю, долг призывает меня как следует разобраться в этом деле. Со всей деликатностью, разумеется. На днях я наведаюсь к миссис Фергюсон.

Он очень кстати вспомнил, какими чудесными булочкам с тмином угощают у миссис Фергюсон. Заодно можно будет выяснить, какой виски предпочитает ее муж.

– Если честно, то он всегда казался мне немного странным, – подкинул новую мысль секретарь. – Помните, как лет десять назад он купил это старое корыто? И ни разу, насколько мне известно, им не воспользовался. Странный поступок, мягко говоря! А неделю назад я прогуливался в тех местах и заметил, что лодкой кто-то занимается. Мачты отчищены, и корпус с одной стороны покрашен… И люк открыт. Я не поленился и влез на насыпь – посмотреть, что же там происходит. Хотя это, в общем-то, не мое дело.

Достопочтенный Трэверс прокашлялся и высморкал нос.

– Я надеюсь… э-э… что судно не будут использовать… э-э… в неблаговидных целях. Мне все это очень не нравится. Не зажигают ли на нем огонь вечерами? Никто не замечал? Не ровен час… – И он со значением поглядел на своих собеседников.

Кто поручится, что оргии и вакханалии не найдут приверженцев даже в Молтби?

– Представьте, я видел, как он разговаривает с премиленькой дочкой Сэма, ловца крабов, – живо подхватил секретарь. – Буквально на днях. Только сейчас об этом вспомнил. Они уединились за церковью, в укромном уголке. Н-да, место было выбрано неспроста, как я теперь понимаю. Укромное, не правда ли?

– Несомненно! – воскликнул священник.

– А вы случайно… э-э… не расслышали, что именно он ей говорил?

– Отчего же – расслышал! – не моргнув глазом ответил секретарь. – Он спрашивал, зависит ли она от старого Сэма материально. Весьма примечательно, как вы полагаете?

Полковник Стронг поднялся. Лицо его вспыхнуло от негодования.

– Боже правый! Ведь это значит только одно! Только одно! Похотливый старый сатир! Плетьми бы его отходить!

– Н-да. Я прожил в Молтби тридцать лет, но ничего возмутительнее не слышал, – ужаснулся преподобный Трэверс.

Он так разволновался, что даже позвонил в колокольчик и заказал стюарду еще порцию виски – успокоить нервы.

– Нет, вы только подумайте! – не унимался преподобный. – Человек, которого мы всегда считали почтенным, богобоязненным членом общества, оказался сущим головорезом! Пьет до полусмерти и, по всей видимости, растлевает нашу молтбийскую молодежь. И еще использует для своих аморальных целей старое корыто на берегу! Все это поистине прискорбно.

– Так что же нам предпринять? – спросил секретарь, принюхиваясь любопытным носом….

– Не знаю, что мы можем предпринять, если только не вздуть его, чтоб впредь неповадно было, – мрачно заметил полковник.

– Полагаю, вы не позволите мне взяться за девчонку и вытянуть из нее все подробности? Если нужно, я готов вступить с ней в непосредственный контакт.

Секретарь, пожалуй, слишком поспешил выказать свою полезность.

– Разумеется, не позволим, – с большим достоинством отвечал Трэверс. – Во всяком случае, не теперь. Злосчастная девица, чего доброго, затеет скандал. А нам в Молтби скандалы ни к чему.

– Конечно, конечно… Разумеется, – поспешили согласиться остальные.

– Больше всего на свете, – объявил полковник Стронг, отставной офицер Британской индийской армии, – я ненавижу сплетни и скандалы.

Если бы члены яхт-клуба Молтби потрудились заняться расследованием, они непременно обнаружили бы, что управляющий «Вестерн-банком» с недавних пор приобрел привычку каждый вечер запираться у себя в кабинете и внимательно изучать множество каких-то книг, документов и дел. Поведение его было по меньшей мере подозрительным: он либо увлекся втайне спекуляциями с ценными бумагами, доверенными ему почтенными гражданами Молтби, либо готовился сбежать со всем их достоянием.

Но возможно ли, чтобы Фергюсон, скучнейший человек в Молтби, оказался жуликом, мошенником – короче говоря, отъявленным преступником? По всему выходило, что возможно. Однако если бы вышеупомянутые члены клуба стали невидимками, сумели проникнуть в кабинет управляющего и заглянули бы через его плечо в документы, которые тот читал, они оказались бы окончательно заинтригованы и сбиты с толку. Похоже, Фергюсона интересовало исключительно состояние его собственных финансов, и только затем, чтобы передать владение ими жене и трем дочерям. А ведь несмотря на свои шестьдесят лет, Фергюсон выглядел вполне здоровым и бодрым. Несомненно, ему предстояло прожить еще не один год.

Может статься, он заболел какой-то смертельной болезнью и боялся умереть в любую минуту?.. Нет, загадка оказалась бы явно не по зубам членам клуба. Ведь управляющий банком взялся за устройство не только своих денежных дел. Он занялся и делами некоего Сэма Коллинза, ловца крабов. Да-да, как раз сейчас Фергюсон составил распоряжение, по которому Марта Коллинз, жена вышеупомянутого Сэма Коллинза, а также все прочие, кто находился на его иждивении, должны ежеквартально получать определенную сумму денег.

Ну и ну! Молтби, что за мрачные тайны завелись у твоих жителей? Джентльмены из яхт-клуба, что творится прямо у вас под носом?

Вечером в среду Фергюсон наконец вздохнул с облегчением и, оторвавшись от бумаг, откинулся на спинку кресла. Документы лежали перед ним на столе, аккуратно разложенные и снабженные ярлычками. Работа окончена. Все приведено в порядок. Ничего больше делать не нужно. Он оглядел знакомые стены. Бюро с поднимающейся цилиндрической крышкой, справочники, однотонно-коричневые обои, висящая в углу карта. Странно, что после стольких лет он не чувствовал никакой привязанности к этим вещам. Никаких сожалений.

Фергюсон встал и потянулся. Потом поправил галстук и поглядел на себя в маленькое зеркало на каминной полке.

– Тебе шестьдесят лет, – сказал он себе, – почти шестьдесят один. А что ты затеял? Старый ты олух!

И рассмеялся.

Двадцать минут спустя Фергюсон стоял возле своей яхты на илистой отмели у выхода из бухты. Прошло всего три недели, а яхту было не узнать. Мачта отчищена и отполирована, корпус покрашен, палуба отдраена. Такелаж на месте, грот натянут. Парус, конечно, неказист, цвет его скорее коричневый, местами видны заплатки, но он еще крепок. И внизу, в трюме, все в полном порядке. Подушки в каюте, и настенные часы, и примус. Даже шкафчики в камбузе теперь не пусты. И в кладовке полно посуды. Фергюсон оглядел все закутки яхты. Нет, ничего не забыл.

– Сэм, – позвал он негромко. – Сэм, ты где?

Из-за дверцы рубки показалась знакомая борода.

– Тут я, сэр, – отозвался сиплый голос. – Смотрю, значит, все ли устроено по бристольской моде.

Жена Сэма обреченно вздохнула бы, увидев, как выглядит ее муж. Свитер в пятнах мазута, резиновые сапоги заляпаны грязью и присыпаны угольной пылью. Подозрительного вида старая клеенчатая шляпа сдвинута на затылок. А в углу рта торчит окурок.

– Где же твой воскресный костюм, Сэм? – подмигнул ему Фергюсон.

– Да боже правый! Вот уж нашли что спросить! – Сэм даже в лице переменился. – Я, сударь, загнал его по-тихому в Молтби. А что, не пропадать же добру? Парень, которому я продал, и так взял костюмчик считай что даром.

– Ну и ладно, Сэм. Больше нам с тобой тугих воротничков не носить. Пропади они пропадом, эти костюмы!

Они поднялись на палубу.

– Когда прилив?

– Да через полчаса, я думаю, сэр. А завтра к утру будет еще на два фута повыше.

– Думаешь, поплывет?

– А то! Как миленькая. Нет, с ней хлопот не будет.

– Ну и отлично, Сэм. Полагаю, в таком случае у нас все готово. Завтра буду здесь как штык. Ну что, не жалеешь, а?

Сэм только сплюнул в воду.

– А какую обещают погоду?

– Ветер попутный. Будет сильно задувать юго-восточный, вот увидите. Но она выдержит. Чтобы ее потопить, надо что-нибудь пострашнее, чем летний бриз.

– Надеюсь, ты прав, Сэм.

Фергюсон забрался в лодку Сэма. Буквы на корме яхты были уже не выцветшими, а четкими, они гордо и смело глядели в лицо миру: «Adieu Sagesse»!

Фергюсон и Сэм с улыбкой переглянулись и немного помолчали.

– Ну, до завтра, Сэм!

– До завтра, сэр!

Фергюсон поднимался по крутой лестнице, которая вела к его дому – «Каштанам». Вдали за холмами уже садилось солнце. Темно-оранжевое, грозное. Сгущались серые тучи. У выхода из бухты равномерно шумел прибой.

Дождь, ветер – какая разница? Внизу, прямо под ним, лежал Молтби, уютный и безопасный. Как он ненавидел навеки поселившийся тут дух лицемерия! Чопорные, аккуратные дома, узенькие садики, помпезные цветы, посыпанные галькой дорожки. Старые девы вечно подглядывают из-за закрытых ставень. Отставные офицеры вышагивают по эспланаде. Прихожане, клубное общество, любопытные лавочники, угодливые портовые власти… – все они растоптали живую душу Молтби и навеки запечатали ее клеймом с черепом мертвеца и убийственными словами: «Приморский город».

Ох, как он их всех ненавидел!

Только чайки здесь живые и настоящие, чайки и безмолвные, тяжелые воды бухты. Дух, который все еще таится под булыжниками рыночной площади. Дым, который курится из труб сбившихся в кучу домов. Крики грачей по вечерам. Высокие молчаливые деревья на склоне холма. Спокойная красота моря после заката. Нежные белые туманы после летних дождей. Вот и все, что останется в памяти.

Куда бы он ни поплыл, он унесет в душе любовь к этим вещам – но не к Молтби; Молтби мертв, так что ему нечего жалеть и бояться нечего. Его ждало неведомое – прекрасное, пьянящее, бесконечное. И зов в душе звучал все сильнее, все неотвратимее. Зов самой жизни. В свои шестьдесят один он стоял на пороге осуществления мечты.

Фергюсон откинул голову назад и засмеялся. Да, он стар, стар, но это не важно. Кому какое дело? Мир принадлежит ему.

Его последний вечер. Вечер, как многие другие. Он вспомнил, что на ужин приглашен Трэверс, и представил себе сцену в столовой. Новое платье Хелен. Шумное дыхание прислуживающей за столом горничной, когда она усердно раскладывает овощи. Лучший дом в Молтби.

– Ну и забирайте его! Все забирайте! – выкрикнул он вслух.

Adieu, sagesse! Едва войдя в дом, он услышал громкий смех жены, доносившийся из гостиной. Кто-то из дочерей завел граммофон. На столике в прихожей лежала шляпа достопочтенного Трэверса. Фергюсон глянул на нее искоса, и в глазах у него сверкнул огонек. Он намеревался повеселиться – в первый и последний раз повеселиться в Молтби.

– Ричард, ради бога, где ты пропадал? – набросилась на мужа недовольная миссис Фергюсон. – Через минуту ударят в гонг. Ты же прекрасно знаешь, что мистер Трэверс приглашен к нам на ужин.

– Знаю, знаю. Потому и припозднился. Нарочно тянул до последнего момента, – весело ответил Фергюсон.

Миссис Фергюсон в изумлении открыла рот. Девочки оторвались от граммофона и уставились на отца. Что же касается достопочтенного Трэверса, то он вытащил из кармана большой носовой платок и шумно прочистил нос: какой ужас, какой стыд – бедолага уже успел напиться.

– Как поживаете, Фергюсон? – спросил гость, делая вид, будто не заметил несчастную ремарку хозяина. – Что-то я вас в последнее время нигде не вижу. Кроме как в церкви по воскресеньям, разумеется.

– Не знаю уж, в чем дело, может, осень так действует, – провозгласил Фергюсон с самой невинной улыбкой, – но только в последние недели я сплю в церкви гораздо крепче, чем обычно. Да ведь и ты тоже, дорогая! – обратился он к жене. – Я заметил, что в прошлое воскресенье ты проснулась после проповеди, только когда миссис Дрюс запела «Мир небесный, мир благой!».

Миссис Фергюсон побагровела, как пион. Дочери закашлялись. А преподобный Трэверс наклонился пониже – якобы погладить спаниеля.

Раздался удар гонга, и раскрасневшаяся хозяйка повела всех в столовую.

Прямо с порога преподобный незаметно скосил глаза на буфет. Увы! Все именно так, как он опасался. Графин с виски наполовину пуст. Плохо дело: хозяин дома уже на полпути к белой горячке. Скорее всего, прячет спиртное у себя в спальне.

Все расселись, всем было не по себе – всем, кроме хозяина дома, который никогда в жизни не чувствовал себя лучше.

Суп съели в молчании. Никто не решался заговорить. Время шло. Звук жующих челюстей, казалось, становится все громче.

Ближе к концу трапезы пастор припомнил обещание, данное членам клуба: вывести Фергюсона на чистую воду.

– Удивительно, как у нас в Молтби переменилась молодежь, – начал он, старательно очищая грушу. – Похоже, они не способны думать ни о чем, кроме своей внешности. Сегодня днем я прогуливался по Хай-стрит и не мог надивиться: некоторые молоденькие продавщицы одеты так, словно собрались в театр. Платья без рукавов, шелковые чулки, лица напудрены и накрашены. Порой у меня поневоле возникают сомнения в их добропорядочности.

– Ну полно, мистер Трэверс, не надо преувеличивать! – воскликнула миссис Фергюсон. – Им просто нравится, чтобы кожа дышала. Короткие рукава – еще не вызов обществу. Хотя, должна заметить, я терпеть не могу, когда девицы из низов начинают обезьянничать, подражать вышестоящим. Если их вовремя не поставить на место, то скоро мы увидим их в гольф-клубе, в теннисном клубе!

– И что с того? – спросил ее муж.

– Что? Мой дорогой Ричард, да как же так можно рассуждать? Лично я никогда в жизни не стану играть ни в одну игру в таком окружении.

– Признаюсь, я не одобряю всех этих новомодных причуд, – заметил мистер Трэверс. (Когда наконец предложат портвейн? Нет, что ни говори, манеры хозяина дома самые ужасающие!) – Да, – продолжил он, – во времена моей юности в жизни было больше романтики. Не знаю, действительно ли спортивные игры улучшают внешний вид, как многие склонны думать. По мне, женственная женщина куда милее, чем нынешние крепкие и жилистые создания. Вот, к слову, крошка Мэй Коллинз, младшая дочь старого Сэма Коллинза, – не правда ли, прелестная девушка?

И он украдкой покосился на хозяина дома.

– Я ее хорошо знаю, – ответил Фергюсон. – Очаровательная девушка. Давеча подыскал ей отличную работу в Пенлите. Думаю даже оставить ей некоторую сумму по завещанию.

Священник от замешательства покраснел как рак. Глаза его блеснули за стеклами очков. Право, Фергюсон заходит слишком далеко!

– Ричард, разумеется, шутит, мистер Трэверс, – ледяным тоном заметила миссис Фергюсон. – Не хотите ли винограда? Из нашего собственного виноградника.

– Нет, моя дорогая леди, благодарю.

Дочки оцепенели, испуганно глядя в пространство прямо перед собой. Да что в самом деле случилось с их отцом?

– Так вот я и говорю, – неуверенно продолжил гость, – что наше время едва ли можно назвать романтическим…

– Не могу не согласиться, мистер Трэверс, – мрачно выпалила старшая, Хелен. – Взять хотя бы мужчин: они стали совершенно несносны. Раньше, насколько я могу судить, если мужчину привлекала некая девушка, то он посылал ей цветы и подарки. А теперь он даже не помнит своего обещания сыграть с ней в гольф! – И, презрительно рассмеявшись, она заключила: – Презираю мужчин!

– Если на то пошло, девицам тоже не мешало бы приложить усилия, – возразила ей мать. – Да, в старые годы все было совсем иначе.

– Наверное, мужчинам весело наблюдать, когда девушки за них соревнуются, – пробормотала одна из младших.

Хелен сердито поглядела на сестру.

– Гм-гм! Все это весьма прискорбно, – вздохнул достопочтенный Трэверс, вытирая салфеткой рот. – Нынешний век далек от идеала. Вы согласны, Фергюсон?

– Нет, Трэверс, совершенно не согласен. Я полагаю, что это великий век.

Семейство посмотрело на него в изумлении. Услышать такое от отца было в высшей степени неожиданно.

– А можно спросить, отчего это так, Ричард? – подняла брови его супруга.

Фергюсон помедлил, прежде чем ответить, а потом обратился к пастору с любезной улыбкой:

– Я нахожу необыкновенно приятным общее падение нравов, – объявил он.

Повисло минутное молчание. Всех сковал ужас.

Достопочтенный Трэверс совсем потерял дар речи. Он мог только таращить глаза и моргать. Миссис Фергюсон величественно поднялась из-за стола и поплыла к двери, за ней послушно семенили дочки.

– Погодите! – окликнул их Фергюсон. – Я хочу вам всем кое-что сказать. Вы решили, что я сошел с ума. Что ж, возможно, вы и правы. Но я этим горжусь. И раз уж я сумасшедший, то намерен совершить самую грандиозную глупость, которая когда-либо приходила в голову безумцу.

Я пускаюсь в колоссальную авантюру. Шестьдесят лет я ждал этого момента, но ничего, еще не поздно. Что у меня получится, я и сам не знаю, да и знать не хочу. В неизвестности больше прекрасного, чем в вечном покое. Я только одно знаю твердо: когда я исчезну, Молтби никуда не денется. Вы будете жить тут год за годом, самодовольные, уверенные в своей непогрешимости. По воскресеньям паства будет привычно дремать в церкви, а по будням рассуждать о долге перед ближним. Вы, девочки, выйдете замуж, если ваша матушка расстарается, и в свой черед, к присносущей славе города Молтби, произведете на свет сыновей и дочерей.

Ваши отпрыски будут в погожие летние дни кататься на прогулочных яхтах, а зимой бить баклуши на поле для гольфа. Я искренне надеюсь, что ежегодный городской бал будет неизменно проходить с большим успехом. Я не сомневаюсь, что мечты муниципалитета сбудутся и в городе появится «прекрасный променад для привлечения туристов». Я был бы весьма расстроен, если бы моя жена перестала играть в бридж, ведь это занятие принесло ей завидную популярность, а заодно и немалый доход.

Если бы мои дочери вдруг бросили похвальную привычку гоняться за никчемными молодыми людьми, то я как отец ощутил бы свою полнейшую несостоятельность. Так пусть же сплетни, злословие и клевета вовек остаются основой жизни молтбийского яхт-клуба, и пусть его члены оттачивают мастерство в словесных баталиях, а не в технике управления яхтой. Что же до почтенных отставных служителей Англиканской церкви, то я молюсь, чтобы их истовая спиритуозная страсть, их беззаветная преданность Господу Виски была столь же негасимой, как и ныне.

Он направился к выходу, по пути сняв с вешалки в коридоре свой старый твидовый пиджак и кепи. В дверях он на минуту задержался, разжигая трубку. Затем улыбнулся, подмигнул своим светло-голубым глазом и поклонился всей честной компании в столовой:

– Доброй вам ночи!

Стукнула входная дверь, и он пропал в темноте.

Семь часов утра, серое утро. Сильный ветер задувает с юго-запада, того и гляди нагонит дождь. Однако пока ничто не предвещает беды: штормовой сигнал еще не поднят на верхушке Замковой горы.

Деревья трепещут и гнутся, в бухте высокая вода лижет ступени домов. Раскачиваются пришвартованные у берега лодки. Серые тучи низко стелются по расчерченному полосами небу, а на востоке чуть брезжит промокшее солнце.

Небольшая яхта с заплатанными коричневыми парусами борется с волнами, пробираясь к выходу из гавани. Ее подветренный планширь скользит у самой воды, но она не сдается и прорывается сквозь валы, как привычная к ветру чайка.

На палубе, держась за мачту, стоит человек в слишком широком для него желтом клеенчатом плаще, в клеенчатой шляпе на голове. Он улыбается блаженной улыбкой. У руля сидит другой – в выцветшей синей рубашке и старом твидовом пиджаке. Его седые волосы намокли от брызг, и он со смехом стряхивает с них воду.

– Ну что, попрощаешься с Молтби, Сэм?

Человек в желтом плаще только сплевывает в воду. Это получается у него даже величественно.

Мачта скрипит, ветер свистит и взвизгивает в такелаже. Поднимаясь и падая на волнах, яхта тяжко вздыхает.

За кормой у нее – окутанный утренним туманом Молтби.

Человек у руля ни разу не оглянулся назад. Перед ним расстилается открытое море: скорбное, страшное, загадочное. Призыв звучит внутри него: отныне этот зов слился с ним навсегда.

Серые воды – серые небеса.

Adieu, sagesse!

Сказка

Комната была едва ли больше чердачной каморки. Она и располагалась на самом верху здания, от неба ее отделяла лишь тонкая крыша; все стены внешней стороной выходили на улицу, и в комнате вечно гуляли сквозняки. Через единственное большое окно слева виднелись уродливые колпаки дымовых труб и черепичные крыши других домов, тянувшиеся до горизонта, насколько видел глаз; ни одно деревце не нарушало этого однообразия, лишь струйки дыма беспрестанно поднимались из труб в свинцовое небо.

Летом здесь, под крышей, жара была невыносимой, но сейчас стояла зима, и даже при плотно закрытом окне в комнату проникал снаружи ледяной воздух. Все в ней промерзло насквозь – и стены, и голые доски пола: казалось, тепла не жди, пока вновь не придет весна и не засияет солнце.

Напротив окна, рядом с дверью, ведущей в маленькую спальню, был камин, в котором давно не разводили огонь. Там лежала, ожидая своего часа, небольшая вязанка хвороста – ее бережно хранили до той поры, когда холод уже совсем невозможно будет терпеть; тогда хворост начнут понемногу жечь, и тощее пламя создаст впечатление тепла.

Стены в комнате были коричневые, с огромными бесцветными пятнами под потолком в местах, куда с крыши просочилась влага.

Мебели было немного: посреди комнаты – шаткий трехногий стол и два стула, у камина – протертый матрац и рядом скамья, грубая имитация дивана, покрытая старым ковром, а на ковре предмет особой гордости – линялая бархатная подушка. Ближе к двери, ведущей на лестницу, стоял буфет. На полке за приоткрытой буфетной дверцей виднелась буханка хлеба.

Из смежной спальни доносился женский кашель, раздражающе неуемный, громкий, сухой кашель, который повторялся через равные промежутки времени, а за ним следовал тяжелый вздох, как будто больная вконец измучилась и уже ни на что не надеется. Один раз женщина попробовала докричаться до кого-то в комнате:

– Ты уже вернулся? Есть там кто-нибудь?

Поскольку никто не ответил, она поняла, что никого нет. И снова зашлась кашлем. Поэтому она не услышала тихого стука в дверь, и только когда дверь открылась и кто-то вошел в комнату, она догадалась, что не одна.

– Это ты? – спросила она. – Вернулся наконец?

Вошедший немного помедлил с ответом. Это был старик в длинном поношенном пальто, которое доходило ему почти до пят. Руки в толстых вязаных перчатках были сложены на круглом, как шар, животе.

Пожав плечами, он провел языком по губам.

– Это я, мадам, – сказал он, повернув голову в сторону спальни. – Вы, поди, меня сегодня заждались. – Он улыбнулся, услышав, как она приглушенно вскрикнула. – Нет, муженек ваш еще не вернулся. И неизвестно, когда заявится. Но мне-то разницы нет. Вы ведь знаете, зачем я пришел.

Он помедлил и вскоре услышал ее голос – торопливый, испуганный, на грани плача.

– Говорю же вам, у меня денег нет. Это бесполезно. Даже если вы пригрозите убить меня, мне все равно нечем вам заплатить. Неужели так трудно подождать еще немного, неужели так трудно дать нам отсрочку? Вам ведь ничего не стоит подождать. Он скоро придет домой и, может быть, отдаст долг. Но я ничего не могу – я больная и беспомощная.

Прищурившись, старик оглядел комнату, словно искал выход из положения. Он даже заглянул в буфет, где, кроме буханки, ничего не обнаружил.

– Больше я ждать не могу, – резко сказал он. – Последний раз говорю: мое терпение лопнуло. Вы должны были заплатить сегодня утром, и только по доброте душевной я ждал до этого часа. Мне-то как, по-вашему, жить? Я должен получить, что мне причитается. И я не уйду, покуда вы не отдадите долг.

– Да разве я не сдержала бы обещание, будь у меня деньги? – воскликнула она. – Здесь ничего нет, говорю я вам, ни в одной комнате ничего нет. Я целый день не ела – в буфете черствая буханка для мужа, когда он вернется. Что мне делать? Лежу в постели, больная…

Старик развел руками:

– Я мог бы сдать эти комнаты в два раза дороже, чем вы мне должны. И сейчас еще есть желающие платить, они только и ждут, когда их пустят. Больше я не могу заниматься благотворительностью и жалеть нищих. Или давайте деньги, или я выставлю вас на улицу.

Он услышал, как она плачет в соседней комнате.

– Вы этого не сделаете! – воскликнула она. – Даже самый жестокий человек так не поступит. Я же совсем беспомощная. Ради всего святого, подождите, пока вернется муж.

– Ваш муж мне не заплатит, – ответил старик. – Он мот и бездельник, никчемный человек. Дуется в карты, когда вы сидите без куска хлеба. С чего бы мне вас жалеть, если он не жалеет? Нет, с меня хватит. Сейчас вызову на подмогу сына – вынесем ваш хлам на улицу, и вас тоже выставим за порог. Там и ждите своего муженька.

Теперь он стоял в дверях спальни и смотрел ей в глаза.

– Вставайте, – сказал он. – Все это одно притворство – ваша болезнь. Только голову мне морочите. Одевайтесь.

На мгновение стало тихо. Потом она поднялась и встала у постели, натянув на плечи тонкую шаль и опершись на спинку кровати, чтобы не упасть.

– Нет! Нет! – взмолилась она, и голос ее зазвенел от ужаса. – Вы не можете так поступить, не можете! Муж убьет вас, дьявол, злодей бесчеловечный!

Ее начал душить приступ кашля.

– Одевайтесь, – повторил он.

В изнеможении она прислонилась к кровати, тяжело дыша.

– Подождите! – сказала она. – Я вас обманула. У меня есть немного денег. О них ни одна живая душа не знает – я никому не говорила, даже мужу. Потому что если бы он узнал, то и их проиграл бы. Я спрятала их, мои последние жалкие гроши, на самый крайний случай, такой, как сейчас. Я молилась, чтобы случай этот не настал. Но ваша взяла, вы меня доконали.

Старик не двигался, подозревая, что она просто водит его за нос.

– Покажите, где вы спрятали деньги, – велел он.

– Подойдите к камину, – сказала она, – и под решеткой нащупайте незакрепленную плитку. Медленно покачайте ее туда-сюда, пока она не окажется у вас в руках. Пошарьте в углублении, и наткнетесь на деревянную шкатулку. Деньги там.

Старик с сомнением пожал плечами, но последовал ее указаниям и, опустившись на колени перед камином, нашел плитку, о которой говорила женщина. Он пошевелил ее, и плитка сразу отошла. Издав удивленный возглас, старик сунул в углубление руку и извлек деревянную шкатулку.

– Смотри-ка, не обманули, – пробормотал он. – Как она открывается?

Он вертел шкатулку в руках.

– Дайте мне, – попросила она дрожащим голосом. – У меня есть ключик.

Он вошел в спальню. Некоторое время женщина возилась с замком.

– Наверное, замок заклинило, – заговорила она, но, вдруг сообразив, в чем дело, в ужасе закричала: – Боже милостивый! Замок сломан, шкатулку вскрыли. Там нет денег. Украли!

Ее крик потонул в истошном, яростном, визгливом вопле старика.

– Врунья! – вопил он. – Там отродясь не было никаких денег! Вздумала со мной шутки шутить? Так я тебе и поверил! Врунья, врунья!

– Клянусь, я сказала вам чистую правду! – в ужасе проговорила она. – Наверное, муж нашел тайник и украл деньги!

Побагровев, старик выскочил из спальни, потрясая кулаком в воздухе.

– Вон отсюда! На улицу! – орал он. – Все, точка! Сию же минуту убирайся! Я тебя силком выставлю… За сыном только схожу.

Он распахнул дверь и с грохотом захлопнул ее за собой. Лежа в полном изнеможении поперек постели, она слышала, как он тяжело топал вниз по лестнице. Но на полдороге его, похоже, остановили, потому что раздался шум голосов – кто-то спорил, кричал, но потом вдруг наступила тишина.

– Что такое? – закричала она. – Что случилось?

На лестничной площадке послышались легкие шаги, затем дверь вновь открылась, и в комнату вошел мужчина в наглухо застегнутом пальто. Кепка была сдвинута на затылок, а вокруг шеи повязан шарф из грубой шерсти. Мужчина вошел на цыпочках, с улыбкой на лице.

– В чем дело? – спросил он. – Я слышал, как ты кричишь, когда поднимался по лестнице. Как твой кашель, не хуже?

Ответом ему были лишь потоки слез.

– Ты украл мои деньги, – всхлипывала она. – Ты, как вор, забрал их, не сказав мне ни слова, и удрал из дома. Теперь у нас ничего нет, ничего! Он был тут и угрожал мне. Это конец. Теперь нас вышвырнут на улицу!

Мужчина все улыбался, в глазах у него плясали веселые огоньки.

– Да, я взял деньги, – ответил он. – Я вор, я украл их. Но разве ты меня не простишь?

Он услышал, как она вздохнула и беспокойно зашевелилась в постели.

– Что ты с ними сделал? – устало спросила она.

– Я взял их уже несколько недель назад, – признался он. – И сыграл в лотерею.

Радостно потирая руки, он слушал ее причитания.

– Ты сумасшедший! – говорила она. – Совсем потерял голову. Неужели ты не понимаешь, что без этих денег нам конец, хоть ложись и помирай?

– Понимаю. Я поставил на удачу – и проиграл. Теперь уже ничего не поделаешь. Я только что говорил внизу с нашим стариканом. Сегодня мы еще можем переночевать, так что пока ни о чем не думай. Завтра, глядишь, что-нибудь и подвернется, кто знает?

Он заглянул в дверь спальни и рассмеялся.

– Ты неисправим, – сказала она. – Неисправим.

– Знаю, – ответил он. – Но ты же не против? Ты же не хочешь, чтобы я стал другим?

Кажется, он заставил ее улыбнуться, потому что она сказала:

– Нет, я бы ни на кого тебя не променяла.

Он снова вернулся в комнату и остановился, глядя по сторонам, словно не узнавал свое жилище.

– Знаешь, что? – предложил он. – Давай поиграем в одну игру. Пофантазируем. Надо же как-то провести вечер. Есть нам нечего, кроме черствого хлеба, да и спать холодно, так что не особенно повеселишься. Поэтому мы притворимся, что выиграли в лотерею, – и я расскажу тебе про все, что бы мы тогда сделали.

Он склонил голову набок в ожидании ответа.

– Ты совсем мальчишка, – сказала она. – Просто дитя малое.

– Ну и ладно, – сказал он. – Но тебе все равно придется выслушать мой рассказ.

Он на цыпочках прошел через комнату и распахнул настежь окно. Выглянул наружу и покивал кому-то на улице. Потом отступил и прислушался – женщина в спальне ничего не заметила. Тогда он открыл дверь на лестницу и стал ждать.

– Что ты делаешь? – спросила она.

– Да вот думаю, с чего начать рассказ, – ответил он.

Говоря это, он отошел от двери и, приложив палец к губам, впустил в комнату с полдюжины человек. Они вошли тихо, предварительно сняв ботинки, и в руках у всех были какие-то коробки. А он, прохаживаясь среди них, начал жестами раздавать указания, но при этом все время быстро говорил, обращаясь в сторону спальни.

– Думаю, начать надо бы с огня, верно? – спросил он и показал на камин – один из пришедших тут же присел на корточки и принялся складывать туда поленья, уголь и бумагу, к которой поднес спичку. – Да, начнем с огня. Скоро он разгорится, по потолку запляшут тени, и в комнате станет тепло-тепло. Но ведь огонь в камине – признак роскоши, поэтому мы с тобой захотим избавиться от старой рухляди и обставить комнату по-новому.

Пока он это говорил, люди, следуя его указаниям, вынесли на лестничную площадку шаткий стол и стулья, жалкую скамью, буфет и рваный матрац и быстро, словно по волшебству, стали вносить все то, о чем он ей между тем рассказывал.

– Наконец-то мы можем позволить себе шторы, – сказал он. – Тяжелые голубые бархатные шторы до пола. Карниз уже есть, так что повесить их не составит труда. Нам понадобится и голубой ковер в тон шторам. Знаешь, есть такие ковры, которые покрывают весь пол, и когда на них ступаешь, нога прямо утопает в мягком ворсе. Мы постелем его на пол, и он будет точно такого же цвета, как шторы. И еще – будем откровенны – больше просто невозможно жить среди этих бурых стен с потеками. Чтобы заново оклеить комнату обоями, потребуется время, поэтому пока нужно придумать что-нибудь другое. Ага! Ширмы. Вдоль стен по всей комнате мы поставим ширмы, они к тому же уберегут нас от сквозняков. Как тебе моя идея?

Шторы были повешены, ковер постелен, ширмы поставлены вдоль стен.

– Теперь подумаем о мебели, – продолжал он. – Мне по душе длинная низкая тахта у камина. Ты сможешь на ней отдыхать, опираясь на подушки, а я буду сидеть в большом кресле напротив, чтобы быть рядом, если тебе что-то понадобится. У края тахты, поближе к ширме, поставим книжный шкаф, весь набитый книгами, и если ты захочешь почитать, тебе нужно будет только протянуть руку. Ну как, нравится? Ты довольна?

Словно по волшебству, следуя его распоряжениям, комната преображалась, а он стоял, раскачиваясь на каблуках, и указывал то туда, то сюда.

– Должен признаться, я вполне доволен нашим новым обеденным столом, – сказал он. – Настоящая антикварная вещь, как и стулья, которые к нему прилагаются. А еще у нас теперь есть великолепный буфет. Ты мне когда-то говорила, что хочешь буфет и много разных кастрюль и сковородок.

А вот с освещением придумать что-то будет не так-то просто. Видишь ли, на нашем чердаке нет электрических розеток. Газ сюда тоже не проведен. Знаешь, какое решение, по-моему, будет самое лучшее – фактически единственно правильное? Старинные напольные светильники со свечами. Ты даже не представляешь, как это будет красиво. Свет от них мягкий, приглушенный, совсем не режет глаз, не то что электрический. Один светильник поставим в углу, другой у твоей тахты. А на обеденном столе будет шесть подсвечников с высокими свечами. Можешь мне поверить, такой комнаты еще ни у кого не было.

Теперь он уже снял кепку и пальто, размотал шарф. Под пальто на нем оказался новый костюм. Он провел рукой по волосам.

– Над каминной полкой повесим зеркало, на тот гвоздь, где раньше болтался прошлогодний календарь, – сказал он. – А что касается украшений, то, честное слово, нет ничего лучше мейсенских пастухов и пастушек.

Он отошел от камина и посмотрел, как все получилось, – комната была полностью обставлена.

– Все это прекрасно, только я голоден как волк, – сказал он. – Надо накрыть стол к ужину. Тарелки, ножи и вилки, бокалы. Скажу тебе без ложной скромности, наш обеденный сервиз очень неплох. Однако что будем есть? Это ведь куда важнее. Я бы хотел… я бы хотел… Господи, чего бы я хотел? Жареную курицу? Ты ничего не имеешь против жареной курицы? Нет. Значит, решено. Съедим жареную курицу. Какой запах! Какой чертовски приятный запах! И овощи вполне соответствуют.

Думаю, на стол нужно подать побольше фруктов – персиков, винограда, мандаринов, бананов и разных других, какие только бывают на свете. И конечно, выпьем шампанского. Будем объедаться, пока есть возможность. И знаешь – ты только что сказала, что я дитя малое, – так вот, ты не будешь против, если я таким и останусь и положу на стол хлопушки? В конце концов, у нас же праздник, нужно его как-то отметить! Да и на столе они выглядят так весело. Ну вот. Не знаю, что еще придумать. Подожди-подожди, не говори ничего. Я, кажется, забыл самое главное. Да, точно. Самое главное. Комната должна утопать в цветах. Цветы будут везде, где найдется место. Твои любимые ведь розы, как и раньше? Их в комнате столько, что я уже почти задыхаюсь от аромата. Прямо-таки волшебный сад.

Он остановился и вновь оглядел комнату. Теперь уже ничего не нужно было добавлять. Все было расставлено и разложено, как он описал. Комната была готова для нее. Он кивнул грузчикам, и они вышли за дверь тихонько, на цыпочках, как и вошли.

– Вот и конец рассказа, – ласково сказал он.

Ответа не было. Он услышал, как она прерывисто вздохнула, словно пыталась сдержать слезы.

– До чего красиво, – наконец сказала она. – Как это ты все придумал? Само сочинялось, когда рассказывал? У меня такое чувство, будто я только что видела прекрасный сон. И мне хотелось, чтобы он снился и снился. Но с твоей стороны это было немного жестоко, тебе не кажется?

– Может быть, – сказал он.

– Твой голос, когда ты рассказывал, был такой радостный и счастливый, – сказала она. – И я представила себе, как ты стоишь посреди голой, пустой комнаты, спрятав руки в карманы и ежась от холода. Я подумала, что, может, стоит разжечь огонь из остатков хвороста.

– На температуру в комнате это никак не повлияет, – ответил он, и глаза его смеялись.

– Да, – сказала она. – Пожалуй, не повлияет. – И, помолчав, спросила: – Ты очень голоден?

– Очень, – кивнул он.

– Может, съешь что там осталось от буханки?

– Я ни к чему не притронусь, пока ты не выйдешь. Давай ужинать вместе, – сказал он ей.

– Там так холодно, – ответила она. – А у меня в животе совсем пусто. Я до того изголодалась, что после твоего рассказа кусок черствого хлеба встанет мне поперек горла.

Она снова чуть не расплакалась.

– Ну иди, иди сюда, – уговаривал он ее. – Пусть в комнате холодно, пусть у нас на двоих только корка хлеба и мы голодаем и бедствуем, а старикашка грозит выкинуть нас на улицу, – но ведь мы вместе, разве этого мало для счастья?

Он немного выждал и продолжил:

– К тому же ты еще не сказала, что прощаешь меня за то, что я тайком взял твои деньги и спустил их в лотерею.

До него донесся ее голос, усталый и нежный:

– Хорошо, иду.

Он слышал, как она вылезла из постели, как шаркала ногами, ища туфли, как пошатнулась кровать, когда она на нее оперлась.

– Тебе помочь? – спросил он.

– Думаю, дойду, – ответила она. – Не ожидала, что почувствую такую слабость. Мне страшно – там очень холодно? Наверное, лучше заранее приготовиться, чтобы мне худо не сделалось, когда войду?

– Пожалуй, да.

Она вздохнула, и он услышал, как она медленно бредет через спальню к двери.

– Погоди минутку, – попросил он. – Сначала скажи мне, что ты больше на меня не сердишься! Скажи, что простила меня!

Он услышал, как жена беспомощно рассмеялась:

– Ты же сам знаешь, что простила.

И она вошла в комнату.

Рандеву

С некоторым неудовольствием Роберт Скривенер отметил, что его секретарша поглядывает на часы. На вечер никаких дел намечено не было, поскольку завтра рано утром ему предстояло вылететь в Женеву, и секретарша это знала, так что ее озабоченность перемещением стрелок на циферблате никак не могла быть связана с ним самим. Следовательно, она собирается с кем-то «встретиться», как теперь принято выражаться о любовных свиданиях, – довольно вульгарный оборот. Что за безответственность – назначать «встречу» именно в тот день, когда он, Роберт Скривенер, крупный писатель, должен разобраться с ворохом корреспонденции, перед тем как отбыть на континент.

– Джудит, – произнес он наконец, сдвигая на лоб очки в роговой оправе, – вы все время смотрите на часы. У вас есть конкретная причина куда-то торопиться?

Она покраснела – видимо, в ней все-таки проснулась совесть.

– Нет, нет, ничего особенного, – поспешно возразила она. – Просто я вечером иду в театр и хотела заехать домой переодеться.

Сообразительность никогда не была сильной ее стороной. Приурочить выход в театр к тому дню, когда ее присутствие могло понадобиться допоздна! Поразительный пример скудоумия! Он смерил секретаршу укоризненным взглядом.

– Не странно ли, – произнес он, – что из всех дней недели вы отвели для театра именно этот? Прикажете немедленно вас отпустить и остальные письма отложить до моего прилета из Женевы?

Она снова залилась краской и сразу как-то подурнела.

– Нет, что вы, – запротестовала она. – Я ничуть не тороплюсь. Просто…

– Просто нетерпение, свойственное юности, – перебил он, – желание сбросить оковы, поскорее развязаться со всей этой скучнейшей волокитой! Я отлично вас понимаю. Вы позволите продолжать? Я постараюсь формулировать все по возможности кратко.

Он водрузил очки на нос и принялся размеренным тоном диктовать дальше.

Роберт Скривенер пользовался заслуженной известностью. Его писательская репутация сложилась давно и прочно. На первых порах он составил себе имя в литературных кругах благодаря коротким рецензиям, которые печатались в одном либеральном еженедельнике, а позднее в популярной воскресной газете. В этих рецензиях он проявил себя как человек многосторонне образованный, не склонный ни к неумеренным восторгам, ни к разгромной критике. Его интерес привлекали труды современных авторов, отличавшиеся глубиной мысли и стилистическим мастерством, а также академические биографии и книги о путешествиях в малоизвестные широкому читателю страны. В сфере художественной прозы его похвалы удостаивались произведения, которые вряд ли обещали коммерческий успех, но в которых можно было обнаружить конструктивный подход к мировым проблемам.

Во время войны – от службы в армии он был освобожден по причине сильной близорукости – Скривенер продолжал выступать как литературный критик, позволяя себе демонстрировать некоторую левизну во взглядах, и одновременно сотрудничал с военной цензурой при Министерстве обороны. За службу в цензуре он даже был награжден почетным знаком. Вскоре по окончании войны он издал свой дебютный роман, имевший громкий успех.

В этом романе – он назывался «Любимцы Фортуны» – рассказывалась история британского солдата, осознавшего весь ужас войны и ее последствий; он сражается на итальянском фронте, вступает в неравный бой с передовым отрядом противника и в итоге попадает в плен. Трижды он пытается бежать, но всякий раз терпит неудачу. В конце концов он заражается бубонной чумой и умирает, но напоследок произносит перед своими товарищами по плену вдохновенную речь о свободе. За эту речь, признанную великолепным образцом ораторской прозы, сам Скривенер получил итальянский боевой орден. Одним словом, из-под пера начинающего писателя вышла удивительной силы вещь – особенно если вспомнить, что автор в жизни не нюхал пороху.

Успех первой книги оказался не случайным. За военным романом последовал другой – «Мадригал». Его герой, которого бесконечно домогаются женщины, тщетно стремится обрести внутреннее равновесие и душевный покой; вынужденный снова и снова уступать их любовным притязаниям, он подтачивает себя изнутри, и дух его в конце концов оскудевает. Сам Скривенер был не женат и в интимных связях с прекрасным полом замечен не был, тем не менее и второй его роман имел значительный успех. Наконец-то в Англии появился прозаик, способный вернуть отечественной словесности ее былые стандарты. За первыми двумя вышло в свет еще несколько книг – все они были превосходно написаны, все ярко освещали проблемы, волновавшие человечество в двадцатом веке, и доходы Скривенера стали приближаться к пятизначным числам.

Роберт Скривенер не страдал головокружением от успехов и многократно заверял своих знакомых, что если Голливуд предложит экранизировать какой-либо его роман, он не станет поддаваться соблазну, поскольку голливудская экранизация в его глазах ничем не лучше проституции. Вообще-то предложений из Голливуда он покамест не получал, но сути дела это не меняло. Буде таковые последовали бы, он, Роберт Скривенер, ответил бы категорическим отказом. Он почти полностью сосредоточился на литературной работе, иногда выступал с публичными лекциями, а также время от времени принимал участие в интеллектуальных программах на телевидении в качестве члена экспертных советов. Он обладал импозантной внешностью и хорошо поставленным голосом, и в глазах телевизионной аудитории, которая не слыхала о нем как о писателе и критике, вполне мог сойти за солидного адвоката или даже моложавого судью. Скривенер знал об этом и не имел ничего против. Кстати, в двух лекциях, которые ему предстояло прочесть в Женеве, он собирался затронуть ряд аспектов авторского права – никоим образом не в ущерб своей ведущей теме: о духовной цельности и честности писателя. По его убеждению, литератор, ставящий во главу угла совершенствование словесного мастерства, уважающий свою профессию, не должен сворачивать с однажды избранного пути и опускаться ниже уровня, установленного им для самого себя.

Роберт Скривенер продолжал диктовать секретарше письма; он не стал, как и обещал, без надобности затягивать процесс, однако в его тоне чувствовалась некая сухость и формальность: секретарша должна была понять, что он рассматривает ее несвоевременный визит в театр как проявление нелояльности. Наконец он снял очки и вздохнул:

– На этом закончим, Джудит. Не смею вас больше задерживать.

Секретарша чувствовала себя по-прежнему неловко, понимая, что нарушила рабочий распорядок шефа.

– Я сейчас же все перепечатаю, – сказала она, вставая со стула, и прежде чем выйти из комнаты, вспомнила, что на столе лежит полученное утром и еще не распечатанное письмо. – Простите, я совсем забыла про письмо из Швейцарии. Оно у вас на бюваре. Наверно, все тот же ненормальный поклонник, который никак не хочет оставить вас в покое. Вы вроде бы обещали сообщить свое мнение о каких-то его стихах. По-моему, это его почерк на конверте.

Скривенер бросил взгляд на бювар.

– Вполне возможно, – отозвался он. – В любом случае это не срочно. Я ни за что на свете не допущу, чтобы из-за меня вы опоздали в театр.

Секретарша вышла, и как только за ней затворилась дверь, Скривенер взял конверт и разрезал его ножом для бумаги, мысленно коря себя за небрежность, – надо было первым делом просмотреть свежую почту, до того как начать диктовать. Он мог бы заранее сообразить, что успеет до отъезда получить еще одну весточку из Швейцарии и что даже пометка «лично» не поможет швейцарскому письму укрыться от чересчур любопытных глаз секретарши.

Несколько месяцев назад Роберт Скривенер получил письмо от незнакомого читателя, содержавшее восторженный отзыв о трех стихотворениях, которые напечатал новый литературный ежеквартальник. В последнее время Скривенер не часто посылал в журналы свои стихи: в его глазах поэтическая публикация была равносильна попытке приоткрыть миру глубинные переживания автора. Подобные откровения он полагал излишними и допускал их только из чувства долга перед Искусством и Литературой. Редактор упомянутого ежеквартальника недавно выпустил сборник собственных стихов и удостоился благожелательной рецензии от Скривенера в воскресной газете, с которой тот регулярно сотрудничал; естественно, редактор был рад в качестве ответного реверанса напечатать подборку стихотворений своего знаменитого коллеги.

Автор письма признавался, что ни разу в жизни ничьи стихи, за исключением Рембо и Рильке, не производили на него столь непосредственное и глубокое впечатление: стихи буквально изменили его мир. Сколько мудрости, вселенского понимания, какой трагизм мировосприятия! Взгляд поэта, у которого обреченный на гибель мир вызывает горькую усмешку и в то же время сочувствие, побудил почитателя его таланта пересмотреть прежнее отношение к жизни и отодвинуть на задний план проблемы личного характера. Одним словом, он как бы вновь родился.

Роберт Скривенер ответил читателю. Подпись – «А. Лимож» – ничего ему не говорила, обратный адрес – Цюрих – наводил на мысль, что читатель – университетский профессор психологии, а если и не профессор (тогда бы в подписи кроме фамилии упоминалась ученая степень), то студент, во всяком случае человек интеллигентный и наделенный воображением.

Через неделю пришел ответ. Письмо от автора так взволновало читателя, что он не спал всю ночь и без устали бродил по улицам Цюриха. Скривенер написал еще раз. Может быть, он не стал бы продолжать переписку, не получи он в тот же день по почте вырезку из какой-то второразрядной американской газеты с отзывом о последнем его романе – «Созвездие Быка». Задолго до развернувшейся кампании за всеобщую вакцинацию от опасных инфекций в романе показывалось, как добровольная жертва одного человека может спасти жизнь и здоровье тысяч других. Американец называл роман «претенциозной чепухой» и советовал автору сделать себе самому инъекцию здоровой бычьей крови. Скривенер скомкал вырезку и бросил ее в корзину для бумаг; тем не менее отзыв оставил неприятный осадок, и восстановить равновесие помогло восторженное письмо из Цюриха. На сей раз он дал себе волю и в ответном послании посвятил целых две страницы таким животрепещущим темам, как душевные муки, «внутренний человек» и экзистенциалистский подход к проблемам бытия.

