Притвиц Наталья Алексеевна

Саянский дневник

От издательства

На двадцать тысяч километров протянулся Советский Союз с запада на восток и более чем на пять тысяч — с севера на юг.

Мало человеческой жизни, чтобы познакомиться со всеми уголками Советского Союза, послушать шуршание горячего песка в барханах Средней Азии, насладиться захватывающими вспышками северного сияния, искупаться в живописных лесных озерах Средней России, пройти с караваном оленей нехожеными таежными тропами, промчаться на плоту по бурной горной реке, подняться на вершины гор, спуститься в таинственные подземелья пещер.

Знакомство с отдельными наиболее интересными местами нашей Родины доступно каждому. Для этого нужно надеть на плечи рюкзак, выйти из дому… и мир, полный очарования и незабываемых впечатлений, примет вас в свои объятия.

Тысячи людей совершают такие увлекательные путешествия, о некоторых из них расскажут книги библиотечки «По родным просторам».

В 1958 г. издательство «Физкультура и спорт» выпускает в свет пять книг этой серии:

1. Н. Притвиц. «Саянский дневник».

2. В. Гуков. «В краю нетронутых сокровищ».

3. С. Елаховский и А. Седов. «Глухой неведомой тайгою».

4. Д. Трифонов. «В стране чудес».

5. А. Предыбайло. «По знойной Средней Азии».

Авторы книг — туристы, люди, прошедшие с рюкзаком за плечами не одну тысячу километров, побывавшие в различных районах Союза.

Тот, кто прочтет эти книги, узнает много нового и интересного о природе и людях нашей страны, вместе с героями разделит трудности и радости походной жизни, познакомится с техникой различных видов туризма, оценит крепкую туристскую дружбу.

Ваши отзывы и пожелания просим направлять в адрес издательства: Москва, К-104, М. Гнездниковский пер., 3. Издательство «Физкультура и спорт».

Приобретать книги библиотечки «По родным просторам» можно по мере их выхода в магазинах Книготорга или выписывать наложенным платежом через отдел «Книга — почтой» (Москва, ул. Кирова, 6, магазин № 120 Москниготорга).

КТО МЫ ТАКИЕ (Вместо предисловия)

По установившейся традиции описаниям путешествий всегда предшествует предисловие. Пишется оно обычно крупным ученым и повествует о научном значении путешествия, о заслугах совершивших его людей.

Но наше путешествие — не научная экспедиция, а просто туристский поход, и поэтому рассказать, кто мы такие и как попали в далекую горную страну, придется нам самим.

Мы — это восемь студентов Московского инженерно-строительного института, вернее семь студентов и одна аспирантка. Все мы уже давно «заболели» туризмом, причтем в тяжелей и хронической форме, и каждые каникулы, зимой и летом, отправлялись в дальние походы.

В то памятное лето 1955 года мы собирались дальше, чем когда бы то ни было — в Саяны, обширный горный край, лежащий между Алтаем и озером Байкал. Инициатором похода был Сашка [Александр Кричевский] — бывалый турист с несомненными задатками командира.

Он уже побывал однажды в Саянах, и много о них рассказывал, — а Сашка — умел рассказывать!

Очень скоро мы все загорелись идеей путешествия по Саянам. Несколько месяцев мы деятельно готовились к походу: читали книги, изучали карты, добывали снаряжение. Немало хлопот было и с утверждением похода. Маршрутная комиссия считала, что начинать поход в августе слишком поздно. Нам самим не очень-то нравилось это обстоятельство: ведь зима рано приходит в горы, но выбирать не приходилось. Мы были связаны сроками производственной практики.

И вот настал день, когда Сашка торжественно показал нам новенькую маршрутную книжку. Отныне мы назывались группой № 8.

Официально наш поход именовался «туристским походом третьей (высшей) категории трудности по горно-таежной местности». Но и по назначению и по характеру он больше походил на экспедицию. Во всяком случае нам очень хотелось, чтобы походил.

Маршрут его пролегал по ненаселённой местности среди диких гор и тайги. Заветной целью похода было покорение вершины Центральных Саян — пика Грандиозного, на который не ступала еще нога человека. И мы хотели первыми взойти не Грандиозный.

Сашка, наш инструктор и предводитель, был безгранично уверен в своих силах и в благополучном исходе всех своих начинаний. Только этому можно приписать ту его дерзость, что среди восьми членов группы было трое девчат — неслыханно большая цифра! Ведь обычно в подобных походах бывает одна девушка, иногда две, а чаще ни одной.

Правда, две из них — Мика и Таня — носили на ковбойках значки «Альпинист СССР» и соперничали друг с другом в решительности и упорстве. Третья, именовавшаяся летописцем, отличалась тем, что не желала уступать мужчинам абсолютно ни в чем. Когда кто-нибудь из ребят не мог справиться с костром или с сучковатым поленом, она заявляла: «Если ты не можешь, я сама». После этого всякий уважающий себя парень готов был сделать даже невозможное, лишь бы не быть вконец опозоренным.

Член комитета комсомола института Леха и в походе остался на руководящей работе — он был у нас завхозом. Владик любил рассуждать и охотиться — занятия, кончавшиеся чаще всего одинаково безрезультатно. Алик всем разговорам предпочитал дело, в суждениях был резок и непримирим. Характер он имел под стать своей внешности — немного угловатый, но прямой. Петя принадлежал к людям, которые, как говорится, мухи не обидят. Он, правда, мог вспылить, но быстро отходил, и глаза его за стеклами очков становились виноватыми и печальными.

Несмотря на разницу в характерах, все вместе мы составляли единое целое — группу и прошли в таком составе долгих 47 дней и 500 километров похода по горам и тайге.

О том, что мы увидели на своем пути, мне и хочется рассказать.

В ТОФАЛАРИИ

Наверное, каждый мечтал попасть когда-нибудь в далекую, заповедную страну, где выше облаков вздымаются горные кручи, стеной стоит непроходимый лес, а с утесов срываются холодные водопады и под ними, дрожа, переливаются радуги, — в страну суровую и прекрасную.

Такими остались в нашей памяти Саяны.

Наш маршрут начинался в Верхней Гутаре, селении на юге Иркутской области, в том краю, где живут тофалары, или тофы (ранее их называли карагасами) — едва ли не самая малочисленная народность на земном шаре.

Издавна кочевали тофы, охотники и оленеводы, по Восточным Саянам. Тяжела и полна лишений была кочевая жизнь; неграмотного охотника легко обманывали и опаивали алчные скупщики ценных мехов. Вымирающим племенем называли тогда тофаларов.

Мы должны были добраться из Нижнеудинска в Верхнюю Гутару самым коротким и удобным путем — по воздуху.

Перед самым отлетом появилась милая девушка в белом халате и предложила нашему вниманию бумажные пакетики определенного назначения, которое понятно каждому, кто страдал когда-нибудь морской болезнью. Но даже это не испортило нашего радужного настроения.

Утренний туман уже рассеялся, блестели плоскости самолетов, рюкзаки лежали на траве, а не на спине… Поистине, жизнь была прекрасна и удивительна.

Раздалась команда: Давай! Есть! — и наш маленький самолетик, тарахтя и пригибая ветром траву, вырулил на взлет. Последний толчок — и мы в воздухе. Под плоскостями поплыли прихотливые изгибы Уды, самолетики на аэродроме, как по линейке расчерченные кварталы Нижнеудинска, Восточно-Сибирская дорога с игрушечными паровозиками — поплыли и ушли назад.

Под нами была тайга — не очень густая, но совсем безлюдная. Пологие склоны, блестящие в низинах болота, узенькие ниточки рек. Вдали показалась снеговая вершина, очевидно довольно крутая, — под ней в снежной впадине лежала глубокая тень. Вправо и влево от нее простирались синие дали — Саяны.

Бумажные мешочки, выданные заботливой сестрой, пригодились нам для изготовления голубей! Потихоньку от пилота мы отодвинули боковое стекло. В кабину ворвался треск мотора и свежий ветер. Несмотря на то, что сбоку немилосердно пекло солнце, пришлось надеть штормовки.

Не успели мы насладиться тряской, небольшими воздушными ухабами и выбоинами, как самолет вдруг лег на крыло и плавно пошел вниз, как на лыжах с горы. Мы бросались от окна к окну, чтобы успеть увидеть и вставшую дыбом землю, и необъятное небо над горами.

Команда встретилась на Нижнеудинском вокзале

Авиалайнер на двоих

под нами пос. Верхняя Гутара

Итак, мы в Гутаре. Узкая долина, кругом вздымаются лесистые хребты, по камням бежит неширокая река. Примерно в километре от посадочной площадки виднеются домики селения, а за ними — до самого горизонта — горы.

В селении не оказалось ни председателя, ни парторга — все на покосе. В правлении колхоза «Кызыл Тофа» был только счетовод, который не знал, что с нами делать. Выручил нас молодой круглолицый тофалар Володя Кусаев. Он предложил свой дом, хоть и недостроенный, но вполне хороший — с бревенчатыми стенами, утепленными мхом, с крышей, полом и даже с отверстием в одной из стен сруба, выполняющим одновременно роль парадного подъезда, черного крыльца, а также окон.

Не успели мы разместиться в своем новом жилище, как пожаловали гости: Володя и старший пастух и оленевод колхоза — маленький старичок с плоским лицом, узкими глазками и редкой порослью вместо усов и бороды, с головой, повязанной черной косынкой. Оба они уселись рядом с нами на пол. Разговорились.

Старик убежден в том, что мы не возьмем Грандиозного. «Однако поздно идете, снег будет во (по шею). Пик Грандиозный? Знаю, был. Не влезете. Только пройдете и посмотрите… Вон он где… Нельзя на него влезть. Сначала камень крутой-крутой, потом скала, потом белогорье, потом лед. Не влезете однако. Поглядите, запишите — видели, дальше пойдете. Девки, однако, приставать будут. Даже пустой девка пристает, а с котомкой трудный, однако, путь. По Кану не плавайте, — дурной река, совсем дурной».

Еще старик сказал, что из Гутары недели три назад вышла группа Рогальского, которая тоже шла «проверять пик».

После таких «обнадеживающих» разговоров тофалары покинули нас.

Гутара — вовсе не такое глухое селение, как нам это казалось издалека.

Аккуратные деревянные избы, дощатый тротуар на главной улице. Есть начальная школа, почтовое отделение, лесничество, магазин, клуб, детский сад, баня, бывает кино.

В колхозе полторы тысячи оленей. Кроме того, колхозники занимаются охотой. Зимой бьют белку, соболя, попадается рысь, росомаха, кабарга.

К вечеру вернулся парторг колхоза, очень симпатичный человек. Оленей в селении не было, но он обещал завтра же послать за ними в стадо. А пока нам предстояло окончательно пригнать снаряжение, закончить множество необходимых дел.

В первый же вечер Саяны предстали перед нами в полном величии, подарив нас роскошным закатом. Из ущелья, куда уходит река Гутара, поднимались облака и сразу расцвечивались во все оттенки — от бледно-желтого до пурпурного. Поднимаясь выше, они блекли и принимали лиловатые тона, а на смену им приходили новые, как бы светящиеся изнутри, чтобы тоже запылать на несколько минут и померкнуть. Справа над черной зубчатой стеной ущелья висело сине-фиолетовое грозовое облако, освещенное снизу кровавым светом, как от далекого пожарища. А на западе, прямо над Змеиной горой, стояли легкие розоватые облачка, все просвечивающиеся насквозь. И все это ни минуты не оставалось в покое, а бесконечно изменялось, и хотелось, не отрываясь, смотреть на эту волшебную игру красок вечернего неба.

Но потухли последние розовые отблески, почернела набухшая кровью туча, горы затянулись синим туманом.

Мы разожгли костер и уселись кругом. В костре заключена удивительная притягательная сила. Наверное, это чувство досталось нам от наших предков. Можно часами сидеть у огня, и никогда не надоест смотреть на него. Мы просидели у костра, пока он не прогорел до конца. В темноте шумела Гутара, побрякивали звонками пасущиеся олени, из-за гор поднималась луна.

На другой день работа закипела. Разрабатывались самые разнообразные конструкции гетр. У Мики гетры, как она сама заявила, с генерала, но вид имеют весьма подержанный. Сашка намертво пришил свои гетры к ботинку каким-то сверхъестественным швом, Алик изобрел изящную шнуровку на крючках собственного изготовления. У Пети гетры футбольные, а у завхоза — с белыми бантиками, очень напоминающие самурайские.

Если прибавить к этому необычайную пестроту наших накомарников, то можно надеяться, что вид у группы на маршруте будет самый экзотический. Накомарники у нас весьма живописные: голубые, синие в горошек, коричневые в крапинку, у Лехи — белый с черным тюлем. У Владика накомарник особой конструкции, — пришитый к полям шляпы.

С наступлением вечера, как всегда, начинают свое пиршество мошки и комары. Единственное спасение от них — накомарники. Мы уже так привыкли к этому защитному приспособлению, что перестали его замечать. Петя, например, пытался плюнуть через накомарник, я — откусить зубами нитку. Но, и имея накомарники, мы все же ходили искусанные и частично опухшие. То у Лешки заплывет глаз после ночного укуса неизвестного гада, то у Сашки разнесет щеку, то Мика расчешет в кровь ногу. Волдырей же на физиономии, шее и руках считать — не пересчитать. Впрочем, говорят, что это еще цветочки.

На следующий день опять трудились в поте лица. Петя точил топоры и всаживал в ручки шила, Владик мастерил альпенштоки, Танюшка шила бесконечные накомарники и мешочки, Алик пришивал пуговицы к спальным мешкам, Мика расставляла чехол для потолстевшей палатки.

Вероятно, никогда, нигде, ни у одной группы или экспедиции не было такого количества мешков, мешочков, чехлов, футляров, сум, накидок, жестяных банок, пуговиц, петель, тесемочек и завязочек. Например, для каждого лекарства был сшит отдельный мешочек. Говорят, по первоначальному плану намечалось шить для каждой таблетки отдельный мешочек с пуговкой, но затем этот прекрасный проект был отклонен из-за отсутствия в Гутаре нужного количества материи и пуговиц.

В мешках для продовольствия тоже нет недостатка. Их лежит в углу целая гора, на каждом написано, что в нем и сколько (например, так: «гречка — 2 кг»). И все-таки завхоз не может успокоиться и каждый день перекладывает эти мешочки, что-то бормоча себе под нос и делая пометки в толстой тетради с надписью «совершенно секретно». Вероятно, опасается, что кто-нибудь по ночам ест крупу.

Сашка с Лешкой с утра отправились в магазин и вернулись оттуда с новенькой, сияющей ТОЗ'овкой. Мы увидели еще издалека, как они несут ее по очереди, чтобы никому не было обидно. Дома все вертели ее, щупали, нюхали. Конечно, Танюшке тут же было поручено сшить для винтовки чехол. К винтовке приобретено 300 патронов.

Во второй половине дня производилось испытание палатки. Ее растягивали на альпенштоках, пришивали недостающие тесемочки. В общем, палатка производит потрясающее впечатление. Она оригинальна и не имеет себе подобных. Во-первых, она оранжевая, во-вторых, в ней можно находиться только в горизонтальном положении, в-третьих, она зачем-то изнутри оклеена по швам газетной бумагой, и, в-четвертых, у нее нет входа.

До нас оранжевая палатка была, кажется, только у папанинцев. Что же касается отсутствия входа, то в этом деле нам принадлежит неоспоримый приоритет. Правда, ее можно ставить не как палатку, а просто как тент, наклоненный под углом 45° и снабженный боковыми стенками. Это значительно удобнее.

Из прочего походного снаряжения заслуживают упоминания еще наши спальные мешки. Так как большую часть похода мы пойдем без каравана оленей и все вещи понесем на себе, пришлось отказаться от громоздких и тяжелых индивидуальных спальных мешков. Вместо них сооружены большие мешки — каждый из трех одеял, вмещающие по четыре человека. И легче, и теплее.

Этот день ознаменовался еще одним значительным событием. Едва мы уселись ужинать, как со стороны верховья Гутары между домами показалась вереница всадников. Впереди ехал загорелый чернобородый человек с карабином за плечами.

На лошадях переметные сумы. Очевидно, это возвращался в селение отряд экспедиции. Они неторопливо и молча проехали мимо, нисколько не удивившись нашему сборищу, и скрылись за поворотом улицы.

На следующее утро при возвращении с умывания девчонки встретили вчерашнего передового всадника. Он нес банку молока. При встрече посмотрел недолгим оценивающим взглядом и чуть заметно кивнул. Этим взглядом Мика была покорена окончательно и бесповоротно. По словам Сашки, это — начальник отряда геологов Ферганской экспедиции. Тофалары называют его Юрбором. Теперь от Мики ничего нельзя было добиться, кроме слов: «Хочу в экспедицию».

Сашка собирался нанести Юрбору визит, но тот появился вместе со вторым геологом, рыжим парнем с абсолютно рыжими глазами и бородой, в белом платке на голове. Сам Юрбор одет просто и без претензии на экзотику, на поясе — пустые ножны. Он удивительно приятный человек: умное, спокойное лицо с открытым лбом и проницательными глазами, разговаривает негромко, в каждом слове чувствуется, что он хорошо знает, о чем говорит.

На обед сварили пшенную кашу, к столу — то бишь к костру — был приглашен и Юрбор. Тут же появился, наконец, и наш проводник Николай Петрович Болхоев, пригнавший из стада оленей.

К вечеру Юрбор подбил нас сыграть в волейбол. В день накануне выхода, когда еще столько дел, это было безумием, но мы не удержались от соблазна. Матч «Группа № 8» — «Экспедиция» окончился победой «Экспедиции», за которую, как можно легко догадаться, играла, кроме Юрбора, рыжего и Володи, наша Мика. Говорят, что счет мог бы быть еще больше, если бы она во время игры меньше смотрела на Юрбора и больше на мяч. Весьма показательна была реакция сторон на промахи. Юрбор говорил своим:

— Ничего, ничего, молодец, так. А Сашка все время шипел:

— Пшонка, лапша, мазила.

В разгаре игры пришлось делать перерыв и ловить теленка, который, по глупости, надел себе на морду банку из-под мази и сломя голову носился по всей деревне. Объединенными усилиями его поймали и освободили от банки.

Отыграться нам не удалось, так как Сашка кого уговорами, а кого и силой принудил идти дошивать очередные и внеочередные мешочки.

Слушаем советы бывалого геолога

К СЕРДЦУ САЯН

День первый

12 августа

Сегодня исторический день. Мы, наконец-то, вышли в поход после почти недельного сидения в Гутаре.

После завтрака началась обычная сутолока — догрузка сум, дошивание, укладка рюкзаков, поиски потерянных вещей, распределение оставшихся мелочей.

Итак, у нас восемь вьючных оленей и один верховой белый олень проводника. На нем немного посидел Сашка — «начальник», как его называет проводник, а затем в седло не без труда вскарабкалась Мика. Это было незабываемое зрелище — саянская амазонка в штормовых брюках, в фетровой шляпе с пером, гордо восседающая на олене. Ни дать ни взять — знатная иностранка, совершающая от избытка времени и денег экзотическое путешествие.

Мика Виссинг осваивает оленя

И вот уже все собрано и готово. Мы понесем в рюкзаках только личные вещи. Восемь оленей стоят под вьюками. На них весьма разнообразный груз: кроме сум с продуктами — палатка, ледорубы, ружья, спальные мешки, кастрюли и котелки. Что же касается участников, то их вид — все в штормовках, в шляпах (некоторые даже с пером), с ножами — одновременно и весьма внушительный, и совсем чистенький и свеженький. Что-то из нас получится к концу похода?

В 12 часов 15 минут выступаем. Русские и тофалары тепло провожают нас, желают счастливого пути. Впереди гордо шествует инструктор в своем синем берете и драной ковбойке. Проводник восседает на белом олене, остальных оленей ведут в поводу.

За аэродромом вошли в лес. Там сразу исчез ветер, стало жарко, появились комары и мошки.

Лес болотистый, часто тропа идет по жердевым гатям, затем выходит на крутой берег Гутары. Направо виден хребетик, на который ленточками серпантина взбирается лес.

Дальше переходим Гутару и углубляемся в лес. Скоро раздается далекий шум. Мы долго спорим, что это шумит — ветер или вода. Время разрешает сомнения — мы подходим к реке. Это Иден. Предстоит переправа с левого берега на правый. Не хочется мочить ноги, снимаем ботинки. Пока длится эта процедура, на нас слетаются комары, кажется, со всех Саян.

Брод босиком

Первый полевой лагерь

На берегу Идена находим хорошую площадку и останавливаемся на ночлег. Прошли километров пятнадцать-восемнадцать.

Мы уже до смерти изъедены комарами и мошкой. Она, подлая, особенно больно кусает за ушами. К ночевке у всех уши стали красными и толстыми.

Но как только стали лагерем, был вынут диметилфталат — и произошло чудо. Ни одна мошка не осмеливалась подлететь к нам, а если и подлетала, то тут же убиралась восвояси.

Перед помазанием диметилфталатом состоялось грандиозное умывание. Впоследствии была измерена температура воды — оказалось, всего 6°. Но удовольствие от этого вовсе не уменьшилось, скорее наоборот.

День второй

13 августа

Кратко этот день можно было бы охарактеризовать так: мы шли и дождь шел.

Погода с утра хмурилась, скалистый гребень напротив нас не был виден из-за тумана. Когда мы вставали, солнце еще не поднялось, хотя Петя утверждал, что будто бы видел, как оно выглядывало из-за скал как раз наполовину и было очень красиво.

За завтраком имел место небольшой инцидент. Леха, собираясь выдавать добавку, предварительно спросил:

— Кто любит завхоза?

— Я, — тоненьким голосом пискнул инструктор.

— Кто еще любит завхоза? — опять, но уже с нажимом спросил Леха, озирая собравшихся. Ответом ему было гробовое молчание, а затем громовой хохот.

Как только мы выступили, начался мелкий нудный дождик.

Характер тайги по сравнению с первым днем изменился.

Тропу то и дело преграждают упавшие деревья, ноги проваливаются между корнями, скользят по замшелым камням, вязнут в болотистых низинах. Часто попадаются ручьи и озера, которые олени перебредают, а люди перебираются где по бревну, где по камням, где прямо по топкому мху необычайной пестроты. Попадаются мхи ярко-оранжевые, темно-красные, ядовито-зеленые, желтые, коричневые, белые. Все гуще становится тайга.

Длинные чахлые лиственницы, все обвешанные седым бородачом, протягивают свои сухие крючковатые руки прямо над тропой, норовят сорвать с головы шляпу, дернуть за волосы, хлестнуть по лицу.

Саянская флора порадовала нас зарослями голубики (по-сибирски голубицы) и кустами красной смородины. Тропа часто идет прямо по голубике, и мы, не останавливаясь, срываем ветки с сизыми ягодами. Реже попадается брусника.

