Ф. И. Булгаков

Всемогущество денег в древнем Риме

Деньги в наше время – сила огромная. Биржевая игра, финансовые компании, акции и облигации, спекуляция во всевозможных формах, быстрые обогащения и не менее быстрые крахи, какие влечет за собой эта спекуляция, все это внедряется в современную жизнь. Спекуляторы оказывают большое влияние на судьбы общества, на нравы и политику. Но это всемогущество денег вовсе не новость, как ничто не ново под луной. Оно существовало в древнем Риме, где две тысячи лет назад процветали многочисленные финансовые общества, которые регулярно эксплуатировали народы и провинции в пользу своих акционеров. По этому предмету весьма интересен недавно напечатанный этюд Пьера Роберта «Les moeurs financières à Rome», искусно сгруппировавший данные из капитального труда Делума «Les Manieurs d'argent à Rome».

Исторический римлянин отнюдь не воплощение бескорыстия и высоких побуждений, каким изображается он в трагедиях Корнеля. Даже когда имя ему Катон, он все-таки остается алчным и хищным крестьянином первых времен Рима. Самые строгие законы применялись там для охранения собственности. Законным процентом считается 12 на 100, хотя нередко превышается и этот размер. Кредитор имеет право убить и разрезать на куски неоплатного должника. Вот как относились друг к другу римские граждане.

Веррес может познакомить нас с тем, как дело обстояло в провинции. Брут, один из честнейших людей эпохи Цицерона, давал взаймы по 48 %, и однажды приказал оцепить войском Саламинских сенаторов, угрожая уморить их всех голодом в их совещательной зале, если они не уплатят этих чудовищных процентов. Во все времена римлянин поклонялся деньгам. В древнейшем законодательстве Сервия Туллия граждане классифицировались по их имуществу. Позднее римские солдаты зашивали в пояса деньги и уносили их с собой, спекулируя ими между двумя сражениями. Вот какие грезы о славе витали в умах легионеров!

Таков был характер истинного римлянина. В финансовых операциях его не останавливают никакие чувства человечности, а так как вообще дело касалось жителей провинций, то он никогда не церемонился и с соображениями законности. Нечего говорить о первых веках, когда римляне менялись между собою скотом и хлебом и еще не имели денег в своем распоряжении. Только в III веке до нашей эры, в эпоху Пунических войн, в Риме появилась серебряная монета и только с того времени и начинается история римских финансистов-ростовщиков.

Ростовщики эти представляют собой подобие главных арендаторов старого режима во Франции и всяких финансовых или промышленных компаний нашего времени. Ростовщиками называли всех, кто вступал с государством в договор для откупа налогов и доходов с общественных земель, для эксплуатации мин, транспортов провианта и запасов, общественных работ по сооружению дорог или монументов. Сенат ведал администрацию общественных сборов; цензор составлял бюджет; он же отдавал на откуп подати на пятилетний срок и с торгов брались за общественные работы и за всевозможные поставки.

В качестве распределителей работ и поставок, ростовщики делали то же самое, что в наше время исполняют многие частные лица и разные компании. В данном случае их деятельность не была предосудительной и могла давать даже блестящие результаты. Но в качестве отказников налогов, они делали то, что некогда входило в круг деятельности французских откупщиков казенных доходов или главных арендаторов. И тут-то деятельность их была и могла дать лишь отвратительные результаты. При подобном образе действий, целый народ или целая провинция предоставлялись безграничной алчности компании финансистов, которые, пользуясь покровительством государства, требовали с частных беззащитных людей не только обязательные для них налоги, но и вдесятеро более того. Небезызвестна жестокость французских откупщиков казенных доходов. Можно себе вообразить, что такое должна была представлять собой та тирания, какую практиковали римляне в провинциях, т. е. по отношению к побежденным. Вернее сказать: нельзя себе этого представить, ибо действительность куда превосходила все то, что может изобрести самое пламенное воображение. Вот почему не удивительно, что империя встречена была провинциями, как благодеяние, так как она возвращала им обеспечение, заменив ростовщиков чиновниками.