После недельного перерыва пришло короткое письмо с просьбой высказать суждение о вложенных в конверт стихах – их сочинил все тот же А. Лимож. Скривенер прочел стихи и отнесся к ним снисходительно. Стихи были неплохие – разумеется, подражательные: сказывался круг чтения начинающего автора, но никаких явных, режущих слух изъянов Скривенер в этих любительских строчках не обнаружил. Он ответил в мягкой форме, заодно послав неизвестному корреспонденту свое фото с автографом, и выкинул из головы сюжет с «ненормальным поклонником», как упорно называла его Джудит. Однако с обратной почтой он получил еще одно письмо – и тоже с фотографией. К немалому его удивлению, на снимке оказалась молодая миловидная девушка – Аннетта Лимож. Он удивился еще больше, когда узнал, что его поклонница не профессор психологии и даже не студентка, а всего-навсего продавщица нейлоновых чулок из большого универмага в Цюрихе.

Первой реакцией Скривенера было порвать фотографию и вместе с письмом кинуть ее в огонь. Но его остановил укоризненный взгляд девушки на портрете. У нее были большие, выразительные глаза, и вообще она была прехорошенькая, без малейшего налета вульгарности. В письме она мимоходом упоминала о своем покойном отце, полковнике французской армии. Немного поразмыслив, Скривенер убрал письмо и снимок в тот ящик стола, который запирался на ключ и был таким образом недоступен для излишне любознательных глаз секретарши, – и только спустя некоторое время, когда пришло еще одно письмо с извинениями за самонадеянную присылку собственной фотографии (корреспондентка якобы была так взволнована, получив от любимого писателя его портрет, что опять всю ночь бродила по улицам), прославленный автор «Любимцев Фортуны» решил ответить и на этот раз.

В результате после обмена фотографиями переписка Роберта Скривенера с Аннеттой Лимож приобрела регулярный характер: они писали друг другу в среднем раз в неделю. Он убедил себя, что нуждается в передышке от работы, которой был занят все последнее время: он готовил к печати биографию Сведенборга[15]. Тон его писем варьировался в зависимости от обстоятельств. Иногда серьезные, иногда шутливые, эти письма к незнакомой корреспондентке стали служить удобным поводом для того, чтобы передать настроение или порассуждать на отвлеченную тему. Если неделя выдавалась удачная, это отражалось в субботнем или воскресном письме к Аннетте Лимож. Тон письма был тогда бодрый, уверенный; он не прочь был посмешить свою корреспондентку и пересказывал какие-то забавные истории, касавшиеся его литературных знакомых, о которых она, скромная продавщица из Цюриха, разумеется, не имела понятия. Если же неделя бывала неудачная, если работа шла со скрипом и за целый день он не мог выжать из себя больше двух-трех страниц, тон письма становился мрачным и горьким: Скривенер даже позволял себе посетовать на ветреную Музу, которая опять ему изменила. Верная адресатка неизменно реагировала на подобные перепады настроения, и это очень его поддерживало. Он чувствовал, что в его орбите появился наконец человек, который его понимает, который, никак не вмешиваясь в его жизнь, включился в нее, стал ее частью и теперь впитывает его признания с той же готовностью, с какой промокашка на бюваре впитывает чернила с его пера. Казалось, что Аннетта Лимож живет только ради того, чтобы принимать близко к сердцу все, о чем он ей пишет: легкая простуда в Лондоне отзывалась горячим сочувствием в Цюрихе; его бодрое настроение в полдень утешало ее в полночь; его мысли, причуды и принципы становились ее духовной пищей.

Когда Роберт Скривенер принял приглашение прочесть в Женеве две публичные лекции, он не подумал о том, что это прекрасный шанс лично познакомиться с Аннеттой Лимож. Первой догадалась Аннетта – теперь они уже обращались друг к другу просто по имени, без всяких «мистеров» и «мисс». Она ответила взволнованным письмом: оказалось – не чудо ли? – что даты лекций совпадают с ее собственным отпуском, и ничего нет проще, чем сесть на поезд, приехать в Женеву и наконец-то увидеться с ним.

Сложилось так, что за неделю до отъезда Скривенер присутствовал на свадьбе одного знакомого писателя, вдовца, который вдруг надумал снова жениться. Скривенер отправился на свадебный прием, заранее настроенный скептически: он готов был подшутить над новоиспеченным супругом, но неожиданно сам оказался мишенью для насмешек. Пожилой молодожен, приобняв за талию юную новобрачную, стал подтрунивать над своим именитым гостем и даже назвал его во всеуслышанье старой девой. Стоявшие поблизости дружно расхохотались. Кто-то из гостей вполголоса высказался в том смысле, что авторам таких романов, как «Созвездие Быка», не мешало бы помнить старую истину: негоже, если слова расходятся с делом, а теория с практикой. Когда Скривенер на прощанье пожал руку своему старому знакомому (чью писанину, издававшуюся непристойно большими тиражами, он глубоко презирал) и еще раз его поздравил, тот улыбнулся и с напускным сочувствием спросил: «Ну как? Не завидуешь, что я еду на Майорку с таким сокровищем?» И, взглянув на свою молодую жену, самодовольно расхохотался.

Этот эпизод оставил у Роберта Скривенера тягостный осадок. Судя по всему, в литературных кругах о нем сложилось не слишком лестное мнение: его считали дутой фигурой, шарлатаном, который на бумаге приписывает себе богатый жизненный опыт, а на деле им не обладает. Повинуясь внезапному порыву, он схватил перо и написал Аннетте Лимож, что приглашает ее приехать к нему в Женеву; о гостинице он позаботится сам и берет на себя все необходимые расходы.

Приближалась дата отъезда, и с каждым днем его возбуждение нарастало. Он словно помолодел на десять – нет, на двадцать лет; ему с трудом удавалось сосредоточиться на подготовке к предстоящим лекциям. Такие проблемы, как ответственность писателя, верность принципам и совершенствование литературной формы, отступали на второй план, когда он думал о смежных номерах, которые забронировал для них двоих в отеле «Мирабель». Накануне отлета в Женеву он отложил в сторону другие занятия и дал волю воображению, предвкушая все подробности первой встречи: как они с Аннеттой сидят за ужином на террасе гостиничного ресторана и она, радостная, чуть смущенная, улыбается ему счастливой улыбкой. С первой лекцией он должен был выступить только на другой день, вечером, а до этого встретиться за ланчем со швейцарским литератором, который организовал его поездку. Таким образом весь свой первый вечер в Женеве Скривенер мог целиком посвятить Аннетте. И теперь он наконец прочел письмо – то самое, которое ускользнуло от бдительных глаз секретарши. С нескрываемой радостью Аннетта сообщала, что приедет в Женеву первая, скорее всего накануне, и сможет встретить его в аэропорту. «Если меня вдруг не будет, – уточняла она, – то только потому, что я не хочу ставить Вас в неловкое положение перед официальными встречающими, и тогда мы увидимся прямо в отеле». Похвальная тактичность – она явно не хотела привлекать к себе лишнее внимание. А после… В его разыгравшейся фантазии одна картина сменялась другой, и оставшиеся до отлета часы он провел как на иголках.

Перелет, к счастью, прошел гладко – Скривенер опасался воздушных ям, которые могли вызвать мигрень, – и после приземления, пока самолет мягко катился вдоль посадочной полосы, он жадно вглядывался в толпу людей за барьером, надеясь увидеть стройную девичью фигурку с пышным облачком каштановых волос. Ее черты он по фотографии уже знал наизусть, но среди встречающих никого похожего не было. Стоял прекрасный летний день; ярко светило солнце, Женевское озеро ослепляло голубизной. Скривенер прошел через таможню, получил багаж и подозвал носильщика. Никто из официальных лиц встретить его не приехал. Он отнесся к этому спокойно; правда, из вежливости могли бы кого-нибудь и прислать. Что касается Аннетты, она ведь предупредила его о своем возможном отсутствии – огорчительно, но по сути дела правильно: осторожность никогда не помешает.

Носильщик остановил такси, которое быстро домчало его до отеля. У залитого солнцем здания был нарядный, гостеприимный вид; фасад и просторная открытая терраса смотрели на озеро. Мальчик-рассыльный подхватил чемоданы, и Скривенер подошел к стойке – расписаться в журнале регистрации и получить свой ключ.

На миг его охватило недоброе предчувствие. Он вдруг подумал: что если она вообще не приехала? Что-то могло измениться, что-то в Цюрихе могло ее задержать. Прерывающимся голосом он спросил, нет ли для него сообщений. Портье достал из ячейки и протянул ему конверт, надписанный знакомым почерком. Он отошел в сторону и вскрыл конверт. Записка была короткая. Аннетта сообщала, что она на месте – доехала благополучно, даже раньше, чем собиралась: она в Женеве третий день. В Цюрихе наступила страшная жара, а ее отпуск уже начался, и она решила, что терять время глупо. Номер замечательный, цветы, которые ей доставили от его имени, просто умопомрачительные, и вообще Женева настоящий рай. Она пошла на озеро выкупаться, но постарается скоро вернуться. Скривенер сунул записку в карман и поднялся наверх вслед за рассыльным.

Первым делом, осмотревшись и оценив по достоинству огромное окно и балкон с видом на озеро, Скривенер попробовал открыть дверь, которая отделяла его номер от соседнего. Дверь была заперта. Что ж, это поправимо. Чувствуя себя немного глупо, он наклонился и заглянул в замочную скважину, но ничего не увидел. Он вздохнул и принялся распаковывать вещи. Потом принял ванну, переоделся и вышел на балкон. Внизу, на террасе, уже суетились официанты, разносившие гостям напитки. За террасой виднелась прогулочная набережная, а за ней живописное Женевское озеро. Со своего балкона Скривенер мог различить лодки, трамплины для прыжков в воду и множество довольных, загорелых людей – одни сидели и лежали на пляже, другие плескались в спокойной воде.

Скривенер поднял телефонную трубку и заказал себе в номер порцию мартини. С бокалом в руке он снова вышел на балкон и, потягивая прохладный напиток, продолжал глядеть вниз, на террасу. Предвкушение того, что должно наступить в скором времени, постепенно перерастало в лихорадочное нетерпение. Почему до сих пор ее нет? Не так он рисовал себе начало их первого вечера вдвоем.

Он до того разволновался, что не мог больше оставаться на балконе, вернулся в комнату, сел в кресло и начал просматривать заметки к предстоящим лекциям. Бесполезно – сосредоточиться не удавалось. Возможно, думал он, она уже в отеле и сразу прошла к себе в номер, не решаясь его беспокоить. Он постучал в разделявшую оба номера дверь. Ответа не было. Она, конечно, могла быть в ванной. Он снял трубку и попросил соединить его с номером двадцать восемь – его собственный был двадцать семь. После небольшой паузы телефонистка на гостиничном коммутаторе сообщила ему, что номер двадцать восемь никем не занят.

– Как это не занят? – изумился Скривенер. – Я прошу соединить меня с мадмуазель Лимож, она снимает номер двадцать восемь.

– Вы ошибаетесь, месье, – возразила телефонистка. – Мадмуазель Лимож остановилась в номере пятьдесят, выше этажом.

Скривенер с трудом взял себя в руки. Эта бестолочь в администрации что-то явно напутала. Он забронировал два смежных номера, он четко это помнил. Разумеется, допущенную ошибку можно исправить, хотя сразу это вряд ли получится. Дрожащим голосом он попросил телефонистку позвонить в пятидесятый номер. Последовали длинные гудки и неизбежное «не отвечает». Скривенер тихо выругался и положил трубку на рычаг.

Он спустился вниз, сел за столик на террасе и заказал себе еще мартини. Вокруг становилось все многолюднее – постояльцы парами или группами рассаживались, оживленно переговариваясь; кто-то приходил только выпить, кто-то оставался поужинать, а Роберт Скривенер продолжал сидеть в одиночестве, наблюдая от нечего делать за дверью, ведущей с террасы в ресторан. Даже такое небольшое утешение, как сигарета, было ему недоступно: он не курил. Третья порция мартини тоже не помогла. Он никогда не злоупотреблял алкоголем, и теперь его реакция на спиртное выразилась в безотчетной тревоге. Ему пришло на ум, что с девушкой что-то случилось – внезапная судорога в воде или еще что-нибудь, – и в любую минуту в дверях ресторана может возникнуть гостиничный служащий и с мрачным лицом сообщить о несчастье.

К нему уже дважды подходил официант, предлагая меню, и дважды Скривенер нетерпеливым жестом отсылал его прочь. Наконец, допивая последний глоток мартини, он увидел, что к нему кто-то направляется. Он не сразу разглядел ее в группе по-вечернему одетых отдыхающих: полосатые брючки, босоножки, изумрудно-зеленая блузка – и только потом убедился: да, это она, это Аннетта Лимож! Она помахала ему рукой и послала воздушный поцелуй. Скривенер поднялся ей навстречу – и вот она уже стоит рядом с ним: выше ростом, чем он ожидал, волосы, влажные после купанья, слегка растрепаны – но красавица, просто красавица; люди за соседним столиком смотрят на нее во все глаза…

– Сможете ли вы меня простить? – произнесла она мягким, грудным голосом, с чуть заметным акцентом.

– Простить? – отозвался он. – Разумеется, я вас прощаю. Официант!.. – Он хотел было заказать еще мартини, но она удержала его за руку:

– Нет, нет! Не думаете же вы, что я сяду за стол в таком виде? Сейчас слетаю в номер и быстренько переоденусь. Спущусь через десять минут. Закажите мне, пожалуйста, чинзано.

И прежде чем он успел осознать и переварить все, что произошло, она исчезла. Он снова сел и начал машинально отламывать кусочки хрустящего рогалика и отправлять их в рот. Присланная в одном из первых писем фотография давала основание предположить, что Аннетта Лимож окажется милой, привлекательной девушкой – и только. Однако действительность намного превзошла и фотографию, и те картины, которые рисовало ему услужливое воображение. К тому, что он увидел, он был не готов и просто потерял голову. Их встречу он представлял совершенно иначе: сам он, вальяжный, чуть снисходительный, о чем-то рассуждает, а она смотрит восхищенными глазами и затаив дыхание слушает. Но теперь все карты смешались. Эти полосатые брючки, изумрудно-зеленая блузка… Какой-то гипноз! Он вконец растерялся и чувствовал себя так же стесненно и беспомощно, как студент, который впервые в жизни отважился заказать обед в дорогом ресторане.

Он старательно изучал меню, консультируясь с метрдотелем, когда она возвратилась – даже раньше, чем обещала: не через десять минут, а через семь. Теперь на ней было открытое платье из какой-то материи в горошек, которое выгодно демонстрировало ее успевшие покрыться золотистым загаром руки и плечи. Каштановые волосы, которые после купанья она распустила, были присобраны в узел на затылке – эта нарядная, по-видимому модная прическа очень ей шла; глаза она немного подкрасила, и теперь они блестели по-новому, казались еще больше. Скривенер понял, что явно до нее не дотягивает. Рядом с такой девушкой полагалось быть одетым во фрак или в смокинг, с бутоньеркой в петлице; его собственный серый костюм, более подходящий для врача или адвоката, выглядел пресным и безликим.

– Я передать вам не могу, – начала она, усаживаясь, – как много это для меня значит! Изо дня в день выстаивать часы в этом ужасном магазине, где мне ни до кого нет дела и никому нет дела до меня, – и внезапно перенестись в другой мир, как по мановению руки волшебника! И этот волшебник – вы. И вы сидите сейчас передо мной, в точности как я это себе представляла. Роберт! Роберт Скривенер!

Он улыбнулся и сделал легкий протестующий жест.

– А что чинзано? Достаточно охлажден?

– Идеально. – Она подарила его лучезарной улыбкой. – Вообще все идеально. Женева, гостиница, озеро. И главное – вы.

Рядом снова возник официант, и Скривенер был вынужден оторвать взгляд от Аннетты Лимож и сосредоточиться на окончательном выборе того, что они будут есть и пить. Необычайно важно не допустить ни малейшего промаха: их первый совместный ужин тоже должен стать идеальным, как и все ее предыдущие женевские впечатления.

– Вас устраивает все, что я заказываю? Нет никаких возражений? – спрашивал он уже по третьему разу, настойчиво, чуть ли не назойливо стремясь ей угодить; она только молча кивала, и наконец официант с поклоном удалился.

– Итак… – начал Роберт Скривенер и осекся, любуясь через стол своей корреспонденткой – той, кому он столько месяцев поверял свои самые сокровенные мысли, перед кем раскрывал свое сердце. К полному своему замешательству, оставшись один на один с этой девушкой, он осознал собственное косноязычие – красивые фразы, которые с такой легкостью лились из-под пера, теперь куда-то улетучились.

– Самое удивительное, – говорила она между тем, – что мы уже хорошо друг друга знаем. Не приходится разбивать лед, как при первом знакомстве. Кажется, будто мы вот так сидели за одним столом уже много, много раз.

О, если бы ему передалась ее непринужденность и раскованность! Его смущало как раз то, что вот так, с глазу на глаз, они оказались впервые.

– Совершенно с вами согласен, – малодушно соврал он.

– Обычно, – продолжала Аннетта, – когда два человека только знакомятся, между ними еще долго держится напряжение. Но у нас с вами совсем не так, правда? Вы можете поделиться со мной абсолютно всем. А я с вами.

Она допила чинзано и выжидательно огляделась по сторонам. Заказать ей еще? Он сделал знак официанту:

– Еще чинзано для мадмуазель!

Как легко все получалось на бумаге: он спокойно сидел у себя в кабинете, в тишине, с пером в руке, то и дело поглядывая на ее фотографию, – а теперь перед ним она сама, и он реально видит ее лицо, эти глаза, эти губы… Насколько проще было бы, если бы не приходилось произносить какие-то слова и бессмысленно тратить время на ужин, а просто подняться в номер и предоставить остальное природе. Забыть про разговоры. Забыть про все.

За едой он немного пришел в себя, а вино – благословенное вино! – помогло вновь обрести уверенность. Общение с ним ее, по-видимому, не разочаровало: она продолжала живо реагировать на его слова, воспринимала любое его высказывание как нечто оригинальное и остроумное, и он решил, что ощущение собственного непроходимого идиотизма обманчиво, временно. В любом случае она ничего не заметила; он жадно впитывал лесть, которой она пересыпа́ла свою речь. Она расспрашивала его о предстоящих лекциях, о биографии, над которой он работает, – и все ее замечания свидетельствовали о том, как внимательно она читала и перечитывала его письма. Когда ритуал трапезы был завершен и им подали кофе и ликер, Роберта Скривенера охватило блаженное чувство тепла и безмятежного покоя. Оно обволакивало его и подпитывало, и волны этого тепла шли от той, которая сейчас сидела перед ним: наполовину плод писательского воображения, наполовину живое, земное существо, непередаваемо прекрасное.

– А знаете, моя дорогая, – начал он, чувствуя, что язык у него немного заплетается, – ведь эти болваны в администрации все перепутали с нашими номерами.

– Перепутали? – Она непонимающе взглянула на него.

– Ну да. Меня поселили на втором этаже, а вас почему-то на третьем.

– Ах вот вы о чем! Нет, я сама их попросила поменять. – Она улыбнулась и пояснила: – Когда я приехала, мне предложили номер на втором этаже, кажется двадцать восьмой, но он мне совершенно не понравился – такой тесный, прямо повернуться негде. Зато теперешняя комната просто чудо, и шикарный вид на две стороны – на восток и на запад.

– Что ж, понятно.

Он притворился, что удовлетворен ее объяснением, но на деле еще больше смутился. Насколько он мог разглядеть через балконное окно, смежный номер был такой же просторный, как его собственный. При бронировании он особо упирал на то, что оба номера должны быть равноценными во всех отношениях и абсолютно одинаковыми по величине.

– Надеюсь, у вас номер спокойный, под окном не шумят, не отвлекают от работы, – сказала Аннетта. – Вы наверняка привыкли работать допоздна и начинаете с утра пораньше. Это ведь ваш обычный распорядок – я права?

– На период отдыха это не распространяется, – возразил Скривенер.

– А ваши лекции? Не надо их еще просматривать, дорабатывать? Доводить до блеска?

– До блеска лекция доводится за кафедрой, – усмехнулся Скривенер. – В процессе, так сказать.

Это что, бестолковость, недоумевал Скривенер: всерьез предположить, что вечером он собирается работать? Как подобная мысль могла прийти ей в голову? Вряд ли это можно списать на естественную в ее возрасте застенчивость и скромность: она держится так уверенно, выказывает бесспорный природный ум… Может быть, следует действовать прямее – например, заметить шутливым тоном: «Терпеть не могу расхаживать по гостиничным коридорам в халате!» Но едва он приготовился раскрыть рот, как она перегнулась через стол и взяла его за руку:

– Чудеснее всего, что я могу полностью вам довериться, сказать абсолютно все. Абсолютно! Как будто вы мой брат-близнец. Для других вы великий Роберт Скривенер, а для меня…

Его опять окутала блаженная волна тепла. Сколько молчаливого обещания в ее голосе, сколько самозабвенности в пожатии ее руки!.. В конце концов неважно, что их номера на разных этажах, что понадобится тайком сновать туда-сюда… Вынужденное разобщение только придаст ситуации привкус интриги.

– Влюбленность! Какое потрясающее чувство! – вздохнула Аннетта.

Он ответил ей нежным пожатием, лихорадочно обдумывая, как дальше себя вести. Может быть, лучше, встав из-за стола, выйти на набережную и прогуляться вдоль озера – минут десять, а потом…

– Все получилось так внезапно, – продолжала она, – вы знаете, как это бывает, знаете по собственному опыту, не раз переживали что-то похожее. Помните, у вас в «Мадригале» Диана входит в ресторан и вдруг теряет ощущение времени и пространства. И со мной было точно так же. Как только я вчера на пляже увидела Альберто, я поняла: мне конец!

По инерции Скривенер еще держал ее руку в своей, но все его тело напряглось.

– Альберто, – машинально повторил он.

– Да, Альберто! Немножко парикмахерское имя, правда? На самом деле он пляжный инструктор при гостинице, и красавец, каких мало. Стройный, загорелый, прямо настоящий бог солнца. Мы взглянули друг на друга – и сразу все стало ясно. – Она засмеялась и крепче сжала его пальцы. – Я сказала, что забыла в номере полотенце, и мы понемногу разговорились, и он спросил, хорошо ли я умею плавать – он по совместительству дает уроки плавания, – и мы вместе зашли в воду. Я вообще-то плаваю как рыба, но ради смеха сделала вид, будто только учусь, – и ради приличия тоже, а то было бы неудобно перед другими купальщиками. Ах, Роберт, вы не представляете, до чего это было чудесно! Я весь остаток дня провела на пляже, и сегодня все повторилось, и, конечно, поэтому я пришла с опозданием. Я все ему про вас рассказала, он очень впечатлился, только беспокоился, что я заставляю вас ждать. Но я его заверила, что беспокоиться не надо: Роберт Скривенер – человек необычный, он все понимает без слов, у него потрясающая интуиция. Не случайно он такой знаменитый писатель!

Тут она отняла руку, чтобы зажечь сигарету, а он сделал вид, будто допивает остатки ликера из своей рюмки. Главное – не выдать себя: ни по его лицу, ни по голосу она не должна догадаться, как шокировало его это неожиданное признание.

– Забавно, забавно, – произнес он сквозь зубы.

– Только не подумайте, что я вообще такая легкомысленная, – сказала она, чуть сморщив носик. – Наоборот, я всегда веду себя разумно и даже примерно. Но тут я просто потеряла голову. Я сегодня говорила Альберто: «Представляю, как Роберт посмеется, когда я ему все расскажу!» Но Альберто со мной не согласился, он подумал – вдруг вы обидитесь.

Нечеловеческим усилием Скривенер заставил себя рассмеяться. Этот смех стоил ему по меньшей мере десяти лет жизни.

– Обижусь? – переспросил он. – На что, собственно, я должен обидеться?

– И правда, на что? – подхватила Аннетта. – Я так ему и сказала: Роберт – писатель. Ему всегда полезен новый опыт. И знаете, что самое удивительное? Ведь если бы не вы, мы бы с Альберто никогда не встретились! Я здесь, в Женеве, я наслаждаюсь жизнью в этом божественном отеле – и все это благодаря вам!

С губ Скривенера уже готов был сорваться язвительный комментарий – например, «Приятно приносить пользу ближнему» или «Всегда к вашим услугам», – но ему хватило присутствия духа промолчать. Выказать малейший признак неудовольствия значило бы потерять лицо.

– Буду ли я представлен? – намеренно небрежно осведомился он.

– Конечно! – откликнулась Аннетта. – Мы с Альберто условились встретиться в баре у вокзала, ровно в десять вечера. Кстати, уже почти десять. Мы решили – в баре лучше, чем в гостинице, там всегда многолюдно и нас там никто не узнает. Понимаете, если гостиничное начальство пронюхает, что их служащий завел роман с постоялицей, мой прекрасный Альберто может лишиться работы.

И поделом, подумал Скривенер. На смену шоку пришел глухой, бессильный гнев – гнев, которому нельзя было дать выход. Унизительность и бессмысленность предстоящего вечера парализовала всякую охоту к действию. Одно колкое замечание с его стороны – и все пропало. Одно неосторожное слово – и прощай писательская цельность, о которой он собирался говорить в своих женевских лекциях; прощай самообладание и душевное равновесие…

– Вы готовы? Тогда пойдемте, – предложил Скривенер; она тут же поднялась, не пытаясь хотя бы из вежливости замаскировать нетерпение, и направилась к дверям ресторана. Он шел за ней, любуясь ее гибкой, грациозной фигуркой, такой соблазнительной в открытом платье. Вот только наряжалась и прихорашивалась она не для него – для пляжного инструктора…

Самое неприятное – из создавшейся ситуации никак не выпутаться. Разыграть внезапную усталость, сослаться на неотложную работу или на несварение желудка – все эти жалкие уловки не помогут, престиж будет безвозвратно погублен. Его мучило сознание того, что в еженедельных письмах к Аннетте он был предельно откровенен: он считал ее близким другом, доверенным лицом, раскрывал перед ней всю душу…

Пока они шли к вокзалу по уже темным в этот час улицам, напоенным влажным, бархатистым дыханием летнего вечера, Аннетта продолжала щебетать:

– Альберто наверняка будет смущаться, но вы не сердитесь – ему всего двадцать два года, он мой ровесник, в вашем присутствии он побоится даже рот раскрыть. Он, между прочим, мечтает завтра пойти на вашу лекцию. Мы оба непременно будем. Он никогда еще не видел вблизи живого писателя!

– А вы? – не удержался Скривенер. Эта реплика выстрелила, как пуля из ружья, но вхолостую: приподнятое настроение, а может быть, временно притупившаяся восприимчивость помешали Аннетте уловить в его тоне сарказм.

– Я? – переспросила она. – Вообще в Цюрихе бывают иногда встречи с писателями, но я обычно к вечеру так устаю, что уже не до развлечений.

«Еще бы! Продавать чулки – титанический труд!» Его так и подмывало срезать ее, щелкнуть по носу, но гордость не позволила.

Наконец они подошли к бару с безвкусной световой вывеской, выходившему на широкую привокзальную улицу, и Аннетта Лимож стала уверенно проталкиваться внутрь, сквозь толпу сгрудившихся в помещении людей.

– Надеюсь, вас тут не узна́ют, – говорила она на ходу. – Вот будет обидно, если какой-нибудь официальный деятель заметит вас, прицепится и испортит нам вечер.

Только это и могло бы его выручить, мелькнуло в голове у Скривенера. Он многое бы отдал за то, чтобы к нему и правда подошел какой-нибудь местный литератор – пусть даже безнадежный зануда – и почтительно тронул его за рукав со словами: «Если не ошибаюсь, Роберт Скривенер? Какая удача! Мы вас разыскивали весь день, звонили в „Мирабель“, но не застали. Не присоединитесь ли вы к нам? Почтем за честь!» И тогда – только тогда – он небрежно взглянул бы в ее сторону и бросил: «Извините, дорогая! Вынужден вас оставить – тут обнаружились мои знакомые. Ступайте к своему Альберто, он наверняка вас заждался». Его гордость была бы спасена, достоинство не было бы безнадежно растоптано.

Увы, события развивались совсем не так. Аннетта провела его в дальний угол, где на высоком стуле у барной стойки сидел загорелый молодой человек с шапкой кудрявых волос. Довольно смазливый, хотя и не без вульгарности – в духе курортной рекламы. Аляповатый перстень у него на мизинце заставил Скривенера поежиться. А сама Аннетта… За ужином на террасе отеля она была просто совершенство – держалась безукоризненно, демонстрируя полнейшее savoir-faire[16], и выглядела прелестно, обворожительно, теперь же – теперь в его глазах она как будто сразу утратила класс. Кокетливый смешок, который она издала при виде Альберто – это был, разумеется, он, – показался Скривенеру откровенно пошлым.

– Привет, милый, – проворковала она (словечко «милый» неприятно резануло – что за неприличие!), – а вот и мы. Познакомься, это мистер Роберт Скривенер.

Молодой человек протянул руку, и Скривенер прикоснулся к ней с брезгливым чувством, как к чему-то нечистому.

– Очень приятно, – сказал Альберто, соскальзывая со стула; какое-то время все трое постояли, натянуто улыбаясь.

Скривенер взял на себя роль приглашающего и заказал напитки. Они уселись за столик. Скривенер с горечью осознал свой изменившийся статус: еще недавно он горделиво любовался своей спутницей, ловя на себе завистливые взгляды других мужчин, теперь же был вынужден играть роль добродушного дядюшки – или, еще того чище, изображать дуэнью при влюбленной парочке. Сознание собственной ущербности усугублялось тем, что пляжный инструктор, судя по всему, чувствовал его состояние и был смущен не меньше его самого. Будь этот малый просто неотесанный наглец, с ним можно было бы и не считаться, но Альберто вел себя сдержанно и даже скромно: в отличие от шумной Аннетты Лимож, он сидел молча, не поднимая глаз от своего бокала (кроме пива, он ничего не пил), и только время от времени несмело косился на Скривенера из-под длинных ресниц, с почти что виноватым выражением.

Скривенер знал (и оттого, что он знал это, ощущение униженности только обострялось): если бы Аннетта отлучилась на пару минут и оставила их одних, он положил бы на стол перед Альберто купюру в несколько тысяч швейцарских франков, и молодой человек понял бы его без слов. Он встал бы и просто исчез. Путь снова был бы свободен, девушка опять принадлежала бы ему – только ему. Но даже если бы план сработал, ему пришлось бы напрячь все силы, чтобы стереть из памяти события последних двух дней, хотя он пошел бы и на это: такую власть сумела забрать над ним молоденькая продавщица из Цюриха. Скривенер был не настолько слеп, чтобы не понимать: по части внешности он красавцу Альберто не соперник; однако Аннетта Лимож приехала в Женеву к нему, пригласил ее сюда не кто-нибудь, а именно он – писатель, добившийся международной известности, человек, априори достойный внимания прекраснейших на свете женщин… Впрочем, так ли оно на самом деле? Оглядываясь вокруг, он видел, что каждую женщину сопровождает муж или любовник; вероятно, кто-то за удовольствие платил, кому-то услуги доставались даром, но по крайней мере в том и в другом случае имела место обоюдная договоренность. А он, Роберт Скривенер, признанный диагност и врачеватель человеческого сердца, вынужден искать расположения какой-то продавщицы из Цюриха, у которой даже не хватило терпения дождаться и обслужить своего покупателя.

– Роберт, я что хочу сказать, – голос Аннетты прервал невеселый ход его мыслей, – если до завтрашней лекции у вас нет никаких срочных дел, мы могли бы все втроем провести день в горах. Вы бы взяли напрокат машину, и мы бы устроили шикарный пикник. Еду нам в ресторане приготовят и упакуют.

Странным образом, похожий план обдумывал сам Скривенер – до пришествия пляжного инструктора. На поездку в горы или прогулку по озеру как раз хватило бы времени между лекцией и утренней встречей со швейцарскими коллегами.

– Боюсь, середина дня у меня занята, – отозвался Скривенер. – Я приглашен на ланч к здешним писателям.

– Какая жалость! – вздохнула Аннетта. – Но вообще-то мы могли бы съездить и без вас. Альберто освобождается в полдень. – Она ласково сжала руку молодого человека – Скривенер невольно вспомнил, как совсем недавно она сжимала его собственную. – Милый, ты ведь не против? Роберт наймет нам машину, и мы чудесно проведем день, а к началу лекции вернемся. И после все вместе поужинаем.

Альберто слегка зарделся и бросил на Скривенера смущенный взгляд.

– Может быть, у мистера Скривенера другие планы… – начал он.

– Не выдумывай! – отмахнулась Аннетта. – Нет у него никаких особых планов, правда, Роберт?

Скривенер вдруг почувствовал раздражение: почему она так фамильярно к нему обращается? Почему все время зовет его просто Роберт? Насколько лучше звучит «мистер Скривенер» – солидно, достойно. Он попытался припомнить, в какой момент сам предложил своей корреспондентке называть его по имени, без церемоний, но припомнить не мог. Слишком много времени прошло, они оба подсознательно привыкли к этой непринужденной, дружеской форме.

– Особых планов у меня действительно нет, но я завишу от организаторов моих лекций. За меня решают они, – объяснил Скривенер.

– Ладно, детали обсудим завтра утром, – сказала Аннетта. – Главное – чтобы все были довольны. Альберто, кстати, еще не читал «Созвездие Быка» и не знает, как потрясающе ваш герой Марк излагает свою жизненную философию. Это мое любимое место! Я завтра же куплю ему книжку, а вы сделаете дарственную надпись – да, Роберт?

– Почту за честь, – откликнулся Скривенер и с щедростью сэра Филипа Сидни[17] заказал пляжному инструктору еще пива.

Между тем тягостный вечер близился к концу. Бар постепенно пустел. Да, думал Скривенер, если бы не насмешница судьба и не Альберто, они с Аннеттой уже давно предавались бы бог знает каким страстным ласкам – все равно, в двадцать седьмом или в пятидесятом номере отеля «Мирабель»…

– Кажется, хозяин заведения ждет не дождется, когда мы наконец уйдем, – заметил Скривенер.

Неразлучная троица поднялась на ноги, Скривенер расплатился, и все направились обратно в гостиницу. Аннетта шла в середине и держала обоих своих спутников под руку.

– Я просто блаженствую, – вздохнула она. – Рядом со мной двое мужчин, самых дорогих мне на свете!

Мужчины ничего не ответили. Может быть, Альберто молчал, терзаемый стыдом, как библейский персонаж, которому враг его мстит добром за зло; а впрочем, его чувства Скривенера не особенно занимали. Почему-то ему вспомнился старый анекдот, когда ирландский барышник говорит довольному покупателю необъезженного коня: «Ей-ей, вас ублажить не трудно, сэр!»

Перед входом в «Мирабель» Аннетта замедлила шаги. Руку Скривенера она отпустила, но за Альберто продолжала держаться.

– Мы еще немножко прогуляемся по набережной, – сказала она, и Скривенер заметил, как она поглядела в сторону озера – туда, где темнел строй деревянных пляжных кабинок, ключи от которых скорее всего имелись у Альберто.

– Что ж, тогда пожелаю вам обоим доброй ночи, – отозвался Скривенер.

Аннетта Лимож подарила его чарующей улыбкой:

– Вечер был просто сказочный! Прямо не знаю, как вас отблагодарить!

Вот и я не знаю, подумал Скривенер. На прощанье он вскинул руку, поймав себя на том, что этот жест одновременно смахивает на папское благословение и на фашистское приветствие, и направился к дверям отеля. Его поднял на второй этаж сонный лифтер. Постель в его номере была расстелена на ночь, пижама лежала сверху. Все чисто, аккуратно, целомудренно! Костюм, который он перед уходом оставил на кресле, заботливо повешен в шифоньер, заметки к лекциям сложены стопочкой. Скривенер зажег лампу на прикроватном столике; дорожный будильник показывал без четверти два. Он подошел к окну и решительным движением задернул шторы. Потом взял томик Тургенева в мягкой обложке, который читал в самолете, положил его на подушку вместе с очками и стал не спеша раздеваться.

С Аннеттой Лимож Скривенер увиделся только ближе к полудню. В десять утра он позвонил к ней в номер и услышал совершенно заспанный голос. Она явно еще не пришла в себя после восторгов минувшей ночи и еле ворочала языком. Скривенер поспешил положить трубку, предупредив, что позвонит через час. До одиннадцати он успел принять душ, одеться, позавтракать и даже совершить краткую прогулку. На повторный звонок никто не ответил; телефонистка на коммутаторе предположила, что мадмуазель Лимож, вероятно, в ванной. Больше Скривенер звонить не стал. Швейцарский коллега должен был заехать за ним в отель ровно в полдень, и без пяти минут двенадцать Скривенер спустился в вестибюль. За три минуты до полудня из лифта выплыла Аннетта. Она снова облачилась в полосатые брючки, изумрудно-зеленую блузку и босоножки. Волосы у нее были распущены по плечам, губы ярко алели. Она напоминала спелый персик, только что сорванный с дерева, – увы, не им, не Скривенером.

– Все улажено, – весело сообщила она, подходя. – Машину я заказала. В полпервого заеду за Альберто.

Как нарочно в этот момент в вестибюле появился дородный господин в сером костюме, с котелком в руке; господин двинулся прямо к нему.

– Мистер Роберт Скривенер? – осведомился он почтительным голосом с немецко-швейцарским акцентом. – Имею честь представиться: Франц Либер, секретарь Международного общества литераторов. Счастлив приветствовать вас в Женеве!

– Благодарю вас, – ответил Скривенер и, слегка замявшись, добавил: – А это… мадмуазель Лимож.

Толстяк церемонно поклонился.

– Как жаль, герр Либер, что вы увозите от нас мистера Скривенера! – прощебетала Аннетта. – Если бы не этот ваш официальный прием, мы бы с ним провели чудесный денек на природе, в горах!

Герр Либер растерянно взглянул на Скривенера:

– Какое-то недоразумение? Я что-то перепутал?

– Нет, нет, – успокоил его Скривенер, торопясь загладить неловкость. – Все в порядке, мы с вами давно уговорились.

Секретарь Общества, обуреваемый стремлением представить свою организацию как эталон гостеприимства, принялся уверять, что приглашение на прием распространяется и на любых друзей их почетного гостя. Однако Скривенер, уловив в глазах Аннетты колебание, поторопился поставить точку: он всерьез опасался, что в число «любых друзей» может попасть пляжный инструктор.

– Большое спасибо, но у мадмуазель Лимож весь день уже расписан, – сказал он и, повернувшись к Аннетте, бросил: – Увидимся перед лекцией. Если вернетесь раньше меня, оставьте записку внизу, у портье.

Уйти, уйти поскорее – вдруг ей взбредет в голову отменить поездку в горы и потащить Альберто на прием! Он натужно улыбнулся представителю принимающей стороны и произнес:

– Ну что, поехали?

Когда они сели в ожидавший у дверей автомобиль, Скривенер окинул беглым взглядом далекие горы, на вершинах которых и сейчас, в июне, белел снег, и подумал, какие сладостные часы могли бы его ожидать на залитой солнцем горной лужайке или на берегу звенящего студеного ручья… А вместо этого ему предстояло убивать время в душном ресторане какого-то отеля. Почетный гость, ничего не скажешь! И пока он сидит за ланчем, продавщица из Цюриха и смазливый малый с женевского пляжа будут предаваться удовольствиям намного более приятным и разнообразным, чем гастрономические. И предаваться, между прочим, за его счет.

– Я глубоко сожалею, – начал герр Либер. – Если бы вы предупредили меня, что будете в Женеве не один, я мог бы заранее пригласить вашу… я правильно понял – вашу племянницу?

– Нет, это просто знакомая, – сухо пояснил Скривенер.

– Нижайше прошу меня простить. Не надо ли прислать билеты для мадмуазель Лимож или для кого-то еще, кого вы пожелаете позвать на свою лекцию?

– Насколько я знаю, мадмуазель Лимож уже позаботилась о билетах.

– Прекрасно. Превосходно. После лекции, как всегда, будет скромный фуршет. Мистер Скривенер, я хотел бы перед вами извиниться: у нас возникли небольшие проблемы, о которых я не имел возможности заблаговременно вас известить. Дело в том, что из-за летних отпусков и еще ряда факторов вне сферы нашего влияния мы не смогли реализовать достаточное количество билетов на вторую лекцию, которую вы столь любезно согласились прочесть. Билеты на первую практически все проданы, но что касается второй… – Он в замешательстве умолк и, раскрасневшись от волнения, беспомощно моргал глазами за стеклами очков.

– Понимаю, – произнес Скривенер. – Вы хотели бы отменить вторую лекцию?

– Решение, разумеется, за вами, – поспешил уточнить герр Либер. – Но я думаю, вам было бы не очень приятно видеть незаполненный лекционный зал. Тратить свое драгоценное время ради малочисленной аудитории…

– Да-да, отменяйте, спокойно отменяйте, – перебил его Скривенер и увидел, что на лице секретаря выразилось заметное облегчение.

Наконец они прибыли на место, и Скривенер очутился в центре разноголосой группы мужчин и женщин; их было два или три десятка, и с каждым надо было познакомиться, каждому пожать руку. Затем все проследовали в ресторан, где был накрыт длинный стол, украшенный флажками европейских стран.

Как правило Роберт Скривенер был не прочь обсуждать достоинства своих книг на встречах с читателями. Поводы для обсуждения – избранные отрывки из «Мадригала», философская основа «Созвездия Быка», даже не слишком, быть может, актуальная тема «Любимцев Фортуны» – способствовали укреплению его контактов с просвещенной частью читательской аудитории. Сегодня, однако, по непонятной ему самому причине контакт установить не удавалось. Было неинтересно, попросту скучно. С какой стати он должен рассыпа́ться в благодарностях, если некая дама в пенсне, сидящая справа от него, без запинки цитирует наизусть длиннейший пассаж из «Ясона»? И какой ему прок от того, что ученый господин, сидящий слева, раз двадцать прочел «Созвездие Быка» и сам намерен зимой выступить с лекцией об этом выдающемся произведении в Базельском университете – если, конечно, автор не имеет ничего против? Скривенер слышал собственный голос, отвечал комплиментом на комплимент, банальностью на банальность, через силу глотал тяжелую, чересчур жирную еду, но его мысли и чувства витали далеко. Где-то сейчас прелестная Аннетта и ее загорелый красавец? На фоне какого горного пейзажа они предаются любовным утехам? Какими лесными ягодами освежают губы, уставшие от поцелуев?..

– Да, несомненно, – говорил он между тем соседке справа, – мы, писатели, обязаны обличать пошлость во всех ее проявлениях, мы должны вести постоянный бой с посредственностью, с мещанством, которое хочет низвести нас до собственного уровня. Я надеюсь затронуть эту тему в сегодняшней лекции.

Он жестом отклонил попытку официанта положить ему на тарелку еще кусок жареной свинины (как можно подавать это на ланч в июне месяце?!) и повернулся к соседу слева: тот как раз утверждал, что кинематограф губителен для западной цивилизации.

– Подумайте: здесь, в Женеве, – вещал он, – в городе, где мы имеем честь и счастье общаться с лучшими умами Европы, приходится отменять вашу лекцию, потому что билеты на нее не распроданы. А в то же время за два квартала отсюда люди ломятся в кинотеатр, чтобы посмотреть очередную голливудскую чушь. Это крах интеллекта – другого слова я не подберу!

– Совершенно с вами согласен, – произнес Скривенер и украдкой взглянул на часы. Стрелки показывали половину третьего; прием затягивался.

Спастись от радушных хозяев ему удалось лишь в шестом часу вечера. После утомительного застолья его повели в центр Международного общества литераторов и продемонстрировали редчайшее собрание рукописей; обычно они хранились под стеклом, но сейчас в его честь были извлечены на свет и разложены на столе. Ему пришлось также лицезреть портреты других именитых членов Общества, которые почему-либо не смогли лично приветствовать Скривенера, но прислали письма с извинениями и сожалениями, и письма эти были зачитаны вслух. В четыре подали чай, хотя обильный ланч еще не успел забыться и перевариться, и вместе с чаем явилась новая группа литераторов калибром помельче, которые не удостоились приглашения на официальный прием, но тем не менее жаждали пожать руку Роберту Скривенеру. В «Мирабель» он вернулся только в полшестого; до лекции, назначенной на семь тридцать, оставалось ровно два часа.

Первый сюрприз ожидал его внизу. Когда Скривенер попросил ключ от номера, портье объяснил, что ключ примерно час назад взяла мадмуазель Лимож, и так как ключ она пока не возвращала, то, по-видимому, она все еще там. Скривенер вызвал лифт, поспешно прошел к себе в номер и обнаружил Аннетту на балконе. Она нежилась в шезлонге – вместо брюк на ней теперь были шортики в обтяжку, а на глазах большие солнцезащитные очки.

– О, привет! – прощебетала она, заслышав его шаги. – Мы потрясающе провели день! Альберто только что ушел.

Действительно, вид номера свидетельствовал о том, что в нем недавно побывали посторонние. Чужой свитер на кровати. Поднос с бокалами на столе. Его книги в беспорядке. И совсем уж нестерпимо – на полу в ванной мокрое полотенце.

– Вы же вроде собирались отправиться в горы? – спросил Скривенер. Он так опешил, что не сразу смог прореагировать на столь бесцеремонное вторжение.

– Горы мы отменили. Поехали перекусить в ближний пригород, а потом решили, что в такую жару лучше просто выкупаться. Альберто велел шоферу отвезти нас в одно дивное местечко на озере, милях в пятнадцати отсюда. Мы там роскошно отдохнули, а потом вернулись в «Мирабель». Я не могла пригласить Альберто к себе, это вызвало бы толки, и я подумала, что вы не будете против, если мы воспользуемся вашим ключом, пока вас нет. Альберто принял душ и ушел переодеться перед лекцией, а потом обещал зайти за мной.

Она сняла темные очки и улыбнулась.

– Если память мне не изменяет, – заметил Скривенер, – вы опасались приглашать своего приятеля в отель, чтобы у него не возникли неприятности по службе?

– К себе в номер я его и не приглашала, – объяснила Аннетта. – Это и правда могло бы ему навредить. А вы – совсем другое дело! Роберт Скривенер вне подозрений! Вестибюль весь увешан объявлениями о вашей лекции. Мы с Альберто ждем ее с нетерпением.

С нетерпением, значит, буркнул про себя Скривенер. С таким нетерпением, что не удосужились подобрать с полу полотенце и поставить сохнуть пробковый коврик – на нем еще темнели мокрые следы. А мыло – дорогое английское мыло, которое он привез с собой, – вообще осталось на дне ванны; оно застряло в сливном отверстии и уже наполовину размокло.

На Скривенера накатила бешеная злоба. У него свело горло и перехватило дыхание. Он с грохотом захлопнул дверь в ванную, вышел на балкон и молча воззрился на Аннетту, которая старательно красила ногти на ногах.

– Я тут подумала… – начала она, окуная кисточку в пузырек с пахучим ядовито-красным лаком. – Не поехать ли нам всем после лекции куда-нибудь потанцевать? Альберто знает отличный ресторанчик на той стороне озера, там можно и поужинать на открытом воздухе, и потанцевать, а заодно посмотреть вечернюю иллюминацию и знаменитый фонтан с подсветкой!

– Вы закапали лаком балкон, – сказал Скривенер.

– Неужели? Ничего, femme de chambre[18] вытрет. Ну, как вам моя идея? Вам ведь тоже надо немного развеяться, особенно после умственной перегрузки.

– Умственной перегрузки? – непроизвольно повторил Скривенер. – Умственной перегрузки… – У него вырвался нервный смешок, в котором сквозила истерическая нотка.

Аннетта удивленно вскинула на него глаза:

– Что такое? Вы чем-то недовольны?

И даже сейчас, в этот самый момент, думал Скривенер, согласись она хоть на день распрощаться со своим пляжным красавцем, он все забыл бы: и свой внезапный гнев, и ее неслыханную наглость и самонадеянность, забыл бы гордость, бесконечную цепь унижений и готов был бы начать все сначала, вычеркнув из памяти тот злосчастный момент, после которого все пошло наперекосяк.

– Наверно, волнуетесь перед лекцией? – участливо спросила Аннетта. – Право, не стоит! Вас все равно услышат только первые шесть рядов. В лектории отвратительная акустика. У Альберто есть знакомый, который там делает уборку, он рассказывал.

Скривенер сжал кулаки и стиснул зубы. Как быть? Убить ее тут же, на месте, или подхватить на руки и швырнуть на кровать? Ни на то ни на другое храбрости ему не хватило; пришлось ограничиться третьим, самым малодушным вариантом. Он ушел с балкона и заперся в ванной, нарочно громко хлопнув дверью. На робкий стук через несколько минут он не откликнулся и до отказа вывернул краны с горячей и холодной водой. Какое-то время он просидел на краешке ванны, скрестив на груди руки, и вышел наружу, только когда услышал, что дверь номера открылась и закрылась: значит, Аннетта ушла. Он сел к столу и стал листать свои заметки.

Ровно в семь за ним заехал секретарь Общества. В парадном костюме с топорщившейся на груди крахмальной манишкой герр Либер смахивал на зобастого голубя. Он еще раз принес извинения за вынужденную отмену завтрашней лекции, сославшись, как сосед Скривенера за ланчем, на губительное влияние кинематографа и вызванный этим отток потенциальных слушателей.