Что же касается фауны, то при нашем шумном передвижении с постоянными перекличками и разговорами, трудно ожидать появления на тропе медведя или изюбра. Зато белый Шарик проводника несколько раз останавливался у дерева, делал стойку, а затем начинал царапать ствол передними лапами и призывно лаять. Раза два при этом по стволу испуганно взбегал к вершине маленький бурундучок, однажды это была черная белка с пушистым хвостом, которая позволила полюбоваться собой, легко и грациозно перепрыгнув на соседнее дерево. Еще один раз Владик, рыдая в душе, видел на болоте утиный выводок. Но ружье, увы, было в виде двух отдельных частей запрятано во вьюк, а утки почему-то не захотели ждать.

Тропа по правому берегу Идена то идет прямо вдоль воды, то крутит по тайге в обход многочисленных болот, каменных осыпей, упавших стволов, неуклонно поднимаясь к перевалу. Погода окончательно испортилась. Дождь идет не переставая. От ходьбы по мокрой траве и кустам у всех уже давно промокли брюки, дождь подтекает под рюкзак. Ноги мокрые почти у всех — затекает сверху по брюкам, а на болотах и при переходе через ручьи ботинки зачерпывают через край. Хорошо оленям — ведь у них шкура абсолютно непромокаемая, копыта тоже.

Подъем становится все круче, мы выходим на склон, покрытый высокотравьем и точно попадаем в волшебную страну — «Лопухию».

Это какое-то буйство зелени — гигантские лопухи с листьями размером с добрый зонт, яркие кисти незнакомых цветов. Мы узнаем ядовитую чемерицу, розовые столбики маральего корня. Борщевник поднимает свои белые зонтики выше роста человека, рядом с ними возвышаются зеленые шары медвежьей дудки величиной с голову. Над этим лесом из трав торчат только кончики рогов наших оленей и раздается звучный хруст ломаемых стеблей. В зарослях стоит одуряющий тяжелый запах — пахнет, очевидно, одно из этих гигантских растений. Создается впечатление, что это растительность субтропиков, а не суровых Саян — огромные сочные листья, толстые стебли, ядовитые запахи — ни дать ни взять джунгли.

Мы почувствовали что-нибудь вроде того что, вероятно, чувствовал Дон-Кихот, когда рубился с ветряными мельницами, потому что вдруг схватили альпенштоки и начали рубить направо и налево. С борщевников так и летели головы, лопухи с жалобным хрустом сминались от мощных ударов. Впрочем, безумная отвага и воинская доблесть не помешали одному из водителей свалиться через камень вниз головой и оставаться в довольно неприглядном положении, пока не подоспела помощь.

Высокотравье

Чем выше, тем больше становится цветов. Первыми попадаются ярко-синие цветы железистого водосбора, которыми Мика спешит украсить свою ковбойку. Тут же какие-то белые цветы вроде нашего подснежника, розоватые ландыши, мелкие малиновые цветочки, по форме напоминающие колокольчики. Но самое роскошное зрелище ждало нас дальше. В узком каньоне, рядом с небольшим снежником на ярко-зеленой лужайке пламенели оранжевые головки огоньков (сибирской купальницы). Тут же из травы глядели необыкновенно крупные ярко-голубые незабудки, которые легко могли бы по синеве поспорить с небом, не будь оно покрыто тучами.

За восторгами, несколько охлаждаемыми моросящим дождем и холодным ветром, мы незаметно вплотную подошли к самому перевалу. По заросшему кустами руслу ручья вышли на перевальную седловину с озером, из которого вытекает уже по другую сторону хребта Малая Кишта. Сразу после спуска пришлось перейти приток Кишты. Нам было уже все равно, и мы тем же равномерным шагом вошли в воду и хладнокровно перешли на другой берег. Глубина оказалась выше колена, но никакими силами нельзя было прибавить в нас воды сверх той, которая уже была. Зато, когда к броду подошли Петя с Лехой, разыгралась драма. Дело в том, что до этого Петя был последним, у кого оставались сухими ноги. Вслед группе раздался отчаянный вопль Лехи: «А Петя не хочет идти вброд!» Неизвестно, как Петя переправился, но, когда он догнал группу, вид у него был очень удрученный.

Ночевка наша имела весьма фантастический вид — на возвышении оранжевая палатка, рядом на кедре висит сбруя, в ствол воткнуты топоры и ледорубы, а вокруг костра на альпенштоках, бревнах, палках и даже на самих людях размещены предметы, требующие просушки: брюки, куртки, рубашки, тельняшки, гетры, носки, стельки, ботинки, рюкзаки, тетради, тапочки, накомарники, спальные мешки, шляпы, телогрейки и прочие мелочи.

Все сохло мучительно долго, но почти ничего не сгорело, кроме лыжных брюк инструктора. Зато какое блаженство надеть сухую ковбойку, съесть миску гречневой каши и забраться в спальный мешок.

Если бы не дождь в продолжение восьми часов, мы бы этого не поняли. Да будет благословенна саянская погода! (Особенно, если завтра не будет дождя).

День третий

14 августа

Утром инструктор беспрерывно подгонял ленивцев: «У всех ли собраны личные вещи? Уложены ли вьюки? Почему так медленно вьючат оленей?»

И вот, когда были собраны все рюкзаки, упакованы все вещи и навьючены все олени, кроме одного, выяснилось, что этот олень не может ступать на левую переднюю ногу. Даже без вьюка он совсем не мог идти.

Решение могло быть только одно: дневка. Дневка на третий день пути. Инструктор бодро сказал: «Ничего. Я думаю, время не пропадет даром. Будем чиниться, ремонтироваться».

Николай Петрович надел свой плащ, взял больного оленя и еще одного, ужасно ленивого, и уехал в стадо, чтобы поменять их. Саша с Петей отправились готовить дрова, Мика колдовала над своими генеральскими гетрами, Танюшка писала письмо, как она выразилась, «не совсем в Москву и не совсем домой».

Когда заготовка дров кончилась, инструктор влез в мешок и уснул. Завхоз разложил на плащ-палатке все продукты и принялся их обнюхивать и ощупывать. Меня призвали записать исторические события. Остальные мужчины отправились на охоту. Владик даже пошел с собственной собакой — черной, мохнатой, с мощной грудью. Она появилась сегодня утром неизвестно откуда, с поджатым хвостом и виноватым видом, с жадностью съела предложенный ей хлеб и легла возле костра. Мы ждали, что следом покажется ее хозяин, но он не появился. Собака поступила в нашу собственность, что, кажется, вполне совпадает с ее желанием, и получила кличку Майнала.

Остальные тоже не теряли времени даром. Мика, Танюша и я лазали на левый склон долины. Там огромная осыпь из крупных серых камней. На изломе они белые с веснушчатыми черными вкраплениями биотита.

С высокого склона открывалось величественное зрелище. Хотя кругозор был ограничен противоположным хребтом, развернувшийся вид все же достаточно хорошо давал представление о суровом горном крае. Напротив нас возвышался хребет со скалистым гребнем. С него сбегал широкий кулуар — каменный ручей. Ниже скал белели мхи, дальше появлялась зелень, и широкими языками опускался книзу лес. Вправо виднелись верховья Малой Кишты, откуда мы пришли.

Мы долго любовались этой картиной, восхищались дикими уголками. То с отвесного утеса склоняется готовая упасть пихта, корни которой уже висят в воздухе, скрюченные от ужаса; то среди хаотического нагромождения огромных камней течет ручеек по руслу, устланному зеленым мхом, местами образуя небольшие озерца, местами совсем пропадая между камней; то на голом камне каким-то образом расцветают цветы; то необыкновенно пышным ковром поднимается где-нибудь белый мох.

Но скоро наше любование было прервано. Где-то на той стороне хребта послышались выстрелы, и одновременно раздался крик инструктора: «Сюда скорей, сюда скорей!»

Мика в ту же секунду свалилась с висящего над обрывом корня, где она позировала для фотосъемки, и, произнеся: «Там что-то случилось. Бежим!» — кубарем покатилась вниз по склону. За ней помчалась я. Когда мы, запыхавшиеся и исцарапанные, прибежали к лагерю, оказалось, что это просто инструктор не мог один собрать отвязавшихся оленей и звал на помощь.

Охотники пришли ни с чем. Алик принес с хребта целую охапку огоньков, водосбора, королевских кудрей и еще каких-то белых и желтых цветов. Великолепный букет был торжественно помещен в котелок и поставлен под кедр.

К ужину вернулся Николай Петрович со своим сыном-школьником и привел еще трех оленей. Теперь у нас десять человек и одиннадцать оленей да еще две собаки. Вполне солидная экспедиция.

День четвертый

15 августа

В конце завтрака произошел несчастный случай: когда завхоз проходил мимо костра, вдруг раздалось страшное шипение, кверху взвился столб пара — и завхоз исчез. В первую минуту все застыли в безмолвном благоговении перед совершившимся чудом. Во вторую минуту пар поднялся, и стало видно перевернутую кастрюлю из-под воды и в клубах рассеивающегося тумана завхоза, скачущего на одной ноге. Доскакав до вьюков с продовольствием, он упал.

— Он ошпарился! — воскликнула склонная к страшным предположениям Мика. Все вскочили как один человек. Подъем по тревоге удался как нельзя лучше. Татьяна тут же, схватив мешок-аптеку, прибыла на место происшествия. Ожог оказался не страшным (легкое покраснение), но, чтобы пострадавшему не было обидно, его обмыли марганцовкой и перевязали.

Уже взошло солнце и осветило долину. На солнце ярко засверкали капли росы на стеблях, заблестели огромные лопухи. Мы опять вступили в высокотравье. Тропу здесь найти можно разве только по интуиции — густые травы сразу же смыкаются за идущими и закрывают узенькую черную полоску. Впрочем, называть все это травой как-то даже неудобно: трава, которая выше человека!

Но скоро высокотравье кончается, мы вступаем в тайгу. Сквозь кроны деревьев просвечивает ослепительно голубое небо, на траве и поваленных стволах, на оленях и людях прыгают солнечные блики. Сегодня великолепная погода, несмотря на мрачное предсказание инструктора: «Ясное утро — верный признак плохой погоды».

Наконец-то тайга пошла такая, как мы ее себе представляли: с поваленными деревьями, с буреломом, с сырой каменистой почвой. После дневки все идут довольно бодро. Впереди Николай Петрович верхом. Две наши собаки носятся по лесу, то забегая вперед, то отставая, временами прыгая вокруг деревьев и заставляя белок и бурундуков проворно взбираться ближе к вершине. Скоро тропа выходит на безлесный склон, покрытый густыми зарослями круглолистой березки, майского дерева и других кустарников. После кустарника опять вступаем в тайгу. Вот, наконец, и Средняя Кишта. Через нее перекинуто бревно. Олени переходят вброд.

Теперь при взгляде по долине реки все ближе синеет поперечный хребет — левый берег Казыра.

Спускаемся и переходим последний приток Средней Кишты — малюсенький ручеек в довольно глубоком каньончике. После этого идем низом. Все уже порядком устали, объявляется привал. Хочется помыться, попить. Рядом канавка с какой-то гнилой водой, но зато совсем недалеко слышен шум воды. Лезем напролом через чащу и выходим прямо к точке слияния Казыра и Средней Кишты. Перед нами Казыр, тот самый грозный Казыр, на котором, по рассказам тофаларов, пятнадцать порогов, из них семь непроходимых.

Но сейчас он голубой с белыми бурунами, от него веет свежестью и прохладой. Почти посередине реки лежит огромная глыба, уже обточенная водой, на берегах тоже набросаны большие обкатанные камни, живые свидетели того, что Казыр не всегда такой голубой и безмятежный.

Мы ложимся на камни и опускаем в воду руки, лица, пьем, брызгаемся, обливаем друг друга. Мы — это Мика и я, остальные занимаются делом. Танюшка тут же принимается за мытье головы, Владик общелкивает фотоаппаратом все берега, Петя перелезает на большой камень и ложится на нем, так, что нам видна только его рыжая голова с красной повязкой на лбу; а грозный инструктор, встав на фоне слияния Казыра и Кишты, старается придать своей небритой физиономии еще более дикий и суровый вид, чтобы восхищенные потомки не подумали, что Саяны были покорены каким-то мальчишкой-студентом. Таким его и запечатлевает фотоаппарат.

Однако привал есть привал. Возвращаемся к своим рюкзакам и снова пускаемся в путь. Но скоро движение почему-то расстраивается. Идущим сзади представляется необычайная картина — в лесу, насквозь пронизанном солнцем, движутся в различных направлениях олени и люди, последние… почти на четвереньках. Но и идущие сзади тут же принимают такое же положение. Кругом, у каждого пня, под каждым бревном, красуется и манит черника, краснеет брусника, еще издали пахнет черная смородина, призывно выглядывает из-под листьев спелая малина.

Где уж тут думать о тропе! Я до того увлекаюсь, что в погоне за ягодами падаю в кучу бурелома и рву штаны.

Когда, наконец, далеко впереди раздались крики Николая Петровича и почти так же далеко сзади — инструктора и все очнулись, то оказалось, что в своем преступном увлечении мы забрались в такие местечки, откуда выбраться с оленем нет почти никакой возможности — кругом деревья, ямы, бурелом. И прошло еще порядочно времени, пока все олени были выведены на тропу и можно было продолжать путь.

Тропа снова уходит выше. Судя по карте, скоро мы подойдем к мосту через каньон, в котором протекает Большая Кишта. Не доходя метров 500 до каньона на более или менее ровном месте находим остатки балагана. На дереве затеска и надпись: «Здесь, 6.VII.55 г. был лагерь «Спартака». Привет туристам вообще, и мисийцам в частности».

Затёска «Здесь, 6.VII.55 г. был лагерь «Спартака». Привет туристам вообще, и мисийцам в частности»

До чего же приятно вдруг получить привет в глухой Саянской тайге! Вероятно, эту надпись сделала группа Рогальского. Сразу после их лагеря начинается спуск.

Перед нами открывается грозное и величественное зрелище. В узкой щели с совершенно вертикальными скальными стенками, на самом ее дне в полумраке ревет и пенится поток. А с берега на берег переброшен легкий деревянный мостик длиной метров шесть, который кажется еще ненадежнее, когда смотришь вниз в кипящую и пенящуюся воду.

У моста надпись: «Мост проверен. Выдерживает оленя и человека». Глубина каньона в этом месте около 25 метров, на дне его темно, но хорошо видны бешеные прыжки воды и острые черные выступы нависающих над потоком скал. Метрах в ста ниже по течению стены каньона расходятся, и Большая Кишта вырывается из каменного плена, чтобы где-то в таежной глуши слиться с могучим Казыром.

Фотографы весьма сожалели, что на фотографии каньон никак не получается. И тут у нашего инструктора родилась гениальная мысль: спуститься в каньон по канату и сфотографировать оттуда. Ему устроили грудную обвязку, и стали на натянутом канате понемногу опускать его в каньон. Когда Сашка, наконец, повис, болтаясь в воздухе и не доставая до стены, ему пытались с моста кричать: «Выдвини объектив! Поверни его направо! Ставь сороковку!»

На обратном пути его тащили дружными мощными рывками, как бабу, которой заколачивают сваи. Один раз даже слегка тюкнули головой об карниз как раз в тот момент, когда Алик крикнул «Стоп!»

День пятый

16 августа

Несколько десятков метров прошли по тропе, а потом свернули с нее. Ведь тропа идет к устью Прямого Казыра, нам же надо в его верховья, и делать крюк нет смысла.

Только теперь мы поняли, что такое тайга и отсутствие тропы. Всего несколько шагов в сторону — и дорогу преграждает ствол упавшего дерева с угрожающе торчащими во все стороны сучьями. Обходишь это дерево и попадаешь в сплошной завал. На крутом склоне, точно рукой великана, набросаны друг на друга стволы деревьев. Одни топорщатся сухими сучьями, упругими, как стальные пружины и немилосердно рвущими одежду, кожу людей и даже шкуру оленей; другие, уже давно упавшие, превратились в труху, заросли зеленым мхом и предательски проваливаются под ногой; третьи еще прочны, но уже покрылись какой-то слизью и влагой, так что ступившему на них наверняка грозит падение; четвертые, падая, ухватились за соседей и так и остались висеть в наклонном положении, готовые вот-вот рухнуть вниз и все-таки стоящие в ожидании удобного момента. И они повалены в невообразимом беспорядке, громоздятся друг на друга, вздымают кверху вывороченные с землей корневища, переплетаются сухими сучьями — и все вместе образуют такую чертовщину, через которую с трудом пролезает человек, а что делать, когда за спиной рюкзак, а в поводу навьюченный олень.

Идущий впереди Петя почти без передышки работает топором, где обрубая торчащие сучья, где сваливая гнилые деревья, нависшие над головой, где отодвигая уже упавшие. Туго и с оленями — они с трудом перебираются через толстые стволы. Приходится изо всех сил тянуть оленя за повод, подталкивать сзади. Наконец олень решается и передними ногами перескакивает, вернее, переваливается через ствол и повисает на нем, не в силах поднять задние ноги. Опять надо тащить, уговаривать, бить. В другом месте приходится пригибать голову оленя к земле, чтобы он не зацепил рогами за нависающее дерево.

Наконец после крутого спуска мы снова выходим на тропу геологов. Еще немного, и снизу явственно доносится шум воды. Сквозь деревья просвечивает что-то ослепительно голубое. Решив, что это водопад, фотографы кубарем катятся вниз, чтобы запечатлеть его. И запечатлевают, но не водопад, а стремительный, бурный, сверкающий на солнце, пенящийся белоснежными бурунами Прямой Казыр. Сквозь зеленоватую воду просвечивают разноцветные камни, видны огромные глыбы. А на той стороне от воды сплошной стеной стоит тайга.

Дальше тропа проходит по высокому обрывистому левому берегу. Тропа вполне приличная — рубить почти не приходится. Зато идет она, как это у нас принято говорить, серпантином в двух плоскостях, обходя долинки, вырытые безымянными притоками Прямого Казыра. У оленей от беспрестанных подъемов и спусков то и дело съезжают вьюки, приходится останавливаться. На одном из участков тропы вдруг обнаруживаются зернышки риса, целая дорожка. Интересно, кто это так оригинально отмечал свой путь в тайге? Оказывается, мы сами. На одном из передних оленей распоролся вьюк и порвался мешок с рисом. Приходится срочно организовывать ремонт. Через некоторое время караван снова останавливается. Николай Петрович проверяет завьючку оленей. Он встревожен, говорит: «Плохой дорога, совсем плохой». Это мы дошли до первого притока Прямого Казыра, обозначенного на карте. Спуск очень крутой, олени сползают почти сидя на задних ногах, за ними на склоне остается борозда, вскопанная копытами. В узком глубоком распадке шумит небольшой ручей — удивительно маленький по сравнению с выкопанным им углублением. Подъем так крут, что временами приходится прибегать к помощи рук, хвататься за корни, стволы деревьев, кустарник. Олени ведут себя молодцами и карабкаются не хуже людей. А ведь на них 30–35 кг груза!

Не успели мы отдышаться и обсохнуть после первого распадка, как начали спускаться во второй. Его противоположная сторона высится отвесным утесом. Только в одном месте скалы уступают место голому песчаному склону с мелкими камнями. О крутизне склонов у нас постоянно возникают дискуссии, главный оппортунист в которых — Мика. Здесь же было единогласно признано, что склон, если не шестьдесят градусов, как сказал Алик, то, во всяком случае, не меньше сорока пяти. И карабкаться по нему пришлось около пятидесяти метров.

Следующие два притока на нашем пути легче. Склоны здесь пологие. Лучше они еще и потому, что тропа идет зарослями спелой сладкой черники. Из нее рвали букеты и объедались ею на ходу. Не повезло только мне — разболелось колено и сильно мешало перешагивать через лежащие стволы. А так как они попадались в среднем через каждые пять шагов, то приходилось думать только о преодолении препятствий. Тут уж было не до щедрых даров природы. Правда, меня не оставляют в беде — подкармливает ягодами Мика, великолепный букет черники преподнес Леха.

Место для ночевки мы облюбовали чудесное: рядом Прямой Казыр, здесь же полянка с ягелем. Небо по-прежнему безмятежно голубеет, солнце сияет, до темноты еще далеко. Моментально организуем две купальни: мужскую — возле большой пихты, сваленной на дрова, но почему-то упавшей в воду, и женскую — на верхнем конце маленькой галечной отмели.

Какое наслаждение после трудного дня снять взмокшую ковбойку, снять ботинки, носки, бинты, снять брюки и влезть в ледяную, обжигающую воду! Смыть грязь и пот, освежиться и почувствовать себя на десять лет моложе, на десять пудов легче и в десять раз сильнее, чем прежде.

А когда еще яркое солнце греет тебя после студеной ванны, когда кожу гладит теплый ветер, когда у ног бежит кристально-прозрачная вода, журчит по камням и убегает под нависшей березой куда-то вдаль, где теряется в солнечном блеске и превращается в жидкое серебро, когда за отмелью и упавшей пихтой в основном русле скачут и бесятся сине-зеленые валы и плещут белой пеной, когда над тобой только синее небо, а перед тобой вершины гор — тогда чувствуешь в себе такую беспричинную и безудержную радость, что хочется петь, кричать во все горло и вообще как-то выражать счастье жить на земле.

Что такое счастье? Все отвечают на это по-разному. Но, наверное, мало кто знает, что иногда счастье — это стирать грязные носки в ледяной воде горной реки и петь во все горло все песни подряд, какие только придут в голову.

Мы наслаждались так, пока не выстирали и не вымыли все, что только возможно.

На вечер был сварен восхитительный суп с лапшой, и с грибами, собранными по дороге, заправленный диким луком, растущим в изобилии возле протоки.

После ужина сушились, чинились. Мика проявила необычайное знание психологии инструктора. Когда он вкрадчивым голосом сказал: «Мика, будь другом, сделай одну вещь», — она со вздохом шепнула: «Наверное, опять чинить ковбойку», — и не ошиблась. Мика же, как известно, терпеть не может починку, особенно штопку. Всем подобным занятиям она предпочитает рубку дров. На этот раз она тоже после шитья утешалась тем, что уже в темноте долго единоборствовала с какой-то сучковатой чуркой и вернулась к костру почти умиротворенная.

День шестой

17 августа

По мере продвижения кверху Прямой Казыр уменьшается на глазах, разбивается на рукава. Тропа сегодня по сравнению со вчерашней — восторг. Ровная, почти прямая, тянется она вдоль реки, временами выходит на прибрежные галечно-булыжные отмели, и тогда наш солидный караван виден во всю длину. Исчезли завалы, тропа идет по сплошному березняку.

Мика поводит носом в разные стороны и говорит, что это грибная роща. Через несколько минут у нее в руках целое семейство аппетитных подберезовиков. Немного погодя она уже идет с кастрюлей и собирает в нее грибы на обед.

А тропа вьется и вьется по всей роще, насквозь пронизанной солнцем.