Для ростовщиков этот откуп налогов являлся, конечно, источником громадных барышей. Но для сбора податей с такой провинции, как Малая Азия, для исполнения работ, достойных величия народа-повелителя, необходимо было иметь чиновников и капиталы. Только помощью ассоциации можно было добыть необходимые ресурсы для подобных предприятий. И римляне издавна умели уже группировать свои капиталы и организовать из себя общества. Представьте себе современное положение вещей, представьте себе современные компании – железнодорожные или горнозаводские с их персоналом рабочих, чиновников, директоров и акционеров, и вы будете иметь понятие о компаниях ростовщиков.

Несколько финансистов соединялись, сплачивались в общества, в виду важных предприятий. Это были «socii», имена которых пользовались известностью и которые могли вмешиваться в дела общественной администрации. Это, если хотите, крупные акционеры и члены совета администрации. Рядом с ними существовала толпа акционеров, «участники», имевшие свои доли или акции в предприятии, доли более или менее крупные, значение которых, впрочем, было различно. Они не значились в обществе, на них не лежало ответственности. В том случае, если предприятие лопалось или дурно велось, – они, разумеется, могли потерять свои акции. Кажется, их собирали по временам в общее собрание. Таким образом, учреждалось общество, соединялись капиталы.

Подряды, различные предприятия отдавались с торгов цензорами. Являлся один из главных вкладчиков; этот подрядчик, взявший поставку с торгов, назывался manceps. Он был ответствен перед государством, которому обязан был представить поручительства и гарантии. В день торгов на форуме стояла толпа, кричавшая и жестикулировавшая: то были многочисленные акционеры, заинтересованные в предприятии, с нетерпением и нередко с тревогой выжидавшие конца этой борьбы, во время которой на аукционе оспаривались друг у друга подряд налогов или выполнение общественных работ. Подрядчик обязан был принять подрядные условия, называвшиеся «законом цензора». Предприятие, всеконечно, концентрировалось в Риме, где, под именем «magister» находился главный директор, сменявшийся ежегодно. У него были делегаты в провинции, так называемые «promagistri», управлявшие тысячами этих невольников и чиновников, на которых возложено было способствовать притечению золота побежденных в сундуки ростовщиков. Учреждена была даже должность курьеров, «tabellarii», которые посредничали между провинциальными агентами и дирекцией. Должность эта у финансистов существовала гораздо ранее, нежели государство надумало учредить ее у себя.

Все эти предприятия вызывали и производили в Риме огромное движение и обращение денежных сумм. Алчность осталась прежняя, экономия исчезла; расходы увеличились, распространилась роскошь, долги достигли колоссальных размеров; деньги играли все большую и большую роль как в государстве, так и среди частных лиц. Денежные вопросы занимали видное место в жизни самых достопочтенных граждан, в роде Цицерона, который нередко оказывался в стесненных обстоятельствах: у него была масса должников, да не мало и кредиторов. Конечно, он мог бы поправить свое состояние, состоя губернатором в провинции. Но он был честен и привез из Киликии всего 150.000 рублей на наши деньги. В эту эпоху считалось геройской скромностью ограничиться взиманием такой малой суммы с провинции. И тут не обходилось дело без дам: они занимались аферами, помещали свои капиталы, давали взаймы, делали долги. Жена Цицерона, Теренция, была так искусна в этих финансовых операциях, что сумела разорить своего мужа в свою пользу. Так, по крайней мере, утверждал Цицерон, и это было одним из поводов для его развода с нею.

Такое циркулирование денег предполагало существование посредников. Подобные посредники существовали в Риме, – то были банкиры.