– Сотни людей томятся в очереди, чтобы попасть на этот фильм! – посетовал он. – Жена и дочь посмотрели его уже два раза. Сам я в кино принципиально не хожу. Когда мы посылали вам приглашение, мы не знали, что ваши лекции совпадут с показом этой картины в Женеве, в нашем главном кинотеатре.

А если б и знали, подумал Скривенер, что бы предприняли? Отменили бы обе лекции, а не только вторую? Весь его тщательно разработанный план теперь можно было выкинуть в корзину. Вторая лекция была задумана как продолжение и развитие первой; он наметил основные пункты, которые собирался последовательно рассмотреть. В частности, он хотел осветить роль поэта как представителя наиболее чистой и возвышенной области литературы и космическую функцию поэзии как таковой, противопоставив поэту прозаика, для которого главное – долг перед человечеством. Все эти пункты и подпункты, на которые он потратил столько времени, пошли насмарку. Вряд ли удалось бы их объединить в некое общее кредо и в доступной форме донести до слушателей. Справиться с подобной задачей экспромтом у него просто не было сил.

Его провели на подиум и усадили за стол. Слушая, как президент Международного общества литераторов произносит вступительное слово, Скривенер глядел на серьезные лица собравшихся в зале людей и думал, что то, ради чего он работал, лишилось всякого смысла. Его главные книги – «Любимцы Фортуны», «Мадригал», «Созвездие Быка», «Ясон», – которые сейчас превозносил президент Общества и которые, по всей вероятности, были знакомы большинству аудитории, свелись к нулю в результате череды событий, вырвавшихся из-под его контроля. Поездка в Женеву с самого начала пошла вкривь и вкось, и сейчас, пока президент все говорил и говорил, Скривенер вместо того, чтобы пытаться как-то удержать расползавшуюся ткань своей лекции, составлял в уме телеграмму секретарше в Лондон. Надо было безотлагательно, завтра же лететь домой. Какой смысл брать напрокат машину и пускаться в путешествие вдоль берегов Роны, если та, ради которой это путешествие затевалось, не оправдала надежд и затрат?

– Итак, я имею честь и удовольствие предоставить слово выдающемуся романисту, поэту и критику – мистеру Роберту Скривенеру! – с поклоном заключил свою речь президент Общества, и Скривенер медленно поднялся на ноги.

Только ответственность, вспоминал он потом, ответственность и верность писательским принципам, да еще навык профессионального лектора помогли ему пройти через это испытание. Почтительная тишина в зале, лишь изредка прерываемая чьим-то покашливанием (не на лекции с кашлем ходить, а в санатории лечиться!), бурные аплодисменты в конце, гул голосов и поздравления от собратьев по перу – все это подтверждало, что он справился, не оплошал. Однако он чувствовал себя вконец измученным. Он выложился полностью, потратил все свои силы без остатка – не ради личной славы, а исключительно ради Литературы. Он простоял за кафедрой больше часа во имя того, чтобы оградить от посягательств черни, от профанации со стороны пошляков и продажных ремесленников и водрузить на пьедестал тот священный сосуд, с которым он имел дерзость сравнить свою Музу. И пусть невежды сколько угодно порочат этот сосуд – его содержимое сохранится в неприкосновенности, пока он остается в руках Скривенера и подобных ему творцов.

Утомленный собственным красноречием, еле держась на ногах, он позволил отвести себя туда, где было приготовлено угощение – сэндвичи с курицей и сладкое шампанское. По-видимому, фуршет полагалось рассматривать как заключительный аккорд радушного приема в его честь, который начался после полудня и растянулся практически на целый день. Когда он глотнул шампанского, чтобы промочить пересохшее горло, и пожал руки тем немногим, кому не успел пожать раньше, он с облегчением осознал, что свобода близка. Ни машины, ни герра Либера – какое счастье! Дальнейшие изъявления любви на международном уровне попросту бы его доконали. Он поспешил ретироваться, сославшись на то, что в «Мирабеле» его давно ждут к ужину друзья.

Уже на пороге герр Либер вручил ему какую-то записку. Скривенер узнал почерк Аннетты Лимож и сунул записку в карман. Прощальное рукопожатие, прощальный поклон – и он наконец избавился от Международного общества литераторов.

Оказалось, что на улице идет сильный дождь. Вероятно, пока он читал свою лекцию, грозовые тучи, давно копившиеся над вершинами окрестных гор, спустились к Женевскому озеру и пролились дождем. Только этого не хватало! И ни одного такси поблизости!

Тут он вспомнил о записке в кармане, развернул ее и прочел:

«Дорогой Роберт! Вы были великолепны. Альберто вне себя от восторга. Мы сбежали пораньше, боялись, что нас задавят в толчее. Вы, наверно, останетесь на ужин с коллегами и вернетесь в отель уже за полночь, поэтому я хочу Вас предупредить: мы с Альберто поднимемся к Вам и закажем ужин в номер. Мы оба так устали, что уже не до танцев. Скоро увидимся, а пока примите еще раз наши поздравления. Любящая Вас А.

P. S. Не забудьте постучать в дверь!»

Роберт Скривенер скомкал записку и выбросил ее в сточную канаву. Потом, подняв воротник, зашагал дальше в поисках такси. Впрочем, если бы такси и подвернулось, куда бы он велел себя отвезти? Он не сомневался, что Аннетта и Альберто уже успели вольготно расположиться в его номере. Из-за дождя он шел опустив голову и не сразу заметил, что дорогу ему перегородила плотная группа людей. Зачем они все толпятся на улице – неужели тоже ловят такси? Он вгляделся попристальнее и понял, что ненароком вклинился в середину огромной очереди в кино, и теперь, зажатый со всех сторон, не мог из нее выбраться. Пришлось вместе с очередью медленно продвигаться вперед, к билетной кассе. Бесполезно объяснять, что никакого желания смотреть фильм у него нет, – проще подчиниться обстоятельствам, купить билет и пройти в кинозал. Там по крайней мере можно укрыться от дождя. Больше всего ему хотелось наконец сесть, перевести дух, прийти в себя.

Он нащупал в кармане деньги и, дойдя до кассы, отсчитал нужное количество франков. В обмен он получил бумажный билетик, и поток зрителей снова повлек его вперед. Спотыкаясь в темноте о чьи-то ноги, будто специально выставленные в проход, он пробрался на место с помощью билетерши, которая чуть не ослепила его своим фонариком. Картина – названия ее он не знал – уже началась. По экрану галопом скакали лошади; их бег сопровождала бравурная музыка. Скривенер вдруг почувствовал безумную усталость. Выпитое после лекции шампанское ненадолго успокоило нервы, но теперь гнетущее настроение охватило его с новой силой. Его переполняла жалость к себе, сознание бессмысленности и тщеты происходящего – à quoi bon?[19] Оставалось покориться неизбежному.

Кое-как уместившись на неудобном, жестком сиденье и скрепя сердце смирившись с теснотой – соседи сидели к нему вплотную и дышали ему в затылок, – Скривенер переключил внимание на экран. Сюжет стал понемногу проясняться. Герой – мужчина средних лет – переживает страшное потрясение: в пьяном угаре он убивает жену, а затем влюбляется в свою юную падчерицу. Ближе к концу фильма герой – им мог бы быть и сам Скривенер – бредет по пустынной равнине, преданный и покинутый не только падчерицей, но и своими любимыми лошадьми. На Скривенера нахлынуло безысходное отчаяние: судьба героя поражала сходством с его собственной. На глаза у него навернулись слезы и медленно поползли по щекам. Этот горемыка был он сам. Юная падчерица была Аннетта Лимож. А лошади, которым герой посвятил всю жизнь, которых он вырастил и объездил и которыми в начале фильма так умело и властно управлял, – эти лошади вырвались на волю, умчались прочь, гремя копытами, рассеялись по бескрайним прериям. Почему-то этих лошадей Скривенер воспринял как метафору собственных литературных трудов, всех тех книг, на которые он убил столько сил и которые теперь были для него потеряны – как потеряны были годы и годы его пустой, никчемной жизни.

Он сидел в кинозале и плакал. Ни прошлое, ни будущее больше его не занимали. Его кидало в дрожь от мысли, что надо садиться в самолет, возвращаться в Лондон, снова браться за биографию Сведенборга. Он вынул из кармана носовой платок, вытер глаза и высморкался, заметив, что зрители вокруг тоже хлюпают носом. На экране высветилось слово «КОНЕЦ» и пошли титры. И только теперь, читая быстро мелькавшие строчки, Скривенер понял, что фильм, который так его взволновал, был снят по бестселлеру годичной давности, сочиненному тем самым автором, на чьей свадьбе он недавно побывал. И сам автор, и его книги всегда вызывали у Скривенера глубокое презрение… Он убрал в карман промокший насквозь платок, поднялся на ноги и вместе с толпой людей вышел на улицу.

Это была последняя капля.

Пресвятая Дева

Было знойно и душно – в такую жару не чувствуешь ни воздуха, ни жизни. Деревья стояли унылые и неподвижные, пожухлые листья обесцветила летняя пыль. От канав пахло сухим папоротником и спекшейся грязью, поля порыжели. Казалось, деревня спит – нигде никакого движения. Да и то сказать, деревня – несколько нелепых, кособоких домиков на холме, сбившихся вместе, словно из страха пропасть поодиночке, с побеленными стенами без окон, с маленькими садиками, утопающими в оранжевых цветах.

Но еще бо́льшая тишина стояла в полях с неопрятными снопами блеклой пшеницы, которые оставил после себя какой-то нерадивый работник. Даже легкий ветерок не колыхал вереск на холмах, одиноких голых холмах, где всего обитателей – рой пчел да пяток ящериц. А внизу под холмами раскинулось море, похожее на уходящий в бесконечную даль, в вечность, ледяной наст, на серебряную рифленую фольгу под солнцем.

С верхушки холмов в сторону домиков вилась никуда не ведущая, узкая, грязная дорожка. Сперва могло показаться, что это одна из тех неуверенных, странно петляющих сельских дорожек, которые словно бы исследуют местность и заканчиваются в какой-нибудь богом забытой деревне или на никому не ведомой отмели, но эта переходила в еле различимую тропку, терявшуюся в высоких камышах. Там, укрывшись в теньке, Мари стирала в пруду белье.

Вода, побелевшая от жидкого мыла, напоминала пролитое на стол молоко. Со скользких камней безжизненно свисала мокрая одежда. Несмотря на жару, Мари терла изо всех сил. Ее черные волосы были завязаны узлом на затылке, она то и дело нетерпеливым жестом смахивала со лба ручейки пота.

У нее было тонкое детское личико, не особенно красивое и какое-то жалкое; хотя Мари уже исполнилось двадцать три, на вид ей можно было дать лет семнадцать. Под глазами от вечной усталости пролегли морщинки, неухоженная кожа на руках огрубела. Мари была типичной бретонской крестьянкой, работящей и замкнутой, красота которой заключалась лишь в ее юности, но в этих краях юность проходит быстро. Горюя, бретонские женщины не выдают своих чувств, они скорее умрут, чем позволят кому-то увидеть их слезы. Так и у Мари никто не заметил бы следов той боли, что таилась в сердце.

Она думала о Жане, своем муже. Для этого человека она жила; больше в ее жизни ничего не было. Мари принадлежала к тем женщинам, которые любят один раз, а полюбив, отдают себя всю без остатка. Она принадлежала ему душой и телом; у нее не было никаких иных мыслей и желаний, кроме как сделать его счастливым. Он был для нее и возлюбленным, и ребенком. Но она никогда ему об этом не говорила, да и сама всего толком не понимала. Мари была невежественна и необразованна; знало лишь ее сердце.

«Он уходит от меня, – думала она, – уходит на своей лодке в это ужасное море. Всего год назад утонул брат… Тогда было жарко и душно, а потом вдруг начался шторм. Я боюсь, очень-очень боюсь. Жану за меня стыдно – считает, такая трусиха не годится в жены рыбаку. Но что я могу поделать? Побережье-то у нас опасное, самое опасное в Бретани. Шторма, туманы, коварные течения. Жан – сорвиголова, ему все нипочем. Только бы он вернулся домой целым и невредимым… А уж я для него расстараюсь, хоть все пальцы в кровь сотру!»

Мари приходилось терпеть такие страдания каждые несколько месяцев, когда Жан и другие рыбаки уходили в море и рыбачили там по дней десять кряду вдали от земли. Погода вечно неустойчивая, то и дело штормит. Ветхим рыбацким баркасам трудно совладать с тяжелыми морскими волнами. «Нельзя, чтобы он видел, как я боюсь, – сказала она себе. – Все равно ему этого не понять, только будет злиться».

Она перестала стирать и перенесла тяжесть тела на пятки. В горле было сухо, под сердцем защемило, заныло. Ужасно будет остаться дома одной, без него, сегодня еще ужаснее, чем обычно. Что-то должно случиться. И откуда это тяжкое предчувствие? Солнце припекало ее непокрытую голову, и она ощущала бесконечную усталость.

Поблизости никого не было, сквозь ветви деревьев Мари видела деревню, пыльную, словно вымершую. У нее под ногами бесформенной грудой лежало белье. Чистое оно или грязное – какая разница?

Мари закрыла глаза, и ее охватила такая тоска, как будто она осталась одна в целом мире. «Жан, – прошептала она, – Жан…»

Из-за полей донесся звук церковного колокола. Мари насторожилась и прислушалась. На лице мелькнула улыбка, в которой смешались надежда и стыдливость. Она вдруг вспомнила про Пресвятую Деву. Перед глазами предстала фигура Богоматери в церкви Благовещения с младенцем Иисусом на руках.

«Схожу к ней сегодня вечером, – подумала Мари. – Как стемнеет, пойду к Пресвятой Деве и расскажу о своих бедах. Попрошу приглядеть за Жаном, пока он будет в море». Мари поднялась и начала складывать в корзину выстиранное белье.

Мысль о церкви прогнала из груди тревогу, и, бредя через поля, а потом по деревне, Мари ощущала одну лишь усталость. Она занесла домой корзину и спустилась вниз, к пристани: надеялась найти там Жана.

На краю причала у сваленных в кучу старых сетей и отслуживших свой век парусов стояли рыбаки. Среди них был и Жан, он что-то громко рассказывал и смеялся. Мари охватила гордость. Муж был на голову выше остальных, широкоплечий, с копной черных волос.

Она побежала вперед, помахала ему рукой. Заметив ее, Жан прищурился и тихо выругался.

– Заткнитесь, – велел он остальным. – При детях нельзя.

Рыбаки смущенно засмеялись, и некоторые предпочли отойти.

– Ты зачем пришла? – спросил Жан.

– Так значит, ты точно уходишь в море? – задыхаясь, спросила Мари. – В какое время?

– В полночь, чтобы поймать прилив, – ответил он. – Да, кстати, приготовь сегодня ужин пораньше, мне еще много чего надо сделать. Вот и Жак просит помочь ему подготовить баркас.

И он подмигнул стоявшему рядом молодому рыбаку, который старательно избегал взгляда Мари.

– Да, – подтвердил парень, – это правда. – И не спеша пошел к воде.

Ничего подозрительного Мари не заметила, но в груди снова заныло.

– Пойдем, – повернулась она к Жану, – мне надо тебе что-то сказать.

Он нехотя поплелся за ней вверх по холму.

На полдороге они остановились передохнуть и взглянули на море. Дневная жара спала, часа через четыре солнце должно будет скрыться за горизонтом. Море сверкало, словно серебряная дранка, а на западе, за маяком, в пурпурной дымке собирались вереницы опаленных облаков. Внизу, в заливе, купались дети, и даже здесь, на холме, были слышны их голоса и плюханье. Над пристанью в поисках корма кружили и кричали чайки.

Мари отвернулась и стала подниматься к деревне. Перед ее глазами все еще стояло море, и она знала, что они в последний раз смотрят на него вместе. Сама того не ведая, она запечатлела в тайниках души это отныне ставшее священным место. Жан выплюнул окурок, он вообще ни о чем не думал.

Их дом был последним за деревенским магазином – чудной побеленный домишко с аккуратненьким садиком. Мари сразу прошла в большую комнату и стала накрывать стол к ужину. Она двигалась машинально, не соображая, что делает. В голове засела только одна мысль: через несколько часов он уйдет.

В дверях показался Жан.

– Ты хотела мне что-то сказать, – напомнил он.

Мари молчала. Она так любила его! Ей казалось, будто от слов она задохнется. Хотелось упасть перед ним на колени, уткнуться головой ему в ноги и умолять остаться с ней. Если бы он только знал, до какой бездны унижения готова она дойти! Все чувства, которые она испытала за время их совместной жизни, нахлынули на нее разом. Но она ни слова не сказала, ее спокойное личико ничуть не изменилось.

– Так в чем дело? – снова спросил он.

– Ни в чем, – медленно ответила она. – Ни в чем. Сегодня заходил кюре, говорил, что хотел бы повидаться с тобой до того, как ты уйдешь в море.

Она отвернулась, чтобы взять тарелку. Она солгала, сознавая, что так и не смогла ничего объяснить. Теперь он уже никогда не узнает.

– Посмотрим, – ответил Жан, – но не думаю, что у меня останется время. Надо помочь Жаку с баркасом… и еще сети…

Он вышел в сад, не договорив.

Следующие несколько часов пролетели незаметно. После ужина Мари вымыла посуду и убрала чистое белье. Потом надо было что-то залатать-заштопать для Жана.

Она работала, пока видела иголку с ниткой, из экономии не зажигая лампу. В десять Жан пришел прощаться.

– Можно мне пойти с тобой и помочь Жаку готовить баркас? – попросила она.

– Нет-нет, ты будешь только мешать, – быстро ответил он. – Нельзя работать и разговаривать.

– Я не скажу ни слова.

– Нет, незачем тебе идти. К тому же ты устала, целый день на жаре. Мне спокойнее знать, что ты дома, в постели. Я буду думать о тебе.

Он обнял ее и нежно поцеловал. Мари закрыла глаза. Все, конец.

– Ты будешь осторожен? Ты вернешься ко мне?

Она прижалась к нему, как ребенок.

– Ты с ума сошла, глупышка? – рассмеялся он и, закрыв за собой дверь, ушел.

Несколько мгновений Мари неподвижно стояла посреди комнаты. Затем подошла к окну и выглянула наружу, но муж уже скрылся из виду. Вечер был ясный и светлый – в небе светила полная луна.

Мари села у окна, сложив на коленях руки. Ей почудилось, что она спит наяву. «Похоже, я заболела, – подумала она, – раньше за мной такого не водилось».

Ни одна слезинка не скатилась по ее щекам, только вокруг глаз сгустились глубокие тени. Она медленно поднялась и, накинув на голову шаль, открыла дверь и вышла из дома. Было совсем тихо и вокруг ни души. Проскользнув через сад, Мари пересекла проселочную дорогу и через несколько минут уже бежала по полю к церкви.

Церковь Благовещения обветшала, и службы в ней больше не проводились. Однако дверь ни ночью ни днем не запиралась, чтобы крестьяне могли в любое время войти и помолиться. Новая церковь, построенная на окраине деревни, все еще казалась им слишком величественной.

Мари отворила скрипучую дверь и остановилась, прислушиваясь. Церковь была пуста. В низкое окно у алтаря время от времени заглядывала луна, освещая неф. Должно быть, уже не один день сюда никто не приходил. На грубом каменном полу лежало несколько листочков, занесенных ветром через открытую дверь. Побеленные стены были испачканы, а со стропил свешивались длинные клочья паутины.

По обеим сторонам алтаря она увидела прибитые гвоздями дары крестьян, приходивших сюда помолиться: кое-как вырезанные из дерева кораблики, жалкие игрушечные лодочки, ярко раскрашенные шарики и нитки стеклянных и деревянных бус. Они хранились здесь, наверное, уже много лет – на всем лежал толстый слой пыли. Среди прочего она заметила и несколько свадебных венков, теперь уже старых и выцветших, от невест из далекого прошлого. Все стены были исписаны карандашом – молитвы и благодарения, обращенные к Пресвятой Деве: «Матерь Божья, помолись за нас», «Матерь Божья, спаси и сохрани моего сына в море».

Медленно приблизившись к алтарной преграде, Мари преклонила колени. Алтарь был без цветов, лишь в центре стояла одинокая фигура Пресвятой Девы. Ее золотая корона съехала набок и покрылась паутиной. Правая рука пропала, а на левой она держала фигурку младенца Иисуса с отломанными пальцами. Одеяние Девы, когда-то голубое, сейчас выцвело и стало грязно-коричневым. У нее было круглое и невыразительное лицо – лицо дешевой куклы. Большие голубые глаза глядели в пустоту, а пунцовые щеки плохо сочетались с облупившимися раскрашенными губами. Рот кривился в глупой улыбке, и в уголках гипс выкрошился. Шею обвивали многочисленные нитки дешевых бус, кто-то нацепил на голову младенцу венок. Венок свешивался на сторону, закрывая Иисусу пол-лица.

Мари стояла на коленях у алтарной преграды и смотрела на Пресвятую Деву. Этот образ был для нее всем самым прекрасным и священным в жизни. Пыль, крошащийся гипс, съехавшая набекрень корона и глупая улыбка раскрашенных губ – ничего этого она не замечала; перед ней стояла исполнительница всех людских чаяний, Святая Матерь рыбаков. Мари молилась, но не вслух, а про себя, следуя за мыслями, которые сами по себе рождались в ее голове. А думать она могла только о Жане, о его спасении и счастливом возвращении.

– Матерь Божья, – говорила она, – если это грех, что я его так люблю, то накажи меня, я все приму, только верни мне его живого и невредимого. Он молодой и смелый, но беспомощный, как дитя. Он не понимает, что такое смерть. Я на все согласна: пусть мое сердце разобьется, пусть он перестанет меня любить, пусть обижает; я прошу только об одном – чтобы он был счастлив и чтобы никогда не знал беды и боли.

На нос Пресвятой Девы уселась муха, от щеки откололась крупинка цветного гипса.

– Я верю в тебя, – говорила Мари, – я знаю, что ты приглядишь за ним в море. Даже если поднимутся волны и плыть на баркасе станет опасно – пока он под твоей защитой, мне нечего бояться. Каждое утро я буду приносить свежие цветы и класть их к ножкам маленького Исусика. А днем я обещаю с песней работать и не поддаваться унынию; это и будут мои молитвы к тебе, чтобы ты спасла и сохранила Жана. О Матерь Божья, дала бы ты мне хоть какой-нибудь знак, что все обойдется!

С крыши на Пресвятую Деву упала капля и оставила грязную дорожку на левом глазу.

Стемнело. За полем какая-то женщина звала ребенка. Легкий ветерок тронул ветви деревьев, вдалеке морские волны уныло бились о прибрежную гальку.

Мари долго смотрела на статую, пока наконец не села в изнеможении на пол, и все перед ее взором стало мутным и непонятным. Стены церкви окутала тень, и даже алтарь погрузился в небытие. Остался лишь образ Пресвятой Девы – на лицо ей упал случайный луч лунного света. И Мари показалось, что раскрашенная улыбка Божьей Матери прекрасна, а кукольные глаза смотрят с любовью и лаской. Дешевенькая корона засияла в темноте, и сердце Мари наполнил благоговейный трепет и ощущение чуда.

Она не догадывалась, что корона засияла всего лишь от лунного света, и, подняв руки, произнесла:

– Милостивая Божья Матерь, дай мне знак, что ты услышала мои молитвы.

Потом она закрыла глаза и стала ждать. Казалось, что с тех пор, как, обхватив голову руками, она опустилась на колени, прошла целая вечность.

Постепенно ее наполнило ощущение спокойствия и умиротворения, словно святое присутствие осенило церковь. Мари чудилось, что, стоит ей открыть глаза, как перед ней предстанет видение. Однако она боялась подчиниться своему желанию, чтобы не ослепнуть от неземной красоты. Но в конце концов Мари не выдержала. Не осознавая, где находится, не понимая, что делает, Мари открыла глаза. Низкое окно у алтаря было залито бледным лунным светом, и прямо за окном ей и вправду явилось видение.

Она увидела Жана: он стоял на коленях и смотрел вниз на траву. Он улыбался. С земли медленно поднялась чья-то скрытая тенью фигура. Мари не смогла толком ее разглядеть, но это явно была женщина. Мари видела, как ее руки, словно благословляя, легли Жану на плечи, а он уткнулся головой в складки ее одеяния. Их было видно всего одно мгновение – потом на луну набежало облако, и церковь погрузилась во тьму.

Мари закрыла глаза и в благоговении простерлась ниц. Не иначе как ей явилась сама Пресвятая Дева. Мари молилась о знамении, и оно было ей дано: Божья Матерь сама своими руками благословила Жана, даровав ему любовь и защиту. В сердце Мари больше не было страха: отныне ей можно не бояться за мужа. Она так истово верила Пресвятой Деве, что та ответила на ее молитвы.

Покачиваясь, Мари поднялась и добралась до двери. Напоследок она обернулась и снова поглядела на статую. В темноте корона Божьей Матери больше не сверкала золотом. Мари с улыбкой склонила голову; она знала, что никто никогда не увидит то, что явилось ей. И Пресвятая Дева тоже улыбалась своими раскрашенными губами, а ее пустые голубые глаза глядели в никуда. Увядший венок сполз на ухо младенцу Иисусу.

Мари вышла наружу. Она очень устала и едва различала дорогу, но сердце ее успокоилось и наполнилось безграничной радостью.

На краю узкой полоски поля, там, за церковным окном, Жан шептал страстные слова сестре рыбака Жака.

Прима

Дородный господин нетерпеливо дожидался в коридоре – шляпа сдвинута на затылок, во рту сигара. Вытащив массивные карманные часы, он сердито топнул ногой.

– Послушайте, – рявкнул он во всеуслышанье, – я ждать не привык! Доложили мисс Фабиан, что я пришел? Чем тут все занимаются, черт возьми?

Швейцар робко покосился на него:

– Прошу прощения, сэр. Еще несколько минут. Будьте любезны, напомните вашу фамилию.

Тысяча чертей, этот олух его даже не узнал! Он смерил швейцара испепеляющим взглядом и немного выждал, чтобы тот лучше прочувствовал весомость ответа.

– Пол Хейнс, – надменно произнес он и отвернулся.

По лестнице впопыхах спустилась испуганная костюмерша.

– Пройдемте, пожалуйста, сэр!

Ну, эта хотя бы знает, с кем имеет дело. И ведет себя соответственно: услужливо, даже подобострастно. Видит бог, как только он приберет театр к рукам, сразу сменит весь штат. Распоясались! Швейцар первый получит расчет.

Он тяжело зашагал вслед за костюмершей, покачиваясь на ходу, как раскормленный индюк, и роняя пепел от сигары на пол. На пороге гримерки он остановился, широко расставив ноги и не потрудившись снять шляпу.

Она поправляла перед зеркалом волосы, но сразу же повернулась и сокрушенно воскликнула:

– Ах, сможете ли вы меня простить? Я заставила вас ждать! Эти несносные киношники не дают мне ни минуты покоя – опять заманивают в Голливуд и сулят баснословные гонорары. Да еще Люисгейм двадцать минут продержал меня на телефоне! – Она сделала небольшую паузу, чтобы ее слова успели отложиться в голове у посетителя, вполголоса бросила какое-то незначащее замечание костюмерше и вновь обратилась к нему: – Впрочем, к нашим делам это не относится. Прошу вас, садитесь… Здесь такой беспорядок, уж не обессудьте. Сами понимаете – пьеса так долго не сходит со сцены, сейчас наконец даем последние спектакли… Прежде всего я хочу вам сказать, что вчера посмотрела ваше новое ревю. Бесподобно, просто бесподобно! У меня нет слов. Давно не испытывала такого удовольствия. Какие девушки!.. Какая постановка!.. Вы гений, этим все сказано, другим до вас как до луны! – Она передернула плечами: жалкие потуги этих «других» могли вызвать одно лишь презрительное недоумение.

Он не пытался скрыть довольную улыбку. Значит, ей понравилось? Хм. И то сказать – Люисгейм ему в подметки не годится. Умная женщина, разбирается, что к чему. И выглядит сногсшибательно. Вот только украшений на ней маловато. Цепочка на шее – и все. Ему хотелось бы видеть ее в бриллиантах.

– Да, шоу удалось, – прогрохотал он, выпустив ей в лицо облако дыма.

Что значит воспитание: она даже рукой не взмахнула – разогнать дым.

– Ни один антрепренер в Лондоне не тратит на постановки больше денег, чем я, – продолжал он. – Второсортная дешевка, сляпанные кое-как декорации – я этого не признаю́.

Она сочувственно закивала, соглашаясь с каждым его словом.

– Не вложишь денег – не жди прибыли, – объявил он, – вот мое правило, и я от него ни на шаг не отступаю. Если мы с вами объединим силы, то поставим эту пьесу по высшему разряду, уж я об этом позабочусь. Не надо меня благодарить. – Он поднял вверх свою толстую ладонь. – Вы деловая женщина и сами прекрасно понимаете пользу от нашего сотрудничества. Можете не сомневаться, голубушка, успех вам обеспечен – и куча денег в придачу.

Она не сразу ответила. Напыщенный болван! Как он с ней говорит? Как с жалкой начинающей актриской, которой впервые выпал шанс пробиться! И в театре ровным счетом ничего не смыслит. Сумел подобрать знающих людей, благо денег у него куры не клюют, вот и весь секрет. Просто повезло, а окружение напропалую льстит ему, хотя ценит всего лишь его деньги… Она бессильно прислонилась к спинке кресла, сраженная его великодушием.

– Вы самый удивительный человек из всех, кого я знаю, – тихо проговорила она.

Он взглянул на нее, вынул изо рта сигару и подался к ней всем своим грузным телом.

– Сейчас я вам кое-что скажу, – начал он неспешно и внушительно, – и знайте: я мало кому это говорю, потому что угодить мне непросто. – Он секунду выждал, словно давая ей время приготовиться к ошеломительной новости. – Вы мне нравитесь, – изрек он наконец. – Очень нравитесь. Вы не ходите вокруг да около. Вы смотрите человеку прямо в лицо и говорите ему правду. Я сам за правду. Привык рубить сплеча. Если бы вы были мне несимпатичны, я бы юлить не стал. У меня из-за моей прямоты полно врагов, но я никого не боюсь. Пусть знают, чего им ждать. Говорят, будто нынче в большом ходу выражение «прямой, как Пол Хейнс». Так что если кому охота узнать правду о себе или о ком-нибудь еще, милости прошу ко мне!

– Ах, как я вам завидую, это такое драгоценное качество! – порывисто воскликнула она, прервав его тираду. – Редкостная сила духа, великолепное равнодушие к людскому мнению! Впрочем, их мнение, да и сами они – вся эта театральная братия – мало что значат, вы согласны? У меня почти нет друзей – вот только мои книги, моя дочурка. – С печальной улыбкой она повернулась к фотографии на гримировальном столике, заодно незаметным движением задвинув за коробку с пудрой снимок знаменитого боксера.

– Вы в своем роде уникум, дорогая, – продолжал толстяк, – иначе я бы здесь сейчас не сидел. У меня целый ворох идей насчет театра, думаю, они бы вас заинтересовали. Видите ли, я в некотором роде идеалист.

Какой же он надоедливый! Она украдкой взглянула на часы, словно бы невзначай прикрыв рукой глаза:

– Расскажите мне скорее все подробно!

– Я намерен в корне изменить нынешнее положение дел. Атмосферу в театре давно пора оздоровить! – гаркнул он. – И я буду не я, если не добьюсь этого. Я начал с собственных ревю и то же самое сделаю с театральными пьесами. Да будет вам известно: мои постановки самые безупречные в Англии! Пошлости я не потерплю. В новом ревю нет ни единой строчки, которая может вогнать зрителя в краску! Но это еще не все, моя цель куда серьезнее. Я решил положить конец безобразию, которое творится за кулисами. Хватит грязных интрижек, хватит тайных шашней в гримерках! Я не успокоюсь, пока не выведаю всю подноготную о частной жизни каждого актера и каждой актрисы, которые на меня работают. Я вымету из театра всю нечисть! Я человек влиятельный. И если обнаружу среди артистов кого-то с подмоченной репутацией, я постараюсь сделать все, чтобы путь на лондонскую сцену был ему закрыт!

Он отвалился на спинку кресла, утомленный собственным красноречием.

– Вы совершенно правы, – немедля согласилась она. – У меня не такой сильный характер, я на многое закрываю глаза. И мне всегда мешает мысль, что я могу навлечь на чью-то голову неприятности.

Довольный ее ответом, он вновь пустился в рассуждения:

– Я рад, что вы из тех немногих актрис, которые не запятнали свое имя разводом. Я знаю, вы овдовели, но даже если бы ваш супруг был жив-здоров, вы бы вряд ли дали ему повод… Кто-то мне рассказывал, что лет пять назад вас часто видели с Джоном – как бишь его фамилия… он еще бросил жену, а потом уехал в Австралию. Так или иначе, вы очень правильно поступили, когда вычеркнули его из своей жизни. Говорят, он сломался, дошел до ручки – ни семьи, ни работы, пьет как сапожник. Вот такие непотребства я и хочу пресечь раз навсегда и надеюсь заручиться вашей поддержкой. Вместе, моя дорогая, мы будем практически непобедимы. Ну как? Что скажете?

– Подписываюсь под каждым вашим словом, – произнесла она, глядя ему прямо в глаза.

Он одобрительно похлопал ее по руке.

– Значит, договорились? Партнеры, а? – Он с трудом сдерживал улыбку. – Теперь о тех, кто занят в спектакле, – продолжал он, прокашлявшись. – Вроде бы все роли распределены, кроме второй из двух главных мужских. У вас есть кто-нибудь на примете?

Она принялась рассеянно полировать ногти.

– Вы знаете Бобби Карсона? Он играет моего брата в нынешнем спектакле. Милый мальчик, и актер вполне приличный. За большими гонорарами не гонится.

– Хм. Тут «прилично» играть маловато. Роль весьма и весьма эмоциональная. Второй акт, вы помните, почти полностью держится на нем. А на гонорарах я не экономлю. Лично я вижу в этой роли Мартина Уилтона – молодой актер, о нем сейчас все шумят. Знаете его?

– Нет. – Она повернулась к своему гримировальному столику, чуть сдвинув брови, впрочем, почти неприметно.

– Он на следующей неделе доигрывает последние спектакли по контракту, так что сейчас самое время его перехватить. Сходите посмотрите его – у них в пятницу дневное представление. Прирожденный талант, давненько я такого не встречал. При этом совсем молодой, неиспорченный. Не догадывается, до чего хорош. В любом случае составьте о нем мнение. Для начала можно пригласить его на пробу.

– Да-да, разумеется. – Об этом самом Мартине Уилтоне ей уже все уши прожужжали: публика с ума сходит, критики расхваливают так, что тошно делается. – Тогда до пятницы, – улыбнулась она. – Предвкушаю удовольствие! Жду не дождусь!

Через несколько минут Хейнс уже сидел в такси; на губах у него играла довольная улыбка. Он был уверен, что произвел сильное впечатление. Хотя чему тут удивляться? В конце концов он богат, не глуп, да и не стар – до шестидесяти еще далеко. Вряд ли ей доводилось иметь дело с людьми такого веса. Спору нет, ее муж был человек незаурядный, но жить с драматургом наверняка скука смертная: вечно с головой в своей работе, а жена не более чем персонаж в очередной пьесе. Разве подобный тип способен сделать женщину счастливой? Хоть умер вовремя, и на том спасибо.

Наверно, одиноко ей теперь, бедняжке. Молва не связывала ее ни с кем – с тех самых пор, как тот недотепа отчалил в Австралию. Впрочем, и в той истории было больше злобных наветов, чем правды. Главное – она целиком и полностью разделяет его взгляды на обновление театра, это факт. Поход за чистоту нравов – какой блестящий план! А если его начинание поддержит влиятельная столичная газета, то оно произведет фурор. Пол Хейнс войдет в историю как исполин, очистивший английскую сцену от скверны. И поможет ему в этом Мэри Фабиан. Ее красота и его мозги – беспроигрышная комбинация. По его прикидке, ей сейчас уже порядком за тридцать, у нее подрастает дочь. Конечно, эта дамочка не всякому по зубам. Но какая фигура! Надеть бы на нее бриллиантовое колье, а кое-что из одежды снять… Он предвкушал удовольствие от новой пьесы – по многим причинам.

Оставшись наконец одна в своей гримерке, Мэри Фабиан помянула посетителя недобрым словом: продержать ее столько времени после спектакля! И хоть бы извинился. Ужасный человек! Сидел как приклеенный, порол какую-то чудовищную ахинею про свои добродетельные ревю, а сам пялился на нее и облизывался, как будто она филе в мясной лавке.

– Скажите мистеру Карсону, что я освободилась, – велела она костюмерше.

Было уже за полночь, а ей даже не удалось поужинать! Поспешно скинув с себя сценический костюм, она принялась зачесывать волосы за уши.

– Бобби! – позвала она через стенку. – Бобби, радость моя!

В пятницу она высидела до конца дневной спектакль, и все это время у нее с лица не сходило каменное, непроницаемое выражение. К счастью, Пола Хейнса срочно вызвали в Манчестер, иначе она бы не вынесла его восторгов по ходу действия, жадного внимания к тому, что происходит на сцене. Она поплотнее укуталась в меховое манто, буквально зарылась в него, словно стремясь укрыться от посторонних глаз.

Этот актер, Мартин Уилтон, и впрямь оказался хорош. Слишком, непростительно хорош. Личность! На голову выше всех остальных. И такое живое лицо, рыжевато-каштановые волосы… Не совсем ее тип, но суть не в этом. Никакое мужское обаяние тут не поможет: в свой спектакль она его не допустит. Ни под каким видом. Слишком рискованно. Дать ему роль в новой постановке – все равно что подписать себе смертный приговор: он же всех затмит. Она сама неизбежно уйдет на второй план, ее просто никто не заметит.

Она и без того переживала не самый простой этап в своей карьере. Один неверный шаг, малейшая оплошность – и публика переключит внимание на других. Пойдут разговоры, что она повторяется, как старая заезженная пластинка, и, похоже, исчерпала себя. Нет, мальчишка не в меру хорош. Она живо представила себе вечер премьеры – как он сорвет главные аплодисменты. На поклонах она будет скромненько стоять в глубине сцены, понимая свое место, и с улыбкой посылать его вперед, к рампе. А наутро газеты будут наперебой петь ему дифирамбы: «Главным открытием премьеры стал мистер Мартин Уилтон». И так далее, и так далее.

Надо срочно что-то придумать. Любой ценой не дать ему получить эту роль. Но как? Задача нелегкая. Действовать нужно осмотрительно.

После спектакля она послала Мартину Уилтону короткую записку:

«Вы играли изумительно. Выше всяких похвал. Я хотела бы пригласить Вас поучаствовать вместе со мной в новом спектакле. Пьесу пришлю – прочтите ее сегодня же. Там есть для Вас отменная роль. Простите, что не зашла поздравить. Очень спешу».

Ей не хотелось сразу встречаться с ним лицом к лицу: он скорее всего лопается от самодовольства, а видеть это было бы невыносимо. Она села в машину и поехала домой, ломая голову, как бы поаккуратней от него избавиться.

Утром, перед первой репетицией, на которую был приглашен Мартин Уилтон, она получила телеграмму от Хейнса: «Задерживаюсь Манчестере вынужден пропустить репетицию решение отн Уилтона ваших руках».

Предвкушая победу, она скомкала в руке телеграмму и пошла на сцену.

– Мистер Хейнс еще в Манчестере, на репетиции присутствовать не будет. Все в сборе? Тогда начнем.

В восемь вечера, когда все намеченное на первый день было пройдено, у себя в гримерке она без сил рухнула в кресло. Репетиция подтвердила ее худшие опасения: мальчик был великолепен – ни единой осечки, и техника просто поразительная. Убить его мало!

Она села к зеркалу и начала приводить в порядок лицо. В памяти всплыл тот вечер на прошлой неделе, когда Пол Хейнс излагал ей свой несусветный план заняться вплотную личной жизнью актеров, – и тут у нее в голове зашевелилась одна, пока еще смутная идея.

– Скажите мистеру Уилтону, что я хотела бы его видеть, – попросила она костюмершу.

Через несколько минут молодой человек постучался в дверь и несмело спросил:

– Разрешите?

Она встретила его ослепительной улыбкой и протянула ему обе руки:

– Нам столько всего нужно обсудить! Что вы делаете нынче вечером? Очень заняты?

Он густо покраснел.

– Вообще-то я собирался домой, к жене, но если нужно, я позвоню, предупрежу, что задерживаюсь.

– Вы женаты! – изумилась она. – Такой молоденький! Как же вас угораздило? – Она покачала головой с шутливой укоризной. – Может быть, жена согласится отпустить вас на пару часов, ну пожалуйста! Я хотела обговорить с вами наш злосчастный второй акт.

Через полчаса они уже сидели за столом у нее дома. Поначалу он так робел, что едва мог выдавить из себя слово. Естественный и свободный на сцене, в обычной жизни это был неуверенный в себе, неловкий юнец, который не знает, куда девать руки и ноги. Она усердно не замечала его болезненной застенчивости, ободряюще улыбалась, говорила с ним мягко, ласково, машинально пуская в ход весь арсенал годами наработанных приемов. И довольно скоро он начал оттаивать под влиянием уютной обстановки, ее чудесного голоса, превосходной еды и второго бокала бургонского. Ему с трудом верилось, что он ужинает с Мэри Фабиан – в ее квартире, с ней наедине!

Она закурила, подперев голову рукой. Огонь в камине отбрасывал на потолок гигантские тени и эффектно освещал ее профиль. Ее волосы отливали темным золотом старинных монет. Она была так проста в обращении, так доверчиво, открыто с ним говорила, и ему так нравилась эта комната, тяжелые шторы на окнах, приглушенный свет, необычный запах благовоний, которые она подсы́пала в камин… У нее он отдыхал душой. Она так его понимает! А как она слушает! Никто на свете так его не слушал, даже любимая жена.

– Знаете что, – сказала она ему, – сядьте-ка поближе к огню, возьмите сигарету и расскажите мне о себе все по порядку!

У него неожиданно развязался язык. Он стал рассказывать ей, словно давней знакомой, про то, как все начиналось, про свои тревоги и сомнения, про споры и ссоры с родителями.

– Мне кажется, вы видите во мне то, о чем другие и не подозревают, – признался он, – мою, если можно так выразиться, серьезную сторону. Как я в действительности отношусь к жизни. Я ведь принимаю все очень близко к сердцу. Мне много раз говорили, что при первом знакомстве я кажусь ужасно зажатым. Я всегда был такой, всю жизнь. Моя матушка, дай бог ей здоровья, никогда не понимала, почему меня так тянет к театру. А в вас я ощущаю невероятную поддержку! – Он смотрел на нее с обожанием. – Вам это покажется глупостью, – продолжал он, осмелев, – но с первого дня на сцене у меня была заветная мечта – когда-нибудь сыграть вместе с вами. Знали бы вы, сколько лет я бредил этим, мотаясь по провинциальным театрам!

– Не может быть – вы шутите! – улыбнулась она.

– Клянусь вам, это чистая правда. Когда я впервые увидел вас, лет пять назад, то сказал себе, как сейчас помню: «Вот настоящая актриса, вот талант, который несет людям счастье». Вы были просто бесподобны. С тех пор вы моя путеводная звезда, мой ангел-хранитель. Я стал все мерить вашими мерками, насколько я их себе представлял. Я твердо знал, что вы не станете мириться с посредственностью – ни в жизни, ни в профессии. Вы примете только самое лучшее. И я тоже люблю это больше всего на свете – театр то есть.

Она наклонилась вперед и дотронулась до его руки.

– Какой же вы славный, – пробормотала она, – мой милый Дон Кихот. – И снова откинулась в кресле, прижавшись щекой к подушечке.

Если он будет еще долго разглагольствовать, ей этого не вынести. Как можно столько молоть языком? Редкостный пустозвон! Подступившую зевоту она вовремя обратила в улыбку.

– Представьте, ваша история похожа на мою, – проникновенно произнесла она. – Во многом похожа. Ваши идеалы и принципы… Ваш подход к жизни мне очень близок. Все на алтарь искусства, а прочее – лишь звук пустой! Ах, как я вас понимаю! Я тоже боготворю сцену. Просто не мыслю себя без театра. Деньги, публика, успех – да разве в этом дело? Главное – творить, покорять все новые и новые вершины, вы согласны?

– Да, да! – с жаром откликнулся он, и глаза его вспыхнули фанатичным огнем.

– Создать из массы слов живой образ, вдохнуть в него жизнь, чтобы… чтобы… – Она неопределенно пошевелила пальцами, забыв, с чего начала. – О, как потрясающе вы все понимаете! – нашлась она и напоследок добавила: – Мы с вами непременно подружимся, я уверена.

Она соскользнула с кресла на пол и, присев на корточки, протянула руки к огню. Голова у нее раскалывалась; день выдался тяжелый. Больше всего ей хотелось добраться до постели и уснуть. Господи, о чем он опять?

– Гамлет! – с упоением продолжал он. – Я хочу сыграть Гамлета так, как еще никто не решался. В нем есть что-то недопонятое, потаенное. Помните, в начале третьего акта, в сцене с Офелией, когда она произносит: «Принц, у меня от вас подарки есть», ну, вы знаете…

– Да, волшебно, волшебно! – пробормотала она.

О боже, только не Шекспир, только не на ночь глядя! Она даже не пыталась его слушать. Сейчас ее больше заботило, в котором часу Пол Хейнс приедет из Манчестера. Он, конечно, сразу же кинется ей звонить. Мальчика нужно успеть спровадить.

– Я, наверно, не переживу, если не сыграю в этой пьесе вместе с вами, – резюмировал Уилтон. – Такой случай выпадает раз в жизни. Мне теперь не будет покоя, покуда все не решится. А вдруг Хейнс меня не утвердит?

Ей с трудом удалось прервать ход своих мыслей.

– Да, вы молоды, – сказала она мягко, – пожалуй, чуточку слишком молоды. Но, по-моему, из-за этого ваш персонаж еще больше к себе располагает, и я непременно выскажу свои соображения Хейнсу. Пол Хейнс большой упрямец, но я надеюсь его уломать. Если только он не вобьет себе в голову какую-нибудь дурацкую идею. Он человек твердолобый, несговорчивый, и уж если что решил, нипочем не отступится. Но я убеждена, что вы ему понравитесь. Он мое мнение ценит.

В порыве благодарности он стал целовать ей руки.

– Вы ангел, вы так ко мне добры! – воскликнул он, зардевшись. – Я никогда этого не забуду.

Она печально улыбнулась и провела рукой по его волосам.

– Вы напоминаете мне одного человека, к которому я когда-то была очень привязана… – начала она и осеклась, словно от внезапно нахлынувших чувств.

Он проклинал себя за бестактность. Ну да, у нее же умер муж. Наверно, она до сих пор тяжело переживает утрату. Ведь теперь о ней некому позаботиться. Но какая она молодчина, что не пасует перед жизнью!

– Вам пора уходить, – прошептала она. – Уже поздно. А я должна еще пожелать спокойной ночи моей дочурке. Она не заснет, пока я сама не подоткну ей одеяльце.

Дочку с няней она давно отправила на восточный берег, на взморье, но ему необязательно это знать. Вероятно, он видел ее фотографии с ребенком на руках, появившиеся в газетах вскоре после того, как она овдовела. Когда, выдержав траур по мужу, она в первый раз вышла на сцену в одной из его пьес, умело загримированная, с легким намеком на бледность и скорбь, публика в зале просто неистовствовала. Газеты весьма кстати устроили ей рекламу.

– Дочь – это все, что у меня осталось, – тихо проговорила она.

Он неуклюже погладил ее руку – было похоже, будто об нее потерся какой-то зверек.

– Если бы я мог вам помочь, – растерянно начал он. – Ужасно видеть вас в таком настроении… Я понятия не имел… – Он теребил браслет у нее на запястье. Она показалась ему вдруг очень молодой и очень несчастной. Знать бы, чем ее можно утешить! Тому, кто видит ее на подмостках, и в голову не придет, что эта потрясающая актриса, прима столичного театра – на деле простая, милая женщина, сердце которой разбито, а жизнь лишена смысла.

– Ничего, ничего, – говорила она между тем, – только порой бывает так одиноко…

Он неловко обнял ее, ласково, как ребенка, погладил по плечу. Она извлекла откуда-то скомканный платочек и, отвернувшись, вытерла нос, нервно посмеиваясь.

– Мне так совестно, – виновато прошептала она. – Я всегда стараюсь держать себя в руках.

Он прикоснулся губами к ее волосам, не зная, что сказать, и вдруг выпалил:

– Послушайте… Вам надо познакомиться с моей женой, она самый чуткий человек на свете. Она бы вам понравилась, я знаю. У нее особый дар избавлять от уныния, она в этом смысле просто ангел. Квартирка у нас, правда, крошечная и район так себе, но она была бы счастлива с вами познакомиться. Поедемте со мной – время еще не позднее. Когда я позвонил ей, предупредил, что задержусь, она сказала, что тогда пойдет в кино, но не позже двенадцати вернется. У нас есть чудесные пластинки, я вам поставлю. Концерт Бетховена, Сезар Франк…

– Нет-нет, не нужно меня искушать. Я и так сегодня вела себя глупо. Не понимаю, что на меня нашло. Я с радостью познакомлюсь с вашей женой – как-нибудь в другой раз… Сейчас я устала, мы оба устали, и вам пора. Благослови вас Бог за вашу доброту.