Березки точно кто-то изогнул в разных направлениях, и они так и стоят, то кланяясь друг другу, то сердито отвернувшись одна от другой, то образуя аллеи. Сквозь их листву просвечивает солнце, яркие пятна света пестрят на траве, на кустах голубики, черники, брусники. Мы уже так наловчились, что рвем ягоды на ходу, не останавливаясь. В роще стоит веселый шум и свист, из-под ног то и дело поднимаются рябчики, у самой тропы бесстрашно прыгает с ветки на ветку любопытный бурундук.

Наконец мы спускаемся вниз и выходим на заросшую кустарником солнечную поляну. Река совершенно изменила свой характер и бежит без шума в заросших берегах, точно какая-нибудь подмосковная речушка. Справа в негустом пихтаче замечаем избушку. Что еще нужно для ночевки, или дневки, или просто привала? Весь караван устремляется к избушке. Правда, у нее проломлена крыша, жерди размочалены, кора разбросана. Николай Петрович объясняет, что в избушке когда-то коптили мясо, а потом, привлеченный запахом, мишка пытался проникнуть в нее через крышу. Рядом навес из жердей и бересты — под него мы сложили вещи.

Пока мы занимаемся устройством лагеря, появился запыхавшийся Борис, схватил карабин Николая Петровича и исчез. Мы не особенно взволновались и продолжали мирно беседовать.

Через некоторое время раздался гулкий выстрел. Через минуту второй, а через две-три минуты — третий. После первого выстрела Сашка сказал: «Ну, у нас есть зверь. Такие даром патроны не тратят». После второго: «Все ясно. Промазал. Ушел. Второй выстрел был вслед». После третьего — ухмыльнулся и произнес: «Однако умирать пошел».

Владик выбежал на поляну и закричал: «Эй, ребята! Помогайте изюбра тащить. Вон Николай Петрович, скорее!»

Все, сбивая друг друга, ринулись по тропинке, выскочили на открытое место — и с ревом набросились на Владика, но он успел удрать. Ловко он всех нас надул!

Но вот затрещали кусты и появился сначала Николай Петрович, а за ним Борис, до того запыхавшийся, что вместо дыхания у него вырывалось какое-то всхлипывание.

«Готовь пол-литра, начальник. Я зверя давал. Надо сейчас идти шкура снимать».

Вот когда все вскочили и стали суетиться и кричать друг на друга.

— Возьми фотоаппарат!

— Темно, не получится!

— Возьми магниевые лампочки!

— Нельзя два света, не выйдет!

— Перезаряжай пленку!

— Не успею. И вообще не пойду, у меня нога болит!

— Эх ты, фотограф!

Тут Николай Петрович сообщил, что от выстрелов два наших оленя «пошли махом» по долине и что надо скорее их ловить. Это еще больше усилило панику.

В одну минуту лагерь остался пуст. Инструктор исчез в неизвестном направлении искать оленей, а остальные бросились наперегонки за Николаем Петровичем и Борисом, которые ехали на оленях. Даже я забыла о своих больных коленках и мчалась бегом.

Мика с Таней, мывшие посуду на реке, несколько запоздали, но тоже бросились бежать. Мика бы наверняка обошла всех, если бы на бегу не провалилась в какую-то яму.

И вот мы увидели его. Это был марал, или изюбр, — великолепное, красивое животное. У него были перебиты задние ноги. Возле него заливался злобным лаем Шарик, а марал последними отчаянными усилиями пытался встать на ноги. Но, привстав на передние, снова падал и снова поднимался, смотря вокруг полными смертельного ужаса глазами.

«Не подходи, убьет», — кричал Николай Петрович. Но все уже окружили раненого марала, и фотографам, кажется, не удалось сделать ни одного снимка без того, чтобы в виде фона не запечатлеть чью-нибудь фигуру в позе наблюдателя с выражением лица, либо откровенно любопытным, как у Лехи, либо страдающим, как у Мики и Тани, либо деланно безразличным.

Николай Петрович прицелился и выстрелил почти в упор. Потом осторожно подошел к еще вздрагивающему телу и своим большим ножом взрезал горло. Оттуда на траву потоком хлынула кровь. Все было кончено.

Потом Николай Петрович принялся за разделку туши. В первую очередь он отделил рога марала, так называемые панты. «Я их с собой заберу», — пояснил он нам.

«Марала так просто стрелять нельзя, только по лицензии. А панты в колхоз сдавать надо».

Мы стояли вокруг и смотрели на мертвого изюбра со смешанным чувством восторга от удачной охоты, восхищения чудесным животным и вины за это совершившееся убийство.

Костер сегодня был молчаливый. Все переживали по-своему охоту и молча сидели у костра, стрелявшего искрами в звездное небо.

Решено завтра сделать дневку и коптить мясо. Саша с Петей пойдут на перевал и дальше, возможно ближе к Грандиозному.

Удачная охота

День седьмой

18 августа

Начальником лагеря остался Леха, тут же принявший соответственный вид и тон.

Под руководством Николая Петровича началась разделка мяса для копчения. Все уселись вокруг туши, поставили перед собой деревянные чурбачки, вооружились ножами… Если бы видели наши цивилизованные знакомые нас с руками по локоть в крови, отдирающих куски мяса от туши изюбра и кромсающих их!

Мясо разрезали на длинные кусочки, почти ленты, чтобы их можно было вешать на палки. Наша избушка оказалась настоящей коптилкой: внутри сложен каменный очаг, под потолком палки для подвешивания.

Процедура разделки, соления каждого кусочка и развешивания мяса в коптилке затянулась до вечера. Уже солнце прошло через поляну, и на нее опять упала тень, а новоиспеченные мясники все сидели, опьяневшие от крови, в туче мух и мошек, и только изредка просили помазать их диметилфталатом.

Но все-таки груда мяса хоть и медленно, но верно таяла. И настал блаженный миг, когда мы убрали с поляны последний кусок и вымыли свои синие плащи и мясо, предназначенное для жарки и варки, а также смыли кровь с рук.

Решено было с 11 часов дежурить по полтора часа всю ночь, чтобы поддерживать огонь в коптилке. Впрочем, это было решено единогласно Лехой. «А я считаю, что дежурить нужно», — сказал он не допускающим возражений инструкторским тоном. Никто не стал спорить.

Первое дежурство — до половины первого — было мое. Попытка писать дневник ночью оказалась неудачной, и первый дежурный позорно уснул у разведенного им самим костра. Впрочем, ничего ужасного не произошло: когда нужно было подбрасывать дрова в коптилку, какая-то догадливая искра упала ему на спину, прожгла тельняшку и разбудила сонного сторожа. Между прочим, спать у костра так здорово, что я провела под открытым небом еще и Микино дежурство, после чего меня все-таки водворили в мешок. Ночью время от времени из палатки высовывался беспокойный Владик и осведомлялся, не много ли огня и не мало ли дыма.

День девятый

20 августа

Спали плохо. Виноват в этом проклятый гнус, который проснулся раньше всех и хотел, очевидно, устроить подъем. Кусает он за ушами и в лоб. Если же руки по неосторожности остаются снаружи, то и на них появляется масса укусов. Некоторые, спасаясь от гнуса, укрылись с головой, другие предпочитали быть съеденными, но дышать свежим воздухом.

Под утро пошел дождь. Мы с невольным трепетом прислушивались к стуку капель по тенту — ведь это был первый дождь для нашей палатки. Однако она с честью выдержала испытание.

Встав, мы стали «считать раны товарищей», то есть изучать опухшие и покусанные физиономии своих соседей. Как и предсказывал Юрбор, больше всего пострадали блондины. У Танюшки все лицо в буграх от укусов, у инструктора и летописца лбы в густую красную крапинку, а на физиономии Мики было насчитано сорок семь укусов.

Тропа идет по низкой пойме Поперечного Казыра, переходя с одного берега на другой. Инструктор почему-то считает дурным тоном и признаком слабости искать удобные переходы через реку, поэтому после первых двух-трех бродов у всех уже абсолютно мокрые ноги. Начинает моросить дождь. Одеваем штормовки поверх рюкзаков, чтобы сохранить сухими вещи — мы уже научены горьким опытом.

Тропа становится хуже, вернее, мы все время теряем ее и продираемся то по болоту, то по кустарнику, то по лесу.

В результате один олень цепляется за ствол рогами. Рывок — и у него отламывается рог. Этот же олень через некоторое время отламывает еще кусок рога. Николай Петрович заметно нервничает, говорит, что тропа очень плохая и что олени калечатся.

Перед самым перевалом перешли в последний раз Поперечный Казыр и поднялись по травянистому склону на перевальную седловину. В ней лежит красивое, почти круглое озеро в рамке крутых зеленых берегов. Под ногами все синеет от ягод голубики.

Мы еще не успели отойти от озера, как его заволокли быстро текущие нам навстречу волны тумана. Скрыли они и оставшийся справа по ходу мрачноватый цирк с крутыми склонами и остатками снежников, откуда берет начало Поперечный Казыр.

Спустившись метров на пятьсот по Пихтовому ручью, остановились на небольшом бугорке с отдельно стоящими кедрами. Мику с летописцем командировали обратно к перевалу за ягодами. Леха распорядился: «Чтобы через сорок минут вы вернулись обратно». Однако мы смогли вернуться только через два с половиной часа, в продолжение которых обирали один единственный склон, густо усыпанный голубикой. Завхоз здорово придумал, что не дал диметилфталата — накомарники идеально предохраняют ягоды во время их сбора. Если иногда, забывшись, тянешь ягоду в рот, то натыкаешься на сетку. Снять или даже отодвинуть накомарник нет никакой возможности — комары стаями вылетают из кустов, надсадно пищат где-то под самым ухом, а штормовки наши принимают серый оттенок от насевших на них кровопийц. Котелки, несмотря на обилие ягод, наполняются мучительно медленно, хотя главное условие — закрыть ягодами дно — уже давно выполнено.

Наконец Микин котелок полон, другой не совсем. Мы слезаем со склона, трепеща при одной мысли о падении. Внизу у ручья собираем еще пучок зеленого лука, растущего на болотистом лугу вперемежку с незабудками и огоньками.

Возвращаемся совершенно мокрые и застаем лагерь почти еще не разбитым. Зато все штормовки высушены.

На обед был суп с мясом, вареное мясо и мусс — божественное варево из ягод, сахара и манки, густо малинового цвета и неописуемого вкуса. Решили присвоить перевалу название «Мусс», а муссу название — «Грандиозный».

День десятый

21 августа

Как только мы вчера легли, по палатке забарабанил крупный дождь. Тент совсем близко над головой, и кажется, что струи воды вот-вот начнут так же поливать нас самих. Но наша палатка выдержала прошлым утром первое испытание, и мы спокойно уснули под убаюкивающий шум дождя. Но это было преждевременное спокойствие. Часа через два мы проснулись от того, что на головы нам опустилось что-то тяжелое, холодное и мокрое. Оказалось, что это провис тент и в нем собралось целое озеро воды. Мы, не вылезая из палатки, приподняли свой край и выплеснули воду, но через полчаса повторилось то же самое. Вставать и вылезать на дождь никому не хотелось, а потому мы всю ночь время от времени выливали воду и понемногу сдвигались вниз, убегая от все больше провисавшего тента. Кончилось тем, что ноги наши высунулись наружу и одеяло подмокло.

Когда дежурные вылезли из палатки, костер уже горел, а у костра сидел унылый и мокрый до нитки Владик. Оказывается, любовь к охоте погнала его чуть свет на перевал, на озеро, где он ожидал увидеть уток и принести их нам на завтрак. Впрочем, любовь к охоте не мешает ему по нескольку дней не чистить ружье. Зато инструктор в этом отношении полная противоположность Владику. Он почти не стреляет из своей малопульки, но чистит и мажет ее утром и вечером. Без конца на чехле его ружья нужно перешивать то пуговицы, то петельки, то ремень. Ночью ружье кладется в мешок. Но, несмотря на все заботы, мы еще ни разу не имели к обеду никакой дичи.

С утра небо хмурилось, моросил дождь. Мы долго и нудно собирались, а когда хотели вьючить оленей, Николай Петрович поправил свою кепчонку и сказал: «А у меня, начальник, такой план». И предложил не идти сегодня нога за ногу, прорубая тропу и отдавая людей и оленей на съедение гнусу, а остаться здесь, послав вперед двоих людей с топорами. Предложение было принято. С топорами ушли Владик и Леха. Ушел и Николай Петрович с оленем. Оставшиеся стали благоустраивать лагерь.

Первым делом нужно было перетянуть палатку: дождь грозил начаться каждую минуту, а она была все в том же плачевном состоянии, что и ночью. За это взялись инструктор и летописец. Начались муки творчества. Поочередно отпускали и натягивали все оттяжки, но яма на тенте при всех вариантах только увеличивалась. Пытались применить к тенту законы механики, но он оказался системой, статически не определимой неопределенное количество раз. Пришлось пришить к заднему краю еще две оттяжки, кроме средней, и на этом покончить.

Потом инструктор взялся за выпечку хлеба — первого хлеба в походе. Разложил перед собой кастрюли, сковороды, приготовил муку, воду, соду, кислоту, масло и приступил. Как-то очень странно было видеть нашего инструктора с руками, перемазанными тестом. Но он блестяще справился со своей задачей и испек три румяные, поджаристые, аппетитно пахнущие лепешки!

Целый день нас развлекал Борис, оставшийся с нами.

Он необычайно наблюдательный и сообразительный парнишка, великолепно говорит по-русски, любит употреблять витиеватые выражения вроде «с толстым удовольствием», «он долго и протяжно вздохнул». Относительно нас Борис сказал, что мы не дорожим жизнью.

Что же, отчасти он прав. Мика даже объявила, что Борис во всем прав, но он тут же убил ее своим заявлением, что мужчины — это люди первого сорта.

Часа в три вернулся Николай Петрович. Он принес от ребят записку, написанную карандашом на черной обертке от пленки. В этом послании говорилось, что они будут искать место для лагеря и, возможно, останутся на ночь. Просили ждать их до десяти часов.

Погода весь день капризничала, горы были плотно укутаны пеленой тумана, видимости никакой. Мы потеряли последнюю надежду увидеть издали Грандиозный. Николай Петрович говорит, что такая погода может продержаться неделю. Так бывает здесь каждую осень, и это сущее мучение для пастухов, теряющих в тумане своих оленей.

К вечеру стало проясняться. И вдруг раздался торжествующий крик Мики: «Вижу! Вижу!» Это она забралась на соседний пригорок и увидела верхушку пика.

В лагере началась паника. Первым выскочил на горку Сашка, за ним — летописец, на ходу надевая фотоаппарат и зашнуровывая ботинки, затем Таня, Алик, Мика, Петя.

Это было грандиозное, незабываемое зрелище. Туман рассеялся, и за ближайшим хребтом величественно вздымалась трезубая громада — три вершины Грандиозного. На середине самой высокой из них — западной еще не стаяло белое облачко. Обращенный к нам северными склонами, пик был виден во всей своей мрачной неприступности: отвесные голые скалы, темно-синий обрыв льда, которым кончается огромный ледник, и вылетающий оттуда гигантский водопад. Места, куда падает водопад, мы не увидели.

Заходящее солнце осветило вершины гор. Облако на груди Грандиозного порозовело, вершины гор стали золотисто-зелеными, точно бархатными, кое-где покрылись густым багрянцем, и на эти освещенные последними лучами склоны уже вползали вечерние туманы. С каждой минутой горы разгорались все ярче, но свет уходил все выше. И вот уже последний луч скользнул последний раз по самой высокой вершине и погас.

Мы увидели свою цель Пик Грандиозный

Никакая цветная пленка не передала бы игры теплых вечерних тонов на склонах гор.

Еще одной радостью этого дня был свежий хлеб. Он оказался тяжеловатым, но мне кажется, что никто никогда не ел хлеба вкуснее. Мика утверждала даже, что такой хлеб гораздо сытнее, потому что он тяжелый.

Второй радостью было доедание каши, оставленной ребятам. После ужина все почему-то очень часто спрашивали, который час. Без пяти десять уже были готовы котелки и ложки, а участники сидели по команде «На кашу равняйсь». Но жестокий обладатель часов все же заставил их переждать целую минуту. В одну минуту одиннадцатого каша была начата. В две минуты одиннадцатого ее уже не было.

День одиннадцатый

22 августа

Утро выдалось серое. Градусник показывал 8°. Перед уходом Николай Петрович попросил у нас длинную суровую нитку. Оказалось, он хочет отсечь пострадавшему накануне оленю кровоточащий обломок рога. Ниткой перевязал рога у основания, а потом ножом отрубил их. Олень вел себя при этой операции весьма кротко.

Тропа сразу резко пошла вниз, через бесконечные приточки Пихтового ручья, а затем несколько раз и через сам Пихтовый.

Бедной Танюшке не повезло: при первой же переправе она оступилась и упала прямо в воду. Зато дальше у нее было то преимущество, что она смело входила в воду, а остальные в волнении бегали взад и вперед по берегу, выбирая место для переправы, и медленно переживали постепенное промокание ног. А итог был почти у всех одинаковый.

Дорога шла опять по высокотравью, но оно выглядело совсем иначе, чем, например, на последнем перевале. Листья борщевника побурели и обвисли, как мокрые тряпки, чемерица пожелтела, многие травы отливают багрянцем. Все высокотравье поредело и выглядит жалким и побитым.

Но скоро оно кончилось, долина стала уже, склоны круче. Кругом густая пихтовая тайга, темная, сумрачная, сырая. Тропа жмется по берегу ручья, временами выходит на каменистые галечные отмели.

Случилось так, что девчонки несколько поотстали. Караван скрылся из виду, и они шли следом по полосе примятой травы. Когда тропа выходила на галечник, приходилось искать кое-где на сырой земле отпечатки копыт или отриконенных ботинок.

Так продолжалось до тех пор, пока мы не встретили инструктора, дожидавшегося на повороте тропы. Дальше мы пошли за ним. Он, очевидно, решил догнать группу напрямик и зашагал прямо через бурелом, ямы и колдобины. Так мы шли довольно долго. Все перемокли в густой траве, оцарапались сухими ветками, а никакого намека ни на группу, ни на тропу не появлялось. Решили спуститься вниз, к реке. Кое-как, цепляясь за корни и колодник, сползли по мокрому обрыву, перебрались через гнилое болотце и, продравшись сквозь прибрежные заросли, вышли на большую галечно-булыжную отмель. Перед нами шумно катила сине-зеленые воды широкая и быстрая речка, очень мало похожая на Пихтовый ручей, через который можно было перебраться с сухими ногами. Эта река могла быть только Кизиром, а значит, мы где-то проскочили место впадения в него Пихтового ручья. Приключение явно затягивалось.

Пошли обратно. Теперь уже пришлось карабкаться на кручу и снова шагать по бурелому, где подлезая под деревья, где переваливаясь через них, где подтягиваясь, где протискиваясь. Сашка шел впереди и время от времени цедил сквозь зубы: «Идиоты! Ипохондрики! Не могли подождать!» Что он еще говорил про себя, для нас осталось тайной. Наверное, это даже лучше. Выйдя наверх, мы опять стали надрывно кричать. На этот раз нам ответило сразу несколько голосов, и через десять минут мы увидели своих. Тут же оказались и разведчики — Леха и Владик. Они доложили, что лучшего места для постоянного лагеря, чем здесь, поблизости нет.

Решено было остаться здесь и заложить город, вернее, деревню Толстохлебово.

Правда, вначале место показалось нам сырым и комариным, но, во-первых, это было после дождя, а во-вторых, лучшего в окрестностях действительно не было.

Сейчас же закипела работа. Мика с летописцем установили палатку, чтобы провести в ней первую ночь, пока не будет построено капитальное жилище. Между прочим, с трудом нашли для нее ровное местечко — везде ямы, пни, колодник. Колья совершенно не забиваются — земля пружинит, как трясина, а потом вдруг весь кол целиком проваливается куда-то вниз. Часто туда же проваливаются и ноги. Поневоле начинаешь верить в существование подземного царства.

С палаткой мучились долго, пока не догадались привязать оттяжки к корням деревьев, ободрав с них предварительно слой мха и раскидав подушку хвои.

Николай Петрович быстро соорудил для себя подобие чума — поставил конусом штук пятнадцать жердей и обернул эту конструкцию плащ-палаткой, развел костер и дымокур для оленей.

Мужчины принялись за постройку постоянного жилища на время штурма Грандиозного. Между двумя огромными кедрами прибивается толстая жердь, на нее кладутся одним концом другие жерди под углом около 30° к земле. Сверху все это предстоит покрыть лапником. Обычно тофалары кроют свои чумы корой лиственницы, но у нас поблизости ее нет — кругом пихта, ель и кедр.

Вечером разожгли два больших костра и устроились подле них писать прощальные письма. Ведь завтра от нас уходит Николай Петрович с Борисом, обрывается последняя ниточка, связывающая нас с «Большой землей», с цивилизованным миром, где спят на кроватях, ездят в поездах и покупают в магазинах хлеб и даже сахар.

Все жмутся к огню, стараясь в одно и то же время и не сгореть, и получить побольше света и тепла, и пишут. По лицам блуждают неясные улыбки, иногда пишущий вдруг уставится в костер, долго о чем-то думает, а потом снова пишет. Хочется и рассказать о Саянах, о походной жизни, и не хочется пугать своих родных, особенно беспокойных мам, описанием дождей, непроходимой чащи и чрезмерного аппетита. Но Лешка все-таки отправил в письме небольшой список блюд — странички на две мелким почерком, — которые он хотел бы получить, вернувшись домой.

День двенадцатый

23 августа

Нас разбудил Николай Петрович: «Вставайте, ребята, мне пора ехать». Утро было сырое, промозглое.

Перед расставанием совершился церемониал обмена кружками между Николаем Петровичем и Лехой (мы отдали большую кружку, а получили маленькую), старику дали на дорогу сахару, отмотали метров пятьдесят сатурна.

Наконец все приготовления были окончены, олени и сбруя отобраны. Николай Петрович попрощался со всеми за руку, Борис тоже. Мы им, а они нам пожелали счастливого пути. Караван тронулся и через несколько минут скрылся за деревьями.

Проводник Николай Петрович Болхоев

Борис

Итак, мы остались одни. Теперь пройдет еще много дней, прежде чем мы увидим других людей. Скептики предрекают, что мы скоро опротивеем друг другу, станем злыми, нервными и раздражительными. Оптимисты возмущенно отвергают это предположение, как клевету.

Будущее покажет, кто был прав.

После завтрака состоялось «причастие»: завхоз с бутылкой диметилфталата обошел всех и каждому налил в ладонь немного драгоценной жидкости, и каждый бережно и благоговейно помазал ею лоб, щеки, шею, руки.

Затем началась работа по благоустройству лагеря. Мика с Владиком были назначены пильщиками, я — обрубщиком, Танюшка — переносчиком лапника. Саша с Аликом покрывали шалаш лапником, Леха, как всегда, перекладывал мешочки и их содержимое с места на место, Петя занимался хозяйством.