Римские банкиры, более известные под именем «argentarii», сперва, главным образом обязывались заниматься контролем и меной металлической монеты, римской и иностранной. Они взвешивали и контролировали металлические слитки, которыми пользовались для обмена. Начиная с III века круг производившихся ими операций расширился. В некоторых отношениях они походили на современных банкиров, за исключением того, что, по-видимому, они не имели представления о векселях. Но они доставляли капиталы, давали взаймы под проценты, принимали вклады. Через посредство именно их совершалось большинство платежей. По некоторым из своих операций они напоминали французских менял или оценщиков. На обязанности их, в самом деле, лежала и продажа с аукциона. Тем не менее они никогда не составляли силы в Риме. Им не было разрешено сплачиваться в общества, как это делали ростовщики: они оставались изолированными. Притом, в большинстве это были иностранцы, преимущественно греки, иногда свободные, а иногда даже и рабы.

Банки – «niensae» – помещались на форуме. В начале то были небольшие бараки – tabernae, построенные или нанятые государством. Банкир помещался за своей конторкой, отделенной от публики решеткой, практичность которой не требует пояснений.

Здесь, на форуме, вокруг этих бараков, на открытом воздухе располагались спекуляторы того времени, начиная с важнейших ростовщиков и кончая самыми низкопробными лихоимцами. Приближаясь к Капитолию, вы могли видеть двух Янусов, т. е. две небольшие арки, чрез которые шли четверо ворот; арки были украшены барельефами. Между двумя этими Янусами и находилась биржа Римлян. Впоследствии, для защиты спекуляторов от дурной погоды, возведены были обширные и пышные базилики. Первая базилика, т. е. первая биржа, – хотя базилика служила собственно для других целей, – была построена две тысячи семьдесят четыре года тому назад Катоном старшим.

Не трудно понять, какая сильная агитация должна была царить в базиликах и на всем форуме, в случае важных событий, когда tabellarii приносили дурные вести из Азии или из Африки, известия, которые могли вызывать на римской площади финансовый крах. Впрочем, крахи эти были редки, благодаря кредиту ростовщиков и благосклонному вмешательству государства.

Банкиры никогда не имели большего влияния на государство. Нельзя того же сказать о ростовщиках, которые, без преувеличения, долгое время были хозяевами всего тогдашнего мира, так как они хозяйничали в Риме. И ни в какую эпоху финансисты не имели такого огромного влияния на внутреннюю и внешнюю политику своей страны.

Да и откуда же выходили ростовщики? Они не выходили из плебеев, слишком бедных, ни из патрициев, которым даже законом воспрещалось вступать в финансовые компании. Они выходили вообще из сословия римских всадников и вскоре звание всадников слилось с ростовщическими обществами. Начиная со II века оба эти выражения на деле становятся почти синонимами. И так, ростовщики могли опираться на это могущественное сословие, которое всегда действовало за одно с ними.

Они располагали между прочим силой, которая дается ассоциацией, соединенными капиталами, крупными предприятиями или спекуляциями, распространявшимися с одного конца вселенной на другой. Они ссужали взаймы не только частных лиц, они одолжали народы и монархов, которых таким образом держали в своих лапах. Откупщики налогов безжалостно изнуряли провинции налогами и обогащались на их счет.

В Риме у них была необъятная клиентура, как среди патрициев, нередко вверявших им свои капиталы, так и среди плебеев, вкладывавших свои доли или покупавших акции. По словам Полибия, почти все Римляне было заинтересованы в их предприятиях. Вот почему и не удивительно, что для предотвращения публичного краха, в том случае, если предприниматели оказывались в убытке, государство являлось на помощь и соглашалось или похерить или же облегчить договор с ними.