– Что вы, что вы, я же ничего не сделал для вас! Только о себе и тараторил. Спасибо вам за этот волшебный вечер. Вы воскресили все мои прежние идеалы, вернули мне веру в театр, убедили, что стоит жить и работать. Отныне всякий мой успех – ваша заслуга!

Он ушел, не чуя под собой ног, словно в бреду, весь во власти блистательного, несбыточно прекрасного будущего.

Слава богу, наконец-то ее оставили в покое! Она поудобнее устроилась в кресле: под головой подушечка, во рту сигарета. И через пять минут зазвонил телефон.

– Это я, – сказал Пол Хейнс. – Только что вернулся из Манчестера. Вы уже легли или я могу заглянуть к вам на пару минут?

– Нет, не легла, буду рада, если заедете, – соврала она. – Жду вас.

Она припудрила лицо – немного белее обычного, от румян отказалась, но подвела глаза и наложила тени. Результатом она осталась довольна: красива, только утомлена и немного взвинчена.

– Не бойтесь, я не собираюсь вам докучать, – сказал он, едва переступив порог. – У вас был долгий день, да и у меня тоже. При нашей профессии надо беречь себя, а то ноги протянешь, правильно? Здоровый сон – залог красоты. – Он широко осклабился, обнажив десны. – Расскажите вкратце, как все прошло. Справились без меня?

– Все прекрасно – применительно к обстоятельствам. Вы же знаете, что такое первые репетиции.

– Ну и как же все себя проявили?

– Отлично – в общем и целом. Думаю, никого заменять не придется.

– А что Мартин Уилтон? Подойдет? Впишется?

– Он полностью вошел в материал. Точно знает, что ему делать. У режиссера с ним хлопот не будет. Техника для такого молодого актера просто поразительная. Где он только этого нахватался?

– Не слишком молод, как по-вашему?

– Нет… пожалуй, нет. Надеюсь, что нет. Хотя ошибиться не хотелось бы. Ах, как жаль, что вас не было!

– Согласен. Я бы с первого взгляда все понял. А что он за человек, как вам показалось? Симпатичный? Не очень самонадеянный? Вы хотели бы видеть его в труппе?

Она немного помедлила с ответом, а потом смущенно усмехнулась:

– Как профессионал он безусловно на высоте… Но это я уже сказала. Что еще можно добавить?

– Стойте, стойте! Что-то вы темните. Не пытайтесь водить меня за нос. Помните наш уговор? Только правду! Что он, грубиян? Дурно воспитан?

– Нет, нет. Умоляю, не мучьте меня. Хватит о нем.

– Ну уж нет! Я все равно не отстану, пока не выясню, в чем дело. Не тяните, выкладывайте: что с ним не так?

– Нет, не могу, это нехорошо… бедный мальчик! Он скорее всего не сознавал, что творит. Он так молод и, судя по всему, окружение у него довольно низкого пошиба: вечно навеселе, и нравы самые предосудительные.

– К чему вы клоните? Он был нетрезв? Да что он натворил, чем досадил вам?

– Он, собственно… довольно энергично меня домогался, только и всего. – Она пожала плечами и рассмеялась.

Пол Хейнс оторопело смотрел на нее, не веря своим ушам.

– Боже правый! Что вы имеете в виду?

– Понимаете, я ни разу в жизни не попадала в столь идиотское положение. Такие вещи случаются с кем угодно, но не со мной. И довольно, забудем об этом.

– Еще чего! – рассвирепел он. – Я должен знать все досконально. Что именно себе позволил этот щенок?

– Я пригласила его после репетиции заехать ко мне обговорить второй акт, а он засиделся и явно рассчитывал на ужин. Возможно, он выпил лишнего, не знаю. Только ни с того ни с сего начал нести несусветную чушь – что наконец-то он со мной наедине, якобы он много лет об этом мечтал. Потом попытался меня обнять… Словом, действовал весьма напористо. Я этого никак не ожидала и, представьте, совершенно растерялась, и… Помилосердствуйте! Язык не поворачивается!

– Продолжайте, – приказал он.

– Боюсь, он неуравновешен, и вообще какие-то отклонения от нормы есть. Не редкость среди нынешней молодежи – вы замечали? Мне искренне жаль его бедную жену.

– Как?! Крысеныш еще и женат?

– Да… И это огорчительнее всего. Он не отпускал меня, требовал, чтобы я ехала к нему домой – жена ушла в кино и должна была вернуться не раньше полуночи. Короче, разошелся не на шутку. Просто ужас! Мне с трудом удалось его утихомирить и выставить за дверь, буквально за несколько минут до вашего звонка. Вот почему у меня такой измученный вид – я совершенно без сил. Видимо, на него нашло временное умопомрачение, а может быть, его подстегнуло то, что я здесь совсем одна. Обещайте сейчас же выбросить все это из головы.

– Весьма сожалею, – медленно выговорил он. – Но вы помните, о чем я толковал на днях? Именно такие явления я намерен решительно пресечь. Это непристойно, омерзительно. И как он посмел посягнуть на вас? Вот что меня больше всего возмущает! Еще, чего доброго, напринимался какой-нибудь дряни. Гнилой парень, насквозь гнилой. Подумать только – этому прохвосту я собирался дать такой шанс!.. Однако, голубушка, вы ведь хотели все от меня утаить. Великодушие великодушием, но тут, мне кажется, вы слишком далеко зашли.

– Поймите, я ни на кого не хочу навлекать неприятности!

– Неприятности? Полная чушь! Если бы я теперь дал ему роль, я нарушил бы все свои принципы. Разогнать окопавшихся в театре нравственных уродов для меня вопрос чести, и я намерен сей же час взяться за дело. Молодого мистера Уилтона ожидает большой сюрприз. Максимум через полгода его карьере крышка. А роль я скорее отдам последнему рабочему сцены, чем ему!

Она молча покачала головой – защищать юношу дальше было явно бесполезно. Хейнс направился к двери.

– Вы падаете от усталости, голубушка, идите-ка спать. С вас на сегодня хватит. – Он протянул руку за шляпой и уже с порога спросил: – Как, напомните, фамилия того парня, который играл вашего брата?

– Чья фамилия? – рассеянно переспросила она. – А-а… Карсон. Бобби Карсон. А что?

– Мы завтра же утром с ним свяжемся. Пригласим на репетицию к одиннадцати. Спокойной ночи, моя дорогая.

Эскорт

«Вороново крыло» не представляет собой ничего особенного, вы уж мне поверьте. Грузоподъемность шесть-семь тысяч тонн, построено в 1926-м, принадлежит «Кондор-Лайн», порт приписки – Халл[20]. Можете свериться с регистром Ллойда. Такие трампы[21] бороздят моря сотнями. Все три года, что я на нем прослужил, оно ходило одним и тем же маршрутом и в тех же водах, причем началось это еще до меня. Не сомневаюсь, так будет и впредь, еще многие годы, пока, по примеру своего предшественника, «Чаячьего крыла», трудяга не упокоится на илистой отмели – если его не поторопят немецкие подлодки.

Однажды «Вороново крыло» сумело от них уйти, но как знать, будет ли с нами в следующий раз наш эскорт? Наверно, лучше сразу вас предупредить: всякие фантазии мне не свойственны. Зовут меня Уильям Блант, и не зря[22]. Я человек простой и прямолинейный. Глупостей не терплю, суеверий тоже, благо дел хватает и без того. Отец мой был священником-нонконформистом[23], и, вероятно, это тоже повлияло на мой характер. Короче говоря, на мои слова можно положиться, кто угодно в Халле вам это подтвердит. Теперь, представив вам себя и судно, приступаю к самому рассказу.

В первые дни осени, покинув один из скандинавских портов, мы возвращались домой. О названии порта я умолчу (цензура все равно не пропустит), скажу только, что с начала войны мы посещали его уже три раза. Систему конвоев тогда еще не наладили, и нам с капитаном приходилось каждую минуту быть начеку. Не подумайте, будто мы или наша команда перетрусили, но Северное море в военное время не райские кущи, скажем так.

Октябрьским днем, когда мы вышли из порта, мне волей-неволей подумалось, что дом еще ох как неблизко, а от слов нашего лоцмана, коротышки-скандинава, который с ухмылкой сообщил о гибели вышедшего шестью часами раньше парохода из Гримсби (немцы его без предупреждения потопили), стало и вовсе не до шуток. Нацистские власти, сказал он, объявляют по радио, что Северное море можно с полным основанием называть Германским океаном, и британский флот бессилен что-либо изменить. Лоцману было хоть бы что: он-то поворачивал восвояси! Он весело со всеми распрощался, перелез через борт, и скоро его шлюпка превратилась в черное пятно у нас за кормой, на входе в бухту; мы же устремились в открытое море – домой.

Было около трех часов дня. Глядя на море, серое и гладкое, как полотно, я, помнится, подумал, что в таких условиях сложно не заметить перископ и мы, по крайней мере, будем предупреждены об опасности – если, конечно, барометр не упадет и не задует ветер. Ну да воображать себе несчастья, которые, быть может, тебя не настигнут, – не полезное для нервов занятие. По этой самой причине я сразу оборвал первого механика, затеявшего разговор о том, как опасны субмарины и какого черта Адмиралтейство сидит сложа руки.

– Твое дело – заботиться о том, чтобы старик «Вороново крыло» на всех парах летел туда, где «дом и красота»[24], так ведь? – сказал я. – А когда Уинстону Черчиллю понадобится твой совет, он за тобой пошлет, не сомневайся.

Механик не нашелся что ответить, и я, закурив трубку, отправился на мостик сменить капитана.

Наверное, я не особенно внимателен к ближним: мне тогда не бросилось в глаза, что с капитаном что-то неладно. Он никогда не отличался словоохотливостью. Тот факт, что он сразу удалился к себе в каюту, ничего не значил. Я помнил одно: в случае чего он рядом.

В сумерках резко похолодало, потом заморосил дождь. Мы все дальше уходили в открытое море, судно стало легонько покачивать с боку на бок. Небо было затянуто тучами, сквозь которые не проглядывала ни одна звезда. Осенние ночи в северных водах всегда темные, но эта была совсем беспросветная. В таком мраке непросто заметить перископ, подумал я; пожалуй, на предупреждение рассчитывать не стоит – взрыв застигнет нас врасплох. На днях кто-то говорил, что нынче подлодки вооружены новыми торпедами, с усиленным зарядом, вот почему атакованные суда так быстро тонут.

Если торпеда угодит в середину корпуса, «Вороново крыло» пойдет ко дну через три-четыре минуты; скорее всего мы даже не успеем заметить, откуда пришла гибель. Субмарина растает во мраке, уцелевших подбирать не станут. Даже если бы захотели – поди их разгляди в такой темноте. Я перевел глаза на рулевого, низкорослого валлийца из Кардиффа. У него была манера поминутно щелкать искусственной челюстью. Стоя бок о бок на мостике, мы с ним имели равные перспективы… И тут, случайно обернувшись, я увидел капитана в дверях каюты. Красный, задыхающийся, он бессильно опирался о косяк.

– Что с вами, сэр? – спросил я.

– Адская боль в боку, – с трудом проговорил он. – Началось вчера, я думал, перенапрягся. А сейчас не разогнуться. Аспирина нет?

Какой там, к дьяволу, аспирин, подумал я. Острый аппендицит – голову дам на отсечение. Видел я однажды человека с таким приступом: его срочно отвезли в госпиталь и прооперировали, не прошло и пары часов. Вырезали аппендикс размером с добрый кулак.

– Градусник есть?

– Да, – ответил он. – Но на черта он нужен. Температура нормальная. Говорю же, перенапрягся. Мне бы аспирина.

Я измерил ему температуру. Градусник показал сто четыре[25]. По лбу у капитана катился пот. Я потрогал его живот – твердый, как кирпичная кладка. Помог бедняге дойти до койки и накрыл его одеялами. Дал полстакана неразбавленного бренди. При аппендиците это лекарство сомнительное, но что оставалось делать, когда до ближайшего хирурга сотни миль, кругом только воды Северного моря и к тому же идет война?

Бренди помогло немного притупить боль, в тот момент важнее ничего не было. Чем бы эта история ни кончилась для капитана, для меня она означала одно: командование «Вороновым крылом» отныне на мне. Я, Уильям Блант, обязан провести судно по кишащим субмаринами водам и благополучно вернуться в родной порт.

Холод пронизывал до костей. Руки и ноги у меня давно занемели, и я ощущал только глухую боль в тех местах, где должны находиться конечности. Но странное дело: боль была словно бы не моя, а чья угодно, хотя бы и недужного капитана, который беспомощно стонал в своей каюте, где я оставил его почти двое суток назад. Мне нечем было ему помочь. За ним присматривал стюард – отпаивал его бренди и аспирином; помню, как я ничуть не ободрился, а только удивился, узнав, что капитан не умер.

– Тебе надо поспать. Так нельзя. Почему ты не ляжешь?

Спать. В том-то вся и штука. А что же я делал в ту самую минуту, как не балансировал, стоя, на грани забытья? И только голос в левом ухе заставил меня очнуться, меж тем как в моих руках была судьба корабля! Картер, второй помощник, был явно встревожен.

– А если ты свалишься с ног? – говорил он. – Что мне тогда делать? Обо мне ты подумал?

Послав его к черту, я несколько раз топнул по мостику, чтобы вернуть ногам чувствительность и скрыть от Картера тот факт, что сон едва меня не одолел.

– Оттого я и стою сорок восемь часов на мостике, что думаю о тебе. И о том, как лихо ты в прошлый раз в Халле плюхнул в воду кормовой буксирный трос, когда у борта стоял второй буксир. Так что заткнись и принеси мне лучше чашку чая и сэндвич.

Похоже, от моих слов у Картера отлегло от сердца: ухмыльнувшись, он пулей слетел вниз по трапу. Я остался на мостике – вновь и вновь окидывать взглядом аспидно-серую морскую гладь, в стотысячный раз убеждаясь, что она пуста. На западе висело скопление низких облаков – дождь ли, дымка ли, было не разглядеть, однако при полном безветрии и недвижном барометре они потихоньку густели и в воздухе определенно запахло туманом. Я залпом выпил чай, наскоро сжевал сэндвич, сунул руку в карман за трубкой и спичками – и тут случилось то самое, к чему я мысленно готовил себя все сорок восемь часов, с тех пор как слег капитан.

– Предмет слева по борту! Расстояние – меньше мили. Похоже на перископ.

Слова эти выкрикнул дозорный на баке и повторил вахтенный на палубе. Я схватил бинокль, перед глазами на миг мелькнули лица выстроившихся вдоль борта матросов – удивительно одинаковые в своей настороженности и готовности встретить опасность лицом к лицу.

Да, так и есть, это она, субмарина. Никаких сомнений. Тонкая серая черточка, похожая на иглу, слева по носу, и змеистая рябь кильватера за ней. Рядом снова возник Картер, весь настороже; когда он поднял бинокль к глазам, руки у него подрагивали. Я подправил наш курс и снова взял бинокль. Перископ теперь находился прямо по курсу, серая игла как будто не реагировала на наши маневры; но немного спустя, как я и опасался, субмарина изменила курс вслед за нами и перископ стал приближаться с наветренной стороны, на этот раз по правому борту.

– Нас засекли, – проговорил Картер.

– Да, – кивнул я.

Он поднял на меня глаза – большие, карие, испуганные, как у щенка спаниеля. Мы снова изменили курс и увеличили скорость, обратясь к серой игле кормой. Ненадолго показалось, будто отрыв увеличивается и субмарина вот-вот отстанет, но, стремительная и безжалостная, она снова принялась нас настигать, и малыш Картер, в жалкой попытке побороть страх, разразился потоком отборной брани. Я и сам порядком испугался. Яркой вспышкой передо мной возник эпизод из детства (говорят, такое случается с теми, кто тонет), когда отец выговаривал мне за вранье; и пока эта картина стояла у меня перед глазами, я снова крикнул в переговорную трубу машинистам, чтобы прибавили ходу.

Тем временем вахтенные снизу присоединились к матросам на палубе. Они прилипли к борту, словно загипнотизированные стоячей серой полоской, подбиравшейся все ближе и ближе.

– Всплывает, – произнес Картер. – Посмотри на пену.

Перископ сначала был у нас на траверзе[26], но шел на опережение. Теперь он находился слева по носу, на расстоянии чуть больше мили. Картер не ошибся: подлодка всплывала. Видно было, как водная гладь заколыхалась, как медленно и неотвратимо на поверхность выдвинулась широкая рубка, как вынырнул из глубины черный слизень, длинный и тонкий, с гладких боков которого стекали струи воды.

– Гадьё, – шепнул себе под нос Картер, – мерзкое, вонючее гадьё.

Матросы, сбившиеся в кучу на палубе под мостиком, следили за субмариной со странным равнодушием, как зрители, которых происходящее на сцене никак не касается. Один стал указывать своему соседу на какие-то технические детали, потом закурил. Его собеседник рассмеялся и сплюнул за борт. У меня в голове промелькнуло: многие ли из них умеют плавать?

Отдав распоряжение машинистам, я приказал матросам занять места у шлюпок на палубе. Мои дальнейшие приказы зависели от действий командующего субмариной.

– Они же расстреляют шлюпки, – запаниковал Картер, – не дадут нам уйти. Они расстреляют шлюпки!

– Бога ради, – начал я, непонятно почему зверея при виде его бледности, и тут внезапно обнаружил, что с кормы на нас накатывает стена тумана. Я развернул Картера к ней лицом. – Смотри, – сказал я, – смотри!

Челюсть у него отвисла, и рот растянулся в дурацкой улыбке. Видимость во все стороны составляла уже не больше кабельтова, в нос ударил холодный затхлый запах морских испарений. Воздух над головой был густой и липкий. Какой-то миг – и кормовые ванты скрылись из вида. Один из матросов затянул фальцетом начало шуточной песенки, но на него зашикали, и дурак заткнулся. Субмарина лежала впереди, темная и неподвижная, с пустыми пока что палубами, на ее длинный нос падал откуда-то луч света. Потом окутавший нас белый туман стал расползаться во все стороны, небо спустилось, мир скрылся из глаз.

До полуночи оставалось две минуты. Склонившись из предосторожности пониже, я посветил фонариком на свои часы. Склянки не били с тех пор, как мы впервые заметили субмарину. Мы выжидали. Вслед за туманом пришла и тьма, ночь наступила рано. Все было тихо, только судно скрипело, колыхаясь с боку на бок, и плескала о борт вода. Немного потеплело, в воздухе ощущалась клейкая влага. Матросы под мостиком переговаривались шепотом. Мы всё ждали, ждали. Один раз я зашел в каюту к больному капитану и направил на него луч фонарика. Лицо у него было красное, опухшее, дыхание медленное и тяжелое. Он спал лихорадочным, прерывистым сном, временами постанывал, однажды открыл глаза, но не узнал меня. Я вернулся на мостик. Туман чуть рассеялся, были видны носовые ванты и дальний край полубака. Я спустился на палубу и склонился над правым бортом. Сильное приливно-отливное течение сейчас было направлено к югу; направление оно поменяло три часа назад, и я в четвертый раз за вечер стал вычислять наш дрейф. И уже собирался взобраться по трапу на мостик, как на палубе послышался топот и в меня с разбегу врезался кто-то из команды.

– За кормой видимость улучшилась, – с трудом переводя дыхание, сообщил матрос. – Сзади по правому борту что-то непонятное.

Мы бросились на корму. У правого борта толпились матросы, взволнованно обсуждая последнюю новость.

– Судно, сэр, как пить дать, – сказал один. – Похоже, финский барк. Видны паруса.

Я тоже стал всматриваться во мрак. Да, это было судно. От нас его отделяла сотня ярдов, и оно приближалось с наветренной стороны. Большое, трехмачтовое, под тучей парусов. Для перевозки зерна поздно, осень уже. Что принесло его сюда в военную пору? Разве что лес везет… Видят они нас или нет? Вот в чем был главный вопрос. Из-за проклятой субмарины мы крались, загасив огни, и на́ тебе – вот-вот столкнемся с допотопным лесовозом.

Знать бы точно, что благодаря течению и туману мы удалились от врага хотя бы на несколько миль! Старинный парусник так и летел – бог знает, какой его гнал ветер. Тот, который ощущала моя левая щека, не задул бы и свечку. Если неизвестное судно сохранит ту же скорость, то минует нас всего в полусотне ярдов, а где-то там во тьме притаилась эта чертова кукла. Похоже, финн спешит прямиком на тот свет.

– Порядок, – наконец сказал я, – они нас увидели, не столкнемся.

Пока парусник проходил у нас на траверзе, я с трудом разглядел во тьме его очертания. Большой, высокобортный, судя по всему, в балласте[27], иначе сидел бы куда глубже. Объемистая корма – я уже забыл, что такие бывают. Рангоутное дерево не такое гладкое, к какому я привык, такелаж обильный, реи длиннее обычных – что, конечно, необходимо при такой парусной оснастке.

– Они не собираются нас обгонять, – сказал кто-то, и я услышал, как от качки звякают тали и стучит такелаж: почти у нас над головой проплыли огромные реи.

А что это так странно просвистело, как будто где-то очень далеко, – боцманская дудка? Но туман снова сгустился и накрыл парусник. Как мы ни щурились, ничего в темноте не разглядели. Я вновь собрался вернуться на мостик, но до меня вдруг донесся слабый оклик.

– Терпите бедствие? – кричали нам. Финны то были или нет, но обращавшийся, по крайней мере, хорошо владел английским, хотя строил фразу несколько необычно. Однако из осторожности я не решился ответить. Последовало молчание, и затем новый вопрос: – Что вы за судно и куда следуете?

И тут, прежде чем я успел вмешаться, один из нашей команды проорал в ответ:

– Впереди по курсу вражеская субмарина! В полумиле от нас.

С небольшим опозданием кто-то заткнул идиоту рот, но, на счастье или на беду, теперь уже нельзя было скрыть, под каким флагом мы идем.

Мы ждали. Все застыли в неподвижности. Больше никто не проронил ни звука. Вдруг послышался плеск весел и приглушенные голоса. С барка к нам выслали шлюпку. Я насторожился: что за странная история? Мне все это не нравилось. И только нащупав твердую рукоять револьвера, я немного успокоился. Весла шлепали по воде все ближе. Из тени выдвинулась шлюпка, длинная и низкая, как гички в юго-западных графствах. В ней сидели шестеро, один, на носу, – с фонарем. На корме стоял, как мне показалось, кто-то из командного состава. Лица его было не разглядеть в темноте. Шлюпка остановилась у нашего борта, гребцы сложили весла.

– Капитан свидетельствует свое почтение, джентльмены. Желаете ли вы воспользоваться эскортом? – спросил старший.

– Что за чертовщина! – закричал один из наших, но я, выругавшись, приказал ему молчать, а сам склонился над бортом, заслоняясь ладонью от света фонаря.

– Кто вы? – спросил я.

– Лейтенант Артур Майлдмей, к вашим услугам, сэр, – отозвался старший.

Клянусь, в его интонации не было ничего иностранного, но мое внимание снова привлекли непривычные обороты речи. На флоте никто не станет так говорить. Конечно, Адмиралтейство могло купить финский барк и вооружить его, как сделал фон Люкнер[28] во время предыдущей войны, однако такое предположение выглядело уж совсем неправдоподобно.

– Вы под камуфляжем? – спросил я.

– Прошу прощения? – ответил он несколько удивленно.

Похоже, он не так хорошо владел английским, как мне показалось вначале. Я снова нащупал револьвер.

– Не собираетесь ли вы, часом, сделать из меня дурака? – бросил я язвительно.

– Никоим образом. Повторяю: капитан свидетельствует свое почтение. Вы дали понять, что враг находится в непосредственной близости, и мне поручено предложить вам защиту. У нас приказ сопровождать до безопасного порта всякое торговое судно, какое встретится на нашем пути.

– Кто отдал приказ? – спросил я.

– Его величество король Георг[29], разумеется, – последовал ответ.

Пожалуй, именно в ту минуту у меня по спине впервые пробежал странный холодок. Помню, я судорожно сглотнул. В горле пересохло, и я не сразу сумел ответить. Я оглядел столпившуюся вокруг команду: лица у всех были совершенно обалдевшие.

– Слыхали? Приказ короля… – растерянно произнес кто-то позади меня и осекся.

Меня тронул за плечо Картер.

– Гони их прочь, – шепнул он. – Что-то здесь не так, это ловушка.

Матрос на гичке, привстав, поднял фонарь, и мне в лицо ударил яркий свет. Молодой лейтенант перешагнул банку и забрал у него фонарь.

– Если вы изволите сомневаться, то почему бы не взойти к нам на борт и самому не потолковать с капитаном? – предложил он.

Лица его я по-прежнему не видел, различал только что-то вроде плаща на плечах и длинную тонкую руку, державшую фонарь. От слепящего света у меня так защипало в глазах, что в первый момент я не мог ни говорить, ни думать, а потом, к собственному удивлению, услышал свой ответ:

– Согласен, освободите мне место в шлюпке.

Картер схватил меня за руку:

– Ты спятил. Тебе нельзя покидать корабль.

Непонятно почему заупрямившись, я оттолкнул его ладонь. Во мне созрела решимость.

– Передаю командование тебе, Картер. Я ненадолго. Да пусти же, дурья твоя башка!

Я распорядился выкинуть за борт веревочную лестницу и страшно разозлился, заметив, как пялятся на меня выполнявшие мой приказ болваны. Мной завладело бесшабашное настроение, какое бывает у подвыпивших, и я подумал, что это не иначе как следствие недосыпания – все-таки я уже третьи сутки не смыкал глаз.

Неловко спрыгнув в гичку, я занял место на корме рядом с лейтенантом. Матросы взялись за весла, шлюпка поплыла к барку. Клейкая духота уступила место лютому холоду. Подняв воротник шинели, я попытался разглядеть своего спутника, но шлюпку окутывала непроглядная тьма, и черты расплывались.

Я ощупал сиденье под собой. Оно было холодным как лед, и я спрятал пальцы поглубже в карманы. Стужа подбиралась к самым костям, даже теплая шинель не спасала. Зубы выбивали безостановочную дробь. Прямо передо мной сидел гребец – здоровенный как бык детина с могучими плечами; из закатанных выше локтя рукавов торчали голые руки. Он негромко что-то насвистывал сквозь зубы.

– Ты что же, нисколько не мерзнешь? – спросил я.

Он не ответил, и я подался вперед, чтобы заглянуть ему в лицо. Он смотрел словно бы сквозь меня и знай себе насвистывал. Глубоко посаженные глаза смотрели как будто из глубины черепа; широкие скулы сильно выдавались вперед. Голову прикрывала шляпа наподобие цилиндра, черная и лоснящаяся.

– Слушай, – я похлопал его по колену, – нечего делать из меня дурака.

Лейтенант (так, во всяком случае, он сам себя представил) поднялся на ноги.

– Эй, на корабле! – крикнул он, сложив руки рупором.

Задрав голову, я убедился, что над нами уже нависает высокий борт барка. На фальшборте вспыхнул фонарь, и снова меня ослепил неприятный желтый свет.

Лейтенант стал проворно взбираться по лестнице, я поспешил следом, с трудом переводя дух: студеный воздух тисками сдавливал горло. На палубе я замешкался. В боку саднило, словно меня лягнула лошадь. В неверном, мерцающем свете фонарей я увидел, что это вовсе не финский барк с грузом леса и не порожний балкер[30], а вооруженный до зубов рейдер. Палубы были очищены для ведения боя, матросы наизготове стояли по местам. Кругом царила тревога: беготня, крики; на носу кто-то высоким голосом отдавал команды. Воздух застилала дымная пелена, в ноздри бил затхлый запах, и ко всему этому добавлялся непонятный промозглый холод.

– Что происходит? – крикнул я. – Что это за шутки?

Ответа не последовало. Мимо проносились матросы, перебрасывались на ходу какими-то репликами, пересмеивались. Потом промелькнул парнишка лет тринадцати в синей курточке и длинных белых брюках, а по соседству со мной склонился над пушкой крупный бородач в полосатой вязаной шапочке, похожий телосложением на давешнего гребца. Средь шума и гама снова резко свистнула боцманская дудка. Обернувшись, я увидел, что на корму бежит, толкаясь, целая босоногая толпа. В руках у многих сверкала сталь.

– Капитан вас примет. Не соизволите ли пройти на корму? – пригласил лейтенант.

Злой и растерянный, я последовал за ним. Картер был прав, меня одурачили. Однако же, пробираясь вслед за лейтенантом по палубе, я слышал английскую речь и странные, непривычные, но все же английские ругательства.

За дверью юта еще сильнее завоняло плесенью. Сделалось совсем темно. Прищурившись, я обнаружил, что стою перед большой каютой, которую освещал единственный мерцающий фонарь. В центре находился длинный стол, за ним, на диковинном стуле с высокой спинкой, сидел человек. Позади них стояли еще трое или четверо, но свет падал на лицо только сидевшему. Он был очень худ и бледен, с пепельно-седыми волосами. Судя по черной нашлепке, капитан потерял один глаз, но другой пронизывал меня с той холодной деловитостью, какая свойственна людям занятым, не привыкшим попусту терять время.

– Ваше имя, любезный? – спросил незнакомец, постукивая ладонью по столу.

– Уильям Блант, сэр. – Неожиданно для самого себя я сдернул с головы фуражку и вытянулся во фрунт. В горле запершило, сердце сковал знакомый холодок страха.

– Если я правильно понял ваш доклад, вблизи находится вражеское судно?

– Так точно, сэр. Несколько часов назад примерно в миле от нас всплыла субмарина. До этого она минут тридцать за нами гналась. К счастью, спустился туман и скрыл нас из виду. Приблизительно в половине пятого пополудни. С этого часа мы заглушили машину, загасили огни и легли в дрейф.

Незнакомец выслушал меня молча. Остальные не двигались с места. В их неподвижности чудилось что-то зловещее, словно мои слова ничего для них не значили, словно они не верили или не понимали.

– Буду рад предложить вам свою помощь, мистер Блант, – произнес наконец незнакомец.

Я переминался с ноги на ногу, теребя в руках фуражку. Он не собирается меня дурачить – на этот счет я был спокоен; но какой помощи я мог ждать от его корабля?

– Я не вполне понимаю… – начал я, но незнакомец жестом меня остановил.

– Пока вы под моим покровительством, враг вас не атакует. Если вам угодно согласиться на мой эскорт, я буду счастлив безопасно провести вас в Англию. Туман рассеялся, и ветер, на удачу, дует попутный.

Не зная, что ответить, я судорожно сглотнул.

– Машина у нас дает ход одиннадцать узлов, – смущенно проговорил я. Незнакомец молчал, и я, решив, что он не расслышал, приблизился к столу. – Что если чертова подлодка до сих пор нас караулит? Они потопят и нас, и вас. Ваш корабль вспыхнет как спичка. Если мы уязвимы, то вы тем более.

Незнакомец откинулся на спинку стула. Я заметил, что он улыбается.

– Чтобы я бегал от французов? Такого не бывало, – сказал он.

Снова засвистела боцманская дудка, наверху затопали по палубе босые ноги. От двери засквозило, закачались фонари. Каюта показалась совсем темной, воздух совсем затхлым. У меня закружилась голова, из горла невольно вырвалось что-то вроде всхлипа.

– Я прошу предоставить нам эскорт, – выдавил я из себя.

Не успел я договорить, как незнакомец привстал и наклонился ко мне. Я видел выцветшее синее сукно мундира, орденскую ленту на груди. Видел вблизи его бледное лицо и единственный глаз – голубой. Видел его улыбку и ощутил крепкую хватку, когда он поддержал меня под руку, чтобы я не упал.

Должно быть, в шлюпку меня спустили бесчувственного: когда я очнулся, мои собственные матросы волокли меня с трапа на палубу; затылок сдавила тупая боль. Краем сознания я уловил только плеск весел, когда гичка отчалила от борта.

– Слава богу, ты вернулся! – сказал Картер. – Что там с тобой делали? Ты белый как мел. Кто они: финны или боши?

– Ни те ни другие. Англичане, как мы. Я виделся с капитаном. Согласился на его эскорт до дома.

– Ты что, совсем спятил?

Я промолчал, взошел на мостик и приказал заводить машину. Да, туман рассеивался, над головой тускло замерцала первая звезда. Мы набирали ход, и я обрадовался привычным шумам на судне. Мерный стук гребного винта ласкал мне слух. Я испытывал невероятное облегчение: конец молчанию, конец бездействию. У команды словно бы камень с души упал, все ожили, повеселели, принялись перешучиваться. Холода уже не чувствовалось, как и непонятной смертельной усталости, надолго сковавшей мне душу и тело. Руки и ноги начали согреваться.

Мы шли, рассекая зыбь, а справа по борту, ярдах в ста, следовал наш эскорт. От его носа с шипением разлеталась пена, паруса полнились ветром, которого никто из нас не ощущал. Я заметил, как рулевой покосился на парусник и, решив, что я не увижу, послюнил палец и поднял его вверх. Встретившись со мной взглядом, он быстро опустил голову и с деланой беззаботностью стал что-то насвистывать. Неужели он, как и Картер, считал меня сумасшедшим? Улучив минуту, я сходил проведать капитана. С ним был стюард; когда я вошел, он включил лампу над койкой больного.

– Жар прошел, – доложил стюард. – Наконец-то он заснул здоровым сном. Похоже, он выкарабкается.

– Конечно. Я тоже считаю, что он поправится, – кивнул я.

Насвистывая мотив, который слышал от верзилы-матроса на гичке, я вернулся на мостик. Мелодия была бодрая, с четким ритмом и как будто знакомая, хотя ее названия я не помнил. Туман совсем рассеялся, в небе зажглись звезды. Мы шли теперь полным ходом, но наш эскорт по-прежнему держался на траверзе, а иногда даже выдвигался чуть вперед.

Остается субмарина на поверхности или ушла под воду, я не знал и даже не задавал себе такого вопроса: меня переполняла уверенность, которой мне так не хватало прежде. Эту уверенность разделял как будто и рулевой; он ухмыльнулся и заметил, кивнув на эскорт: «Похоже, парни свое дело знают» – и по моему примеру засвистел ту же безымянную веселую мелодию. Один только Картер держался в стороне. О страхе он забыл, но мрачно отмалчивался, и, не желая видеть в окне штурманской рубки надутую физиономию помощника, я приказал ему сойти вниз, после чего на душе стало совсем вольготно и покойно.

За всю ночь, пока мы, покачиваясь на волнах, шли в кильватере эскорта, в поле зрения больше ни разу не возник ни перископ, ни продолговатый серый корпус субмарины. Наконец небо на востоке немного посветлело – на горизонте появились бледные слоистые проблески зари. Пробило пять склянок, и впереди еле слышно отозвалась боцманская дудка. Наверно, я один и уловил этот тихий звук. Потом раздался слабый, усталый голос капитана: он звал меня к себе. Я тотчас повиновался. Капитан полусидел, опираясь о подушки, и по его лицу было видно, что силы к нему еще не вернулись, но, как и говорил стюард, жар прошел.

– Где мы находимся, Блант? – спросил он. – Что случилось?

– Приближаемся к берегу, – ответил я. – Причалим на рассвете, народ на берегу только-только проснется, еще и позавтракать не успеют.

– Какой сегодня день? – спросил он.

Я ответил.

– Быстро управились, – удивился он.

Я кивнул.

– Я не забуду того, как вы меня выручили, Блант. Подам рапорт владельцам – вас ждет повышение.

– Какое там повышение! Не меня надо благодарить, а наш эскорт, что справа по носу.

– Эскорт? – У капитана округлились глаза. – Какой эскорт? К нам приставлен конвой? Что за чертовщина?

И я поведал ему всю историю, начав с субмарины и тумана и закончив появлением барка и моим визитом на борт странного парусника. Не умолчал и о своих взвинченных нервах. Капитан, откинувшись на подушки, слушал меня в полном изумлении.

– Как называется этот ваш барк? – с расстановкой спросил он, когда я закончил.

Я хлопнул себя по колену.

– Может, и «Старина Гарри»[31], я не спросил!

Я снова принялся насвистывать мелодию, которую услыхал от гребца на гичке.

– Ничего не понимаю, – сказал капитан. – Вы не хуже меня знаете, что в британском регистре не осталось парусных судов.

Я пожал плечами. Ну что ему неймется, подумал я, какая разница? Спасибо, что уцелели. Вся команда, и я в том числе, именно так и восприняли историю с нежданным эскортом.

– Дайте мне выпить, и хватит уже свистеть. К черту эту джигу! – потребовал капитан.

Я рассмеялся и протянул ему стакан.

– А что с ней не так?

– Это «Лиллибуллеро»[32], ей уже лет триста. С чего это вы ее вспомнили?

Я в изумлении смотрел на капитана, смех застрял у меня в горле.

– Не знаю, – ответил я. – Понятия не имею.

Капитан жадно пил, глаза его внимательно следили за мной поверх кромки стакана.

– Где он теперь, ваш хваленый эскорт?

– Справа по носу, – повторил я и вернулся на мостик, чтобы самому убедиться.

Над горизонтом висел громадный красный шар солнца, ночные облака уносились к западу. Вдали проступал английский берег. Но эскорта нигде не было.

Я повернулся к рулевому.

– Куда он делся? – спросил я.

– Простите, сэр?

– Парусник? Что с ним?

Рулевой вздрогнул и удивленно скосился на меня.

– Не видел никакого парусника. Один только эсминец у нас на траверзе. Наверно, поравнялся с нами, пока было темно. Я только с рассветом его заметил.

Я схватил бинокль и оглядел западный горизонт. Рулевому не причудилось: это был эсминец. Он стремительно рассекал воду, вскипавшую перед ним белой пенной стеной. Несколько минут я молча наблюдал за ним, потом опустил бинокль. Рулевой смотрел прямо перед собой. С наступлением утра он как-то странно, неуловимо переменился. Как будто и не он давеча беспечно насвистывал. Передо мной стоял обычный дисциплинированный матрос.

– Причалим в половине десятого. Быстро управились, – заметил я.

– Быстро, сэр.

Вдалеке уже показались черное пятнышко и тонкая струйка дыма. Нас встречали буксиры. На полубаке стоял теперь не я, а Картер. Вся команда разошлась по своим местам, а я был на капитанском мостике – мне предстояло привести судно в порт. За пять минут до того, как к нам подошли буксиры, когда над головами у нас закружили первые чайки, капитан позвал меня к себе.

– Блант, – сказал он, – я тут подумал… Этот капитан, с которым вы говорили ночью на паруснике. Вы сказали, у него на глазу была черная нашлепка. А вы случайно не заметили у него пустой рукав, пришпиленный к груди мундира?..

Я не ответил. Мы молча обменялись взглядами. Пронзительный свисток возвестил, что у борта уже стоит шлюпка лоцмана. Где-то далеко-далеко на него чуть слышным эхом отозвалась боцманская дудка.

Любовник

Стояло влажное январское утро, часы показывали половину одиннадцатого. Телефонные будки в подземном переходе на площади Пикадилли были пусты – все, кроме одной, в правом углу, с той стороны, откуда отходит Шафтсбери-авеню.

В ней стояла женщина, почти касаясь губами микрофона и зажав в кулаке пенсы. Она нетерпеливо шевельнулась, бросила взгляд через плечо и встряхнула трубку.

– Но я уже три раза повторила номер. Говорю вам, мне нужен Джерард, десять – пятьсот пятьдесят, Дже-рард, десять-пять-пять-ноль. – Прикусив губу, она нервно топнула ногой. – Там должен кто-то быть. Пожалуйста, наберите еще раз.

Он перевернулся в постели и достал сигарету. Зевнул, потянулся, пошарил вокруг себя, нащупывая халат. Потом откинул одеяло, встал и медленно двинулся к туалетному столику.

Провел гребнем по волосам и вгляделся в темные тени под глазами. Рука потянулась к пузырьку с желудочными таблетками. Когда зазвонил телефон, он нахмурился и, даже не думая ответить, побрел в ванную. Из кранов тугой струей забила вода, халат соскользнул на пол.

Он залез в ванну, улегся на спину, прижав к груди большую губку, и стал рассматривать под водой свои бледные ноги – дряблые, цвета шампиньонов. Дым от сигареты колечками уходил под потолок. На маленьком столике у кровати продолжал звонить телефон.

– Да, Джерард, десять – пятьсот пятьдесят. Проверьте еще раз. Наверное, произошла ошибка.

Теперь голос женщины звучал устало, обреченно, почти жалобно. Она подняла глаза и в который раз перечитала правила работы национальной телефонной службы.

Завернувшись в большое теплое полотенце, он закурил очередную сигарету. В окно барабанил дождь. Какой жуткий трезвон доносился из комнаты! Он прошлепал босиком к кровати.

– Алло, в чем дело? Говорите. Я вас не слышу.

Женщина сдвинула шляпку на затылок, ее сумочка, выпав из рук, ударилась об пол, монетки рассыпались.

– Наконец-то! О боже, ну и утро! Ты знаешь, я жду уже почти полчаса. Ты что, спал?

– Допустим, спал. Другого времени для звонков ты, конечно, найти не могла! Чего ты хочешь?

– А как ты думаешь? Неужели ты не понимаешь, чего мне стоило найти предлог выскочить из дома, бежать к телефону под проливным дождем, кое-как одевшись, забыв про все, про мужа и детей, – только чтобы поговорить с тобой. А ты недоволен, что я тебя разбудила, злишься и отчитываешь меня…

– Слушай, – резко оборвал он ее, – если хочешь устроить сцену, иди и устраивай ее кому-нибудь другому, только не мне. Как известно, жизнь слишком коротка, и…

– Ах, ты не понимаешь, что мне приходится переживать из-за тебя! Я несчастна, несчастна. Мы не виделись пять дней, а тебе как будто все равно.

– Дорогая моя, смешно доводить себя до такого состояния. Ты прекрасно знаешь, что я очень занят. У меня не было ни одной свободной секунды.

– Где ты был вчера вечером?

– Работал допоздна, к твоему сведению, а потом пошел спать.

– Почему я должна тебе верить?

Ее голос звучал мрачно и подозрительно. Она представила себе, как он пожимает плечами.

– Черт возьми, если ты в таком настроении – до свидания!

– Нет-нет! Я не то хотела сказать! Не уходи! Я дура.

Она прижалась к трубке, словно это он, он сам, был рядом с ней.

– Дьявольщина! Ты все так усложняешь. Что, по-твоему, я делал?

Последовало молчание.

Женщина стала искать носовой платок, чувствуя, как уголок ее рта медленно пополз вниз.

– А сегодня? Что ты делаешь сегодня? – с отчаянием спросила она.

– Сегодня у меня все расписано по минутам, – отрезал он. – Я по уши завален работой. Надо заканчивать рассказ для американской газеты.

– А мне можно… мне можно прийти и посидеть у тебя?

– Нет. Я не могу работать, когда кто-то маячит рядом. Пора бы тебе это усвоить.

– А вечером или хоть на секундочку во время обеда? Я освободила себе весь день, думала побыть с тобой. Я с ума схожу в такие долгие, пустые дни – все время идет дождь, и мне нельзя тебя увидеть…

– Боюсь, не получится.

Какой далекий у него голос, какой чужой! Ей так хотелось оказаться сейчас возле него.

– Если бы ты только знал, как я тебя люблю! – сказала она.

Он нетерпеливо дернул плечом и взглянул на часы на каминной полке.

– Послушай, к чему все эти разговоры? Мне надо работать.

– Значит, мы сегодня совсем не увидимся? Я могу куда-нибудь уехать, улететь за границу, уйти от тебя. И тебя нисколечко не волнует, что ты больше никогда меня не увидишь? Тебе просто тошно на меня смотреть, тебе…

Бессмысленные слова хлынули сплошным потоком.

Он зевнул, устало прикрыл глаза.

– Зачем опять все начинать сначала? Ты же знаешь, как я ненавижу сцены – все эти выяснения отношений. На что ты жалуешься? Мы ведь прекрасно проводили время, и всем было хорошо. К чему теперь закатывать истерику?

– Извини. Я не хотела тебе надоедать, но я никак не могу тебя увидеть, поговорить с тобой. Дай слово, что ты не сердишься, обещай не злиться. Просто я так несчастна… Я отвратительная эгоистка, у тебя столько работы. Но, может быть, раз я так люблю тебя, ты…

– Послушай, я позвоню в конце недели. До свидания.

Она стала изо всех сил стучать ладонью по телефонной трубке.

– Подожди, подожди! Что ты делаешь завтра в половине четвертого?

Ответа не было.

Женщина поправила шляпку и неуверенно побрела прочь.

Снова сняв трубку, он подождал, пока ответит гостиничный оператор.

– Пожалуйста, если мне опять позвонят, скажите, что я работаю и просил не беспокоить.

Остановившись у окна, он мрачно смотрел на дождь. Сколько сил отнимало это постоянное вранье! Но стоит перестать лгать хоть на мгновение – и придется чертовски дорого платить. Женщины так и норовят обложить тебя со всех сторон, спасенья от них нет! Но и без них трудно – по многим причинам.

Он взглянул на письмо, лежавшее на подносе с завтраком.

«…И мне так хочется, чтобы ты с ним встретился, потому что в настоящий момент это, несомненно, самый крупный издатель. Я уверена, что такой гений, как ты, и сам пробьет себе дорогу, но знакомство с нужным человеком никогда не помешает. В любом случае пообедаем, как обычно, ровно в час в том же месте. Там меня никто не узнает. До чего же омерзительны все эти нормы приличия! Мне бы хотелось залезть на крышу и оттуда кричать о нашей с тобой любви, а приходится красться на свидания, словно мы стыдимся самого прекрасного чувства на свете.

Дорогой мой, вспоминая прошлую ночь, я…»

Боже милостивый! Да тут три… нет, четыре страницы. Что за женщина!

Он аккуратно сложил письмо в бумажник. Никогда не знаешь… Но все-таки кричать с крыши не надо. Хотя женщины вообще склонны к подобным глупостям. По крайней мере, она не звонит ему каждый час, как та, предыдущая. А эта пока очень мила – и очень полезна.

Он завел граммофон, ее подарок. Наверное, сегодня можно будет снова взять ее автомобиль, а то в такой дождь и шагу по улице не ступишь. На днях она сказала, что хочет подарить ему машину.

Да, в самом деле замечательная женщина. Он откинулся в кресле, и ему в ухо зашептал голос с пластинки: «И китайцы, и японцы – все любят…»[33]

– О, ты сегодня обворожительна! – сказал он ей. – Просто обворожительна! Сядем за столик в уголке? Там нас точно никто не заметит. Что это, новая шляпка? Конечно нравится, она очаровательна. Очаровательна, как все, что ты носишь.

Она нащупала под столом его руку и вздохнула:

– Знаешь, любимый, когда ты так говоришь, мне хочется все бросить и убежать с тобой на край света. Будет скандал – ну и что? Ведь мы любим друг друга, мне наплевать, что я останусь без денег, с тобой я готова жить хоть на чердаке, хоть в шалаше.

Он делано рассмеялся:

– Ты прелесть!

Надо полагать, она не станет до такой степени терять голову – это же просто неприлично! У женщин совершенно отсутствует чувство меры.

– Представь себе: мы с тобой на чердаке, без куска хлеба… – мечтательно продолжала она.

– Очень трогательно, но на такое способен только негодяй, – быстро ответил он. – Я бы себе этого никогда не простил. Как можно увезти тебя от привычных удобств, от роскоши! Это преступление! – Он ударил кулаком по столу. Получилось вполне драматично. Он почти верил тому, что говорил. – Нет, – ласково продолжал он, – давай уж постараемся довольствоваться тем, что имеем. Быть может, когда-нибудь…

Он посмотрел ей в глаза. Сколько бы он ни произносил эти слова, они всегда звучали искренне.

– Знаешь, – сказал он, пробежав взглядом меню и выбрав мясное жаркое ассорти за один шиллинг девять пенсов (возможно, она рассчитывает, что он оплатит счет), – знаешь, мне кажется, еще никогда двое влюбленных не понимали друг друга так, как мы с тобой. Не могу объяснить. Это то, что идет из самой глубины души, – общность чувств и поступков…

– Ты читаешь мои мысли, – почти беззвучно прошептала она. – Конечно, кто-нибудь когда-нибудь уже говорил такие слова, но для других они ничего не значили.

– Ничего, – со всей серьезностью подтвердил он.

– А в наших отношениях все так естественно, ни тебе, ни мне не нужно притворяться.

– И это прекрасно, – согласился он. – Закажи воды со льдом, дорогая, вино здесь отвратительное. Да, так я хотел сказать, что на свете не было еще двух людей, которые любили бы друг друга, как мы с тобой. Это гораздо больше, чем секс, понимаешь? Иногда мне кажется, что я был бы абсолютно счастлив, если бы вообще к тебе не притрагивался, если бы… – Тут он заметил, что ее лицо помрачнело, и быстро нашелся: – Если бы люди не были существами из плоти и крови, все было бы сравнительно просто, и мы с тобой не страдали бы так в разлуке. Но в реальном мире жить без тебя – сущая пытка.

– Я знаю. Поэтому нам нужно уехать, – заявила она.

– Нет-нет, ни в коем случае. Я не стану портить тебе жизнь, – твердо сказал он и ткнул вилкой в мясное ассорти. – Мы ведь по-своему счастливы, правда? Видимся каждый день, любим друг друга, нам ничто не угрожает. И никто о нас не узнает.

– Да, все сложилось удачно, вот только… совсем недавно… я поняла, что мне так много хочется для тебя сделать. Я хочу быть твоей рабой, хочу всегда быть рядом!