В пять часов поступил необычайно радостный приказ: кончать работу, мыться и готовиться к обеду. Все с восторгом повиновались. Вернувшись к шалашу, мы обнаружили просторное и удобное жилище на том месте, где вчера торчали голые жерди в два слоя. Первым слоем были положены по диагонали длинные ветки как обрешетка, а на них короткие пушистые лапы. Шалаш получился широкий, глубокий и уютный. В одном его конце устроили кладовую для продуктов, в другом — склад рюкзаков. На кедрах прибили четыре полочки: книжную для дневников и карт, посудную для патронов и для умывальных принадлежностей, вбили колышки для штормовок, оружия, фотоаппаратов. Была изготовлена даже мебель — восемь чурбачков, по первоначальному плану именовавшихся стульями, но впоследствии использовавшихся как обеденные и письменные столы, а также как верстаки.

Базовый лагерь на р. Кизир

Итак, наш город заложен. Перед шалашом у нас Таганская площадь, там, где стоит палатка, — Красная площадь, у Пихтового ручья — набережная, а там, где привязаны олени, — Сельскохозяйственная выставка.

Ближе к вечеру Алик отправился пасти наших двух оленей. Мы мирно сидели у костра и ждали обеда, когда невдалеке гулко раздались пять выстрелов, следовавших один за другим.

Минут через десять появился взволнованный Алик и заявил, что стрелял в медведя. Мы выслушали его рассказ с раскрытыми ртами.

Алик сидел на пне и строгал палочку, олени лежа жевали жвачку. Вдруг они встали на ноги и беспокойно завертели головами. Алик поднял голову и увидел невдалеке большого бурого мишку цвета прошлогодней хвои. Он ходил по поляне и ел чернику.

Алик пробовал кричать на него: «Уходи дурак, я же тебя сейчас убью!» — кидал в него сучьями, но медведь не обращал на это никакого внимания. Тогда Алик стал за дерево и выстрелил. После первого же выстрела медведь бросился наутек. Как в мультипликационном фильме, он переплыл через колдобину и пропал, потом показался еще раз на пригорке и исчез. Следов крови найти не удалось — второпях Алик все пять раз промазал.

Рассказ вызвал бурную реакцию. Охотники сразу размечтались об охоте на медведя и про себя, наверное, уже представляли, как положат в комнате большую шкуру и на вопросы знакомых будут небрежно отвечать: «А, этот? Этого я привез из Саян». Фотографы убивались, что пропали такие уникальные кадры, а Мика со скорбным лицом сидела у костра, ни на кого не смотрела и только временами шептала: «Хочу увидеть медведя».

После солнечного дня наступила ясная холодная ночь. В 11 часов вечера градусник показывал 4,5° тепла.

У завхоза сегодня было беспокойное дежурство. Он то и дело терял посуду: то кастрюли, то миски, то ложки и каждый раз поднимал панику. Кончилось тем, что он решил ввести новый порядок, по которому дежурные должны были передавать посуду следующим дежурным под расписку.

Наверное, наш завхоз — первый бюрократ, которого видят Саяны!

День тринадцатый

24 августа

Завтрак был калорийный, так как две группы уходили в разведку. Правда, он достался не всем. Мика и летописец пили какао из одной кружки и так тряслись над ним, что, в конце концов, опрокинули его в костер.

Леха, Владик и Мика направились в цирк, Сашка и я — на ближайшую вершину, чтобы оттуда посмотреть удобные подходы к пику. Вышли все вместе под руководством Лехи, который уже побывал тут во время разведки. Рядом с нашим лагерем через Пихтовый ручей лежит бревно, которое мы используем как переправу. Через Кизир переправились тоже по двум лежащим в воде стволам.

Дальше Леха ведет нас по каким-то, одному ему известным, приметам, через небольшие болотца, по скользким мокрым бревнам и, наконец, выводит на небольшой хребетик в тайге, идущий почти параллельно Казыру, несколько отклоняясь к югу.

Около получаса идем по хребетику. Слева глубокая низина со зловеще поблескивающей черной водой. Дальше мы минуем два солнечных золотистых озера. Это — озера мертвых деревьев. Сквозь неглубокую воду просвечивают стволы, лежащие в разных направлениях и покрытые коричневым илом. Неподвижная поверхность воды отливает на солнце тусклым золотом, и в ней отражаются стоящие по берегам деревья. Вековым покоем веет от этих озер. Хребетик приводит к большому ручью, примерно с Пихтовый, который прыгает с уступа на уступ, образуя лесенку водопадов. Он необычайно красив — пенистая лента в отвесных берегах среди дремучей тайги. Ребята окрестили его ручьем Разведчиков. Здесь две группы расстались.

Наш путь лежал прямо вверх.

Часа через полтора мы, потерявшие последние остатки диметилфталата, все облепленные мошкарой и перемазанные черникой, вылезли на совершенно безлесный пустырь, возвышающийся над долиной. Отсюда главная вершина Грандиозного кажется совсем близкой, а цирк и все подходы видны как на ладони. Из цирка вылетает двойной водопад, на половине падения скрещивающий свои струи в виде буквы X. Это исток ручья Разведчиков. Цирк с виду мрачный и сырой, видны пятна растрескавшегося снега.

Водопад из Западного цирка

Мы засняли всю открывающуюся панораму во главе с Грандиозным, а на оставшихся кадрах запечатлели друг друга для истории: с фотоаппаратом и биноклем, с ножом, ружьем, ледорубом и устремленным вдаль орлиным взором.

Потом я стала зарисовывать расположение хребтов, а Сашка в бинокль разглядывал долину, пытаясь высмотреть там троицу разведчиков. Вдруг он весь вытянулся и сказал небрежным тоном: «Хочешь, я тебе покажу медведя». Прямо под нами, на пологом зеленом склоне долины шевелилось и передвигалось большое темное пятно.

В бинокль совершенно отчетливо был виден большой и толстый бурый медведь. Он ходил вверх и вниз по склону и, очевидно, ел чернику.

У инструктора загорелись глаза. Он скомандовал: «Кончай рисовать, пошли вниз», — и, сняв с плеча малопульку, воинственно щелкнул затвором. Но не успели мы спуститься и на тридцать метров, как медведь вдруг забеспокоился, завертелся, а потом быстрым галопом, совершенно неожиданным для такого толстого зверя, помчался к ближайшему кустарнику и пропал в нем. Искать его там было бы совершенно бесполезно, а потому мы скрепя сердце стали спускаться старой дорогой. В лагерь вернулись в пять часов.

Остаток дня незаметно прошел за подготовкой снаряжения. В альпенштоки вставляются ледовые наконечники, вместо обычных, точится ледоруб, отрикониваются ботинки инструктора, Танюшкины и мои.

Саша и Петя организовали настоящую сапожную мастерскую и, не смолкая, стучат молотком и топором. Лапой им служит ледоруб. Ровно в девять мы, если можно так выразиться, сели за стол. Ведь к этому времени должны были вернуться наши разведчики. Пообедали, стемнело, а их все не было. Мы решили, что они заночевали где-нибудь в пути, застигнутые темнотой, и сильно им сочувствовали: ведь у них не было с собой ни продуктов, ни теплых вещей, ни даже топора.

Алику все мерещились в шуме реки какие-то голоса и тяжелые шаги, и он, чтобы отвлечься от грустных дум, принялся ставить тесто для завтрашних лепешек.

И вдруг среди кромешного мрака из-за Пихтового ручья явственно раздались крики, которые уже никак нельзя было спутать с шумом реки. Они возвращались! Мы так дружно завопили в ответ, что Майнала испугалась и тоже стала подвывать. Нужно было бы выйти навстречу, но, как всегда бывает в таких случаях, батарейный фонарь куда-то запропастился, а у жучка перегорела лампочка.

Поэтому единственно, чем мы могли помочь своим — это криками, на которые и не скупились.

Прошло еще не менее получаса взаимных перекличек, пока к костру из темноты не вынырнули три знакомые фигуры. Все это время, пока мы перекликались, они шли только от Кизира до Пихтового — расстояние, которое днем мы проходим за десять минут.

Первое, что спросил Лешка, было: «Что, Сашка очень сердится? Ругается или молчит?»

Конечно, им было не до рассказов, и поэтому мы без лишних слов пододвинули котелки с супом и кашей. Съели они все моментально, а вот напоить их так и не удалось. Они выпили весь оставшийся чай, еще несколько котелков воды, но не утолили жажды. Даже улегшись в мешок, Мика продолжала просить пить.

ШТУРМ ГРАНДИОЗНОГО

День пятнадцатый

26 августа

Настало утро выступления штурмовой группы. В 7 часов инструктор сел, не вылезая из мешка, и крикнул: «Подъем». Правда, после этого он около пятнадцати минут чесал пятку, потом столько же рассматривал свою руку. Кончилос тем, что он встал последним. После завтрака начались сборы. Все снаряжение и продукты разложили на спальном мешке. Получилась весьма внушительная куча.

В общем весь груз, который мы несем с собой, вместе с личными вещами, составляет около 75 килограммов, в среднем по 15 килограммов на брата. Группа отправляется в составе: Сашка, Алик, Петя, Танюшка и я.

Предполагается, что мы идем на три-четыре дня, но эта цифра может и уменьшиться и увеличиться, смотря по обстоятельствам, самое основное из которых — погода.

Программа-минимум — взойти на вершину со стороны западного цирка и оставить записку; программа-максимум — совершить, кроме того, траверс двух других вершин Грандиозного и спуститься к месту, куда падает водопад.

С утра небо было ясным, но над горами висели плотные белые облачка, имевшие тенденцию возрастать.

Но вот уже все рюкзаки собраны, все ботинки зашнурованы, уже надеты фотоаппараты и бинокли, уже посидели у костра последний раз перед расставанием.

Инструктор командует подъем, и мы покидаем свой веселый лагерь, тяжело ступая ощерившимися ботинками.

Мика провожает нас за Пихтовый ручей и останавливается на пригорке за переправой. Ее красный накомарник последний раз мелькает за деревьями и пропадает. Мы остаемся одни.

В тайге воздух неподвижен, не чувствуется никакого дуновения. К мокрому лицу тучей липнут комары и мошки. Доходим до ручья Разведчиков, бешено несущегося в обрывистых берегах. Прямо как продолжение нашего пути через него лежит толстое замшелое бревно — готовая переправа. Немного неприятно только, что этот мостик находится метрах в четырех над водой, а внизу клокочет поток и мрачно чернеют огромные валуны. Первым по бревну на дрожащих нотах перебирается фотограф, движимый жаждой хороших кадров, и с другого берега фотографирует поочередно всех. Когда он возвращается к своему рюкзаку, оставленному под кустом, то застает следующую картину: вся штурмовая группа лежит на животах на зеленой полянке и поглощает чернику.

Как ни печально, но нужно надевать рюкзаки и двигаться дальше. А дальше приходится лезть вверх по крутому склону, потому что идти вдоль ручья нет никакой возможности.

Каждый шаг дается с трудом. Трикони чудесно держат на самых крутых склонах, но цепляются за все: за ветки, за кусты черники, за мох. Особенное мучение — идти по зарослям рододендронов. Их цепкие плети так схватывают ногу, что иной раз приходится долго топтаться на месте, чтобы освободить ботинок. Альпенштоки очень помогают, но временами безнадежно застревают в гнилых деревьях или неожиданно проваливаются куда-то почти на всю свою длину, так что опирающийся на них теряет равновесие и падает.

Но хуже всего, конечно, колодник — стволы, наваленные в беспорядке, наверное, со времен сотворения мира.

После очередного крутого подъема, когда мы лезем кверху, цепляясь руками за ветки и корни деревьев, нашему взору представляется величественное зрелище. В узком и темном каньоне, с высоты около двадцати метров слетает стремительная струя водопада на уступ между огромными черными валунами, окаймляя их пенистыми бурунами, а затем исчезает в сужающемся ущелье.

Было принято решение дать водопаду имя. Алик предложил имя Первенец, Саша — просто Первый. Потом перешли на имена собственные и в конце концов решили назвать водопад Танькиным. Отныне в Саянах, в окрестностях пика Грандиозного, кроме Ванькиного ключа, есть еще Танькин водопад.

После Танькиного водопада подъем пошел еще круче — нужно ведь еще подняться на высоту, с которой он падал, и даже выше его.

Наконец ущелье кончается, впереди стало светлее. Мы облегченно вздыхаем, — значит, долина расширяется, идти будет легче. Внезапно настроение наше снова портится. Просвет оказался спуском в распадок — сухое русло притока ручья Разведчиков. Цепляясь за кусты и скользя по папоротнику и бадану, спускаемся вниз и на четвереньках карабкаемся на противоположный склон. Торжественно ступив на высшую точку подъема, мы с ужасом видим перед собой новый распадок, за вторым — третий. Пытаемся обойти эти распадки поверху, но они идут до самого гребня хребта, и обходить их нет никакого смысла.

Между распадками пожухлое, побуревшее высокотравье, местами полегшее, а также большие участки высокого густого кустарника. Трудно сказать, какое из этих двух зол больше.

Мы все идем, а цирк совсем не приближается.

Мы так и не дошли до него в этот день, а остановились километрах в полутора не доходя. Остановились потому, что увидели на хребте удобное место для подъема — чистый травянистый склон без кустов. Тут мы завтра взберемся на хребет и по нему пойдем к Грандиозному.

Участок подъема на пик

Для ночевки подобрали симпатичную зеленую площадку. Но при ближайшем рассмотрении эта площадочка оказалась ключевым болотом, сплошь заросшим зеленым луком. Зато рядом возвышался островок из пяти толстенных кедров. Пространство между их переплетенными корнями было покрыто слоем сухой хвои, кое-где зияли глубокие провалы, в которых виднелись огромные камни и журчала черная вода.

Мы без колебаний решили ночевать здесь. В одном из углублений развели костер из сухих сучьев и сварили целую кастрюлю гречневой каши.

Несмотря на примитивные условия стоянки, у нас была полная механизация приготовления пищи: коряга, горевшая под кастрюлей, когда чай долго не закипал, вдруг покачнулась. Перевесившись одним концом, другим она приподнялась под самое дно. Чай моментально вскипел.

Кашу, между прочим, ели с черемшой, сегодня обнаруженной нами впервые за весь поход. Она старовата, но все равно всем понравилась.

День шестнадцатый

27 августа

Спали мы впятером в одном мешке, с трудом отыскав между корнями кедра более или менее ровную седлообразную площадку. Мешок заложили внутрь палатки, так что получилось что-то вроде термоса, под голову сунули ботинки и канат, надели побольше теплых вещей. Впрочем, в последнем пришлось раскаяться. Спать в термосе оказалось жарко. Танюшка, например, всю ночь занималась тем, что по очереди снимала надетые с вечера свитеры и брюки. Ночь была ясная и звездная, и мы надеялись, что и день будет солнечный. Однако, когда начало светать, сверху закапал мелкий противный дождичек, и мы не встали.

Окончательно проснулись в 7 часов утра. Небо хмурилось, но в разрывах туч еще проглядывало голубое небо. Подняв голову, мы увидели необычайное зрелище — горящий Грандиозный. Он был окрашен восходящим солнцем в темно-багровый цвет, только на плече его нежно розовел край снежника. С каждой минутой он разгорался все ярче, точно светился изнутри, как вдруг все погасло. Перед нами снова была черная скала. Солнце зашло за тучу. Пока готовился завтрак, погода окончательно испортилась. Цирк скрылся за густой сеткой дождя, а через несколько минут по веткам наших кедров зашелестели первые капли.

Итак, сегодня восхождение срывалось. Несмотря на искусственное затягивание завтрака, уже без четверти девять с ним было покончено.

Что делать дальше? Вся долина затянута серой пеленой, Грандиозный исчез за опускающимися тучами. По всему видно, что дождь обложной и кончится не скоро.

Все возможные на стоянке дела переделаны еще вчера. Единственный выход — спать. Если Грандиозный не сдается так просто, мы возьмем его измором. Ведь он как никак, стоит и мокнет под открытым небом, а у нас сухо и еще есть продукты. Итак, мы начали осаду по всем правилам — подтянули силы и решили выжидать, пока обессилевший противник не сдаст своих позиций.

Сашка с Петей влезли в мешок и скорчились на корнях, Алик и Таня тоже нашли сухую ямку, забрались в нее и накрылись палаткой. Одна я, как и подобает летописцу, осталась сидеть, чтобы в тишине и покое запечатлеть события последних дней.

Время от времени спящие просыпались, окидывали мутным взглядом хмурое небо и снова поплотнее укутывались; иногда вставали и, побродив без дела с полчаса, ложились обратно.

Несколько отравляет наш вынужденный отдых ожидание ужина (он же обед). К середине дня здорово захотелось есть. Робко просили по кусочку мяса, но завхоз даже не удостоил просителей ответом. Часа в четыре разожгли костер, согрели воду, но последовало категорическое заключение: «Рано».

Петя совсем отчаялся и даже предложил сегодня вообще не обедать, а завтра утром наесться досыта.

Куда веселее было бы сейчас на том же рационе, но в нашем обжитом лагере на Пихтовом, вместе с тремя покинутыми. Что-то они сейчас делают? Ведь у них тоже сегодня дождь и они, наверное, сидят втроем в опустевшей хижине и тоже ждут ужина…

Вот уже и вечер. Настал час долгожданного ужина.

Настроение у всех бодрое и радостное: небо проясняется, последние тучки, розовеющие в лучах закатного солнца, уходят вниз по долине. Мы ликуем: «Снова будет небо голубое, будет!»

«Вряд ли», — с деланной мрачностью говорит инструктор, явно боясь ранней радостью сглазить переменчивую погоду. Но тем не менее гонит всех спать, чтобы устроить ранний подъем.

Перед сном Алик пошел прогуляться в надежде встретиться с медведем, но вернулся без медведя, зато с букетиком огоньков и незабудок, синих, как небо, о котором мы мечтаем.

Сашка тоже вышел на пригорок, окинул гольцы хозяйским взглядом и закричал: «Петя, бинокль! Вижу медведя!». Петя в одних тапочках бегом пошлепал по болоту, за ним бросились мы с Танюшкой. И точно, наверху хребта виднелось на фоне зеленой травы темное пятно. Инструктор сказал: «Сейчас он повернулся к нам задом. Лежит и ест чернику». Мы долго по очереди разглядывали медведя в бинокль, пока не заметили, что он странно неподвижен.

Через полчаса медведь оказался на том же месте. В общем это был просто большой черный камень.

День семнадцатый

28 августа

Итак, судьба одарила нас еще одним испытанием. Сейчас три часа дня. Мы лежим в палатке, распластавшейся на крутом склоне у отвесной вертикальной стены. На нас надеты все теплые вещи, включая шапки, носки и варежки, но тепла все равно мало. Изо рта валит пар. Градусник показывает 4,5°. Скала вся сочится водой, от нее веет холодом. По тенту изредка стучит снежная крупа, принесенная порывом ветра.

Где же наше небо голубое?

Инструктор сегодня, кажется, не спал всю ночь и через каждые полчаса освещал жучком ручные часы — боялся проспать. Поднял он нас еще в кромешном мраке. Дрова были заготовлены накануне, скоро уже весело трещал костер, и булькала в кастрюле вода. Штурмовой завтрак состоял из мяса, манной каши со сливками, хлеба с паштетом и черного кофе. Кофе варил Петя, как знаток этого дела. Пока мы завтракали и собирались, совсем рассвело.

Небо постепенно бледнело. Прямо над нами проплыли две совсем прозрачные, розовые тучки, где-то в конце долины висело одинокое лиловатое облачко. Ничто не предвещало ненастья. Только все небо было чуть подернуто едва уловимой серой дымкой. Инструктор утешил нас, что это поднимается утренний туман. Грандиозный опять горел на восходе самыми яркими красками, на какие только способна утренняя заря в горах, и звал нас.

Послушные его зову, мы покинули свой лагерь — приют пяти — и уже без четверти семь шагали вверх по склону, осыпаемые каплями не то вчерашнего дождя, не то утренней росы, осевшей на траве.

Первые метры подъема приходилось продираться через мокрые кусты и высокотравье, через папоротник, доходивший почти до плеч. Но потом мы выбрались на более крутой склон, и дело пошло быстрее. Небо затянулось плотной серой пеленой, было прохладно. Высокотравье сменилось невысоким травянистым покровом, уже побитым первыми заморозками.

Примерно с половины высоты хребта среди желтых и красных листьев появились увядшие и поникшие цветы железистого водосбора и ромашки с печально опущенными мокрыми лепестками. Зато кто себя чувствует здесь великолепно — так это незабудки. Они здесь такие крупные и такие синие, как, наверное, нигде на свете. Ведь наши обычные незабудки, растущие в сырых местах, так далеки от неба, что получают от него только слабый голубой цвет. А тут они растут под самым небом, на высоте, где ходят облака, и потому они такие бездонно-синие. Мы набросились на них, засунули по цветку в записные книжки, по букетику в петлицы и карманы штормовок, а Сашка даже кокетливо прицепил стебелек с цветами к своему берету.

Небо тем временем потемнело, облака спустились ниже. Вершина Грандиозного окуталась туманом, он явно гневался, видя, что кто-то хочет нарушить его покой. Скоро последовала и первая контратака — в лицо нам задул сырой ветер, по штормовкам застучал крупный дождь.

Мы идем по осыпям. При каждом шаге целые груды породы сдвигаются со своего места. Камни, как живые, качаются под ногами, выскакивают из-под ботинок и, высоко подпрыгивая, с грохотом несутся вниз.

Начинают стынуть мокрые ноги, коченеют руки, под штормовкой уже промокла ковбойка, и туда тоже забирается холод.

А Грандиозный продолжает отчаянное сопротивление — вершина его беспрерывно курится, и оттуда на нас идут одна за другой волны тумана. Выше хребта, по которому мы идем, уже ничего не видно. В цирк через зубчатую стену тяжело переваливаются клочья свинцовых туч.

Совершенно ясно, что и сегодня восхождение срывается. Надо становиться на ночевку и ждать прояснения. Пока что предвидится только ухудшение погоды. Невольно вспоминаются слова Федорова из книги «Два года в Саянах»: «В конце августа и начале сентября все подобные попытки (восхождения на пик) наверняка обречены на провал».

Под нами крутой склон, остановиться на ночлег нельзя. Если спуститься обратно в долину, к лесу, то завтра опять можем упустить хорошую погоду на первом участке подъема. Нужно ночевать где-то здесь. Дальше по ходу на крутой стене Грандиозного четко видны два наклонных карниза, зеленеющих мхом и травой. Решаем ночевать на нижнем, шириной пять-шесть метров, с уклоном около 30°. Вверх от него — отвесная черная скала, плачущая крупными каплями, вниз — отвесный обрыв метров на сто, под ним — осыпь крупных камней. Пользуясь тем, что карниз в основном насыпан из мелкого щебня, ледорубами разравниваем небольшую горизонтальную площадку и натягиваем тент открытой стороной к скале. У скалы укрепляем его на альпенштоках и ледорубе, которые удается воткнуть в расщелины. Нижний край палатки растягиваем уже просто на камнях.