Благодаря своей клиентуре, плебейской и патрицианской, и благодаря своим капиталам, ростовщики нередко бывали хозяевами голосования. Они содержали суды, поддержка которых была обеспечена за ними, побеждали тех, кто был им враждебен. В зависимости от того, насколько замешан был их интерес, они принимали или же уничтожали законы. Они настояли на отмене подрядов с торгов, которые для них были невыгодны. Горе тем, кто вздумал бы противиться их хищениям! Таковых предавали суду, изгнанию, иногда даже убивали. Они способны были на все, чтобы заполнить свои кассы. Вследствие чудовищных своих хищений, они всегда вызывали в провинциях ненависть к себе, а иногда даже грозные восстания: избиение 100.000 римлян в Азии во времена Митридата произошло главным образом вследствие тирании ростовщиков. Они затевали войну ради наживы. Они содействовали разрушению Коринфа и Карфагена, в видах истребления опасных своих врагов. «Где имеется хоть один ростовщик, – говорит Тит Ливий, – там нет более ни общественного права, ни свободы для союзников».

А правосудие? С давних пор воздействовали они на судей подкупом или же террором. С того дня, когда правосудие оказалось в их руках, можно было сказать, что они стали хозяевами Рима. В 122 году Кай Гракх предоставил суды всадникам, т. е., ростовщикам. Закон этот возвел их могущество до апогея. Что бы ни делали они, они были уверены в безнаказанности, и нам хорошо известно, что никакое чувство честности и справедливости не останавливало их. Ярче, чем кто-нибудь, Монтескье выяснил злополучные последствия системы, отдававшей власть и честь в руки финансистов: «Подобно тому, как располагающий деньгами всегда является хозяином другого, так и откупщик казенных доходов становится деспотом по отношению к самому государю: он не законодатель, но он принуждает его давать законы. Все пропало, когда прибыльная профессия откупщиков казенных доходов, в силу их богатства, делается почетной. Это не здорово для республики; подобная вещь и уничтожила римскую республику». По распоряжению Суллы, ненавидевшего всадников, таковых умерщвлено было две тысячи слишком, затем были конфискованы их имущества, он отнял у них суды, но не мог уничтожить финансового их могущества. Вскоре, в силу нового закона (в 68 году до Р. X.), треть их снова заняли свои прежние места в судах. Цицерон, происходивший из римских всадников, был другом всадников, т. е. ростовщиков. Он пробовал в управлении своем опираться на союз Сената с сословием римских всадников. Он нуждался в них во время борьбы с Катилиной. Будучи честным человеком, он тем не менее знал об их злоупотреблениях, льстил им, щадил их, осыпал похвалами, называл столпами республики, защищал их в суде. Была ли то симпатия к ним? быть может, он боялся их могущества, – во всяком случае, как политик, он не мог обойтись без них. Положение его между ростовщиками, которых он не желал раздражать, и провинциалами, которым хотел оказать покровительство, – было крайне затруднительным. «Предоставьте свободу, – говорить он, – ростовщикам, не допуская, во всяком случае, гибели провинциалов». И потому всадники и ростовщики так энергично отстаивали его против Катилины.

Проследим деятельность одного из этих финансистов, некоего К. Рабирия Постумуса. В защитительной речи, которую Цицерон произносит в его пользу, он знакомит нас с необычайными приключениями своего клиента. Отец его был одним из первых представителей сословия римских всадников, одним из наиболее значительных среди ростовщиков. Рабирий последовал примеру своего отца: «Руководимый самой природой, он увлекся той же деятельностью. Он совершил много дел, заключил массу обязательств, взял в подряд на значительные суммы общественные доходы, ссужал взаймы нацию, получал проценты со многих провинций, доверял монархам и одолжил громадную сумму Александрийскому царю Птоломею Аплетесу. Между тем он не переставал обогащать своих друзей, давать им поручения, доверять им разные дела, поддерживать их своим кредитом и даже своими деньгами». К несчастию, должник его Птоломей был свергнут с престола своими подданными и явился в Рим, в поисках за средствами, чтобы снова занять престол, для чего обратился в своему кредитору. Рабирий, желая не лишиться одолженной уже им суммы и вернуть ее, ссудил снова ех-царя Птоломея. Он одолжил ему денег, чтобы тот мог окружить себя настоящей царской свитой. Дурные языки того времени говорили даже, что он дал ему денег для подкупа сенаторов. Сенат сдался на утоворы или на подкуп. Деньги Рабирия были спасены. Вскоре, однако, подчинившись иным влияниям или же иным резонам, сенат изменил свое мнение. Деньги Рабирия опять оказались необеспеченными. В отчаянии от своего промаха, наш финансист измыслил остроумное средство для возвращения царя в свою столицу и денег в свою мошну: он посоветовал Птоломею обратиться к авантюристу без стыда и совести, некоему Габинию, бывшему тогда губернатором в Сирии, с просьбой уступить эту аферу.