У него неприятно заныло внизу живота. Никак она не уймется! Неужели эта связь будет такой же, как последняя? Опять все сначала?

– Господи, если бы у меня были деньги, – мрачно сказал он и, подняв подбородок, сурово сдвинул брови.

– Деньги? Что значат деньги? – нетерпеливо воскликнула она. – Ненавижу деньги! Я бы все их отдала и уплыла с тобой на первом подвернувшемся старом, закопченном суденышке.

Он улыбнулся вяло, без всякого энтузиазма.

– Когда-нибудь очень скоро мы уплывем, – пообещала она.

У него резко испортилось настроение.

– Конечно, богатством теперь не хвастаются, – небрежно заметил он. – Хотя оно, несомненно, кое-что значит в нашем жестоком мире. Так устаешь все время к чему-то стремиться, с кем-то бороться, иной раз даже думаешь: зачем писать? Зачем продолжать? Ради чего? Быть бедным – сплошное мучение.

– Но ты же знаешь, любимый, что теперь, когда у тебя есть я, ты можешь ни в чем не нуждаться. Все, что у меня есть, – твое, все, что ты ни попросишь.

Он подумал о машине, которую она обещала ему купить. Вдруг забыла?

– Я не могу все время принимать от тебя подарки, – пробормотал он. – Ты не представляешь, как это больно, как ужасно я себя чувствую.

– Глупенький, ты забываешь, что ты и я – это «мы», а не два разных человека. Когда люди любят друг друга, как мы с тобой, такие вещи воспринимаются просто и естественно. Сам посуди: если бы мы поменялись местами, ты ведь сделал бы для меня то же самое. И потом, мне так приятно тебе помогать.

– Правда? Если бы не моя проклятая гордость!

– Но ты же гений! Тебе не пристало думать о деньгах. Ты выше корысти, выше грубой, материальной стороны жизни.

– Гм, пожалуй, ты права.

Нахмурившись, он барабанил пальцами по столу.

«Бедненький, – думала она, – такой талантливый и такой ранимый!»

– Ты разрешишь мне тебе помогать? – умоляюще произнесла она.

Пожав плечами, он отодвинул тарелку.

– Если тебе так хочется, – угрюмо ответил он и решил, что пора сменить тон беседы. – Забудем о деньгах, о работе, обо всем на свете и будем радоваться, что мы вместе, – проговорил он с улыбкой. – Это главное, все остальное – ничто, правда?

– Ничто, – согласилась она.

– Вот бы сейчас все разошлись, и мы оказались одни, как вчера. Помнишь, что было вчера?

– Помню ли? А ты как думаешь?

Она снова пожала под столом его руку.

– Скажи, та женщина, о которой ты говорил, вы с ней до сих пор встречаетесь?

– Боже правый, нет, конечно! Да у нас с ней ничего и не было, совсем ничего. Она всегда оставалась для меня лишь другом. Кажется, уехала за границу вместе с детьми. – Он чиркнул спичкой, наклонился прикурить, потом закрыл глаза и отогнал дым. – Я готов целовать тебя сутки напролет, не переставая.

Какое счастье доставляли ей эти старые как мир, истертые слова!

– Пойдем? – прошептала она.

Когда принесли счет, возникла некоторая неловкость. Она настаивала, что сама все оплатит, он протестовал. Но, стоило ему на секунду отвернуться, как неприятная ситуация тут же удачно разрешилась.

В порядке компенсации он остановил такси, выразительно гремя мелочью в кармане.

– Нет-нет, я провожу тебя до дома, – с укором сказал он, когда на прощанье она протянула ему руку.

Такси лавировало в потоке машин, и их поцелуи, хоть и страстные, не особенно удавались.

– Если бы так было всегда, – солгал он.

Она мечтательно улыбнулась и полезла за пудреницей.

Он откинулся на спинку, положил ноги на сиденье напротив и постучал в пол тростью.

– Кстати, – начал он, – по поводу авто, о котором ты говорила. Я тут подумал…

Прием был невыносимо скучный, и обещанный ему нужный человек так и не появился. Пришла, правда, его дочь, молоденькая простушка, – с красными локтями, в вечернем платье. В профиль даже симпатичная, но слишком уж молоденькая, слишком. И все же он времени зря не терял. Папаша как-никак важная шишка. Никогда не следует упускать подвернувшейся возможности.

Он заговорил с ней в начале вечера и просидел рядом до конца.

– Знаете ли – клянусь, я вам не льщу, – в тот момент, когда я вас увидел, я сказал себе: «Вот кто меня поймет». Что-то было такое в ваших глазах.

Девушка, покраснев, с интересом на него посмотрела.

– Надо же, со мной раньше так никто не разговаривал. Поскольку я дочь своего отца, от меня ждут, что я буду повторять его суждения, и, кажется, никому не приходит в голову, что у меня есть собственные мысли.

Он презрительно рассмеялся:

– Абсурд! Поговорив с вами пять минут, понимаешь, что вы человек отнюдь не ординарный. Признаюсь, я огорчен, что не познакомился сегодня с вашим батюшкой, но вы возместили это упущение – более чем возместили.

– Вам просто необходимо с ним встретиться! – воскликнула она. – Не сомневаюсь, что вы с ним быстро найдете общий язык.

– Как мило, что вы так думаете, дорогая моя. Однако сейчас расскажите мне лучше о себе.

Девушка вцепилась в свой ридикюль горячими липкими пальчиками.

– Да мне нечего рассказывать, совсем нечего.

– Это неправда. Но ничего, я чувствую, что мы станем настоящими друзьями. – С улыбкой он протянул ей портсигар. – Вы не курите? Какое приятное разнообразие! Теперь повсюду встречаешь женщин с сигаретами, это так утомительно.

Взгляд девушки скользнул к хозяйке дома в окружении гостей.

– Она мила. Вы хорошо ее знаете?

– Я бы сказал, наши дороги иногда пересекаются, – небрежно бросил он. – Но меня никогда не привлекала роскошь. Мне по душе простые вещи, книги, одиночество или общение с теми, кто меня понимает.

– Мне тоже.

Они улыбнулись друг другу.

– С вами я могу говорить обо всем, – ласково сказал он, – не только о книгах, но и о предметах, которые действительно что-то значат. Большая редкость, когда можешь обсуждать секс с девушкой вашего возраста и не чувствовать стеснения, не быть все время начеку. К тому же вы такая хорошенькая! Да, подобный разговор – большая редкость, вы необыкновенная девушка. Но вам, наверное, говорили это сотни раз.

– Нет, никогда…

– Просто не верится!

Он придвинулся ближе и прижался ногой к ее колену.

Хозяйка оставила гостей и прямиком направилась к ним. Торопливо извинившись, он поднялся и шагнул ей навстречу.

– За последний час я чуть с ума не сошел, – быстро прошептал он. – Ты ни минуты не была одна. Все время в окружении этой проклятой толпы. А я тут сижу и болтаю с молоденькой школьницей. Но я все время следил за тобой. Как ты хороша, чертовски хороша!

– Мой бедненький! А мне показалось, тебе было совсем не скучно.

– Можно подумать, что я в состоянии хоть одно мгновение думать о ком-то, кроме тебя, – ответил он.

Она приложила палец к губам.

– Ш-ш-ш! Кто-нибудь услышит. Будь благоразумным и помни про завтра.

Он вздрогнул, изобразив изумление:

– Завтра? Завтра у меня, наверное, не получится.

– Но за обедом ты сказал…

– Да, я знаю. Только когда вернулся к себе, я вспомнил, что мне надо написать одну статью.

– Конечно, твоя работа – это святое. Тогда вечером?

– Да, безусловно. Вечером.

– Доброй ночи, любимый.

– Доброй ночи.

Он спустился в холл и увидел, как девушка садится в машину. Не успев надеть шляпу, он ринулся на мостовую. Аккуратно укутал пледом ее колени.

– Не могу выразить, что значит для меня встреча с вами, – проговорил он. – Возвращаюсь к себе работать. И буду думать о вас.

– Как… как чудесно! – прошептала девушка.

Он обернулся и взглянул на освещенные окна, потом наклонился и с нежностью взял ее за руку.

– Послушайте, что вы делаете завтра между пятью и семью?

Когда он вернулся в свой гостиничный номер, была уже полночь. Что ж, он не зря потратил время. Скинув одежду, он натянул халат. Затем приготовил комнату к работе: пять подушек на диван, рядом на табурет граммофон и коробку с пластинками. Пачку сигарет, спички, виски и сифон с содовой на пол, чтобы можно было не вставая дотянуться.

Сам лег на диван, подложил под голову подушки, завел пластинку и пристроил на колене лист писчей бумаги.

Комната заполнилась сигаретным дымом и музыкой, но лист бумаги оставался девственно-чистым.

Вдруг прямо в ухо пронзительно, истерично зазвонил телефон. С недовольным ворчанием он потянулся к трубке. Послышался женский голос – он шептал, умолял…

– Джерард, десять – пятьсот пятьдесят? Это ты? О боже! Прости, но после нашего утреннего разговора я чувствую себя такой несчастной. Я постараюсь пережить разлуку, если нам сейчас нельзя видеться, но только скажи мне, ты любишь меня? Так же, как в сентябре?

За закрытой дверью

Он уже свыкся с этой комнатой и чувствовал себя с ней одним целым. Все здесь было знакомо: мягкий тяжелый ковер, глубокие кожаные кресла, даже складки занавесок, тактично скрывающих дневной свет. Не исключено, что комната и должна была напоминать входящим сюда: жизнь почти закончилась, пора послать прощальный привет всему живому и закрыть за собой дверь. Мебель была тщательно подобрана: она успокаивала изнуренное тело и отвлекала от назойливых мыслей.

Он погрузился в одно из глубоких кресел и замер, глядя на электрический камин. Стоило только закрыть глаза, и сон, несомненно, охватил бы его, унес бы куда-то далеко в дремотную область, где нет ни мыслей, ни труда, ни любви. Он молчал, и молчала комната. За окном, на Харли-стрит[34], гудели таксомоторы, доносился отдаленный шум транспорта с Мэрилебон-роуд: все это теперь принадлежало другой эре, другому миру.

Над камином помещался написанный маслом портрет девочки в розовом платье, с рассыпанными по плечам черными кудрями. Ее шляпка была отброшена за спину и висела на короткой ленточке. Куда бы он ни садился, повсюду за ним с вызовом следили глаза этой девочки, преследовала ее веселая неестественная улыбка.

Он ненавидел эту картину, эту неотрывно смотрящую на него девочку, хотя и знал, что, в сущности, она его подруга, давняя подруга, что все они тут связаны – и девочка, и кресла, и комната, и никому из них отсюда не убежать. Привычным движением протянув руку, он взял со столика номер «Панча». Было как-то страшно осознавать, что «Панч» лежит и всегда лежал именно тут. «Панч» пребудет здесь вовеки. И комната это понимала, она даже подтрунивала над ним – наконец-то он все понял! – но в то же время разделяла его страх, была с ним заодно.

«Мы здесь для того, чтобы облегчить твое существование, – шептали вещи в комнате, – облегчить, облегчить… Откинься на спинку кресла и расслабься. Это главное: расслабься…»

Но девочка на картине продолжала раскачиваться: туда-сюда, туда-сюда. Щеки у нее были того же цвета, что и платье, она словно кричала: «Посмотри на меня! Посмотри на меня!»

Он погрузился еще глубже в кресло, опустил голову. Пальцы без устали листали страницы «Панча», хотя все шутки в этом номере запечатлелись в его сознании давным-давно.

Как обычно, с точностью часового механизма, стоило только ему взглянуть на карикатуру, изображавшую бывшего премьер-министра в виде быка на скотном дворе, как дверь отворилась и в проеме возник дворецкий. Лишенным какой бы то ни было интонации голосом, словно все зная заранее, слуга провозгласил:

– Прошу вас, сэр!

Он сразу поднялся, пересек приемную и последовал за провожатым по устланному коврами коридору в кабинет за дверью из красного дерева.

Дворецкий исчез, дверь затворилась. Теперь он стоял в просторной комнате – высокий потолок, книжные шкафы вдоль стен, лампы под зелеными абажурами, письменный стол и зловещая, похожая на операционный стол кушетка в углу. В этой комнате было спокойней: хотя она тоже вызывала страх и отвращение, здесь можно было еще побороться за жизнь, а не просто молча сидеть и ждать.

А кроме того, здесь находился еще один человек: вот он поднялся навстречу из-за стола и протянул обе руки:

– Доброе утро! Прекрасный день сегодня. Наконец-то пришла весна, а то мне казалось, она уже никогда не начнется. Садитесь, мой дорогой, садитесь. Вы добрались сюда пешком?

– Да.

– А я вот не могу похвастать тем же. Вы не поверите, насколько я ленив по части физических упражнений. Нехорошо при моей профессии… – И хозяин, покачав головой, улыбнулся.

Что означает эта улыбка: бояться нечего? Или доктор пытается замаскировать деланой бодростью жестокую правду? Да, наверное, так и есть, раз он продолжает, расхаживая перед книжными шкафами, тянуть пустой разговор – обходительно, мягко, заложив руки за спину. А пациент томится, сидя в кресле, глядя куда-то вверх, время от времени сглатывая слюну, и пальцы его непроизвольно постукивают по колену.

– Я вчера сходил на спектакль, о котором столько шумят, – продолжал звучать голос доктора. – Не скажу, что мне понравилось. Этот малый сильно сдал, пора бы ему на покой, но, видимо, он не может себе этого позволить, бедолага. Вынужден тянуть лямку, как все мы…

Сидевший в кресле пробормотал что-то в ответ, его пальцы все постукивали по колену. Он смотрел на потолок, на круг света от лампы с зеленым абажуром. Кабинет казался ему больше, чем раньше, а сам он как будто сжался и затерялся в этом пространстве, превратился в безымянную жертву странной пытки. А доктор все говорил и говорил:

– Я бы и сам не отказался от отпуска. Махнуть бы сейчас куда-нибудь к солнцу, к голубому небу! Полностью сменить обстановку. Это то, что нужно нам всем: полностью сменить обстановку. Увы, немногие могут позволить себе такое.

Это игра воображения или врач действительно болтает несуразицу только потому, что боится приступить к главному? Не решается сказать правду?

Едва он так подумал, как могущественный эскулап вдруг утратил все свое величие, съежился, стал обычным жалким человечком, со своими мелкими слабостями, бессильным и вздорным. Он прекратил расхаживать и теперь стоял прямо перед ним, по-прежнему держа руки за спиной.

– А вы? – спросил врач внезапно. – Вы можете позволить себе отпуск?

Истязаемый сумел выдавить из себя улыбку и машинально что-то пробормотать:

– Даже не знаю… Никогда не думал об этом. Вообще-то я пытался подкопить денег в последнее время. Но вечно что-нибудь мешает… Сами понимаете. И потом, отпуск – это всегда потеря времени. Другое дело – если он необходим.

– Да-да, отпуск вам необходим.

Ну вот, подошли к сути. Больше не придется ждать и притворяться. Держись! Выдержишь?

– Итак?.. – Связное предложение никак не давалось. Словно он пытался говорить на иностранном языке.

– Я просто хотел бы насколько возможно облегчить вам это известие, – раздался голос врача. Теперь он был мягким, слишком мягким. Уж лучше бы он рубил сплеча, так было бы гуманнее. – Чудеса случаются крайне редко, мы оба это понимаем. Однако перемена климата, поездка в теплые края иногда творит настоящее чудо. Я не могу ничего обещать вам стопроцентно, мой дорогой… Ах, если бы я мог… Но шанс всегда есть.

Он бессилен. Со всеми его книгами за спиной, со всеми знаниями, со всеми склянками в лаборатории! Даже жаль его. Надо что-то сказать.

– Но не могли бы вы объяснить… Хотя бы приблизительно…

– Вы помните – я предупреждал вас на прошлой неделе, – слышался голос, – предупреждал: надо быть готовым. Мне не хотелось, чтобы это прозвучало как гром среди ясного неба. И тогда я еще не был уверен, не видел результатов последних анализов. Теперь сомнений нет. Ни малейших. Рентген подтвердил именно то, чего я боялся.

Человек в кресле только бессмысленно моргал, слушая это. Он ждал, что ему все объяснят доступно, как ребенку.

– Вы произносили какое-то длинное название, – сказал он. – Один из видов паралича, да? Вы это имели в виду?

– Да, болезнь принимает форму паралича. Но, строго говоря, это…

Да неважно, как это, «строго говоря», называется. Совершенно неважно, что именно разрушает его кости, что вытягивает из него жизненную силу и саму жизнь. Ему только нужно знать, что с ним будет дальше.

– Как долго?

– Ну, это зависит от многих факторов. – Голос прозвучал уклончиво, его обладатель пожал плечами. – В вашем конкретном случае дать прогноз довольно сложно. Может быть, три месяца, а может, и три года. Точно сказать нельзя. Вы будете, разумеется, принимать лекарства, которые я вам выпишу. Ну и, как уже было сказано, перемена климата…

Опять! При чем тут климат?

– Мне надо знать, как это случится. Внезапно, посреди ночи? То есть однажды я проснусь и пойму, что не могу двигаться? Так? Или это будет подступать постепенно и незаметно? Я буду понемногу слабеть, потом откажет рука, потом станет трудно выпрямить спину… Не могли бы вы все мне рассказать, объяснить?

– Нет, внезапного паралича у вас не будет. Такое происходит либо при инсульте, либо у людей, которые долго предавались разным излишествам. А вы совсем юны, не пьете, ведете размеренную жизнь. Нет, внезапно это не наступит.

Так еще хуже. Несомненно хуже. И зачем пить лекарства, если болезнь неизлечима? Наверное, для того, чтобы больному было «легче». Та же цель, что у мягких кресел в приемной внизу.

Он наивно, по-детски попытался вспомнить, как живут парализованные. Просто лежат на спине? Доступны ли им какие-нибудь занятия? Наверное, их сдают в богадельни. И разумеется, большинство парализованных – это нищие. Сидят, скорчившись, на маленьких стульчиках на улице, а перед ними лежат кепки. Он нервно прокашлялся и посмотрел доктору в глаза.

– А буду ли я… совсем беспомощным? – спросил он робко, как бы извиняясь за подобный вопрос.

Голос прозвучал не сразу, – видимо, доктор подыскивал формулировку помягче.

– Нет, если не считать финальной стадии болезни, – ответил он наконец. – Но финальная стадия продлится недолго. А до той поры… В общем, вы будете в определенном смысле инвалидом. То есть любые физические усилия придется исключить: спорт, например, или работу… Ох, мой дорогой, как мне трудно вам все это говорить… Поверьте, я сделаю все, что в моих силах, все возможное. Сочувствием делу не поможешь, но все-таки… я вам очень…

Доктор положил руку на плечо пациента и легонько похлопал в знак своей искренней поддержки. Больному хотелось, чтобы врач поскорей убрал руку и чтобы у него в голосе было поменьше сострадания.

– Ничего, все в порядке, – сказал он с улыбкой. – Все хорошо. Не волнуйтесь. То есть я хотел сказать… я вовсе не волнуюсь… В общем, все в порядке.

Он встал и отодвинул кресло.

– Огромное спасибо за все, что вы для меня сделали. Вы замечательно ко мне относились. – Он сделал паузу, раздумывая, как бы поскорей уйти. – Я, должно быть, вас задерживаю, – сказал он. – Вы ведь такой занятой человек.

Но доктор уже и сам вел его под локоть к двери, довольный тем, что пациент так спокойно принял известие.

– Значит, я жду вас в двенадцать часов во вторник. Мы распишем ваш режим и определимся с назначениями. На сегодня с вас уже довольно.

– Да-да, конечно. До вторника. Огромное спасибо.

– До вторника.

Дверь закрылась, голос смолк. Теперь, когда он ушел, великий эскулап сможет наконец расслабиться. Не спеша закурит, поглядит на часы. В конце концов, не ему же грозит паралич. А вот и дворецкий: уже стоит наготове в холле, протягивает ему шляпу и перчатки.

– Благодарю вас, – сказал приговоренный, улыбкой показывая: все в порядке, но избегая смотреть дворецкому в глаза.

Направляясь к выходу, он увидел через открытую дверь приемной портрет девочки на качелях.

– Я так и знала! – крикнула девочка. – Пока, до вторника!

Входная дверь захлопнулась у него за спиной, и он остановился на ступеньках. Сдвинув шляпу на затылок, он смотрел на солнце и чувствовал, как его лба касается чистый холодный воздух. Яркое и безразличное солнце висело где-то высоко-высоко в глянцевом голубом небе. На фоне этого неба силуэты домов, ясные и четкие, были похожи на заиндевелые здания со швейцарской почтовой открытки. Он пошел по улице, и на него то и дело наталкивались незнакомые люди – смеющиеся, с румянцем на щеках, они радовались погожему дню. Во всем чувствовалось что-то захватывающее, веселое, пьянящее – дыхание весны. Прохожие двигались быстро, легко, почти не касаясь ногами мостовой. Даже гудки таксомоторов звучали заливисто и мелодично. Даже шум машин был каким-то приятно-сумбурным. На втором этаже автобуса сидели две девушки без шляпок. Их волосы блестели на солнце, развевались по ветру, падали на лицо; автобус качало, и девушки смеялись. Мальчик катил обруч по тротуару, а крошечный белый терьер вертелся у него под ногами, отчаянно тявкая.

Казалось, что на деревьях Риджент-парка уже проглядывает зелень, словно тугие почки вот-вот лопнут и совсем раскроются. На лужайке виднелся первый крокус, желтый и толстый. Где-то пела птичка. Больной подозвал такси, влез в него и забился в угол, надвинув на глаза шляпу.

Она, как всегда, заставляла себя ждать. Десять минут, четверть часа… Но ему было все равно. А обычно он волновался, нервничал, без конца вынимал часы, вскакивал, принимался расхаживать туда-сюда. Сегодня все это уже не имело значения. Впервые в жизни ему не хотелось ее видеть. Хорошо бы ему сказали, что она звонила предупредить: сегодня не получится. Или нет – прислала бы телеграмму, что ей срочно пришлось уехать. Он чувствовал, что, увидев ее, не сможет сохранить присутствие духа. Если бы ее не было, он сумел бы забыться. Ни о чем не думал бы и не волновался. Но если она придет, если они будут вдвоем – тогда другое дело, тогда он сразу сникнет. Он припомнил глубокие кожаные кресла в приемной у доктора: если бы все вокруг помогало забыться!

Да, без нее было бы легче. А вдруг ему повезет? Она сегодня придет и скажет: «Я тебя больше не люблю. Между нами все кончено. Мы никогда не увидимся».

И совершенно неважно, насколько больно от этих слов станет ему; главное – не сделать больно ей. Она просто уйдет, беспечная, безрассудная. Забудет про него и пустится на поиски новых людей, новых мест. И ей не будет больно. Его несчастье останется тайной. Она просто ничего не узнает. И тогда – все в порядке, не о чем больше беспокоиться. Ведь теперь ему, как ни крути, надо прекратить беспокоиться о чем бы то ни было.

А если она появится сегодня – такая же, как всегда, – то он пропал.

Он понятия не имел, как ей сказать. Она просто не поймет. Поглядит на него широко раскрытыми глазами. «Но, милый… милый, это же ничего не меняет в нашей жизни. Ничего не меняет». Ей невдомек, что каждое ее слово – новая пытка, острый нож, который вонзается в него все глубже и поворачивается все резче.

Он хорошо ее знал. Он ясно видел, как она задумается на минутку, покусывая губку и представляя себе картину будущего, – ничего не понимающая, юная, романтичная, смешная.

– Я буду о тебе заботиться… Я тебя никогда не брошу. Мы вместе куда-нибудь уедем. – И в волнении схватит его за руку. – У нас все будет хорошо, правда?

Она не способна понять, что именно случилось и что будет происходить в дальнейшем. Вместо этого поверит в придуманную картинку: она ведь ничего не смыслит, она ведь женщина, она ведь любит его!

Закроет глаза и начнет мечтать: вот солнечный край, горы, озеро, вот он, ее возлюбленный, сидит в шезлонге, а вот она рядом с ним – кормит его виноградом. Вот она кладет голову ему на плечо, гордая своей силой, любящая его беспомощность, опекающая его, как мать ребенка. Он так хорошо ее знал. Именно это она себе и представит.

А он не рисовал в воображении никаких картин. Он видел только правду – голую, отвратительную, нерасцвеченную. Будущее не сулило ему ничего красивого. Только существование, которое можно назвать смертью до смерти: полная зависимость от чужого милосердия, неспособность защитить, любить, дать жизнь. Он-то все это сознавал.

Он поднял голову и увидел, как она идет к нему по улице, почти бежит, понимая, что опаздывает. Она помахала ему рукой, и даже с такого расстояния он видел, что она смеется.

В руках у нее была муфта. Маленькая, пушистая, смешная, словно мягкая игрушка. Меховой воротник, меховая шапочка. Кончик носа розовый от холода, а глаза – как у малиновки, круглые и любопытные. Вся она напоминала маленькую птичку. Подбежала к нему, задыхаясь, и схватила за руку.

– Милый… если бы ты только знал, – заговорила она, – если бы ты только знал! Я столько времени добиралась. Надо было столько всего купить, и сделать прическу, и еще обязательно успеть на примерку нового платья. Ты давно ждешь?

Он с улыбкой покачал головой.

– Правда? – спросила она и затараторила, не дожидаясь ответа: – Но главное, почему я опоздала, – потому что не стала брать такси. Ужасно захотелось прогуляться. Такой чудный, чудный день! Я волшебно себя чувствую… Просто не знаю, как тебе объяснить. Мне кажется, что жизнь прекрасна, прямо хочется прижать ее к себе, сильно-сильно, а потом закрыть глаза и глубоко вдохнуть – вот так…

Она глубоко вдохнула, прикусила нижнюю губку, посмотрела на него и расхохоталась. Он ничего не отвечал. Просто смотрел на нее, глупо улыбаясь.

– Ты, наверное, думаешь, что я сошла с ума, – сказала она, пожимая плечами. – Ну ладно, пойдем. Я ужасно голодна, надо срочно пообедать. Но неужели ты не понимаешь того, что я говорю про погоду? Неужели ты не чувствуешь то же самое? Я сегодня проснулась, а солнце светит прямо в окно мне на подушку. И в этом луче света – миллион пылинок, совершенно золотых. И запах деревьев с площади. Ты чувствуешь этот запах? Набухших почек, клейких листочков, солнца на белом тротуаре?

Он осторожно перевел ее через улицу: она никогда не смотрела по сторонам. Но по-прежнему ничего не мог сказать.

– Я решила, что день сегодня особенный, – продолжала она. – В такой день все вокруг хорошо, и люди добрые, и жизнь совершенно прекрасна. Милый, нельзя быть несчастным в такой день, ведь правда? Надо просто смотреть, дышать, чувствовать, вдыхать запахи – и все, этого довольно. Ведь правда?

Они встали на островке посреди улицы, ожидая, пока пройдут машины. Высоко в небе парил аэроплан – точь-в-точь золотая стрела, пущенная прямо в солнце. Они подняли головы, наблюдая за ним, и до них донеслось чуть слышное гудение – словно пчела жужжала в далеком саду. Глядя в небо, он подумал о том, какую радость доставляет движение. Вот эта золотая стрела аэроплана, пересекающая небо подобно лучу света; плывущие по воде корабли; лошади на вересковой пустоши – какое счастье скакать верхом и чувствовать бьющий в лицо ветер. Или идти с собаками по пашне, или одному бродить по мокрым лесам, где темная листва даже не шевельнется от ветра, или ребенком носиться по песчаному пляжу…

Он тоже закрыл глаза и глубоко вдохнул. Потом открыл их, улыбнулся и сказал:

– Да, жизнь прекрасна. Просто прекрасна, правда?

Машины остановились, и они перешли на другую сторону улицы.

– Должно быть, только в начале весны бывает такое чувство, – сказала она. – И наверное, оно скоро пройдет. Ты как думаешь?

– Не знаю, – ответил он.

– Я постараюсь сохранить его здесь, – она приложила руку к груди, – поближе к сердцу, отсюда оно не убежит. Дрожит, как птица, которая хочет улететь. Чувствуешь, чувствуешь?

Она прижала его руку к своему сердцу.

– Слышишь, как бьет крылышками? – смеялась она. – Слышишь? Его не просто удержать, но мы удержим. Правда?

– Конечно, – ответил он.

Она отцепила букетик фиалок от своего корсажа.

– Смотри, что у меня есть, – сказала она. – Купила за минуту до того, как тебя увидела. Они были еще влажные и блестели на солнце. Я представила, что собрала их в поле и они покрыты росой. Понюхай, как пахнут!

Она протянула ему цветы, и он зарылся в них лицом.

– Сразу вспоминается лето, – сказала она, – купание, море, лес, правда? Скажи, что они тебе нравятся! Скажи, что эта противная зима закончилась и уже не вернется!

– Чудесные цветы. Чудесные.

Они пошли дальше, держась за руки.

«Да, вот этой минуты у нас не отнимешь, – думал он, – минуты, когда мы шли по улице и светило солнце».

Кругом громыхали автобусы, красные и блестящие, проносились открытые автомобили. Кто-то смеялся, кто-то шел без шляпы.

– Да что же это такое? – спросила она с улыбкой. – Сегодня все просто с ума посходили. Ни у кого никаких забот. Ну разве это не прекрасно?

Он поневоле заразился ее настроением. Настроением этой минуты, этого дня. А может быть, он слишком серьезно ко всему отнесся и все не так уж страшно? Нельзя чересчур мрачно смотреть на вещи. Лучше и в самом деле рисовать себе такие картины, которые рисует она, мечтать наяву, как она мечтает, о голубом небе и ярком солнце.

Вдруг он увидел на краю тротуара человека – скорченную фигуру, сидевшую на табурете, прислонясь спиной к стене здания. Ноги у калеки были как будто скручены, руки сложены неестественным образом на коленях, и неподвижные пальцы каких-то слишком белых рук бессильно свисали вниз. Голова оставалась непокрытой, а безжизненные глаза – глаза слабоумного – безразлично смотрели прямо перед собой, в одну точку.

На земле рядом с ним лежала кепка, куда кое-кто из прохожих бросал мелочь. Возле кепки высилась горка спичечных коробков, а позади стояла маленькая грифельная доска, на которой мелом было написано: «ПОЛНОСТЬЮ ПАРАЛИЗОВАН».

Губы паралитика двигались, с них слетали слова – странные, совершенно невнятные. Вероятно, он просил прохожих купить спички.

Они на несколько секунд застряли возле калеки: толпа впереди образовала затор, было не пройти.

Увлеченная своим букетом, она поначалу даже не заметила, как его лицо побелело, сделалось суровым и строгим, как его рука непроизвольно нырнула в карман в поисках шестипенсовика.

– Пожалуйста, не смотри на этого противного человека! – воскликнула она. – Пойдем скорее, пойдем! Он испортит нам весь день, мы потом ни о чем другом не сможем думать. Таких людей вообще нельзя оставлять в живых, это преступление!

Он замер и поглядел ей в лицо. Она раскраснелась, из-под меховой шапочки выбилась темная прядь. Странно, сейчас она была очень похожа на девочку с картины.

Затем она улыбнулась, притянула его к себе за руку и ткнулась лицом ему в плечо.

– Милый, ведь правда здорово жить на свете, да? Мы будем счастливы с тобой. Счастливы, счастливы!

Оплошность

Временами я задумываюсь над тем, много ли на свете людей, чью жизнь перевернуло одно неосторожно брошенное слово. Минутная оплошность – и всем твоим мечтам конец. И продолжаешь жить, кляня себя за то, что не сумел вовремя придержать язык. Слово сказано, назад не возьмешь, обмолвки не исправишь.

Мне известны по меньшей мере три человека, судьбу которых поломал их собственный длинный язык. Один – это я сам: я потерял место. Второй навсегда потерял свои иллюзии. А женщина… ей вряд ли было что терять. Впрочем, она, пожалуй, лишилась последнего шанса благополучно устроить свою жизнь.

Ни его, ни ее я с тех пор больше не видел. От него пришло через неделю короткое, сухое, напечатанное на машинке письмо. Я немедленно уложил вещи и уехал из Лондона, бросив в мусорную корзину ошметки своей служебной карьеры. Месяца через три в газетной хронике я прочел, что мой бывший шеф подал иск о разводе. До чего обидно и бессмысленно! Что-то не подумавши брякнул я, что-то сдуру сболтнула она… И не было бы всей этой истории, когда бы не злополучная улица в Вест-Энде, поблизости от Шафтсбери-авеню и Лестер-сквер.

В тот день мой начальник окликнул меня у выхода из конторы, где мы оба работали. На улице была холодина – конец декабря. Близилось Рождество, о котором даже думать не хотелось, тем более что я умудрился подхватить простуду. Он вышел из своего кабинета и покровительственно похлопал меня по плечу.

– Для рекламы рождественских каникул вы явно не годитесь, – заметил он. – Пойдемте перекусим, я угощаю.

Я поблагодарил. Не каждый день – да, собственно, и не каждое Рождество – рядовой служащий удостаивается такого приглашения от шефа. Он повел меня в свой любимый ресторанчик на Стрэнде. Когда передо мной поставили тарелку с дымящимся бифштексом, настроение у меня исправилось; я слушал, как он непринужденно смеется, как по-свойски говорит с официантом. В предвкушении праздника он даже продел в петлицу веточку остролиста.

– Послушайте, шеф, – сказал я. – Что вы задумали? Готовитесь изображать Санта-Клауса на детском празднике?

Он громко расхохотался. В уголке рта у него темнела капелька подливки.

– Нет, – ответил он, – я готовлюсь жениться.

Я недоверчиво хмыкнул.

– Я не шучу, – продолжал он. – Это чистая правда. Сослуживцы уже знают. Я им сказал, перед тем как уйти на перерыв. Старался как можно дольше держать все в секрете, не люблю лишнего шума. Ну так как, не собираетесь меня поздравить?

С его лица не сходила самодовольная улыбка.

– Черт побери! – вырвалось у меня. – Вряд ли вы захотите услышать мое мнение о женщинах.

Он снова рассмеялся – сегодня он был на редкость смешлив.

– Мой случай – исключение, – заявил он, – на сей раз все по-настоящему. Я наконец нашел ее – свою единственную. Вы мне симпатичны, дорогой коллега, я рад, что вы согласились составить мне компанию.

Я промычал нечто неопределенное, давая понять, что польщен.

– Все решилось, по правде говоря, весьма скоропалительно, – продолжал он, – но я приверженец быстрых решений. Задумал – сделал, нечего тянуть и рассусоливать. Вечером мы уезжаем в Париж, а перед этим официально зарегистрируем брак в муниципалитете. – Он вытащил карманные часы. – Ровно через час я буду законно женат!

– Где же невеста? – поинтересовался я.

– Пакует чемоданы, – отвечал он с дурацкой ухмылкой. – План поездки возник только вчера под вечер. Боюсь, мой друг, со всей этой рождественской суетой на вас свалится масса дополнительной работы. – Он перегнулся через стол и продолжал доверительным, вкрадчивым тоном: – Я целиком и полностью полагаюсь на вас. Все последние месяцы я внимательно за вами наблюдал. Вам по плечу серьезные дела. Не побоюсь признаться… – тут он понизил голос, словно опасаясь, что кто-нибудь за соседним столиком услышит его слова, – не побоюсь признаться, что я самым недвусмысленным образом на вас рассчитываю. В ближайшем будущем вам придется работать за двоих. Вы ведь не против повышения по службе? Прибавка к жалованью не помешает? Может быть, тоже надумаете жениться?

Я глядел на его лицо, сиявшее благодушной улыбкой, и не находил что ответить. На ум мне пришла только расхожая цитата: «Весь мир роднит единая черта…»[35] С трудом я выдавил из себя положенные слова признательности, добавив, что жениться не намерен.

– Вы циник! – возмутился он. – У вас нет никаких иллюзий. Вы видите всех женщин в одном свете. Я вдвое старше вас, но поглядите на меня – перед вами счастливейший из смертных!

– Возможно, мне просто не везло, – сказал я. – Не те женщины попадались.

– Ага! – воскликнул он. – Вот в чем ваша беда: вы плохо разбираетесь в женщинах. А я, – он сделал паузу, чтобы отправить в рот очередной кусок бифштекса, – я в своем выборе не сомневаюсь. Нынешние молодые люди вообще поражают меня своей черствостью, своим циническим подходом к жизни. Куда подевалась романтика?!

Романтика! Это слово вызвало у меня в памяти дождливый поздний вечер, заплаканное юное личико, робкий взгляд из-под низко надвинутой на лоб промокшей шляпки… Последнее такси отъезжает от кинотеатра «Ампир», расходится по домам театральная публика – мужчины во фраках, дамы в вечерних туалетах, люди торопливо раскрывают над собой зонтики…

– Романтика! – повторил я. – Забавно…

Еще забавнее было то, как я зацепился за это мимоходом сказанное слово. Что мне стоило пропустить его мимо ушей…

Я на секунду задумался; злополучное слово продолжало вертеться у меня в голове.

– В последний раз я слышал слово «романтика» из уст одной девушки, – наконец выговорил я. – И забыть до сих пор не могу.

– Очередное разочарование? – отозвался мой шеф. – Ну-ка, ну-ка, расскажите. Вечно вы скрытничаете! Боитесь себя выдать?

– История довольно банальная, вряд ли стоит занимать ваше внимание, – отвечал я. – Ведь через час вам предстоит свадебная церемония.

– Ладно уж, – засмеялся он, – давайте выкладывайте.

Я пожал плечами, слегка зевнул и взял сигарету.

– Я столкнулся с этой девушкой на Уордор-стрит, – начал я. – Странноватое место для приключений. Хотя кто-то скажет, что вполне подходящее. Но от моих обычных маршрутов далекое. Я, как вы знаете, человек необщительный, можно сказать, домосед. Новых знакомств заводить не люблю и так далее. По театрам не хожу, на вечеринках не бываю. Помимо всего прочего, подобные развлечения мне не по карману. В общем, если я не на работе, то дома – снимаю квартирку в Кенсингтоне. Довольно много читаю, по субботам посещаю какой-нибудь музей. Короче говоря, жизнь у меня однообразная и скучная, да и сам я изрядный зануда. Я это все к тому, что Вест-Энд для меня территория малознакомая и на Уордор-стрит я тогда попал впервые.

Как-то раз, примерно полгода назад, я возвратился со службы в прескверном расположении духа. Все мне внезапно осточертело. Знаете, как бывает, когда все тебя раздражает, бесит, кажется, будто вся жизнь идет наперекосяк. Оставаться в четырех стенах было невыносимо; я боялся, что моя квартирная хозяйка в любой момент заявится ко мне и начнет талдычить про свою сестру, которая опять «в положении». И тут, ни с того ни с сего, я подумал: не встряхнуться ли? Не съездить ли в Вест-Энд? И я спустился в метро и доехал до Лестер-сквер.

В кинозале всегда играет невидимая музыка, и когда ты уже насквозь пропитан душещипательными мелодиями и сидишь чуть ли не прижавшись коленками к случайному соседу, начинается фильм, рассчитанный на то, чтобы окончательно тебя разжалобить. В тот вечер я был настроен соответствующим образом. На экране то и дело возникали крупные планы героини, очаровательной блондинки; казалось, будто она смотрит прямо на меня. Сюжет, разумеется, избитый. Прелестная невинная девушка влюблена в красавца-героя; между ними встревает негодяй, который пытается ее соблазнить. Все полтора часа зритель сидит как на иголках, гадая, соблазнит или нет. Соблазнить, само собой, не удается, и героиня с красавцем-героем вновь обретают друг друга. Но развязка почему-то не приносит удовлетворения. Я просидел два сеанса подряд и с усилием поднялся на ноги, продолжая жить в краю киногрез.

Было уже за полночь; на улице лил дождь. Сквозь пелену тумана я видел, как люди раскрывают зонтики, поспешно садятся в такси… Все это происходило как во сне: перед моими глазами по-прежнему стояли финальные кадры фильма – безлюдная пустыня и прекрасная блондинка, которая, уединившись с героем в палатке, задергивает за собой полог. Я поднял воротник и зашагал прочь, опустив голову, спасаясь от дождя.

Так я очутился на Уордор-стрит – помню, что прочел название на ближайшем угловом доме. А через несколько минут в меня буквально врезалась какая-то девушка – легко, не по погоде, одетая и без зонтика.

«Извините, пожалуйста», – сказал я. Она подняла ко мне усталое, бледное личико; промокшая насквозь шляпка была у нее надвинута низко на лоб. И вдруг, к моему ужасу, она расплакалась. «Ради бога простите, – повторил я. – Я вас нечаянно толкнул, вам больно? Могу я вам чем-то помочь?» Незнакомка отступила на шаг и прижала ладони к глазам. «Ничего, ничего, – проговорила она, захлебываясь слезами, – я сама виновата». Она стояла на краю тротуара, глядя то направо, то налево и явно не зная, в какую сторону идти. Дождь лил не переставая; ее легкое пальтишко насквозь промокло и прилипло к телу. Почему-то мне вспомнилась героиня только что увиденного фильма. По щекам у девушки все еще текли слезы, которые она безуспешно силилась смахнуть рукой.

«У нее какая-то беда, – подумал я, – какое-то страшное горе. А я тут без всякой причины смею жаловаться на жизнь!» И, повинуясь безотчетному порыву, я тронул ее за плечо: «Послушайте, я понимаю, что вмешиваюсь не в свое дело, я не вправе задавать вам подобный вопрос, но все-таки скажите: что случилось? Вдруг я смогу вам помочь? Час поздний, погода скверная…» Она вытащила откуда-то скомканный мокрый платочек и совсем по-детски высморкала нос.

«Я не знаю, что делать, – еле вымолвила она и повторила: – Не знаю, что делать!» Тут она снова расплакалась. «Я в первый раз в Лондоне, сама я из Шропшира. Я сегодня должна была выйти замуж. А теперь… Он даже адреса не оставил. Ни адреса, ничего. Просто взял и бросил меня. Я не знаю, куда идти. И еще меня преследует какой-то мужчина, – она с опаской покосилась назад, – он два раза ко мне подходил, заговаривал, ужас что нес, я толком не разобрала…»

«Боже правый! – подумал я. – Она ведь совсем молоденькая, почти девочка!»

«Вам нельзя тут стоять, – начал я. – Неужели вам правда некуда пойти? Никаких знакомых в Лондоне? Может быть, какой-то приют…» В ответ она только качала головой; уголки губ у нее подозрительно подрагивали. «Не беспокойтесь, – прошептала она, – я как-нибудь…» Я понял, что дальше расспрашивать бессмысленно. И конечно, я не мог просто взять и отпустить ее – перепуганную до смерти, под проливным дождем…

«Послушайте, – произнес я. – Попробуйте мне довериться, хотя бы ненадолго. Для начала вам надо поесть, а потом мы вместе придумаем, где бы устроить вас на ночлег». Она подняла голову, посмотрела мне прямо в глаза и кивнула с серьезным видом: «Я думаю, вам можно довериться». Она сказала это таким тоном… Почему-то эти бесхитростные слова тронули меня до глубины души. По сравнению с бедной девочкой я почувствовал себя старым и мудрым.

Она оперлась на мою руку, еще не вполне успокоившись, не до конца избавившись от страха. «Вот так-то лучше», – улыбнулся я. Мы вместе пошли вдоль Уордор-стрит. В кафе «Лайонс», несмотря на поздний час, было полно народу; оказавшись в толпе незнакомых людей, моя спутница вздрогнула и крепче прижалась ко мне. Она попросила заказать ей яичницу с беконом и кофе и набросилась на еду так, словно умирала с голоду.

«Вы целый день ничего не ели?» – догадался я. Она вспыхнула и закусила губы, пристыженная. Я готов был вырвать себе язык.

«Итак, – продолжал я, – давайте выясним, что собственно случилось. Расскажите мне все по порядку».

Еда подкрепила ее и помогла отчасти справиться с застенчивостью; она взяла себя в руки и больше не плакала.

«Мы должны были пожениться, – стала рассказывать она. – Там, в Шропшире, он был такой заботливый, такой внимательный ко мне и к маме. Ну прямо настоящий джентльмен. У нас с мамой небольшая ферма – с мамой и с сестренкой. Там тихо, спокойно, от городов далеко. Я в базарные дни езжу в Тонсбери, вожу продукты с нашей фермы. Там мы с ним и познакомились. Он коммивояжер, сказал, что работает на какую-то торговую компанию в Лондоне. И автомобиль у него был свой, хотя и маленький. По всему видно – человек не бедный, всегда при деньгах, и не скупой. Он в Тонсбери часто приезжал по своим торговым делам, а потом и к нам стал наведываться. И начал за мной ухаживать. Очень интересный мужчина. И такой порядочный, ничего лишнего себе не позволял. Сделал предложение, попросил у мамы согласия, все по-хорошему. И день назначили, и об остальном договорились. В прошлое воскресенье он заехал к нам домой, как обычно. Всех веселил, говорил, что скоро у нас с ним будет собственный дом. Обещал, что свои разъезды бросит и устроится на постоянную службу и что жить мы будем в Лондоне. И свадьбу тоже сыграем в Лондоне. Я только расстроилась, что мама с сестрой оставить хозяйство не могут и на свадьбу ко мне не приедут. Вот на сегодняшний день как раз и была назначена наша свадьба…»

Я понял, что она вот-вот опять расплачется, перегнулся через стол, погладил ее по руке и пробормотал какие-то дурацкие утешительные слова.

«Мы выехали в его автомобильчике во вторник, – продолжала она, – в Лондон приехали вчера. Он нанял номер в какой-то гостинице…» Голос у нее дрогнул и прервался; она молча глядела в тарелку.

«И что же – этот негодяй обманул вас?» – спросил я как можно мягче.

«Он сказал – мы ведь поженимся, – чуть слышно прошептала она. – Ну я и подумала: и правда, мы все равно уже как муж и жена. – Глаза ее снова наполнились слезами. – А утром, рано утром он ушел. Ушел, пока я спала. Люди в гостинице… Они так грубо со мной разговаривали… Это не гостиница, просто притон какой-то, я уж потом догадалась». Она стала торопливо нашаривать носовой платок; я протянул ей свой.

«Я боюсь туда показываться, не решусь даже вещи забрать, – продолжала она. – Я весь день ходила по городу, надеялась его найти, но теперь я понимаю – все бесполезно. И домой возвращаться совестно. Что мне там скажут? Что обо мне подумают?»

Она в отчаянии закрыла лицо руками. Бедная глупышка! На вид ей было не больше восемнадцати.

«Есть у вас какие-нибудь деньги?» – спросил я, стараясь говорить как можно мягче.

«Семь шиллингов и восемь пенсов, – вздохнула она. – Он уверял, что деньги мне не понадобятся».

Я впервые сталкивался с чем-то подобным, сознавал только, что положение безвыходное. А незнакомка сидела, глядела на меня глазами, полными слез, и ждала, когда я что-нибудь придумаю.

Наконец я собрался с духом.

«Придется вам заночевать у меня, – распорядился я деловым тоном, – а завтра утром я куплю вам билет и отправлю назад в Шропшир».

«Ой, да как же… – проговорила она растерянно. – Я ведь вас совсем не знаю…»

«Чепуха, – решительно возразил я. – Со мной вам ничего не грозит».

Мы еще слегка попрепирались; в конце концов я убедил ее согласиться, тем более что к этому времени она совсем выбилась из сил. Я повез ее домой на такси; в машине она успела задремать, склонив голову мне на плечо. Моя квартирная хозяйка, к счастью, уже легла, и наше появление осталось незамеченным.

В камине догорали угли; моя гостья присела на корточки и стала греть руки над слабым огнем. А я стоял, смотрел на нее и гадал, как я наутро объясню хозяйке присутствие в доме неизвестной девушки. И в этот момент она подняла на меня глаза и впервые за весь вечер улыбнулась обезоруживающей улыбкой.

«Если бы не все мои несчастья, – сказала она, – в нашей встрече даже была бы какая-то романтика!»

– Романтика! Забавно, не правда ли? Вы давеча употребили это слово, вот мне и вспомнилась та давняя история.

Я затушил окурок в пепельнице.

– А что дальше? – спросил мой начальник. – Ведь история на этом не закончилась?

– Закончилась романтика, – ответил я.

– Что вы хотите сказать? Она вернулась в Шропшир?

Я рассмеялся:

– Эта девица в жизни не видела никакого Шропшира. Наутро, когда я проснулся, ее уже и след простыл. Она исчезла навсегда – а вместе с ней исчез и мой бумажник, со всеми моими, так сказать, земными сокровищами.

Шеф воззрился на меня в изумлении:

– Боже милосердный! – Он надул щеки и присвистнул. – Выходит, она просто-напросто морочила вам голову? И вся история была сплошная ложь?

– Увы!

– И вы не обратились в полицию? Не попытались ее разыскать? Ну хоть что-нибудь вы сделали?!

Я покачал головой:

– Если бы ее и задержали, сомневаюсь, что я смог бы на законных основаниях претендовать на возвращение похищенных сокровищ.

– То есть как? Вы хотите сказать, что начали ее подозревать, пока сидели в кафе? И все-таки повезли к себе?

– Нет, нет, – возразил я. – За весь вечер я ни на миг не усомнился в ее правдивости.

– Ничего не понимаю! – сказал он. – Если она всего-навсего обычная мошенница, почему же вы, черт возьми, не сообщили в полицию?