Воды поблизости нигде нет, но мы легко выходим из положения, подставляя котелки и кружки под нависающий край плачущей скалы, и они быстро наполняются ее ледяными, прозрачными и совершенно безвкусными слезами.

Итак, висячий лагерь оборудован с максимально возможными в данных условиях удобствами.

Перед тем как залечь в палатку пережидать непогоду любопытный летописец, а потом и Танюшка карабкаются наверх и немного назад, на острый гребешок хребта.

Подходим к краю, заглядываем вниз — и невольно отшатываемся. Под нами пропасть, в которую хребет обрывается отвесной стеной. Далеко внизу видны серые лбы скал, снежники; правее — вертикальная стена Грандиозного, на которой каким-то чудом держатся языки льда и снега. Но все это мы видим буквально одно мгновение. Все закрывают клубы облаков, спускающихся с Грандиозного и поднимающихся снизу, из котлована. Там, внизу, творится что-то невообразимое. Это поистине адский котел, в котором без конца кружатся серые клубы тумана, то поднимаясь, то опускаясь и только иногда открывая в своих разрывах зияющую бездну. Мы торопимся уйти подобру-поздорову, потому что это адское варево явно закипает, поднимается кверху и норовит перелиться на нашу сторону хребта. Но не успели мы спуститься и на тридцать метров, как над хребтом показалась седая волна тумана, перевалила его и догнала нас.

Сразу исчезло все — и гребень хребта, и стена, под которой была наша палатка. И плохо бы нам пришлось, если бы мы не успели добраться до своего карниза в промежуток между первой и второй волной. Только мы дошли до своих, как все кругом опять замутилось, и не стало видно ничего — только стена, блестящая от воды, и прильнувшая к ней оранжевая палатка.

Итак, мы окопались и залегли. Осада Грандиозного продолжается.

Проснулись около пяти часов. Палатка вся светится розовым светом, и это не оптический обман — над нами голубое небо, и наш склон освещается солнцем.

Первым нашим порывом было — скорее наверх. Но это был слишком поспешный вывод: во-первых, было уже поздно, даже успев подняться до темноты, мы не успели бы спуститься; во-вторых, голубое небо стремительно уходило вниз по долине, а со стороны Грандиозного опять надвигались низкие темные тучи. Поэтому ограничиваемся прогулкой с фотоаппаратом на тот же хребетик. Сейчас оттуда открывается великолепный вид на север — голубые и синие хребты, а над ними вереницы облаков, непрерывно меняющих свою форму и величаво уплывающих все дальше. В одном месте серо-лиловые облака точно проведены по небу небрежным мазком кисти, в другом они ослепительно белые, как нежнейшая пена, вдали они сливаются в одно сплошное облачное море, а над ними, высоко в синеве неба, гордо проплывает одинокое седое облако, похожее на корабль.

Отсюда хорошо видна долина ручья Разведчиков, по другую сторону хребта — долина ручья, образованного большим водопадом.

Наша горка, на которую мы лазали для разведки, отсюда выглядит небольшим холмиком. Даже как-то неудобно, что мы были страшно довольны, когда взобрались на нее. Ярко зеленеют склоны долины, издали кажется, что там не высокотравье и не цепкие кустарники, а шелковистая трава. По склону сбегают вниз темные полоски таежек — островков из кедра, которые постепенно редеют по мере приближения к цирку. По самому верху хребта идет коричневая полоска — точь-в-точь, как на шкуре изюбра.

А на цирк не хочется смотреть: в него беспрерывно ползут грозовые облака, отливающие синевой.

Возвращаемся и залезаем в палатку. Едва успеваем поужинать, как налетает порыв ветра, за ним другой, а затем по тенту начинают стучать уже не капли дождя, а крупный град. Градины отскакивают от скалы и сыплются прямо в палатку. Через полчаса град прекращается, но мы терпим огромный ущерб. Между нашими головами и стенкой насыпался целый сугроб из градин, градом засыпан канат, ботинки, одеяло. Самое печальное, что градины быстро тают и одеяло на глазах пропитывается водой. Мы отважно боремся и вычерпываем град из палатки ложками, кружками, крышками от котелков. Наконец аврал закончен. Все слегка подмокли, одеяло, сырое, палатка отяжелела и провисла.

Но делать нечего — надо спать. Перед сном вылезаем из палатки. Наш склон весь засыпан градом. Тучи еще чернее и еще ниже. Вдали слышны орудийные раскаты — идет гроза.

Штурм продолжается.

День восемнадцатый

29 августа

Ночь прошла, как и полагается на холодных ночевках: все вертелись и жались друг к другу, пытаясь согреться. Под бок все время попадали то пряжки рюкзака, то кольцо, то ремни, то просто камень; палатка провисала и, когда кто-нибудь пытался ее стряхнуть, на голову выливались пригоршни холодной воды. Всю ночь где-то рядом с нами гремел гром, и что-то стучало по палатке, а временами она пыталась улететь вместе со всем содержимым. Удовольствие довершилось тем, что в продолжение ночи щебень, которым была подсыпана палатка, постепенно сползал вниз, а ноги наши опускались вместе с ним.

Но мы все-таки выжили. Утром градусник показывал 0°, небо было синим, а мы закоченели, как сосульки. Проснулись мы в луже. На нас лежала палатка, на ней — слой снега. Когда инструктор вылез наружу, чтобы обозреть окрестность и погоду, раздался лязг, постепенно затихший где-то внизу. Это скатились под обрыв три пары кошек, лежавшие снаружи. Высматривание их в бинокль ни к чему не привело.

Небо оказалось на самом деле не таким уж синим, и на него со всех сторон быстро шли в наступление облака. Было ясно, что погода скоро испортится. Мы стали спешно укладывать мокрые вещи в мокрые рюкзаки и негнущимися пальцами шнуровать ботинки. Стоило только всунуть в мокрые ботинки ноги, как они моментально окоченели. Посторонний мог бы наблюдать забавную картину — на узком заснеженном карнизе между небом и землей четыре человека бодро маршируют на месте, размахивая руками и пытаясь согреться, пока пятый собирается в палатке.

Ночевка на подъеме к пику

Пройдя карниз, мы вышли на осыпь из больших остроугольных камней, тоже присыпанную снегом. Камни, несмотря на свою величину, удивительно подвижны и в самые неожиданные моменты покачиваются или совсем выскальзывают из-под ног.

В лицо дует холодный ветер, начинает сечь снежная крупа, вершина Грандиозного опять окутана облаками.

Пока мы твердо выдерживаем одно направление: поднимаемся по спирали, огибая вершину так, что она все время остается слева.

Наконец подошли к последнему препятствию, последнему оплоту Грандиозного. До вершины остается не более 100–150 метров по вертикали. Мы продолжаем траверс, надеясь, что карниз где-нибудь выведет нас наверх. Лезть прямо невозможно — слева от нас возвышаются гладкие обледенелые стены.

На широком пологом карнизе, по которому идем, скопилось много мелкого черного щебня. Мы увязаем в нем, как в песке. Иногда вызываем целые оползни и с грудой щебня съезжаем на несколько метров ниже.

Из-под снега всюду выглядывают лимонно-желтые головки альпийских маков. У них. такие нежные лепестки, что кажется невероятным, как они выдержали снежную бурю, уцелели, не облетели и не увяли. Но эти маленькие жители горных высот мужественно переносят непогоду. Ветер треплет их лепестки, пригибает к снегу бледно-желтые чашечки на тоненьких стебельках, но они снова выпрямляются, покачивая головками и стряхивая с них снежную пыль. Только по оттопыренным заиндевевшим волоскам на ножках можно догадаться, как им холодно. А рядом сверкают скалы, украшенные бахромой голубых сосулек.

Погода все больше портится. В цирк ползут низкие тучи и быстро движутся вниз по долине. Скоро они заволакивают все, что под нами. Мимо нас и ниже проносятся клубы белесой мглы, сквозь которые изредка проступают неясные контуры противоположной стены цирка. Скоро белая мгла окружает нас со всех сторон. Мы видим только небольшой участок впереди себя, остальное скрыто в волнах тумана. Дальше двигаться нельзя. К счастью, находим поблизости нависшую скалу и прячемся под нее. Нужно дождаться прояснения. Время тянется томительно долго. Вот в облаках виден разрыв, вот уже выглянуло солнце, но наплывает новая волна, и опять несутся мимо густые и, как кажется, клейкие и тягучие волокна облаков, влажное прикосновение которых мы чувствуем на своем лице.

Теперь уже совершенно ясно, что траверс по трем вершинам, тем более со спуском по неизвестному пути, осуществить не удастся. Хорошо еще, если дождемся прояснения и успеем подняться на вершину и опуститься обратно.

Поэтому решаем оставить рюкзаки в скальной нише и подниматься налегке.

Наконец, туман как будто рассеивается, и мы выступаем.

Опять идем по узкому наклонному карнизу. Камни из-под ног летят в пропасть, гул от их падения замирает далеко внизу. Камни присыпаны снегом, начинает идти снег и сверху… ветер хлещет прямо в лицо. Немного передохнем, укрывшись от ветра за уступом скалы, и снова идем дальше.

Снег переходит в настоящую пургу. На нас обрушивается целый летучий легион снежинок, они бьют в лицо, слепят глаза, не дают дышать. А на нашем пути возникает тем временем еще одно препятствие, теперь уже непреодолимое — пропасть придвигается к самой стене скалы, и от нашего карниза остается узенькая полосочка, где с трудом можно поставить ногу, но и она наклонная и вся заметена снегом.

Дальше карниз снова расширяется, но как преодолеть эти несколько метров, где не за что ухватиться и где прямо под ногами зияет глубокий провал с отвесными гладкими стенами, а внизу чернеют клыки скал?

Алик вспомнил, что мы недавно проходили мимо узкого подобия камина в стене, по которому можно попробовать подняться.

Мы повернули обратно.

И вдруг произошло чудо. В одно мгновение стих ветер, прекратилась пурга и выглянуло нивесть откуда взявшееся солнце. Это была улыбка Саян — первая после долгого ненастья и потому еще более прекрасная и ослепительная. Солнце сразу вернуло всему окружающему яркие, чистые краски. Так бывает на переводных картинках — сквозь бумагу просвечивает что-то неясное, мутное, а потом снимаешь бумагу — и перед тобой еще влажная и блестящая многокрасочная картина.

Так и тут — выглянуло солнце, и сразу мы увидели густо-синий клочок неба между тучами, голубые тени на снегу, бронзовые лица своих товарищей, зеленые штормовки, цветные лыжные шапочки и коричневые, серые и красно-бурые скалы.

Петя тем временем вскарабкался по узенькому коридорчику на гребень, соединяющий один из выступов хребта с главной вершиной, и оттуда отчаянно взвыл:

«Скорее сюда. Все скорее сюда». Мы с максимально возможной скоростью полезли наверх, но скорость была довольно мала — приходилось перелезать через большие глыбы, мокрые и скользкие; слева под нами был обрыв метров в пять высотой, затем неширокий карниз — и снова обрыв, теперь уже на добрую сотню метров, а стена справа нависала прямо над головой, так что приходилось изгибаться и прилипать к ней, используя все зазубрины и выступы в скале.

Петя стоял на самом краю и смотрел куда-то вниз. Мы тоже заглянули туда и застыли, пораженные необычайным зрелищем. Под нами был северо-восточный цирк Грандиозного — тот самый адский котел, который мы видели накануне. В глубине его все так же клубились облака и ходили волны тумана, но в этой дрожащей мгле, на самом дне, светилась радуга в виде кольца, а внутри этого кольца — еще одно, такое нежное и призрачное, что казалось — оно вот-вот растает и исчезнет. В центре радужного крута виднелась человеческая тень. Каждый видел внутри радуги только одного себя. Это было явление, называемое глорией — дитя гор и кочевых облаков. Мы долго любовались им и щелками фотоаппаратами, но пора было двигаться дальше.

На прощанье сфотографировали еще огромную глыбу размером с хорошую комнату, чудом держащуюся на остром гребне. Она видна даже снизу, из долины, и оттуда кажется похожей на голову сфинкса, стерегущего покой горных вершин.

Дальше подъем пошел еще труднее.

На крутых участках пришлось заняться скалолазанием. Оно осложнено тем, что скалы заметены снегом и местами обледенели. Мы медленно и осторожно движемся вверх, ощупывая каждый камень, прежде чем перенести на него тяжесть тела. А камни выскальзывают из-под рук и катятся вниз, стоит до них дотронуться. Снова удивляет подвижность огромных камней, с виду плотно и нерушимо сидящих в своих гнездах. Достаточно неосторожного прикосновения, и целая глыба, вначале медленно качнувшись, будто в раздумье наклоняется — и вдруг падает, увлекая за собой ворох мелких камней, и вот уже бешено с уступа на уступ, делая гигантские прыжки, откалывая куски породы и грохоча, исчезает в бездне.

Тут приходится все время быть начеку, чтобы не столкнуть камень на себя или на кого-нибудь из товарищей.

Наконец подъём становится положе, мы вступаем на покрытый россыпью крупных камней купол вершины. Здесь странно тихо, стоит полное безветрие. Солнце прячется в белесой мгле, но все освещено сильным, каким-то молочно-белым, рассеянным светом. И полное безмолвие. Точно мы забрались под самое небо, куда не долетает шум из долин. Мы — на Грандиозном. Но почему-то не очень радуемся, даже не кричим ура. Мы как-то подавлены величием окружающего нас мира, торжественным безмолвием горных вершин и расстилающегося вокруг облачного моря.

На вершине Грандиозного

Со стороны западного цирка вершина обрывается отвесным уступом. На севере и востоке круто вниз уходит снежник. Стоя на его вершинном краю, мы чувствуем себя, как на макушке белого глобуса, и кажется, что внутри этого белого круга заключен весь мир, а дальше уже нет ничего, кроме неба и туч.

Но время не ждет. До темноты остаются считанные, часы. От траверса по двум другим вершинам приходится отказаться окончательно. Надо скорее складывать тур и спускаться.

Мы садимся на камни и получаем от Алика шоколад — по полплитки на брата.

Мы с Танюшкой, несмотря на строжайшее запрещение инструктора, прячем часть своей порции в карманы штормовок для тех, кто остался в лагере. Мы хорошо знаем, что у них тоже есть шоколад, но этот побывал на вершине Грандиозного, и они тоже должны попробовать его.

Потом начинаем таскать камни для тура. Вдруг один из камней подпрыгивает и бросается наутек через снежник на другой край вершины. Да, это бурундук!

Рыжевато-серый, с черными полосками на шкурке, зверек забивается в расщелину между двумя камнями и оттуда настороженно следит за нами глазами-бусинками.

Как он попал сюда? Неужели неуемное любопытство погнало его на вершину пика? Ведь здесь нет ни убежища, ни корма — голые скалы, снег и лед.

Мы хотели поймать его и унести вниз, но затея эта кончилась неудачей. Бурундук метался между камнями, как угорелый, и не давался в руки, а потом и вовсе исчез за каким-то выступом. Единственное, что осталось нам от него — кадр на фотопленке: на высшей точке пика прижался к камню испуганный зверек.

Тур получился около метра высотой. Внутрь мы спрятали банку, в которой лежит запарафинированная ружейная гильза с запиской, извещающей о восхождении.

Теперь можно и вниз.

Тем временем прояснилось, выглянуло солнце. Мы увидели, что мир не кончается снежником. За ним, как черные клыки, поднимаются еще две вершины Грандиозного, соединенные узким гребнем, напоминающим зазубренный нож. А за ними и кругом — на север, восток и запад — громоздятся скалы. Расходясь и пересекаясь, уходят во все стороны хребты. За их вершины цепляются рваные клочья облаков, по склонам пробегают темные тени, в долинах клубится туман. Над дальними хребтами, скрывая их очертания, висят низкие тучи.

Перед нами лежит суровая и хмурая горная страна — Центральные Саяны. Но время не позволяет долго любоваться открывающейся панорамой. Начинаем спуск в цирк.

Здесь царит такая же глубокая тишина, как и на вершине. Нога беззвучно тонет в подушке мхов, то ярко-зеленых, то темно-лиловых. На цирк уже упала густая тень, и тень эта медленно вползает по склону, а выше ее, розоватые в закатном солнце, стоят стены Грандиозного. Отсюда, снизу, они кажутся неприступными.

По долине идем уже в полной темноте, путаясь в высокой траве и обходя заросли ольховника. Наше сегодняшнее пристанище — несколько кедров, таинственным образом взобравшихся на каменную глыбу. В центре ее — огромная сухая коряга. Когда мы поджигаем ее, она вспыхивает, как порох, пламя гудит и рвется вверх, на нас сыплются тлеющие ветки кедров.

Кастрюлю повесить некуда, но жар так велик, что она закипает, стоя на земле рядом с пылающей корягой. Мы сушим одеяла и предвкушаем ужин, как вдруг происходит катастрофа: подгоревшая коряга рушится, подняв столб искр, и придавливает кастрюлю.

К огромному кострищу близко не подойдешь, мы пытаемся сдвинуть корягу топором и альпенштоками. Наконец помятая кастрюля извлечена из костра. Она полна углей и золы. Приходится опять идти за водой к ручью Разведчиков, метров за двести.

Вряд ли кто-нибудь из нас может сказать что-либо определенное о вкусе того ужина — он был уничтожен в один миг. Мы расстелили палатку на узловатых корнях кедров, влезли в спальный мешок и уснули как убитые.

День девятнадцатый

30 августа

Обратный путь показался вдвое короче, но мы все равно торопимся — хочется скорее к нашим, «домой». Ведь сегодня истекает контрольный срок, который мы им дали перед уходом.

Вот уже и «мертвые озера». Алик стреляет в воздух.

Через минуту долетает ответный выстрел, за ним второй, третий. Мы уже не идем, а почти бежим. Вот кедр с затеской, переправа через Кизир, наконец последние сто метров через густые заросли, и по поваленному дереву перебираемся на правый берег Пихтового, где стоят трое наших. В самый торжественный момент встречи и объятий в аппарате кончилась пленка, а Танюшка от волнения оступилась и зачерпнула ботинком воду. Но самое главное — мы опять все вместе! После бессвязных восклицаний и похлопываний друг друга по плечу начались более обстоятельные разговоры. И тут выяснилось, что за время нашего отсутствия в лагере произошло печальное событие — оторвался и ушел один из двух наших оленей.

Он ушел по следу каравана Николая Петровича. Ребята пытались его догнать, бегали до самого Мусового перевала. Но разве можно поймать в тайге ненагруженного, отдохнувшего оленя, который торопится к своему стаду. Кроме того, пропала Майнала.

Под общие разговоры Мика приготовила ужин и мы, наконец, опять все восемь уселись вокруг костра. Рассказов хватило бы до утра, но свирепый инструктор уже в десять погнал всех спать.

День двадцатый

31 августа

С утра все занялись подготовкой к выходу — ведь завтра в путь!

Петя сапожничал, Алик — тоже, Владик что-то заряжал. Леха, как всегда, занимался пересчетом продуктов. Он расположился для удобства на улице, разложил вокруг себя на двух плащах и плащпалатке все продукты и принялся пересыпать крупу, муку и сахар из мешочка в мешочек, что-то отмечая в своей тетради «совершенно секретно» и страдальчески морща лоб. Примерно каждые пятнадцать минут он подзывал кого-нибудь и очень тихо и вежливо просил подержать мешочек. Отказать было невозможно, хотя после четвертого раза хотелось убежать подальше от этой расфасовочной фабрики. Как он сам выдерживал это занятие — непонятно.

Сашка с утра разложил перед собой карты, вооружился линейкой, компасом и начал думать.

А когда он спрятал карты, кончилось счастливое времячко для летописца (до этого я валялась в шалаше и изредка, пыхтя от усердия, описывала восхождение, чтобы оно попало на золотые страницы истории).

Сегодня инструктор с летописцем были дежурными, и им предстояло приготовить «грандиозный» ужин по поводу победы над пиком и выхода в путь. Девчонок командировали за черникой. Пока они ее собирали, дежурные заготавливали дрова. А потом началось великое священнодействие — инструктор сел делать тесто.

Вообще все наши четыре пары дежурных совсем не похожи друг на друга.

Пожалуй, лучшая пара — Алик с Микой. Они никогда не ссорятся, не препираются и даже не обсуждают, кому что делать, а просто каждый занимается делом, не заботясь о том, что вдруг другому останется меньше. Алик, например, обычно не будит утром Мику, а сам встает, разжигает костер и отправляется за водой. Хотя ее и не приходится будить — она вскакивает и, пока Алик возится с костром, принимается хлопотать по хозяйству.

Следующая пара — Петя и Леха. Они до умиления нежны и предупредительны друг с другом. Особенно отличается Леха: «Петюля, что ты хочешь делать: разводить костер или идти за водой?» «Оставь, Петюля, я все сделаю сам». А если кто-нибудь ворчит, что костер плохой или что каша выкипает и Петя начинает горячиться, Леха утешает его: «Не обращай внимания, Петюля. Делай свое дело спокойно». Они, кроме того, что вместе дежурят, еще едят из одного котелка, и тогда тоже нежно препираются друг с другом: «Доедай, Леша». «Да нет, я уже ел, это осталось твое». И так далее в том же духе. Впрочем, взаимная нежность не мешает им изредка яростно спорить.

Таня с Владиком дежурят сравнительно спокойно. Таня оттеснена своим напарником на второй план — Владик все хочет делать сам: и солить, и мешать. Но зато на Танюшкину долю остается масса прочих дел, в том числе мытье посуды. При еде из котелка они постоянно ссорятся, так как вкусы их диаметрально противоположны.

Последняя пара — инструктор и летописец. Тут уже невозможно говорить о равенстве, ибо Сашка не может отрешиться от привычки командовать. Это дежурство весьма напоминает рассказ Тарапуньки о том, как он готовил яичницу.

Нет, инструктор не бездельничает. Он все время чем-то занят, например растирает сливки для какао или затируху, но все же успевает через каждые две минуты отдавать приказание:

— Подвинь чай влево, а кашу вправо!

— Закрой кастрюлю крышкой!

— Помешай!

— Оживи костер!

— Подвинь ко мне вот тот мешочек!

— Сполосни мне вот эту кружку!

Я внутренне киплю, но выполняю все приказания, твердо помня, что хладнокровие — одна из величайших добродетелей в походной жизни.

Итак, инструктор сел делать тесто.

Продукты сегодня отпускались завхозом в неограниченном количестве, так что готовить можно было свободнее, чем всегда. Пока инструктор священнодействовал с мукой, я, как всегда, моталась на черной работе — варила рис, растирала начинку, готовила варенье из черники, а также подавала инструктору то нож, то масло, то сковородку.