Развенчанный царь предложил сирийскому губернатору двадцать миллионов рублей на наши деньги, под тем условием, если он, ослушавшись приказаний Сената, восстановит его на престоле. Само собой разумеется, Габиний принял это предложение и водворил царя снова в Александрии. Рабирий только и ждал этого момента и поспешил в Египет, где занял пост управителя при монархе, который доверил ему управление своей казной и сокровищами.

Вначале Птоломей, счастливый возвращением своим на трон, проявил щедрую благодарность. Вскоре однако он забыл об испытанном им низложении с престола и о бывшем бедственном своем положении. Он видел только одно, а именно, что надо выдать миллионы Рабирию после того, как он отдал уже миллионы Габинию. Эти римляне казались ему положительно ненасытными.

Можно предположить, что Рабирий не особенно-то нежно обходился с египтянами. Хотя он и одевался à la grecque, тем не менее в нем жила душа римлянина и ростовщика. Обираемые им подданные Птоломея стали роптать. Птоломей воспользовался этим случаем, чтобы окончательно расквитаться с своим должником. Он заключил его в тюрьму. Опасаясь за свою жизнь, Рабирий бежал, причем царь, пожелавший остаться великодушным до конца, позволил ему увезти с собою несколько кораблей, нагруженных папирусом, льном и стеклом.

В Риме ничего не ведали о злоключениях Рабирия. Затем стало известно, что он прибыл в Пуццоль со множеством кораблей. Его хорошо знали, как человека, и потому все были убеждены, что он увез с собой все богатства Александрии. Тщетно протестовал Рабирий, уверяя в своей бедности. Один только Цезарь поверил ему и пришел к нему на помощь. Политические недруги Рабирия и его кредиторы затеяли процесс с ним. Таков был клиент, которого защищал Цицерон и оправданию которого он способствовал.

Вот один из этих интеллигентных и алчных финансистов, тирания которых в течение трех веков тяготела над древним миром.

Наступил, однако, день, когда колоссальное могущество их рухнуло. Империя не могла перенести этого государства в государстве. Не следует, впрочем, полагать, что отдача налогов на откуп и подряды с торгов на общественные работы были вполне уничтожены; но их все-таки значительно ограничили в существенных пунктах. Финансовая организация ростовщиков почти исчезла. Могущество их не пережило республики. Их сменили императорские прокураторы, к великому благополучию провинций.

Такова история римских ростовщиков. Она оказывается поучительной при сопоставлении финансовых нравов древнего Рима с финансовыми нравами нашего времени. Эти компании имеют много общего с новейшими акционерными обществами. Пример Рима показывает, что нельзя допускать, чтобы денежные люди, вообще готовые подчинять все своим финансовым комбинациям, налагали руку на суды, как это были в Риме, что гарантировало им безнаказанность, или чтоб они вмешивались в политику страны, внутреннюю и внешнюю, давая чувствовать свое влияние в планах правительства. Достаточно того, что они пользуются правом портить правы.

Content

Ф. И. Булгаков
Всемогущество денег в древнем Риме