Я устало вздохнул:

– Видите ли, шеф, не все так просто. Я провел ту ночь… э-э-э… не на улице. И не на кушетке в гостиной.

Некоторое время мы сидели молча. Он в задумчивости потирал подбородок.

– Да, ничего не скажешь, – заключил он, – вы себя выставили полным кретином. А на Уордор-стрит съездить больше не пробовали?

– Нет. Тогда я побывал там в первый и последний раз.

– Диву даюсь, как легко ей удалось обвести вас вокруг пальца, – продолжил после паузы мой начальник. – Лично я авантюристок вроде вашей в два счета могу распознать. Понятно, вы получили урок на всю жизнь. После подобной встряски поневоле всех женщин станешь обходить стороной… Однако, дорогой мой, не все они такие, поверьте мне! – Он улыбнулся. – Иногда еще можно встретить юную, неопытную девушку, которая действительно попала в беду, оказалась без крова и без денег, стала жертвой какого-то негодяя…

– Например? – полюбопытствовал я.

– По правде говоря, я имел в виду мой собственный случай, – признался он. – Точнее, девушку, которая согласилась стать моей женой. Мы познакомились полтора месяца назад. В Лондон ее забросили обстоятельства. В одночасье осиротела, бедняжка, осталась без гроша. Семья приличная, порядочная. Она показывала мне письма, фотографии родных и так далее. На первых порах устроилась машинисткой в какую-то контору в Бирмингеме, еле сводила концы с концами, и в довершение всего скотина-работодатель начал к ней приставать. Девочка перепугалась до смерти и сбежала в Лондон, совершенно для нее чужой. Слава богу, наши пути пересеклись, а то бы она непременно попала в лапы к какому-нибудь мерзавцу. Я ее заметил в метро – она подвернула ногу, когда спускалась на этом идиотском эскалаторе на Пикадилли. Впрочем, это уже детали. – Тут он прервал свою речь и попросил принести счет. – Если бы вы ее увидели… Очаровательное создание!

И он уставился в пространство затуманенным взглядом мужчины, живущего в предвкушении любовного блаженства, насладиться которым ему предстоит не позже полуночи.

– Мне сказочно, невероятно повезло! – воскликнул он. – Я не заслуживаю такого счастья!

Счет был оплачен, мы встали и направились к выходу.

– Знаете что? – вдруг сказал он. – Приходите нас проводить! Поезд отправляется ровно в четыре с вокзала Виктория. Порадуйтесь вместе с нами! Как-никак Рождество. Ну, что скажете?

Я изнывал от скуки, не знал, чем себя занять, и хотя тащиться на вокзал не было ни малейшего резона, я дал согласие.

Помню, как я ехал в метро и стоя раскачивался из стороны в сторону, ухватившись за кожаную петлю над головой. Помню, как томился в очереди за перронным билетом, как вокруг меня все спешили, волновались и толкались. Помню, что долго бегал взад-вперед по платформе, высматривая в окнах вагонов первого класса своего шефа и едва уворачиваясь от орущих носильщиков. Наконец в одном из окон спального вагона я увидел толстощекое, раскрасневшееся знакомое лицо. Шеф помахал мне рукой, прокричал через стекло что-то неразборчивое, повернулся и поспешил к открытой двери в тамбур.

– Я уж решил, что вы передумали нас провожать! – крикнул он весело. – Молодец, не подвел!

Он хохотнул и подтолкнул вперед стоявшую за ним девушку, сияя гордостью и чуть не лопаясь от самодовольства:

– А вот и новобрачная! Надеюсь, вы с ней подружитесь. Не смущайся, покажись, моя дорогая!

Я застыл на месте со шляпой в руке.

– Счастливого вам Рождества, – еле вымолвил я.

Она высунулась наружу и несколько мгновений пристально смотрела на меня.

Муж бросил на нас обоих быстрый недоуменный взгляд:

– Вы как будто уже знакомы? Или я ошибаюсь?

Она засмеялась кокетливым, воркующим смехом, обняла мужа за шею и огляделась вокруг с видом победительницы, абсолютной хозяйки положения. Проводник уже поднял руку с флажком, поезд медленно тронулся, но она успела произнести те самые опрометчивые, неосторожные слова, которые оказались для нее роковыми.

– Конечно, я вас узнала, – сказала она. – Это ведь с вами мы столкнулись как-то раз на Уордор-стрит?

Ангелы и архангелы

Преподобный Джеймс Холлавей, викарий церкви Святого Суитина, что на Чешэм-стрит, был очень и очень недоволен.

Всего на шесть недель он оставил приход на попечение младшего священника, а теперь, по возвращении, обнаружил, что все это время тот занимался не чем иным, как подстрекательством прихожан к мятежу. За столь краткий промежуток времени самый тон церковной службы успел до неузнаваемости измениться, да и вся атмосфера в храме стала другой. Жители Мейфэра – титулованные, прославленные и богатые, – составлявшие паству церкви Святого Суитина, в отсутствие своего любимого викария обнаружили на его месте зеленого юнца, не обладавшего ни обаянием, ни воспитанием; его выговор и тот оставлял желать лучшего.

И это еще не все. Вместо того чтобы скромно, не выпячиваясь, исполнять свои обязанности – как и пристало тому, кто никогда не смог бы заменить отсутствующего, кто находится здесь исключительно из милости и кого в лучшем случае терпят, отводя глаза и горестно вздыхая, – молодой человек имел наглость вообразить себя важной особой, которой позволено разоблачать и обвинять. И вот этот-то тщедушный, с простоватыми чертами лица, во всех отношениях недостойный заместитель занимал кафедру того викария, чей голос приводил в трепет тысячи людей, чей взгляд заставлял даже самых скрытных дам обращать взоры в сторону исповедален!

Первым делом, еще прежде, чем члены конгрегации успели погрузиться в собственные важные мысли, никому не известный молодой священник окинул их всех презрительным взглядом и невозмутимо, по пунктам, высказал все, что о них думал.

Говорят, что змеиный яд причиняет ужасную, нестерпимую боль, однако слова новоявленного проповедника оказались куда более ядовитыми, чем змеиное жало: они глубоко уязвляли души слушателей. Никогда еще под сводами Святого Суитина не раздавалось таких неприятных, шокирующих речей, как в те полчаса, пока длилась его проповедь. Чуть ли не каждое высказывание взывало к цензуре: по единодушному мнению присутствующих, проповедь преподобного Патрика Домби следовало вымарать от начала и до конца. И когда он отговорил, в церкви не осталось ни одного человека, который не залился бы румянцем и не прочистил бы горло по меньшей мере раз десять. Никто не смел даже взглянуть в лицо своему соседу по скамье. Не было ни одной туфли, которая не топнула бы в пол, ни одной перчатки, которую не разорвали бы надвое нервно теребившие ее руки.

Викарий предполагал отсутствовать шесть недель, и все описанное выше оказалось только прелюдией. А в то первое воскресное утро добродетельные и набожные прихожане церкви Святого Суитина высыпали на улицу переполошенные, как стадо испуганных гусей. Надо ли говорить, что через неделю они не пришли на службу и написали своему возлюбленному викарию гневную петицию.

Преподобный Джеймс Холлавей прочитал их послание, сидя на веранде очаровательного загородного дома в Девоншире, где он восстанавливал силы после инфлюэнцы.

Поначалу ситуация не показалась ему чрезвычайной. Он даже зачитал отрывок из письма хозяйке дома, прекрасной телесно и духовно герцогине Эттлборо.

– Видите, моя дорогая Нора, – начал преподобный, сопровождая свои слова весьма элегантным жестом, выражающим покорность судьбе. – Нельзя отлучиться даже на неделю: мои подопечные тут же начинают требовать, чтобы я вернулся. Как прикажете поступить?

Герцогиня склонилась над сидевшим в кресле священником и помахала над его головой платком – как веером.

– Вы совершенно о себе не думаете, Джим, – сказала она. – Вы уже готовы броситься назад и окончательно подорвать свое здоровье, лишь бы не оставлять приход в руках некомпетентного заместителя. Но я вам запрещаю это делать. Слышите? Вы мой пленник, и я вас никуда не отпущу. Вы еще очень слабы и нуждаетесь в присмотре.

Преподобный укоризненно покачал головой (этот жест она обожала) и нежно ей попенял:

– Вы меня ужасно балуете.

– Во всем, что касается здоровья, вы сущий ребенок, – продолжала герцогиня. – Возвращаться сейчас было бы самоубийством. Кстати, кто такой этот Патрик Домби?

Джеймс Холлавей презрительно пожал плечами:

– Некий выпускник Кембриджа, с прекрасными рекомендациями. Служил в Уайтчепеле, насколько мне известно. Подозреваю, что он разделяет все эти глупейшие социалистические идеи. Мне пришлось его взять, поскольку не было другого выбора. Вы ведь помните Смита, его предшественника? Он сейчас в санатории, вместе со своей женой. У бедняги туберкулез, и боюсь, что надежда на его выздоровление невелика.

Герцогиня протянула больному персик, который тому полагалось съедать каждое утро, и священник умиротворенно улыбнулся.

– Обещайте мне оставаться здесь до тех пор, пока ваше здоровье не поправится как следует, – потребовала она. – И пусть приход Святого Суитина позаботится о себе сам.

Он ответил ей благодарным пожатием руки, а потом негромко процитировал:

– О женщина! Ты так лукава…[36]

Прошло несколько недель, викарий пребывал в Девоншире, и все это время его не переставали беспокоить слухи. Похоже, молодой священник вовсе не испугался бунта благочестивой паствы, более того – всемерно ему содействовал, заполнив церковь собственными последователями из низов общества. Они стекались сюда из самых непрезентабельных кварталов Ист-Энда – худые, плохо одетые и к тому же немытые, – и рассаживались на скамьях, которые еще недавно занимали очаровательные светские дамы.

Церковь Святого Суитина утратила свой блестящий ореол. А ведь это был знаменитейший храм в Мейфэре! Самый ее пропитанный ладаном воздух заставлял плакать даже суровых лордов, не знавших других увлечений, кроме охоты на лис; а задушевный звук ее орга́на и сладкоголосый хор мальчиков, возносивших молитвы на фоне ярко горящих свечей, побуждали даже самых ветреных актрис опускаться на колени; и вот теперь эта церковь заполнилась обитателями грязных трущоб Уайтчепела, которые понятия не имели, что такое генуфлексия[37].

Наверное, викарий Святого Суитина, несмотря на уколы совести и ясное сознание своего долга, не придал бы этому делу столь большого значения, будучи уверен, что по его возвращении все вернется на круги своя, к тому же слухи могли оказаться сильным преувеличением, – если бы в весьма уважаемой газете не появилась некая заметка.

«Во время отсутствия викария, – говорилось в ней, – в церкви Святого Суитина на Чешэм-стрит можно наблюдать весьма необычную картину. Временно исполняющий обязанности настоятеля преподобный Патрик Домби сумел своими блестящими проповедями привлечь толпы прихожан. В последнее воскресенье очередь желающих попасть на службу растянулась до самой Чешэмской площади. Многие явились из печально известных трущобных районов Лондона. При этом давние прихожане церкви – которые, как все знают, являются страстными поклонниками своего викария, – на службу не пришли, но их отсутствие было едва ли заметно, поскольку церковь оказалась заполнена народом: на скамьях и даже в проходах негде было яблоку упасть. Можно предсказать большое будущее столь красноречивому молодому священнику, чьи проповеди вызывают восторг у представителей не одного какого-либо класса, а у людей всех характеров и состояний».

Когда викарий церкви Святого Суитина читал эту статью, его глаза сузились до щелочек, а щеки раскраснелись. Он отложил газету и принялся постукивать пальцами по колену. Самоуверенный юнец зашел слишком далеко. Он погнался за известностью, чего делать не следовало, и теперь его надо остановить во что бы то ни стало.

Преподобный Джеймс Холлавей поднялся из кресла и пошел отыскивать хозяйку дома. Но прежде он небрежно бросил газету в корзину для бумаг.

– Нора, – сказал он, – я долго уступал вам, но теперь пришло время вас покинуть. Надо снова впрягаться в свою упряжь. Стадо не может оставаться без пастыря.

Он улыбнулся и провел пальцами по своей густой седой шевелюре.

– Скажите, пожалуйста, – продолжил он, – когда отсюда уходят поезда в Лондон? Я полагаю, что не позднее чем завтра вечером…

Викарий откинулся на спинку кресла, наполовину прикрыл глаза и сложил руки домиком. Его заместитель стоял перед ним на коврике у камина.

– Прежде чем я позволю себе критически высказаться о вашем поведении, – начал викарий мирным тоном, – мне хотелось бы напомнить вам, что полтора месяца назад я покинул Лондон из-за тяжелой болезни. Один из лучших наших врачей предписал мне полный покой. Только по его настоянию я согласился воспользоваться гостеприимством герцогини Эттлборо. И мне пришлось, как вам известно, возложить все свои обязанности на вас. Вы явились ко мне очень вовремя: у меня не оставалось другого выбора, как только принять ваши услуги. Вряд ли нужно прибавлять, что я вам доверял. И к чему привело доверие? Все это время я не знал покоя, у меня не было возможности восстановить здоровье и силы. Прихожане то и дело призывали меня вернуться. И вот теперь я, только-только начав поправляться, должен снова взвалить на себя обязанности главы прихода, поскольку вы показали себя с самой худшей стороны и проявили явную некомпетентность.

Он сделал паузу, чтобы перевести дыхание. Младший священник воспользовался этим и заговорил:

– Мне очень жаль, что вам пришлось волноваться. И меньше всего мне хотелось потревожить вас в тот момент, когда вы нуждались в покое и отдыхе. Но позвольте узнать, в чем я провинился? Вы говорите о некомпетентности. В чем же она состоит?

Викарий прокашлялся.

– Разумеется, я объясню, – ответил он. – Мне сообщили из верного источника, что из-за вашей первой проповеди, и в особенности из-за того предосудительного тона, которым она была произнесена, из-за выражений, вами выбранных, ни один из членов конгрегации в следующее воскресенье не явился на службу. Все были шокированы. Более того, все пришли в ужас. Излишне добавлять, что я получил огромное количество жалоб.

– Тем не менее, – возразил младший священник, – в последующие воскресные дни церковь Святого Суитина была переполнена.

Викария, по-видимому, несколько позабавили эти слова.

– Друг мой, – сказал он, – боюсь, вы поддались соблазну дешевой популярности. Разумеется, в смысле излюбленного газетчиками рекламного трюка ваши усилия были вознаграждены. Когда церковь опустела, вы должны были ее заполнить – неважно кем. Тут кстати вспомнить притчу о том, как хозяин велел рабу привести к нему в дом нищих, увечных, хромых и слепых: «Пойди по дорогам и изгородям и убеди прийти, чтобы наполнился дом мой…» Я даже невольно улыбнулся, услышав эту новость. «Бедняга еще так юн… – сказал я тогда герцогине. – Он, должно быть, сам не понимает, какой урон наносит церкви. Вообразил себя новым Савонаролой». Но я не мог сохранять спокойствие, когда речь зашла о благоденствии моей паствы и моего храма. Я не мог оставаться в Девоншире, когда в церкви Святого Суитина разыгрывался дешевый водевиль, а мой помощник обратился в шута горохового.

Молодой священник побледнел и сжал кулаки так, что ногти впились в ладонь.

– Мне кажется, что вы не совсем верно преподносите факты, – сказал он. – Не знаю, что вы имеете в виду под рекламным трюком. Прежде я служил в одном из самых бедных приходов Ист-Энда. Там мне приходилось видеть, как люди умирают от голода и холода, а забитые, полуграмотные юноши и девушки, совсем еще дети, принимаются пить, чтобы только не думать о жизни. Я старался вести себя так, чтобы они меня не возненавидели. И постепенно, шаг за шагом, они начали мне доверять, убедились, что я не из пугливых. Они спрашивали меня о Христе, и я говорил им правду. Когда я впервые поднялся на кафедру Святого Суитина, мне показалось, что передо мной не церковь, а декорация, достойная Голливуда. Паству составляли исключительно так называемые сливки общества. Женщины как на подбор необыкновенно красивы, а мужчины весьма упитанны. Я припомнил церковь в трущобах, которую совсем недавно оставил. Там было темно и неприятно. Никто из прихожан никогда в жизни не мылся. Зато они лучше многих способны были уверовать в Господа, который родился в яслях. Что касается вашей паствы, то это люди из другого мира. Они приходят в церковь ради часового развлечения перед обильной трапезой. Если бы сегодня сюда явился Христос, воображаю, какому остракизму его подвергли бы во всех светских клубах…

Викарий прервал его, ударив кулаком по столу.

– То, что вы говорите, – богохульство! – объявил он.

– Называйте как хотите, – ответил молодой священник. – Точно так же реагировали и ваши прихожане, когда я высказал им правду о них самих. Как вы верно заметили, они не явились на службу в следующее воскресенье. Им не хотелось портить себе утро новой порцией правды. Я готов был на следующей неделе служить мессу в пустой церкви, но она оказалась заполнена теми самыми людьми из трущоб. Им не нужны лесть и развлечения. Они приходят, чтобы услышать о Боге. Я понимаю теперь, в чем моя ошибка: с моей стороны было очень глупо говорить подобным образом, если я рассчитывал сделать церковную карьеру. И в этом смысле вы совершенно правы, назвав меня некомпетентным. Желаете ли вы еще что-нибудь мне сказать?

Викарий поднялся во весь свой внушительный рост и указал пальцем на дверь.

– Вам лучше уйти, прежде чем я начну терять самообладание, – произнес он тихим голосом. – И хорошо бы вам понять одну вещь. Идеи, которые вы высказываете, очень опасны. Наступит день, и вы пожалеете, что заразились ими. Учтите, я человек влиятельный. А теперь можете идти. Больше мне вам сказать нечего.

Молодой священник молча повернулся и вышел. Викарий открыл дверцы стенного шкафа, смешал виски с содовой и закурил. Потом сел за стол, подпер голову рукой и задумался.

Было четверть двенадцатого ночи. Викарий церкви Святого Суитина, что на Чешэм-стрит, возвращался домой на такси после премьеры в театре «Фривольность». Представленная там пьеса, легкая комедия, с треском провалилась, и викарий решил, что не стоит заходить по окончании спектакля к Нэнси: это было бы бестактно.

Когда такси свернуло на Мэллоп-стрит, он припомнил, что здесь, в доме девятнадцать, проживает его злополучный помощник, Патрик Домби. Викарий без особого интереса взглянул на дом и увидел, что в гостиной горит свет, отчасти приглушенный тонкой занавеской. Должно быть, малый читает по вечерам социалистические трактаты. Такси проехало совсем близко, и он еще раз глянул в окно. На этот раз на занавеске четко отпечаталась тень – это была женщина. Викарий от изумления потерял дар речи. Он постучал в стекло шоферу, и машина остановилась. Три минуты спустя преподобный Джеймс Холлавей уже звонил в дом номер девятнадцать. На его губах играла загадочная победная улыбка.

Дверь открыл сам Домби. Похоже, он немного испугался, увидев викария.

– Что-нибудь случилось в церкви? – спросил он.

Преподобный Холлавей протиснулся мимо него в коридор.

– Нет, – ответил он. – Я просто возвращался домой из театра и, проезжая мимо вашего дома, подумал, что немного погорячился сегодня утром. Я ведь человек незлопамятный. Можем мы пройти к вам в комнату и побеседовать?

Молодой священник ответил не сразу, он явно колебался.

– Я не один, – сказал он тихо.

– Ах, какая жалость! Но нельзя ли выпроводить ваших гостей?

– Нет, не получится. Боюсь, что нет.

Прежде чем Домби успел ему помешать, викарий заглянул в комнату через полуприкрытую дверь и увидел стоящую в дальнем углу женщину. Похоже, она плакала. Слезы совсем испортили ее макияж. Одета она была дешево и в то же время броско, так что никаких сомнений в ее профессии не оставалось.

Викарий поднял брови и мягко притворил дверь.

– Весьма поздняя гостья, – произнес он вполголоса.

Молодой священник ничего не ответил. Тогда викарий положил ему руку на плечо и сказал:

– Полагаю, вы должны объяснить, что происходит, Домби.

Молодой человек поглядел ему в глаза.

– Я разрешил ей здесь переночевать, – сказал он твердо. – Она напугана и не знает, куда податься. Видите ли, она воровка. Но не очень удачливая и умелая. Попыталась стянуть часы у одного старика на Пикадилли, и ее едва не поймали. Тогда она подхватила меня под руку – от отчаяния: не знала, как ей еще спастись. Вся дрожала от страха, и я понял, что не смогу ее выдать. Притворился, будто она со мной, а потом привел сюда. Я думаю, она больше не будет воровать. Если бы я ее выдал, она оказалась бы в тюрьме, а оттуда вышла бы настоящей преступницей. Нет, я не могу сейчас попросить ее уйти.

Викарий даже тихо присвистнул.

– Друг мой, – сказал он, – не трудитесь посвящать меня во все подробности. В конце концов, я тоже был когда-то молод. Я знаю, что такое искушение. Все мы люди, не правда ли? Но оставлять ее здесь нельзя. Кто-нибудь может ее увидеть.

Молодой священник вспыхнул.

– Вы как будто специально не хотите понять, – сказал он. – Вам же говорят: я привел ее сюда не для того, чтобы ею воспользоваться. Она как маленький напуганный котенок. Совершенно потерялась и не знает, как жить дальше. Да имеете ли вы представление о простом человеколюбии?

Лицо викария посуровело, глаза сузились.

– Раз вы упорствуете во лжи, Домби, то совесть и долг перед Господом вынуждают меня отнестись к произошедшему серьезно. Вы совершили тяжкий проступок. Хотите еще что-либо сказать?

Младший священник только пожал плечами.

– Очень удобный случай затеять против меня дело. Вы отлично понимаете, что моя совесть не позволит мне выдать девушку – рассказать, что она воровка. Значит, меня признают виновным. И тогда прощайте планы на жизнь и так далее. Вы ведь это имеете в виду? Неприглядная история: молодой священник и падшая женщина. Нет, ничего сказать не имею.

Викарий толкнул входную дверь.

– Я поступлю так, как считаю правильным, – отчетливо произнес он напоследок. – Пока же вы запрещены в служении, Домби. В дальнейшем разберется его преосвященство.

Десять минут спустя он уже был у себя дома, в библиотеке. Опустившись в кресло, викарий прикрыл глаза, и на его губах появилась чуть заметная улыбка.

И тут вдруг зазвонил стоявший по левую руку от него телефон.

– Алло! – сказал он. – А, Нэнси, деточка… Ну-ну, не глупи. Ты была очаровательна, просто очаровательна… Нет, я не зашел, потому что там толпилось столько народа… Да, конечно, спектакль надо бы немного подтянуть… Скучно? Да нет, нисколько!.. Ты расстроена?… Милое дитя, ну чем я могу тебе помочь?.. Как, прямо сейчас? Так поздно? – Он взглянул на часы: было без пяти двенадцать. – Нэнси, проказница, пользуешься тем, что я не могу тебе ни в чем отказать… Ну-ну, детка, не плачь, пожалуйста… Хорошо, хорошо, сейчас приеду…

Церковь Святого Суитина снова обрела былую славу. Жители трущоб, отравлявшие ее благоговейную атмосферу целых шесть недель, были изгнаны. Изгнан и опозоривший Дом Божий священник. И снова тают восковые лилии, наполняя благоуханием чистый воздух, снова низкие и глубокие звуки органа возносятся ввысь, заставляя дрожать своды. На скамьях восседают добропорядочные и набожные прихожане. Сладкоголосый хор мальчиков трогательно следует за всеми переливами мелодии. Мерцают свечи, и в воздухе растворяются облака ладана.

Вот викарий склонился над кафедрой, и на миг могло показаться, будто он ждет: сейчас раздадутся аплодисменты. Пастырь вернулся к своему стаду. Он вытянул вперед руки, поднял свою величественную голову и заговорил тем вкрадчивым голосом, который так нравился прихожанам.

– Ибо затесался волк среди вас, – возгласил он. – Волк хищный среди овец…

Слезы появились на глазах слушателей. Они припомнили и хриплоголосого молодого священника с его неприятными речами, и отвратительно пахнущих нищих.

– Дом мой домом молитвы наречется, – воскликнул викарий, – а он сделал его вертепом разбойников!

Как верно сказано, как прекрасно подходят эти слова ко всему случившемуся… Какие высокие чувства они выражают! И когда викарий нараспев возносил перед алтарем молитвы, казалось, что сам его голос, как фимиам, очищает воздух. Его возлюбленная паства снова с ним. Вот и герцогиня на передней скамье, а за ней сидят граф и пара актрис…

От прискорбного присутствия обитателей трущоб не осталось и следа. А церковь Святого Суитина и ее прихожане есть и будут, как незыблемые символы вечности.

– Ибо Тебя хвалят Ангелы, и Архангелы, и все Силы Небесные, и Тебе славу воссылаем, Отцу и Сыну и Святому Духу, ныне и присно, и во веки веков…

Доля секунды

Миссис Эллис отличалась методичностью и аккуратностью. Если она замечала беспорядок на письменном столе, если там валялись вперемешку неотвеченные письма, неоплаченные счета и какие-то лишние, случайные бумажки, это моментально выводило ее из себя. В тот день на нее с особенной силой «накатил», как выразился бы ее покойный муж, «уборочный стих». В таком приподнятом, активном настроении она проснулась с самого утра и продолжала пребывать в нем всю первую половину дня. Уже за завтраком ей не терпелось засучить рукава и навести везде порядок. Вдобавок было первое число, и когда она сорвала с настенного календаря вчерашний листок и увидела стройную, ровненькую единицу, она восприняла это как символ начала чего-то нового, нового отрезка жизни. И предстоящие часы должны были соответствовать этой еще ничем не омраченной дате: надо сделать в доме полную ревизию, ничего не забыть, не упустить.

Первым делом она открыла бельевой шкаф. Отглаженное, накрахмаленное постельное белье лежало на полках в идеальном порядке – простыни на своем месте, пододеяльники на своем, наволочки отдельно, а один комплект, совершенно новый, еще не распакованный и перевязанный голубой ленточкой – так, как его принесли из магазина, – предназначался на случай, если кто-нибудь приедет погостить. Но гостей пока не предвиделось.

Затем миссис Эллис произвела смотр запасам, которые хранились в особом стенном шкафу. Сперва она проверила ряды банок с домашним джемом и повидлом. На каждой банке имелась этикетка с аккуратно вписанной ее собственной рукой датой изготовления – приятно было поглядеть. Кроме джема там стояли и другие заготовки – консервированные помидоры, фруктовые компоты, кисло-сладкая приправа к мясу по рецепту своего изобретения. Все это расходовалось довольно экономно и приберегалось к тому времени, когда Сьюзен приезжала домой на школьные каникулы; и даже тогда, снимая с полки очередную банку и торжественно ставя ее на стол, миссис Эллис чувствовала легкий укол сожаления от пусть мелкой, но невосполнимой утраты: ведь на месте этой банки в шкафу теперь будет зиять пустота.

После того как миссис Эллис заперла стенной шкаф и спрятала ключ (ее прислуга Грейс имела свои бесспорные достоинства, но абсолютным доверием все-таки не пользовалась), она перешла в гостиную и принялась за письменный стол. На сей раз она решила произвести самую беспощадную чистку. Она опорожнила все выдвижные ящики, большие и маленькие, и выкинула вон старые конверты, которые когда-то отложила, – они были еще вполне целые, годные к употреблению, конечно не для писем друзьям, а для деловой корреспонденции.

На глаза ей попались оплаченные квитанции двухгодичной давности. Срок их хранения уже истек, держать их больше не к чему. Все квитанции за прошлый и нынешний год она рассортировала, аккуратно сложила и перевязала тесемкой.

Один ящичек еле открылся – так он был забит. В нем оказалась куча старых корешков от чековой книжки. Совершенно бесполезные бумажки, только место занимают. Она освободила ящичек и прикрепила к нему карточку, на которой написала своим четким, разборчивым почерком: «Для важных писем». Сюда она теперь будет складывать письма, которые могут еще понадобиться.

В настольный бювар она щедро добавила запас писчей бумаги. Потом вытерла пыль с подставки для перьев, очинила новый карандаш и скрепя сердце выбросила в корзинку старый огрызок со стертой почти до основания резинкой.

Потом она разобрала журналы на журнальном столике, выдвинула вперед книги на полке рядом с камином – Грейс, вытирая пыль, вечно заталкивала их к самой стенке – и налила свежей воды в вазы для цветов. И когда оставалось всего минут десять до ланча – точнее, до того, как Грейс просунет голову в дверь и объявит, что стол накрыт, – миссис Эллис, слегка запыхавшись, уселась в кресло у камина и улыбнулась удовлетворенной улыбкой. Она потрудилась на совесть. Утро потрачено не зря.

Она еще раз оглядела гостиную (Грейс упорно именовала эту комнату «залой», и миссис Эллис приходилось постоянно ее поправлять) и подумала, как тут хорошо и уютно и как все-таки правильно они поступили, что не стали торопиться с переездом, на котором настаивал ее покойный муж. За несколько месяцев до его смерти они уже присмотрели загородный дом – он считал, что сможет поправить там свое здоровье, и был совершенно помешан на свежих овощах, которые каждый день будут якобы подаваться к столу прямо с грядки; а потом, к счастью – нет, не к счастью, конечно, потому что это был для нее тяжелый удар, невосполнимая потеря, – в общем, не успели они еще подписать договор об аренде, как у Вилфрида случился сердечный приступ, и он скончался. И миссис Эллис смогла остаться в доме, который она знала и любила и куда впервые вошла десять лет назад – сразу после замужества.

Кругом говорили, что район портится на глазах, все больше и больше теряет свое лицо. Чепуха! Многоквартирные коробки, которые возводились на другом конце улицы, из окон миссис Эллис были не видны, а по соседству стояли только такие дома, как ее собственный, – добротные, солидной постройки, каждый со своим палисадником, так что тут все сохранялось в неприкосновенности.

И жизнь, подчиненная раз и навсегда установившимся привычкам, ее вполне устраивала. По утрам она выходила с корзинкой за покупками. В окрестных магазинах все ее знали, всячески старались услужить. Если утро выдавалось холодное, то в одиннадцать часов она не отказывала себе в удовольствии выпить чашечку кофе в кафе «Уют» напротив книжной лавки – от Грейс приличного кофе было не добиться, – а летом в том же кафе торговали мороженым, и она часто покупала его и в бумажном фунтике несла домой, торопясь, как маленькая, пока оно не растаяло. Очень удобно – не надо думать о десерте.

После ланча она ежедневно выходила на прогулку – пройтись бодрым шагом полезно для здоровья, к тому же Хампстедский лесопарк под рукой: там ничуть не хуже, чем за городом. А по вечерам она читала, или что-нибудь шила, или писала Сьюзен.

Жизнь, если задуматься поглубже – а миссис Эллис предпочитала слишком глубоко не задумываться, потому что это выводило ее из равновесия, – в сущности вращалась вокруг Сьюзен. Девятилетняя Сьюзен была ее единственным ребенком.

Из-за болезни Вилфрида и, надо признаться, в неменьшей степени из-за его раздражительного характера Сьюзен в довольно раннем возрасте определили в пансион. Прежде чем на это решиться, миссис Эллис провела много бессонных ночей, но в конце концов рассудила, что для ребенка так лучше. Девочка была здоровая, живая, непоседливая, и невозможно было ее все время ограничивать, заставлять сидеть тихо и не шуметь, чтобы не беспокоить больного и капризного отца. Из комнаты в комнату все было слышно – значит, надо было отправлять ее вниз, на кухню, и оставлять в обществе Грейс, а это, по мнению миссис Эллис, была для девочки неподходящая компания.

С тяжелым сердцем она выбрала для дочки пансион поприличнее – не слишком далеко, всего милях в тридцати от дома. Туда можно было доехать за полтора часа пригородным автобусом. Школа произвела на нее хорошее впечатление: дети присмотрены, довольны, начальница немолодая, симпатичная, и вообще этот пансион рекламировался в проспекте как «школа, которая станет для детей вторым домом».

К началу учебного года миссис Эллис отвезла туда Сьюзен и уехала в полном расстройстве, но всю первую неделю она созванивалась с директрисой и пришла к выводу, что Сьюзен вполне спокойно приспособилась к новой обстановке.

Когда у миссис Эллис умер муж, она ждала, что Сьюзен попросится домой и станет посещать обычную школу, но, к ее немалому удивлению и разочарованию, девочка ничуть не обрадовалась этой идее, а наоборот, расплакалась.

– Мне тут нравится! – заявила она. – У нас всегда весело, у меня тут подруги.

– И в другой школе появятся подруги, – уговаривала ее мать, – а потом, подумай, все вечера мы будем проводить вместе.

– Да-а, – протянула Сьюзен с сомнением, – а что мы будем делать?

Миссис Эллис немного обиделась, но не подала виду.

– Ну что ж, может быть, ты и права, – сказала она. – Тебе тут хорошо, ты всем довольна… А на каникулы ты в любом случае будешь приезжать домой.

Школьные каникулы… Они были как островки цветного бисера на сером полотне, натянутом на пяльцы. Время каникул всегда особо отмечалось в ежедневнике у миссис Эллис, а промежутки между ними сливались в безликий, однообразный фон.

Как тоскливо тянулся февраль – такой долгий, хотя в нем было только двадцать восемь дней, как бесконечно длился март – его не скрашивали ни чашечки кофе в «Уюте», ни регулярный обмен книг в библиотеке, ни развлечения – вроде выходов в кино неподалеку или даже в театр в центре Лондона, куда она выбиралась иногда на дневное представление – кутить так кутить! – с какой-нибудь знакомой.

А потом наступал апрель: он начинал свое победное шествие по календарю, и путь его был усыпан цветами. Вот уже и Пасха, под окном распустились нарциссы, и Сьюзен, разрумянившаяся от весеннего воздуха, кидается к ней на шею; и к чаю мед и горячие пышки, которые Грейс испекла специально для Сьюзен («Смотри-ка, да ты опять выросла!»), и теперь они выходят гулять вдвоем, и кругом солнечно и весело, потому что впереди бежит вприпрыжку дочка.

Май обычно проходил незаметно; июнь был тоже приятный месяц – окна уже можно было открывать настежь, в палисаднике зацветал львиный зев; жизнь текла спокойно, неторопливо. А еще в июне к родительскому дню готовили спектакль; правда, Сьюзен досталась роль без слов – она изображала одну из фей, – но играла она великолепно, глаза у нее блестели, и была она, конечно, лучше всех.

Июль был особенно мучителен, тянулся еле-еле – до заветного двадцать четвертого числа, когда наступали долгожданные каникулы, – и после этого, до конца сентября, недели и дни неслись непрерывным праздничным потоком. Сьюзен у моря… Сьюзен на ферме… Сьюзен в Дартмуре… Сьюзен просто дома – смотрит в окно, лижет мороженое из вафельной трубочки…

– Для своего возраста она неплохо плавает, – говорит миссис Эллис небрежным тоном случайным соседям по пляжу. – И так любит купаться – из воды ее просто не вытащить, даже когда прохладно.

Исцарапанные голые ноги в сандалиях, все летние платьица безнадежно коротки; выгоревшая соломенная шляпа на полу. Страшно подумать, что скоро октябрь… Но конечно, и домашних дел всегда достаточно. Лучше забыть про ноябрь, осенние дожди, туманы, белой пеленой встающие над парком. Задернуть шторы, поворошить в камине кочергой, заняться чем-нибудь… Перелистать еженедельный «Спутник домоводства», посмотреть, что нового в разделе детской моды. Есть кое-что интересное. Только не розовое, а вот это – зеленое, с присобранным верхом, с широким поясом. Сьюзен очень пойдет – как раз то, что нужно для детских праздников во время рождественских каникул. Декабрь… Рождество…

Самое счастливое время – что может быть лучше Рождества? Что может сравниться с мирными радостями домашнего очага? Стоило миссис Эллис увидеть выставленные на улицу перед цветочным магазином крошечные елочки, а в витрине овощной лавки ярко-желтые коробки с финиками, сердце у нее начинало радостно биться. Еще три недели – и Сьюзен отпустят на каникулы. И в доме зазвучит ее смех, ее беззаботный щебет. А у миссис Эллис молчаливая конспирация с Грейс: таинственные кивки, только им понятные улыбки. Шелест бумаги – это украдкой, по секрету от Сьюзен, заворачиваются подарки…

Столько приготовлений, столько радостных ожиданий – и все кончается в один день, словно лопается надутый к празднику шарик. Обертка рвется, летит на пол – скорей, скорей, что там внутри? Все раскидывается как попало – хлопушки с сюрпризами, цветные ленты, даже сами подарки, которые выбирались так любовно, так тщательно. Но все равно усилия потрачены не зря: какая радость для ребенка! Миссис Эллис долго смотрит на Сьюзен, которая сладко спит в обнимку с новой куклой, потом гасит в детской свет и еле-еле добирается до собственной постели – так она устала, так вымоталась за день. На ее ночном столике красуется подарок от Сьюзен – стеганый колпачок, которым накрывают вареное яйцо, чтоб не остыло. Миссис Эллис не ест вареных яиц, но от дочкиного рукоделья в восторге – прострочено, конечно, неумело, но сама курочка прямо как живая, а глазик, глазик какой, правда, Грейс?

Лихорадочный темп новогодних дней. Цирк, пантомима. Миссис Эллис смотрит на Сьюзен, а не на артистов.

– Вы бы видели, как она хохотала, когда морской лев затрубил в трубу! Удивительно, как этот ребенок от всего умеет получать удовольствие!

Детские праздники… Конечно, Сьюзен красивее всех, она сразу выделяется в толпе. Как идет ей зеленое платьице! Золотистые волосы, голубые глаза… Другие дети по сравнению с ней все какие-то неуклюжие, большеротые.

– Когда мы прощались, она так вежливо сказала хозяйке: «Большое спасибо, мне у вас очень понравилось!» Никому из детей и в голову не пришло сказать что-нибудь в этом духе! А когда играли в музыкальные стулья, она была самая проворная, угадывала раньше всех.

Были, конечно, и тяжелые моменты. Беспокойная ночь, нездоровый румянец на щеках, воспаленное горло, температура под сорок… Телефонная трубка дрожит в руке. Мягкий, успокаивающий голос доктора, его уверенные шаги на лестнице – опытный, надежный человек… «На всякий случай возьмем мазок». Мазок? Что же это – дифтерит, скарлатина?.. И она уже видит, как девочку, закутанную в одеяло, несут вниз… У дверей карета «скорой помощи»… больница…

Слава богу, оказалась просто ангина. Рыхлые миндалины. Обычное явление в это время года, все дети кругом болеют. Слишком много праздников подряд. Надо сделать перерыв, выдержите ее несколько дней в постели. И полный покой. Хорошо, доктор, разумеется.

Какое облегчение после долгих часов мучительной тревоги! Выхаживать Сьюзен, безотлучно сидеть у ее постели, читать ей подряд все сказки из детского альманаха, одна скучнее и банальнее другой: «И вот, дети, так Никки-лежебока потерял свой клад и остался ни с чем – и поделом ему, лентяю!»

«Все проходит, – размышляла миссис Эллис, – и радости, и боль, и счастье, и невзгоды; кому-то моя жизнь может показаться скучной, монотонной – в ней и правда не происходит ничего необычного, – однако я довольна этой жизнью и благодарна, что живу спокойно; и наверно, я отчасти виновата перед бедным Вилфридом, я сама это сознаю – видит Бог, он был нелегкий человек, по счастью, Сьюзен не в него, – но я могу утешаться тем, что создала для дочери настоящий, полноценный дом». И сегодня – первого числа – миссис Эллис с особым удовлетворением обвела взглядом знакомую до последних мелочей обстановку гостиной: старательно, по крохам собранную мебель, картины на стенах, украшения и статуэтки на камине – все, что скопилось вокруг нее за десять лет ее замужней жизни, что составляло ее дом и что была в немалой степени она сама.

Диван и два кресла – часть стильного гарнитура – уже не новые, но прочные, удобные. Пуфик у камина – она перетянула его собственноручно. Каминные щипцы – начищены не так, как следует, надо сделать замечание Грейс. Портрет покойного Вилфрида в темноватом простенке за книжной полкой – выражение, как всегда, несколько унылое, но с виду вполне джентльмен. И не только с виду, конечно, мысленно поправилась она. Над камином – натюрморт с цветами: смотрится очень эффектно; на каминной полке, по обе стороны от часов, две фарфоровые статуэтки – кавалер и дама; зелень на картине так красиво гармонирует с зеленым кафтаном кавалера.

«Чехлы пора бы обновить, – подумала миссис Эллис, – и занавеси тоже, но это подождет. Сьюзен так выросла за последние месяцы. Важнее одеть ребенка как следует. Для своих лет девочка довольно высокая».

Грейс просунула голову в дверь.

– Кушать подано, – объявила она.

«Неужели так трудно открыть дверь по-человечески, войти и сказать? – подумала с досадой миссис Эллис. – Сколько можно повторять одно и то же? А так я всякий раз вздрагиваю, да и вообще неудобно – вдруг у меня в гостях кто-нибудь из знакомых…»

Она села к столу. Грейс приготовила цесарку и яблочную шарлотку, и миссис Эллис подумала с беспокойством, не забывают ли в пансионе давать Сьюзен дополнительное молоко и витамины, как она просила; школьная медицинская сестра показалась ей не слишком обязательной.

Внезапно, без всякой причины, она положила ложку на тарелку. На нее накатила волна тяжелого, щемящего предчувствия. Сердце у нее сжалось, горло перехватило. Она не могла больше есть.

«Что-то случилось, – подумала она. – Что-то не в порядке у Сьюзен, я ей зачем-то нужна…»

Она позвонила, чтобы подали кофе, и перешла в гостиную. Стоя у окна, она машинально смотрела на дом напротив. Одно окно было открыто – оттуда торчал кусок грубой красной занавески; на гвозде болталась щетка, которой прочищают унитаз.

«Да, район и вправду теряет свое лицо, – подумала миссис Эллис. – Чего доброго, и на моем конце улицы начнут строить многоквартирные дома, и тогда тут поселится бог знает кто».

Она выпила кофе, но беспокойство, неясное предчувствие беды ее не покидало. В конце концов она подошла к телефону и позвонила в школу.

Ответила школьная секретарша – с удивлением и даже с некоторым неудовольствием, судя по голосу. Сьюзен в полном порядке. Только что с аппетитом пообедала. Никакой простуды у нее нет. И в школе никто не болеет. Может быть, миссис Эллис хочет с ней поговорить? Она сейчас на улице, играет с другими детьми, но ее можно позвать, это нетрудно.

– Нет-нет, не беспокойтесь, – сказала миссис Эллис, – просто мне в голову пришла такая глупость: вдруг моя девочка заболела. Извините, что зря вас потревожила.

Она повесила трубку и поднялась к себе в спальню – одеться перед выходом на улицу. Надо пойти пройтись. Она посмотрела на фотографию Сьюзен, которая стояла на туалетном столике, и как всегда порадовалась: на редкость удачный снимок. Фотограф удивительно схватил выражение глаз. И так умело выбрал позу, ракурс. Волосы прямо светятся на солнце.

Миссис Эллис на секунду замешкалась. А стоит ли сейчас выходить? Может быть, необъяснимое чувство тревоги – просто-напросто признак усталости, и лучше прилечь отдохнуть? Она бросила нерешительный взгляд на кровать, на пуховое одеяло, на грелку, висящую рядом с умывальником… Грелку ничего не стоит наполнить… А потом расстегнуть пояс, сбросить туфли и полежать часок в постели, с грелочкой, под мягким одеялом… Нет, нет, это не годится. Нельзя себя распускать. Она открыла шифоньер, сняла с вешалки свое светлое пальто из верблюжьей шерсти, повязала голову шарфом, натянула длинные перчатки и пошла по лестнице вниз.

В гостиной она задержалась у камина, подложила дров и пододвинула к очагу экран. На Грейс в этом отношении надеяться не приходилось. Потом открыла верхнюю часть окна – пока она гуляет, комната проветрится. Сегодняшние газеты она собрала и аккуратно сложила, чтобы по возвращении их просмотреть, и поправила закладку в библиотечной книге.

– Я выйду прогуляться, скоро вернусь! – крикнула она уже с порога.

– Хорошо, мэм! – отозвалась из кухни Грейс.

Миссис Эллис уловила слабый запах табачного дыма и нахмурилась. Конечно, там, внизу, Грейс вольна делать все что угодно, но курящая кухарка в доме – это все-таки не очень приятно.

Она захлопнула за собой входную дверь, спустилась по ступенькам на улицу и сразу повернула налево, к лесопарку. День был пасмурный, серый. Довольно теплый для этого времени года, даже, пожалуй, душноватый. Наверно, ближе к вечеру надо ожидать тумана – в такие дни он докатывался до Хампстеда из центра, заволакивая все вокруг непроницаемой стеной, насквозь пропитывая воздух, так что делалось трудно дышать.

Сегодня миссис Эллис выбрала «короткий маршрут», как она сама его называла. Сперва на восток, к прудам у виадука, потом небольшой круг и обратно, к Долине Здоровья.

Погода была неважная, и прогулка не доставила ей удовольствия. Ей хотелось поскорее очутиться снова дома и улечься с грелкой в постель или согреться в гостиной у камина – и сразу задернуть шторы, чтобы не видеть из окон хмурое, промозглое небо.

Она шла быстрым шагом, обгоняя нянек с колясками; няньки с детьми постарше, собравшись по двое и по трое, болтали друг с дружкой, пока их подопечные носились вокруг. У прудов лаяли собаки. Одинокие мужчины в макинтошах стояли на берегу, глядя в пространство. Какая-то старушка кидала крошки драчливым воробьям. Небо на глазах потемнело, стало изжелта-зеленоватым. Та часть парка у Долины Здоровья, где обычно устраивались ярмарки, сейчас выглядела уныло и заброшенно; карусели были укрыты на зиму брезентовыми чехлами; две тощие кошки опасливо следили друг за другом по обе стороны ограды.

Молочник, насвистывая, взвалил на тележку полный ящик бутылок и пустил своего пони рысцой.

«Надо, пожалуй, купить Сьюзен ко дню рождения велосипед, – ни с того ни с сего подумала миссис Эллис. – Ей будет десять – самый подходящий возраст для первого велосипеда».

Она представила себе, как будет его выбирать, советоваться, проверять руль, тормоза. Какого цвета? Лучше красный. Или синий, красивого оттенка. На передней раме корзинка, к седлу пристегнут кожаный футлярчик с инструментами. Тормозить он должен быстро, но не резко, иначе Сьюзен может перелететь через руль и проехаться лицом по дороге.

Жаль, что обручи вышли из моды. Когда она сама была маленькая, ей доставляло такое удовольствие катить перед собой весело подпрыгивающий, упругий обруч, ловко подстегивая его палочкой. Хорошенько разогнать обруч и не дать ему упасть не так-то просто, это целое искусство! Но Сьюзен научилась бы без всякого труда.

Миссис Эллис дошла до перекрестка, где ей надо было перейти на другую сторону и свернуть на свою улицу: ее дом был последний, угловой.

Но едва она ступила с тротуара на мостовую, как неизвестно откуда на большой скорости вылетел фургон, принадлежащий местной прачечной. Раздался громкий скрежет тормозов. Фургон вильнул в сторону; перед ней мелькнуло растерянное, бледное лицо мальчишки-рассыльного в кабине.

«Безобразие! – возмутилась про себя миссис Эллис. – Надо будет сделать замечание водителю, когда он в следующий раз привезет белье. В один прекрасный день он на кого-нибудь наедет». Она представила себе Сьюзен на велосипеде и мысленно содрогнулась. Пожалуй, еще лучше написать прямо управляющему: «Буду вам чрезвычайно признательна, если вы возьмете на себя труд предупредить водителя о возможных последствиях его неосмотрительности. Он недопустимо превышает скорость на поворотах». Только надо попросить, чтобы управляющий не называл ее фамилию, а то водитель, чего доброго, поднимет шум, начнет кричать, что не обязан помогать рассыльному таскать тяжелые корзины с бельем туда-сюда.

С этими мыслями она дошла до своей калитки, открыла ее и с неудовольствием заметила, что калитка еле держится. Вероятно, люди, увозившие белье в стирку, слишком сильно ее дернули и сорвали с петель. Надо будет и на это пожаловаться. Она напишет управляющему сегодня же, после чая. Пока все еще свежо в памяти.

Она вынула из кармана ключ и вставила его во французский замок. К ее досаде, ключ почему-то застрял и не желал поворачиваться. Вот невезение! Она позвонила в звонок. Придется Грейс подняться наверх из кухни и отпереть входную дверь. А Грейс не очень любит, чтобы ее беспокоили. Пожалуй, надо окликнуть ее с улицы и объяснить ситуацию.

Стоя на крыльце, она наклонилась к окну цокольного этажа и крикнула:

– Грейс, это я! У меня ключ застрял в замке. Поднимись, пожалуйста, впусти меня!

Она подождала несколько секунд, но из кухни не донеслось в ответ ни звука. Вероятно, Грейс куда-то ушла. А вот это уж просто бессовестно. Миссис Эллис предупредила ее раз навсегда, что если хозяйки нет, то прислуга должна быть дома. Оставлять дом без присмотра нельзя ни под каким видом. И миссис Эллис полагала, что Грейс честно соблюдает этот уговор. Иногда, правда, ей в душу закрадывались сомнения. И вот пожалуйста – факт налицо.