Ближе к вечеру сварившийся мусс был отнесен к ручью и опущен в воду, а инструктор с завхозом принялись за сервировку стола. Рис упорно не желал вариться, и, когда, наконец, я, взмокшая и распаренная у костра, решила снимать его с огня, было уже почти темно.

Четыре свечи, подвешенные в проволочных подсвечниках внутри шалаша, освещали необычное зрелище — вокруг расстеленной плащпалатки возлежали восемь бродяг, а вся палатка была завалена самыми неожиданными для похода кушаньями: бутербродами с сыром и красной икрой, пирожками с мясом и с черникой, печеньем московским и собственного изготовления. Среди кушаний было черничное варенье, мятные конфеты, шоколад, а посередине красовалась бутылка малаги. Оказалось, она была куплена в Нижнеудинске и тайно довезена до этого лагеря.

И начался грандиозный пир в честь победы над пиком Грандиозным.

Но скоро все почувствовали тяжесть в ногах и животе и легкость в голове. Ужин из приятного занятия начал переходить в мучительное — на палатке лежало еще столько соблазнительных вещей, но есть становилось все труднее. По телу разливалась приятная истома, не хотелось двигаться, и все пристроились поудобнее и продолжали в лежачем состоянии лениво жевать. Только дежурные прыгали от палатки к костру и обратно, раздавая то рис, то мусс, то чай и тщетно пытаясь скрыть от всех свою неверную походку.

Во Владике вдруг проснулась страсть к фотографированию, и он вытащил все приспособления для ночной съемки — батарейки, лампочки, провода.

У всех лампочек оказался разный характер — одна только мигнула, другая сгорела медленно, но почти без света, и только третья дала хорошую вспышку. Но, как это всегда бывает в подобных случаях, момент съемки застал нас в самых нелепых позах с разинутыми ртами.

СНОВА В ПУТЬ

День двадцать первый

1 сентября

Со вчерашнего дня, вернее вечера осталось столько припасов, что решено было утром ничего не варить, кроме кофе, а питаться остатками пиршества.

Дежурным — Танюшке и Владику предстояла невероятная задача — разделить их поровну между всеми. Однако они с честью справились с этим трудным делом, хотя неоднократно у них появлялось желание помазать пирожки с мясом черничным вареньем, а на пирог с черникой положить красную икру. В результате получился великолепный завтрак.

Но и в этот раз доесть все остатки не удалось. Появились личные запасы продовольствия — у кого печенье, у кого сахар, у кого сыр. Инструктор, было, обратился к завхозу, чтобы тот прекратил это безобразие и конфисковал излишки продуктов, но завхоз в это время сам заворачивал в какую-то тряпочку горсть печенья. Конфискация не состоялась.

После завтрака Леха засел в свой угол и стал вызывать участников по одному для получения продуктов и общественного снаряжения. По его подсчетам, ребята получили в среднем по 18 килограммов, девчата по 11, не считая личных вещей. На оленя пришлось положить оба мешка, 32 килограмма продуктов, пилу и всю посуду.

Некоторое количество вещей мы оставили в своем шалаше, а именно: два седла, подмокшие батарейки, испорченный фонарик, несколько катушек ниток, которые мы набрали в чрезмерном количестве, освободившуюся банку из-под масла и прочие ненужные вещи.

Так как все эти предметы очень мало говорили о том, кто мы такие и что здесь делали, то в бутылку из-под малаги была опущена записка следующего содержания:

«Здесь с 22 августа по 1 сентября 1955 года находился лагерь группы № 8 туристов и альпинистов МИСИ им. В. В. Куйбышева. Группа 12 августа вышла из селения Верхняя Гутара Иркутской области и следует в селение Агинское Красноярского края.

29 августа группа в составе 8 человек со стороны западного цирка совершила восхождение на пик Грандиозный, где сложила тур и оставила записку. 31 августа группа отпраздновала это событие грандиозным ужином и 1 сентября вышла в Агинское.

Привет будущим покорителям Грандиозного и всем, кто ходит по Саянам!

Желаем счастливого пути, хорошей погоды и благополучного возвращения домой!»

Бутылку заткнули деревянной пробкой, залили парафином и повесили на толстый кедр возле нашего жилища. Рядом повесили стальную кошку, а выше прибили стрелку-указатель, какие обычно ставятся на развилке дорог. Стрелку вырезал Алик из доски. На указателе значится: «До п. Грандиозного 6 км. Тургруппа № 8.

1. IX.55 г.».

Теперь можно было спокойней уходить — мы сделали свое дело. Грандиозный взят, указатель оставлен. Вышли в половине второго, впервые за двадцать дней похода надев нагруженные рюкзаки. Хорошо еще, что день выдался пасмурный и прохладный.

Двинулись обратно по своей же тропе, чтобы, перевалив Мусовый перевал и еще соседний, выйти на Орзогай.

При первом броде через Пихтовый произошло несчастье. Сашка, пытаясь сохранить ноги сухими и прыгая с камня на камень, оступился и упал. Выбравшись на берег, он сразу сел и обхватил руками ногу. Видно, что ему очень больно. Танюшка спешит дать воды. Коленка не сгибается, — очевидно, сильный ушиб. На предложение снять с него рюкзак ответил, что не маленький и что сам знает, что делать.

Теперь впереди идет Леха, а инструктор сзади, с трудом перенося при каждом шаге прямую ногу. Однако на вопросы о коленке равнодушно отвечает: «Все в порядке».

Вообще, конечно, это никакой не порядок — изображать героя, когда нужнее и полезнее облегчить нагрузку и скорее вылечить ногу. Ведь путь у нас еще не близкий.

Заночевали, немного не дойдя до Мусового.

День двадцать второй

2 сентября

На Мусовом перевале устроили длительный привал — оленю нужно попастись на ягеле. Сашка лег и отдыхал — ему трудно ходить с негнущейся коленкой. Рюкзак его, правда, все-таки слегка разгрузили. Сегодня утром Мика таинственно прятала под кустом какой-то полосатый мешочек, который потом сунула к себе в рюкзак.

Девчонки сразу же кинулись за ягодами, Петя прилег поспать, а Владик отправился с ружьем на озеро в надежде, что его там ждут утки.

Вернулся он с сенсационным известием, что видел на склоне трех медведей. Все воодушевились и чуть не отправились на медведей в полном составе, но потом решили не делать демонстрацию. Пошли Петя, Алик, Владик и Леха. Вернулись они примерно через час. Им удалось приблизиться к медведям метров на двести пятьдесят. Наши охотники с жаром обсуждали все качества увиденных медведей. Леха утверждал, что большой медведь был «больше любого быка», а Пете удалось определить его вес в 400–500 кг. Но все килограммы благополучно скрылись.

Пока мужчины охотились, женщины, как это и полагается во всяком порядочном первобытном обществе, занимались сбором ягод.

Итак, мы сходили с тропы и направлялись в цирк, к истокам Прямого Казыра, чтобы оттуда перевалить в долину одного из притоков Кизира, а из нее — в долину Орзогая.

Подъем дался нам не особенно трудно — просто приходилось делать привалы чаще, чем обычно, и каждый раз вытирать пот, мутными струйками стекавший по щекам, вискам и даже капавший с кончика носа.

Поднимаемся по осыпи из крутых серых камней. Они тут необычайно интересные, похожие на трехслойный мармелад. Серый камень перемежается тонкими черными слоями, иногда попадаются вкрапления белой кристаллической породы, похожей на мрамор.

После осыпи — крутой травянистый склон. Мы из последних сил поднимаемся вверх, видя гребень перевала уже совсем близко.

И вот мы наверху. Под нами уходит влево долина притока Кизира, вправо виден невысокий перевальчик, а за ним — хаотическое нагромождение серых вершин.

Интересно, как резко меняется характер хребтов, открывающихся с перевала. В долине, из которой мы поднялись, — жизнерадостные зеленые склоны, и только вершины хребтов обнажены. А впереди — голые скалы, обветренные и разрушенные, с длинными хвостами серых осыпей. От них веет чем-то древним, и невольно ощущаешь, сколько веков протекло над этими вершинами, сколько прошумело гроз и проплыло облаков, чтобы от утесов откололось столько глыб и чтобы эти глыбы успели врасти в землю.

Долго думали, как бы назвать перевал, но так и не сошлись в мнениях.

На Лунном перевале

Мы быстро и без происшествий спустились в узкий распадок ближайшего ручья, немного прошли по нему и вылезли на площадку с густой и мягкой травой. Рядом, на круглом бугре, торчала одинокая сушина и большими пятнами белая ягель. А что еще нужно человеку и оленю для ночевки? На площадке на альпенштоках растянули палатку, разожгли костер. Леха все время требовал экономии дров, боясь, что их не хватит на утро, но сухой кедр горел жарко, и скоро уже кипела каша и чай, в плоской кастрюле тушилось мясо.

После ужина все забрались спать, остались только дежурные (Алик и Мика) печь хлеб, да еще я воспользовалась своим правом писать дневник в свободное время после отбоя.

Вечер был замечательный. Там, где село солнце, облака разошлись веером. За перевалом, откуда мы пришли, вставала луна. Мы не видели ее, но тот склон был уже освещен, и гребень светился зеленоватым призрачным светом. На бугре позванивал подвешенными к шее крышками от котелков олень, и изредка на фоне неба вырисовывался его силуэт с развесистыми рогами, точно вырезанный из черной бумаги.

Наконец, луна взошла над хребтом и осветила долину. Кругом в холодном лунном свете возвышались древние горы. Как они стары, мы поняли, увидев в распадке большой серый камень, вся верхняя часть которого превратилась в мелкую пыль.

Перевал единодушно решили назвать Лунным.

День двадцать третий

3 сентября

Сашина коленка, кажется, проходит, он уже перестал хромать.

Идти сегодня легко и приятно — солнце затянулось облаками, прохладно, под ногами ровная поверхность перевальной возвышенности, поросшая мхом и негустой травой. По мху во всех направлениях проходят изюбровы тропы, а на сырых местах хорошо видны следы копыт. Мы двигаемся на невысокий перевал, с которого рассчитываем спуститься в долину Орзогая. На перевальной точке садимся. Вниз уходит веселая зеленая долина, сворачивающая влево. Над ней, немного правее, возвышается скальный массив с острыми вершинами — Орзогайская колючка. В том, что это она, теперь, нет никакого сомнения — отсюда все вершины и выступы совладают с фотографией Федорова.

Лешка полез по гребешку перевала выше, что-то кричит. Тут же выясняется, что где-то поблизости живет эхо.

Спрашиваем у него:

— Кто украл хомуты?

И оно отвечает:

— Ты!

— Есть ли в долине вода?

— Да!

И, наконец, на вопрос:

— Кто у нас в группе свинья?

— Я!

За такую самокритику было решено присвоить перевалу имя Эхо.

Пока мы вели разговоры с эхом, небо потемнело, заурчал гром. Сзади на нас надвигалась грозовая туча. А впереди, в долине, из тумана вдруг родилась радуга, сначала одна, потом другая. Они образовали нежную переливающуюся арку, опирающуюся на зеленые склоны. И мы спустились с перевала прямо под ее дрожащие своды, еще не зная, что ждет нас за этими радужными воротами.

Закапал дождь. Долина оказалась суровой и мрачной. На крутых склонах черная пихтовая тайга, к небу поднимаются сухие вершины и одинокие пихты. Идя по ней, мы вдруг обнаруживаем, что предполагаемый Орзогай сворачивает совсем не туда, куда ему полагается сворачивать по карте. Все три компаса в исправности, а, значит, мы просто пошли не по той долине. Надо бы взобраться на верх хребта и сориентироваться, но в такую погоду это бессмысленно.

Льет проливной дождь. Мы уже мокрые до нитки, под штормовками промокли ковбойки, и вода холодными струйками стекает по спине. Пора становиться на ночевку, но нет подходящего места. Наконец проходим таежку, за которой уже не видно леса — только высокотравье и ольховник. Приходится останавливаться.

Пока вскипает каша и чай, все успевают переодеться в сухое и забиваются под тент. Сушиться у костра нет никакого смысла: сверху так и льет. О выпечке хлеба тоже не может быть и речи.

Засыпаем под монотонный стук дождя по тенту. А кто-то еще сегодня говорил, что погода нас балует.

День двадцать четвертый

4 сентября

Просыпаемся от того, что палатка вздрагивает и хлюпает. Владик, точно подброшенный пружиной, выскакивает из мешка в одних носках и успевает схватить отвязавшегося оленя. Тот на прощанье прошелся по оттяжкам нашей палатки и тем самым сообщил о своем побеге.

«На улице» все та же серость. Сквозь туман видна только вершина противоположного хребта с редкой щеткой тощих черных пихт. Но скоро и ее закрывает белесая мгла. Дождь то усиливается, то проходит, и тогда по тенту только изредка стучат крупные капли, падающие с деревьев.

Мы проснулись и томимся неизвестностью. В таком тумане невозможно ориентироваться, а нам это необходимо.

Однако долго вылежать не удается. Первым вылезает Алик и разжигает костер, потому что «когда горит костер, веселее жить».

На предложение дежурных готовить завтрак завхоз ответил, что завтрака не будет. Это реакция на потерю ориентировки и внеочередную дневку. Есть сегодня будем днем и вечером. Побродив вокруг костра, залегаем обратно в палатку. Саша изучает книги Федорова, стремясь узнать, куда же мы попали, завхоз с Владиком затеяли игру — «морской бой», я, затиснутая между лежащими, тщетно пытаюсь писать дневник, то держа тетрадь на весу, то пользуясь спиной Владика, как пюпитром. Но эта спина ежеминутно содрогается от раскатов «морского боя»: Алик топит корабли противника один за другим. То и дело слышится:

— А-2. Мимо.

— И-6. Попал.

— Е-4. Потопил.

Точно мы не затеряны где-то в центре Саян, в таежных дебрях, а сидим на скучной лекции в аудитории 214.

Саша, наконец, выяснил, куда мы попали. На этот раз все приметы совпадают, и уже нет никаких сомнений. Мы находимся в долине Белой Валы, а сейчас сидим на Агульском хребте. Крутой склон напротив нас — это Кинзелюкский хребет, а проход в виде трубы ведет к Ванькину ключу и Сурунце.

Часа в три дождь усиливается, и в его струях начинают проскальзывать отдельные белые хлопья. Температура резко упала — уже всего 3°. Хлопья летят все чаще, и вот уже вместо дождя метель. Пихты напротив палатки видны, как сквозь белую сетку, а Кинзелюкский хребет скрылся за сплошной пеленой падающего снега.

Еще вчера утром мы видели лето, сочную зелень и яркое солнце. Днем перед нами в багрянце и золоте листвы под серым небом прошла осень, а сегодня над нами метет зимняя метель. Да, горы — это поистине страна контрастов. И мы, побывав здесь, увидели вдвое больше, чем обычные горожане, — ведь в Москве для нас еще раз будет золотая осень, еще раз будет первый снег.

Когда метель немного стихает, вылезаем из палатки и останавливаемся в немом восхищении. Тайга прекрасна в белоснежном уборе первого снега. На лапах пихт лежат пушистые шапки, снегом покрыт каждый лист на кустах, каждый стебель травы. На склоне Кинзелюкского хребта зелень деревьев точно припудрена, а гребень его ярко белеет на фоне темно-серого неба.

Наш олень в царственной неподвижности лежит на траве и тоже весь покрыт снегом. Он выглядит тут точно в сказке — весь белый, с отягощенными снегом рогами, среди фантастических белых зарослей, в которые метель превратила высокотравье. Фотографы не выдерживают и делают множество кадров.

После ужина, когда все в благодушном настроении собирались ложиться спать, прибежал встревоженный Алик с известием, что олень исчез. Снег шел все время, так что следов не видно.

Погоня вернулась ни с чем.

Настроение группы резко упало. Инструктор лег в палатку лицом вниз и так пролежал до возвращения ребят. Оставшись без идейного руководства, я во мраке пекла хлеб на затухающем костре. В результате получились лепешки из двух поджаренных корочек, между которыми было сырое тесто.

Решено завтра сходить на нашу прошлую ночевку, на бугре с ягелем. Если оленя там нет, то продолжать поиски бессмысленно. Да и вообще почти нет шансов найти его.

А это значит, что наш груз увеличивается еще на сорок килограммов — по пять на брата.

Итак, мы лишились и второго оленя. А Мика-то жаловалась, что у нас поход без приключений!

День двадцать пятый

5 сентября

Поиски оленя не дали результата. Зато ребята под самым перевалом Эхо нашли лагерь Федорова — место костра, несколько кольев и затеску на дереве с надписью: «Отсюда в 1949 г. экспедиция Ботанического института Академии наук СССР прошла к пику Грандиозному и достигла его 23.VIII.

Per aspera ad astra!

Ал. Федоров, Ан. Федоров, А. А. Никитин, Б. В. Виноградов, П. К. Красильников, проводники: Стародубцев А. О., Лисицев А. И.

26. VIII. 1949 г.»

Ребята под этой надписью сделали затеску и написали: «Здесь проходила группа туристов МИСИ. гор. Москвы, которая впервые поднялась на пик Грандиозный 29 августа 1955 года».

Итак, завтра опять навьючим только-только начавшие облегчаться рюкзаки — и на Агинское!

Зимний поход без лыж по Саянам начинается!

В СНЕЖНОМ ПЛЕНУ

День двадцать шестой

6 сентября

Завтракали, сидя в палатке, снег то начинал идти, то прекращался. По небу быстро проносились тучи, туманное пятно на месте солнца то разгоралось, то меркло и заволакивалось темными рваными клочьями. А кругом была настоящая зима — ели с мохнатыми белыми лапами, согнувшиеся под пушистыми снежными шапками стебли борщевника.

Только вокруг нашего костра еще лето — темный круг, не занесенный снегом, зеленая трава. И на этот кусочек лета к нам прилетела птичка. Ей, верно, тоже не по душе ранняя зима и она, нисколько не боясь нашего соседства, долго прыгала у костра, погрелась, сидя на таганке, над остывающей золой, вскочила на чей-то сохнущий ботинок, потом стала клевать рассыпанную крупу. Улетела она только тогда, когда на нее был наведен объектив фотоаппарата.

Снегу за эти два дня нападало порядком — по колено и выше. Он липнет на ботинки, на подошве и каблуке образуются огромные снежные нашлепки, гирями висящие на ногах и великолепно скользящие там, где на крутых склонах трава чуть прикрыта снегом. Мы ожесточенно сбиваем эти нашлепки альпенштоками и ледорубами, но через несколько шагов опять то же самое.

Итак, мы идем по снегу, прямо по трубе, которая должна привести нас на Ванькин ключ. Труба — это широкая корытообразная долина безымянного притока Белой Валы, почти совсем лишенная леса. На нашем склоне нет ничего, кроме ольховника. Попадаются кусты смородины, но уже без ягод, да еще раза два встречались рябины с ярко-красными кистями. После прохода группы они остались стоять на месте, но уже без ягод. Рябина чуточку прихвачена морозом и очень приятна на вкус.

Перевал нас обманывал — за одним снежным пригорком открывался другой, за другим — третий. Пришлось делать привал. Мы сели на рюкзаки, плотнее сдвинулись, чтобы хоть немного защититься от пронизывающего ветра, и запели.

Слабо и жалко звучал, наверное, наш крохотный хор в засыпанной снегом долине где-то в центре Саян, но мы были им вполне довольны: с песней и веселее, и не так холодно.

И вот уже мы бредем по длинной перевальной седловине. По нашим следам выпрямляются малорослые кустики круглолистой березки, освобожденные от снега. Их багровые ветки, как флажки, отмечают наш путь — извилистую борозду в рыхлом снегу. Спуск начался совсем незаметно.

Картина, раскрывшаяся перед нами, была довольно мрачной. Вдаль, во мглу, уходила узкая долина Ванькиного ключа с крутыми склонами, покрытыми редкой черной тайгой, несколько сгущающейся на дне долины. Внизу бурлил между камнями узкий черный поток. В нескольких местах в него впадали ключи, начинавшиеся где-то прямо посередине склона, выбиваясь темными струями из-под снега.

Дежурные Алик и Мика долго мучились с костром, раздуваемое ветром пламя металось из стороны в сторону, поджигая развешанные для сушки гетры, носки и рукавицы и минуя кастрюли.

Самое печальное, что погода не предвещала ничего хорошего. Вдали, над снежными вершинами небо отливало гнетущим фиолетовым оттенком, и по нему со страшной скоростью проносились молочно-белые низкие тучи.

Всю ночь в палатке гулял ветер, швыряя туда горсти снега с деревьев, задувая поземкой, то натягивая тент так, что он гудел, как кожа на барабане, то хлопая им по головам спящих.

Так окончился первый день изнурительного марша по заснеженным горам. А за ним потянулись другие, похожие друг на друга, как сыпавшиеся с неба белые хлопья.

Мы идем по голой белой долине. В одних местах с кочек снег почти сдут, зато в распадки его намело доверху. Передвижение в этих участках становится все труднее.

Вот человек вступает на край снежного надува. Первый шаг — снег по колено, второй — выше колена, третий — по пояс. Дальше двигаться невозможно. И мы перебираемся через небольшой, но непроходимый участок ползком, переплываем эту снежную речку. Со стороны это выглядит очень потешно — человек с рюкзаком барахтается в снегу, а потом медленно передвигается, извиваясь и загребая снег руками и ногами. Но тому, кто ползет, вовсе не до смеха. Мы стараемся обходить распадки стороной, даже если это удлиняет наш путь.

Наверное, про такие места поется в песне:

Там, где пехота не пройдет,

Где бронепоезд не промчится,

Турист на пузе проползет,

И ничего с ним не случится!

С нами, точно, ничего не случилось. Просто мы могли проходить в день не больше пяти километров. Стало ясно, что нужно экономить продукты. Когда дежурные попросили у Лешки муку для лепешек, он многозначительно и с расстановкой изрек: «Лепешек больше не будет». И пояснил, что мука переводится в разряд круп и что теперь из нее будем делать только затируху (болтушку).

Нелегко дался нам перевал на Сурунцу.

Снег, снег, снег бесконечный, утомительный, безжалостный, он точно привесил гири к нашим ногам. Мы были уже мокрые до живота, но и этого оказалось мало. Снег пошел и сверху, из монотонно серых туч, пошел сначала редкий, а потом повалил крупными мокрыми хлопьями, таявшими на плечах и спине. И казалось, что не будет конца голой белой долине, метели и нашему пути.

Перевал на Сурунцу

И вдруг мы увидели мираж, чудесный мираж — сквозь белую мглу и сгущающиеся сумерки показались неясные, расплывчатые очертания зубчатой стены леса. Но это был не мираж — это была тайга — нас ожидал жаркий костер, горячая еда, сухие носки и долгожданный и такой необходимый отдых!

Мы зашагали из последних сил, с надеждой глядя вперед на темные силуэты деревьев, которые все яснее проступали под пеленой снега, как на фотографии, положенной в проявитель.

Когда до первых деревьев оставалось не более двухсот метров, раздалось чье-то отчаянное шипенье:

«Стойте. Олень». И мы, застыв в неподвижности, увидели марала, легкими прыжками выскочившего на противоположный берег из-под небольшого обрывчика. За первым маралом выбежали на возвышение еще шесть. Один из них, самый крупный, мчался впереди, горделиво и высоко неся красивую голову, увенчанную огромными ветвистыми рогами.

Вбежав на берег, они остановились и застыли в тревожных и выжидающих позах. Они нас не видели, но что-то говорило им о близкой опасности.

Одновременно щелкнул фотоаппарат и грянул выстрел. Олени бросились врассыпную. Один как будто споткнулся, — но нет, просто он метнулся в сторону — Сашка промазал, и все стадо, делая резкие прыжки, зигзагами понеслось к горам. Впереди мчался вожак, закинув голову. Скоро они скрылись за завесой падающего снега.

Возбужденные и повеселевшие, мы быстро добрались до первых деревьев.

Скоро обед был готов. Ярко горел костер, вокруг него расселись уже отогревшиеся и воспрянувшие духом участники. Даже Владик отошел, хотя еще час назад мрачно заявил, рассматривая свои закоченевшие руки, что он уже «конченый человек».

После обеда в костер завалили не меньше кубометра сухих дров, и он запылал. Вещи сушили, не вылезая из палатки. С верхнего края тента живописно свисала целая галерея носков, вокруг жаркого пламени сушились и изредка прогорали штормовки, куртки, свитеры, рукавицы и стельки.

Настроение быстро поднималось, и уже не хотелось сидеть молча. И мы запели слегка осипшими и неверными голосами, временами нестерпимо фальшивя, но зато с подъемом.

Хороший это был вечер. Кругом в неровном свете костра стояли заснеженные ели, а у костра до самой полуночи пели и сушились между делом восемь веселых туристов. И даже не верилось, что часа четыре назад они были почти кончеными людьми.

День тридцатый

10 сентября

И вот настал час, когда окончилось ненастье, продолжавшееся семь дней и семь ночей.

Высунув нос из-под одеяла, мы увидели сквозь ветви кедра ослепительно белый склон Кинзелюкского хребта, а над ним темно-синее небо. Градусник показывал -5°. Мороз и солнце, день чудесный.

На радостях даже решили умыться, несмотря на весьма ощутимый холод, благо ручей был в двух шагах. Пример показала Танюшка, за ней Мика, не выдержала и я. Когда я умывалась, раздевшись до пояса и плескала на себя ледяную воду, примчался Алик с аппаратом, чтобы зафиксировать умывающихся полуголыми и рядом — в свитерах и штормовках. После завтрака в инструкторе тоже заговорило что-то, то ли совесть, то ли стремление попасть в историю. В общем он решил побить рекорд и, оставшись только в тапочках и в трусиках, отправился по снегу умываться. Картинно растираясь полотенцем, он потребовал, чтобы его сфотографировали на фоне Кинзелюкского пика, дабы потомство думало, что он всегда так умывается.

Итак, мы вышли на Кинзелюкский перевал.

День выдался великолепный — белый снег, синее небо, синие тени по снегу, россыпь облетевших листьев вокруг кустов ольховника и главное — солнце, по которому мы так соскучились. Однако оно сегодня не в меру расщедрилось — снег так и сверкает, так и брызжет в глаза ослепительными блестками. Смотреть на него больно, и доктор Танюшка извлекает из аптечки восемь пар темных очков.

Далеко и высоко над собой мы видим седловину перевала. И вот начинается медленное всползание по склону, покрытому сырым снегом. Хорошо еще, что он уплотняется под ногами, так что идущие сзади шагают, как по ступенькам. Но часто нога срывается с плотного снега, и тогда уходишь выше колена, а то и по пояс. Не лучше и там, где на крутом участке снег лежит тонким слоем, — облипшие снегом ботинки скользят по заснеженной траве, и каждый шаг дается с трудом. Пыхтя, мы медленно взбираемся все выше и выше.

На одном из привалов производятся многократные снимки на цветную пленку: снимают панораму Центральных Саян, которые мы скоро покинем, а также портреты участников. Сначала на камень становится в героической позе Мика с ледорубом в руке, потом на то же место Владик; он долго прихорашивается, сдвигает на затылок шляпу, из под которой, как черная вуаль, висит сетка накомарника, а ледоруб кладет на плечо. В таком виде он больше похож на крестьянина, возвращающегося с полевых работ.

Пока мы сидим и отдыхаем, где-то над нами раздается тихий шелест, и мы видим небольшую лавинку из комьев снега, катящуюся вниз по склону. Не докатившись до нас, она останавливается. Это пригрело солнышко, и наступила пора лавин и камнепадов. Пока мы идем, с нашего склона то и дело сползают груды снега, а на противоположном — временами раздается глухой рокот и видны катящиеся камни.

Кинзелюкский перевал

Подъем занял у нас около пяти часов. Уже солнце стало клониться за хребет, когда мы, еле дыша, на подгибающихся ногах вышли на сглаженный склон седловины и легли на подсохшей траве. Само седло каменистое и присыпано снегом. Сзади нас скалистые снежные вершины Центрального Саяна. Влево видны вершины, одна из них правильной пирамидальной формы. Спуска не видно — сначала идет небольшой склон, кончающийся как бы порогом. Что за ним — неизвестно. Завхоз делит на всех плитку шоколада. Хорошо, но мало. Охотники в это время замечают на камнях стаю белых куропаток. Несколько выстрелов — и инструктор уже небрежно ощипывает нашу первую съедобную дичь. У него такой вид, точно он всю жизнь только этим и занимался. Однако пора спускаться. Прощай, Центральный Саян, таинственная и неизведанная страна! В самом твоем сердце, на вершине пика, носящего имя Грандиозный, лежит наша записка. А теперь нам пора домой, путь еще далек.

Надеваем рюкзаки и кубарем катимся вниз. За порогом идет более крутой спуск.

Горы образуют тут нечто вроде цирка, несколько вытянутого в длину. Спустившись на его дно, перебираемся через небольшой ручей и выходим на второй порог. Нам открывается широкая долина, уходящая прямо на север. Снег лежит только на ближних хребтах, дальше его нет ни на горах, ни в долине. На склонах густая, темная тайга, на плоском дне долины в вечернем свете поблескивают озера. Да, это уже другая страна. Ни отвесных скал, ни снежных пиков — ровные, сглаженные хребты, покрытые до самого верха густой щеткой леса.

Предстоящий спуск необычайно крут. Склон покрыт глубоким снегом, из-под которого кое-где торчат кусты ольховника и березняк.

Мы летим вниз, как на лыжах; за идущим впереди Сашкой остается взрытая борозда, и все последующие катятся по ней, то на ногах, а то и на спине поднимая облака снежной пыли.

У жаркого огня быстро просушиваемся — сегодня мокрые только ноги. Лапника много, спать мягко, перед палаткой пылает огромный костер, так что приходится опасаться за целость тента. Зато тепло.

За ужином произошла размолвка одной из пар, пользующихся одним котелком. Таня и Владик после месяца совместного дежурства и еды вдруг выяснили, что не сошлись характерами: Владик любит горячее, Таня — холодное, Владик любит пересол, Таня — недосол. Владик возбудил дело о разводе и даже после того, как ему дали в котелке, а ей в миске, продолжал вopчать: «Ест, все равно как пятилетний ребенок: то ей горячо, то ей солено». В общем, развод состоялся.

Когда мы ложились, то впервые за много дней увидели ясное морозное небо, усыпанное мелкими острыми звездочками, как осколками стекла.

ПО МХАМ И БОЛОТАМ

День тридцать первый

11 сентября

Проснулись в прекраснейшем настроении — небо снова было голубое, и через какой-нибудь час ходьбы мы вырвемся из своего снежного плена!

Умывались в Малом Агуле. Здесь это бурная, шумная речка, с брызгами и пеной, скачущая с уступа на уступ в узком каньоне. Русло ее удивительно — ни гальки, ни мелких камней, ни валунов — совершенно гладкая, точно отполированная, скала, спускающаяся вниз причудливыми ступеньками, словно парадная лестница.

Бешено прыгает по этим ступенькам вода, и брызги ее застывают на черных боках скал, на нависших над потоком ветках, сухих стеблях, на стволах поваленных деревьев. Так и несется пенистый поток, окаймленный сверкающей льдистой бахромой. И кажется, что если бы на минуту смолк шум воды, то в наступившей тишине раздался бы мелодичный хрустальный перезвон сосулек…

Фотографы потеряли много времени, пытаясь поймать в кадр и скалы, и пену, и ледяную бахрому.

Найти место для умывания было не легче, чем точку для съемки. Спустившиеся к реке восемь человек проделали на снежном склоне глубокую ложбину, так что подняться по ней обратно без помощи рук оказалось невозможно.

Тем не менее это не помешало Лехе заявить после завтрака, когда уже укладывали последние рюкзаки:

«Петюля, ты не очень занят? Тогда принеси мне кружечку воды, я очень хочу пить». Петюля вспылил и за водой не пошел. Впрочем, это была уже не первая размолвка Леши и Пети за это утро. При подъеме Лешка жалобным голосом просил: «Петюля, подвинь костер поближе к палатке, а то мне холодно переодеваться». Но Петька, несмотря на свою нежную любовь к другу, просьбы его не исполнил.

Из-за съемки, умываний и переживаний вышли только в десять часов. Перейдя на правый берег Малого Агула, углубились в лес. Снега еще много, мы идем цепочкой с постоянной сменой ведущего. Лес смешанный, негустой, и какой-то очень веселый. Весь снег исчерчен голубыми мазками теней, на ослепительно белых полянках синевой вышиты узоры следов и всюду вороха, россыпи необыкновенно ярких золотых листьев.

Снегу становится все меньше, вот он попадается только пятнами, а вот и совсем исчез. По мягкому ковру опавшей листвы выходим на опушку леса. Перед нами волшебная картина — осенняя долина, залитая солнцем, со всеми переходами от бледно-желтого, латунного цвета до красноватого блеска червонного золота и густого цвета меди. У самых наших ног бесшумно струится неширокая река, отражая и небо, и золото листвы — это Малый Агул.

Какой контраст! До сегодняшнего дня мы неделю шли в снегу и под идущим снегом, окруженные хмурой тайгой и суровыми скалами Центральных Саян, и в ущельях глухо рокотали реки или тягостно давило безмолвие на перевалах. А теперь все это исчезло, как дурной сор. Над нами ласково голубеет небо, перед нами тихо струится река, совсем не похожая на горную, стоит в осеннем уборе лес, и только снежные вершины вдали напоминают о том, что это еще не Подмосковье, а горная страна Саяны.

И так это было хорошо — теплый осенний денек, спокойная река, что мы не выдержали. Устроили привал и отправились к Малому Агулу умываться. Вода, правда, была «не из горячих», как заметил Алик, но умывание на солнышке доставило большое удовольствие.

Пока половина группы нежилась у реки, другая половина возлежала на куче сухих листьев. Вдруг Владик вскочил, как ужаленный: «Смотрите, козы!» Действительно, метрах в двухстах от нас посередине долины виднелись две изящные фигурки.

Я схватила фотоаппарат и рванулась вперед. За мной в одних носках и с ружьем бежал Владик. Шипя друг на друга: «Подожди, ты их спугнешь. Пусти, я пойду вперед», — продирались сквозь густой кустарник, а когда выбрались на открытое место, то увидели, как две козы закинув головы, легкими прыжками быстро удалялись и скоро скрылись в зарослях.

Раздраженные неудачей преследователи, переругиваясь, вернулись к месту привала. Мы двинулись дальше.

Долина Малого Агула уходит почти прямо на север и имеет форму правильного корыта с плоским дном. Борта долины — невысокие, до самых гребней покрытые лесом с преобладанием лиственницы. Широкое дно долины почти лишено деревьев, кругом заросли круглолистой березки, болота, кое-где блестят пятачки озер. И во всю ширину долины извивается Малый Агул, прижимается то к левому, то к правому берегу, образует множество стариц. Скоро березовые рощи кончаются, долина расширяется.

К шести часам вечера мы совсем потеряли всякий намек на тропу, запутавшись среди заросших березкой и жесткой травой холмиков. Стали на ночевку у правого склона долины. Как только опустилось солнце, резко похолодало. На теневой стороне склона мерзлая земля, не оттаявшая за весь день. Видно, мы убежали от зимы не так уж далеко.

До реки идти не менее полукилометра по топким мхам болота, поэтому мы с Микой отправляемся на поиски озерка. Оно находится сравнительно близко — маленький пятачок чистой воды среди шатких мшистых кочек. Но при попытке зачерпнуть воду кружка со звоном ударяется о лед. Под ним слой темноватой воды, а ниже тончайший ил. Мы неосторожно взбудоражили и подняли его, и пришлось долго сидеть на корточках, ожидая, пока вся муть осядет обратно на дно.

А кругом в золотистом вечернем свете расстилается пышный, красочный ковер болот.

Темное зеркало озерка окаймляют кочки, где буро-коричневые, где с малиновым оттенком, где ярко-зеленые; на пригорке нежно белеет ягель, местами чуть зеленоватый, местами светло-серый, как только что остывший пепел, местами даже слегка лиловатый. Дальше краснеют кусты карликовой березки, темно-вишневые, листья нивесть откуда забредшей осинки, грустным золотом горят одинокие лиственницы, на противоположном склоне темнеет тайга. Кое-где среди пестрых красок вдруг поднимается серый ствол мертвого дерева со скрюченными ветвями, точно скелет огромного животного. А над всем этим медленно остывает и бледнеет небо, становясь все холоднее, все прозрачнее.

Когда мы вернулись в лагерь, Алик уже поставил палатку, Леха разжег костер. Остальные занялись заготовкой дров, которые тут были в изобилии; кругом лагеря повсюду торчат, точно серые колонны, стволы сухих лиственниц, очевидно следы старой гари.

Мы с Микой занимаемся пилкой дров до самого ужина, но не особенно ретиво. Топлива и без того уже достаточно. Зато так хорошо присесть на сухое бревно и прислушаться. Уже совсем темно, видны только красноватые отблески костра и звезды над головой. Окружающий мир дает о себе знать чуть слышными шорохами и потрескиваниями. И все время кажется, что во мраке притаилось что-то необыкновенное и оно вот-вот откроет себя протяжным криком или громким треском ветвей.

И крик действительно раздался — это Леха созывал всех на ужин. Костер был жаркий, ужин вкусный, но… «Еще бы два таких», — сказал Алик. Потом долго сидели у костра, наслаждаясь теплом и уютом первой за последнюю неделю бесснежной ночевки.

День тридцать второй

12 сентября

Алик находит тропу, но через полчаса она опять теряется в проклятых болотах. О, эти болота! Они чаще всего сухие, покрытые большими красно-бурыми кочками. Нога проваливается сквозь верхнюю корочку сухого мха и по колено уходит во что-то мягкое и податливое. Каждый шаг по этому предательски мягкому, пестро разукрашенному моховому ковру стоит огромного труда. Реже попадаются мокрые болота с черными лужицами воды и осокой, чавкающие под ногами и издающие неприятный запах тины и гниения.

Снова и снова находим и теряем тропу. Долина становится все шире, Малый Агул — полноводнее и медлительнее.

А болотам не видно конца, они простираются вниз по долине насколько хватает глаз — красноватые бугры, заросшие красной же березкой — однообразно до отупения. Только кое-где торчат мертвые стволы или желтые хилые лиственницы. Они, видно, тоже по ошибке забрели сюда, пожелтели и скрючились от болотной лихорадки, да так и не выбрались.

Часа в четыре вступаем в совсем свежую гарь — может весеннюю, может прошлогоднюю. На холмах черные обуглившиеся кустарники, обезображенные останки деревьев, земля покрыта пучками чахлой травы и пеплом. Мы молча идем по этому мертвому пространству, глядя себе под ноги. Вдруг ведущий поднимает голову — и застывает на месте. Метрах в сорока от нас неподвижно, как изваяния, стоят два оленя — самец и самка.

У самца широкая грудь, мощные ветвистые рога. Он стоит вполоборота к нам, картинно закинув назад великолепную голову, и настороженно разглядывает нас. Немного поодаль стоит олениха. Похоже, что эти олени еще никогда не видели человека.

Но стоило нам остановиться, как они почуяли неладное и большими прыжками умчались вниз по долине, так, что их даже не успели сфотографировать.

Идем дальше, напряженно вслушиваясь, не шумит ли впереди порог в том месте, где в Малый Агул впадает Мугой.

После долгих споров устраиваем на берегу привал. На разведку уходят Петя и Алик. Возвращаются минут через сорок с известием, что впереди действительно порог, река уходит в каньон. Нам необходимо перейти с правого берега Агула на левый. Агул здесь спокоен и широк, течение не особенно сильное. Песчаный берег странно тверд и неподатлив — вечная мерзлота. Зато под водой песок оттаял, местами образуя топкие зыбуны. В один из таких зыбунов Петя уходит выше колена, но тут же выбирается на более плотное дно. Мы переправляемся босиком, засучив брюки как можно выше. Холодна вода, стекающая со снежных хребтов, холоден и мерзлый берег. Но и путь недолог — всего тридцать-тридцать пять метров, — и мы уже растираем озябшие ноги и обуваемся. Ребята прошли, не замочив брюк, девчата слегка подмокли, а самая маленькая, Танюшка, мокрая почти до пояса.

Вконец измученные, становимся на ночевку на берегу Мугоя. Кругом — мох да красные заросли березки, и только метрах в ста от воды находим ровную сухую площадку и несколько сушин для костра.

День тридцать третий

13 сентября

Спать было тепло: последнее положенное в костер бревно продолжало тлеть еще утром. Но ботинки все- таки за ночь замерзли, пришлось отогревать их у костра.

И опять пошло мелькать перед глазами и путаться в ногах наше проклятие — такая нарядная в осеннем багрянце и такая надоевшая березка.

Мугой пропилил в пластах камня глубокую узкую щель. На ее отвесных стенах с трудом удерживаются отдельные чахлые лиственницы, кажущиеся совсем маленькими и беспомощными на этой каменной крути, да торчат зеленые столбики караганы.

В длину каньон невелик, не более километра. Дальше стены его понижаются и расступаются, открывая вход в неширокую мелкую долину, окаймленную сглаженными холмистыми грядами. По долине петляет Мугой узенькая речка, шириной всего метра три. На дне долины — болота и густые заросли березки, на склонах — редкая тайга, следы старых гарей.

К вечеру перевалили на Янгу — реку брошенных золотых приисков.

По берегам видны большие отвалы камней. Все чаще попадаются следы деятельности человека: полуразрушенные лотки для промывки породы, спиленные бревна, а в одном месте даже мостик через ручей, дряхлый, полуразрушенный, но все же мостик из двух бревен и поперечных жердей. Необыкновенно приятно видеть все эти признаки близости человеческого жилья. Хоть мы и знаем, что впереди еще не «населенка», а всего лишь заброшенный прииск, все равно становится веселее. Знакомо ли это чувство миллионам горожан, толкающих друг друга в магазинах и трамваях и сетующих, что везде так много народа?

Заброшенный прииск на р. Янга

Перед сном втайне от Петьки обсуждался вопрос о праздновании дня его рождения, который будет завтра. После долгих подсчетов завхоз согласился выдать для праздничного пирога три кружки муки и шестнадцать кусков сахару, хотя и это в нашем положении непозволительная роскошь. Потом Сашка минут сорок искал последние граммы лимонной кислоты, оставшиеся от тех счастливых времен, когда мы пекли лепешки. Все-таки нашел.

Легли в полной темноте, когда уже давно померкла и исчезла яркая оранжевая полоса, оставшаяся на небе после заката. Петька ничего не подозревает о готовящемся празднестве и настроен довольно грустно — ведь наверняка за свои двадцать два года он не встречал день рождения в такой обстановке, не имея даже возможности наесться досыта! Но ничего! Будет еще небо голубое!

День тридцать четвертый

14 сентября

Алик проснулся в половине шестого и разбудил Мику. Вместе с ней встаем и мы с Танюшкой, чтобы из скудных ресурсов, выданных завхозом, приготовить что-нибудь вкусное. Алик делает свою знаменитую затируху, Мика растирает сливки и какао, а Танюшка заводит тесто на одну лепешку. С тестом чуть не произошла катастрофа — найденный вчера с таким трудом пузырек с кислотой ночью просыпался в Микином ботинке, и я долго и тщательно выгребаю оттуда жалкие, но такие драгоценные крупинки.

Надев варежки, Танюшка принялась печь именинную лепешку, а Мика с трепетом взялась за сладкое тесто — смесь муки, воды и масла с шестнадцатью кусками сахару. Из него слепили одну большую лепешку и семь поменьше. На большой Алик выложил из брусники число 22 и «Пепе». По этому случаю лепешка именинника жарилась только с одной стороны и получилась снизу слишком черная, а сверху слишком белая. Но разве это имело какое-нибудь значение?

Потом прокричали подъем. Когда затируха была съедена, состоялась торжественная часть. От имени группы Алик преподнес новорожденному лепешку и котелок с какао, а Лешка после вступительного слова прочел приветственный стих, сочиненный летописцем в промежутках между обсуждением способов изготовления сладких лепешек и другими делами.

В этом скороспелом сочинении всячески поносились Саяны:

Там метели и морозы,

Там зажимщики завхозы,

Там инструкторы-«фашисты»

И ворчливые туристы.

Там все с мокрыми ногами

И большими рюкзаками,

А едят туристы там

В день всего по двести грамм.

Но кончалось оно довольно оптимистично:

Только часто, как ни странно,

Будем о тайге скучать

И проклятые Саяны

Добрым словом вспоминать.

Петя был весьма смущен, говорил: «Зачем, ребята, ведь у нас так плохо с продуктами», — и все порывался разделить именинный пирог на восемь частей. Успокоился он только, увидев, кроме своей лепешки, еще семь маленьких.

На ночевку по случаю Петиного дня рождения стали рано, и остаток светлого времени посвятили заготовке кедровых орехов. Эти орехи спутали все наши планы. Раннюю ночевку собирались исправить ранним отбоем и подъемом, но из этого ничего не вышло. Все уселись вокруг костра и принялись за шишки. Бросали их в угли, потом шелушили и черными от смолы и сажи руками тащили орехи в рот. Вокруг костра царили необычайный мир и тишина, раздавались только щелканье и звонкие плевки, да время от времени просьбы: «Владик, подкинь еще шишечку». Завхоз просил шишки чаще всех, причем в основном по паре. Сначала все поразились его прожорливости, но потом обнаружили, что он просто чистит шишки и складывает орехи в носок — устраивает запасы на зиму.

Алик и Танюшка принялись поджаривать орехи, получилось гораздо вкуснее.