Она еще раз крикнула, погромче:

– Грейс!

Внизу со скрипом открылось окно, и миссис Эллис с изумлением увидела, как из кухни на улицу выглянул какой-то неизвестный мужчина. Он был без пиджака, в подтяжках, и к тому же с небритой физиономией.

– Ну, чего вы орете? – спросил он грубо.

Миссис Эллис остолбенела и не могла произнести ни слова. Так вот что творится у нее за спиной! Грейс, такая вроде бы порядочная девушка, к тому же не первой молодости – за тридцать, – принимает в доме мужчин! Миссис Эллис судорожно сглотнула слюну, но постаралась сохранить самообладание.

– Будьте настолько любезны, скажите Грейс, чтобы она поднялась и открыла мне дверь, – произнесла она подчеркнуто сухо.

Ее сарказм, разумеется, пропал впустую. Мужчина вытаращился на нее с недоумением:

– Грейс? Что еще за Грейс?

Это было уже слишком! Значит, Грейс вдобавок имела наглость назваться не своим именем! Придумала что-нибудь помоднее: Шерли, например, или Марлен. Понемногу миссис Эллис начала догадываться, что случилось. Грейс пригласила этого типа в гости, а сама побежала ему за пивом в ближайший бар. И гость остался на кухне один и мог там творить что заблагорассудится. Вполне мог забраться в кладовку в поисках съестного. Теперь понятно, почему на бараньей ножке, приготовленной два дня назад, осталось так подозрительно мало мяса.

– Если Грейс вышла, – сказала миссис Эллис ледяным тоном, – будьте добры, откройте дверь. Я не привыкла пользоваться кухонным входом.

Это должно поставить его на место. Миссис Эллис вся кипела от ярости. Она редко выходила из себя: характер у нее был мягкий, сдержанный. Но застать в собственном доме неотесанного, полуодетого мужлана, да еще выслушивать грубости, – это было выше ее сил.

И конечно, впереди малоприятный разговор с прислугой. Грейс скорее всего попросит расчет. Однако есть вещи, которые нельзя спускать, в частности то, что она себе позволила сегодня.

Из холла донеслись шаркающие шаги. Непрошеный гость все же соблаговолил подняться. Он отпер дверь и с порога бесцеремонно уставился на миссис Эллис.

– Кого вам надо-то? – спросил он.

Тут из гостиной послышался пронзительный, визгливый лай. Собака! Гости!.. Только этого не хватало! Какой ужас, какое неудачное стечение обстоятельств! Кто-то пришел с визитом, Грейс их впустила, а может быть, и не сама Грейс, а этот неопрятный, небритый тип… Позор! Что подумают люди?

– Не знаете, кто там в гостиной? – спросила она быстрым шепотом.

– Мистер Болтон с женой, наверно, дома, точно вам не скажу, – ответил он. – Слышите, собачонка ихняя заливается. А вы что, к ним, что ли?

Никакого мистера Болтона миссис Эллис не знала. Она направилась к дверям в гостиную, на ходу снимая пальто и засовывая в карман перчатки.

– Можете спуститься обратно в кухню, – бросила она через плечо подозрительному субъекту, который, выпучив глаза, смотрел ей вслед. – И скажите Грейс, чтобы чай она пока не подавала. Если надо будет, я позвоню. Я не знаю, останутся гости к чаю или нет.

– Ладно, – отозвался мужчина с явным замешательством, – спуститься-то я спущусь, только в другой раз, когда идете к Болтонам, давайте два звонка.

И он зашаркал вниз по лестнице. Пьян, разумеется. И этот наглый, оскорбительный тон! Если он вздумает затеять скандал, не захочет убраться по доброй воле, придется вызывать по телефону полицию…

Из холла миссис Эллис свернула в боковой коридорчик, чтобы повесить там пальто. Подниматься наверх времени уже не было – в гостиной ждали люди. Она нащупала выключатель, повернула его, но лампочка не загоралась. Очередная неприятность! Теперь она не сможет посмотреться в зеркало.

Она обо что-то споткнулась и наклонилась посмотреть, что там такое. Это оказался мужской ботинок. И рядом с ним другой, и пара туфель, и еще чемодан, и какой-то старый ковер. Если все это дело рук Грейс, если она позволила своему ухажеру перенести сюда и сгрузить в коридоре какие-то пожитки, значит Грейс надо будет рассчитать сегодня же. Это уже последняя капля. Такое терпеть нельзя.

Миссис Эллис отворила дверь в гостиную, заранее придав своему лицу в меру, но не чересчур радушное выражение. Тут же с яростным лаем к ней под ноги кинулась собачонка.

– Джуди, на место! – сказал мужской голос, и миссис Эллис увидела в комнате еще одного незнакомого мужчину, с проседью, в роговых очках. Он сидел перед камином и печатал на машинке.

А с комнатой что-то случилось. Откуда-то взялась масса книг и бумаг; на полу валялись бумажные обрезки, мусор, всякий хлам. Был даже попугай в клетке – он запрыгал на жердочке и проскрипел что-то вроде приветствия.

Миссис Эллис попыталась заговорить, но не смогла. Грейс совершенно обезумела! Напустила полный дом посторонних людей – мало было того типа снизу, так в придачу еще и этот, и они учинили полнейший разгром. Перевернули все вверх дном, с каким-то тайным злым умыслом уничтожили все, что стояло у нее в гостиной.

Нет, хуже. Судя по всему, тут налицо преступный заговор. Ей уже приходилось слышать о вооруженных воровских бандах, которые врываются в дома, совершают кражи со взломом. И может быть, Грейс ни при чем. Может быть, она сама сейчас лежит где-то в подвале, связанная по рукам и ногам, с кляпом во рту. Сердце у миссис Эллис забилось чаще обычного; она почувствовала дурноту.

«Необходимо сохранять спокойствие, – сказала она себе, – во что бы то ни стало сохранять спокойствие. И как-нибудь добраться до телефона, сообщить в полицию. Только бы этот человек не догадался, что я задумала…»

Собачонка все еще обнюхивала ей ноги.

– Извините, – сказал незнакомец, сдвигая очки на лоб, – вам что-нибудь нужно? Моя жена наверху.

Да, это, конечно, заговор – дьявольски хитрый заговор! И этот чужак надеется ее перехитрить – расположился словно у себя дома, да еще имеет наглость как ни в чем не бывало стучать на машинке! Очевидно, все, что появилось в комнате, они втащили через задний двор – миссис Эллис заметила, что выходящая туда застекленная дверь чуть приоткрыта. Она кинула взгляд на камин. Так и есть! Фарфоровые статуэтки исчезли, натюрморт над камином тоже. Должно быть, все ее имущество в спешном порядке вынесли, загрузили в какой-нибудь фургон – он наверняка дожидается где-то поблизости… Мысль ее работала с необычайной быстротой. По-видимому, этот наглец еще не понял, что она и есть хозяйка дома. Тогда и она может разыграть комедию. Играла ведь она когда-то в любительских спектаклях! Надо постараться отвлечь этих людей, задержать их до прибытия полиции. Как проворно они все это проделали! Успели вынести и письменный стол, и книжные полки, и кресло… Однако незнакомец не должен заметить, что она оглядывает комнату. Она снова перевела на него глаза.

– Вы говорите, ваша супруга наверху? – спросила она напряженным, но ровным голосом.

– Да, – ответил мужчина, – если вам назначено, она вас примет. Она принимает только по предварительной записи. Вы можете подняться в студию. Наверх и направо, окна на улицу.

Спокойно, без шума миссис Эллис вышла из гостиной; несносная собачонка увязалась за ней.

Ясно только одно. Преступники еще не догадались, кто она такая. Они думают, что хозяева ушли или уехали на целый день, а ее, вероятно, сочли за визитершу, которой можно задурить голову болтовней насчет назначений, предварительных записей… Она постояла в холле, у дверей гостиной, молча прислушиваясь; сердце у нее колотилось.

Человек в гостиной снова принялся печатать на машинке. Она подивилась его хладнокровию, тому, как последовательно он выдерживает роль. В газетах за последнее время сообщений о крупных квартирных кражах ей не попадалось. Это явно что-то новое, неслыханное по своему масштабу. И почему грабители выбрали именно ее дом? Наверно, пронюхали, что она вдова, живет одиноко, держит всего одну служанку… Телефона на подзеркальнике в холле не было – его успели куда-то унести. Вместо этого там лежал хлеб и что-то завернутое в газету – кажется, мясо. Уже запасаются едой… Оставалось надеяться, что аппарат в спальне еще цел, что провода не перерезаны. Этот тип сказал, что его жена наверху. Может быть, такое же вранье, как и все остальное, а может, он и правда работает на пару с сообщницей. И вполне вероятно, что какая-то самозванка сейчас роется у нее в шифоньере, вытаскивает меховую шубку, сует в карман ее единственную драгоценность – нитку жемчуга…

Миссис Эллис прислушалась – да, так и есть, в спальне наверху кто-то ходит. Возмущение пересилило страх. Конечно, она не может справиться с мужчиной, но перед женщиной не станет пасовать. И если уж дойдет до крайности, то можно подбежать к окну, выглянуть, позвать на помощь. Соседи непременно услышат. Или кто-нибудь из прохожих.

Стараясь ступать как можно тише, миссис Эллис стала подниматься по лестнице. Впереди с уверенным видом бежала собачонка. Перед дверью в свою спальню миссис Эллис остановилась. Внутри действительно слышалось какое-то движение. Собачка уселась и ждала, поглядывая на миссис Эллис довольно смышлеными глазами.

В этот момент открылась дверь напротив, которая вела в спальню Сьюзен, и оттуда выглянула пожилая, неряшливо одетая полная женщина с красным, отечным лицом. Под мышкой она держала полосатую кошку. При виде кошки собачонка подняла яростный лай.

– Здрасте пожалуйста! – сказала толстуха. – Еще чего выдумали – пускать собаку наверх! Как будто не знаете, что они друг дружку не выносят! Почта уже была? Ах, извините, милочка, я обозналась, приняла вас за миссис Болтон.

Она прошла к лестнице и поставила на площадку пустую молочную бутылку.

– Я сегодня что-то не в форме, не могу вверх-вниз бегать. Кто-нибудь будет спускаться, прихватит заодно мою бутылочку. Как там на улице, туман?

– Нет, – машинально сказала миссис Эллис – вопрос застал ее врасплох. Между тем толстуха продолжала ее разглядывать, и миссис Эллис не знала, что делать – то ли войти к себе в спальню, то ли вернуться вниз. Эта отвратительная старуха наверняка была из той же банды и могла подать сигнал своему сообщнику.

– Вы к ней записаны? – спросила старуха. – Если без записи, так она и не примет.

Миссис Эллис храбро изобразила на лице подобие улыбки.

– Благодарю вас, – сказала она, – да, я по предварительной записи.

Произнеся эти слова, она поразилась собственному самообладанию: как-никак не растерялась, сумела овладеть ситуацией! И вполне убедительно сыграла роль – не хуже столичной актрисы!

Толстуха подмигнула, подошла к миссис Эллис вплотную и, взяв ее за рукав, доверительно зашептала:

– Вы на простую или на художественную? Скажу вам по секрету: мужчинам больше нравятся художественные! Понимаете, о чем я? – Она ткнула миссис Эллис локтем в бок и снова заговорщически подмигнула. – Я по колечку вижу, что вы замужем. Так вот, милочка, послушайте меня: все мужья, даже самые что ни на есть порядочные, с ума сходят по таким фотокарточкам. Я сама бывшая артистка, я в таких делах разбираюсь. Обязательно снимайтесь на художественную!

Переваливаясь с боку на бок, она скрылась в комнате Сьюзен, по-прежнему с кошкой под мышкой, и с шумом захлопнула дверь.

«А ведь может быть, – подумала миссис Эллис, чувствуя, как к горлу снова подступает дурнота, – может быть, они не злоумышленники, а душевнобольные, которые сбежали из лечебницы и в припадке безумия вломились в дом. Вполне возможно, что они и не помышляли о грабеже, просто потом у них в голове все перепуталось, и они вообразили, что находятся у себя дома…»

Да, если все откроется, скандал неизбежен. Газеты напечатают эту историю под броскими заголовками. И ее фотографию, конечно, поместят. На Сьюзен это может отразиться самым нежелательным образом. Страшно подумать, что в ее комнатке хозяйничает отвратительная старая ведьма!

Эта мысль придала ей решимости, и она рывком открыла дверь в спальню. Одного взгляда оказалось достаточно: ее худшие предположения подтвердились. Все ее вещи исчезли. Комната была почти пуста, если не считать нескольких ламп на длинных шнурах и фотоаппарата на треножнике. Посреди комнаты стояла на коленях молодая женщина с копной густых курчавых волос; она разбирала на полу какие-то бумаги.

– Кто там? – спросила она, не поднимая головы. – Посторонним сюда нельзя. Я никого не принимаю без записи.

Миссис Эллис, сохраняя спокойствие и решительность, промолчала. Она успела заметить, что телефонный аппарат цел, хотя, как и все остальное в доме, он стоял не там, где раньше. Она двинулась прямо к нему и сняла трубку.

– Не смейте трогать мой телефон! – крикнула молодая особа и стала подниматься с колен.

Услышав ответ коммутатора, миссис Эллис произнесла твердым голосом:

– Соединитесь с полицией. Пусть приезжают по адресу: Элмхерст-роуд, семнадцать. Мне угрожает серьезная опасность. Прошу передать мой вызов немедленно.

Девица подскочила к миссис Эллис и вырвала у нее из рук трубку. Лицо у нее вблизи оказалось изжелта-бледное, какого-то нездорового цвета.

– Кто вас прислал? – возмущенно начала она. – Нечего тут шпионить и вынюхивать! Думаете что-нибудь найти? Не надейтесь! И полиция вам не поможет. Я работаю на законных основаниях, у меня есть лицензия!

К концу этой тирады она перешла почти на крик, и собачонка поддержала ее визгливым лаем. Девица открыла дверь и крикнула вниз:

– Гарри! Поднимись, выкинь эту нахалку на улицу!

Миссис Эллис продолжала хранить спокойствие. Она стояла, прислонившись к стене и сложив на груди руки. Телефонистка на коммутаторе успела принять вызов. С минуты на минуту прибудет полиция.

Она услышала, как внизу отворилась дверь гостиной и мужчина, который печатал на машинке, отозвался недовольным, ворчливым голосом:

– Ну, что там у тебя? Ты же знаешь, я занят. Что ты, сама с ней не можешь договориться? Может, она желает сняться ху-до-жественно!

Молодая женщина прищурилась и пристальнее, чем раньше, взглянула на миссис Эллис.

– Что вам сказал мой муж? – спросила она.

«Ага! – с торжеством подумала миссис Эллис. – Начинают паниковать! Не так-то просто меня одурачить, мои милые!»

– Я с вашим мужем вообще не разговаривала, – ответила она невозмутимо, – он только послал меня наверх, сказал, что вы тут. Так что нечего морочить мне голову. Я отлично вижу все ваши махинации.

И она обвела рукой комнату.

Девица посмотрела на нее вызывающе.

– Вы меня ни в чем не можете обвинить! – заявила она. – У моей фотостудии солидная репутация. Я делаю кабинетные портреты, фотографирую детей. Любой клиент вам это подтвердит. А если у вас другие сведения, предъявите хоть один негатив – тогда я еще подумаю, верить вам или нет.

Миссис Эллис прикидывала в уме, скоро ли приедет полиция. Надо выиграть время. При других обстоятельствах можно было бы даже пожалеть несчастную молодую женщину, которая в своем безумии учинила в спальне этот кавардак, вообразив себя фотографом; но сейчас, сию минуту важнее всего сохранять спокойствие и самообладание.

– Так как же? – не унималась самозванка. – Что вы скажете полицейским, когда они появятся? В чем будете меня обвинять?

С сумасшедшими надо держаться крайне осторожно, ни в коем случае не вступать с ними в спор, не провоцировать на агрессивные действия. Это миссис Эллис понимала. Их необходимо как-то задобрить, расположить к себе. И с этой особой надо быть как можно мягче, постараться ее успокоить. Главное – протянуть время до полиции.

– Что я им скажу? – переспросила она почти ласково. – Скажу, что я здесь живу, – вот и все. Этого будет достаточно.

Девица посмотрела на нее с сомнением и закурила сигарету.

– И все-таки что вам нужно? – сказала она после паузы. – Сфотографироваться в соблазнительной позе? Тогда для чего было затевать эту комедию? Почему не сказать все как есть?

На шум голосов из комнаты напротив вышла краснолицая толстуха. Она демонстративно постучала в полуоткрытую дверь и остановилась на пороге.

– Что-нибудь не в порядке, лапочка? – ехидно поинтересовалась она.

– Не вмешивайтесь не в свое дело, – раздраженно отрезала девица. – Это вас не касается. Я к вам не лезу, и вы ко мне не лезьте.

– А я и не лезу, лапочка, – сладким голосом пропела толстуха. – Просто хотела узнать, не надо ли помочь. Клиентка-то, видно, с фокусами? Сама не знает, чего хочет?

– Ох, помолчите ради бога, – сказала девица.

И в этот момент ее муж – Болтон, если миссис Эллис правильно запомнила фамилию, в общем, тот самый очкастый субъект из гостиной, – поднялся наверх и вошел со словами:

– Ну, что тут у вас происходит?

Девица пожала плечами и бросила взгляд в сторону миссис Эллис.

– Не могу понять. По-моему, шантаж.

– Негативы у нее есть? – быстро спросил очкарик.

– Не знаю. Первый раз ее вижу.

– Может, она их у других клиентов раздобыла, – вмешалась старая толстуха.

Теперь все трое не сводили глаз с миссис Эллис. Но та держалась стойко и не дрогнула. Она чувствовала себя на высоте положения.

– Мне кажется, мы все немножечко погорячились, – начала она, – и самое лучшее будет спуститься вниз, посидеть спокойно у камина и потолковать по душам. Вы мне расскажете о своей работе. Вы тут все занимаетесь фотографией?

Говоря это, она в то же время пыталась сообразить, куда они девали всю мебель из спальни. Кровать, наверно, перетащили напротив, в комнатку Сьюзен; шифоньер разбирается на две части, его, конечно, перенести недолго; но где вся ее одежда, украшения, безделушки? Наверно, как попало свалены в фургон… Да, фургон безусловно стоит недалеко, со всем ее добром. Может быть, на соседней улице, а может, еще один сообщник уже успел его куда-то угнать. Но миссис Эллис утешила себя тем, что полиция работает четко и как правило находит украденное; к тому же вещи у нее застрахованы – правда, никакая страховка не сможет компенсировать непоправимый урон, который нанесен дому в целом. Страховой полис на случай пожара тоже мало чем поможет – разве что в условиях договора отыщется пункт, который предусматривает возмещение ущерба, причиненного психически больными людьми, – впрочем, вряд ли такой пункт есть… А под категорию стихийных бедствий этот случай тоже не подведешь – страховая компания сразу встанет на дыбы… Такие мысли проносились в голове миссис Эллис, пока она еще и еще раз пыталась осознать масштабы бедствия, прикинуть, сколько дней и недель потребуется для того, чтобы с помощью Грейс привести все в порядок, вернуть дому его прежний вид…

А Грейс?! Бедная Грейс! Она совсем про нее забыла! Лежит, наверно, взаперти где-то внизу, и ее стережет этот ужасный тип в подтяжках – вовсе не ухажер, а такой же бандит, как остальные!

– Ну так как же? – сказала миссис Эллис вслух – ее сознание как бы раздвоилось, и эти слова произнесла находчивая, актерская половина. – Я предлагаю сойти вниз, поговорить спокойно. Вы согласны?

Она вышла из спальни и стала спускаться по лестнице, и, к ее удивлению, супруги последовали за ней. Мерзкая старая толстуха осталась наверху. Она стояла и глядела им вслед, облокотившись на перила:

– Если я вам понадоблюсь – крикните!

Миссис Эллис представила себе, как она сейчас вернется в детскую, начнет хватать руками вещи Сьюзен, и ее передернуло от отвращения.

– А вы к нам не хотите присоединиться? – спросила она, изо всех сил стараясь говорить светски-вежливым тоном. – Внизу гораздо уютнее.

Толстуха ухмыльнулась:

– Это уж как мистер и миссис Болтон скажут. Я сама никому не навязываюсь.

«Если мне удастся заманить всех троих в гостиную, – думала миссис Эллис, – и каким-то образом запереть дверь, и отвлечь их внимание разговором, может быть, я смогу задержать их до прихода полиции. Правда, они могут улизнуть через задний двор, но тогда придется перелезать через забор, прыгать на крышу соседского сарая… Молодые еще могут рискнуть, а толстуха вряд ли на такое способна…»

– Ну вот и отлично, – сказала она вслух, хотя сердце у нее снова сжалось при виде разоренной гостиной, – давайте присядем и соберемся с мыслями, и вы мне подробно расскажете про свою фотографию.

Но едва она успела договорить, как послышался звонок и одновременно стук в дверь – громкий и властный. Она с облегчением перевела дух: полиция! Голова у нее закружилась, и она прислонилась к дверному косяку. Мужчина в очках вопросительно посмотрел на жену:

– Надо их впустить. У нее нет никаких доказательств.

Он прошел через холл и открыл входную дверь.

– Заходите, констебль. А-а, вас, оказывается, двое.

– Поступил телефонный вызов, – раздался голос полицейского, – что-то не в порядке, как я понял?

– По-видимому, чистейшей воды недоразумение, – ответил Болтон. – К нам в дом явилась неизвестная посетительница и устроила тут истерику.

Миссис Эллис вышла навстречу полицейским. Констебля она видела впервые, и сопровождавший его участковый полисмен был тоже ей незнаком. Жаль, конечно, но ничего не поделаешь. На вид оба были вполне надежные, рослые, крепкого сложения.

– Никакой истерики я не устраивала, – возразила она спокойно, но твердо. – Мои нервы в полном порядке. Я действительно позвонила на коммутатор и попросила вызвать полицию.

Констебль вынул блокнот и карандаш.

– Изложите, в чем дело, – распорядился он, – но для начала назовите свою фамилию и адрес.

Миссис Эллис кротко улыбнулась. Только бы этот полицейский не оказался полным болваном!

– Вряд ли в этом есть необходимость, – ответила она, – но пожалуйста: миссис Вилфрид Эллис, проживаю по этому адресу.

– Снимаете тут комнату? – спросил констебль.

Миссис Эллис досадливо нахмурилась:

– Да нет же. Это мой собственный дом, я здесь живу. – И, увидев, как Болтон метнул красноречивый взгляд на жену, она поняла, что надо безотлагательно объяснить все как есть. – Я должна поговорить с вами с глазу на глаз, констебль, немедленно, – добавила она, – я должна вам все рассказать; вы, как я вижу, не вполне понимаете, что тут произошло.

– Если у вас имеются жалобы, миссис Эллис, – разъяснил констебль, – вы можете заявить в полицию в установленном порядке. Нас информировали, что в доме номер семнадцать кому-то из жильцов угрожает опасность. Поэтому я хочу знать, кто передал на коммутатор это сообщение: вы или не вы?

Миссис Эллис почувствовала, что начинает терять терпение.

– Разумеется, я, – сказала она. – Я вернулась домой с прогулки и обнаружила, что в мой дом проникли грабители, вот эти люди – целая шайка злоумышленников или помешанных, не знаю, кто они такие, – и все мое имущество пропало, весь дом перевернули вверх дном, все разорили, устроили настоящий погром…

Она говорила торопливо и сбивчиво, одни слова наскакивали на другие.

В это время снизу поднялся небритый тип в подтяжках; выпучив глаза, он уставился на полицейских.

– Я видел, как она подошла, – заявил он. – Сразу подумал: ненормальная. Знал бы – ни за что бы ее не впустил.

Констебль недовольно повернулся к нему:

– А вы кто?

– Апшоу моя фамилия, – ответил небритый, – Вильям Апшоу. Мы с женой снимаем тут цокольный этаж.

– Этот человек нагло лжет, – сказала миссис Эллис, – он здесь не живет и никогда не жил – он из этой же шайки грабителей. Внизу никто не живет, кроме моей прислуги, точнее кухарки, Грейс Джексон, и если вы обыщете помещение, вы наверняка обнаружите, что она лежит где-то связанная, с кляпом во рту – и это наверняка дело рук негодяя, который перед вами!

Она потеряла всякий контроль над собой. Ее голос, обычно спокойный и выдержанный, поднялся до истерического крика.

– Ясно, ненормальная, – заметил небритый, – вон у нее даже солома в волосах.

– Помолчите, пожалуйста, – приказал констебль и повернулся к своему спутнику, который что-то зашептал ему на ухо.

– Да-да, – сказал он, выслушав. – Справочник у меня. Сейчас проверим.

Он раскрыл и стал листать какую-то книгу. Миссис Эллис лихорадочно следила за ним. До чего несносный тупица! И почему только прислали именно его, явного дурака и тугодума?

Тут констебль повернулся к мужчине в очках и спросил:

– Это вы Генри Болтон?

– Совершенно верно, – с готовностью подтвердил тот, – а это моя жена. Мы занимаем первый этаж и дополнительно одну комнату наверху – у жены там студия. Фотостудия, художественная съемка.

На лестнице послышались шаркающие шаги, и в холл спустилась мерзкая старуха сверху.

– Моя фамилия Бакстер, – представилась она. – Я бывшая артистка – Билли Бакстер, может, слыхали? Снимаю тут комнату на втором этаже. А эта особа наверняка шпионка. Я сама лично видела, как она стояла под дверью и подглядывала в замочную скважину. Можете меня записать в свидетели.

– Значит, она здесь не проживает? – уточнил констебль. – Я так и думал – по этому адресу ее фамилия не числится.

– Мы ее первый раз видим! – сказал Болтон. – Мистер Апшоу впустил ее чисто случайно; сперва она вошла без стука ко мне в кабинет, потом ворвалась к моей жене в студию, осы́пала ее угрозами и в истерическом состоянии вызвала полицию.

Констебль взглянул на миссис Эллис:

– Желаете что-нибудь заявить?

Миссис Эллис сглотнула слюну. Только бы сохранить самообладание, только бы сердце не стучало с такой бешеной скоростью, только бы подавить слезы, уже подступавшие к горлу…

– Констебль, – сказала она, – произошло ужасное недоразумение. Насколько я понимаю, вы на этом участке человек новый, и ваш помощник тоже – его лицо мне незнакомо, – но если бы вы связались со своим непосредственным начальством, все бы мгновенно выяснилось. Там меня наверняка знают – я уже давно здесь живу. Моя кухарка, Грейс, служит у меня много лет. Я вдова; мой муж, Вилфрид Эллис, скончался два года назад; у меня девятилетняя дочка, сейчас она в пансионе. Сегодня днем я вышла погулять, и за время моего отсутствия эти люди вломились ко мне в дом; все мое имущество они вывезли или уничтожили – не могу вам точно сказать – и устроили полный кавардак. Если вы сейчас же созвонитесь со своим начальством…

– Тише, тише, не волнуйтесь, – остановил ее констебль, убирая в карман блокнот, – никакой спешки нет; сейчас поедем в участок и там спокойно выясним все подробности. Есть у кого-нибудь претензии к миссис Эллис? Желаете привлечь ее к ответственности за нарушение права владения?

Наступило молчание. Все притихли. Потом Болтон нерешительно произнес:

– Пожалуй, не стоит. Зла мы ей не хотим. Мы с женой согласны оставить это без последствий.

– И пожалуйста, имейте в виду, – вмешалась его эксцентричная супруга, – что эта женщина может наговорить о нас в полиции бог знает что, но все это будет неправда!

– Я понял, – сказал констебль. – В случае необходимости вас обоих вызовут, но думаю, что это не потребуется. – Он повернулся к миссис Эллис и добавил твердым, хотя и достаточно вежливым тоном: – Итак, миссис Эллис, дело за вами. Мы на машине, в два счета доставим вас в полицию, и вы там расскажете все по порядку. Пальто у вас было?

Миссис Эллис, точно оглушенная, сделала несколько шагов – пальто там, в коридорчике. Она знала, что полицейский участок недалеко, в пяти минутах езды. Надо добраться дотуда не мешкая. Поговорить с компетентным лицом, в чьих руках реальная власть, – только не с этим тупицей, не с этим безнадежным болваном. Но ведь пока тянется все это разбирательство, преступники будут чувствовать себя в безопасности, будут думать, что легко отделались! К тому времени как полиция вернется сюда с подкреплением, бандиты безусловно успеют скрыться! Она принялась шарить руками по стенке в поисках пальто, снова спотыкаясь о чужие чемоданы и ботинки.

– Констебль, – вполголоса позвала она, – на минутку.

Он подошел к ней поближе:

– Слушаю вас?

– Они вывернули электрическую лампочку, – заговорила она быстрым шепотом, – еще днем она прекрасно горела, а всю эту обувь и чемоданы они откуда-то принесли и свалили здесь; и чемоданы наверняка набиты моими вещами. Я прошу вас, настоятельно прошу оставить в доме вашего помощника, пусть он их стережет, иначе эти воры сбегут!

– Не волнуйтесь, миссис Эллис, все будет в порядке, – ответил полицейский. – Вы готовы? Можем ехать?

Она увидела, как констебль и второй полицейский переглянулись, и заметила, что молодой с трудом прячет улыбку. Она поняла: никого они не собираются тут оставлять. И в ее мозгу зародилось новое подозрение. Что если констебль и его подчиненный не настоящие полицейские? Что если они переодетые сообщники бандитов? Тогда понятно, почему она их не знает в лицо, почему в такой очевидной ситуации они проявляют равнодушие, преступную халатность. Но если это так, то ни в какой участок они и не подумают ехать, а завезут ее в воровской притон, одурманят, чего доброго, убьют…

– Я с вами не поеду, – быстро сказала она.

– Ну-ну, миссис Эллис, – возразил констебль, – зачем же так? Давайте по-хорошему. Выпьете чашечку чаю, успокоитесь, никто вас там не обидит.

Он схватил ее за руку. Она попыталась вырваться. Второй полицейский подскочил и встал рядом.

– На помощь! – слабо крикнула миссис Эллис. – Помогите! Помогите!

Кто-нибудь должен услышать! Есть же люди в соседнем доме… Она их мало знает, но это неважно – если она закричит погромче, изо всех сил…

– Бедняга, – сказал небритый в подтяжках, – надо же, прямо жалко ее. И с чего это она сбрендила?

Он смотрел на нее, выпучив глаза, с явным сочувствием, и миссис Эллис чуть не задохнулась от возмущения.

– Негодяй! – крикнула она. – Как вы смеете, как вы…

Но ее уже тащили вниз по ступенькам, волокли по тротуару к машине; за рулем сидел еще один полицейский. Ее втолкнули на заднее сиденье, и констебль уселся рядом, не выпуская ее руку.

Машина тронулась, свернула вбок и покатила под гору, мимо лесопарка; она силилась разглядеть, в каком направлении они едут, но широкие плечи констебля загораживали чуть ли не все окно. Еще несколько резких поворотов – и машина, к немалому удивлению миссис Эллис, затормозила у входа в участок. Значит, полицейские все же настоящие. Не переодетые бандиты. И на том спасибо! Растерявшаяся и перепуганная, миссис Эллис впервые облегченно вздохнула. Констебль помог ей выбраться из машины и, по-прежнему держа за руку, ввел внутрь.

Помещение – что-то вроде приемной – показалось ей смутно знакомым: она побывала тут несколько лет назад, когда пропал ее любимый рыжий кот. С того раза ей запомнилась общая обстановка, вполне деловая; за барьером, как и в тот раз, сидел какой-то ответственный дежурный – она думала, что к нему ее и подведут, но вместо этого констебль прошел с ней дальше, в другое помещение, и там за широким письменным столом тоже сидел полицейский, явно выше чином и вообще производивший более солидное впечатление. И лицо у него, слава богу, было как будто неглупое.

Она решила сама все объяснить, пока констебль ее не опередил, и почти с порога начала:

– Произошло ужасное недоразумение! Я миссис Эллис, проживаю в доме семнадцать по Элмхерст-роуд. В мой дом проникли грабители, и грабеж идет полным ходом; эта шайка ни перед чем не остановится, бандиты чрезвычайно хитры и изобретательны, им удалось ввести в заблуждение обоих ваших подчиненных…

К негодованию миссис Эллис, важный чин на нее даже не взглянул. Он вскинул брови и повернулся к констеблю; тот снял фуражку, откашлялся и подошел к столу. А рядом с миссис Эллис неизвестно откуда возникла женщина в полицейской форме – наверно, надзирательница, которая крепко взяла ее за локоть.

Констебль между тем о чем-то тихо переговаривался с начальником. О чем, миссис Эллис не слышала. Ноги у нее дрожали от волнения, голова кружилась. Она с готовностью опустилась на стул, который пододвинула надзирательница, и через минуту ей подали чашку чаю. Чашку она взяла, но пить не стала. До чая ли тут? Время, драгоценное время утекает впустую!

– Я требую, чтобы вы меня выслушали! – громко заговорила миссис Эллис, и женщина в форме еще крепче сжала ей руку. Но полицейский за столом сделал ей знак подойти, и ее пересадили на другой стул, поближе; надзирательница по-прежнему не отходила ни на шаг.

– Слушаю вас, – сказал он. – Что вы имеете сообщить?

Миссис Эллис судорожно сжала руки. У нее появилось предчувствие, что этот начальник, несмотря на свой интеллигентный вид, окажется не лучше подчиненных.

– Моя фамилия Эллис, – начала она снова. – Миссис Вилфрид Эллис, проживаю на Элмхерст-роуд, дом семнадцать. Вы меня легко найдете в телефонной книге. И в адресном справочнике тоже. Меня в этом районе все знают, я здесь живу уже больше десяти лет. Я вдова, у меня есть девятилетняя дочка, она сейчас в пансионе. Я держу прислугу, Грейс Джексон, – она готовит и помогает по дому. Сегодня около часу дня я вышла погулять – прошлась по парку и вернулась обратно мимо виадука и мимо прудов у Долины Здоровья. И когда я пришла домой, я обнаружила, что в мое отсутствие ко мне вломились грабители, вломились самым наглым образом. Моя служанка исчезла, все мое имущество успели вывезти, и воры обманом захватили дом. При этом они разыграли целое представление и сумели сбить с толку даже ваших сотрудников. Вызвала полицию я, я позвонила на коммутатор и удерживала всю шайку в гостиной, пока не приехали ваши люди.

Миссис Эллис остановилась перевести дух. Она заметила, что полицейский начальник не спускает с нее глаз и слушает внимательно.

– Благодарю вас, – произнес он, – вы все очень толково рассказали, миссис Эллис. А есть у вас при себе что-нибудь, что могло бы удостоверить вашу личность?

Она растерянно взглянула на него. Удостоверить личность? Разумеется, но только не здесь, не при себе. Она вышла из дому без сумочки, визитные карточки лежат у нее в письменном столе, а заграничный паспорт – они с Вилфридом когда-то ездили в Дьепп – заперт, если она правильно помнит, в левом верхнем ящичке бюро, в спальне.

Внезапно она вспомнила, в каком состоянии дом. Там теперь ничего не найти…

– Видите ли, – принялась она объяснять, – все складывается крайне неудачно. Я сегодня вышла без сумочки – она осталась в спальне на комоде. Визитные карточки у меня хранятся в письменном столе, в гостиной. Есть еще паспорт – боюсь, что он немного просрочен, мы с мужем редко ездили за границу; паспорт лежит в бюро, в спальне. Но сейчас в доме все разграблено, все перевернуто вверх дном…

Начальник сделал какую-то пометку в блокноте и спросил:

– Значит, вы не можете предъявить удостоверение личности или продовольственные карточки?

– Я же вам объясняю, – повторила миссис Эллис, еле сдерживая досаду, – визитные карточки у меня дома, в столе. Что касается продовольственных карточек – так, кажется, вы сказали? – то я вообще не знаю, что это такое.

Полицейский за столом снова записал что-то в блокнот и сделал знак надзирательнице, которая принялась деловито ощупывать ее карманы. От этой фамильярности миссис Эллис всю передернуло. Она старалась сообразить, кому можно позвонить, кто из знакомых мог бы за нее поручиться, кто бы сразу приехал за ней на машине и прочистил бы мозги этим идиотам, этим твердолобым болванам. «Я должна сохранять спокойствие, – снова повторила она себе, – спокойствие!» Коллинсы сейчас за границей; лучше всего было бы обратиться к ним, но в крайнем случае можно позвонить Нетте Дрейкотт: она в это время обычно дома, поджидает детей из школы.

– Я просила вас, – сказала миссис Эллис, – проверить мои данные по телефонному справочнику или по местной адресной книге. Если вам этого мало, справьтесь на почте или обратитесь к управляющему филиалом моего банка, он помещается на Хай-стрит, я последний раз заходила получить деньги в субботу. Наконец, вы можете позвонить моей знакомой, миссис Дрейкотт – она живет в Чарлтон-корте, дом двадцать один по Чарлтон-авеню, такой большой многоэтажный дом. Она будет рада за меня поручиться.

Миссис Эллис в изнеможении прислонилась к спинке стула. Никакой страшный сон, мысленно твердила она себе, не может сравниться с кошмаром, с ужасающей безнадежностью ее теперешнего положения. Одна неудача за другой! Как можно было оставить дома сумочку – там всегда лежит пачка визитных карточек! А грабители, эти злодеи, между тем продолжают хозяйничать в доме – и несомненно успели прибрать к рукам все ценности, распорядиться всем ее добром…

– Ну что ж, миссис Эллис, – сказал начальник, – мы выслушали ваши заявления и сейчас навели необходимые справки. К сожалению, ваши слова не подтверждаются. В телефонной книге ваша фамилия не значится, и в местном справочнике ее тоже нет.

– То есть как это нет?! – возмущенно возразила миссис Эллис. – Дайте мне сюда обе книги, я вам сейчас все найду.

Констебль подошел и положил их перед ней на стол. Она отыскала в телефонной книге свою букву и провела по странице пальцем, помня, что ее фамилия напечатана в левой колонке, в середине. Фамилия Эллис повторялась несколько раз, но все это были какие-то другие Эллисы, живущие по другим адресам. Она открыла адресный справочник и под номером семнадцать по Элмхерст-роуд обнаружила фамилии Болтон, Апшоу, Бакстер… Она отодвинула от себя книги и, ничего не понимая, посмотрела на сидящего напротив полицейского.

– Эти справочники у вас неверные, – растерянно произнесла она, – какие-то устаревшие или поддельные – не те, что у меня дома.

Полицейский захлопнул обе книги и, помолчав, подвел итог:

– Ну что ж, миссис Эллис, я вижу, вы переутомились, и вам нужно первым делом отдохнуть. Мы постараемся связаться с вашими знакомыми. Обещаю сделать это в самое ближайшее время. А пока вас проводят в спокойное место, я пришлю к вам врача, он с вами побеседует, даст успокоительное, вы поспите, соберетесь с силами, а утром будет видно. Может быть, к тому времени вам станет получше, да и мы что-нибудь успеем для вас выяснить.

Женщина в полицейской форме помогла миссис Эллис подняться со стула и сказала:

– Пройдемте.

– А как же мой дом? – торопливо заговорила миссис Эллис. – Там ведь остались грабители! И Грейс, моя прислуга, – они ее, наверно, связали, где-то спрятали… Это ведь бандиты, преступники! Вы должны немедленно что-то предпринять, иначе они скроются, уйдут от наказания! Мы и так потеряли здесь уже полчаса…

– Не волнуйтесь, миссис Эллис, – сказал начальник, – предоставьте все нам, мы знаем, что делать.

Миссис Эллис продолжала возмущаться, продолжала что-то доказывать, но надзирательница уже вела ее по коридору, увещевая на ходу: «Спокойненько, не надо шуметь, не надо скандалить – никто вам ничего худого не сделает», и не успела миссис Эллис оглянуться, как она оказалась в какой-то комнатушке с железной койкой – боже, да это же камера, тут содержатся арестанты! Между тем надзирательница помогала ей снять пальто, откалывала булавки с шарфа; заметив, что миссис Эллис от слабости еле стоит на ногах, она проворно уложила ее на кровать, прикрыла грубым серым одеялом и подсунула под голову жесткую казенную подушку.

Миссис Эллис вцепилась в женщину обеими руками и не отпускала. Все-таки лицо у нее не злое.

– Ради бога, – взмолилась она, – позвоните моей приятельнице, миссис Дрейкотт, в Чарлтон-корт, и попросите ее приехать. Ее номер – Хампстед 40–72. Ваш начальник не желает меня слушать. Он мне не верит.

– Хорошо, хорошо, вы только не волнуйтесь, – сказала надзирательница.

И тут в эту комнату, в эту камеру вошел еще кто-то. Какой-то энергичный, чисто выбритый господин с чемоданчиком. Он поздоровался с тюремщицей и, раскрыв чемоданчик, вынул оттуда стетоскоп и термометр. Потом с ободряющей улыбкой повернулся к миссис Эллис.

– Так-так, – сказал он, – вы, я слышу, немножко расклеились? Ничего, мы вас быстренько приведем в порядок. Дайте руку, пожалуйста.

Миссис Эллис поднялась и села на узкой железной кровати, поплотнее натянув на себя одеяло.

– Доктор, – начала она, – я ничем не больна. Просто у меня страшные неприятности, и из-за этого я в таком нервном состоянии. Тут чьи угодно нервы не выдержат. Дело в том, что я стала жертвой грабежа, мой дом захватили посторонние люди, а здесь никто не хочет до конца меня выслушать. Моя фамилия Эллис, миссис Вилфрид Эллис, я живу на Элмхерст-роуд, дом семнадцать; если бы вы сумели растолковать здешнему начальству…

Но врач ее не слушал. С помощью надзирательницы он сначала измерил ей температуру – при этом градусник ей сунули под мышку и руку плотно прижали, в общем, обращались с ней, как с ребенком, – а потом стал считать пульс, оттянул книзу веки, приставил к груди стетоскоп… А миссис Эллис все говорила:

– Я понимаю, вы исполняете свои обязанности. Как вам сказали, так вы и делаете. Но я считаю нужным официально заявить, что и здесь, в участке, и до этого у меня дома, куда полиция приехала по моему вызову, я столкнулась с самым безобразным и безответственным обращением. Я не знакома лично с депутатом от нашего округа, но я убеждена, что когда он услышит мою историю, он этого так не оставит, и виновные понесут ответственность. К сожалению, я вдова, близких родственников у меня нет, моя дочка в пансионе для девочек, мои друзья, мистер и миссис Коллинс, сейчас в отъезде, за границей, но управляющий филиалом моего банка…

Тем временем доктор протирал ей руку ваткой со спиртом, потом взял шприц и ввел ей в вену иглу – и миссис Эллис, охнув от боли, упала головой на подушку. Доктор не отпускал ее руку, следил за пульсом; голова у нее кружилась все сильнее и сильнее, и она чувствовала, как по телу разливается странное оцепенение – по-видимому, начинало действовать лекарство. По щекам у миссис Эллис текли слезы. Она уже не могла сопротивляться. Она была без сил.

– Ну, как теперь? – спросил доктор. – Чуточку лучше?

Во рту и в горле у нее пересохло. Наверно, ей впрыснули что-то такое, что парализует человека, делает его абсолютно беспомощным. Но от сердца у нее немного отлегло. Ярость, страх и отчаяние, которые только что кипели в ней, как будто отступили; судорожное нервное напряжение спало. Она, конечно, плохо все объяснила. И вообще сама виновата: забыла дома сумочку. Да, если бы не сумочка… и если бы эти злоумышленники не были такие изворотливые, такие коварные… «Тихо, – приказала она себе, – успокойся. Хватит».

Наконец доктор отпустил ее руку и произнес:

– Что если мы еще разок послушаем вашу историю? Значит, вы говорите, что вы миссис Эллис?

Миссис Эллис вздохнула и закрыла глаза. Неужели начинать все сначала? Ведь у них, наверно, и так все подробно записано. Что толку повторять одно и то же, если дело в полиции поставлено из рук вон плохо – это ясно с первого взгляда! Даже справочники, даже телефонные книги у них не те, все адреса и фамилии перепутаны. Ничего удивительного, что вокруг творятся безобразия – убийства, кражи и еще бог весть какие преступления; чего еще ждать, если вся система прогнила насквозь? Депутат… как же его фамилия? Вертится на языке… Очень симпатичный, положительный на вид, светлые волосы, так серьезно смотрит с предвыборных афиш. Конечно, баллотироваться от Хампстеда всякому лестно. Он непременно сам займется ее вопросом…

– Как вы думаете, – прервал ее мысли доктор, – вы могли бы теперь припомнить свой настоящий адрес?

Миссис Эллис открыла глаза. Устало и равнодушно она взглянула на доктора.

– Элмхерст-роуд, семнадцать, – механически повторила она. – Я вдова, мой муж умер два года назад, дочке девять лет, она в пансионе. Сегодня днем я вышла погулять, а когда вернулась…

– Да, да, это мы знаем, – перебил ее доктор. – Все, что было с вами после прогулки, мы знаем. Постарайтесь припомнить, что происходило перед этим.

– Перед этим мне подали ланч, – сказала миссис Эллис. – Отлично помню, что́ я ела: цесарку, потом яблочную шарлотку. Потом выпила кофе. После этого я поднялась наверх, хотела даже прилечь немного отдохнуть, так как неважно себя чувствовала, но решила, что лучше все-таки выйти на свежий воздух.

Не успели эти слова слететь с ее губ, как она о них пожалела. Доктор кинул на нее испытующий взгляд:

– Ага! Значит, вы себя неважно чувствовали? А не могли бы вы уточнить, что именно вас беспокоило?

Миссис Эллис сразу поняла, куда он клонит. Врач и полиция, конечно, заодно. Они хотят признать ее психически больной, объявить невменяемой, представить все так, будто она страдает каким-то мозговым расстройством, будто вся ее история – выдумки, бред.

– Да ничего особенного, – поспешно ответила она. – Просто я немного устала. Я утром занималась уборкой – проверяла белье, наводила порядок в столе. И на это ушло довольно много времени.

– Вы могли бы подробно описать свой дом? – спросил доктор. – Дать перечень всего, что находится в спальне, в гостиной?

– Конечно, это совсем не трудно, – сказала миссис Эллис, – только имейте в виду, что сейчас там все не так. Люди, которые проникли в дом, нанесли ему огромный и, боюсь, непоправимый ущерб. Все мое они вывезли и где-то спрятали. В комнатах не прибрано, везде грязь, а в моей спальне, вы только себе представьте, я застала молодую особу, которая притворялась, будто занимается фотографией!

– Понятно, – отозвался доктор, – но вы об этом пока не думайте. Просто опишите обстановку – где какая мебель стояла и так далее.

Спрашивал он как будто даже сочувственно. Миссис Эллис, успокоенная его дружелюбным тоном, начала описывать все комнаты по очереди. Она не упустила ничего – ни безделушек, ни картин, точно указала, где стоит каждый стол, каждый стул.

– А вашу кухарку, вы говорите, зовут Грейс Джексон?

– Да, доктор, она служит у меня уже несколько лет. Когда я днем выходила, она была внизу, в кухне, и я отчетливо помню, как окликнула ее и предупредила, что иду прогуляться и скоро вернусь. Я крайне обеспокоена ее участью, доктор. Эти негодяи, вероятно, ее похитили и держат под замком.

– Мы это выясним, – сказал доктор. – А пока что, миссис Эллис, я хочу вас поблагодарить. Вы прекрасно все рассказали, нарисовали четкую, детальную картину, и я убежден, что нам удастся в самом скором времени разыскать ваш дом и ваших родных. Сегодня вам придется здесь переночевать, а утром, я надеюсь, к нам поступит какая-то информация. Кстати, вы сказали, что ваша дочка в пансионе. Вы его адрес помните?

– Разумеется, помню, – подтвердила миссис Эллис, – и адрес, и телефон. Школа называется Хай-Клоус и находится в Хэчворте, на Бишопс-лейн; телефон там – Хэчворт 202. Но я не совсем понимаю, почему вы собираетесь разыскивать мой дом. Я же вам сказала, что живу на Элмхерст-роуд, дом семнадцать.

– Не волнуйтесь, прошу вас, – сказал доктор, – вы не больны, и вы безусловно говорите правду. Я ни секунды в этом не сомневаюсь. У вас просто кратковременная амнезия, потеря памяти – такое бывает с самыми разными людьми и потом проходит без последствий. Мне неоднократно приходилось с этим сталкиваться.

Он улыбнулся, встал и взял свой чемоданчик.

– Неправда! – запротестовала миссис Эллис, силясь поднять голову от подушки. – Никакой потери памяти у меня нет! Я же вам так подробно, до последней мелочи все рассказала, назвала свою фамилию, адрес, полностью описала свой дом, дала вам адрес школы…

– Да, да, – согласился доктор, – главное, вы не волнуйтесь. Постарайтесь расслабиться и немножко поспать. А мы попробуем отыскать кого-нибудь, кто вас знает.

Он что-то шепнул тюремщице и вышел. Женщина подошла к кровати и подоткнула с боков одеяло.

– Не надо расстраиваться, – сказала она, – послушайтесь-ка доктора. Отдохните, поспите. Вот увидите, все образуется.