На другой день мы продолжали путь по мхам и болотам Тукшинского белогорья. Двигаться очень неудобно — то облетевшие голые кусты толстыми сучьями цепляют за рюкзаки и штормовки и больно ударяют идущего сзади, то круглые болотные колки, словно живые, выскакивают из-под ног. Эти кочки покрыты длинной пожелтевшей травой, свисающей в стороны и делающей их похожими на большие лохматые головы. Между ними озерца воды, приходится прыгать с одной качающейся кочки на другую. Не все проходят это испытание благополучно. Я цепляюсь триконями за траву и окунаюсь коленом в воду. Мика тоже теряет равновесие и в одно мгновение оказывается на трех кочках — на двух стоят ее ноги, а на третьей чуть держится рюкзак. Но ее удается извлечь почти что неподмоченную.

Температура воздуха опять угрожающе падает — уже всего 2°. Дует пронизывающий ветер. А тут еще надо переправляться через реку Тукшу. Река несется мутным потоком в невысоких берегах, поросших кустарником. И ни одного дерева, чтобы наладить переправу… Босиком переправляться нельзя — на дне скользкие валуны, вода собьет с ног. А переходить в ботинках — значит целый день идти по холоду с мокрыми ногами.

Сашка ненадолго задумывается, затем командует: «Алик и я перетащим остальных. Незачем всем мокнуть», — и первый ступает в ледяную воду.

Брод через р. Тукша

Когда, наконец, перенесли через реку последний рюкзак, Алик с Сашкой на негнущихся и синих от холода ногах выбираются на берег. Там уже пылает костер. Разводя его под ветром и начавшимся дождем, Мика опалила ресницы и брови, от Танюшки тоже пахнет паленым. Но главное, ребята могут обогреться. На растопку костра пошла даже брошюра об Арсеньеве, завалявшаяся в чьем-то кармане. Думается, что великий путешественник не счел бы это за кощунство и порадовался, что помог нам в трудную минуту.

А через день под Черным белогорьем нас снова догоняет зима. Мрачное каменистое плато встречает нас ураганным, чуть не сбивающим с ног ветром.

Выходим на гребень, ожидая увидеть что-нибудь новое, но напрасно. Впереди все то же: камни, мох, снег и ветер. Слева темнеют глубокие долины, затянутые серой мглой. Это идет непогода. Скоро и над нами вместе с поземкой начинает почти горизонтально проноситься мелкий колючий снег. Радуют только туры, — значит, мы на верном пути.

Идарское белогорье — царство высокогорной тундры — долго не отпускает нас от себя, заставляя шаг за шагом преодолевать топкие мхи и глубокий снег. Редкие малорослые лиственницы и кедры стоят здесь согнутые, отвернувшись от постоянных ветров.

Только на сороковой день похода мы достигаем истоков Идара — места, откуда должны спуститься с белогорий в тайгу, к верховьям Кингаша.

Снег кончается как-то внезапно, и мы уже идем среди зеленой травы и высоких кедров, между которыми желтеют березки, пламенеют рябины. На каменистой тропе после дождей скопилось много воды и грязи. Трикони то скрежещут по камням, то чавкают в черной жиже. Хуже всех приходится Мике — у нее распухла нога, она еле ковыляет, а по такой дороге и со здоровыми ногами идти не просто. Скоро весь лес становится сплошным скопищем упавших стволов, поваленных в разных направлениях, громоздящихся друг на друга. Тропа петляет между ними, так что возникает впечатление, что мы вовсе не движемся вперед, а только обходим вокруг бесконечные завалы, перелезаем через бревна, прыгаем по корням или, согнувшись в три погибели, пролезаем под нависшими над тропой стволами, непременно цепляясь за них кто ружьем, кто кастрюлей, кто рукояткой от топора.

Хочется думать, что мы на Кингаше, но по карте что-то не получается. На карте зато нанесена тропа, очень похожая на нашу и идущая по Среднему Кусу на Караган. Интересно, где же мы на самом деле?

День сорок первый

21 сентября

Дождь лил всю ночь с небольшими перерывами. Лил он и утром. Проснувшись, мы увидели беспросветно серое небо, мокрые березы, а рядом вздувшуюся по сравнению со вчерашним днем речку.

Владик ночью воевал с мышами. Они бегали прямо по одеялу, и он все боялся, что они съедят продукты из-под головы у дежурных.

К Танюшке, как всегда, очередь на перевязку. Но она заявила всем, что ихтиоловой мази осталось только для Мики. А у Мики нога опухает с каждым днем. Краснота дошла до пальцев с одной стороны и до щиколотки с другой, а на самом подъеме зияет страшная, гнойная язва с синеватыми краями. Ботинок на эту ногу уже не надевается. Вчера Мика шла в ботинке Лехи, сорок первого размера. Сегодня не влезает и этот. Мика, недолго думая, решительным жестом разрезала свой ботинок на пoдъeме впиxнyлa в него больную ногу. Тут же произошел скандал с перекладкой рюкзака. Сашка хотел взять у Мики канат, но она на него так посмотрела, что инструктор, сначала отобрав канат силой, вынужден был отдать его обратно. Взамен он взял все-таки запасные ботинки. Алику удалось стащить из Микиного рюкзака котелок с изюбровым жиром.

Первые шаги Мика еле ковыляла, потом немного разошлась, но, очевидно, ей это стоило многого, потому что она не видела ничего кругом и не слыхала, о чем говорили на привалах.

Стоило нам тронуться в путь, как опять начал моросить дождик. Дорога все так же идет по тропе, усыпанной мокрыми березовыми листьями. Березы по сторонам тропы становятся все прозрачнее, и с каждым порывом ветра с них слетает дождь желтых листьев. Они падают и на нас и прилипают к мокрым капюшонам и рюкзакам.

Мы молча идем по устланному золотыми листьями лесу под то утихающим, то усиливающимся дождем. Временами возникает впечатление, что идешь воскресным днем по подмосковному парку, под ногами шелестят опавшие листья, и далеко вперед видна аллея между прозрачными снежно-белыми стволами. Кажется, что вот-вот за поворотом покажется киоск «Пиво-воды» или в крайнем случае столб с надписью: «Граждане, берегите лес от пожаров, лес — это богатство нашей Родины». Но вместо этого показывается новый завал или поваленный ствол. Кончается березняк с обгорелыми остовами кедров, и начинается великолепный сосновый бор. Раза три попадаются столбы с цифрами. Наверное, это отметки заповедника. Чувствуется близость обжитых мест. Все чаще следы кострищ. Несколько раз видели странные перекладины между деревьями, то ли остатки балаганов, то ли какие-нибудь ловушки или станки.

День сорок второй

22 сентября

Сегодня Мика не смогла выйти из палатки без посторонней помощи и прыгала на одной ноге, опираясь на соседей. Когда она вернулась в палатку, было принято новое решение. Ясно, что так Мика идти дальше не должна. Поэтому решили палатку не снимать и оставаться на месте. Сашка с Петей уходят вперед, чтобы быстро выйти к населенному пункту, найти врача и выслать за Микой лошадь. Договорились, что если через шесть дней они не вернутся, то мы своими средствами двинемся вперед по тропе. Взаимно обещали делать при всех раздвоениях тропы и в сомнительных местах зарубки с пометками. Ударная бригада тронулась в путь, а мы остались на своей мокрой полянке под хмурым осенним небом у затухающего костра. Настроение было не слишком веселое — неизвестно, сколько придется ждать и дождемся ли вообще. Мика «сначала бурно протестовала против такого решения, но потом смирилась и, нахохлившись, как замерзший воробей, уселась в палатке. Алик и я отправились на заготовку дров. Леха возился с ружьем. Владика пытались отправить на охоту, но он решительно сопротивлялся, говорил, что птица сейчас не садится, что ее тут вообще нет, что он не охотник и никогда им не будет. Зато Леха умудрился возле самой палатки убить какую-то рябенькую птичку с серыми крыльями, на которых голубели небольшие перышки. После ощипывания от нее мало что осталось, но суп все же предстоял мясной.

Леха еще сократил норму — сегодня на ужин одна кружка крупы, вернее полкружки гречи и полкружки манки. Утешили только крохотные лапки и крылышки неудачливой птички.

Зато к чаю Лешка выдал вдруг по десять кусков сахара, объявив во всеуслышание, что начинает тратить «НЗ». А после ужина, воровато прячась за палаткой, мы вернули ему по восемь кусков. Не вернула только Мика, ибо ничего не знала о тайном сговоре. Ведь ей нужно хоть немного улучшить питание, чтобы скорее поправиться. А разве она согласилась бы сама на усиленный рацион?

…И опять по тенту стучал надоедливый дождь, и дымил догорающий костер. А скоро стук дождя сменился сухим шелестом. Когда кто-то высунул голову из-под одеяла, то оказалось, что идет снег. Опять снег! Это уже наш третий снег: первый в трубе, второй — на белогорьях и третий — здесь.

Мы поплотнее укутались, поджали под себя стынущие ноги и уснули. Нас уже не удивишь ничем. А как-то ночуют наши ребята с одной плащпалаткой?

День сорок третий

23 сентября

Спать было холодно, ноги так до самого утра и не согрелись. Вылезая из-под одеяла, мы увидели покрытые снегом кусты, согнувшиеся березки, побелевшую траву, на которой резко чернел круг от костра. Первым вылез из палатки Леха и принялся разводить костер. Он ведь у нас сегодня дежурит в единственном числе и впервые будет готовить затируху — уже из одной кружки муки! Главным консультантом был Алик, остальные медленно оттаивали у утреннего костра. И вдруг послышались шаги, говор.

На тропе стояли два всадника с карабинами, один на высоком строевом коне, другой на маленькой бурой лошаденке. Люди, первые люди за полтора месяца!

Им навстречу выбежали Леха и Владик. Должно быть, у наших ребят был довольно странный вид: из-под капюшонов торчат шляпы, а из-под шляп — грязные заросшие физиономии. И в ответ на приглашение подъехать к палатке всадники попросили показать документы. Леха тут же притащил кучу паспортов и студенческих билетов. Но на гостей более убедительно подействовало появление девочек, тащивших Мику. Они мельком взглянули на кучу документов, привязали лошадей и подошли к костру. Первый вопрос, который им задали, был: «Где мы?» Ответ был: «На Кингаше». И до Чушкина зимовья на берегу Кана всего двадцать километров! Вот было радости! Приезжие смотрели на нас сочувствующими глазами, качали головой, говорили: «Однако отощали вы, ребята». Потом один принес переметную суму и широким жестом высыпал из нее сухари. Затем добавил изрядный кусок мяса. Вот это был подарок! Мы не знали, как и благодарить этих незнакомых людей, но они в ответ на все наши излияния пояснили просто, что в тайге иначе не бывает. После долгих просьб один из них согласился назвать себя: Пермяков, из села Тугач, Саянского района. Другой все больше молчал, кутался в плащ. Оказалось, он болел. Поэтому они спешили и даже не захотели попробовать нашу затируху, в которую Леха на радостях вбухал последние три кружки муки. Мы требовали от них известий о международной обстановке, об уборке хлеба, о футбольных матчах. Но они сами пробыли десять дней в тайге и потому не могли сказать нам ничего вразумительного. Постояв у костра, они сели на лошадей и уехали, посоветовав на прощанье не налегать на сухари.

А они лежали перед нами золотой россыпью — пшеничные, сухие, такие заманчивые и такие доступные. Кто из нас раньше мог догадываться, сколько наслаждения может доставить горсть сухарей?

Мы поели их до затирухи, потом с затирухой, насыпав понемногу в котелки, потом пили чай с сухарями.

Это было уже высшее наслаждение. Но возмездие за излишество не замедлило наступить. Мы вдруг почувствовали такую тяжесть в желудках и такую слабость, что у нас еле хватило сил подбросить в костер еще несколько поленьев и залезть в свои спальные мешки. Прошло не меньше часа, прежде чем мы немного пришли в себя.

День сорок четвертый

24 сентября

Петя появился в 11 часов, ведя в поводу пузатую белую кобылу, за которой бежал жеребенок. На ней в мешке была картошка, соленые огурцы и хлеб, а в аккуратном березовом жбанчике — молоко. Такой роскоши мы не знали полтора месяца!

Владик что-то скис. Как только он увидел вчера людей, у него, по его собственным словам, «коленки подогнулись». Но на лошади поедет все-таки Мика. Она хоть и храбрится, но ее нога, распухшая, как бревно, говорит сама за себя. Вот и пригодились ей занятия верховой ездой в Гутаре.

Больную ногу заворачиваем в шерстяной свитер, сверху обматываем обрывками синего плаща, на случай дождя. Потом осторожно усаживаем Мику в седло.

Наконец трогаемся. Впереди шествует Петька, держа в руке повод, за ним, мерно покачиваясь, движется белая кобыла, на которой, как некая принцесса, восседает Мика в своем синем плаще со звездами. В первый день похода она гарцевала на белом олене, в последний — совершает путь на белой кобыле. Злоязычный летописец окрестил Мику «принцессой-флегмоной». За конем принцессы следует почетный эскорт — пятеро прокопченных, изодранных и обросших бродяг, тех самых, которые сорок четыре дня назад такие свеженькие и «хрустящие» вышли из Верхней Гутары.

Тропа вьется по редкому лесу между кедров и облетающих берез. С серого осеннего неба изредка накрапывает дождь, под ногами глухо шуршит сырая листва.

Белая кобыла еле идет, ее приходится все время тянуть за повод, особенно на спусках. Кроме того, она норовит идти у самых деревьев, и ветки хлещут Мику по больной ноге. Она крепится, но все же изредка вскрикивает. Тогда ведущий вопит на невинную кобылу и тянет ее в сторону, но через десять минут все повторяется сначала. Уже в полной темноте выходим к Кану. Через некоторое время тропа ушла от берега в осиновые рощи. В одном месте дорогу преградил непроходимый завал — недавно упавшее огромное дерево. Мы вернулись, пошли в обход, но скоро уперлись в этот же самый завал. Повторили маневр — результат остался прежним. Заколдованный завал возникал всюду, по какой бы тропе мы ни тронулись.

Наконец кое-как обойдя его, мы двинулись дальше по смутно видной прогалине между деревьями.

Нескончаемо длинным был этот путь, в полном мраке, по незнакомой местности, в напряженном ожидании, что вот-вот покажется жилье. И когда мы уже теряли надежду, издалека донесся лай собак. Даже белая кобыла заметно прибавила шагу.

Через несколько минут на столбе у тропы затемнела большая доска. Алик осветил ее фонариком и прочел: «Граждане, берегите лес от пожара! Лес — это богатство нашей социалистической родины».

А еще минут через десять лес кончился. Слева угадывалась река, а впереди сгрудилось несколько больших черных предметов, непохожих ни на деревья, ни на скалы — это были дома!

Все-таки мы выдержали срок, данный себе самим десять дней назад. Мы вышли к людям 24 сентября, в день рождения Алика, в 11 часов вечера. Это был, конечно, лучший из всех подарков.

ПОСЛЕДНИЕ ДНИ ПОХОДА

Разбудила нас музыка. Старший сын хозяина, подтянутый парень в полувоенном костюме, настроил приемник, и оттуда полились звуки скрипки, наполнившие нас чувством какой-то сладкой грусти. Скрипка пела, плакала, смеялась — и каждый звук находил отклик в истосковавшихся по музыке сердцах. Это была пьеса Венявского-Крейслера «Воспоминания о Москве».

И мы тоже перенеслись в Москву, где давно уже ждут вестей — ведь первого октября наступает контрольный срок, после которого нас уже начнут искать. А ближайший телеграф в Агинском, за шестьдесят километров отсюда.

Машины здесь не ходят, придется добираться пешком. Так что поход еще не кончен!

Мика поедет на телеге. Нога ее уже поправляется. Пришедшая из Грязного Оклира молоденькая фельдшерица сказала, что кризис миновал.

После долгих сборов мы распрощались с гостеприимными хозяевами Чушкина зимовья. Они переправили (как тут говорят, переплавили) нас на своей долбленой лодке через Кан. Ширина Кана здесь метров пятьдесят, течение быстрое. По берегам желтеют лиственницы, березы, небо хмурится, холодно и сыро. Наши перевозчики в ватниках и зимних шапках.

Видно, и вправду конец пришел лету.

Несколько километров дорога идет в гору. Кругом в осеннем уборе стоят березы и осины, реже лиственницы, желтые и красные листья стаями слетают с деревьев и бесшумно ложатся на мокрую землю.

Потом лес редеет, расступается, и дорога выходит на простор пшеничных полей с редкими островками деревьев. Впереди виднеется деревня, у дороги несколько человек грузят на телегу свежеобтесанные ярко-белые бревна, а подальше на зеленом лугу лежит стадо коров. Начинается иной мир, населенный людьми, преображаемый их руками, и видеть его необычайно радостно.

К вечеру сильно похолодало, крупными мокрыми хлопьями повалил снег. Наутро, посмотрев в окно, мы увидели толстый слой снега на крышах, на заборах, увидели, как жители в зимней одежде с трудом передвигаются по улице по колено в снегу.

Зато в последний день нашего пешеходного маршрута погода выдалась великолепная.

На ярко-синем, точно вымытом, небе не было ни облачка, свежевыпавший снег сверкал до боли в глазах, на холмах последним золотом догорали березовые рощи.

Сразу за Привольным мы прошли через небольшой лес. В нем уже полновластно царствовала зима. Встречая ее приход, низко до самой земли склонились отягощенные снегом лиственницы, согнулись под тяжелыми сверкающими шапками верхушки елей.

А за лесом пошли поля, поля, необъятная слегка всхолмленная равнина. Оглянувшись назад, мы увидели на горизонте синеватую волнистую линию — все, что осталось от горных цепей Саян, от остроконечных пиков и отвесных скал.

Только теперь мы вдруг почувствовали, какие расстояния нужно было пройти, чтобы эти каменные громады обратились в тающую вдалеке туманную полоску.

Конечно, мы сразу возгордились и с новой энергией затопали по снегу, под которым предательски прятались целые озера талой воды.

Петя даже заявил, что при такой погоде и красоте кругом готов идти еще неделю. Но теперь километры и часы похода были уже сочтены. Часа в два с последнего холма мы увидели на плоской равнине большое, растянувшееся в длину на несколько километров село. Это и было Агинское (иначе Саянск), центр Саянского района Красноярского края…

С первой минуты нашего появления в Агинском и до самого отъезда мы были предметом необыкновенного внимания и заботы всех окружающих. Нам дали комнату, предоставили в наше распоряжение библиотеку, хлеб отпускали прямо из пекарни. Стоило кому-нибудь выйти в коридор, как ему немедленно вручалась кошелка с картошкой, или бидон с молоком, или соленые помидоры, или яйца. Мы отбивались, как могли, но доводы были неоспоримыми: «Вы там наголодались, а у нас тут все есть. Кушайте на здоровье!» Мы благодарили и давали себе слово, что это в последний раз. Но через несколько часов повторялось то же самое.

Еще хуже получилось, когда мы отправились по селу, чтобы купить картошки. Узнав, что мы приезжие и хотим купить ведро, картошки, чернобровая хозяйка велела дочери выбрать покрупнее и насыпала нам полный рюкзак, так что Петя даже закачался под его тяжестью. От денег она наотрез отказалась: «У нас свое, не купленное. Ешьте себе на здоровье». Чувствуя себя очень неловко, мы пытались было оставить деньги на столе, но получили их обратно с придачей еще кочана капусты, чтобы долго не упрямились. С тем мы и ушли, не зная, как отблагодарить эту незнакомую женщину.

И так везде. Девчата из конторы притащили нам валенки (а вдруг ночью будет холодно ногам?), в райкоме комсомола осведомляются, не нужно ли нам чего.

Мы навсегда запомнили эту всеобщую, настоящую человеческую заботу о совершенно чужих людях, которые пришли и уйдут. Мы не знаем имен всех, кто помогал нам и заботился о нас, и не можем теперь поблагодарить их еще раз. Но зато мы твердо знаем, что в любом далеком уголке нашей страны живут хорошие, отзывчивые люди, у которых можно поучиться бескорыстию и товариществу.

В Агинском мы провели три дня. За этот короткий срок мы узнали, что оно больше похоже на маленький город, чем на большую деревню. Тут есть школы, магазины, парикмахерская, фотография, почта, телеграф, клуб, больница, библиотека — да разве все перечислишь. Улицы широкие, дома деревянные, аккуратные, с резными наличниками, с узорчатыми створками ворот.

Но одно обстоятельство портило нам настроение — это потрясающая, невиданная грязь, получившаяся от соединения осенней распутицы с первым сильным снегопадом.

Агинское оказалось отрезанным от остального мира — из него не рисковала выйти ни одна машина, ни одна машина не могла добраться до него. Связь с селами осуществлялась по телефону или с помощью верховых гонцов.

Мы пробыли в этой осаде три дня. На четвертый день из Агинского в Красноярск выступила автоколонна со всемогущим тягачом. На одной из машин разместилась и наша группа. Двести километров до Красноярска мы ехали двое суток.

Вечером первого октября поезд Хабаровск — Москва уже уносил нас на запад.

Мы возвращались домой оборванные, похудевшие, насквозь пропахшие дымом, но зато обогащенные опытом полуторамесячной жизни в тайге.

В одном только оказался прав старый тофалар: мы вышли в поход слишком поздно. Но другие его предсказания не сбылись.

Мы все-таки взошли на Грандиозный, засняли и его, и открывающуюся с него панораму, и путь подъема. И «девчонки» не отставали в походе, хотя и тащили «котомки». И мы не пропали в безлюдной горной стране, как пропал неизвестный охотник, могила которого — покосившийся деревянный крест — видна на Черном белогорье.

Но мы возвращались и неудовлетворенными, потому что так и не увидели огромного водопада на северном склоне пика, не узнали, куда он падает, как выглядит подножье Грандиозного с севера. Из-за отсутствия анероида мы не смогли определить высоту пика, даже побывав на его вершине.

По собственной глупости мы не составляли ежедневно подробных кроков пройденного пути. К сожалению, перечислить то, чего мы не делали, гораздо труднее, чем то, что мы сделали.

Когда кто-нибудь при нас говорит о Саянах, мы настораживаемся: «Вы там были? Где именно? И давно?». Вероятно, в нас говорит что-то, похожее на ревность, непременную спутницу всякой любви.

И, как все влюбленные, мы твёрдо знаем, что эта любовь навсегда, на всю жизнь.

Мы еще вернемся к вам, Саяны!

Content

Притвиц Наталья Алексеевна Саянский дневник

От издательства

КТО МЫ ТАКИЕ (Вместо предисловия)

В ТОФАЛАРИИ

К СЕРДЦУ САЯН

ШТУРМ ГРАНДИОЗНОГО

СНОВА В ПУТЬ

В СНЕЖНОМ ПЛЕНУ

ПО МХАМ И БОЛОТАМ

ПОСЛЕДНИЕ ДНИ ПОХОДА