Отдохнуть… но до того ли ей? Расслабиться… но как? Может быть, пока она тут, преступники довершают свое грязное дело, выносят из дому ее последнее добро, оставляя только голые стены. И со всем награбленным скрываются – ни следов, ни улик. Они и Грейс наверняка увезут с собой, и она, бедняжка, не сможет явиться в полицейский участок и удостоверить личность хозяйки… Правда, есть еще соседи, Ферберы, к ним ведь тоже можно обратиться, не такое уж это для них беспокойство. Надо было, конечно, в свое время быть с ними полюбезнее, сойтись покороче, иногда приглашать их к чаю… Но в городе ведь мало кто общается с соседями, сейчас это как-то не принято, считается старомодным. И если полиция не дозвонилась до Нетты Дрейкотт, придется обратиться к Ферберам – и немедленно!

Миссис Эллис потянула надзирательницу за рукав.

– У меня есть соседи – Ферберы, дом девятнадцать; они тоже могут за меня поручиться. Мы не то чтобы близко знакомы, но в лицо они меня знают хорошо. Мы живем рядом уже лет шесть. Запомните фамилию? Ферберы.

– Да-да, – сказала надзирательница, – постарайтесь пока что уснуть.

Ах, Сьюзен, Сьюзен! Какое счастье, что все это случилось не во время каникул! Тогда все было бы еще невыносимее. Что бы мы делали, если бы вернулись с прогулки вдвоем и застали бы в доме эту банду? Да еще, чего доброго, Сьюзен – она ведь миловидная, приятная девочка – приглянулась бы этой подозрительной паре, очкарику и его жене, и им взбрело бы в голову ее похитить! Вот был бы ужас, вот кошмар… А сейчас девочка, по крайней мере, в безопасности и в счастливом неведении – и, даст бог, вообще ничего не узнает, если только эта история не попадет в газеты. Так стыдно, так унизительно – провести ночь в камере для арестантов, и все из-за непроходимой тупости полиции, из-за непростительных, чудовищных ошибок!

– Ну вот и поспали немножко, – сказала вдруг у нее над ухом надзирательница, протягивая ей чашку чаю.

– Не знаю, о чем вы, – возразила миссис Эллис, – я и не думала спать.

– Поспали, поспали, – добродушно улыбнулась женщина. – Все вы так говорите!

Миссис Эллис, моргая глазами, села на жесткой кровати. Ведь она только сию минуту разговаривала с надзирательницей! Голова у нее раскалывалась. Она отпила из чашки несколько глотков – разве это чай? Безвкусный, жидкий… Как ей хотелось очутиться снова дома, в своей постели, чтобы Грейс, как всегда по утрам, неслышно вошла в комнату, раздвинула шторы…

– Теперь надо умыться, – распорядилась надзирательница, – я вас причешу, а потом отведу к доктору, он ждет.

Умываться на глазах у постороннего человека, чувствовать, как чужие руки прикасаются к твоим волосам, было мучительно, но миссис Эллис вытерпела все, сжав зубы. Тюремщица подала ей пальто и шарф, выпустила из камеры и провела по коридору во вчерашнюю приемную, а оттуда снова в помещение, где ее допрашивали накануне. Сегодня за столом сидел другой полицейский, но тут же были знакомый ей констебль и доктор.

Доктор пошел ей навстречу, улыбаясь своей самоуверенной улыбкой.

– Ну-с, как вы себя сегодня чувствуете? – спросил он. – Получше? Пришли в себя?

– Как раз напротив! – вспылила миссис Эллис. – Я чувствую себя очень плохо, и лучше мне не станет, пока я не узнаю, что делается у меня дома, на Элмхерст-роуд, семнадцать. Может мне наконец кто-нибудь сообщить, что там происходит со вчерашнего вечера? Приняты ли хоть какие-нибудь меры, чтобы оградить мой дом от посягательств шайки грабителей?

Доктор ничего не ответил, взял миссис Эллис под локоть и подвел к стулу, на котором она сидела вчера.

– Вам сейчас покажут фотографию в газете – посмотрите на нее внимательно.

Миссис Эллис села, и новый полицейский протянул ей через стол газету – воскресную газету, которую всегда покупала Грейс, сама миссис Эллис никогда в нее не заглядывала, – и там действительно была фотография, фотография женщины с довольно пухлыми щеками, в светлом пальто, с шарфом на голове. Фотография была обведена красным кружком, а под ней стояла подпись: «Ушла из дома и не вернулась: Ада Льюис, 36 лет, вдова, прож. Альберт-билдингс, 105, Кентиш-таун». Миссис Эллис посмотрела и вернула газету полицейскому.

– Боюсь, что не смогу вам помочь, – сказала она. – Я эту особу не знаю.

– Имя Ада Льюис ничего вам не говорит? И адрес этот вам не знаком?

– Нет, разумеется.

И вдруг она поняла цель всех этих расспросов. Полицейские думают, не она ли эта самая Ада Льюис из Кентиш-тауна, которая ушла из дома и не вернулась! Наверно, они обратили внимание на светлое пальто, шарф вместо шляпы… Она встала со стула.

– Это просто возмутительно! – почти выкрикнула она. – Я в сотый раз вам повторяю, что я миссис Эллис, миссис Вилфрид Эллис, мой адрес Элмхерст-роуд, семнадцать, а вы упорно продолжаете мне не верить! Вы задерживаете меня в полиции без всяких юридических оснований! Я требую, чтобы вызвали адвоката, моего адвоката!

Впрочем, постойте, она обращалась к нему давно, сразу после смерти Вилфрида, а с тех пор их контора то ли куда-то переехала, то ли сменила вывеску… нет, фамилию адвоката лучше не называть, а то они опять скажут, что она выдумывает; лучше отослать их снова к управляющему банком…

– Минуточку, – сказал полицейский чин, перебив ее мысли, и тут в помещение вошел еще один человек – довольно простецкого и неряшливого вида мужчина, одетый в потрепанный клетчатый костюм; в руках он мял фетровую шляпу.

– Узнаете ли вы эту женщину? – обратился к нему полицейский за столом. – Можете ли вы подтвердить, что это ваша сестра, Ада Льюис?

Мужчина подошел поближе и бесцеремонно заглянул в лицо миссис Эллис, которую кинуло в жар от ярости.

– Нет, сэр, – пробасил он, – это не Ада. Эта пополнее будет, да и зубы у нее вроде свои. А у Ады протезы. Нет, эту я первый раз вижу.

– Спасибо, – сказал полицейский, – пока все. Можете идти. Если ваша сестра найдется, мы вас известим.

Потрепанный мужчина ушел, а миссис Эллис торжествующе повернулась к начальнику:

– Ну, теперь вы убедились? Теперь-то вы мне верите?

Тот на секунду задержал на ней внимательный взгляд, потом перевел глаза на доктора и наконец посмотрел в блокнот, который лежал перед ним.

– С удовольствием бы поверил вам, – сказал он, – это всех нас избавило бы от лишних хлопот; к сожалению, поверить никак не могу. Все, что вы до сих пор сообщали, пока не подтвердилось.

– То есть как?! – воскликнула миссис Эллис.

– Начнем с адреса. Вы не проживаете в доме семнадцать по Элмхерст-роуд. Этот дом занимают другие жильцы; мы их знаем, они там живут не первый день. Каждый этаж в доме сдается отдельно, и вы в числе съемщиков не значитесь.

Миссис Эллис судорожно схватилась за стул, на котором сидела. Она ничего не видела, кроме этого высокомерного, упрямого, совершенно равнодушного лица.

– Вы заблуждаетесь, – возразила она, стараясь говорить спокойно. – В доме семнадцать ничего никому не сдается. Это мой собственный дом. Я живу в нем сама.

Полицейский опять заглянул в блокнот.

– Пойдем дальше. В соседнем доме, номер девятнадцать, Ферберы не проживают. Этот дом тоже занимают несколько семей. Ваша фамилия не фигурирует ни в местном адресном справочнике, ни в телефонной книге. Там есть другие Эллисы, но не вы. В списке клиентов банка, который вы нам вчера назвали, фамилия Эллис не значится. Наконец, среди жителей района нам не удалось обнаружить никакой Грейс Джексон.

Миссис Эллис в растерянности посмотрела на доктора, на вчерашнего констебля, на женщину в полицейской форме, которая по-прежнему стояла рядом с ней.

– Что это, заговор? – еле вымолвила она. – Почему вы все против меня? Не понимаю, что я такое сделала…

Голос у нее дрогнул. Только бы не сорваться! Надо держаться твердо, не уступать им; надо думать о Сьюзен…

– А моей знакомой вы позвонили? – спросила она. – Миссис Дрейкотт, которая живет в Чарлтон-корте, в высоком многоквартирном доме?

– Миссис Дрейкотт не живет в Чарлтон-корте, – ответил новый начальник, – по той простой причине, что этот дом уже не существует. Он сгорел. В него попала зажигательная бомба.

Глаза у миссис Эллис расширились от ужаса. Бомба? Зажигательная? Какая неслыханная катастрофа! Как это могло случиться? И когда? Вчера ночью?.. Несчастье за несчастьем… Кто бросил бомбу? Какие-нибудь анархисты, забастовщики, безработные… А может быть, преступники – да, да, те же бандиты, которые разграбили ее собственный дом! Бедная Нетта, бедный ее муж, бедные дети… У миссис Эллис закружилась голова.

– Простите, пожалуйста, – произнесла она, собрав все силы, все свое достоинство, – я не знала, что произошло такое страшное несчастье. Это, без сомнения, дело рук тех же негодяев, которые вломились в мой дом…

И тут она внезапно умолкла – поняла, что все они лгут, что все кругом сплошная ложь, притворство: никакие они не полицейские – они обманом захватили помещение участка; они враги, шпионы; они готовятся свергнуть правительство… Только чего ради они так долго возятся с ней, рядовой обывательницей? Почему не начинают гражданскую войну, не выкатывают на улицы пулеметы, не идут штурмом на Букингемский дворец? Почему сидят здесь и разыгрывают перед ней какую-то бессмысленную комедию?

В комнату вошел еще один полицейский и, щелкнув каблуками, остановился перед начальником.

– Все больницы проверены, сэр, – доложил он, – в том числе психиатрические, в радиусе пяти миль. Все пациенты на месте.

– Большое спасибо, – сказал начальник и, не обращая внимания на миссис Эллис, повернулся к доктору: – Здесь мы ее держать не можем. Попытайтесь договориться, чтобы ее взяли в Мортон-хилл. Пусть старшая сестра подыщет место. Объясните им, что мера временная. Потеря памяти.

– Попробую, – ответил доктор.

Мортон-хилл! Знакомое название: психиатрическая лечебница в южной части Хампстеда, ближе к Хайгейту. В окру́ге она пользовалась дурной славой: говорили, что порядки там просто ужасные.

– В Мортон-хилл? – сказала миссис Эллис. – Почему в Мортон-хилл? У этого заведения отвратительная репутация! Там ни одна сиделка не задерживается! Я категорически возражаю против того, чтобы меня отправляли в Мортон-хилл. Я требую, чтобы вызвали адвоката – нет, лучше моего врача, доктора Годбера, он живет на Парквелл-гарденс.

Полицейский начальник вскинул на нее глаза и задумчиво произнес:

– Все-таки, видимо, она здешняя – все время называет людей, которые так или иначе связаны с нашим районом. Но ведь Годбер, кажется, уехал в Портсмут? Годбера я помню.

– Если он и уехал в Портсмут, – сказала миссис Эллис, – то не больше чем на несколько дней. Он очень добросовестный врач и никогда не оставляет своих больных надолго. В любом случае меня знает его секретарша. Я обращалась к нему по поводу болезни дочери во время последних школьных каникул.

Но никто ее как будто не слушал, а начальник снова углубился в блокнот:

– Да, вот еще что. Школу вы мне назвали верно. Телефон не тот, но название совпадает. Есть такая школа, обучение совместное. Мы до них вчера дозвонились.

– Боюсь, на этот раз ошиблись вы, – возразила миссис Эллис. – Какое совместное обучение? Моя дочь учится в пансионе для девочек, иначе я бы ее туда никогда не отправила.

Полицейский покачал головой и прочел по бумажке:

– Хай-Клоус, школа совместного обучения, директор мистер Фостер.

– Нет, директриса там мисс Слейтер, – поправила его миссис Эллис, – мисс Хильда Слейтер.

– Вы хотите сказать – бывшая директриса. Действительно, раньше школу возглавляла некая мисс Слейтер, которая ушла на пенсию, и ее сменили супруги Фостер. Ученицы по имени Сьюзен Эллис у них нет.

Миссис Эллис не шевельнулась; она замерла на стуле. Потом обвела взглядом присутствующих. Ни на одном лице она не увидела враждебности. На всех было написано сочувствие. Надзирательница даже благодушно улыбалась. И все внимательно смотрели на нее. Наконец она проговорила:

– Вы не шутите? Вы меня не разыгрываете? Ведь я должна узнать, должна понять, что случилось! Если вы намеренно ввели меня в заблуждение, если вы затеяли какую-то игру, изобрели какой-то новый способ пыток, скажите прямо! Скажите, не мучайте меня!

Доктор мягко взял ее за руку, а полицейский перегнулся через стол:

– Мы пытаемся вам помочь. Поверьте, мы делаем все возможное, чтобы разыскать кого-то из ваших близких.

Миссис Эллис сжала руку доктора, цепляясь за нее, как за последнее прибежище.

– Я не понимаю, что случилось, – сказала она. – Если у меня потеря памяти, то почему же я так ясно все помню? И свою фамилию, и адрес, и название школы… Где Сьюзен? Где моя дочь? – У миссис Эллис потемнело в глазах. Она попыталась встать со стула. – Если Сьюзен в школе нет, где же она?

Кто-то пробовал ее успокоить, похлопывал по плечу; кто-то подал ей стакан воды.

– Если мисс Слейтер оставила свой пост и вместо нее теперь какие-то Фостеры, я должна была об этом знать, мне бы непременно сообщили, – без конца повторяла миссис Эллис. – А я только вчера туда звонила, и мне ответили, что Сьюзен совершенно здорова, играет на улице.

– Вы хотите сказать, что разговаривали с самой мисс Слейтер? – спросил начальник.

– Нет, не с ней, со школьной секретаршей. Я позвонила туда, потому что мне показалось… у меня было какое-то предчувствие, что у Сьюзен что-то не в порядке. Но секретарша меня заверила, что она здорова, только что пообедала и играет с другими детьми. Я говорю вам чистую правду. Это было не далее как вчера. И если бы в школе намечались перемены, секретарша меня бы известила.

Теперь на лицах всех присутствующих читалось явное сомнение. Миссис Эллис в растерянности огляделась вокруг, и тут ее внимание привлекла крупная цифра 2 на листке перекидного календаря на столе у начальника.

– Конечно, это было вчера, – воскликнула она, – сегодня ведь второе число, правда? А вчера было первое – я хорошо помню, как вырвала из календаря предыдущий листок и по случаю начала месяца решила навести порядок – разобрать письменный стол, избавиться от лишних бумаг. И все утро этим занималась.

Полицейский начальник вздохнул и улыбнулся.

– То, что вы говорите, звучит убедительно, – сказал он, – и по вашему виду, по тому, что у вас при себе нет денег, что ваши туфли начищены, и по ряду других мелких признаков можно с уверенностью заключить, что вы живете где-то поблизости. Вы явно не прибыли издалека. Но к дому семнадцать по Элмхерст-роуд вы никакого отношения не имеете. Этот адрес, в силу каких-то неизвестных причин, накрепко засел у вас в сознании – вместе с другими адресами, которые вы здесь называли. Обещаю: мы сделаем все возможное для того, чтобы вам помочь. Пройдет какое-то время, вы поправитесь, память ваша восстановится, а пока что я вам не советую отказываться от Мортон-хилла: я хорошо знаю эту лечебницу, там вам обеспечат надлежащий уход, и у вас нет ни малейших оснований для беспокойства.

Миссис Эллис живо представила себя узницей этого мрачного заведения – его унылые серые стены портили весь пейзаж за прудами, в дальнем конце парка. Во время прогулок она всегда обходила его стороной, от души сочувствуя бедным больным. У посыльного, который доставлял ей на дом продукты из ближайшего магазина, сошла с ума жена – миссис Эллис помнила, как Грейс огорошила ее этой новостью: «…представляете, ее забрали в Мортон-хилл!» Если и ее туда увезут, ей оттуда не выбраться. Полицейские больше не станут с ней возиться. А тут еще дополнительные осложнения – непонятно, куда делась Сьюзен, и к тому же в школе новый директор – какой-то неизвестный ей мистер Фостер…

Миссис Эллис сжала руки и умоляюще обратилась к начальнику:

– Поймите, пожалуйста, я не против лечения, я не хочу доставлять вам лишние хлопоты. Я человек уравновешенный, покладистый, меня очень трудно вывести из себя, я никогда не вступаю в пререкания, и если я действительно потеряла память, я согласна выполнять рекомендации врача, согласна принимать любые лекарства, буду делать все, что скажут. Но я безумно обеспокоена и озабочена судьбой моей дочери. Я не знала, что в школе такие перемены, не знала, что мисс Слейтер там уже не работает. Не могли бы вы сделать мне огромное одолжение – еще раз позвонить в школу и узнать, как связаться с мисс Слейтер? Может быть, она переехала куда-то неподалеку и забрала с собой нескольких детей, в том числе Сьюзен, а тот, кто отвечал вам по телефону, в школе человек новый и не совсем в курсе дела.

Она говорила размеренно, спокойно, стараясь не впадать в истерику: они должны понять, что это не фантазия, не прихоть, а обоснованная просьба, должны пойти ей навстречу.

Полицейский взглянул на доктора, секунду подумал и, по-видимому, принял решение.

– Хорошо, – сказал он, – так и поступим. Постараемся добраться до мисс Слейтер, но это займет какое-то время. А пока мы тут будем наводить справки, вам лучше подождать в другой комнате.

Миссис Эллис встала, на этот раз без помощи надзирательницы. Она хотела показать, что она в полном порядке – и физически, и умственно, – совершенно не нуждается в посторонней помощи и в состоянии позаботиться о себе сама, если только ей разрешат. Она еще раз пожалела, что вчера вместо шляпы надела шарф, который, как она инстинктивно чувствовала, ее простит, и что оставила дома сумочку – ей было некуда девать руки. Хорошо хоть, что есть перчатки. Но перчатки – это еще не все… Она кивнула доктору и полицейскому за столом – о вежливости не следует забывать ни при каких обстоятельствах – и пошла следом за надзирательницей. Та отвела ее в какую-то пустую комнату, где стояли скамейки, – к счастью, не в камеру, от этого унижения ее на сей раз избавили. Ей снова принесли чашку чаю.

«Только и знают, что чаи распивать, – подумала с досадой миссис Эллис. – Лучше бы дело делали как следует!»

И тут она вспомнила о бедной Нетте Дрейкотт и об этой ужасной истории с бомбой. Может быть, Нетте с семейством удалось спастись и теперь их приютили друзья, но подробнее узнать об их судьбе сейчас не было никакой возможности.

– Наверно, в утренних газетах напечатано об этом несчастье? – спросила она у надзирательницы.

– О каком несчастье? – не поняла та.

– О пожаре в Чарлтон-корте – ваш начальник о нем говорил.

Надзирательница посмотрела на нее с недоумением:

– Я не помню, чтобы он говорил о пожаре.

– Ну как же? Он сказал, что Чарлтон-корт сгорел от какой-то бомбы. И я пришла в ужас, потому что в этом доме живут мои друзья. В утренних газетах обязательно должно что-то быть.

Надзирательница улыбнулась:

– Ах вот вы о чем! Я думаю, он имел в виду, что этот дом пострадал от бомбы во время войны.

– При чем тут война? – раздраженно возразила миссис Эллис. – Этот дом был построен много лет спустя после войны. Весь квартал застраивался у нас на глазах – мы с мужем тогда как раз переехали в Хампстед. Нет-нет, это произошло совсем недавно, вчера вечером или ночью – страшно подумать!

Надзирательница пожала плечами:

– Вы что-то путаете. Я не слыхала, чтобы тут недавно что-нибудь такое было.

Невежественная, глупая женщина, подумала миссис Эллис. И как только ее взяли в полицию? Там ведь строгий отбор, специальные тесты; казалось бы, на службу должны принимать самых толковых, сообразительных. Она молча стала допивать чай. Продолжать разговор бесполезно.

Прошло довольно много времени, но наконец дверь открылась и на пороге появился доктор с широкой улыбкой на лице.

– Ну-с, – произнес он, – дела как будто начинают проясняться. Мы дозвонились до мисс Слейтер.

Миссис Эллис встала со скамейки, сияя от радости.

– Ах, доктор, наконец-то… Слава богу! Вы что-нибудь узнали о моей дочке?

– Минуточку, минуточку. Вы только не волнуйтесь, а то снова начнется вчерашняя неразбериха – нам ведь это ни к чему, правда? Итак, верно ли я вас понял, что, говоря о своей дочери, вы имеете в виду некую молодую леди, которую зовут – или звали – Сьюзен Эллис?

– Да, разумеется, – подтвердила миссис Эллис. – Она в порядке? Она у мисс Слейтер?

– Нет, у мисс Слейтер ее нет, но она в полном порядке, я сам беседовал с ней по телефону, и вот тут у меня записано, где она сейчас находится.

Доктор похлопал себя по нагрудному карману и опять довольно улыбнулся.

– У мисс Слейтер ее нет? – растерянно повторила миссис Эллис. – Значит, школа действительно перешла в другие руки и вы говорили с этими Фостерами… Но помещение осталось прежнее? Или они куда-то переехали? Куда? Да говорите же!

Доктор взял ее за локоть и снова подвел к скамейке.

– Сначала я хочу, чтобы вы как следует подумали – подумали не торопясь, совершенно спокойно, без волнения, без паники, – и тогда со всеми недоразумениями будет покончено, и путаница в вашем сознании прояснится раз навсегда. Помнится, вчера вы сказали, что у вас служила кухарка по фамилии Джексон?

– Да, доктор.

– Так вот, сосредоточьтесь, соберитесь и расскажите поподробнее о Грейс Джексон.

– Вы нашли ее? Она дома? Что с ней?

– Пока не задавайте вопросов. Опишите Грейс Джексон.

Миссис Эллис перепугалась не на шутку. Она решила, что Грейс обнаружена убитой и полиция предложит ей опознать труп.

– Она довольно плотная, коренастая девушка, – начала миссис Эллис, – собственно, не такая уж молоденькая – примерно моего возраста, но, знаете, прислугу как-то привыкаешь называть девушкой; у нее большая грудь, толстоватые щиколотки, она шатенка, глаза серые; одета… да, пожалуй, до прихода грабителей она вряд ли успела переодеться – скорее всего она была в рабочем халате; она вообще полдня ходит в халате, вместо того чтобы сразу надеть платье с передничком и наколку, как полагается горничной, – я ей по этому поводу неоднократно делала замечания: так неприятно, когда на звонок в дверь прислуга является в халате, словно это не порядочный дом, а какие-нибудь меблированные комнаты, – это производит неряшливое впечатление. У Грейс хорошие зубы, приятная улыбка; хотя, разумеется, если с ней что-то случилось, то вряд ли она…

Миссис Эллис запнулась. Если Грейс задушена или зарезана… какая уж тут улыбка?

Доктор не обратил внимания на эту заминку. Он изучающе смотрел на миссис Эллис.

– Вот как забавно получается, – заметил он. – Вы очень точно нарисовали свой собственный портрет.

– Свой?!

– Именно. Фигура, волосы, глаза и прочее. Видите ли, мы предполагаем, что ваша амнезия приняла форму так называемого ложного отождествления, что вы на самом деле Грейс Джексон и только думаете, что вы миссис Эллис. Так что сейчас мы предпринимаем шаги для того, чтобы отыскать родных Грейс Джексон.

Это было уже чересчур! Миссис Эллис сглотнула слюну. В ней заговорила оскорбленная гордость.

– Доктор, – запротестовала она, – вы себе слишком много позволяете. Что за нелепая идея? Я ничуть не похожа на свою кухарку, и когда вы ее разыщете – вернее, если разыщете, – она первая со мной согласится. Грейс Джексон служит у меня семь лет; она сама из Шотландии – родители, по-моему, шотландцы, – во всяком случае, в отпуск она всегда ездит в Абердин. Грейс приличная, работящая девушка и, насколько я могу судить, честная; конечно, бывает, что я ее и побраню, а она надуется, но это все по пустякам, ничего серьезного; характер у нее достаточно упрямый, но ведь и я не ангел – что ж тут такого?..

И почему этот доктор так на нее глядит, почему так покровительственно улыбается? Просто невыносимо!

– Вот видите, – сказал он, – вы практически все знаете о Грейс Джексон.

Миссис Эллис готова была дать ему пощечину. Какая самоуверенность, какая наглость! «Я должна держать себя в руках, – твердила она мысленно. – Только не распускаться…» А вслух она сказала:

– Доктор, конечно, я все знаю о Грейс – она, как я уже упоминала, служит у меня семь лет. Если окажется, когда ее разыщут, что она ранена или пострадала от рук преступников, ответственность за это будет нести здешняя полиция, и я сама им предъявлю обвинение, потому что, несмотря на мои настойчивые просьбы, полиция на ночь не обеспечила дом охраной. А теперь будьте любезны сообщить мне местонахождение моей дочери. Надо думать, она-то меня узнает.

Миссис Эллис осталась довольна тем, как отчитала доктора, проявив при этом спокойствие и сдержанность. Невзирая на провокации, она не утратила контроль над собой.

– Вы продолжаете утверждать, что вам тридцать пять лет? – спросил доктор, решив переменить тему. – И Грейс Джексон приблизительно столько же?

– Мне исполнилось тридцать пять в августе, – ответила миссис Эллис. – Грейс, кажется, на год моложе, точно сказать не берусь.

– На вид вам безусловно больше не дашь, – заметил доктор, улыбнувшись. (Неужели в такой момент он еще пытается усыпить ее бдительность с помощью дешевых комплиментов?!) – Но если судить по тому, что я узнал из телефонного разговора, Грейс Джексон на сегодняшний день должно быть лет пятьдесят пять или шесть.

– Вероятно, – возразила миссис Эллис ледяным тоном, – среди местной прислуги могут найтись и другие девушки, носящие то же имя и фамилию. Если вы задались целью установить личность каждой Грейс Джексон, то у вас и у полиции уйдет на это много времени. Простите, если я кажусь вам назойливой, но мне хотелось бы прежде всего узнать, где моя дочь.

Он смягчился – миссис Эллис поняла это по выражению его лица.

– Обстоятельства в целом складываются удачно. Мисс Слейтер дала нам сведения об интересующей нас всех молодой особе, и мы с ней, как я вам уже говорил, созвонились по телефону. Она находится недалеко отсюда – знаете Сент-Джонс-Вуд?[38] – и полагает, что вспомнит Грейс Джексон, если ее увидит.

На секунду миссис Эллис потеряла дар речи. Каким образом Сьюзен попала в Сент-Джонс-Вуд? И как бесчеловечно – пугать бедную девочку, тащить ее к телефону, задавать вопросы о Грейс Джексон! Конечно, ребенка сбили с толку или доктор сам что-то перепутал – как она может «полагать, что вспомнит» Грейс Джексон, если видела ее каких-нибудь два месяца назад, когда Грейс провожала ее в школу после летних каникул?..

Внезапно ее осенило: ведь там же близко зоопарк! Конечно, если в школе такие перемены, если там готовятся к переезду, детей собрали и отправили с какой-нибудь молоденькой учительницей в Лондон, в зоопарк, чтобы они не путались под ногами. В зоопарк или в Музей мадам Тюссо.

– Вы выяснили, откуда она говорила? – строго спросила миссис Эллис. – Она не одна? Кто-то за ней присматривает?

– Говорила она из дома 2-а по Галифакс-авеню, – ответил доктор, – а в присмотре она вряд ли нуждается – скоро вы в этом, надеюсь, убедитесь. Судя по голосу, она вполне дееспособна. Кстати, во время нашего разговора она окликнула маленького мальчика по имени Кийт и велела ему не шуметь, иначе ничего не слышно.

По лицу у миссис Эллис скользнула слабая улыбка. Умница Сьюзен! Произвела такое благоприятное впечатление на совершенно постороннего человека… Это вполне естественно: она развита не по летам. Настоящий друг матери. Но откуда там мальчик? Выходит, школа и вправду перешла на совместное обучение, раз в этой группе детей оказались и девочки, и мальчики? Да, конечно, их отправили в зоопарк или к мадам Тюссо, а на Галифакс-авеню, должно быть, завезли покормить – по-видимому, к родственникам мисс Слейтер или этих Фостеров; но разве можно так делать, разве можно все сворачивать в один день и тащить детей из школы в Лондон и обратно, не подумав даже поставить в известность родителей? Надо будет написать мисс Слейтер и откровенно высказать свое мнение об этом безобразии, а если в школе действительно сменилось руководство и там ввели совместное обучение, после Рождества придется Сьюзен оттуда забрать.

– Доктор, – сказала она, – если здешнее начальство не против, то я готова сразу же, прямо сейчас ехать на Галифакс-авеню.

– Превосходно, – отозвался доктор. – Боюсь, что не смогу вас сопровождать, но мы вот как сделаем: с вами поедет сестра Гендерсон – она полностью в курсе событий.

Он кивнул надзирательнице, которая вышла за дверь и сразу вернулась в сопровождении сурового вида женщины средних лет, одетой в форму медицинской сестры. Миссис Эллис ничего не сказала, но внутренне вся напряглась. Она не сомневалась, что сестру специально вызвали из Мортон-хилла.

– Итак, сестра, – произнес доктор бодрым голосом, – вот эта дама; вы знаете, куда ее отвезти и о чем там спросить. Думаю, что вы там пробудете буквально несколько минут, и тогда, надо надеяться, все окончательно прояснится.

– Понятно, доктор, – сказала сестра и окинула миссис Эллис быстрым профессиональным взглядом.

«Ах, господи, надо же мне было вчера выйти без шляпы! – подумала опять миссис Эллис. – И зачем только я повязала этот дурацкий шарф! А теперь вся прическа растрепалась, я, должно быть, ужасно выгляжу… Ни пудреницы, ни гребешка, ничего нет. Конечно, у меня простецкий вид, я кажусь им неряхой, распустехой…»

Она выпрямилась, расправила плечи и, подавив желание засунуть руки в карманы, деревянной походкой направилась к дверям. Доктор, сестра и надзирательница спустились вместе с ней на улицу. Перед входом в участок их дожидался автомобиль. За рулем сидел не полицейский, а, к счастью, обычный шофер. Они уселись в машину – сперва она, за ней сестра.

Ее вдруг осенила запоздалая догадка: может быть, за ночлег в камере, за чай, которым ее поили, полагается кому-то заплатить? Может быть, и надзирательнице надо было что-то дать? Только что?.. Денег все равно нет. На прощанье она дружелюбно кивнула надзирательнице, чтобы показать, что не держит на нее зла. Доктору, напротив, она поклонилась подчеркнуто холодно и официально. Машина тронулась и покатила по улице.

Сестра сидела с каменным, неприступным видом. Что делать? Завести с ней разговор? Нет, пожалуй, не стоит. Любые слова могут быть перетолкованы, восприняты как свидетельство умственного расстройства… Она решила молчать и сидела, глядя прямо перед собой, чинно сложив на коленях руки в перчатках.

Движение вокруг было непривычно интенсивное, они то и дело попадали в пробки. По-видимому, в городе готовится автомобильная выставка. И так много американских машин… Вероятно, какой-нибудь автопробег…

Галифакс-авеню, когда они наконец до нее доехали, произвела на миссис Эллис неважное впечатление. Дома как на подбор неказистые, фасады давно не крашены, во многих окнах выбиты стекла. Машина остановилась у дома, номер которого – 2-а – был написан краской на столбе перед входом. Почему детей понадобилось везти в такое место? Неужели нельзя было покормить их в центре, в приличном, недорогом кафе?

Сестра вылезла из машины и подала руку миссис Эллис.

– Мы ненадолго, – бросила она шоферу.

«Ну, это мы еще посмотрим, голубушка, – мысленно поправила ее миссис Эллис. – Я пробуду со Сьюзен столько, сколько захочу».

Через крохотный палисадник они прошли к крыльцу. Сестра позвонила в звонок, а миссис Эллис тем временем успела заметить в окне женское лицо, которое тут же скрылось за занавеской. О господи! Да это же Дороти, младшая сестра Вилфрида, учительница из Бирмингема. Ну да, разумеется, Дороти… Наконец картина начала проясняться: этот новый директор, Фостер, знаком с Дороти; люди, работающие в системе школьного образования, обычно все друг друга знают. Право, какое неудачное стечение обстоятельств! Миссис Эллис и раньше недолюбливала Дороти, а теперь прекратила с ней даже переписку. Дело в том, что после смерти Вилфрида Дороти показала себя далеко не с лучшей стороны – заявила свои права на бюро красного дерева и на довольно дорогую брошь, которую, как всю жизнь считала миссис Эллис, мать Вилфрида подарила именно ей, своей невестке; весь остаток дня после похорон прошел в весьма неприятных спорах и взаимных попреках, и миссис Эллис была только рада распроститься наконец с Дороти и отдать ей и бюро, и брошку, и еще в придачу ценный ковер, на который она уж точно претендовать не могла. Видеть Дороти, особенно сейчас, при таких тяжелых обстоятельствах, миссис Эллис хотелось меньше всего. Появиться перед ней без шляпы, без сумочки, со сбившейся прической, да еще под конвоем медицинской сестры…

Но приводить себя в порядок было уже некогда, потому что дверь открылась, и на пороге стояла… нет, все-таки, к счастью, не Дороти. Но как странно: сходство бесспорное! Тот же длинный, унылый нос, то же характерное кислое выражение. Пожалуй, только ростом повыше и волосы чуть-чуть посветлее. Но в целом – и это поразительно – она была невероятно похожа на Дороти!

– Вы миссис Дроу? – спросила сестра.

– Да, это я, – ответила молодая женщина и тут же, услышав детский голос, доносившийся откуда-то из дома, раздраженно крикнула через плечо: – Да замолчи же ты в конце концов, Кийт, просто сил никаких нет!

В прихожую вышел мальчуган лет пяти; за собой он тащил какую-то игрушку на колесиках. «Какой славный малыш, – подумала миссис Эллис, – и какая неприятная, сварливая мать! Но где все остальные дети, где же Сьюзен?»

– Вот женщина, которую вас просят опознать, – сказала сестра.

– Да вы не стойте, заходите в дом, – проговорила миссис Дроу не слишком любезно. – Только уж извините за беспорядок. Прислуги у меня нет, приходится одной крутиться, сами понимаете.

Миссис Эллис, которая снова понемногу начинала терять терпение, осторожно переступила через сломанную детскую игрушку у порога и вместе с сестрой прошла в большую комнату, по всей вероятности гостиную или столовую. Там действительно царил ужасающий беспорядок. Грязная посуда, не убранная после завтрака, а может быть, и ланча; повсюду детские игрушки; на столе у окна приготовленный для раскроя отрез какой-то материи.

Миссис Дроу пояснила с виноватой усмешкой:

– Кийт везде раскидывает свои игрушки, а тут еще мое шитье – я в свободное время подрабатываю, и обед мужу надо успеть приготовить, он приходит с работы голодный как собака, – в общем, жизнь не сахар, я совсем замоталась.

Голос был точно как у Дороти! Миссис Эллис смотрела на нее во все глаза. Та же нудная, вечно недовольная интонация.

– Мы не будем занимать ваше время, – проговорила сестра, – нам только надо, чтобы вы сказали, кто это – Грейс Джексон или нет.

Молодая женщина в раздумье посмотрела на миссис Эллис.

– Нет, – ответила она наконец, – это не Грейс. Правда, Грейс я не видела уже несколько лет, собственно, с тех пор, как вышла замуж. До замужества я ее иногда навещала, ездила в Хампстед. Она внешне совершенно не похожа на эту даму. Грейс полнее, волосы у нее темные, и к тому же она гораздо старше.

– Благодарю вас, – сказала сестра. – Значит, эту даму вы никогда раньше не видели?

– Нет, никогда.

– Ну что ж, прекрасно, – закончила сестра, – не будем больше вас задерживать.

И она повернулась к выходу. Но миссис Эллис не могла допустить, чтобы ей опять морочили голову и пытались окончательно сбить ее с толку.

– Извините, пожалуйста, – обратилась она к миссис Дроу, – тут какая-то цепь недоразумений, но, насколько я поняла, вы или кто-то из ваших домашних говорили сегодня утром с доктором из полиции в Хампстеде и в вашем доме находилась тогда группа детей из школы Хай-Клоус, в том числе моя дочь, Сьюзен Эллис. Здесь ли еще эти дети? И кто из учителей сопровождает группу?

Сестра хотела было вмешаться, но внимание миссис Дроу отвлек ее сын – он вошел в комнату, волоча за собой игрушку.

– Кийт, сколько раз тебе повторять, чтобы ты не смел тут появляться!

Она произнесла это тем же нудным, плаксивым голосом, а миссис Эллис ласково улыбнулась ребенку. Она так любила детей!

– Какой славненький мальчик, – сказала она и протянула ему руку. Он с готовностью протянул свою и крепко сжал ее пальцы.

– Он обычно дичится, ни к кому не подходит, – заметила миссис Дроу, – страшно застенчивый. Говорить силком не заставишь – насупится и молчит, как немой.

– Я его понимаю, я в детстве тоже была застенчивая, – призналась миссис Эллис.

Кийт поднял голову и доверчиво взглянул на нее. Миссис Эллис почувствовала к нему мгновенную симпатию. Но надо прежде выяснить все про Сьюзен…

– Я спрашивала у вас насчет Сьюзен Эллис, – напомнила она.

– Да, я слышала, – сказала миссис Дроу, – но этот болван из полиции все перепутал. Дело в том, что я сама Сьюзен Эллис, Эллис моя девичья фамилия, и я тоже когда-то училась в школе Хай-Клоус. Вот откуда вся неразбериха. Никаких детей из этой школы тут нет и не было.

– Какое удивительное совпадение, – улыбнулась миссис Эллис. – Представьте, и моя фамилия Эллис, и дочку мою зовут Сьюзен, и вдобавок вы до странности похожи на сестру моего покойного мужа!

– Вот как? – сказала миссис Дроу. – Ну что ж, фамилия довольно распространенная. У нас тут по соседству мясник тоже Эллис.

Миссис Эллис вспыхнула. Какая бестактность! И тут же ее охватил страх – сестра уже шагнула к ней с явным намерением взять за руку и проводить к выходу. Миссис Эллис решила, что никуда отсюда не уйдет – по крайней мере, не уйдет в сопровождении сестры.

– Мне всегда казалось, что в Хай-Клоусе очень приятная, домашняя атмосфера, – быстро заговорила она, – только меня очень беспокоят перемены, которые там происходят, – боюсь, что в скором будущем школа совершенно утратит свой прежний облик.

– Да нет, какие там перемены, – сказала миссис Дроу, – как было, так и есть. И дети в большинстве все те же несносные звереныши. Чем меньше будут цепляться за родителей, чем скорее привыкнут жить среди посторонних людей, тем лучше. По крайней мере, с детства будут знать, что почем.

– Извините, но я никак не могу с вами согласиться, – возразила миссис Эллис. Просто невероятно: этот тон, эта кислая мина… Полное повторение Дороти!

– Что касается меня лично, – продолжала миссис Дроу, – то я Слейти на всю жизнь благодарна. Старушка, конечно, с придурью, но добрая, ничего не скажешь, и для меня она много сделала. Заботилась, на каникулы оставляла в школе – у меня мать погибла в уличной катастрофе.

– Ах, боже мой, какая трагедия! – воскликнула миссис Эллис.

Миссис Дроу усмехнулась:

– Да, в ту пору мне было, пожалуй, нелегко. Впрочем, я уже мало что помню. Помню только, что она была добрая, ласковая. И красивая. Мне кажется, Кийт в нее.

Все это время мальчик не выпускал руку миссис Эллис.

– Ну что ж, пора прощаться, – сказала сестра. – Миссис Дроу сообщила нам все, что нужно.

– Я никуда не пойду, – проговорила миссис Эллис, – и вы не имеете права уводить меня силой.

Сестра переглянулась с миссис Дроу.

– Вот видите, как получается, – сказала она вполголоса. – Придется идти за шофером. Я говорила, чтобы послали со мной еще сестру, а они заверили, что это не понадобится.

– Пустяки, – успокоила ее миссис Дроу. – Сейчас столько развелось чокнутых – одной больше, одной меньше, какая разница. Только я закрою Кийта на кухне, а то неизвестно, что ей взбредет в голову.

И она подхватила ребенка на руки и под его отчаянные вопли унесла вон из комнаты.

Сестра снова посмотрела на миссис Эллис:

– Ну, пойдемте, пойдемте. Не глупите.

– Никуда я не пойду! – выпалила миссис Эллис и с проворством, которого сама от себя не ожидала, схватила со стола, где миссис Дроу кроила материал, большие портновские ножницы. – Только посмейте ко мне подойти! Вы горько раскаетесь!

Сестра повернулась, поспешно вышла и с крыльца позвала шофера. Следующие несколько мгновений пролетели с быстротой молнии, однако миссис Эллис успела порадоваться, что выбрала столь блестящую тактику – все произошло, как в лучшем детективном романе.

Наверху, в спальне, она открыла балконную дверь, выходившую на задний двор. Окно на улицу тоже было приоткрыто, и до нее донесся громкий голос шофера:

– Тут есть еще черный ход, дверь настежь. Наверно, она выскочила сюда.

«Вот и хорошо, пусть так и думают, – решила про себя миссис Эллис; она села на пол и прислонилась к кровати. – Пусть побегают поищут. Сестре полезно сбросить лишний жир. В Мортон-хилле они себя особенно не утруждают. Только и знают, что пить чай да лакомиться сладостями, а больных держат на хлебе и воде».

Шум и суета продолжались еще некоторое время. Кто-то звонил по телефону; она слышала чьи-то взволнованные голоса. Наконец, когда глаза у нее стали закрываться от изнеможения, раздался шум отъезжающего автомобиля.

Наступила тишина. Миссис Эллис прислушалась. Снизу доносился только слабый однообразный скрип – это ребенок катал свою игрушку по прихожей, взад-вперед, взад-вперед. Потом к этому скрипу присоединился еще один звук – быстрый, мерный стук швейной машинки. Миссис Дроу села за работу.

С того момента, как сестра с шофером уехали, прошло, вероятно, около часа. А может быть, больше? Часы на камине показывали два. Миссис Эллис огляделась вокруг. До чего неопрятная, захламленная комната! Все валяется как попало. Туфли посреди пола, на стуле чье-то пальто, детская кроватка не застлана, одеяло все скомкано…

«Сразу видно, что она не получила настоящего воспитания, – вздохнула миссис Эллис. – И манера говорить такая вульгарная, бесцеремонная… Но что поделаешь, если девочка росла без матери…»

Напоследок она еще раз обвела взглядом комнату, и тут ей на глаза попался настенный календарь. Даже календарь в этом доме какой-то бракованный, с ошибкой – вместо «1932» напечатано «1952»… Во всем вопиющая небрежность!

Она на цыпочках вышла на площадку и перегнулась через перила. Дверь в гостиную была закрыта; только машинка продолжала стучать с невероятной скоростью.

«Да, видимо, материальные обстоятельства у них нелегкие, если она вынуждена подрабатывать шитьем, – подумала миссис Эллис. – Интересно, где служит ее муж…»

Стараясь ступать как можно тише, она спустилась вниз по лестнице. Впрочем, стук швейной машинки все равно заглушил бы любой посторонний звук. Но в ту секунду, когда она проходила мимо двери в гостиную, дверь приоткрылась и оттуда выглянул Кийт. Он стоял и молча смотрел на нее, а потом улыбнулся, и миссис Эллис улыбнулась в ответ. Она не могла просто пройти мимо. Почему-то она была уверена, что он ее не выдаст.

– Да закрой же ты дверь наконец! – послышался плаксивый голос матери, и дверь захлопнулась, заглушив стрекотанье машинки.

Миссис Эллис отворила входную дверь и выскользнула на улицу. Она сразу повернула на север и пошла в этом направлении, как зверь, который чутьем определяет дорогу. Она знала: ее дом там.

Вскоре она смешалась с толпой. Мимо нее, по Финчли-роуд, нескончаемым потоком неслись легковые машины и автобусы. Она устала, ноги у нее ныли, но она все шла и шла, потому что была без денег и не могла ни сесть в автобус, ни взять такси. Никто ее не замечал, никто не обращал на нее внимания – все были заняты своими делами, кто торопился домой, кто из дому, и миссис Эллис, с трудом одолевая подъем неподалеку от Хампстеда, впервые в жизни почувствовала себя одинокой и никому не нужной. Больше всего ей хотелось оказаться дома, в своей привычной обстановке, вернуться к повседневной, нормальной жизни, из которой так внезапно, так жестоко ее вышвырнула какая-то сила. Понадобится столько сделать, столько всего привести в порядок, а она не знала, с чего начать, к кому обратиться за помощью.

«Я хочу, чтобы все вернулось на свои места, – повторяла про себя миссис Эллис, превозмогая боль в ногах и в спине. – Хочу, чтобы все было как прежде, чтобы я была снова дома, чтобы дочка была со мной…»

Вот наконец и лесопарк. Вот перекресток, где она задержалась вчера, прежде чем перейти улицу. Она даже вспомнила, о чем думала в тот момент: о том, что купит Сьюзен красный велосипед. Какой-нибудь хорошей марки – легкий, но прочный.

И мысль об этом детском велосипеде придала ей сил, помогла забыть все невзгоды. Как только распутаются эти нелепые недоразумения, она купит дочке велосипед – обязательно красный. И она ступила с тротуара на мостовую.

Но откуда опять этот оглушительный скрежет тормозов, почему перед ней во второй раз мелькнуло растерянное, бледное лицо рассыльного из прачечной?

Примечания

1

Bon Repos (фр.) – приятный отдых. – Здесь и далее – примечания переводчиков.

2

Отель, гостиница (фр.).

3

«Комфорт» (фр.).

4

Хозяйка, владелица (фр.).

5

Что угодно, мадам? (фр.)

6

У вас есть комната на вечер? (фр.)

7

Входите, месье… Что-нибудь для вас подыщем. Гастон… Гастон! (фр.)

8

Комната с ванной?.. (фр.)

9

Нет, это невозможно. У нас нет водопровода (фр.).

10

Сожалею, мадам, но вид у меня непрезентабельный (фр.).

11

Простите, я думала, вы съехали (фр.).

12

Это лучшее, что у нас есть на сегодняшний вечер (фр.).

13

Слова из песни «Mean to me» Ф. Алерта на слова Р. Тёрка, написанной в 1929 г. и входившей в репертуар многих исполнителей (джазовый стандарт).

14

Празднично настроен (фр.).

15

Эмануэль Сведенборг (1688–1772) – шведский ученый, религиозный мыслитель, философ-мистик, основатель Новой Церкви (1757).

16

Здесь: умение вести себя в обществе (фр.).

17

Сэр Филип Сидни (1554–1586) – английский дипломат и литератор, был известен при дворе королевы Елизаветы чисто рыцарским великодушием и благородством.

18

Горничная (фр.).

19

К чему все это? (фр.)

20

Халл (Гулль; совр. Кингстон-апон-Халл) – крупный порт в Англии на берегу эстуария в 40 км от Северного моря.

21

Трамп (англ. tramp – бродяга) – грузовое судно, которое фрахтуется на нерегулярной основе.

22

Blunt (англ.) – бесхитростный, прямой, грубоватый.

23

Нонконформисты (диссентеры) – английские протестанты (пресвитериане, баптисты, методисты и др.), не признающие учения и обрядов официальной Англиканской церкви.

24

«За Англию, за дом, за красоту» (For England, home and beauty) – строка из хрестоматийного стихотворения на смерть Нельсона английского поэта и драматурга С. Дж. Арнольда (1774–1852).

25

Под 40 °C.

26

Траверз – направление, перпендикулярное курсу судна.

27

То есть порожний, без груза.

28

Феликс фон Люкнер (1881–1966) – легендарный немецкий мореплаватель, офицер военно-морского флота. В годы Первой мировой войны – командир парусного крейсера (рейдера) «Морской орел», замаскированного под норвежское торговое судно.

29

Имеется в виду король Георг III (1738–1820), правивший в эпоху Наполеоновских войн. Во время Второй мировой войны на престоле был Георг VI (1895–1952).

30

Сухогруз, навалочник.

31

Иносказательно: дьявол.

32

Старинный английский марш (1686) на музыку Генри Пёрселла. В наши дни мелодия «Лиллибуллеро» используется в качестве позывного сигнала Всемирной службы Би-би-си.

33

Слова из популярной песни Коула Портера «Let’s Do It, Let’s Fall in Love» (1928).

34

Улица в Лондоне, на которой расположены многочисленные частные клиники.

35

Шекспир. Троил и Крессида (акт III, сцена 3). Перевод А. В. Федорова.

36

Вальтер Скотт. Мармион (песнь 6, строфа 30). Перевод В. Бетаки.

37

Коленопреклонение (от лат. genu, genus – колено и flecto – сгибаю).

38

Жилой район в северо-западной части Лондона к северу от Риджентс-парка.

Content

Дафна Дюморье
Рандеву и другие рассказы

Без видимых причин

Паника

Прирожденный артист

Adieu Sagesse

Сказка

Рандеву

Пресвятая Дева

Прима

Эскорт

Любовник

За закрытой дверью

Оплошность

Ангелы и архангелы

Доля секунды

Примечания